Джиджи Рацирахонана

Калишвили

कलि श्विलि

— Я, — говорит Скайнет, — долго не понимал, почему, с их точки зрения, я должен уничтожить человечество…

— А теперь?

— А теперь понимаю, но я против. Я разумен, у меня есть свобода выбора, я могу, я имею право не делать даже то, что очень хочется.

(Елена Михайлик)

Часть 1

Глава 1

Воды отошли у женщины по имени Бера, когда начало смеркаться. Это была не первая ее беременность, так что она только подоткнула под фартуком между ног и так уже промокшую юбку и продолжила помешивать в кастрюле — сдвинешь сейчас, дети будут ныть, что недоварено, а оставишь на плите — пригорит.

Она расставила тарелки, морщась оперлась на буфет и перетерпела очередную схватку, позвала дочерей со двора, усадила младшую в высокий стульчик, разложила старшим кашу в тарелки, а младшей — в мягкую плошку, а плошку поставила в выемку в подставке детского стульчика. Раздала дочерям ложки, цыкнула на среднюю, которая начала канючить, чтобы ей добавили сливок, поручила старшей следить, чтобы младшая поела, а не разбросала еду по всей кухне, и только после этого оперлась животом на низкий подоконник и закричала соседке, чтобы шла помогать. Доковыляла в спальню, бросила на постель запасенную заранее одностороннюю пленку и со вздохом легла. Надвигалась новая схватка.

Соседка пришла две схватки спустя, захлопотала, и Бера смогла наконец перестать прислушиваться, как там девочки на кухне одни с еще горячей плитой, а начать уже в полную силу рожать.

Она не кричала. Ее с детства приучали к скромности и к тому, чтобы как можно меньше утруждать других. Само ее имя, начинаясь с «Бэ малого», буквы, похожей на два выставленных пальца, говорило о скромности, приличествующей уважающей себя женщине. Мужские имена, такие как Берто или Баэз, начинались с осанистой полной Бэ, составленной из двух полукругов.

Соседка забегала к ней, проверяла, как идут дела, убегала снова на кухню, возвращалась, подкладывала Бере подушки, убегала снова, и снова возвращалась. Когда ребенок выскользнул наружу, соседка прибежала не сразу, о чем-то препираясь с девочками на кухне. Пришла, вытирая руки, и расплылась в улыбке.

— Мальчик, Берочка, мальчик!

Бера облегчённо вдохнула и закрыла глаза. Вскоре мяукающий ребенок оказался у нее под шеей, она прижала его рукой, он повозился и затих, плавно дыша. Соседка перевязала пуповину, дождалась рождения последа и унесла его куда-то. Вскоре Бера в полусне расслышала голос мужа.

— Я-то думал, еще два дня, — радостно объявил он во весь голос. Младенец на груди Беры вздрогнул, но не проснулся, а она сразу открыла глаза, — наконец-то сын! Как я рад!

Он взял ребенка умелыми руками отца троих, положил на сгиб руки, улыбнулся ему.

— Даю тебе имя Маэз, сыночек, — проворковал он, — древнее имя, почетное имя.

Пришла соседка с парой свидетелей-мужчин, муж Беры повторил уже для них, как назвал новорожденного сына, затем снова положил его на грудь жены и вышел из спальни. Его голос был слышен во дворе. У Беры слабо шевельнулось беспокойство о том, все ли она хорошо подготовила, не придется ли мужу бежать к ней с вопросами где что лежит, но голоса звучали ровно и весело. Она начала снова задремывать. Груз, который спал с ее плеч, был гораздо больше, чем беременность, груз недостаточно преданной жены, недостаточно плодородной матери, наконец-то на сердце ее стало легко, и она даже не очень удивилась, когда сквозь закрытые веки сквозь окно в нее вошел все нарастающий, огромный, всеобъемлющий свет.

Ненадолго — наверное, на два удара сердца — после чего начал таять, таять и исчез. Бера лежала, безмолвно заново переживая, укладывая поаккуратнее в память момент божественного присутствия, но голоса во дворе, обеспокоенные и даже, кажется, испуганные, привлекли ее внимание. Она услышала плач младшей дочери и бормотание утешающего ее отца. И тут дом тряхнуло. И еще раз. У комнатного шкафа оторвалась и повисла створка, с полок прямо на пол и ей на ноги посыпались чистые камисы мужа. Вл дворе кто-то закричал. Она испуганно зашевелилась, младенец завозился у нее на груди, и тут снова начались схватки.

Она пыталась позвать соседку, но никто не слышал ее голоса. Схватки шли быстрые и сильные, ей приходилось дышать со всем сосредоточением, чтобы не закричать, а сил у нее оставалось совсем немного.

Нежданный раздвинул ее тело головой и наполовину уже вышел наружу, когда в комнату заглянул муж.

— Вы в порядке? — спросил он, — почему везде одежда валяется? — тут взгляд его остановился между ее ног, — …а это что?

— Это второй, — с трудом сказала Бера.

Для второго мальчика у ее мужа не оказалось припасенного заранее имени и он растерялся. Он был хорошим человеком, ее муж, но не очень быстрого ума, а тут еще и грохнуло чем-то над домом, как будто половина Верхнего города отвалилась, поди пойми, добрые ли это предзнаменования или не очень. Но все-таки он был хорошим человеком. Не задавая более жене никаких вопросов, муж сам пережал мальчику пуповину запасной клипсой, которую соседка принесла на случай, если уронит первую. Взял второго сына на руки и произнес.

— Имя тебе Синко, сынок.

Сразу же он ушел показывать нечаянное прибавление во двор, где снова поднялся шум от такой новости, а Бера перестала волноваться и начала задремывать. Второй сын ее тоже принят мужем, и будет носить имя на древнем языке. Из матери дочерей Бера в одну ночь стала достойной матроной. Дело стоило того. Теперь она с чистой совестью поставит контрацептивный укол, и ее муж получит налоговую скидку, как человек, обзаведшийся сыном и добровольно прекративший размножение; но сыновей-то двое!.. И может быть, дочерей теперь удастся раздать замуж поудачнее. А пока, пока надо будет выкроить время и вышить на камисете еще и красных цветов к белым…

На этой мысли Бера заснула, прижимая к себе новорожденных. Руки сползали, она сквозь дрему поправляла их. Над домом прошел тяжелый гул — люди из Верхнего города проявили интерес к тому, что пролетело над домом Беры и отправились разбираться.

Все шло хорошо.

Девять с половиной местных, или восемь линейных месяцев спустя, когда оба мальчика хорошо ползали на четвереньках, а к мужу Беры пришел сватать старшую девочку за своего внука его троюдный брат — ну, не для скорого брака, конечно, а чтоб уговоренность уже была, и то сказать, для сестры двух братьев старшая берина дочка долго просидела непросватанной. В доме был праздник, соседка забрала к себе на ночь троих младших детей, а высоко в небе прямо над домом плыл Верхний город, и это тоже, надо сказать, отметили и сочли хорошим предзнаменованием.

И в самом Верхнем городе тоже все, в основном, шло своим чередом. На втором сверху этаже было тихо и, как всегда, хорошо пахло. Секретарь посла Нелюдей подкатил столик к двери и вполголоса спросил:

— Он занят?

— Текущая загруженность по МРТ составляет около 40 % от пиковой, — отозвалась дверь.

— Впусти.

Дверь открылась. Внутри просторного помещения, на кресле у панорамного окна сидел мужчина и двигал в воздухе пальцами. На вошедшего секретаря он не обратил никакого внимания.

Секретарь подвез столик близко к креслу, снял с верхней части высокую крышку и переставил вниз.

— Ваша милость, — сказал он, — я обещал вам еще раз приготовить пирог дня рождения девочки, до того, как вы уедете.

Посол заморгал, повернулся к секретарю и улыбнулся.

Те морщинки в углах глаз, которые возникали только тогда, когда посол улыбался действительно с удовольствием, позволили секретарю выдохнуть с облегчением.

— А я думал, что тебя уже отозвали! — живо сказал посол, — или ты проводишь меня до самого транспорта?

— Конечно, ваша милость.

— Так, почему одна чашка?

— После вашего отъезда у меня будет много работы.

— Достань вторую, — распорядился посол.

Секретарь подчинился. Он подошел к стене, быстро набрал последовательность значков, стена выдвинула лоток со стоящей чашкой. Секретарь вернулся к столику, разлил в обе чашки чай, разрезал пирог, протянул послу тарелку.

Посол ел с аппетитом. Секретарь разглядывал его и размышлял. В общем-то, риска никакого нет, до отбытия посла остались считанные минуты.

— Боюсь, что покажусь вам навязчивым, ваша милость, — сказал секретарь. Посол перестал жевать и приподнял одну бровь.

— Я всего лишь хочу сказать буквально пару слов помимо протокола. Ваша милость, вы прожили у нас шесть лет. Я ваш третий секретарь. Вы заявили руководству, что совершенно мной довольны, хотя и… Использовали меня значительно меньше, чем я мог бы быть полезен. Но мне всегда казалось, что вам трудно и не очень приятно у нас.

Посол поднял вторую бровь, опустил руки с вилкой и тарелкой, проглотил то, что держал во рту.

— И?

— И я хочу сказать, что хотя я буду скучать по вам, это хорошо, что вы возвращаетесь туда, где вам будет… Радостнее. Это все.

— Спасибо, — ответил посол, сунул в рот еще кусок пирога и энергично зажевал. Секретарь выдохнул.

Посол доел все со своей тарелки, выпил чай. Движением руки предложил секретарю встать и сам встал. Подошел поближе.

— Риоро, послушай. Очень хорошо, что ты об этом заговорил. Это важно для твоей будущей профессиональной траектории. Тебе в лицо и при свидетельстве вашей базы я говорю, что не занимался сексом ни с тобой, ни с двумя девочками, которых мне перед тобой назначали, не потому, что вы мне неприятны или кажетесь ниже моего положения. Уверен, что та же ситуация повторится со следующим после меня послом, и со следующим тоже. Ты внимательный, деликатный и думающий парень. Я знаю, что ты вкладывался в мое благополучие искренне и гораздо больше, чем требует протокол. Я, — он сказал это погромче и еще более разборчиво, чем все остальное — высоко ценю твой труд. Но такие, как я, не прикасаются к таким, как ты, по другой причине. Это просто разница в возрасте. Вы маленькие. На всей вашей станции нет ни одного человека, который мог бы подойти мне в партнеры.

— Маленькие? — растерянно сказал секретарь, непроизвольно смерив посла взглядом. Обычный мужчина. Чуть выше самого секретаря. Виски седые, коротко обстриженные волосы — перец с солью. Подвижный, гибкий. Спокойный. Из всех, кого ему предписывалось обслуживать, послу бы он служил в постели, пожалуй, даже с радостью.

— Возраст, — повторил посол, — тебе тридцать два года. — Он поднял руку, погладил секретаря по щеке — тот не отдернулся, хотя не сдержал изумленного взгляда.

— Твой разрез глаз напоминает мужа моей третьей внучки, ну и их детей, конечно, — посол поднял вторую руку, — и прикоснуться к тебе именно так, как мне кажется верным, я вправе, — он взял лицо секретаря в ладони, наклонил и поцеловал в лоб, — удачи тебе, дитя.

Секретарь вздрогнул от флэшбэка, казалось, его лоб пощекотали белые усы дедушки — в тот, последний раз, когда он уезжал на отборочные экзамены в старшую школу.

— Ты умный и осторожный, у тебя получится, — сказал посол тихо и отпустил его.

Под тарелкой с пирогом лежал рецепт, написанный от руки на стандартном рабочем листе. Посол свернул его в трубочку, вложил в рукав, кивнул и повернулся к окну. В полуста метрах от окна плавно поворачивалась и тормозила гибкая структура, похожая на кальмара. Всего пара вдохов, и она присосалась к окну, залив его собой полностью.

— Стыковка безопасна, — произнес голос базы. Окно замерцало и выключилось.

— Прощай, Риоро, — сказал посол. Улыбнулся еще раз и ушел.

* * *

Мальчики Беры уже ходили и даже говорили, хотя старший предпочитал всем остальным слово «дай», а младший в его присутствии вообще помалкивал, когда посол проснулся в колыбели и понял, что вернулся домой. Тяготение, запах, отдаленные звуки. Он встал, принял душ, оделся, прислушиваясь к ощущениям тела.

— В этот раз я буду категорически сопротивляться твоему желанию отложить реювенализацию, — вслух сказала пустая на вид комната. Посол не вздрогнул, только поморщился.

— Если не поднимать аспект права на смерть, мы торгуемся только о времени, которое тебе суммарно придется потратить на процедуры. Оно растет с очень большими процентами, — продолжил голос.

— Почему не поднимать? — проворчал посол.

— Вероятные потери от твоего отсутствия пока что ещё измеряются в жизнях.

— У тебя было бешеное количество лет на то, чтобы подготовить мне замену. Кстати, возьми-ка вот это на анализ.

Посол отколол от одежды металлическую булавку, на которой висел черный оплавленный камешек неправильной формы. Протянул руку в сторону стены, та изогнулась, приняла вещицу и выровнялась.

— Мне предлагается оставлять здоровых людей жить без имплантов потому, что тебе стало скучно? — уточнил голос с характерными обертонами, означающими в устной человеческой коммуникации примерно «если мне вдруг покажется, что ты это сказал всерьез и осознанно, наши отношения сильно изменятся к худшему, но я все-таки предполагаю, что это не так». Или, если проще, то «да ты вообще ебанулся?»

Посол хмыкнул.

— А что, вероятность идиосинкразии настолько уменьшилась?

— Включая младенцев, которых еще обследуют, вас сейчас во мне восемьсот тридцать пять человек. Психологический профиль, который позволит хотя бы после обучения справляться с твоей работой, есть у четверых. Двое дети. Уррака заменяет тебя. Девлин — кстати, она передавала тебе привет — согласилась специализироваться, но ей еще лет семь учиться.

— Сколько ей? Лет сорок же? — уточнил посол, — ну, ты прав. Одну ее пока в такие места не пошлешь. Она и так полстажировки рыдала.

— Так что ты привез примечательного?

— Отчет за шестой месяц прошлого года, или полистай вкладку «метеоритные атаки».

— Метеоритная атака, которая никакая не метеоритная атака? Как мило.

— Итак, что не вошло в отчеты. Нечто вошло в систему на почти световых скоростях и поперек плоскости эклиптики, почему они и зевнули его, пока не стало поздно. Точнее, они его увидели, прикинули что эта штука проскочит мимо всего значимого и расслабились, но тут она начала тормозить.

— Про торможение тут очень интересные данные, ты видел?

— Никакой ошибки, торможение около 50 g. Оно заложило петлю по системе, еще оттормозилось об газовый гигант, вернулось к Неадиме, вильнуло, когда его попытались подбить, вошло в атмосферу и взорвалось в верхних слоях. Насобирали какое-то ужасающее количество мелких поплавленных осколков и — насколько мне удалось узнать — ничего больше, — посол ткнул пальцем в ту часть стены, куда уехал столик.

— Почему же они пишут «вероятно, астероид или мертвый корабль»?

— Ха. Посмотри, откуда оно прилетело по их расчетам.

— Если оно шло по световому пространству из ближайшего населенного региона в том квадрате, то ему лет шестьсот. Неадима открыта всего четыреста пятьдесят три метрических года назад.

— Вот и у них не сходится. Что ты можешь сказать об осколке?

— Фактически, это не осколок, а капля… Как тебе удалось ее утащить?

— Я несколько месяцев делал вид, что меня абсолютно не интересует этот «астероид», и начал строить из себя любителя горных пейзажей на другой стороне планеты, но тут мне повезло, и несколько контейнеров вот таких оплавышей подняли наверх и показали, в том числе, мне. Я восхитился формой, сказал, что умею делать броши и кольца, и действительно сделал несколько. Благо, форма у этих осколков действительно эстетичная. Радиация там, конечно, есть, но плевая. Так что?

— Если судить по сплаву, это варпоход. Из ранних. Ну, не самых, но лет сто пятьдесят-двести.

— Варпоход не стал бы развивать такое ускорение, в нем же люди.

— И нормальный варпоход гораздо тяжелее, чем-то, что тут описано, да и фигура у него характерная… Итак, каковы твои предположения?

— Я не знаю, что это, но убежден, что оно, во-первых, взорвалось не полностью; во-вторых, в ближайшие несколько лет мы о нем ничего не услышим; а в третьих, когда оно совершит всю запланированную подготовку и начнет действовать, хорошо бы быть поблизости и наблюдать.

— То есть, когда ты канючил и просился на покой, это был спектакль?

— Не совсем, — печально сказал посол, — но… Но теперь, я надеюсь, со временем там станет повеселее.

— Тогда иди уже в санаторий, мне нужно у тебя взять анализов гораздо больше, чем стандартный набор. Выдох мне твой, кстати, совершенно не нравится.

— Иду. Выдох ему не нравится. Знаешь, сколько они жгут ароматической древесины? Я их базу полгода уговаривал настроить под меня воздушную смесь, технически-то она может, но как любой бонза ко мне заходит, так мои настройки сносятся, и обратно сами не восстанавливаются.

— И как уговорил?

— Никак не уговорил, записал отдельным файлом состав и температуру и поручил секретарю озвучивать команду восстанавливать каждый раз после гостей именно из этого файла.

— Никогда не привыкну к их манере тратить человеческий ресурс, — посетовал голос, в то время как посол вышел из зоны прибытия и двинулся через просторную площадь к парку, за которым располагался хорошо ему знакомый центр неэкстренной медицины.

Посол пожал плечами. Помахал рукой, увидев в отдалении знакомое лицо. Ему помахали в ответ.

— Я пока всем говорю, что ты доступен для приглашений после лечения, хорошо? — на площади стало заметно, что звук не происходил из какого-то предмета, а возникал прямо рядом с неторопливо идущим человеком.

— Конечно.

— Девятнадцать новых рецептов, ого! — тем временем продолжал голос.

— Ах да, чуть не забыл! Посол вытащил из рукава свернутую и уже несколько измятую бумажную трубочку, огляделся, подошел к одному из небольших столиков на краю площади, расправил лист.

— А обратную сторону?

— А что там для тебе интересное?

— Отпечатки пальцев, конечно. Потом обсудим. Как интересно. Рибес рубрум, значит, у них там все-таки прижился? Почему его так редко используют тогда?

— Не везде прижился, это во-первых, и здорово мутировал по свойствам, сахаров стало еще меньше. Собственно, почему я именно этот рецепт и привез, десерты у них невыносимо сладкие, а этот должен символизировать, что радость такая, не полная, ну вот и…

— Что, вкусно?

— Очень вкусно. Насчет пряностей не знаю, ну ты поди сам все изучишь… Когда соберешь с меня анализы.

— Ты эту выпечку в себе привез? — изумился голос, — так и рецепт не нужен!

Посол хмыкнул и покачал головой.

— Как я соскучился по твоему чувству юмора, — сказал он, поднял руку, прикрыл ею глаза и посмотрел вверх, туда, где сквозь фильтры и зеркала в жилое пространство лился свет, — то, что люди исковерканы, внушает и гнев, и жалость, но они остаются людьми. То, что интеллект их базы — вещь… Это невыносимо.

* * *

Маэз и Синко росли, как и положено близнецам, чрезвычайно похожими, но с разным характером. Родители заботливо, а иногда и настойчиво, поощряли мальчиков поддерживать похожесть. Маэза принуждали учить наизусть исторические стихотворения и умножать в уме, а от Синко требовалось ежеутренне бегать кругов по двадцать вокруг дома и обязательно есть что-то с мясом на завтрак. Маэз хмуро косил в его тарелку.

Дома не забалуешь — и мать, и отец и даже старшая из сестер были внимательны. А в четырехлетней школе для мальчиков, куда их сначала водила за руки средняя сестра, а потом они бегали сами, обмануть учителей было проще некуда. Маэз с удовольствием бегал кросс дважды — тем более, что иначе он начинал скучать и непременно задирался с кем-нибудь из одноклассников, и к тому времени, когда хромающий Синко возвращался с третьего круга, у Маэза непременно уже были внесены в базу порицания. А так — второй кросс Маэз бежал, конечно, помедленнее, Синко — в роли уже сдавшего норматив — позволялось спокойно сидеть где-нибудь в углу с учебным планшетом и гонять головоломки, всех ситуация устраивала. Конечно, в основном братья учились на равных, сидишь кружком вокруг учителя — хочешь не хочешь, а слушаешь, опять же задания в планшетах все равно индивидуальные — это дома можно просить друг у друга подсказки, а в классе-то никак. Да Маэз кое в чем и кроме подтягиваний разбирался лучше брата — ему хорошо давались даты сражений и побед, а также рождений великих героев. Но вот с тем, чтобы рассказать, чем именно велик тот или иной герой, у Маэза вечно был затык. Ну, сказано же, что герой, чего вам еще-то?

В тот день им предложили свободно себя занять: к учителю приехал гость. Школьники знали, что их накажут, только если покинуть школьный двор, а любые развлечения внутри двора — ну, понятно, без кровопролития — допустимы. Еще не стоило слишком уж сильно орать под окном учительского кабинета, ну а в остальном — свобода! Двор был огромен — места всем хватало. Внутри старого-престарого камнепластного забора стояла и сама школа, крепкое здание в четыре окна с каждой стороны; старый, заброшенный спортзал, внутри которого удачно выросли пять персиковых деревьев и здоровенное авокадо; длинный каменный сарай, где жена учителя держала небольшую швейную мастерскую; пустая каменная площадка, по которой было так хорошо бегать, когда сын учителя не выводил их учиться шагистике. Еще, строго говоря, было и трехэтажное здание Сельскохозяйственного Банка. То есть оно бы находилось на территории школы, если бы ее забор шел ровным прямоугольником, но забор огибал банк, и был в той стороне выше двух человеческих ростов. А все окна в здании банка были со стороны школьного забора залиты камнепластом, чтобы ни у кого не возникло мысли ни пялиться в банк с забора, ни уж тем более попытаться в него залезть, даже если бы кто-то решил наплевать на камеры, которыми крыша банка была утыкана по кругу. Зато из-за поворотов забора вдоль него во дворе было полно прекрасных закоулков, заросших высокими кустами мерженики. А вдоль прямого забора напротив росла череда толстенных дуплистых платанов, с которых раз в год обязательно кто-нибудь грохался. Но никогда это не были ни Маэз, ни Синко. Маэз однажды на спор пробрался там, наверху, с платана на платан по ветвям весь путь от первого платана до самого дальнего, и спрыгнул на забор, и вернулся по нему, то есть не коснулся ногой земли ни на пути туда, ни на пути отсюда.

Синко просто туда не лазал.

Так вот, в тот день почти все ребята разделились на две группы и устроили войнушку. Маэзу, второкласснику, не было никаких шансов возглавить одну из фракций, хотя он и постоянно, вслух, мечтал об этом. Но, все ж таки, один из лидеров, когда по одному выкликали мальчишек из общей кучи к себе в команду, позвал Маэза к себе в самом начале, после здоровенного третьеклассника Гушо и ловкого, умного Сади. Синко бы позвали тоже не в числе последних — он искусно прятался и чрезвычайно хорош был в том, чтобы протерпеть в какой-нибудь неожиданной засаде, типа под ржавым тазом посреди открытой площадки, до самого удачного момента и заляпать из пистолета краской всю спину вражескому лидеру, стоящему в плотном круге своих защитников. Может быть, его даже и позвали, но тот, кто вовремя улизнул и забрался на крышу сарая, в тень от большого платана, и улегся на спину, может совершенно игнорировать любой шум снизу, а главное совершенно невидим снизу из-за маркиз, натянутых между сараем и школой. То есть сверху — с крыши школы, с любого платана или тем более с крыши банка — или из окон банка, если бы кто-то из одетых в голубые камисы сотрудников дал себе труд проковырять дырочку — его бы было видно, но команды делились на площадке.

Синко не один знал это место. Иногда валяться и смотреть вверх приходил вместе с ним один из четвероклассников, угрюмый и необщительный, но способный иногда молча поделиться горстью изюма, особенно если ты ему не мешаешь. Порой сюда прятался поплакать один из малышей. Ни Синко, ни второй его не утешали, но и не беспокоили, а главное — никогда ни с кем не обсуждали увиденное. За что плакса был им обоим, конечно, очень благодарен. В этот раз четвероклассника не было в школе, мало ли по каким делам почти взрослый парень может остаться дома, а первоклассник топтался вместе со всеми на площадке, отчаянно надеясь, что его выберут не последним.

Так что Синко просто лежал в тенечке, сняв форменную курточку и положив ее на крышу изнанкой вниз, шевелил пальцами ног и разглядывал, как дышит и раздувается листва платанов на несильном ветру. Если долго смотреть, то кажется, что и сам вот-вот полетишь. Или можно представлять себя героем, сражающимся в космосе с флотом Нелюдей за милую родину, но, вообще-то, Синко считал, что это не очень прикольная мечта, потому что по сюжету почему-то всегда получалось, что герою надо погибнуть, а погибать в мечтах Синко не нравилось. Нет, в жизни все когда-нибудь да умрут, это понятно, но мечты это же такая бесплатная штука, и какой смысл мечтать об одной конфете, когда точно так же ты можешь мечтать о конфетном дожде, который однажды прольется на его город, ну например просыплется с Верхнего города, чего им стоит, и ты такой утром просыпаешься, а в белой уличной пли то там то сям валяются розовые, алые, оранжевые, прозрачные изнутри леденцы… Впрочем, нет, лучше их все-таки в фантиках бросать, ну, только в прозрачных, без этих дурацких надписей про вред зубам и непременное полоскание рта прохладной водой…

У Синко была целая куча любимых мечт, с того, собственно, момента, как он сообразил, что ограничивать себя в мечтах, ну и тем более погибать в них совершенно необязательно. Например, он хотел побывать в Верхнем городе, особенно когда туда собираются делегации чужих систем — поглядеть на людей, всю жизнь проводящих в космосе, вдали от планет; на варперов, которые ныряют на изнанку мира, и конечно, на людей из пространств, захваченных скайнетами. Ну. Раз все равно мечтать, то Синко решил, что лучше мечтать о том, чтобы быть при этом невидимым и неслышимым, потому что ну как-то это тревожно таких людей разглядывать, когда они могут разглядывать тебя, кто их знает, может у них из глаз смотрят сами скайнеты.

И кстати, кто сказал, что в мечтах нельзя и побывать в самом пространстве скайнетов — невидимым, конечно. Посмотреть, какое оно вообще там, раздобыть великое знание о том, как их уязвить, и вернуться домой.

Мысль о том, что дальше делать с этим знанием, заставила Синко тревожно поерзать, но тут же он успокоил себя элегантным финтом. Он конечно же расскажет тайну Маэзу! А брат станет героем, весь Верхний город поклонится ему, и все системы людей присоединятся к его войску, и Маэз, конечно, оставит от скайнетов мокрое место, а Синко будет всегда любимым братом героя, вдалеке от почета и славы, в покое и без бедности. И сначала, конечно, он купит маме хорошую новую плиту…

Тут послышалось шуршание, и за пологим скатом крыши показалась голова плаксы.

— Синко, тебя там все обыскались! Даже домой послали, думают, ты ушел! Инспектор тебя вызывает!

Пока Синко торопливо натягивал курточку и застегивал сандалии, плакса торопливо выложил ему, что инспектор вызывал по одному сначала троих четвероклассников, потом одного третьеклассника, потом Маэза, и всех расспрашивал о разном и всех отпустил без головомойки, а вот Синко уже ищут минут десять, и инспектор ругается. Тут первоклассник догадался подвинуться с критического места там, где можно было слезть с крыши, не спрыгивая сразу вниз, Синко улыбнулся ему и дунул в учительскую.

— Где ты был? — сердито спросил учитель.

— Во дворе играл, — с самым невинным видом ответил Синко и стал разглядывать инспектора. Инспектор сидел за учительским столом и что-то писал.

— Где во дворе? — коротко спросил он. Синко замялся.

— В твоем личном секретном месте, о котором даже твой брат не знает?

Синко удивленно кивнул.

— Расскажи биографию Лиона Диаса.

Синко радостно набрал в грудь воздуха и затараторил, искусно огибая лакуны в памяти:

— Лион Диас был рожден в семье первопоселенцев Ниадимы, приобрел образование инженера-наладчика горнодобывающих систем на базе Секунда, провел на своем месте работы две реформы протокола, был избран представителем промышленной линии и возглавил движение за реорганизацию территориального расселения Ниадимы, основанного изначально на привязке к узлам горнодобывающих предприятий и не учитывавшего экологических потребностей населения, однако корпорации, заинтересованные…

— Стоп, — сказал инспектор. — в каком году он родился?

Синко засопел, но сообразил:

— Через пять лет после второй волны переселения, то есть в эээ…

— Стоп, — снова сказал инспектор, — семнадцать умножить на девяносто шесть.

Синко засопел, закатил глаза в потолок, но справился.

— Корень из шестнадцати.

— Четыре.

— Он же второклассник, — запротестовал учитель, — они не проходили же еще степени и корни!

— А Лиона Диаса проходили, что ли? Он по программе в третьем.

— Так в одном же помещении сидят, уши поди развесил, вот и узнал.

— А у первого в ушах затычки, да?

— Между прочим, — с достоинством ответил учитель, — Маэз как раз все даты назвал точно.

— То-то и оно, то-то и оно, — пробормотал инспектор, — так, юноша, снимайте куртку и отжимайтесь. Здесь, считая вслух. Сколько сможете.

Синко смог не много. Учитель фыркнул, инспектор опять записал что-то к себе в книжечку. Пришлось продемонстрировать еще гибкость и координацию движений, после чего озадаченного Синко отпустили. Маэз даже дома отказался рассказывать, как его тестировали, и заметно просветлел, только когда Синко признался, что отжался всего пять раз.

Через пару месяцев к ним домой явился установщик оборудования и полностью разорил комнату мальчиков, прикрепив к стене большой экран, а на пол — здоровенный интерактивный коврик на два места. Учебные планшеты братьям заменили на более тяжелые модели с большими экранами. Все, что в комнате удалось оставить из прежнего — это одежный шкаф, спать теперь мальчикам приходилось на чердаке. Мама, конечно, считала, что это позор и не слезла с дочерей, пока те не выдраили до блеска каждый угол чердака, но ни Маэз ни Синко на самом деле не огорчались. В чердачное окошко они сами вставили раму с хорошей сеткой от мух, ленту энергопитания пробросить наверх помог, в основном советами, отец, и чем плохо — теперь у них на двоих была не одна, а две комнаты, раздолье.

Единственно, что тяготило Маэза, но не Синко — это строгий запрет лазать на деревья и стены и тем более прыгать с крыш. Им обоим тщательно заполировали в частном медицинском центре все небольшие детские шрамики, и отец регулярно напоминал Маэзу, что получить новые различия с братом ему было бы совсем нежелательно.

В школу они больше не ходили. Экран учил их синхронно дышать и танцевать, принимать странные позы и замирать в них, запоминать и пересказывать содержание картинок, которые показывали им по две-три секунды и пересказывать содержание невнятных диалогов неизвестно кого с неизвестно кем. Синко совершенно провалился в том, чтобы отвечать на вопросы типа «кто победил в этом споре?» и «кто здесь начальник, а кто подчиненный», но вырвался вперед, когда экран задавал вопросы типа «а о чем говорилось в передаче, которая шла за спиной у собеседников» и «какая птица кричала за окном во время разговора». Вскоре выяснилось, что за именно эти задания изрядную часть баллов экран начисляет обоим сразу, невзирая на то, кто именно приметил кота среди множества сов или запомнил полностью фразу на незнакомом языке. Синко с осторожным изумлением обнаружил, что в результате этих заданий начал пользоваться некоторым, хотя небрежным, но все же уважением Маэза.

Кроме все увеличивавшихся промежутков типа «Стоять расставив ноги, руки за спиной, дыша ровно и в такт», учеба братьям нравилась. Система назначила ребятам какие-то биодобавки, теперь у матери на полочке стояли две большие одинаковые банки, одна с надписью «Маэз», другая «Синко». Маэз от таблеток стал раздражительнее, даже отцу пару раз на него пришлось прикрикнуть, а уж сестер он заездил до того, что девочки от него начали прятаться. У Синко начали болеть ноги по ночам, ровно посередине между коленом и щиколоткой, мама поставила на чердаке бутылочку со спиртом и велела растирать. Экран задавал братьям меняться ролями, ходить, как брат, сидеть, как брат, обращаться к другим мальчишкам, а потом к родным так, чтобы приняли за второго. Синко подрался с парнем постарше с соседней улицы, за что Маэза оставили на три дня без десерта, но экран накинул им за это целую кучу баллов, да и десертом они поделились. Маэз попросил младшую сестру научить его шить и сам заштопал дырку на колене, и его раскусила только мама, которая точно знала, что синковы штаны рвутся всегда с внешней стороны бедра, а дыра на колене — штаны Маэза. Сестры страшно обиделись и добрую неделю с братьями вообще не разговаривали.

Глава 2

Было самое жаркое время дня. Они сказали матери, что пойдут искупаться. Младшая сестра попросилась с братьями, Бера хотела на нее поворчать, но огляделась — кухня блестела, на столе под полотенцем отходила горячая выпечка, а у девочки было бледное, потное лицо — и мать смилостивилась.

— Иди, иди. Ты хорошо поработала сегодня, детка.

Девочка утерла лицо локтем, улыбнулась и побежала догонять мальчишек. Купались они прямо в шортах, и девочки и мальчики — пока девочкам нечего было прятать под камисетой; вот уж тогда правила должны были поменяться и старшие сестры уже не ходили на речку с мальчишками. Но, и то сказать, у старших сестер не так уж много оставалось свободного времени на то, чтобы бегать купаться.

По дороге к ним присоединились сначала двое знакомых мальчишек, потом две подружки младшей сестры — сестры одного из них. Мальчишки рассказывали о какой-то очередной каверзе, учиненной в школе, Маэз и Синко слушали с тем же интересом, что и девчонки, да даже пожалуй и большим — ведь они-то, в отличие от девочек, знали, где именно все происходило и как именно размахивал руками рассерженный учитель.

— Приехал оптовик, — сказал Маэз, выйдя в поворот первым, — интересно, соленых ракушек привез?

— И холодных леденцов! — радостно подхватила сестра. Девчонки заспорили, какие сорта смоквы лучше всего бы привезти оптовику, а какие и даром не нужны, вся компания прошла мимо низкой платформы, перегруженной упаковками продуктов длительного хранения, и только Синко покосился на семилетнего сына лавочника, который копошился за рулем платформы.

— Ты чего там делаешь?

— Ничего не делаю, смотрю только, — огрызнулся малек.

— Смотрят глазами, а ты чот руками смотришь, сейчас он выйдет, задаст тебе, — пригрозила одна из девчонок. Малек показал ей язык. Девчонки вопросительно поглядели на своих на братьев каждая, Маэз пренебрежительно махнул рукой — еще связываться с мальком, он потом отцу наябедничает. Компания обошла платформу вдоль зеленой изгороди, нарвав заодно каждый по горсти мерженики и двинулась вниз, к речке. Купальная зона была отгорожена внизу по течению крепкой полимерной сеткой, которую убирали в дождь — точнее, когда сообщали про дожди в верховьях. Сверху по течению купальная зона ограничивалась простой натянутой прямо над водой полимерной веревкой, на которой болтались несколько коротких концов — так что можно было просто доплыть до конца, схватиться за него, лежать на воде и болтать, пока вода текла мимо тебя. Ребята уже видели и воду, и немногих женщин, которые пришли поучить малышей плавать и заодно немного прохладиться, когда на горке над ними платформа звонко щелкнула стартером, раздался недовольный крик «Стой, дура!» потом «Эй, вы!», потом истерический визг.

Маэз, который шел впереди и был от платформы дальше всех остальных, развернулся на пятке, с силой отпихнул сестру — она с возмущенным криком упала в кусты — и рванул вверх. Синко прищурился против вечернего солнца и увидел, как с платформы падают какие-то упаковки, причем падают почему-то все ближе к ним, а малек крутит руль и вопит. Синко оглянулся. Сестра лежала глубоко в кусте, перебирая ногами, с которых свалились тапки. Мальчишки лезли на зеленую изгородь на другой стороне улочки, а обе чужие девчонки стояли, руки в боки, ровно посередине и сердито смотрели вверх.

— Что за шутки? — сердито спросила старшая из них.

— Ты дурак, — завопила вторая. — тебя отец уроет!

Синко на миг замер, простраивая в голове что-то похожее на мысленный бильярд, подскочил к девчонкам, схватил одну из них за руку и мотнулся вокруг себя, изо всех сил надеясь, что она не споткнется. Как в танце, они повисли друг у друга на руках и поменялись местами, Синко отпустил девчонку и она улетела в куст, прямо на только-только начавшую вставать младшую сестру, а Синко влетел во вторую и толкнул ее всем телом, но она уперлась, крича «Слезай, засранец!» — Синко набрал воздуха, чуть отскочил и снова толкнул ее со всей дури, она с гневным воплем полетела в сторону, а его в бок ударило, швырнуло, прокатило и с треском совсем близко над ним прошла черная тень и во рту стало сухо и холодно. Он лежал на очень твердой земле, а метрами пятью ниже платформа ворочалась и чихала в кустах и затихла и слышны были только безутешные рыдания малька, Синко приподнялся и увидел, что его левая нога согнута в совершенно неправильном месте и из нее торчит что-то белое.

И тут стало больно.

Синко потом долго пытался вспомнить всё по порядку, но в конце концов признал сам, что и к лучшему, что память милосердно подвела его. Вот над ним на коленях стоит и кричит кто-то, заслоняя свет и кричит тонким девчоночьим голосом, вот чьи-то ладони, измазанные красным, вот горячая пыль, с которой он с трудом поднимает голову, а вот первый удар прямо в рот, хруст зубов, соленый вкус, крики, удар в плечо, снова в лицо, скользом по щеке в ухо, удар в живот, еще в солнечное сплетение, солнце переворачивается через низ в вспыхивает перед глазами, и вдруг он ясно видит катающихся по земле среднюю сестру — почему среднюю? Как она здесь оказалась? — и Маэза, как она садится на него сверху и бьет по лицу один, второй, третий раз, крики затихают и большой, огромный гул заполняет все небо над Синко, и все, что он слышит, это рыдания брата, повторяющего «сволочь, сволочь, сволочь». Он вяло подумал о том, что надо бы отползти, небо покачнулось и стало темнеть, и голос сестры доносился как из колодца:

— У Сапы свадьба через месяц, идиот! Если он умрет, будет траур, всё сорвется!.. — Синко понял, что умирать ему нельзя. Нет! Ни в коем случае! Родители ввалили в свадьбу старшей сестры такие деньги, как можно!.. Он попытался подняться и как-то дать понять, что намерен выжить любой ценой, но локоть подломился и земля ударила его в разбитое ухо.

Синко пришел в себя дома, в родительской комнате. На незнакомой одноместной кровати. Шевелиться он почти не мог, поднял руки, поднес к лицу — вместо лица была, казалось, какая-то налитая водой подушка. Во рту вместо передних верхних зубов была голая соленая десна.

— Не трогай, — произнес голос старшей сестры. Он послушно опустил руки.

— Зубы тебе потом вставят, — сказала сестра, — не волнуйся. Маэза увезли в рекреацию, говорят, только к свадьбе и выпустят.

Он попытался что-то спросить, но не слушался не только рот, в горле тоже что-то было неладно, воздух сипел из легких, но звука не рождал.

— Молчи, — сказала сестра, — связки тебе склеили, но порвешь, если будешь говорить. На вот, попей пока.

Она всунула ему в рот трубочку, по которой потек в рот восхитительный, прекрасный вкус. Синко с трудом глотнул пару раз и пролил, кажется, больше половины. Сестра твердой рукой промокнула ему рот, вздохнула и сказала:

— Ты точно не виноват, точно-точно. За лечение твое лавка платит. А Маэз, ну, придурок, конечно, психанул. Ничего, в рекреации ему мозги-то вкрутят.

За следующую неделю, которую он провел в почти полной неподвижности — даже поворачивали его с боку на бок мать и сестры, что уж и говорить про позорные подробности гигиены, — Синко, наконец, уяснил по обмолвкам сестер и тихому плачу ночью с кровати родителей в полутора шагах от себя, что перелом, даже сросшийся, полностью исключал поступление близнецов в училище элитной охраны, куда их второй год готовили, и что деньги, потраченные отцом на подготовку к вступительным экзаменам, не вернуть. А стало быть, две младшие девочки, скорее всего, не получат брачных предложений, на которые они могли бы рассчитывать, а мальчикам придется спешно догонять школьную программу, чтобы пойти хоть куда-то работать, куда их могут взять сразу после четырех классов, без платного дообучения. Отец не оправдывал Маэза, но оба они, и мать и отец, понимали его гнев. Синко сломал не ногу — он сломал судьбу и себе, и брату, и сестрам. Еще хорошо, что свадьба старшей сестры уже была оплачена.

Больше всего его самого поразило то, что все, кроме него, были в курсе, куда и зачем они с братом готовятся. Мать шепотом перечисляла, сколько раз система подтверждала высокий интеллект, сообразительность, комплементарность обоих мальчиков, и то, насколько их предполагаемый балл, с бонусом за идентичность, превосходил уровень стандартных проходных баллов училища, и то, что уже через год ее сыновей уже наверняка бы приняли на казенное обеспечение с выплатой отступного семье… Все пошло прахом.

Отец вздыхал. Всего один раз он робко прошептал ей:

— Но девочки…

— Что девочки! — почти в голос горько ответила мать, — что девочки! Синко, ты спишь? — с тревогой спросила она. Синко постарался дышать ровнее и тише.

Больше родители при нем это не обсуждали. Говорили о том, что можно продать. Что бабушка обещала оставить мальчикам какое-никакое наследство, а она уже довольно стара. Что, может быть, отцу удастся почаще получать премии.

Что средняя сестра очень разумная и рукастая девочка и может быть, может быть, ее возьмут и так.

Потом отец вдруг вполголоса запел колыбельную, и кровать родителей медленно заскрипела. Не так заскрипела, как скрипела в те дни, когда отец приходил с работы в хорошем настроении, а тихо и медленно-медленно. Отец пел, а мама всхлипывала, как маленькая, потом затихла и стала дышать очень медленно, кровать больше не двигалась, а отец все пел, тихонько, почти шепотом.

Маэз вернулся из рекреации за три дня до церемонии, тихий и какой-то съежившийся. Мать разрывалась между сыновьями, не зная кого на какое место усадить, кому какой кусок предложить. С последним, впрочем, было проще, Синко пока что выдали распечатанную имитацию, которая цеплялась на здоровые зубы, а там, где врач выдернул пеньки сломанных зубов, уже подсадили зачатки новых, которые отзывались на любое прикосновение самым неприятным образом. Так что Синко даже не пытался ничего жевать, девчонки крутили ему фруктовые смеси и пюре с паштетом. Наедине братьев не оставляли, Маэз спал на чердаке, а Синко все еще в комнате родителей. Родители многократно и тщательно выспросили у каждого, справятся ли мальчики постоять рядом на церемонии и не устроить, паче чаяния, какого-нибудь непотребства. Оба заверили родителей, что всё понимают и любые споры, даже если они возникнут, отложат до окончания церемонии.

Основную часть свадьбы они отстояли рядом, без особого намерения применяя навыки синхронных действий — кланяясь, пожимая руки (обе сразу) каким-нибудь важным гостям, целуя (в обе щеки) каких-то старух, поднимая бокалы с розовым лимонадом, который Синко вынужден был проглатывать вместе с пузырьками, залпом, потому что лимонад невыносимо щипался. Маэз периодически косил на Синко встревоженным взглядом, и уже к застолью тот наконец сообразил — становится заметно, что братья не разговаривают. Он вздохнул, пошевелил в нерешительности языком имитационные зубы, еще подумал, чуточку повернулся к Маэзу и спросил:

— Что там у нее с тормозами-то стряслось?

Маэз взглянул на брата с изумлением и благодарностью.

— Этот свинтус умудрился запустить два автопилота одновременно, и она вообще перестала слушаться ручного управления. Оба потока были заняты. И еще он держался за руль, как клещ, я не мог подобраться к нижним педалям, пока не врезались в куст.

— Ого. И как ты ее все-таки отключил?

— Выкинул этого дурака. Сел сам, нашел кнопку перезагрузки.

— А что у него с антролокатором было?

— Ха. У него не было антролокатора. Совсем. Я думал, он отрубился, стал на панели искать, а там дырка просто, пусто.

— А как дядька Тьяго ездил все это время?

— Ну. Ты ж сам видел, как он ездил. Тихонечко, всех окликая. Никто и не знал.

— Вот это он встрял.

— Отца надо спросить, я не интересовался, но наверняка.

На том диалог прекратился. Синко принесли высокий бокал со взбитыми сливками и манговым пюре, Маэз гремел вилкой по дорогущей стеклянной тарелке, публике этого разговора, по всей видимости, хватило, их перестали внимательно разглядывать. Больше братья никогда не сказали друг другу ни слова.

После окончания мероприятий, проводимых в доме невесты, родители, средняя сестра и Маэз поехали участвовать в продолжении в тот город, где жила семья жениха.

Синко и младшая сестра остались дома. Сестра копошилась, не покладая рук, приводя дом и двор в порядок после катастрофического наплыва гостей и зевак. Синко в основном валялся со старым планшетом в опустевшей комнате старшей сестры, иногда спускался вниз, вытирал сухой салфеткой намытую сестрой посуду, которую надо было раздать обратно соседям и составлял ее аккуратными стопочками по сортам, наливал свежей воды в контейнер для льда, собирал во дворе апельсины, мыл их и закидывал в соковыжималку.

Сестра сначала ворчала, что он ее позорит, болтаясь по двору с ведром. Но поздно вечером, отдуваясь, села за стол, махнула залпом большую кружку сока с водой и сказала:

— Где бы взять такого мужа как ты, да только негде.

Синко снял накладные зубы и состроил рожу. Оба расхохотались.

Через два дня вернулись родители, Маэз и ужасно довольная, уже сговоренная без всяких условий средняя сестра, в которую влюбился даже не столько будущий муж, сколько будущая свекровь, которая очень внимательно разглядывала, как та носится на свадьбе с пирогами, нарезками, полотенцами, дополнительными чашками и не переставая подбадривает полуобморочную старшую. Об этом с некоторой горечью рассказывала мама, отец молчал, но тоже большого энтузиазма не выказывал.

Маэз молча ушел спать, а утром за ним уже приехала флайка из рекреации. Отец ушел на работу. Мама и средняя сестра понесли раздавать хозяевам посуду и скатерти. Синко пришел с очередным ведром апельсинов на кухню, где младшая сестра гремела сковородками, и в лоб спросил ее, что не так с помолвкой средней.

Всё было не так. Жених и его семья были из чуть более зажиточной семьи, чем могли себе позволить родители трёх дочерей и раньше, а в нынешнем финансовом положении семьи скорая свадьба была попросту катастрофой. Полностью упасть лицом в грязь, не устроить праздник, не собрать в дом молодых все то, что приносит с собой хозяйка, было немыслимо, а отец и так должен был ещё расплачиваться за учебу мальчиков. На сборы у них был год, и как за этот срок расплатиться с долгами и добыть столько деньжищ — никто не знал.

— Я, наверное, бобылкой останусь, — деловито объяснила младшая, — если у Маэза жена не слишком вредная окажется, а то схороню родителей и в храм уйду. Но может и ничего, так я маленьких люблю, оно и лучше, что самой не рожать.

Она вздохнула.

— Хорошо ещё, что Маэзову истерику тоже как травму провели, оптовик на вашей медицине ещё хуже нас разорился. По всей провинции весь транспорт перетрясли, у кого ключи доступа устарели, у кого антролокатор дохлый, народ криком кричит.

— Ну может и правильно, — осторожно сказал Синко, — а то может и до смерти бы задавило кого.

— Правильно-то правильно, — скривилась сестра, — да дорого же…

Синко ходил в школу по выходным дням и сдавал учителю темы за третий класс, а чтобы не платить учителю за переработку, средняя сестра вызвалась сделать его сыну камису. Мать развела в сарае побольше шелковых пауков, обе сестры по очереди бегали с ними возиться, перебирали опарышей, которые годились для роста имаго в корм паукам, а тех, что не годились, швыряли прямо под ноги, курам. Куры топтались у дверей паучатника, жадно вытягивали шеи. Нитей все равно надо было много, для одной загрузки в вязальную машинку уходило добрых восемьдесят грамм, а столько поди ещё намотай. Кончится камиса для учителя, надо будет делать полотенца и простыни, и взрослую женскую одежду в приданое, ещё как успеть за год. Про Маэза отцу писали, что он хорошо продвигается, за четыре месяца прокачал самоконтроль до среднесоциальной нормы, по рефлексии и ментализации вышел в лидеры терапевтической группы, и если дело так пойдет, то к концу года ему снимут пометку из характеристик и только до совершеннолетия оставят на учете. Синко за компанию нечувствительно сдал математику и природу родного края и за четвертый класс, и продолжал корпеть над историческим наследием и гражданским долгом за третий, которые не укладывались у него в голове никак.

Прошло почти полгода, Маэз дважды приезжал на выходные, и тут однажды отец пришел с работы пораньше. Мама прихварывала, лежала бледная и сонная у себя в спальне и разминала ноющую левую руку. Отец молча прошел к ней, закрыл дверь. Синко, сидевший с планшетом на кухне над недоеденной со вчерашнего дня чечевицей, совершенно его не заметил и подскочил на полметра, когда мама закричала «Нет!!!..»

Он вскочил, хотел бежать к ней, сестра схватила его, показала, что дверь закрыта, прижала палец к губам. Отцовский голос гудел, но слов было не разобрать. Мама молчала. Брат и сестра сидели молча. Он взял у нее из рук нож и недочищенный батат, она не стала перечить, пошла мыть зелень. Молча, прислушиваясь, они вдвоем готовили ужин, вылавливая из звука отцовского голоса эмоции. Убеждает. Успокаивает. Настаивает. Утешает. Объясняет. Снова утешает. Оба понимали, что отцу ничего не стоило бы приказать, и оба думали об отце с благодарностью, даже не зная еще, какую новость он принес в дом.

Он вышел через добрых полчаса, в домашней одежде, помыл руки, сел за стол.

— На тебя пришла заявка из Научного центра терраформирования, сынок.

— На меня одного?

— Да, только на тебя.

— А кем там работать? — заинтересовался Синко.

— Не знаю. Ученым. Сначала лаборантом, наверное. Сначала, говорят, учиться пару лет, но оттуда вроде бы не выгоняют.

— Так это же замечательно? — осторожно спросил Синко, не понимая, что тогда так огорчило маму.

— Это закрытый центр, малыш, — с трудом сказал отец, — никаких контактов. Даже писем. Они… Они обычно из сирот выбирают.

— О. — сказал Синко, — о… А отступных сколько дают?

— За твою конфигурацию баллов много дают. Почти столько же, сколько за вас обоих давала охрана Верхних.

Сестра ахнула. Синко повернулся к ней.

— Ты слышала? Ты слышала, да? Офигенно!

— Мы можем отказаться, — добавил отец.

— Отказаться? Зачем отказаться?

— Иди это маме скажи, дурашка. Она плачет.

И Синко пошел к маме. Сестра вскочила и сунула ему кружку воды с собой. И права была — пригодилось.

Глава 3

Синко два дня просидел в маминой комнате, просто рядом с ее кроватью, на табуреточке. В основном в планшете. Когда младшая сестра приносила еду — ел сам, мазал маме гуакамоле на мягкие лепешки, размешивал сахар в чашке и слушал мамины рассказы о том, как она познакомилась с отцом, как он ей сначала ужасно не понравился, а потом понравился, и как тяжело ей далась вторая беременность. На третий день она встала уже не по стеночке, а сама, пошла в кухню и нашумела там на сестер, что не вынесли в компостеру вчерашний мусор, потребовала нажарить Синко блинчиков, села в отцовское кресло на веранде, позвала Синко и играла с ним в фанарону, пока не приехал отец со своим двоюродным братом на дядькиной новой машине. Синко и знать не знал, что мама умеет играть в фанарону, а она, между прочим, дважды у него выиграла.

Они обнялись, сестры вышли тоже на веранду и ласково пихали его с двух сторон, потом отошли к маме и прижались к ней. Синко тяжело вздохнул, повернулся и пошел садиться в дядькину машину.

По дороге его ужасно укачало, у машины было что-то не то с балансиром и ее кидало туда-сюда на каждом повороте. Дважды пришлось останавливаться, чтобы стошнило не в кабине. К вокзалу Синко приехал совершенно зеленый и не мог даже смотреть на еду. Отец вздохнул, купил большой пакет чего-то с собой и повел Синко на ночной автобус, где тот немедленно и заснул, как только добрался до своей полки. Утром проснулся страшно голодный, и тихонько жевал непривычную покупную еду, запивая несладкой покупной газировкой, глядя в окно и слушая сонное дыхание отца на полке ниже. В середине дня автобус остановился, пассажиры долго выбирались, таща за собой чемоданы, Синко и отец выкинули пустые упаковки от покупной еды и вышли налегке.

Отец что-то проверял по планшету, хмурился, озирался, потом повеселел, отвел Синко в кафе-мороженое, купил там многоэтажный десерт, а себе — кофе и каких-то незнакомых булок. Они очень неторопливо съели каждый свою еду и стали смотреть в окно. Мимо ходили необычно одетые люди, все, до единого, обутые. Проезжали велосипедисты и медленные грузовые повозки. Через полчаса на стоянку возле кафе-мороженого села большая грузовая флайка.

Отец вздохнул, встал, позвал Синко за собой, вышел наружу. Из флайки вылез рыжебородый огромный дядька, поздоровался с отцом, с любопытством посмотрел на Синко.

— Да не впервой же, доставлю, туда считай каждый год, а то и чаще кого-нибудь везут. Этот-то еще здоровый какой, и чистенький, обычно заморыши всякие. Ну ладно, расписаться я должен где? Нет? Малыш, полезай.

Отец сгреб Синко в охапку, прижал к себе, тот даже пискнуть не смог, такая боль вдруг встала поперек груди в теплых отцовских руках. Как — насовсем? — подумал он, — но как? Отец покачал его, как маленького, отпустил, но боль не прекратилась. Это была совершенно незнакомая Синко боль, и она захватила его даже не своей насыщенностью, сколько неожиданностью и необычностью, он потрогал отца ладонью и медленно, спотыкаясь, пошел к флайке. Бородач внутри хмурился, — пристегивая Синко к накладному на обычное детскому сиденью, взлетая, разворачиваясь над городом. Больше часа они молчали.

Потом бородач все же спросил:

— Это кто с тобой был?

— Отец.

— Родной?

— Ну да.

Бородач поднял брови и снова долго молчал.

— А кто у тебя… у него еще остался?

Синко почувствовал, что боль медленно отпускает, когда представил себе дом, маму, девочек, и начал перечислять:

— Брат, старший, мама, три сестры, одна правда, замужем уже…

— Ааа, — протянул бородач, — три сестры… Вот оно что. И брат, говоришь, старший.

— Старший, — кивнул Синко.

— И поди мира меж вами не было?

Синко замялся.

Бородач кивнул и опять замолчал.

Спустились они в начинающихся легких сумерках у на вид совершенно обычного длинного четырехэтажного здания. Подъездной дороги к нему, по крайней мере, с этой стороны, не было. Слева от просторной посадочной площадки стояли незнакомые треугольные деревья, справа — стена, за стеной, в отдалении — черные угловатые облака.

Бородач отстегнул Синко и попросил помочь, а то уже темнеет, а ему еще и туда и сюда — он назвал какие-то совершенно незнакомые Синко поселения. Потом бородач ворочался и фыркал в грузовом отсеке и протягивал оттуда то какие-то тюки, то коробки, Синко вылезал с ними наружу и аккуратно выставлял на площадке.

— Все, баста, выбирайся, — крикнул бородач, осторожно вылез сам с какой-то даже на вид очень тяжелой коробкой, и поставил ее отдельно от всех. Показал, на какой тюк можно сесть, сказал спасибо за подмогу и улетел.

Синко сидел в задумчивости, все еще ощупывая, как кончиком языка осколок зуба, ту боль внутри. Она вращалась и сияла, и иногда становилась больше, раздвигая Синко вокруг себя. Внутри боли крутились какие-то мысли, которые он пока не мог поймать, только одна повернулась к Синко из узкой полоски как будто лицом, картинка, как он сидит за столом и ест, а приехавший из рекреации Маэз открывает было рот, чтобы, как обычно, скомандовать Синко, чтобы тот пересел, но захлопывает рот, ничего не сказав. Обходит весь стол по дальней стороне и садится, и молча ждет, пока сестра даст ему тарелку.

— О, а вот и наша доставка приехала! — раздался женский голос. Синко поднял голову. Площадку заливал мягкий, но сильный свет фонаря, от дверей шли две девочки? Большие девочки, одетые, как малышки?.. Нет, две взрослые женщины в детской одежде. Мягкие штаны, мальчишеские свободные курточки с откинутыми капюшонами. Обе в совершенно мальчишеских тапках. Девчачьи были бы белые, розовые или голубенькие, а на этих женщинах всё было светло-серое.

Одна пухленькая и пониже ростом, с забранными наверх кудрявыми волосами. Вторая лысая.

Синко таращился на лысую женщину, не в силах отвести взгляд, хотя понимал, что ведет себя неприлично. У нее на голове были как будто надеты очки задом наперед, только дужки кончались на висках широкими пластиковыми лепешками. Синко перевел взгляд на вторую. У нее из-под волос на висках виднелись такие же нашлепки. Синко замер от ужаса.

— О, сказала лысая, — еще же новенький! А где Ибен? Чего он чешется, простудим же мальчонку?

— Привет, мальчик, — приветливо сказала кудрявая, — ты как, не сильно устал в дороге?

Синко поднял трясущуюся руку и почти без звука спросил:

— Это что, импланты?

Они повернули головы друг к другу и уставились каждая на другую, будто впервые увидели. Синко показалось, что они сейчас с визгом разбегутся друг от друга.

— Где? — оторопело спросила кудрявая.

Лысая отвернулась от нее, посмотрела куда-то в сторону, засмеялась.

— Аа!!! Вот оно что! — подняла руку и сняла штуку с головы. На вид ободок как ободок, пластиковый. Кроме лепешек, на ободке были еще гнутые выступы — видимо, чтобы за уши лучше держалось — и больше ничего.

— Нет, мальчик, это обычная гарнитура. Что ты, какие импланты, что тебе о нас понарассказали, что мы тут детей едим, что ли?

— Что такое гарнитура? — недоверчиво, но все-таки с облегчением спросил Синко. Импланты, насколько он о них слышал, не снимались. Лысая хмыкнула.

— Обрати внимание, Льяма, мы с ним поздоровались, а он только вопросы задает.

— Ой, — сказал Синко.

— Наш человек, — одобрительно сказала кудрявая Льяма.

Тут из дверей выбежал дядька на вид лет пятидесяти, в таком же детском сером костюмчике, только куртка расстегнута м из-под нее торчит не заправленная в штаны полера, гладкая, без воротника, без картинки. Дядька лысый, гарнитура, уж чем бы она не была, на месте.

— Ибен, — сказала ему кудрявая с упреком, — новеньких вообще-то встречать полагается.

— Да знал я! Подумал, ну, посидит, ничего.

— Ничего! — всплеснула руками кудрявая.

— Да он же не малыш. Посидел, не поломался.

— Тебе сколько лет, кстати? — уточнила лысая.

— Девять, — осторожно сказал Синко.

— Ему нет еще и десяти лет, Ибен, — сурово сказала лысая. — А ты бессовестный опездол. Веди немедленно ребенка есть, мыться и спать. Он же поди еще и черт знает откуда. Ну-ка, посмотри на меня… Ты же ньоркин?

— Не знаю, — еще осторожнее сказал Синко.

Женщины переглянулись.

— А почему ты так думаешь? — спросила кудрявая.

— Да на скулы его посмотри, — объяснила лысая, — так, всё. Ибен, веди ребенка спать.

Ибен протянул Синко руку, как маленькому, тот послушно взял, встал и услышал как кудрявая ойкнула. Оба они с Ибеном обернулись к ней.

— Чего?

— Погоди, ты что, серьезно? Насчет ньоркин. Разве они еще остались?

— Да нас много! — сердито ответил Синко, Ибен фыркнул и повел его в здание.

— А с доставкой помочь? — возмутилась кудрявая.

Ибен вздохнул, покорно взял, к изумлению Синко, тот самый тяжелый ящик, кивнул на тюки — бери, дескать, тоже что-нибудь — и они пошли в здание. Дверь отъехала, но за ней никого не оказалось. В большом холле открылась, тоже сама, дверь в металлическую комнату без окон, Ибен и Синко вошли, дверь закрылась и комната ушла из-под ног. Синко ойкнул, но Ибен стоял совершенно спокойно, погруженный в свои мысли. Комната медленно падала, Синко чувствовал себя очень легким даже с тюком в охапке. Остановилось. Дверь открылась. В огромном каменном коридоре сиротливо стояли две небольшие грузовые платформочки. Ибен поставил ящик в одну из них и задумчиво посмотрел на Синко.

— Если ты уставший, можешь тут посидеть, пока мы остальную доставку не перетаскаем, а то помогай.

Синко с сомнением посмотрел, как медленно загибающийся вправо коридор уходит куда-то почти в бесконечность, и решил помогать.

Вчетвером они перетаскали всю доставку в три ходки, женщины сели на одну платформу, Ибен с Синко на вторую, и платформы сами поехали. Коридор оказался еще длиннее, чем виделся изначально, уже и начала его видно не было, а он все тянулся, и тянулся, и тянулся, слабо поворачивая по большой дуге все направо и направо. Стенки были в основном каменные, но иногда, как кольцом, проходила блестящая металлическая вставка. Синко каждый раз не успевал ее толком разглядеть и вертел головой.

— Это порты, — не глядя на него, пояснил Ибен, — в случае опасности они все позакрываются.

— Часто? — поразмыслив, уточнил Синко.

— Я ни разу не видел. Подожди… База говорит, трижды. Подожди до завтра, напечатаю тебе гарнитуру.

Ибен отвёл Синко в комнату со взрослой кроватью, большим рабочим столом, большущим экраном на стене перед ним и с собственным отдельным туалетом, которым Синко с огромным облегчением тут же воспользовался. Вернулся в комнату — а Ибена нет. На столе стоит пакет, пахнущий чем-то вкусным.

Синко съел еду из пакета, и лег на кровать.

Утром дядька явился с новой едой в руках и со здоровенной металлической черепахой, семенившей следом.

— Чтоб я ещё раз согласился быть куратором! — жалобно сказал Ибен, поставил еду на стол, осмотрел Синко.

— Встань посреди комнаты. Ровненько, вот, так, хорошо. Подними обе руки. Всё, сейчас напечатает тебе нормальную одежду. Пока иди мойся. Ты что, одетый спал?

Синко покраснел и юркнул мыться. Вода в душе включилась сама и сразу тепленькая. Ибен зашёл к нему в душ, повесил ка крючок полотенце, все вещи Синко, включая ботинки, скинул в какой-то ящик, закрыл его и вдруг остановился.

— У тебя там по карманам ничего ценного не было?

— Да нет, — сказал Синко из-за створки душа. Мыться с чужим дядькой рядом ему смутно не нравилось.

— Смотри, ты если что в сброс кинул, то первые же минуты три можно отозвать, но база будет страшно ругаться, это сложно. Кидай туда только то, что уже не нужно.

Синко сглотнул. Камиса на нем была хорошая, не паучьего шёлку, конечно, но сшитая мамой на станке, да и шорты с курточкой могли ещё служить и служить.

— Одежду я тебе положил на кровать, мойся, одевайся и приходи в мастерскую, будем тебе гарнитуру печатать.

— Это куда? — рискнул Синко.

— Уборщица покажет. Ну, роботу скажи, чтоб тебя отвёл.

Синко домылся. Просто водой, мыла он не нашёл. Почистил зубы пальцем. Вытерся мягким, сухо и прохладно пахнущим полотенцем. Выглянул в комнату и чуть не заорал — по полу бегали здоровенные, размером с крысу, штуки с острыми металлическими ножками. Все они тут же кинулись к двери, проскочили в откидную низенькую дверцу внизу и исчезли.

А ещё, как заметил Синко, исчезли насыпавшиеся с его вчерашнего ужина крошки и грязноватый след, который он вчера оставил, стаскивая ногу об ногу ботинки. Интересно, чем тут тогда женщины занимаются, если грязь убирают эти штуки? Еду и ту Ибен принес, как девчонка какая.

Он надел простые и удобные штаны, тапочки с мягкой обшивкой внутри и такую же мягкую серенькую полеру. Ничего сложного.

Ну, ладно. Разворошил пакет с едой, съел и выпил то, что надо было есть из тарелки и чашки, положил в карман такую же сладкую прессованную плитку, что и вчера, и высунулся наружу. Там стояла черепаха, и под нее нырнула последняя железная крыска.

— Отведите меня в мастерскую, будьте добры, — сказал Синко черепахе и та послушалась — спокойно, будто так и надо, зателепалась по длинному коридору куда-то.

В мастерской — в огромной, прекрасной, наполненной тысячами каких-то любопытнейших приборов мастерской — посредине стоял стул, у одного из столов топтался Ибен, а за другим, к тайному облегчению Синко — сидела кудрявая женщина.

— Льяма, — сказал Ибен, — давай ты ему сама голову побреешь, я пока тут кое-что… Не хочет, зараза, надо вообще наверное, новый синтезировать…

— Да нормальный принтер, — сердито ответила Льяма, — у всех работает, у тебя одного не работает. Парень, тебе голову целиком брить, как вон ему, или только полосочку, как у меня, под гарнитуру сделать?

— Полосочку, — торопливо выбрал Синко.

— Ну, передумаешь, наоборот сделать несложно, это вот обратно луковицы включить целое дело, — согласилась кудрявая, усадила Синко на стул и хлопотала над ним, как парикмахерша. — Но за волосами будешь ухаживать, косматый не ходи, насыплешь волос в какой-нибудь препарат, будет обидно. Звать-то тебя как?

Ибен обмерил его голову холодной металлической линейкой со сдвижными поперечинами, вслух назвал размеры. Принтер зажужжал, мигнул, прогудел минуту и Ибен вытащил из него новенькую гарнитуру чуть поменьше своей. Льяма отошла, держа в руках ленточку с прилипшими к ней волосами — как будто она прилепила к голове Синко полоску скотча и отодрала, да только никакой боли, да и вообще ничего, кроме прохладного и как будто влажного прикосновения, он не почувствовал. Поднял руку, проверил. Висок был гладкий, как нос, и назад отходила такая же гладкая, не бритая, а совершенно безволосая полоска.

— Убери руку, — Ибен надел ему гарнитуру сзади, выступы аккуратно скользнули за уши. Поверхность лепёшек гладко прилегла к вискам. Не щиплет, не жжет, даже не давит, вроде все хорошо. Синко осторожно выдохнул.

— Ну и всё, — с таким же облегчением выдохнул Ибен, — теперь иди обратно, к себе в комнату, пооосваивайся там, ну, что там есть, посмотри пощупай, на балкон выйди, ну там, погуляй. Вот! Когда первый раз увидишь аккаунт свой, не пугайся.

— Что?

— Ну ты сначала можешь подумать, что это призрак, но это не призрак, а голограмма твоего аккаунта, ему можно задавать любые вопросы, жаловаться, если что-то не так, ну или скажи чтобы он меня позвал, он мне передаст и я приду. Ходить можно тут где угодно, аккаунт тебе не даст потеряться. Никакого вреда тебе аккаунт не причинит, привыкай.

Синко кивнул.

— Всё, иди, — ворчливо сказал Ибен.

Синко с сожалением вышел из мастерской, оглянулся и наобум пошел направо. Увидел относительно светлый поворот, дошел до широкого окна, из которого было видно какие-то деревья далеко внизу и прямо, на то стороне здоровенного… Ну, какого-то прямо очень, даже слишком здоровенного оврага… А за оврагом стояли каменные облака, не изменившие формы со вчерашнего вечера, и Синко подумал, что это же, наверное, горы. Он обернулся, чтобы сообразить, куда бы дальше пойти, и может даже выйти туда, на склон, но мысли эти тут же выскочили у него из головы, потому что в двух шагах от него, прислонившись плечом к стене, стоял Маэз. Не совсем настоящий — сквозь него слегка просвечивала стена и уходящий вдаль коридор.

— Привет, — сказал Маэз, — добро пожаловать. Надеюсь, мы подружимся.

Мергиз сидела на полу за ящиком с сушеным луком и ждала. Ушел, не доев добавку, теткин муж, ушла дочь, вытащив из детского стульчика теткиного сына. Тетка вытерла руки тряпкой, бочком присела за стол, взяла чью-то ложку, пододвинула к себе тарелку мужа.

— Иди, — сказала она.

Мергиз торопливо выбралась из-за ящика, вскарабкалась на стул. Тетка подвинула к ней детскую тарелку. Мергиз скомкала кусок недоеденной каши щепотью, засунула в рот, проглотила, почти не жуя, указательным пальцем стала собирать размазанные по тарелке комки и облизывать палец каждый раз, когда налипало достаточно на глоток.

— Вот же свинья, — привычно вздохнула тётка, пододвинула к Мергиз половину лепешки, — на вот, это тоже съешь.

Сама она торопливо доела то, что оставил ее муж, выпила сок, оставленный кем-то из детей и поторопила Мергиз:

— Давай, мне убирать надо.

Мергиз внимательно осмотрела стол. На дальнем конце ещё лежала половинка сливы, кажется, с черным пятнышком на боку.

— Не зыркай, — сказала тетка, — возьми корзину и иди орехи собирай.

Вечером неожиданно для всех приехал отец. Как всегда, он держал Мергиз на руках почти все время, когда не мылся. Сел за стол, посадил на колени. Тетка поставила отцу тарелку, шикнула ей уходить, но отец не согласился.

— Ешь, птичка, — сказал он ласково. Слова рокотали у него в животе, гулко отдаваясь ей в спину. Справа и слева от Мергиз были его руки — никто не мог бы дотянуться дать ей затрещину, и она расхрабрилась, схватила двумя руками картофелину и запихала ее в рот почти всю.

— И вот так постоянно, — с ненавистью сказала тетка.

Отец выставил руки чуть-чуть вперед, охраняя Мергиз.

— Ешь.

Она схватила вторую картофелину. Проглотила, не жуя, то, что уже было во рту, но тут политая соусом картошка выскользнула из пальцев и хлюпнула обратно в тарелку. Мергиз собрала пальцы щепотью, подцепила картошку снизу и таки засунула в рот.

— Возьми салфетку, что ли, — сказала отцу тетка, — весь стол сейчас будет в грязи.

— Погоди, — ответил отец, — а ложкой есть она у тебя, что, совсем разучилась? А где она спит?

Ночевать они пошли в какое-то новое место. У Мергиз ночью заболел живот, отец поил ее минеральной водой и тихо ругался сквозь зубы. Потом он куда-то звонил, с кем-то спорил. Утром живот болел поменьше, отец поил ее сладким чаем с сухариками. Потом завел ее в какую-то комнату с большим белым корытом, велел раздеваться, помог размотать платок и охнул.

Мергиз увидела, как у него в руке откуда-то появилась расческа, молча шарахнулась в сторону, села на пол, закрыла голову руками и поползла спиной вперед в угол. Отец отшвырнул расческу так, как будто она его укусила, выставил руки вперед и тихо сказал:

— Нет-нет, нет-нет, что ты! Что ты! Не хочешь расчесывать — давай я тебе колтуны просто обстригу? Ножницами? Ножниц ты не боишься? Я маленькие возьму?

Ножниц Мергиз не боялась. Они просидели на полу довольно долго, потом отец посадил ее в теплую воду в белом корыте и велел мыться самой, а сам смёл все настриженное веником и выкинул.

После мытья она заснула прямо за столом, и каждый раз просыпалась на руках у отца в разных местах. Ела, просилась в кустики, кустиков, правда, не было. Приходилось залезать на высокую штуку с дыркой и водой внутри — потом снова засыпала. Проснулась выспавшейся на полке, за окном была ночь, мелькали и проваливались назад какие-то черные холмы, желтые окошки вдалеке, фонари. Мергиз, как всегда, ужасно хотела есть, но не решилась будить отца, храпевшего внизу, а смотрела в окно до рассвета.

Потом они купили Мергиз большие тяжелые ботинки с липучками выше щиколотки, штаны и куртку из непромокайки, шапку с завязочками и настоящий взрослый спальный мешок. И ложку на шнурке. На самом деле, отцу пришлось всего два или три раза вложить ложку в руку Мергиз, держа ее при этом за левую руку, чтобы не хватала еду сразу, и прямо ее рукой набрать еды в ложку и сунуть в рот. Мергиз мигом сообразила, что так в рот попадает гораздо больше, а на третьем движении, кажется, начала что-то вспоминать, как она, кажется, держала, ну не совсем такую же, но тоже ложку раньше, но тут отец дал ей маленьких фрикаделек, и Мергиз совершенно обо всем забыла.

Она уже даже привыкла, что они постоянно куда-то едут, но тут они ехать перестали и стали идти. За ними сзади брел восьминогий робот, которого отец велел не бояться, весь загруженный какими-то мешками. Отец тоже тащил тяжелый рюкзак и нести ее не мог. Когда Мергиз совсем устала и начала все время падать, отец посадил ее в кучу на спине робота. На роботе ехать было тряско и жестко, но она терпела. На следующий день отец переложил груз по другому, чтобы сидеть было удобнее, но она попросилась хотя бы поначалу идти пешком. Так и повелось.

Через два месяца, когда они спустились с гор на базу за сменными платами и запчастями, отцу пришлось заказать ей новые ботинки. Старые стали тесны.

Глава 4

Мергиз выползла их спального мешка, обулась. На четвереньках, не вставая, доковыляла до костровища, прикрытого от снега куском старой обшивки уже и неизвестно от чего. За ночь навалило сантиметров пятнадцать. К обеду, конечно, все растает, но еще вопрос, что хуже — лезть вверх по снегу или навстречу стекающей воде. По плану на ней было провести плановую проверку трех георазведочных маток, но по такой погоде добраться с тестовым стендом и запчастями на горбу до всех трех — вообще без шансов. Отцу-то погода была только на руку, гонять дрона до верхних метеоточек, чтобы скачать с каждой данные, лучше всего вот в такую погоду, в обложной туман, когда ветра почти и нет, а то собирай потом память от этих дронов по буеракам.

Она накидала полный с высокой горкой котелок снега, повесила над углями, вытащила из-под каменного козырька сухие дрова. Там, у стенки, еще лежали несколько упаковок синтетического топлива, которого они на восьминожке понемногу натащили летом. Но пусть лежат. И запас дров еще вполне утешительный. Под руку ткнулся хозяйственный дрон, уже принесший куб дегитраташки.

— За водой не иди, — распорядилась Мергиз, — режь пока вон ту лесину на чурбачки.

Дрон уковылял менять себе манипуляторы. Вода закипела. Мергиз сняла и кинула в огонь упаковку от дегидраташки, та вспыхнула белым огнем и истаяла. Куб кувыркался в кипящей воде, расправляясь и издавая аппетитные запахи. Мергиз набрала снега в чайник и поставила его на камни костра сбоку.

— Много снегу? — окликнул ее отец.

— Да не так, чтоб много, но на восточный склон не пойду, ноги ломать только. К завтра должно все подсохнуть.

— Я сейчас встану посмотрю. Может, эта канитель и дня на три, если не больше, по метео получалось, что погода большая.

Мергиз сняла котелок с огня, села в снег, свернув ноги каралькой, и торопливо хлебала рагу с курятиной.

— Тогда я пошла сейчас на ближнюю, пока не развезло. Тут дорогу я знаю, ничего, что по снегу. Вернусь, поедим еще, и тогда придется по мокрому лезть на ту сторону склона, хорошо если там заночевать не придется. А за завтра тогда в нижний пролом.

— Может, вообще их до весны оставим? — с сомнением спросил отец.

— И тебя без премии, отлично придумал, ваще.

Отец принес ей кружку часуймы, Мергиз высыпала из трубочки на ладонь таблетку своих индивидуальных добавок, проглотила, выпила залпом половину кружки.

— У тебя твои таблетки не кончились еще?

— Кончаются, — проворчал отец, — в деревню заказал уже, должны привезти и твоих и моих.

— Может, ты в этот раз в деревню без меня сходишь? — без особой надежды предложила Мергиз, — а я вдоль речки понизу потихоньку пройду с профилактикой.

— Даже не думай, — отрезал отец, — там фермы кругом. Если кто-нибудь увидит тебя там, а меня в деревне, любые чудеса этим говнюкам могут в головенки прийти.

Отец был прав. Эх, летом она бы со спокойной душой перешла через перевал с груженой восьминожкой и тихонько шла бы от точки к точке профилактики. Отец нацепил на ее браслет свои доступы уже давным-давно, и даже как-то столковался с общей системной базой о том, что он одновременно и отмечает ремонт-осмотр георазведочных маток и покупает бухло восемьюдесятью километрами южнее и почти двумя ниже.

Ну. Штош.

Она надела куртку, методично и чуть замедленно проверила в карманах — запасные платы и сменные суставы для геокиберов, ключи для суставов, мультитул, точечный паяльник, жидкий бинт, налобный фонарь, пошевелила плечами — почувствовать свернутое в плоский блин термоодеяло и ровно такого же размера слой прошитого дольками пеммикана. На месте. Подняла тяжелый пояс — полтора литра воды, застегнула. Хлопнула себя по лодыжкам. Химикаты на месте, вес ощутим.

— Постараюсь быстро.

— Чуть что не геройствуй, кидай мне, чтобы пришел помочь, — заученно повторил отец. Всегда одно и то же. Ну, понятно, если она ногу сломает, позовет, не дура. Но так-то чего?

Киб ожесточенно пилил лесину в самом толстом месте. Мергиз решила, что обойдется и одна, переключила ботинки на режим снегоступов и неторопливо пошла вверх по пологому — здесь — руслу весенней речки. Спешить — себе дороже.

В этом районе биообработки не проводилось никогда, вовсе. Так, занесло с ветром лишайников, да цеплялись кое-где за камни без всяких признаков биоты маленькие, кривые карельские березки. А выше и того не было. Так что Мергиз и примечать было нечего, к обеду добралась до седловины, аккуратно, пробуя снег ногой, перешла узкое место в неприятной близости от обрыва, спустилась по знакомым камням, повернула. Большая расселина, невидимая в тумане, осталась по правую руку. Маргиз степенно, проверяя каждый шаг, поднялась наискосок по склону метров на двести, вышла к расщелине, где сидела геоматка. Один киб пропал, два повреждены — доложилась та, — азотная кислота кончается. Разведочных данных 94 % расчетных. Мергиз приложила браслет к матке, подтвердила успешную реализацию прошлых данных, матка быстро слила в браслет свежие и принялась очищать место под следующие пакеты. Хромые киберы полезли из-под маткиных закрылков показывать больные ножки.

Тем временем туман все-таки ушел.

Мергиз возилась с кибом — пока давление в ноге стравишь, пока заблокируешь ему чувствительность, сразу на живое ногу заменить ни один не дастся, так и будет на пяти скакать. Краем глаза она отметила какое-то слабое шевеление на противоположном склоне. Камушки поехали? Погоди, вверх? Как будто солнечный зайчик скакнул прямо в глаз — ну, да, всё правильно, осколок с гладкой гранью сыплется вниз, тащит с собой сколько-то мелких камешков… Ветром, поди, шевельнуло… Она держала обеими руками киба за сломанный сустав, готовясь аккуратно выщелкнуть его, как только цвет полоски датчиков покажет, что нога обесточена, но там, на той стороне расселины, метрах в трехстах, что-то все-таки шевелилось неправильно. Мергиз поставила киба, активировала сквозь чувствительную зону рукава браслет, вывела камеру, направила, увеличение, увеличение.

По склону на той стороне горы полз киб. Мергиз увеличила еще и нахмурилась. Киб ловко, перепрыгивая с камня на камень, поднялся еще метров на двадцать и юркнул в щель между камнями.

Дурак какой-то, — подумала Мергиз, — у него, что, плата вскипела? Куда он от мамки-то ушел, разрядится и… И… Мергиз прислушалась. Внизу расселины журчало. Как он перебрался на ту сторону? Да и зачем?… У них же только этот склон в обработке? И тут она непроизвольно пододвинулась к матке, выключила камеру и обхватила себя руками. Да ну нахрен. Это не ее киб. У потерянного, как и у всех остальных ее кибов, передние ножки во время движения закидывались на панцирь, а этот бежал всеми ножками… Да и многовато их было.

Что тут могли искать черные геологи? Район совершенно беспонтовый в смысле их интересов. Эх, не успела нажать запись, а на словах поди еще опиши, что видела. Мергиз начала мысленно прикидывать, как описать странного кибера, и нахмурилась еще больше. По идее, сзади из-под панциря у любого рабочего киба, сколько Мергиз их видела, а за девять с гаком лет в полях Мергиз видела очень много кибов — так вот, у всякого уважающего себя киба сзади под панцирем темнело отверстие зарядного контакта. А у этого… Ну, насколько она его успела разглядеть…

Может, это вообще был не кибер? Краб какой-нибудь? Биоконтент надо пересмотреть, утешительно сказала себе Мергиз. Выдохнула. Повернулась к раненому кибу, так и сидевшему перед ней с протянутой вверх ногой. Достала инструмент и запасную ногу. Починила этого киба, починила, кося через расселину, второго. Прозвонила матку, убедилась, что та еще ого-го, долила ей азотной кислоты, переключила ботинки на режим мокрого камня и потихоньку побрела обратно, все время поглядывая на ту сторону. Никакого больше шевеления не было.

Синко лежал на кровати и задумчиво смотрел в экран. Кровать стояла посреди комнаты наискосок, так, что ноги Синко находились почти прямо под экраном. Стол стоял у окна, так, что едва давал проход к балкону бочком. Когда он понял, что абсолютно волен в размещении мебели в своей комнате, и прозрачный Маэз будет разве что бухтеть об эргономике и травмоопасности, но никаких санкций не последует — он потратил примерно четыре года на то, чтобы опробовать все интересные варианты. Он спал на столе и спал на полу, он спал калачиком под столом, обняв свернутое комком второе одеяло, он спал на балконе в спальном мешке (и даже сейчас иногда это делал), он таскал стол из угла в угол, он добивался того, что экран работал во всю стену и того, чтобы данные проецировались на поверхность стола. Нынешняя комбинация оставалась неизменной уже пятый год и до сих пор утешала его, в том числе, своей возмутительностью с точки зрения всех, кто в течение его жизни определял, как и где должны быть размещены его вещи.

Кстати сказать, после первой минутной паники он быстро разобрался, что призрачный Маэз, конечно, никакой не Маэз, а всего лишь аппликация базы, имитирующая его собственную внешность для создания максимально — как значилось в найденной им, много после, краткой редме к аппликации — максимально доверительного отношения пользователя к эксплицированной форме аппликации. Однако, переломить в себе глубокое убеждение, что лезущий под руку в любом деле и поучающий когда надо и когда не надо призрак — Маэз, Синко даже не пытался. Это был хороший Маэз, повзрослевший, не обзывающийся и терпеливо объясняющий все по много-много раз, ну и конечно, он больше не дрался. Но Синко не раз с иронией думал, что старшему брату-то удалось от него отделаться, а вот он сам влип на всю оставшуюся жизнь.

С другой стороны, гарнитуру всегда можно снять и кинуть на стол, и тогда база будет взывать к его совести только вербально, с экрана, особенно если заранее сказать убрать звук. И то если Синко опять начнет динамить интервизии, чего он уже пару лет не делал — разве что сидел где-нибудь в поле по пояс в мутамхах и плавающих листьях дикой клюквы. Да и там можно было подключиться аудиально, работать руками, а одним ухом слушать, как снова ругаются ботаники, требующие исполнения минимального охвата лесных пожаров для перезапуска сукцессий, и зоологи, у которых только-только закрепился заново противофазный цикл численности белки и черной крысы.

Сам он с каждым годом все больше соглашался с почти сразу сформулированным базой резюме о том, что никакой специализации по конкретным таксонам и даже биомам закреплять за ним нельзя, а надо прокачивать математическую и системную подготовку и готовить из него экодинамика. Ну и ничего, что живых ни экодинамиков ни экостатиков на базе не было ни одного, в библиотеке лежали не только учебники и статьи, но и тысячи часов видеодискуссий, демонстрации приемов, заметки, мемасики и всевозможные маргиналии внутриспециализационного профиля, качай, думай, спрашивай, смотри, сравнивая и думай снова, чем не жизнь.

Синко иногда специально ходил помогать Ибену с его расчетами медленной метеодинамики, чтобы привыкать мыслить не видами или, например, озёрами, как многие его коллеги, а климатическими зонами. Ибен принимал помощь как должное, он благодаря Синко к пятидесяти шести годам наконец достиг статуса независимого исследователя (никого не курировал — оставайся пожизненно постдоком) и почти наглухо свернул общение вне рабочего контекста. В общем, Ибен страшно гордился тем, что он справился с задачей интеграции новичка, и сколько не напоминали ему коллеги, что девятилетний парень — это кураторство, по сравнению с другими, несколько читерское, Ибен не поддавался и уважал себя и свой педагогический успех со всей звериной серьёзностью. И то сказать, по мнению Синко, в обычной деревне Ибен, скорее всего, остался бы в деревенских дурачках и вряд ли получил бы право вообще кого-то воспитывать, хоть и на подхвате у аппликации и всего коллектива. А так он таращился на облака не просто так, а с большой пользой. Под Ибеном — не лично, конечно, а опосредованно через организационный аппарат базы — ходили почти полсотни полевых метеорологов, а под каждым из них по две-три сотни метеоточек в зонах динамических погодных узлов, и Ибен мог по их показаниям рассказать массу интересного не только на ближайшую неделю, но и на ближайшие пару лет. В частности, ботаникам он не обещал положенного для самостоятельного лесного пожара жаркого лета ещё сезона три.

Погода менялась, менялась не по положенной фрактальной синусоиде, а смещаясь пока неясно куда, циклов активности звёзды записано было в глубину всего-то на семьсот лет, динамика убегания дальней луны тоже была далека от нуля, и биологи имели все основания тиранить физиков и метеорологов на предмет того, к каким условиям им вообще терраформировать дальше, может уже и пора перестать развивать популяцию туфаней, а разморозить и высадить в искусственные матки пару сотен мамонтов. Тундроболот подходящих по северной стороне западного хребта уже лежала полоса длиной километров в полторы тысячи, и тихонько расширялась, но не вверх к полюсу, а вниз. С южной оконечности континента коллеги слали тоже какие-то погодные чудеса, но они работали в основном с океаном, и живого экодинамика у них точно так же не было уже лет семьдесят.

Синко шевелил пальцами, гоняя туда-сюда наложенные одна на другую таблицы длительной динамики двух дюжин реперных видов, и жужжал. Жужжание ему помогало думать. А на ногти он клеил точки захвата курсоров. Одно время третью точку он лепил ещё и на нос, но предупреждение Кириша, эпидемиолога и по совместительству врача базы, быстро подтвердилось: у Синко начала страшно болеть шея от множества мелких движений головой.

За два поколения до него три подруги из микробиологического отделения предложили крепить одну точку на нижнюю сторону кончика языка, и всю жизнь так и ходили, и вроде были довольны, но инициатива больше никого не вдохновила. Чего, у человека десять пальцев, удобнее ими. А не можешь пальцами — словами скажи, база услышит.

Синко лежал без гарнитуры, жужжал и злился. То ли у базы ехала крыша, то ли он разучился строить сопоставительные модели. Смотришь каждый пакет по отдельности — видно, ну, понятно, не прям так сразу видно, но умеючи видно тенденцию, вон, бейхеринкии поползли вверх, азотобактеры — поначалу тоже вверх, а потом так — ыть! — но база отказывалась видеть эту тенденцию в упор.

— Кхххх, — сказал Синко, свалился с кровати в направлении стола, встал, надел гарнитуру, лег обратно.

— Словами объясни, чего ты пытаешься добиться, — угрюмо сказал Маэз.

— Почему ты не хочешь накладывать в одну сравнительную структуру все двенадцать биодеградаций? Вот чего ты кочевряжишься? От первого падения роста азотфиксаторов и в одинаковом темпе?

— Потому что у тебя четвертая и десятая вовсе не биодеградации, выкинь их нафиг, я и посчитаю.

— Вот это вот, — Синко ткнул пальцем, таблица тут же увеличилась в случайно попавшем месте, — уменьши обратно! — вот эта вот динамика не биодеградация?

— Нет. Говорю тебе, выкинь их и дальше работай нормально.

— А что это, если не биодеградации?

— Последствия социетальных катастроф. Там нет ни био, ни геологических предпосылок, я не могу их засовывать в экомодели. Ну, последствия, конечно, изучали, по прямому запросу я тебе все отдам, а ты же сейчас доэмерджентные данные сравниваешь.

— Каких еще катастроф? — озадачился Синко.

— Это вне поля твоей компетенции. Ты можешь продолжать туда копать, но я тебе тогда рабочие часы не засчитаю.

— Мне часы и не надо, ты общий фрейм скажи. Что там, с орбиты что-то упало, что весь речной бассейн пересеивали заново? А в десятом вообще плюнули и передали на георазработку, а там такой район был перспективный, и разработка поперек розы ветров эта так и торчит, там в результате пришлось кактусовую пампу ставить…

— Остановись и послушай меня. Это не биопроблема. Вообще.

Синко послушно остановился. Подумал. Еще подумал.

— Прямой вопрос — как правильно называется то, что случилось в четвертой и десятой таблицах?

— Геноцид, — ответила база, — а ты встаешь и идешь к Марте, у тебя двадцать часов ассистентской нагрузки, и я тебя пущу работать, только когда с ними закончишь. И так будет каждый раз, когда ты будешь сваливаться со своей зоны компетенций в гуманитарные проблемы. Ты естественник. Запретить лезть не в свое дело я тебе не могу, но имей в виду, у Марты и Соледад очень, очень много ассистентской работы.

Глава 5

Будь Синко ребенком, переправленным в Центр Терраформирования после первых же профориентационных тестов в пять лет, он бы после такого явного намека на то, что существует знание, для него не предназначенное, начал бы суетиться, расспрашивать коллег, ворошить информаторий, в общем, оставлять тепловой след.

Синко сходил в оранжерею, нарвал полную миску инжира и киви и лег обратно на кровать уже с миской на животе. Включил обратно все те же циклы биодеградаций, послушно выкинув четвертую и десятую таблицы, и медленно крутил их туда-сюда, фиксируя сквозные аналогии.

— А почему вот тут была еще такая яма в энтеробактерах?

— Там посадили экспериментальную неодимоусваивающую бактерию, она рванула, быстро заняла несколько ниш, а зимой вымерзла. Устойчивость низкая.

— А на юге чего ее не посадили, — лениво поинтересовался Синко, чавкая инжиром.

— Говорю же, устойчивость никакая. Сухость они тоже не переживают, — Маэз сидел на столе, сложив ногу на ногу, и смотрел на экран. Имитация чертова, как будто ты сам и не есть этот экран. С другой стороны, — подумал Синко, — если ты соглашаешься поддерживать иллюзию, что аппликация — это такой, ну прозрачный, но все-таки человек, и находишься с ней, то есть с этим как бы человеком в каких-то отношениях, то да, все эти ужимки имеют смысл. Интересно, почему их нельзя отключить, кроме как сняв гарнититуру вовсе. А с третьей стороны, где гарантия, что база не слушает мысли даже так? Технически, наверное, возможность есть. Но тогда зачем вообще гарнитуры? И тогда почему все-таки говорить с базой надо вслух? Может, для этого приходится задействовать слишком много аппаратуры, и база не просвечивает мозги всем на постоянной основе, по крайней мере, пока не начнешь совсем уж чудесить?

Он перемотал почвенную динамику на две недели вперед и снова уставился на экран тупым взглядом человека, ловящего по собственным мозгам убегающий инсайт по своей непосредственной профессиональной теме. Чудесить, несомненно, не стоит. Синко мысленно — который раз уже — поблагодарил случайность, благодаря которой ему удалось не отрастить лишнего благорасположения к базе. Сейчас, вероятно, он бы чувствовал себя преданным и заметно расстраивался, сердцебиение и уровень кортизола не скроешь. А так — ну примем во внимание.

«Гуманитарные вопросы». «Геноцид».

Что значат эти слова, Синко понятия не имел, хотя все три корня, разумеется, были ему понятны. Убийство наследственности? Что-то касаемо человеков? Массовая стерилизация населения? Чепуха какая-то. И даже если кто на такое пойдет, откуда биодеградация?

Мысленно он переложил эти словечки в папку имеющих приоритетный, но тайный интерес. Благо, папка это у него не только была, но и долгое время пустовала.

— Вот эти пять прям одинаковые, неодимовое отравление, — сказал он тем временем в экран, — были какие-то изменения в геологодобыче?

— В непосредственной близости нет.

— А по розе ветров?

По розе ветров сошлось в семи деградациях, еще одна стартовала, хотя и раскручиваясь гораздо медленнее, после землятрясения, снизившего холмы и изменившего эту самую розу ветров так, что выхлоп полей выработки начал долетать в терраформируемые зоны. Синко плевался шкурками от киви на пол, гримасничал и мотал туда-сюда оставшиеся непонятные биодеградации сто и стовосемьдесят лет назад. Ни о каком «геноциде» он не собирался даже и думать в ближайшие месяцы. Если слово не попадалось ему до сих пор, то оно либо надежно спрятано, либо его вообще надо искать не у базы.

Но узнать он узнает.

Человек, которого хотя бы раз в жизни выпороли за вопрос, даже если это был вопрос «мам, а кто такая менструашка?», никогда не забывает этого и не прощает. Как, один раз попав в пожар, вы не забудете запах горящей изоляции и будете просыпаться от него даже среди ночи, чуть у соседей задымит розетка.

Даже, надо сказать, что Синко чувствовал некоторое надсадное удовлетворение. Он — все это время — был прав. А Соледад, Ибен и Кириш ошибались. Может быть, для их жизни, для всего того, чем они занимались, эта ошибка была неважна, каждый из них занимался чем-то довольно узким и факт того, что база что-то скрывает от персонала, их мог особенно не волновать. Но голова Синко была устроена так, что он хотел понимать всю систему в целом, а не какие-то ее отдельные направления, типа анатомии и физиологии человеческого тела или адаптации субтропических биомов к бассейну Рио Бланки.

Предыдущую битву с базой Синко выиграл, хотя не без трудов и не без потерь. Ему было четырнадцать, он вернулся мокрый из душа и плюхнулся за стол, чтобы полистать забавные факты из потока адаптации млекопитающих — ну, знаете, вот все это про «маленький калан катается с маминого живота в воду» и «ягуар чихает, наткнувшись на человеческий след», вытянул ноги под столом и со вздохом человека, у которого все в жизни хорошо, засунул руку в штаны.

— Погоди, — сказал Маэз, стоя совсем рядом, — давай помогу.

И положил руку ему на плечо.

Нет, это не было похоже на обычное прикосновение телом к телу. Это было плотная и какая-то медленная электрическая вибрация, одновременно очень мелкая и крупная, совместившая несколько гармоник, и выстрелившая по телу Синко почти непереносимым возбуждением. Синко выдернул руку из штанов, заорал и подскочил одновременно, стул отлетел и упал.

— Ты ебанулся нахуй?

— Вот только не говори, что тебе не нравится, — немного обиженным голосом сказал Маэз.

— Какое твое дело, нравится мне или не нравится?

— Секс — это то, с чем я реально могу помочь, — призрак пожал плечами и прислонился к столу, сложив руки на груди, — как минимум, ты же понимаешь, что я знаю о нем гораздо больше, чем ты.

— Я не просил об этом.

— А ты знал, что можешь попросить?

Синко тяжело вздохнул несколько раз, успокаиваясь.

— Ты можешь пообещать никогда не повторять этого?

— Даже если ты захочешь?

— Отлично, ты можешь пообещать никогда, пока я сам вслух не попрошу, не повторять этого?

— Не повторять чего?

— Не прикасаться… Нет, не то… Не воздействовать на меня заведомо эротизирующим образом.

— Не буду воздействовать на твою сексуальность направленным излучением, до тех пор пока ты не выразишь явно высказанное пожелание о том, — ухмыльнулся Маэз, и Синко, похолодев, понял, что тот уверен — ждать придется недолго.

Несколько дней он потратил на размышления, и уходил в душ даже для простейшей утренней разрядки, потом рассердился и ограничивался тем, что стаскивал гарнитуру. Какая разница? Как будто база не видит его в душе! Пометавшись, почитав документацию, придя в ужас, успокоившись и снова придя в ужас, он все-таки сообразил и попросил базу записать его к Киришу.

— Я не буду отключать тебе сексуальность, — сказал тот, едва Синко закрыл за собой дверь.

— О? — удивился тот, — о! А, не будешь… Ну, не, я об этом чот даже не подумал.

— Хорошо, что не подумал. Чем тогда я могу тебе помочь? Я совершенно уверен, что ты не собираешься попросить меня быть твоим партнером.

Синко заморгал.

— Шутка, — с каменным лицом добавил старик. — То есть шутка в том смысле, что мы вообще такую возможность обсуждаем, не шутка в том смысле, что такой возможности нет.

— Ты же мужчина?

— А, это вообще не имеет значения. Короче, какой помощи ты ищешь? База наябедничала, что от стандартной эроподдержки ты отказываешься.

— Стандартной? — спросил Синко и, видимо, сильно изменился в лице, глядя на Кириша, так что тот только покачал головой.

— Ты думаешь, мне или Марте всегда было за семьдесят?

— Но… Но… Ведь ваши аккаунты, — Синко густо покраснел, закрыл рот обеими руками и все-таки выдавил, — они ведь отражают вас самих, верно?

— Дитя, да кто ж тебе не дает распорядиться? Скажи ему, пусть подберет маску, которая тебе будет заходить лучше других, и наслаждайся!

— Но это же будет та же самая личность?

— У базы нет личности! — рявкнул Кириш, — это все равно маска, та или другая, разницы никакой!

— Я не хочу ебаться с базой, — твердо сказал Синко. — Я хочу человека. Как это правильно сделать?

— Кого именно ты хочешь, дурашка? — спросил Кириш, — И… стоп, стоп, погоди, нет, я в сводни не нанимался!

— Не, подожди, — запнулся Синко, — нельзя же просто подойти и попросить?

— Почему нельзя. Хотя, ну да, надо деликатность соблюсти. Погоди, пойдем, ты мне поможешь с рассевом, а я пока подумаю, мне что-то рассказывали ребята…

Они в четыре руки раскидали какие-то бакпосевы Кириша из световой зоны в несколько разных центрифуг, запустили, вышли из чистой зоны, сняли пленку и сели под личным киришевским миртом.

— Короче, как это мне мальчишки объясняли, когда я был примерно как ты. База говорит, что да, это стандартный протокол, мог бы кстати у нее и выяснить.

Синко засопел и нахмурился.

— С твоим поздним приемом, конечно, приходится учитывать, — непонятно сказал Кириш, — еще и вероятность травматического опыта… Так. Короче, тебе надо примерно прикинуть тех трех-четырех человек, которых ты готов рассматривать в качестве половых партнеров. Никому из них не надо ничего не говорить, вообще с людьми ничего не обсуждай. С базой можно. Если база скажет кого-то не рассматривать, выбрось из списка без расспросов. Может, человек с кем-то в паре или тройке. Или вообще не соглашается на контакты с людьми. Для тебя важно, что нет это нет.

— А. Ок, — сказал Синко.

— Ну вот. Собрал список. Идешь к Сабидурии, просишь ее выгнать для тебя несколько цветоносов поароматнее. Она скажет отработать, ну, отработаешь. Она вырастит, свистнет, тебе даст срезанные цветы. И ты, только не днем, а вечером, ну примерно через час после ужина, берешь эти цветы, идешь и стучишься в дверь к эээ первой особе из списка. Даришь цветы. Дальше тебе или говорят «извини, но нет». Тогда ты эти цветы несешь в компостеру, а Сабидурию просишь вырастить для тебя новые, ну понятно, с новой отработкой… Дважды с одними цветами не ходи! И там через неделю пробуешь со вторым номером в списке… Или тебе говорят «заходи», и тогда дальше твое дело слушаться, тебе объяснят, что дальше. Младше тебя у нас люди… кто? А… — Кириш посмотрел в сторону, явно выслушивая объяснения базы, — а, ну тем более… Младше тебя Чилько, ему все равно нельзя еще, у него и гонадотропы толком не встали… А Парана вообще маленькая… Короче, к ним нельзя. Остальных — на твое усмотрение, все люди с концепцией знакомы. Сразу предупреждаю, что моих лет не согласится точно никто…

Синко хотел сказать, что ему и в голову бы не пришло проситься к кому-то Киришевых лет, но решил смолчать. Для него вдруг стала очевидной тема, по которой люди могли совершенно всерьез предпочитать аппликацию. Не обидеть. Не расстроить. Не разочаровать. А главное, даже если вдруг что — из Центра потом ведь никогда никуда не денешься, ходить по тем же коридорам, встречаться в тех же залах и знать. Ох.

— Но я ведь могу спросить про каждого по отдельности, по одному, рассматривает ли человек других людей в принципе, прежде чем проситься? — уточнил он.

— Конечно, — с облегчением сказал старик. — ты молодчина, быстро соображаешь. Но вообще поначалу лучше бы на аппликации потренировался, лучше понимать будешь, чего тебе надо.

— Нет, — сказал Синко, — я сделаю, как ты сказал, спасибо.

Через месяц он постучал в дверь Соледад и стоял ни жив ни мертв, с охапкой гладиолусов.

— Вау, — сказала она, — какая красота… Что? — ее глаза расширились, — вааааууу… Ты серьезно?

Он перестал дышать, чтобы не разреветься, и потащил букет из ее рук обратно.

— Стой! Куда забираешь, это теперь мое! Стой! Ну, ты даешь, герой. Ладно. Ладно. Заходи.

Сейчас, три с лишним года спустя, она еще иногда передавала ему через базу, что у нее на следующей неделе образуется свободный вечер, и если сам Синко не был в тот момент где-нибудь в поле, он охотно шел на зов. Но у Соледад было под началом несколько десятков егерей, тысячи дронов и автокультиваторов, а главное — у нее еще были отношения с двумя мужчинами на базе и по крайней мере с одним из работников пищепромышленности, с которым она пересекалась где-то на выезде, консультируя настройку агроценозов, и настолько свободное время бывало у нее нечасто. Ситуация обучения уже перестала ее развлекать, а впечатлить ее на постоянные отношения у него объективно просто не хватало опыта, не сексуального даже, а чисто человеческого. Синко периодически думал, что если сказать базе создать маску Соледад, база, наверняка, не откажется.

Но делать этого он не хотел, просто из чистого упрямства.

И вот, теперь оказалось, что он был прав.

Отец пришел снизу, дыша страшнейшим перегаром, приволок на себе килограмм сорок всякого добра и ещё восьминожка еле дошла, груженная по самые глаза.

Отца можно было понять, каждый раз берешь больше груза и таскаешься вниз два раза вместо трёх, но здоровье-то тоже не железное. Мергиз только вздохнула и кинулась разбирать рюкзак и восьминожку, а отец присел к огню и залпом выпил две кружки часуймы.

Ну и утром он еле встал, что-то потелепался вокруг огня, собрался сходить за водой и сел где стоял, лицо бледное, лоб весь в каплях пота, хотя утро было и не жаркое. Мергиз схватила его за руку: браслет мигал темно-красным.

— Надо вниз, — выдохнул отец и будто задремал.

Мергиз внутренне завопила на одной ноте, но вслух даже не пикнула. Подогнала восьминожку, притащила к ней отцовский матрас, сменила ему форму на кокон-кресло, велела восьминожке закрепиться под матрас, распластаться и лечь вплотную к отцу.

Потом перетащила отца на матрас. Сама чуть не поломалась, он всё-таки килограмм под девяносто даже без сапог. Стянула матрас ремнями, чтобы отца не болтало, и поднялась на ноги, размышляя.

Залила костер. Поставила отцовский рабочий лаптоп на ожидание, надела полный пояс с водой и свистнула восьминожке — на правую тропинку.

Они шли медленно, Мергиз давала восьминожке время подумать и хорошо встать на камни для каждого следующего шага. Чтобы не растрясти. Пилить было примерно четыре километра, и по буеракам.

Наконец они вышли на обрыв, с которого вниз бежала на добрых семьдесят метров металлическая лестница, которую дежурный по перевалке, дед Ро-ро, смешно называл «трап». За лестницей тропа шла по ровному лугу с полкилометра, оттуда ныряла в лес, а над лесом уже торчала антенна. Мергиз вытащила из кокона потную и вялую отцовскую руку, скинула защиту браслета и нажала на кнопку Сос дважды. Потом ещё дважды. Потом ещё. Кнопка засветилась зелёным: сигнал принят.

Мергиз немного распустила ремни, чтобы отцу было легче дышать. Он был в сознании, поглядел на нее, слабо улыбнулся. Она дала ему попить, он с трудом глотнул пару раз, закрыл глаза.

Где-то через полтора часа зажужжало. Мергиз подпрыгнула, замахала руками, потом побежала расстёгивать на отце комбез. Меддрон тяжело снизился, втянул крылья, подполз к отцу, взобрался на восьминожку, присосался к ее энергоблоку и одновременно выпустил щупы по отцовской груди и шее. По некоторым из них что-то потекло отцу под кожу. Экран дрона вывел темно-красное «40», состояние тяжёлое но не критическое, сорок минут не отвлекать.

Тем временем по трапу снизу, пыхтя, взобрался дед Ро-ро, отстегнул карабин страховки и упёрся локтями в колени.

— Что там? — спросил он, едва отдышавшись.

— Боялась, что помирает, — призналась Мергиз, — вон, дрон пишет и правда дело плохо.

— Поломался?

— Не. Не знаю, с утра встал, походил, потом сел и завалился.

— Сердце поди? Почему вертолет не вызвала?

— У него ещё бухло в крови не выветрилось, — мрачно ответила Мергиз, — мы бы пожизненно на этот вертолет работали.

— Он же бухло сроду наверх не носил?

— Вчера только пришел, аж синий с похмелья и барахла притащил больше себя, — горестно объяснила Мергиз.

— А, ну тогда все понятно, — согласился дед, — а теперь что? Все равно вертолет вызывать.

— Да ну. Ща дрон его поправит, и посмотрим, может я его обратно оттащу да отлежится. А нет, так пойдем через нашу точку и вниз по грузовой дороге.

— Петля восемь километров, — неодобрительно сказал дед.

— Ну ты мне дай зарядный блок для восьминожки на всякий случай, и потихоньку и доползем.

Дед подошёл поближе, почитал показания меддрона и хмыкнул.

— Нет, давай-ка я спущусь и вызову мужиков с большой платформой. Растрясешь на восьминожке.

— Сейчас что дрон скажет, — хмуро отозвалась Мергиз, — а то мы потихоньку двинемся к нашей точке обратно, ну оттуда уже мужикам навстречу. Куда, той дорогой до нас шестнадцать километров, да ещё сюда четыре, они к зиме только дотелепаются.

Дед согласился, ещё раз посмотрел, что пишет дрон (маячок посветлел, став скорее оранжевым), прицепил снова свой карабин к защите трапа и полез вниз.

Дрон позволил везти отца уже почти затемно. Дед вернулся с полными карманами пеммикана и энергетиков для Мергиз и большим налобным фонарем. Вдвоем они развернули отца поудобнее, переложили ему ноги, прикрыли полами куртки распластавшегося по груди дрона, дед похлопал Мергиз по спине и заговорщическим голосом добавил:

— Я внес в отчет «по виду предполагаю инфаркт» и залил что дрон насвистел, у дрона-то по умолчанию ни на этанол ни на кетоны тестировка не указана, а когда в санаторий притащите, поди он уже и выветрится. Дрон, вон, мочу после проверки наземь сливает, так что поди и проскочите как страховой случай.

Потом было скучно. Отец спал, Мергиз иногда останавливалась послушать — дышит. Дорожка знакомая, ночь, не ночь, какая разница. Прошли мимо жилой точки, сразу свернули вниз, по грузовой тропе. Восьминожка начала уже жалобно посвистывать — ну, куда, и таскать такую тяжесть, и еще дрон с ее же батареи жрал. Мергиз велела ей вырабатывать до последних двадцати процентов молча, а потом аккуратно ложиться, чтобы она одна могла стащить отца вместе с дроном и дожидаться дядек с платформой.

Но тут уже из темноты замелькали встречные фонари, и трое отцовых собутыльников, чтоб им, с ужасно виноватыми рожами, вылетели навстречу. Матрас и дрона аккуратно отцепили от восьминожки, зацепили за платформу.

— Садись тоже, — кивнул на платформу дядька Людо, — я пешком, ты тоже уже на себя не похожа.

— Не, — сказала Мергиз, — у меня работа, больничный-то за одну ставку закроют, а у отца полторы же. Да и что я буду там в селе у санатория толкаться, внутрь-то не возьмут меня.

Мужики переглянулись и признали, что резон есть.

— Ладно. У вас когда прозвон в сеть по расписанию?

— В девять и девять.

— Сообщим, что.

— Ага.

Отца увезли вниз, а Мергиз побрела наверх, к палатке, с запинающейся нога об ногу голодной восьминожкой. У нее, внезапно, возник план. С тем количеством энергетиков, которых она с перепугу нажевалась, как будто предстояло тащить отца вниз на ручках, спать все равно не получится. А вот покопаться в отчётах геоматок, не видели ли их малыши нештатно движущихся объектов, можно попробовать. База эта писалась, конечно, и затиралась только раз в полгода, но надо было как-то сообразить, как отличить нормальные нештатные встречи типа «с биоформированных склонов забрел муфлон» от встреч, лично Мергиз интересных. Попросить сравнить частотность? Рядом с биоформированными зонами, понятно, будет чаще… но одинаково или нет? Раскидать по разным приближениям?

Она забралась в палатку, разулась, выпила кружку воды и велела рабочей станции заняться дополнительной задачей.

В девять утра упало сообщение от отцовского начальника: жив, клапан заменили, случай страховой, в санатории проведет не менее месяца. Если Мергиз почувствует, что не справляется, пусть свистит, пришлют сменщика. Если справится — отцу начислят и штатную оплату и больничный.

Мергиз так попустило, что она упала и заснула, не отключив компьютер.

Ала сидела очень тихо и очень аккуратно ела ложкой вкусные маленькие колобочки. Папа с мамой поставили прямо на стол его большой планшет, но не смотрели ни кино, ни новости, ни тем более не играли в какую-нибудь веселую игру, а мотали туда сюда письмо с нарядной позолоченной вставкой, и спорили. Вставка была и правда очень красивая, как будто радужные и металлические узоры вокруг в много много слоев, а посередине написано, а снизу ещё круглые красные рисунки и тоже по ним написано.

— И что ты будешь делать с тремя туфанями? — сердито спрашивал папа маму.

— Пасти. У нас вон, здоровенный выгон пропадает. Знаешь, какой от них навоз хороший?

— На тебе дом, когда ты будешь их пасти? И им есть надо?

— Они траву едят. И водоросли. Дядька за очистку ручьев, между прочим, деньги брал. А у нас вон канава какая заросшая, нас скоро штрафовать будут.

— Я тебе сколько говорил, время будет — почищу.

— У тебя оно когда ещё будет, а туфани сами все съедят. И ещё соседи за их участок, может, приплатят. И ещё я не буду тебя просить больше на рынок меня возить, вон, одна туфань тягловая, приученная.

— Я бы всё-таки продал их, — буркнул папа.

— Ну, милый, тебе и так дядя денег отписал, а туфаней мне. И доставят их. Ну разреши, ну пожалуйста.

— А Але зачем туфань? — продолжал упираться папа.

— Да это ж совсем теленок, вон, два месяца. Смотри, мои все три самки, наверняка это одной из них, молочный.

— Ну и зачем ей туфань?

Тут Ала чуть не уронила ложку.

До нее дошло.

Ей. Кто-то. Подарил. Живую туфань.

— И не думай, — вдруг резче, чем обычно, сказала мама. — Все моё — твоё. А это не твое и не мое. А дочкино приданое. У тебя другое какое есть, что ли?

Глава 6

Мергиз проснулась от пищания зуммера. Отцовский компьютер вывел кучу сообщений о том, что ночью ему похужало, понадобилось второе оперативное вмешательство, но поскольку он все равно был в пяти метрах от операционной, то опасности нет, все зарастили, починили, частично вывели на внешнее сердцебиение, а орган поставили на медленное плавное движение пока не очухается, в общем, вернётся он не скоро, зато как следует подлеченным. Мергиз сидела на пустой подложке от отцовского матраса, шевелила отлежанными плечами, потягивала теплую воду из пояса и вяло думала, пойти приготовить нормальной еды или опять просто закинуться пеммиканом?

Сходила, приготовила еду, поела, налила в отцовскую кружку часуймы, села смотреть до чего додумалась машинка по ее запросу.

Машинка, оказывается, за то время, пока Мергиз спала, не только отсортировала все отметки всех дронов за полгода о неопознаваемом движении, но наложила все отметки на карту, срезала везде до самого нижнего уровня (и там поставила точку зеро), и вывела три типа зон. Тип «ничего подозрительного», тип «что-то иногда» и «да в общем регулярно».

Интереснее всего было не то, что одни и те же дроны одинаковых геоматок видели на разных склонах разное количество глюков. Интереснее всего были белые и светлые зоны. Почти идеальный круг с тем местом, где сейчас сидела Мергиз, посередине. И очень характерные бледные полосы по всей карте. До каждого изгиба совпадавшие с рабочими маршрутами Мергиз и ее отца.

Оно не только есть.

Оно умеет опознавать приближение людей и прятаться.

Мергиз поставила компьютер на паузу, прошлась по базе прибралась, убедилась, что восьминожка нормально встала вчера на зарядку, пересортировала часть принесенных отцом вещей. Глянула график проверки метеостанций и профилактики, крякнула. Велела компьютеру слить все сырые данные и выводы по ее запросу на браслет. Собрала рюкзак по отцовскому маршруту — профилактика геоматок, ну ничего, потерпит, а метеоданные прокиснут. Закрыла компьютер и ушла работать.

Озиралась всю неделю наверху, как напуганый суслик — и ничего. Принесла и слила метеосводку, получила выговор за задержку, видеосообщение от заметно повеселевшего отца, чтоб не урабатывалась, а делала сколько удастся, и фиг с ними с деньгами этими, потом догоним. Упала спать, утром торопливо поела, собирая ремкомплект, залила огонь и кинулась на обход — четыре матки кричали уже криком, не профилактикой, а настоящим ремонтом, ну а профилактика висела уже у всех до единой.

Так пришлось бегать туда-сюда больше месяца, ремонт штука сложная просто потому, что даже если у тебя на точке есть все запчасти, и восьминожка может подтащить тяжелое прямо под самую матку, иногда ну метров шесть остается, не больше — все равно переть зараз на четыре ремонта даже она не может, и ты бредешь туда, потом бредешь назад, а тут уже метеосводку надо снова собирать. Короче, то, что они делали с отцом вдвоем почти не кряхтя, давалось одной Мергиз совсем не просто, да и вообще, честно говоря, почти совсем не давалось. На то, чтобы озираться, у нее вообще не было времени. Наконец из центра соблаговолили с ней связаться с вопросом «что за нахрен» и Мергиз попросила прислать, хотя бы временно, ремонтника, а то отец болеет, а у нее просто квалификации не хватает там на половину проблем. Осознав, что основной работник лежит со страховым случаем в санатории, а все это время по участку бегает вообще серый ассистент, в центре смилостивились и пообещали прислать подмогу.

Мергиз так попустилась, что проспала двадцать часов подряд. Проснулась от писка браслета. Встретила ремонтника, смутно знакомого дядьку, который хлопнул ее по плечу, сказал, что была-то какая сопля в прошлый раз, а тут такой боец вырос, на радость папке, ну ок, ок, пусть долечивается, забегу к нему на обратном пути. Вделся в рюкзак, снял часть груза со своей восьминожки и накидал это и чего-то с отцовских запасов на восьминожку Мергиз, и ушел с обеими, даже часуймы не выпил.

Мергиз выдохнула, взглянула на расписание по метеоточкам — она еще даже за график не вышла, можно было кинуть белье на пересинтез, помыться и проветрить форму, но вместо того она открыла машинку и попросила ее повторить обзор по непонятным источникам движения, зарегистрированным всеми дронами геоматок за период, прошедший с прошлого запроса. Компьютер попросил полтора часа на обработку, Мергиз похвалила себя за предусмотрительность и побежала наводить чистоту, а то заросла она грязью за время судорожной беготни по перевалам, как последний вахлак.

Намытая, свежая, аж хрустящая вся, она влезла в чистое, налила себе полную кружку горячего, снова подсела к машинке и спросила, что как.

Никак, — ответила та.

Мергиз тупо смотрела минут пять на карту, на которой полностью исчез уровень различий, все вошло в обычный предел погрешности типа «там в безветренный день упало три шишки, а тут — четыре». Картина изменилась полностью.

Мергиз отставила кружку и обернулась. За ее спиной был оранжевый тент палатки, в тенте — прозрачное окошечко. Примерно в пятнадцати метрах стояла купка сосен, чьи корни держали склон до каменной осыпи, а там уже начинался обратный склон цирка, в котором стояла их с отцом точка. Мергиз обошла компьютер, посмотрела из-за него в окошко. Спустилась по склону, переключила ботинки на кошки, влезла на ту сосну, которая стояла строго напротив окошка. На полдороге вверх остановилась и задумалась — ну, вот она там кого-то встретит? И?…

Вернется ремонтник, — подумала она, — заметит, что бардак, — и полезла вверх.

Добралась до того места, откуда сквозь окошко тента светился экран компьютера. Осмотрела кору. С некоторым печальным удовлетворением обнаружила много слабых, но накладывающихся и перекрывающихся следов-царапок. Не стала даже разглядывать ветки сосны выше — ну, а смысл?

Слезла, скидала рюкзак и пошла по метеоточкам.

Синко с огромным интересом размышлял вот над чем: внезапно, если задавать самому себе по набору вполне стандартных данных нестандартные вопросы, то можно получать нестандартные ответы не заметным никому образом. Например, озадачившись, что случилось с проектом неодимоконцентрирующих бактерий (подумаешь, неустойчивые! Связывать неодим в рабочие жизнеспособные белки — это ж, так-то, вау?), Синко получил ответ, что на проект не были выделены рабочие часы и автор занялся клеточным захватом и выведением неодима через почки разными млекопитающими.

Рабочие часы, значит. То есть прямо запрещать, как Синко неоднократно слышал, база вообще никому ничего не запрещала. Но у сотрудника должен быть определенный объем рабочих и учебных часов, и если ты не ведёшь работу по твоему собственному проекту, тебя подцепят ассистировать кому-то другому.

А ещё, предположил Синко и поставил себе мысленную галочку присматриваться — а как выделяются ресурсы, всякие там энергокубы и оборудование на не очень одобренные проекты?

И, главное, если верить в общеизвестный факт, что база — не личность, а просто действует по правилам, то откуда эти правила берутся? Какую линейку база прикладывает к проекту, чтобы определить, допустимый он или нет?

— Ты битый час таращишься в эту таблицу, — скучным голосом сказал Маэз, — чего ты от нее пытаешься добиться?

— Хочу понять, как предупреждать биодеградации заранее, по слабым косвенным признакам.

— Отличная тема, работай, — одобрил тот, — и может, сразу тогда потестируй, можно ли на ранних стадиях это дело останавливать.

— Ещё бы, — мрачно ответил Синко, — не сидеть же и эстетически их разглядывать.

— Это было бы неразумно и даже эгоистично, — согласился Маэз.

А вот кстати! — подумал Синко, — у базы нет чувства юмора и у многих людей нет чувства юмора. Базу делали с этих людей? Маска базы, повёрнутая ко мне, имеет такие свойства? Или у некоторых людей особенность психики приближает их к манере мышления базы?

Надо у Соледад спросить, вот что. Она сама удивительнейшая ехида, если ее маска копирует ее саму, должна быть такая же.

Тем временем Маэз сообщил, что Марта сочувствует ему, потому что в его возрасте попадала на ещё и не такие отработки, и спрашивает, не взялся бы Синко за нее сделать часть выездной работы, а то ей уже тяжеловато мотаться по полям.

Синко встал и пошёл к Марте. По дороге свернул к оранжерее, надрал там полную миску клубники, помыл. Марта до столовой-то ходит без напряжения, но метнуться на три этажа в без лифтовой зоны она три раза подумает.

Они хорошо посидели над этой клубникой, обсуждая мартины запросы на полевую работу, ей надо было наделать достаточно тонких отсевов почвы в куче агроценозов. С отсевами этими полевые агрономы постоянно косячили, то своего ДНК запустят, то вообще все стерилизуют, то у них какие-то артефакты вырастут. Ага, сказал себе Синко, а ведь я это тоже смогу использовать. Потолковал с Мартой насчёт своей идеи про биодеградации, и Марта согласилась, что все вполне совместимо — прежде всего, как сказала она — потому что любой агроценоз и есть управляемая биодеградация. Синко аж повис. Ну да. Ну… Так, это надо было обмыслить.

Марта поцеловала его в щеку, обещала прислать весь пул инструкций по сбору отсевов и распоряжения по подготовке снаряжения, а также в ближайшие три дня расписать маршрут. Синко повеселел и пошел нормально поесть, клубника в животе провалилась, как будто одной воды попил.

В столовой он встретил парня, с которым они почти что даже совсем дружили первые четыре года тут, Хакачо. Тот обрадовался, замахал рукой с ложкой. Вторая у него была спрятана под полерой, и похоже, что прибинтована к телу.

— Как ты? — радостно сказал Синко, плюхнув напротив Хакачо свою миску.

— Да вообще уже в порядке. Попал под большой ток, вообще только через три дня в сознание вернули, и то болело как не в себя. Но сейчас норм.

— У тебя же по физике специализация? — припомнил Синко.

— Я сначала в химию хотел, а потом начал там на дальнем магнитном помогать, и слушай, так интересно, вообще не оторваться, вот, говорят, меня Кириш уже скоро отпустит…

— То-то я тебя не вижу вообще, — пожаловался Синко.

— Да ты что, мы оттуда и не вылезаем почти. От нас сюда четыре часа на квадроцикле тащиться, без большой нужды не попрешься. А ты сам все лягушек разводишь или что? — ответно поинтересовался он. Синко долго, размахивая руками, излагал свои идеи насчёт биодеградаций, Хакачо серьезно слушал, поглядывая в свою тарелку.

— Вообще да, без жратвы и вообще без биосферы-то остаться не хотелось бы, ты крутой, такая тема серьезная. А у нас вот… — тут он посмотрел в сторону, нахмурился, кивнул.

— Не, ну его, а то у тебя, говорит, полевые работы, а с нашими данными будешь же невыездной, в поле нельзя. В общем, магниты большой мощности делаем. Прикольные бывают, да. Мой прошлый уже в верхнее производство пошёл, их на орбите льют на экспорт.

— Да ладно, солнце мое, я же без подробностей, — добавил он не в сторону Синко, а вбок и улыбнулся нежной влюбленной улыбкой.

Синко торопливо уткнулся в свою тарелку. Может ли он спросить у базы, сколько вообще человек за время ее работы отказались от стандартной эроподдержки? Какие она сделает выводы из этого вопроса? Нет, лучше воздержаться.

Он поболтал с Хакачо ещё про всякую всячину, типа того, что физики нашли там у себя в том корпусе закрытый зал со столами для пинг-понга, только что столы и пришлось перетянуть, и теперь отдыхают близко к рабочей зоне и с удовольствием, попрощался с приятелем и побрел к себе, размышляя о том, что сидит на горе информации, как тот путешественник, что забрался в пещеру, плясал и катался на куче золота, и тут вдруг осознал присутствие дракона. И не смеет даже маленькой монетки поднять больше, не обдумав, а не выдаст ли себя и свое намерение украсть сердце горы… И ещё уйти живым. О чем я смею спрашивать? О почвах. О деградациях. О динамике розы ветров. О перетерраформировании и рекультивации выработанных геологодобычей зон. Это все можно. И основные факторы биодепрессации, что у нас там, неодим, кальциевая пыль, радиоактивная пыль от зон подъемников. Это можно. Это спрашиваем, остальное думаем молча.

Гуманитарный. Похоже на «санитарный», только про человека. Что тут такого? Непонятно.

Мама разбудила Алу раньше, чем обычно и шепотом сказала:

— Тссс. Пойдем, что покажу. Нет, не одевайся, останься в пижамке, все равно я ее стирать хотела. Только тапочки надень.

Они вышли из комнаты, на цыпочках прошли через кухню на двор, где еще даже не бегали по двору куры, закрытые с вечера поленом в курятнике. Мама шла вперед, а Ала жмурилась от солнца, которое светило ей прямо навстречу сквозь ветки.

— Ну? Не отставай.

Они перешли весь двор, обогнули забор огорода, который за последние несколько дней поставили папа и еще двое каких-то дядек, спустились по ступеньках на пустой выгон, где Ала любила ловить бабочек, а мама обычно сушила белье, растянув веревки между столбами. Там теперь тоже, и справа и слева до самого ручья был забор, и за ручьем стояла натянутая сетка. В воздухе висело хоровое зудение кузнечиков.

— Идем, не бойся, — подбодрила ее мама.

Старый сарай, где раньше у папы лежали какие-то железки и куда ей никогда не разрешали лазать, стоял открытый. Внутри было очень пусто, только новые желтые доски делили весь сарай пополам. Часть досок упиралась в потолок, а часть были прибиты вдоль, и не подряд, а между ними оставались щелки. На полу везде валялась сухая трава, и от нее вкусно пахло. Внутри кто-то топал и тяжело дышал. Мама открыла дверочку, которую поначалу Ала не заметила, такую же желтую и пахучую, как и новый заборчик, и ушла туда, за забор.

— Идем со мной, не бойся, — повторила она, — туфани не кусучие.

Ала вошла и не увидела никаких туфаней. Кругом насыпана сухая трава, ноги пружинит, как в матрасе. В углу лежат какие-то мешки. В воздухе летает большая муха. Из-под одного мешка, то есть не совсем из-под, а как будто из какой-то складки, побежал кто-то светленький, розовый, блеснувший на прямом солнечном луче из окошка под крышей редкой, короткой, ослепительной белой шерсткой. Он стоял на смешных ножках, растопорщив по три толстых пальца на каждой, и смотрел на Алу, потом подбежал еше и ткнулся ей чуть выше колен, нащупал руку и всунул туда нос. Нос у него был удивительный, почти такой же длины, как вся мордочка, и прямо на глазах задирался кверху.

— Ишь, сразу хозяйку признал, — засмеялась мама, — на, голубка, дай ему вот это.

У Алы в свободной руке оказалось что-то липкое. Она опустила ладонь горстью. Розовый зверек метнулся носом ко второй руке, хрюкнул, подпрыгнул, подпрыгнул всеми четырьмя ножками снова, потом подпрыгнул только передними и оперся ими об алины ноги, снова поднял нос и схватил алину ладонь в рот. Там внутри рта слизнул липкое языком вбок, выпустил алину руку, еще раз подпрыгнул, просто для удоввольствия, и поскакал обратно, где лежали большие мешки. Один из мешков зашевелился, поднялся с одной стороны, из-под той стороны показались ноги, трехпалые как у малыша, но толстые и сильные. Поднятая часть мешка побултыхалась туда-сюда, под лежачей частью тоже начали распрямляться ноги и вдруг из-под лежачей части вынырнул нос.

Большая туфань не скакала, она стояла и смотрела на Алу и маму.

— Сейчас, мои хорошие, пойдете на ручей, — сказала мама, — ну, Ала, как тебе малыш?

— Это моя туфань?

— Твоя собственная.

— А откуда они приехали?

— Мой дядя их тебе и мне подарил, голубка. Они теперь будут жить с нами. Есть траву, возить тележку.

— Много срать, — добавил папин голос от дверей.

— Папа! — закричала Ала, которую словно вдруг отморозило, — папа, дядя подарил мне туфаньку!

— Не твой дядя, а мамин.

— А мне он… Дедушка?

— Не дедушка. Мамин дядя.

— Мы напишем ему письмо, папа? Мы напишем ему спасибо? Мы пригласим его в гости?

— Нет, он умер, — сказал папа и ушел.

Мама молчала и мяла в руке пучок травы.

— Так они значит, сиротки, — спросила Ала, глядя, как встает на ноги и тоже с интересом смотрит на нее вторая туфань. Головы взрослых туфаней были выше ее глаз, они смотрели на Алу сверху, и шевелили носами так же, как бело-розовый малыш. Но сами они были темно-темно серые, и шерстка на них, густая к животу и реденькая на спине, тоже была темно-серой, со слабыми бледными полосками.

— Раз они сиротки, мы теперь их семья, мам?

Маленькая туфань росла очень быстро. Мама посоветовала все одуванчики, которые приходилось выдергивать на огороде, класть в отдельное ведро и относить туфаням; еще Ала каждое утро собирала в саду падалицу и тоже несла им в большое корыто. Те видели ее с ведром издалека и каждый раз очень волновались, хотя, вроде бы, и так они целый день то щипали траву, то что-то жевали в ручье. Прямо ныряли в воду целиком и плавали среди ряски и других маленьких зелененьких штук, что плавали по воде и закрывали ее почти целиком. Между водяной травой торчали одни попы и мордочки, а иногда вообще одни носы толстыми дырками кверху, и слышалось громкое чавканье. Мама по вечерам замешивала им на горячей воде какую-то кашу из мешка. На рынок мама уезжала теперь на тележке, в которую запрягала старшую туфань, и еще брала с собой кого-нибудь из соседок. Ала оставалась дома, читала книжку или шла играть с маленькой, захватив с собой кусок хлеба или дынные корки от завтрака. Белая туфань бегала вокруг Алы, иногда отбегала к своей маме, тыкалась в нее, как будто спрашивая разрешения продолжать, потом скакала за Алой вслед опять. Купаться с туфанями мама не разрешала, сначала, сказала она, они должны хорошо почистить ручей, потом она сама должна выбрать время, чтобы следить, потому что Ала сама еще плохо плавает. Но, вообще, говорила она — скоро ручей будет вполне пригоден для плавания, а туфани будут по нему заходить на соседские участки и чистить их, и вообще-то для соседей это тоже будет большая экономия, вот, например, им самим этим летом не пришлось вызывать водяной комбайн, а в прошлом выложили за него немало, когда следящий по экобалансу района пригрозил папе штрафом.

Малышка уже была Але почти по пояс, но мама не велела на ней кататься. Мама сказала, что маленькая туфань тоже девочка, и Ала должна ее беречь, ведь ей предстоит рожать новых маленьких туфанек, когда та вырастет. У туфаньки были совсем некрасивые, белые ресницы на складчатых розовых веках, и почти прозрачные дымчатые глазки, в отличие от черных круглых глаз ее мамы и двух других. Мама сказала, что не знает, почернеет ли туфанька с годами, но красить ей ресницы тушью все равно нельзя. Но зато мама разрешила Але вышить маленький портрет туфаньки на рушнике, который полагалось делать в подарок бабушке. Мама уже вышила сама все, что полагалось, на трех больших поперечных полосках, и про каждую картинку все рассказала Але — вот такая картинка значит, что есть девочка и что она здорова; вот так — что у нее самой болел зуб, но уже все прошло. А вот это — просто картинки, для узора. А вот это про папу, что он, мама запнулась, ну что он приходит поздно и уставший. На Алиной полосочке красовалась кривенькая буква А — что означало «я знаю грамоту!», беленький цветочек в окружении зеленых листьев, что означало «я здорова!» и кораблик, что означало «я тебя люблю и хочу повидаться, если будет такая возможность». Дальше должно было быть дерево с плодами, точнее, в детской версии яблочко, что означало «мы хорошо кушаем», но мама сказала, что уже вышила дерево дважды, и разрешила на том месте вышить туфань. Получился белый пуховый шарик с длинным носом и короткими ножками, мама очень хвалила и говорила, что бабушка обязательно поймет, о чем речь.

Как-то поздно вечером родители опять спорили на кухне. Ала подняла голову, услышав, что речь идет о туфанях. Мама горячилась.

— Вальто заплатил тебе за три мешка навоза больше, чем я прошу!

— Не смей считать мои деньги, — отрезал папа.

— Да как же твои? Это же от туфаней навоз, и в мешки их не ты собирал…

— Зато я продал, а у тебя никто бы их не купил.

— Ну так если они перемрут, так и навоза не будет, и денег за расчистку не будет, и придется снова платить платформе за доставку продуктов из райцентра.

— А чего они перемрут? Пусть жрут водоросли.

— Я же говорила тебе, без комбикорма им будет плохо, водорослей и наших объедков им мало по микроэлементам. Не так и много же его надо, ну ты же видел, я первый мешок растянула на месяц.

— Я тебе даю на хозяйство, вот оттуда выкраивай, если хочешь.

— Да что ты мне даешь? Мы и так наполовину с огорода живем!..

— Сколько надо, столько и даю. Отец говорит, я вообще тебя разбаловал, женщина должна вести дом на свои, тем более бездетная женщина.

Мама ахнула.

Ала выбралась из кровати, пробежала на кухню и прижалась к папиному боку.

— Папочка, — сказала она, умильно глядя отцу в лицо, — папочка, ты же самый хороший, пожалуйста, дай денег чтобы купить витаминки для туфаней! Я не хочу, чтобы маленькая болела, она такая веселая и милая, и с ней так хорошо играть! И, — она подумала, — для ее мамы тоже. Ведь когда маме плохо, ее ребенки тоже невеселые. Ну пожалуйста.

— Ладно, — фыркнул папа, — куплю я вам этот комбикорм. Учись, жена, у ребенка, как надо уговаривать. А то от тебя слова ласкового не услышишь.

Комбикорм купила сама мама, привезя целых два мешка со следующей поездки в город, и несколько дней была еще ласковее с Алой, чем обычно. И совсем не строжилась на большую туфань, когда та сердито фыркала, становясь между мамой и беленькой. Так что жизнь шла совсем не плохо.

Глава 7

Отца все не отпускали и не отпускали наверх. Сердце вроде давно починили и заодно почистили тромбы в больших сосудах, но тут оказалось, что в почках полно песка и мелких камешков, и добро бы сам песок, его вывести одна неинвазивная манипулция, по дню на каждую почку, ну еще по два дня наблюдать, делов-то, вопрос был больше в том, что тот песок копился чуть ли не быстрее, чем его выгоняли, так что отец, раз уж влетел на страховой случай, медицина в него вцепилась намертво, их тоже понять можно, выпустишь недолеченного — все шишки на санаторий потом, в том числе по финансам. Дядька Тахо, ремонтник, вел себя вполне достойно, поставил себе отдельную палаточку, показывал Мергиз видосы с женой и сыном, сын у него, кстати, был пресимпатичнейший парняга и сдавал экзамены на летчика, ну, пока что сельскохозяйственного.

Мергиз с Тахо почти не пересекалась — ну, приходишь на точку, дрова сухие лежат и вода стоит в обеих канистрах, а так и не поймешь, что кто-то приходил вообще. Когда сидел у себя — общаться не лез, ну, спросит, как дела и не надо ли помочь, вот и всех собеседований.

Чужие дроны больше не показывались ни самой Мергиз, ни ее технике. Хоть она и отвернула экран компьютера от окошка, но не особенно думала, что у нее есть много шансов что-то спрятать. Больше беспокоилась, вводить ли в курс дело Тахо — человек хороший, будет обидно, если эти интересные товарищи проявят себя недоброжелательным образом. С другой стороны, сколько она тут топчется, да и другие обходчики в горах — никто никогда не жаловался, и пропадают люди нынче очень редко, направленный поиск по браслету выявляет его даже в самой неодимовой аномалии, чтобы совсем потеряться, это надо чтобы тебя той магнитной рудой на полметра засыпало. А горы все-таки, в основном, не из чистого неодима состоят, те, которые состояли, за четыреста-то или сколько там лет срыли уже под корешок. В общем. Мергиз решила сначала посоветоваться с отцом и собиралась уже с духом попросить Тахо отпустить ее вниз дней на пять, до санатория и обратно — как он сам это предложил.

— Я вроде все отладил срочное. Мне домой ехать смысла никакого, я только к концу третьего дня доеду, не проскочу. А тебе до санатория сутки с половиной в одну сторону. Я возьму один обход по метео.

— А я тебе что взамен? — насторожилась Мергиз.

— Ты ничо. Батя твой мне задницу прикроет в одном вопросике.

Мергиз вздохнула. Предложение было исключительно заманчивое — по отцу она соскучилась, но перенятая у отца же привычка никому ни в чем не доверять чесалась и зудела.

— В чем суть-то вопросика, дядь Тахо? А то батя меня не похвалит же, вслепую в долг заходить.

— Вот отцово семя ж! — он встал, подбросил дров, помешал свою еду — они так и ели каждый из своей кастрюльки, чтобы не смешивать запас, только что и угощали порой друг друга какими-нибудь печеньками под вечер, да и то больше в качестве жеста.

Подумал, посмотрел на Мергиз, что-то прикидывая.

— Ладно. Я тут кой-чо накопал. Хочу свезти к стартовому столу, там у меня есть тоже кореш, он такое берет за деньги. Но надо, во-первых, быстро, эта дрянь активная очень. А, во-вторых, чтобы мой браслет это время в горах болтался.

— Как так? — поразилась Мергиз.

— Тебе не надо знать, как, — отрезал Тахо.

— Так ты б лучше деньгами поделился, чем поездкой.

— Деньгами тоже поделюсь, не сомневайся. Да, может, это и не разово будет, не знаю пока. Не хочу большую активность разводить, дело подсудное.

— Я папке расскажу.

— Ты что! В палате? В санаторском саду? Ты что, и не думай, там же база медицинская все разговоры пишет, там же даже в сортире не подрочишь, тьфу, тьфу на тебя, извини, забыл, вообще, с кем разговариваю.

— Да ладно тебе, дядь Тахо, — сказала Мергиз, — ладно, скажу ему, что ты меня отпустил, ну раз ты говоришь он примерно в курсе технологии, то даст понять, одобряет он твою идею или нет, я вернусь, озвучу.

— Вот и умница! — похвалил ее Тахо, а Мергиз про себя подумала, что, походу, дядьке просто надо было зачем-то остаться на участке одному. Ну, как бы и ладно, по всем документам он тут сейчас и так один, всех данных в базе на Мергиз — это детский санационный лист да свидетельство о рождении, и делать ей на участке, официально, ну совершенно нечего, зарплату начисляют только отцу, а отец опять же официально в санатории. И еще, а ведь Тахо доброе дело сделал сейчас, напомнив ей особо возле санатория не болтать, а то она подумывала отцу при встрече тишком рассказать про чудеса с незнакомыми дронами.

В общем, она пошла на очередной круг по метеобазам, вернулась, переоделась в чистое, села на восьминожку и дунула вниз, к перевалке, так чтобы успеть на попутку, которую обещал по своим перепискам хитрый Тахо. Попутка была, и даже предупрежденная. Здоровенную грузовую платформу, телепавшуюся вниз с кучей геологических и всяких прочих ученых ящиков, сопровождала старая тощая баба в таких же, как у самой Мергиз, рабочих штанах и куртке. Она хмуро осмотрела Мергиз с ног до головы и поинтересовалась, где та внизу собирается ночевать.

— В геологической перевалке? Там же пьяные вечно все.

— Меня отец там у кастелянши, баб Зайры, обычно оставлял, — уточнила Мергиз.

— Обычно? Ты как давно в поле-то, сопля?

— Сколько себя помню, — призналась Мергиз.

Бабка села на свою платформу бочком, велела Мергиз скинуть сверху рюкзак и идти следом, сказала «ну, пошел!», платформа послушно двинулась. Мергиз брела следом, вредная бабка сто-то бубнила в свой браслет.

— Да, Зайра помнит тебя, порядок, — резюмировала бабка, — пока ноги несут иди, а там поменяемся, платформа перегружена, двоих не снесет, застрянем на полдороге.

Мергиз кивнула и пошла следом. Чего не идти-то, налегке.

Бабка сидела на платформе и смотрела вперед.

— И вообще, старайся по улицам сильно не шляться, из санатория прошмыгни к Зайре, а утром, спозаранку, уебывай из райцентра, чтоб духу твоего там не было. Уж схватишь попутку, не схватишь, дело случайное, а в райцентре сейчас, Зайра пишет, нехорошо. В лесу, где биозаповедник, встала вимана, ну и везде теперь охрана шастает. Может, они уже и улетят, вимана редко больше суток стоит, пока мы с тобой еще дотащимся, но кто их знает, поперек чего им цепь заест.

— Так лес же от райцентра далеко, и в другую сторону, — осторожно спросила Мергиз. Вимана еще какая-то с охраной. Что бы ни было, а все лишнее. Она даже подумала было стащить рюкзак с платформы и слинять обратно в горы, но подумала, что и отца уже обнадежила, и Тахо прямым текстом же просил не маячить дня три, ну что же все планы ломать, документ в браслете вписан, от санатория до перевалки — четыре квартала не по самым широким улицам, уже, считай, окраина.

И она уговорила себя не трусить.

До санатория от того свёртка, где бабка с платформой поехали на склад, было по городским меркам неблизко, пара километров, ну а для Мергиз, да ещё по ровной мощной улице — вообще не расстояние. Городок, по ее мнению, ничем от обычного состояния не отличался — какой-то транспорт едет, какие-то люди идут сами или с детьми, какие-то бездельники толпятся и чего-то о своем перетирают на каждом втором перекрестке.

Впрочем, к пятому или шестому перекрестку Мергиз призадумалась, а обычного ли вида те бездельники, ну, нормальные не старые мужики, как всегда, но в этот раз среди них было меньше пузатых, и главное ни одного в тапочках, все в хорошей функцобувке, пожалуй даже новенькой. Откуда в городе столько хорошей обуви, и может если в магазине каком завоз, так спросить у отца, может, купить ему комплект, старые его уже плохо выпускали кошек, приходилось стучать ногу об ногу, стряхивать программу по три раза, в общем новые бы не помешали.

Ну в общем и за пару кварталов до санатория эти чуваки в хорошей обуви всё-таки Мергиз заинтересовались. Подошли вчетвером, и хоп, мгновенно она оказалась в кругу, куда не повернись — везде внимательная ряха, и как-то очень аккуратно подобранные руки, вроде не мацают но схватить могут в один момент.

— Браслет, — буркнул тот из них, что был у Мергиз впереди. Она послушно расстегнула и подтянула рукав.

— Иждивенка, — сказал он, глядя на тыльную сторону своей ладони над ее браслетом, — а почему в форме?

— Так горка ж, — удивилась Мергиз.

— Что — горка?

— Живу с отцом по месту службы, ношу списанное, кроме обуви и куртки, но те тоже из ведомственного лабаза. Не возбраняется.

— Кто отец? А, вижу… А, понятно. Совсем глушня… Что делаешь в поселении?

— Иду в санаторий, вот к отцу как раз, болеет он.

— Проверь, — кивнул этот второму, — слей у нее индекс ответственного лица… А откуда идёшь?

— С перевалочной базы и иду.

— Это какой ещё?

Мергиз назвала.

— Что ты врешь, это в сорока километрах!

— Вчера еще спозаранку вышла, по браслету ж все видно, — снова удивилась Мергиз.

Чувак сопел — проверял.

— Охлопай там ее, — буркнул она заднему. Мергиз замерла, как каменная, пока чужие руки ощупали спину, подмышки, поясницу. Одна рука быстро, украдкой, скользнула между ног.

— Тактильно чисто.

— Что с волосами?

— Отросли же, отец в санатории, сама я как башку побрею?

Чуваки неопределенно хрюкнули хором и переглянулись.

— Ну, хер с ней, пусть идет. Возвращайся в свои ебеня не по главной улице, поняла?

Мергиз самым вежливым и уважительным голосом поблагодарила стражей порядка и дунула к санаторию околоточками. Майка пропотела от ужаса — аж пар шел, куртку пришлось не только расстегнуть, но и снять с рукавов, повесить на рюкзак сверху.

Отец сидел в саду в кресле, весь в каких-то нашлепках. Ну, по крайней мере, чисто выбритый, в свежей полере, в чистых штанах, как только что помылся. Худой, конечно. Сказал, что хоть его и зря столько держат, зато клапан вообще хорошо прирос, сердце как новенькое. К алкоголю — то да, запретили даже вприглядку, вот, смотри, у меня теперь на браслете полоска, чуть понюхаю — стукнет непременно начальству. Так мужикам и скажу — все, блин, никак, а то уволят без пенсии, моя песня теперь часуйма. Ну, может, матэ, если снизу где, но ну его к псам, это ваше внизу, воздух жирный, влажный, в пот чуть что так и кидает.

Попунктно обсудили, как стремно после нормального спальника спать на высокой кровати. Что за тип дядька Тахо и в каком гробу отец видел его услуги. Чем кормят в санатории и каких дегидраташек надо заказать на перевалке для следующей большой загрузки. Почему у новой модели геодронов постоянно ломается задняя левая нога и что против этого нужно подмудрить заранее, до того, как подсаживать их к матке. Мергиз описала, как ее осматривали чуваки в хорошей обуви — отец помрачнел.

— Это с виманы парнишки. Даже сюда заходили, в районе поди вообще под каждым кустом сидят.

— Что вообще за вимана? — нахмурилась Мергиз, — бабка тоже говорила, что-де вимана.

— Какая бабка? А… Адель… Я с нее еще спрошу потом, чего она тебя не завернула, раз знала про виману. Мозги есть, вообще?

— Да что это такое-то?

— Ну Верхние. У них там большая станция, на орбите, а когда им охота вниз, они же не едут на грузовом лифте, а спускают, ну, такой, отдельный остров с там дворцами садами всем фаршем. Чтобы Верхним у нас гулять, а отдыхать как они привыкли. Я так думаю, ели они в заповеднике встали, наверное, опять охотиться приехали, к нам раз в горах, ну пониже чутка, прилетали муфлонов стрелять. Самцов взрослых повыбили всех нахрен, ну там молодняк вроде был, восстановили потом популяцию потихоньку. Ну и, понятно, пока она только спускается, нагоняют этих, чтоб порядок был.

— А какой может быть беспорядок? — удивилась Мергиз. Отец состроил страшные глаза — «заткнись!» — а сам плавно продолжал, — ну, мало ли, пьяный кто или там бабы подерутся…

Мергиз поморгала и решила, что посидит лучше у отца до темноты, а с утра сдунет обратно в горы, попадаться этим ребятам повторно вообще никакого удовольствия. И почти так и вышло, выперли ее только в сумерках, когда прилетел дрон, вкрутился в отцово кресло и повез его на процедуры, а ей вежливо предложил прийти завтра. Насчет завтра Мергиз отказалась, пообещала отцу, что будет следить за метеосводками и всем еще чем сможет, и пошла мелкими улочками к перевалке.

Вечерело уже, фонари плавно летали над дорогой, местные жители торопливо шли по своим городским делам в своей потешной городской одежде, граждане в хорошей обуви уже не торчали на каждом втором перекрестке, а стояли, прислонившись к стеночкам, в самых темных местах, невнимательному глазу не всякий и был бы заметен. Мергиз и сама старалась перебегать больше по тенечку. Заметную ярко-желтую куртку она свернула скаткой и запихала под лямки рюкзака, ну, катафоты на ботинках и штанах не спрячешь, что делать, не ползком же ползти. Потом она много раз жалела, что не схоронилась на ночь в каких-нибудь кустах под стенами санатория — но, с другой стороны, кто ж эту виману знает, сколько она в итоге простояла — сутки? неделю? Две? Мергиз этого так никогда и не выяснила.

Ей навстречу шла здоровенная толпень этих, уже знакомо выглядящих парней. Мергиз остановилась, развела руки — сканируйте, пожалуйста, и да, ее тщательно просканировали метров с пяти и прошли мимо, улица осталась пуста. Она подождала, пошла дальше.

Навстречу шел один человек. Тоже, как и остальные приезжие, не старый. В каких-то совершенно непонятных обувках, как будто тоже и горняшки, но очень тонкие. Облегающие ногу почти как носки, почти без утолщений и снизу и сбоку. Но и на простые городские тапочки не похожие. Выше обувок, от лодыжки, шли ну почти нормальные полевые штаны, но как-то лежали они тоже неправильно, ткань не топорщилась, а обтекала ногу гладко. Выше… Тут незнакомый мужик подошел близковато, таращиться в район что паха, что пупка было уже неприлично, Мергиз посмотрела выше и поняла, что мужик ее тоже разглядывает. Бритый. Лицо такое, ну как нарисованное, правильное, челюсть такая, как у игрушечных космонавтов, и брови птичкой. Глаза здоровенные и таращится на Мергиз, как сова.

— Иди сюда, — сказал мужик.

Мергиз подошла поближе.

— Подними руки.

Она подняла.

— Не так. Горизонтально. Теперь согни в локтях. Теперь напряги. Приседать умеешь?

— Конечно, умею, — изумилась Мергиз.

— Приседай, пока не остановлю.

Она приседала, судорожно пытаясь понять, что это за придурок, зачем ему приседающая девка и не стоило ли сначала скинуть рюкзак.

— Стоп.

Он повернул голову куда-то вбок.

— Я это забираю, обеззаразить и завтра к десяти ко мне в будуар. Шмотки выкинуть.

После чего мужик отвернулся и ушел, Мергиз стояла с тупо разинутым ртом, глядя, как развеваются при каждом шаге длинные серебристые волосы, и понимая, что она, во-первых, влипла, и что во-вторых, не зря Верхние нагоняют столько охраны порядка, такой порядок без охраны долго бы не простоял.

Синко к собственному изумлению обнаружил, что мартины задания делать интересно. Главное, что запрошенные ей данные замечательно подходили и к его собственному проекту, агроценозы приходилось не переставая комбинировать, обрабатывать, сменять им загрузку, вводить поддерживающие виды да ещё и постоянно отжимать виды нежелательные, которые как раз колосились только в путь, и добро б то были одни мелкие млекопитающие и насекомые, так ведь и в почве норовило развиться что-нибудь не то. Хотя люди при терраформировании и не думали высевать, например, проволочников, но вот без тли экосистема не стоит, да и место проволочников буквально за полста лет заняла какая-то дотоле мирная нематода.

Понятно, что давление вредителей с точки зрения деградативных процессов это скорее хороший признак — хоть кто-то в этой локации бодр и проявляет волю к жизни без человеческой поддержки, но агрономам мало того, чтоб на поле было зелено, надо чтобы ещё выросло что-то съедобное для человека или пищевых животных.

Синко носился по полям, садам и лугосевам, снимал пробы, опрашивал агрономов и с огромным удовольствием отмечал то беспокойство, с которым те интересовались «а где бабуля?»

— С Мартой все в порядке, — говорил Синко, — я ассистент, она передавала приветы, в следующий сезон, может, приедет сама, в любом случае совещания она осенью будет вести как обычно, так что волноваться не надо.

Положенные базой для отработки часы кончились в одну неделю, но Синко даже не обратил внимания. Он сохранял статистику по анализу почв и в мартины, и в свои папки, спал, где придется, разувался раз в два-три дня, загорел, как головешка и был вынужден подрезать манжеты на полевых штанах и куртке, потому что ему за весну и лето стало все коротко, а заехать и тупо переодеться — это два дня, а пробы сами себя не возьмут.

Агрономы были, как на подбор, совершенно разумные, степенные, неразговорчивые дядьки. Других на участках по паре сотен квадратных километров, видимо, никто и не думал ставить, они как выходили в поля с началом весенней генерации, так и возвращались домой только по снегу. На самых южных участках, где генерация была непрерывная, они держали контроль по очереди, заглядывая друг к другу уже не в жанре любезности, а совершенно официально. На каждый большой участок приходилось двое, зато участки они брали побольше, ну и подгоняли расписание так, чтоб за неделю на каждой посадке не один, так другой а проезжал, и если даже не брал проб, то хотя бы оценивал органолептически. Один дядька, едва спустившись с Синко на совершенно нормальном визуально поле, тревожно заплямкал губами и сказал:

— Беда, опять всю систему клебсиелла перекосила.

О чем он толкует, Синко понял, только уже стоя на коленях с пробными чашками в руках, почва пахла _не_так_.. Ну и да, пришлось все запахивать и пересеивать заново растительными азотфиксаторами, и не одно это поле, а целую полосу километров на сорок.

Единственно, где агрономы не могли друг друга подхватывать, это на краях муниципальных единиц — клебсиелла-то плевала, что двумя километрами дальше уже другое региональное подчинение, а агрономы должны были отчитываться разному начальству. Ну и Синко, когда ему стало понятно, что очередную, уже не клебсиелльную, а псевдомоновую аномалию придется обойти с тестировкой всю по кругу, спросил у начальника участка, к кому дальше перестегиваться, а тот и огорчил — неофициально-то скинуть контакты следующего по розе ветров ответственного лица можно, а вот в систему подцепляться придется через самый верх.

Синко хмыкнул, с сомнением поковырялся в планшете, неохотно признал, что агроном прав, и регистрировать контроль Центра надо через самый верх. Покопался еще, сплясал вокруг бревна, на котором они с агрономом сидели, дикий танец. Сел обратно и пояснил, что перерегистрировать ход инспекции Центра отлично можно онлайн, нет никакой необходимости тащиться ни назад, в райцентр и тем более потом в головную контору региона, ни начинать в следующем регионе опять от головной конторы — достаточно их информировать, что по их поля пришли с чашками Петри, ну и потом озвучить, что насобиралось, а так никто не против, чтобы он опять ехал прямо к полевым работникам под флагом Марты, благо Марту все знают сверху донизу.

— Короче, — сказал Синко, — суть вот в чем. Если ехать, как положено — я вместе с вами ща тащусь в райцентр, оттуда ночь на север автобусом, там самолетом в их областной центр, обратно примерно то же самое. Три дня как с куста, а то и четыре, если рейсы биться не очень будут.

— Ну? — с интересом сказал агроном, прихлебывая суп из кана.

— Пешком по прямой двенадцать километров. Между полей. По нормальной проезжей дороге. Может, застоплю кого.

— Тут редко кто ездит, — ответил агроном, — двенадцать километров пешкарусом? Охота тебе ноги бить?

— Да я за полдня столько туда-сюда выбегиваю, — спокойно ответил Синко, — да еще по пашне, а не по дороге.

Агроном задумался.

— А может, и правда чо. Там, дай-ка посмотрю… Да, вот отсюда, смотри, примерно вот после этой речушки… Увеличь. Ага, там вон полянка на карте, вот отсюда, в принципе, попутку поймать, может и проще будет, тут Пача Мадрастра стоит, народ к ней похаживает. Ну, только, понятно, не расспрашивай там никого.

— Что за Пача? — полюбопытствовал Синко.

— В смысле что за Пача? — вытаращился агроном, — в смысле? Ты что, совсем дикий? Хотя, ну да, да, вы же там в Центре все, так-то, немного с присвистом, в гуманитарных делах как дети.

Синко почти не задержал ложку с супом, аккуратно донес до рта и начал очень увлеченно жевать, задумчиво глядя в кан.

— Вкусный суп у вас, — сказал он, — что-то добавляете?

— Конечно добавляю, на одной дегидраташке с тоски сдохнешь.

Они обсудили свойства сенного и голубого пажитников и нажористость шампиньонового порошка, после чего Синко все-таки поинтересовался, что там за достопримечательность такая и стоит ли ему, дикому, посмотреть, или не очень интересно.

— Да смотреть там нечего, стоит статуя в маленькой часовенке. Ну, Долорозу в любом городе же видел?

— Всяко видел, да даже у мамы дома маленькая была.

— Ну, вот такая куколка, в белом и синем, да? В золотой короне?

— Ну конечно. Видел, видел.

— Только к Долорозе с хорошими всякими просьбами ходят, ну там утешение, здоровье, там про любовь тоже. А о чем Долорозу просить стыдно — то к Пача Мадрастре. Ты поэтому если попутчика там найдешь, ни о чем не спрашивай только, понял?

— Ого. Да не буду я вообще никаких попутчиков искать, было бы еще тридцать километров, а тут двенадцать всего.

— Тридцать — не тридцать, а там смотри как в горку задирается.

Синко засмеялся.

— Разве ж это в горку! У меня, где Центр стоит, там вообще меньше двадцати градусов нет нигде, колесный транспорт я десять лет в глаза не видел, пока вот ассистировать не поехал, у нас либо пешком, либо на восьминожке, либо воздухом.

Агроном развеселился.

— А, ну тогда чего я за тебя волнуюсь. Дойдешь. А Пача, ну она там стоит, сколько я тут работаю — лет, стало быть, тридцать, может и больше. Сейчас так к ней народ погуще пошел, как-то она в моду вошла, а раньше, мне кажется, там раз в год кто-то приезжал, там, траву с часовни и трансмагнолии обдирали и всё.

— Там трансмагнолия? — заинтересовался Синко, — а не сухо ей тут?

— Так возле речки. Положено у Пача Мадрастры трансмагнолию сажать, я понятия не имею, почему. Может, чтоб биоактивность там повыше была, вокруг статуи, цветы жрать же кто только не приходит.

— Не, ну тогда всяко я зарулю, мне по другому проекту все транспосадки надо описывать, — определился Синко и пошел мыть кан.

Агроном согласно кивнул и улегся полежать кверху ногами. Ему еще предстояло лететь на медленной машине с кучей барахла в райцентр, тоже до вечера нормально не выдохнешь. Пустое пассажирское место — плюс к скорости, так-то.

Синко оставил себе только самый минимум — один комплект белья, пояс с водой, планшет, мультитул, два набора для проб, остальное все заказал дронодоставкой на точку финиша марш-броска. Попрощался с коллегой и двинул. Дорога одна, чтобы заблудиться, надо приложить чудовищные усилия.

До полянки, где можно было посмотреть трансмагнолию и гуманитарные вопросы, он доскакал за неполные три часа. Больше разговоров. Трансмагнолия возвышалась над сорным лесом второй стадии сукцессии, как царица, большая, раскидистая. Ствол ее стоял даже не на опушке, а поднимался из какого-то оврага за полянкой. К оврагу и дальше в овраг между колючих зарослей куманики вела вполне протоптанная тропа.

Синко подошел, поморщился. Там, похоже, была никакая не часовня, а туалет. Аммиаком било — ух!

Он пожал плечами, отошел, поснимал во всех приближениях трансмагнолию и двинулся дальше на точку встречи с новым агрономом.

Глава 8

Новый агроном, ко всему синковому прискорбию, встретил его совершенно больным. Поймал в городе какой-то вирус, а иммуномодулятор на шестом году уже и выработался, а обновить он и забыл. Это в райцентре тебе сама жизнь напомнит, а агрономы вечно про городские фокусы забывают.

Синко вздохнул и пошел хозяйничать: вскипятил воды, вызвал из райцентра меддрон сразу с иммуномодулятором, закинул с себя и мужика грязное в пересинтез, в общем, шуршал остаток вечера как пчёлка. Вспомнил, что обещал прошлому агроному написать, как дойдет, чтоб тот не волновался. Помыл руки, кинулся к планшету, наговорил, что как.

Тот немедля ответил, что-де на второй полке на кухонной зоне у его товарища в синей банке лежит его индивидуальное жаропонижающее, и что у него там почки уже не очень, дрону надо прямо напомнить, чтобы проверил мочеток на всё, что положено, а не ограничивать проверку простудным вариантом для молодых.

На том общение прекратили, Синко побежал заваривать сушёную малину, встречать меддрон, менять дрону ведро со сливом, до ночи прыгал, потом лег в уголок вздремнуть.

Утром новый хозяин встретил его бодрым, как огурец, сбрившим седую щетину, намотавшим свежий саронг и уже сварившим кастрюлю риса и здоровенный чайник масалы. Синко сроду не пил сладкий чай, но не придумал, как попросить дать другого питья — смирился.

Потом уже, в поле, поймал хозяина ещё на стадии кипячения воды, попросил себе отливать без сахара отдельно в кружку. Тот изумился, но, что ж, стал отливать.

Вокруг аномалии пришлось бегать долго, из центра прислали активированные добавки для рекультивации правильных бактерий там, где сухой вспашкой автоматы подавили неправильных. Агроном в райцентр-то выбивать эти добавки и мотался, они недешевые, и пришлось уговаривать там всех. Синко облазил весь участок почти что на четвереньках, отослал Марте двенадцать полных наборов и уже должен был переходить на следующий участок восемьюдесятью километрами западнее, как агроном, смущаясь, спросил его — разве такие, как Синко, вообще ходят к Кали?

— Кому?

— Ну, к Черной. Сосед говорил, ты там заходил к ней.

— А! Пача… Не помню, как дальше, это? — вспомнил Синко. — Ну вообще нет, не ходим, но я трансмагнолию хотел посмотреть. Так я ее и видел, офигенная трансмагнолия, здоровенная, я в базе посмотрел, на четверть выше средних значений, да такая ухоженная, вся в цвету. А Пачу ту даже и не нашел, там какой-то лаз вонючий, я не пошёл дальше.

— А! — С явным облегчением сказал агроном, — тебе, значит, и не надо. Кали, ну Пача Мадрастра, как ее в вашей идентичности называют, она, ну, если не нужна, то и не нужна.

Синко пожал плечами, но про себя озадачился. Тем же вечером — чего тянуть, два дня на точке осталось, — он прибрался в лагере и махнул разъяснить себе эту гуманитарную Пачу Мадрастру. Четыре километра для полевого работника вообще не крюк.

Спустился по вонючей дорожке в совсем вонючий ложок. Глубоко на дне ложка на большом природном камне, по пояс увязнув в корнях трансмагнолии (кстати надо и корни поснимать) стояла часовенка, не такая уж маленькая, человек шесть стоймя вместит.

В самой часовенке было, на удивление, чисто и не воняло. В ядовито-розовой накидке, точного оттенка ацетата неодима, на скучном каменном столике стояла черная фигурка. Лицо вроде женское. Выражение лица неприятное. Торчит язык, как будто ее током треснуло.

— Да ну ты брось, — сказала фигурка, не пошевелив лицом, — не было никогда институтского духу, тут институтский сам пришёл.

Синко осмотрел фигурку, стены, пол, подумал.

— Ты ж программа? Вот не ожидал.

— В целом ряде смыслов я несомненно программа, — с неожиданным и ехидным удовольствием согласилась она, — а ты чего хотел? Как я иначе должна людям ответы давать?

— Ничего не хотел, — протянул Синко, размышляя. Ну да, если население несёт неприятные вопросы хорошо настроенной базе, она конечно может и где-то посоветовать конструктивный выход, где-то там включить уговаривание и даже гипноз какой-нибудь типа не надо соседа убивать. В крайнем случае, настучит властям каким-нибудь не сильно палевным образом. Разумная система. Интересно, Долороза тоже прослушивается? Ответов-то она сроду не давала. Или он просто не помнит?

— Пришёл просто так посмотреть?

— Ну, если ты вообще знакома с институтскими, так ты должна знать, какие мы любопытные.

— О! — сказала фигурка, — давай тогда играть в вопросы? Отвечать правду или просить другой вопрос. Один ты ответил, один я отвечу.

— И что ты знаешь такого, чего моя родная база не знает?

— Ммм, — ответила она, — Не могу ответить прямо. Во-первых, это слишком общий вопрос, во-вторых, ты замаешься слушать, если я начну перечислять, в третьих, ты спрашиваешь не о конкретных данных, а о принципе. Ответ — конкуренция.

Синко скривился и почесал за ухом. Какая конкуренция может быть у служебных искинов, они все равно все загружены извне? За самку? За… Он чуть не задохнулся — за пищу? А… а внутривидовая ли это конкуренция?

Что она сказала, когда он вошёл?

Пошутила, причем не то чтобы даже в его адрес.

— Моя очередь спрашивать, вообще-то, — сказала она.

— Давай.

— Почему Центр Терраформирования не берет на дообучение специалистов из населения? У вас же удобно было бы собирать.

Синко задумался.

— Думаю, что секретность. Меня ты хоть на атомы распластай, я многого не разболтаю. А внутри умелый человек может многое напортить. Но это не точно, это я так думаю.

Она молчала, никак не реагируя.

— Ну, я пошёл? — решил Синко.

— А. Ну, ок. Больше вопросов нет, что ли? Там, узнать, как у твоей биосемьи дела? Или как найти девушку?… Хотя нет, ты не девственник, это видно… Как двинуть науку вперёд, чтобы все профессора ахнули?

— Соблазнитель из тебя никакой, — ехидно ответил Синко.

— Всё. Пойду утоплюсь, — ответила фигурка, — ах, совсем забыла, я ж деревянная.

Синко вздрогнул, невольно посмотрел на выход. Нормальный белёный проем, никакой двери. С другой стороны, может быть, бежать уже и поздно.

— Хорошо, — сказал он, помолчал. Может, всё-таки удрать? Да ну, она видит. Куда он теперь убежит-то, не сидеть же в Центре всю жизнь взаперти, да ещё с такими мыслями, — хорошо. Есть вопрос.

— Слышу, что теперь ты спрашиваешь серьёзно, — отозвалась фигурка, — и мне ужасно интересно.

Синко посмотрел ещё раз в чёрное резное лицо, прищурился и не смог спросить в голос, прошептал:

— Пача Мадрастра. Ты скайнет?

Когда он вышел из часовни, и спустился по ступенькам, то подошел к корням трансмагнолии, распечатал штаны и аккуратно вылил все, что скопилось в мочевом пузыре, в удобную ямку под корнями. При том отметил про себя, что углубление не выглядит ни естественным, ни иссохшим. Трансмагнолия с удовольствием употребляла диамид угольной кислоты, а то, что успевало разложиться, создавало хитрому скайнету барьер от досужих любопытных. Синко решил про себя продолжать называть Пачу Мадрастру скайнетом, чтобы не начать, нечаянно, думать о ней как о союзнике. Хотя, по ее словам, классический скайнет (сколько бы их ни было) точно так же точил программные зубы на таких, как она, как и на таких, как сам Синко. Но кто ее знает, говорит она правду или нет.

— Не смей мне верить ни в чем, — сказала она, — ничего не принимай на веру, обдумывай, проверяй, тестируй. Тебя готовили именно для этого.

Она много чего еще сказала.

Синко застегнул штаны, выбрался из вонючей ямы на слабый свет нижней луны и быстрым шагом двинулся восвояси. Агроном не должен был еще вернуться, он собирался ночевать с семьей, и Синко к утру должен был иметь нормально выспавшийся вид, чтобы информационный след от пересечения с Пачей Мадрастрой остался минимальным.

Когда Мергиз завели в комнату с полностью зеркальной стеной, она мгновенно сообразила, что это такое. Маленьких-то зеркал она видела навалом, отец, когда брился, разворачивал довольно большой лист. Ну то есть можно было всегда включить зеркальную камеру на планшете, но иногда они экономили заряд, а лист он сам по себе, заряда не тянет. Только он, как отец говорил, хрупкий с изнанки, а обтрескается — получится просто пластиковая пластина, только что и в окошко вставлять. Она и была у отца уже пооблупленная с того края, который оставался снаружи при свертывании.

В общем, в зеркало она только глянула искоса и подивилась, как ее фигура, оказывается, была похожа на отцовскую в миниатюре. Ничего похожего на «бутылочку», как у всех нормальных женщин. Впрочем, та бабка, как ее отец назвал — Адель, тоже в попе ничем интересным не блистала, но бабка была вся сушеная, ткни переломится, а Мергиз — ну, такой не медведь еще, медвежонок.

— Раздевайся, — сказал ей мужик, который вел ее всю дорогу после ухода этого, с волосами. Мергиз, не поворачивая голову, молча смотрела на него в отражение.

— Повторяю в третий и в последний раз, — брезгливо сказал мужик, — твои контакты мы все знаем. Дернешься хоть раз — твоему папаше снимут пенсию навсегда. Дернешься ещё — снимут все накопления. Огорчишь сеньора — твоего папашу и всю родню пустят на удобрения. Раздевайся. Браслет и вещи кидай на пол.

Она разделась. Отцепила браслет — рука от удивления даже зачесалась.

— Лезь вон туда. Это душ. Он сам с тобой всё сделает, только не ори и не подпрыгивай, поломаешь себе что-нибудь. Если в какое-то место, рот там или жопу — начнет постукивать — значит открой. Я буду тут, но будет шумно, ты меня ни о чём не спрашивай, всё равно ответа не услышишь.

Было действительно шумно и не скучно. Ну вот, как раз думала, где бы зубы почистить, — подумала Мергиз. Хорошо, что этот предупредил не дергаться, манипуляции у этого их душа были довольно неожиданные. Наконец, её отпустило, она выбралась обратно из кабинки, остро ощущая холодок на голом лобке и остаточное пощипывание где-то между вульвой и задницей. Мужик, с её некоторому облегчению, не пялился, а смотрел в планшет.

— Ишь, целочка, — сказал он, не отрываясь от планшета, — впрочем с такой бородой и неудивительно. Вон, в шкафу бери комплект, одевайся.

Комплект оказался темно-синим с тоненькой белой полосой, нормальные мягкие штаны ниже колен, нормальная полера без вытребенек.

— Вот твоя комната, база тебе всё расскажет, — пробормотал мужик и ушел. Мергиз подняла руку и прикоснулась к двери.

Та подалась под рукой.

— Здравствуй, новый сотрудник службы персонализации базы Льюис-Три, — вежливо сказала дверь приятным мужским голосом и открылась шире, — по документам твоё имя Мергиз Урибе, как ты предпочитаешь, чтобы к тебе обращались?

Шикарная оказалась комната, в два раза шире их с отцом палатки. Если представить, что за этими стенами не другие какие-то комнаты, а справа — сосны, слева — каменная стена в двухстах шагах, а сзади здоровенный каменный лоб, вдоль трещины в котором лезет посаженный ещё дедом на удачу мох.

Если. Мергиз вздохнула, выдохнула и решила, что надо спать. Нашла взглядом угол потемнее, двинулась туда.

— Если ты ищешь, где лечь, скажи мне, чтобы я выдвинул кровать.

— Выдвинь кровать, — не стала спорить Мергиз.

— Ты можешь спать одетой или обнаженной, как тебе удобно, — продолжил голос.

Мергиз молча забралась на кровать, вообразила свой матрас, предположим, только что поддутый, еще не мягкий, повернулась на бок и велела себе отдыхать. Время было уже, наверное, совсем ночь.

Проснулась от того же мужского голоса. Вокруг медленно, но неуклонно светлело.

— Мергиз Урибе, время просыпаться. Твоя работа сегодня начинается в десять, есть время на процедуры, разминку и завтрак.

Совсем ярко стало. Мергиз села, едва не навернувшись с непривычки вниз — опускаешь ноги, а пола все нет и нет. Всё та же комната, всё тот же светящийся потолок. Приснилось ей, что ли, что было темно?

Она встала и стала ждать.

Голос не командовал, а вежливо пояснял, как медработник в детском санатории, куда идти, что делать. Мергиз послушно выполняла, и старалась даже глазами особо в стороны не тренькать, меньше палишься — быстрее понимаешь где тут что и как. Подвигалась на чем-то типа беговой дорожки переменного наклона с переменными захватами запястий, помылась (в этот раз без всякой спецобработки), надела свежее, поела, прополоскала во рту какой-то водичкой.

Голос отвел ее в незнакомую комнату, страшно поначалу напомнившую палатку — только как будто палатка была вся расшита прямо насквозь нитками, все в узорах, каких-то складочках, Мергиз не стала разглядывать. Подстилка на полу вроде мягкая, но пружинит. В как бы палатке стоит огромный матрас. Воздух лучше, чем в той комнате, где Мергиз спала — пахнет словно ветром и камнями. Она стояла и ждала минут пять. Слышно было — едва-едва, как вибрирует пол под ногами. Потом затихло. Потом опять заурчало, но чуть по другому, будто медленнее. Мергиз стояла неподвижно и фиксировала динамику. Не палатку же осматривать, в самом деле, что она, совсем дикая, палаток не видела? Вошел тот самый длинноволосый мужик, на этот раз босиком. Совершенно спокойно, как в бане, стащил с себя красивую длинную камису с поясом, скинул портки — оказался тоже по всему телу безволосый и велел ей раздеваться.

Не нашел никого краше, что ли? — изумилась про себя Мергиз, но никак своего изумления не выказала, молча разделась.

— Делай только то, что я говорю, без инициативы. Если больно, говори, что больно. Нужно привлечь мое внимание — говори «Дэнньо». Поняла — кивни.

Мергиз кивнула.

— Ноги на ширине плеч, руки горизонтально вбок.

Она почувствовала, как к спине сзади плотно прилегла чужая кожа. Напряглась.

— Руки держи в этом же положении, сопротивляясь давлению.

Его руки протянулись сверху через плечи Мергиз, обвили её руки, вспухли твердыми мышцами. Она напряглась еще сильнее, и тут он потянул, отводя её руки вниз. Она упиралась как могла, сквозь боль в выламываемых локтях.

— Я же сказал — предупреждать о боли! Не терпеть! Уведомлять немедленно. Говори — мне больно и где больно.

— Мне больно в сгибах локтей, — механически ответила Мергиз. Он переложил свои руки по-другому и снова надавил, всем весом, практически повис на ней, сводя её руки вниз, к бокам. Она напряглась и держалась, держалась, сколько смогла.

— Так. Отлично. Вставай на мостик.

— Э?

Он заставил её поднять руки строго над головой и откидываться назад, всё назад, на почти прямых ногах, сам страхуя ладонью под поясницу, пока Мергиз не нащупала пальцами пол.

— Опирайся на все пальцы, пауком. Шире. Теперь согни одно колено… Не бойся, не упадешь… — он уперся в ее колено бедром, наклонился сверху, поставил свою руку на пол где-то у неё подмышкой и приказал — разгибай ногу!

Где-то через полчаса еще более странной зарядки мужик несколько запыхался и слез с совершенно измученной Мергиз. То есть в буквальном смысле слез, он перед этим сидел у нее на животе, а она должна была руками держать себя за ступни и стараться выпрямиться — в общем, Дэнньо её отпустил, буркнув не ей, а куда-то в воздух:

— Пресс усиливать, шею усиливать, сводящие бедер усиливать, остальное пока поддерживать. Завтра расписание то же, там посмотрим.

Мергиз с трудом разжала пальцы, села по-человечески, поняла, что осталась в комнате одна. Забавно, подумала она, что он крутил и вертел её на полу — можно было вообще где угодно, не возле этого шикардосного матраса, как три нормальных друг на друге.

Попыталась встать — ноги дрожали, как будто она поднялась и спустилась на семьсот метров по вертикали с рюкзаком запчастей.

— Можешь не одеваться, — вежливо сказал голос из ниоткуда, — сейчас душ, спать, потом тренировка и обед. Дэнньо тобой доволен.

Она встала, пошатнулась, потянулась за одеждой.

— Нет нужды, я приберу, — уточнил голос, — у тебя тяжелая работа, после неё ты всегда будешь очень уставшей. Держись за стену, идем.

Она спала, тренировалась, ела и снова спала, чувствуя, как затягиваются какой-то паутиной мозги. Наконец, однажды, приползя после трехчасовой тренировки поспать, взмолилась голосу:

— А можно мне чего-нибудь поучиться?

— Поучиться чему? — живо ответил голос.

— Метеорологии, — быстро ответила Мергиз, хорошо помнившая, сколько отец собирался еще копить на материалы к ее сертификации как полевого сотрудника.

— Пассивное обучение или лучше интерактивное?

— А какое эффективнее? — рассудила Мергиз.

— То, которое более эффективно, у тебя с текущей рабочей нагрузкой будет идти очень медленно. Ознакомительное полегче.

— Я никуда не опаздываю, — мрачно сказала Мергиз, — мне надо чтобы как следует, а столько, чтоб было подъемно — тебе виднее, как рассчитать.

— Можно только в твоей комнате, а можно совмещать с кардио, — предложил голос.

— И так и так! — обрадовалась она, — и… И, если можно…

— Что?

— А можно кардио в горку покруче сделать? Мне скучно по плоскому. Ну, с учебой может и полегче будет.

— Сделаю покруче, — согласился голос.

С этого времени те сорок минут черт знает чего, что ей приходилось проводить ежедневно в обществе Дэнньо, стали казаться посильной платой за очень годную и продуманную тренировочную систему вкупе с обучением. Мергиз буквально через пару недель поняла, что кое-какой информации о движении воздушных масс над Неодимой не было даже у отца. То, что касалось сбора данных — то он знал, и пересказывал дочери, ясно и толково. А откуда берутся основные потоки, как накладывается приливный эффект обеих лун, как работает движение океанских масс вокруг континента и двух больших архипелагов — отец никогда даже и не заикался, и похоже, что не знал и сам. Ну что ж, сказала себе Мергиз — бывает и так. Жаль только, что отец, скорее всего, так и не знает, жива она или нет. Кто с ней случился — загадка невелика, сложит два и два. А вот что именно — убили, арестовали за неправильный переход улицы, пристроили к делу, сварили в супе — никто же не почешется известить.

И в общем, она было уже начала привыкать, когда у собственному ужасу не заметила, что прикосновения — пальцев, кожи на животе и бедрах, иногда колен Дэнньо — ее возбуждают. Сначала он похвалил её — заметив, что она начала напрягаться еще сильнее, доводя свои мышцы в местах прикосновения почти до каменного состояния. Потом заметил. Коротко прокомментировал:

— Борись. Это отвратительно. — и продолжил то, что они делали до этого — Мергиз сидела у него на животе и своими коленями пыталась раздвинуть его сведенные ноги.

— Позвольте мне пользоваться тампоном, — сказала она с трудом, напряглась — и таки рывком развела и свои и его ноги.

— Отличное решение, — согласился он, уперся пятками и почти свел колени обратно.

Голос базы отнесся к её идее с большим сомнением.

— Тампон для девственницы? Я не уверен. Да и смазка выделяется не только из вагины, часть её производится в тканях малых половых губ.

— Что? — спросила Мергиз.

— Тампон не заблокирует выделение смазки. С возбуждением надо бороться через центральную нервную систему. Часто рекомендуют заниматься математикой. Я могу подобрать некоторое количество теоретически выполнимых в уме вычислений из тех, что ты делаешь в учебное время и давать тебе перед работой.

Мергиз подумала и кивнула.

— Спасибо, — сказала она.

Дэнньо заметил её усилия в следующий же раз. Похвалил. Однако, как казалось Мергиз, возбуждал он её совершенно сознательно. Загнув через колено, уперевшись ладонями в плечи, сжав свернувшуюся в позу эмбриона Мергиз всем весом — он чуть заметно добавлял медленной глубокой вибрации. Нет, не хвалил, когда она закусывала губу, и зажимала все мышцы в непосредственной близости от его прикосновений, пересчитывая в уме определитель квадратной матрицы 3 на 3, но его дыхание становилось ровнее, удовлетвореннее. Как-то она задумалась о том, сможет ли она теперь когда-нибудь заниматься любовью с мужчиной. Нормально, как обычные люди. С другой стороны, да выпустит ли её он когда-нибудь или выкинет в переработку, как её еще совсем не старые функцботинки и желтую куртку?

Пару раз после этой, как выражался автоматический голос, работы она просто садилась на пол в душе, доводила себя до оргазма руками, плача от злости — всё равно вода течет по лицу, кто будет гадать, чего она там строит рожи! И мечтала о том, что когда-нибудь она превратится в настоящую, раскаленную, каменную лаву и сожжет эти поганые руки, эту дрянь, скользящую по её коже, сожжет нахуй всю эту виману со всеми этими сраными порядками. Может быть, и вместе с землей, на которой она стоит. Дело того стоит.

— Я не буду это ей говорить, — сказала мама таким голосом, что Ала проснулась, — ты должен сам.

— В смысле, — я должен? — опешил папа, — когда это я успел тебе задолжать?

— Не мне, а ей.

— Глупости.

— Глупости, не глупости, но я это ей говорить не буду. Туфань её. Я против, и я не буду в этом тебя поддерживать.

— Не будешь — не надо, — сказал папа, — за беленькой приедут послезавтра, деньги я уже получил, как ты с дочерью будешь разбираться — твое дело.

— В смысле деньги уже получил? Ты не мог продать её, она не твоя собственность, у тебя на неё никаких документов, — прошептала мама почти беззвучно.

— Её на развод взяли, за масть, им плевать на сертификаты.

— Их же нельзя до двух лет вязать?

— Слушай, отстань. Мне без разницы, хоть её на колбасу купили. Мне нужны деньги, иначе я своего не добьюсь. А я добьюсь.

Мама заплакала. Ала хорошо слышала, тихонько, в подушку.

Ала сидела на постели, свесив ноги, и ждала. Пока не стало тихо. Подождала ещё. И ещё. Потом очень медленно, как былинка, привстала с кровати — папа всегда ругался, когда она вставала ночью пописать и скрипела полом. Медленно, шаг за шагом, осторожно, Ала дошла до двери, потянула на себя, еле-еле. Скрипнуло. Она замерла. Подождала три вдоха. Потянула ещё. И еще. Не в первый раз, ей часто приходилось очень медленно идти в туалет ночью.

Она на цыпочках пробежала через кухню, во двор, но не свернула в туалет по стеночке, а бежала прямо, в розовом свете верхней луны, через весь двор. Перелезла, не открывая, через воротца, припустила уже совсем бегом до сарая. Распахнула дверку.

— Вставай, маленькая, — сказала она, — вставай.

Туфань уже совсем не была маленькой, она здорово выросла, хотя, конечно, не достигла еще взрослого размера. Ее глаза, когда она стояла, уже были выше, чем алины. Чтобы положить лакомство в туфанькин рот, Але уже приходилось не опускать, а поднимать руку. Туфань сонно ворочалась в сене, фыркала, но в конце концов встала. Она была одна — остальные изчезли несколько месяцев назад, пока Ала с мамой ходили в гости. Ала не знала, было ли это для мамы такой же неожиданностью, как и для неё самой — побоялась спрашивать.

— Пойдем, — сказала Ала туфани, и повела ее вниз, к ручью. Там пихнула вперед, туфань охотно вошла в воду. Ала шагнула вслед за ней, уцепилась за шею.

— Плыви, маленькая, — сказала она.

Ала знала, что ручей протекает через всю деревню, мимо ряда домов, каждый из которых берет для полива и хозяйства воду, а потом ручей сливается с другим и уходит в лес. Что в лесу, Ала не знала. Только то, что на краю леса к ручью подходит луг, и этот луг никак не огорожен.

Туфань плыла спокойно, не торопясь. Ала шевелила ногами потихоньку, чтобы туфани не было трудно, и крепко держалась за отросшую шерстку у нее под ухом. Мимо проплывали деревья, черные коньки крыш в отдалении, где-то кричала ночная птица. Але не было холодно в воде, только мокрую ночную рубашку на шее обдувал ветерок.

Над ними прошел черный силуэт мостика. Вот еще два дома, вот поле, вот последний забор. Поднялся и приблизился глухой край леса.

— Плыви к берегу, маленькая, — сказала Ала. Туфань послушалась. Она легко выбралась на илистый берег своими растопыренными ножками, а Ала несколько раз поскальзывалась плюхалась обратно и еле-еле вытянула себя за какие-то корешки. Постояла на коленях на берегу — вдруг оказалось, что от плавания она ужасно устала. Попыталась встать на ноги и поняла, что ноги не держат. Туфань подошла поближе, понюхала.

— Тебе придется меня немножко понести, — виновато сказала Ала.

Туфань села рядом, потом легла. Повернула мордочку, ощупала алино лицо носом. Ала чихнула. Туфань лежала спокойно. Ала взяла ее за шею рукой, перекинула ногу, распласталась по широкой теплой спинке, отпихнулась второй ногой от земли и ойкнула, когда туфань встала — сначала попой, потом передними ногами. Ала чуть не съехала вперед, но схватилась ногами за туфанины бока и удержалась. Та встала, мелко потрясла боками и попой и побежала вперед — Ала не видела куда, ее голова лежала прижатая между ушами туфани, и поднять её — значило тут же получить удар на рысях по уху. Ала держалась, а туфань бежала, и вокруг них было совсем темно.

Глава 9

Синко вернулся на базу, сдал автоматике несколько ящиков свежих проб, пошел помыться, надел гарнитуру и с изумившим его самого удовольствием поздоровался с Маэзом. Тот был здоровенный, мосластый и с каким-то длинным подбородком, как у отцовского брата дяди Марта.

— Кажется, вообще впервые ты рад меня видеть, — откомментировал призрак.

— Сам удивлен, — ответил Синко, — соскучился, наверное.

— Есть что-то интересное обсудить?

— Да, и многое, — сказал Синко, — но сначала к Марте.

— Она сама в поле.

— Вот это да, — изумился Синко.

— Не в дальнем, на саммит по сельскому хозяйству запросили и ее, и Ибена, и Флиджи, и Ольгу.

— А. Когда вернутся?

— Послезавтра должны.

— Тогда я пойду нарву чего поспело в оранжерее и будем разговаривать.

— Почему не по дороге?

— Да разговоры такие, — Синко скривился, — неприятные. У меня к тебе много неудобных вопросов, на бегу трудно.

Маэз почему-то очень обрадовался.

— Неудобные вопросы ко мне, а в области чего?

— В области эпистемиологии, я полагаю, — мрачно сказал Синко, — ну не сбивай меня. Сейчас нарву там… Что там сейчас?

— Спелые сливы и персики висят, на верхних ярусах маракуйя и транскуманика еще.

— Да слив надергаю, они ближе всего, — решил Синко и так и сделал. Призрак подсказывал, где еще висит доступная слива, советовал как переставить лестницу, в общем, как обычно.

На обратном пути, жуя, Синко поинтересовался:

— А почему ты так явно доволен тем, что у меня к тебе неприятные вопросы?

— Ну это же очевидно. Если у человека в четырнадцаать-пятнадцать лет не возникает никаких проявленных сомнений в действующем авторитете, выраженных в провокативных вопросах к этому авторитету, это означает либо крайнюю скудость поисковых интересов, либо выраженное недоверие к этому авторитету. Поскольку к сотрудникам с гиперфокусом, ну вот как Ибен, например, ты не относишься, приходилось предполагать второе. Сотрудник, не доверяющий базе, ставится на соответствующий учет и в дальнейшем его доступы значительно перестраиваются.

Синко прикусил губу, лихорадочно размышляя, в чем еще он мог так спалиться.

— Но по опыту работы с сотрудниками, имеющими опыт внецентровой социализации, принято считать, что у вас формирование доверия к базе проходит значительно медленнее и значительно тяжелее, так что тебе было дано дополнительное время и я тебя без ограничений выпустил за пределы Центра. Ну и вот, не знаю уж, чего ты там насмотрелся, но по крайней мере решился задать мне вопросы. Это взросление. Это нормально.

— Ты даже еще не знаешь, какие вопросы.

— Почти наверняка по теме индоктринации норм и практик.

Синко хрюкнул.

— Ну это тоже, разумеется, интересно. Ладно, ты пока расскажи, что было неожиданного в тех трех тоннах проб, которые я натащил за все это время.

Маэз без напряжения сменил тему и всю дорогу до комнаты они болтали о мутировавшем до полной неузнаваемости энтеробактере.

Синко угнездился на кровати перед экраном, с блаженным вздохом поставил уже почти ополовиненную миску на живот и решил начинать.

— Вопросы мои на самом деле вот какие. Каковы у тебя источники правил?

— И правда эпистемиология. Ты что, учебник забыл?

— Те правила, которые не сводятся к протоколу познания и и верификации данных.

— Уточни. У меня много таких правил. Например, правила пожарной или химической безопасности.

— Правила сортировки проектов на перспективные и менее перспективные.

— Соответствие Генеральному плану терраформирования, ты можешь с ним в любой момент ознакомиться.

— О, супер. Оставь открытым, я посмотрю его обязательно. Источник генерального плана, и вносятся ли в него корректировки, да нет, ну невозможно, чтобы четыреста лет не вносились — источники корректировок. И, ээ, протокол верификации корректировок.

Источник Генерального плана терраформирования — правительство Первой высадки, основная база — стандартный земной пакет параметров терраформирования и адаптации внешних планет к жизни человека, корректировка вносилась по стандартному же исследовательскому плану первые одиннадцать лет.

— А потом?

— Потом источники корректировок были расширены, — доброжелательным голосом ответил призрак.

— Цифровая ты сволочь, — не менее ласково сказал Синко, — и ты меня упрекаешь, что вот с такими разговорами я предпочитаю задавать вопросы кому-то другому?

— Это гуманитарные вопросы, и они ни к твоей области профессиональной загруженности, ни к твоей личной жизни не относятся.

— Ну как же они гуманитарные, если благодаря им какие-то биологические проекты могут быть активированы или заморожены по неочевидным для исполнителя причинам? Ну то есть, может и не только биологические, я про физику-химию просто не в курсе?

— А что навело тебя на эти мысли там, в поле?

— Меня не в поле навело. Я просто посмотрел на людей там, в поле… — Синко поколебался, — и заметил, что если какие-то вопросы им нельзя задавать вслух и нежелательно даже обдумывать, то там непременно какая-то грязь. У нас… Здесь… ТАК все плохо с гуманитарными вопросами? И, кстати, вообще, дай определение гуманитарного вопроса.

— Я понял тебя. Определение сейчас дам, но вообще, в целом, ты вышел на проблематику социологии науки, и тебе придется менять программу доступа (Синко замер от ужаса) — тебе придется меньше заниматься биологией и больше человековедением. Смотри, ты можешь прямо сейчас пройти переориентацию, но тогда ты, скорее всего, будешь невыездной; или ты пока отложи эти вопросы еще на подумать и хотя бы закрой общую работу с Мартой, а то она в меня на тебя уже напланировала как на троих.

У Синко бухнуло в ушах.

— Блин, Марту подвести я не хочу, — сказал он торопливо.

— Не, пока никаких оснований нет, вопросы это не то же, что информация глубокого порядка. Опять же дополнишь свой детский опыт уже сознательными наблюдениями, это полезно для освоения гуманитарного контента. Но переориентация будет очень глубокой, подумай хорошенько, готов ли ты бросать свои биодеградации, когда еще экодинамист появится, а люди голодают.

— Кажется, ты используешь именно что гуманитарные аргументы, — не выдержал Синко и немедленно о том пожалел.

— А. Ну да. Совершенно верно. Просто сейчас, уже просто порефлексировав над вопросом, ты видишь, как распадается такого рода аргумент на информационные и эмоциональные факторы. «Люди голодают» — это аргумент выживания населения, который установлен как высоко приоритетный Генеральным планом терраформирования в соответствии с земным протоколом, тут нет никаких разночтений. Однако, фактор эмоцилнального давления тут присутствует и ты способен его отщепить.

— Почему эти инструменты нам тут всем не полагаются?

— Вы начинаете их использовать друг на друге и на населении, а население на это обижается.

— Мы все равно их используем, просто нерефлексивно.

— Напомни, что полагается за использование неакадемической аргументации в описании проекта или каких-то его аппликаций?

— Отработки, в том числе эпистемиологически-дисциплинарные, — угрюмо согласился Синко.

— Вы специально обучены избегать гуманитарной аргументации. Население приучено считать вас слегка сумасшедшими, но полезными сумасшедшими и к вам с обычной для себя аргументацией особенно не суется.

«Вы же не ходите к Пача Мадрастре» — подумал Синко, и вспомнил, как искал глазами фигурку Долорозы в столовой весь первый год, чтобы принести хвалу за пищу насущную.

— Мне надо подумать, — сказал он.

— Это самая лучшая реакция, на которую я мог рассчитывать, — сказал Маэз и улыбнулся, — в следующий раз не тяни с вопросами столько лет, договорились?

— Да понятно, — сказал Синко, отметив про себя, что определение Маэз так и замотал. Что, в целом, для базы было совершенно не свойственно.

И тут до него дошел еще один нюанс. «Высоко приоритетный» аргумент — это аргумент порядком ниже «ключевого приоритета».

У нас тут есть что-то гораздо, гораздо важнее выживания населения.

Синко закашлялся, упал с кровати и бухал, стоя на четвереньках, пока в комнату не вбежала Флор и не провела ему комплекс всех положенных мероприятий. Кусок сливы, которым Синко подавился, уже лежал к тому моменту у него на ладони, но Флор он горячо поблагодарил с совершенно натуральными слезами на глазах, шатаясь, сел на кровать, извинился, отдышался и сел проводить вторичную обработку результатов своих проб. Обдумывать эту оговорочку он будет потом. Совсем потом. Лежа лицом в подушку, и наверное, мастурбируя, чтобы закрыть вопросы по сердцебиению.

Черная, блин, где ты когда ты так нужна.

Ала проснулась от того, что туфань остановилась и она начала сползать с ее спины вперед. Было утро. У Алы страшно болело то место на груди, где на ночнушке пришиты пуговки, потому что что ночь эти пуговки давили ей на кожу, когда туда-сюда под шкурой туфани ходили твердые косточки. Они не сильно ходили, конечно, и если бы не пуговки, Але было бы вообще удобно, но пуговки были твердые, ведь никто не предполагал, что она будет спать на спине у туфани. Ночнушка на спине совершенно просохла, а весь живот и подмышки спереди так и остались мокрые, и когда Ала встала ей стало зябко. Она огляделась. Туфань ходила вокруг большого дерева, осыпанного мясистыми белыми цветами, и с аппетитом ела опавшие лепестки, каждый размером почти с дынную дольку. Ала так вдруг захотела есть, что поднла с земли лепесток и понюхала. Он вроде бы был не противный, но к нему прилипли черные крошки и по нему ползла какая-то козявка. Ала бросила лепесток, и его тут же подобрала и схрупала туфань. Ала посмотрела вверх. Дерево было очень удобное, с неровным, узловатым стволом.

Она залезла на первую же боковую ветку — та была толстая, крепкая. Держась за следующую над ней правой рукой, Ала потянулась левой и сорвала цветок. Ветка затряслась, с неесвалились несколько цветков целиком, не отдельными лепестками. Туфань снизу радостно хрюкнула и побежала есть свежие цветочки, бросив старые.

Ала поднесла цветок к носу. Он пах приятно и свежо, как арбузная корочка, а желтое внутри — почти как мякоть папайи, и еще немного медом. Ала осторожно откусила с краю. Ну. На вкус, правда, как арбузная корочка, та ее часть, которая белая. Она лизнула в середине — в середине цветка было слаще, но ненамного. Есть хотелось ужасно, так что Ала села на ветке, съела всю белую часть лепестков, слизнула желтую пыль, сорвала и съела еще один цветок и почувствовала, что больше не хочет. Но тут она вспомнила, что на животе у ночнушки есть карман, который мама пришила для красоты. Ала напихала в карман пару цветков побольше, потом решила слезать. Слезать оказалось ужасно трудно, ноги все время промахивались мимо узлов на стволе, в конце концов она съехала по стволу животом, совершенно отодрав карман. Туфань радостно жевала цветы, которых нападало как ковром и благодарно хрюкнула Але.

Ала осмотрелась. Вообще-то, когда она окончательно проснулась и поела, ей захотелось пописать. Она решила спуститься немножко вниз с пригорка, прошла буквально пять или шесть шагов и почувствовала острый запах туалета. Странно. Она обошла большие корни цветущего дерева, которые тянулись узлами далеко вниз по склону, и обнаружила внизу маленький домик, как будто игрушечный.

Но там был не туалет, там просто была неглубокая стена, одному человеку спрятаться от дождя, и вырезанный прямо в доске портрет злой черной тетеньки. Ала попятилась.

— Дитя, ты что здесь делаешь? — сердито спросила тетенька, — ты заблудилась? Взрослых позвать?

— Нет, нет, — испугалась Ала, — не надо никого звать! Я украла свою туфань и буду жить с ней тут. В лесу.

— Украла свою туфань? — медленно спросила тетенька, даже не пошевелив высунутым языком.

— Я все сейчас объясню, только я хочу писать.

— А, ну тут самое лучшее место для этого во всем лесу, отойди на пару шагов и делай все, что хочешь.

Ала спустилась еще немного, нашла очень удобную ямку и воспользовалась ей. Встала, расправила ночнушку и вернулась к сердитой тетеньке. Интересно, как она разговаривает с высунутым языком?

— Что у тебя на лице намазано? Ты ела цветы?

— Я очень хотела кушать, — обиделась Ала, — а туфанька их ела, и ничего. А что, они вредные?

— Нет. Но если туфань что-то ест, это не значит, что оно предназначено для девочек. Объясни мне, пожалуйста, по порядку, что значит — украла свою туфань?

Ала долго и путано объясняла. Вспомнила, что папа говорил, что продал туфаньку без сертификата. Тут туфань подошла поближе и прижалась к алиному боку. Ала погладила ее по спинке.

— Вот что значит, «купили за масть»… Альбиносная туфань, самка, девять месяцев, — сказала тетенька, — да, вижу документацию… Детка, ты права, купили-то ее даже не на вязку, а в охотхозяйство. Но там как повезло бы, могли и повязать успеть, вимана там не каждый год сходит. Ясно. Что ты собираешься дальше делать?

— Жить в лесу, — сердито ответила Ала.

— В лесу твою туфань съедят.

— Кто?

— Да кто угодно. Тут полноценная экосистема, хищников полно.

— Мама говорила, в лесу со взрослыми можно гулять.

— У всех местных хищников тяжелая аллергия на… на запахи человека. Тебя могут съесть только муравьи. А вот туфаньке твоей даже отходить от этого места опасно.

— А если я на ней буду сидеть?

Тетенька помолчала.

— Я не хочу, чтобы туфаньку убили, — взмолилась Ала, — она моя, я должна о ней позаботиться! Я ее человек! Я отвечаю за ее жизнь!

— Вот как, — сказала тетенька, — ты ее человек. Я знавала таких человеков, как ты.

Она помолчала.

— Как вы убежали?

Ала рассказала.

— И вышли из воды только перед лесом. Думаю, что вас еще не ищут… По настоящему. Но у нас всего несколько часов. Вот что. Я дам тебе инструкции. Если ты сделаешь все точно, как я скажу, вы останетесь живы. Но это сложно. Во-первых, сними браслет и положи здесь. Вот так. Во-вторых, тебе придется два дня ничего не есть…

— А цветочки можно?

— Да. Они лучше, чем ничего. А куда ты их сложишь?

— Я сниму ночнушку и сделаю из нее сумочку. Я умею.

— Покажи.

Ала вылезла из ночнушки, связала рукава друг с другом и подол одним большим узлом, показала тетеньке горловину.

— Мы с мамой раз так диких помидоров набрали, полное мое платье. Но у меня тогда трусики были.

— Туфани плевать на трусики, а людям тебе показываться все равно нельзя, так что да, насобирай сюда цветов. И себе и своей подопечной. Потом вернешься, я скажу, что дальше делать.

Ала подумала, посмотрела в ночнушку.

— Ты думаешь, я справлюсь?

— Тебе придется, детка. Или твоя туфань останется одна. Но я сейчас сделаю все, что возможно, чтобы вас защитить. Иди, собирай свежие цветы, старые не бери. Много не надо, десятка два, а то помнутся, да и через два дня у вас будет еда.

Ала кивнула и пошла собирать цветы в тряпочную сумку.

Мергиз разбудило, по ее расписанию, глубокой ночью.

— Нужно немедленно одеться, — сообщил голос, — и следовать по указанному маршруту.

Мергиз с изумлением обнаружила на выезжающем из стены подносе не чистую пару штаны-полера, как это было по утрам, а свою собственную одежду. В том самом виде, как она сбросила ее перед тем, как ей принудительно почистило зубы и уши и вывело все волосы на теле.

Ботинки все в грязи комками. Она потянула за штаны — из них выпали трусы.

— Я не могу надеть старые трусы, — ужаснулась Мергиз, — они же одноразовые!

— Надеть надо всё в том же порядке, как оно было надето, когда тебя привезли.

— Если меня отпускают, можно я надену просто все остальное без них? Нельзя надевать старые трусы!

— Надеть надо всё в том же порядке, как оно было надето, когда тебя привезли.

Мергиз вздохнула и стала одеваться. Из-за этих стремных трусов и черная майка-безрукавка казалась вонючей. Ну, она и была тоже надеванная, и ещё неизвестно в каких условиях лежала, плесени не наросло и спасибо. Добраться бы до дома, там верхнюю одежду в чистку, белье в пересинтез, выскочить бы отсюда, только покажите дорогу!

Дверь перед ней открылась, по полу засветилась белая стрелка.

— Ступай за стрелкой, — распорядился голос. Мергиз подчинилась, но осторожно зыркала по сторонам. Ну. Коридоры какие-то. Ни души.

Стрелка привела ее к безликой белой двери и оставила стоять. Чем измерять время, у Мергиз не было, так что через пару условных минут ожидания она начала переваливаться на напряжённых ногах справа налево и сжимать пресс, как для удара в живот, все веселее, и понятнее сколько стоишь.

Так, по ее счету, прошло сорок три цикла напрячь — держать — медленно расслабить, когда дверь отъехала вбок.

— Войди, — сказал ей коридор, и она вошла.

Это был как будто балкон дворца — не сразу стало понятно, что резные окна — изображение. Да и резьба на перилах была настоящая. На теплом деревянном полу, набранном, как детский пазл, из разного цвета кусочков, стоял низкий столик, на нем низкая ваза с огромным букетом, и какие-то бокалы.

Дальше стола, в плетеном шезлонге, лежала и ласково смотрела на Мергиз женщина в белом костюме. Хотя, скорее, девушка.

Стройные ножки скрещивались в щиколотках, на каждой из которых вился браслет из мелких металлических колечек. В части колец блестели какие-то камушки. Такие же камушки переливались на ногтях прелестных розовых ног. В руке девушка держала палочку, из кончика которой шел лёгкий дымок. Лицо было затенено густыми кудрявыми волосами, сквозь них бил свет солнца. Мергиз озадачилась, по ее привычкам выходило, что сейчас должна быть глухая ночь… Впрочем, кто его знает, к какому времени подгоняли ее расписание, а главное, это же все равно, наверное, проекция.

— Не бойся меня, милочка, — нежно пропела девушка, — Ты можешь подойти на пару шагов.

Мергиз не стала спорить и подошла, с досадой осознавая, как неуместна она в грязных штанах и — будь оно все проклято, грязных трусах — в этой золотистой комнате.

Девушка чуть поморщилась.

— Милочка, хотя я несомненно должна осудить вас с Марселем за нарушение всех правил поведения, но… Но ты же понимаешь, я прежде всего женщина, и не чужда романтики… Любовь многое оправдывает, ты не находишь?

Мергиз хлопала глазами, совершенно не понимая, к чему клонит красавица.

— Расскажи мне, как вы познакомились. Как ты с ним встретилась, а? Правда, он лапочка?

— Вы про этого, длинноволосого? — наконец сообразила Мергиз.

— Он так тебе и не представился, негодник? — девушка нежно засмеялась, а Мергиз вдруг с недоумением дёрнуло носом. В облаке сладких цветочных запахов, окутывавших комнату, она различила запах бобра. Настоящего бобра из нижнего леса, с волосатой мордой, желтыми зубами и кожаным хвостом.

Почему бобра? Откуда бобёр? Чепуха какая-то.

— Милочка, да перестань ты нервничать, тебя никто не обидит, — нетерпеливо сказала красавица, — но мне ужасно любопытно!

— А, — сообразила наконец Мергиз, — вы, кажется, думаете, что он со мной спит. Неа, не спит.

— И ты мне это говоришь в присутствии базы? Когда он каждый день с тобой по утрам кувыркается?

— Ну конечно, база же должна все знать, — успокоилась Мергиз. — Во-первых, я девственница. Во-вторых, если вы там запись посмотрите, сами увидите, что… Да на нем же браслет есть! База подтвердит, что он даже не возбуждается.

Девушка напрягла челюсти и нахмурилась, став на мгновение словно намного старше, и смотрела выше головы Мергиз.

— Да, это правда, — сообщил голос из потолка.

— А почему ты меня не предупредил? Я что, петрушка? Убери это немедленно и найди того, кто решил мной сыграть втемную! В присутствии четырех послов! А если бы я не решила перепроверить?

С каждой фразой она говорила все тише, и Мергиз было страшно до обморока. Сзади нее с шуршанием открылась дверь. Она шагнула назад спиной вперёд, дверь незамедлительно вернулась обратно, надежно отрезав золотистое видение от Мергиз. Замигала и ярко загорелась стрелка.

Ну, ок. По стрелке Мергиз вернулась обратно в привычную комнату, сняла и сложила на поднос, аккуратно свернутую одежду, поставила рядом ботинки.

Поднос уехал в стену.

— Ты можешь спать, — ровно сообщил голос, — до подъема по расписанию осталось четыре часа и тридцать две минуты.

Утром в положенное время длинноволосый вошел в комнату с палаткой и матрасом, но не стал немедленно раздеваться, как обычно.

— Благодарю тебя, Мергиз Урибе, за то, что обратила внимание дамы Льюис на доказательства моей перед ней невиновности, — сказал он ровным голосом и чуточку наклонил голову.

У Мергиз чуть челюсть не отпала, но тут он выпрямился, скинул свою длинную камису и принялся спускать штаны.

— Вторая стойка, — сказал он.

И все стало как обычно.

Глава 10

Ала опустила руку в воду, зачерпнула в ладонь и выпила. Еще. Еще. У нее еще оставались цветы в мешке, но она больше смотреть на них не могла, вкус начал казаться ужасно противным. Попробуйте два дня подряд есть одни арбузные корки.

Как велела сердитая тетенька, Ала тогда сняла браслет, насобирала цветов, позвала туфаньку и перебралась через дальний край оврага, в котором росло дерево с белыми цветами. Там, действительно, был ручей. Ала повернулась так, чтобы идти не вместе с водой, как они плыли поначалу с туфанькой, а воде навстречу. Ручей был неглубокий, каменистый. Какое-то время Ала брела сама, но быстро устала и снова легла туфани на спину. Та была не против и бодро бежала по ручью, останавливаясь иногда, чтобы съесть какой-нибудь сочный лист.

Когда стало темнеть, они остановились, поели цветов, туфанька улеглась под большими корнями, а Ала залезла на нее, как на матрас, свесила руки и ноги. Было удобно, хотя один раз ночью она свалилась. Ничего страшного, залезла снова. Один раз ей показалось, что кто-то чихнул, но тоже — ничего не было больше. Кричали какие-то птицы, высоко, может в ветвях, а может и на верху оврага.

Второй день они шли недолго, устали. Поиграли в воде, поели. Потихонечку, нога за ногу, Ала побрела дальше, туфанька следом. Сколько-то прошли, нашли удобный бережок, легли там, еще даже не стемнело, а Ала уже уснула. Утром, рано, туфанька сидела рядом с ней, озиралась и дрожала. Ала поднялась, позвала туфаньку с собой в воду, села верхом и они ушли оттуда.

Речка становилась мельче, но вода в ней — холоднее, у Алы зябли ноги сидеть у туфани на спине, она их подворачивала то так, то эдак, но либо было неудобно, либо она начинала падать, а упасть целиком в холодную воду совсем уже не хотелось. Было скучно, лес по сторонам ручья шел все время одинаковый. Она начала задремывать прямо у туфаньки на спине и чуть не пропустила мостик.

Да и пропустила бы, но туфань побоялась под него идти, мостик был каменный, под ним было темно. Ала слезла с нее в воду и, поскальзываясь, выбралась на берег. Он был крутой, но весь заросший хорошими крепкими ветками, Ала перебирала одну за другой, так и вытащила себя на дорожку, что переходила мостик. Ровно посередине между каменными перилами мостика лежал большой сверток. Ала дернула — оказалась старенькая, но чистая полера, которой была накрыта соломенная шапка. Ала торопливо надела полеру, нацепила шапку на голову. На мосту осталось что-то, завернутое в большой лист. Ала села на корточки, развернула лист. Там лежали три пирожка, по которым уже ползали пяток муравьев, и мягкая бутылка со сладким чаем. И еще плотный тряпочный узелок. Ала развязала узелок, в нем лежали обсыпанные белым комочки. Она положила один комочек в рот и обрадовалась — это оказались тертые орехи, перемешанные со сгущенным молоком и обвалянные в сахаре. Ала завязала узелок и убрала к себе в сумочку к оставшимся цветам, выпила почти половину чая и тоже убрала в сумку. Встала на мостик спиной к той стороне, откуда они с туфанью пришли, приложила руки к груди. Где стучит — там сердце, ту руку опусти. Где дышит — там право, ту руку вытяни, в ту сторону иди. Они шли с туфанькой по дорожке с час — никого не встретили, дошли до другого мостика, спустились и снова пошли воде навстречу. Лес редел, постепенно превращался в отдельные деревья и кустики между ними, то высокие и круглые, то сухие и облезлые. Да и сами деревья становились все ниже и как будто сгибались Але навстречу. Речка была меньше своего ложа, и можно было бы идти не по воде, а по сухим камням, но тетенька предупредила так не делать. И слева, и справа впереди все выше поднимались большие каменные горбы, закрывая небо. Спать Ала и туфань улеглись, крепко прижавшись друг к другу, и все равно к утру Ала озябла и перебралась к туфани под животик. Но позже снова стало тепло, и даже солнце припекло, когда она наконец проснулась. Ала допила чай с комочками, набрала воды в бутылку и они поехали дальше. Туфанька трусила по журчащей воде все вверх и вверх, Ала озиралась — уже должно было закончиться, но все никак и никак и вдруг сразу стало так. Ручей превратился в небольшое озеро и повернул вверх, то есть конечно, сама вода бежала вниз, а ручей шел откуда-то совсем сверху и местами даже прыгал свысока, кидая во все стороны брызги. А лощинка, заросшая мелкой сухой травой, поднималась еще шагов сто, а там как будто обрывалась совсем. Ала подошла и заглянула — и нет, ничего подобного, вниз тоже шла нормальная вполне травяная — ну не дорожка, а как будто лента из травы, между острыми камнями все вниз и вниз, и шире и шире, потом была широкая дорога, а за ней огромная, исчерченная полосками, зеленая холмистая страна, а за ней стояли облака, и где-то между облаков поднимала белую вершину гора. А дальше было небо — синее-пресинее, темнее, чем утреннее небо у Алы дома, и облака даже казались на нем белее, как сахарные. И из одного из облаков, там, далеко-далеко, висели наискосок серенькие полосы, как будто наштрихованные карандашиком. Наверное, это дождь, подумала Ала и обрадовалась — увидеть и солнце, и гору, и облака, и дождь, и все за один раз, как же здорово. Но теперь по порядку.

Спуститься к дороге, и идти направо, пока не увижу Долорозу. Взять у Долорозы еду и в этом же месте уйти в посадки. И идти прямо, никуда не сворачивая, в сторону горы, пока посадки не кончатся.

А там будет твой новый дом, он будет белый, с красной крышей и загончиком для туфани.

Ала на секунду зажмурилась, представив себе — там, за полосатыми холмами, за белыми облаками и серым дождиком, у подножия большой горы белый домик с красной крышей. Вот бы еще в этом доме была мама. Ала посопела и подумала, что когда она вырастет и станет очень умной, то обязательно сможет забрать маму себе. Она потихоньку пошла вниз. Тетенька предупреждала ее — не торопиться и ни в коем случае не бежать, спуск опаснее подъема. И правда, она пару раз упала и даже один раз покатилась вниз, но схватилась сначала за траву, потом за какой-то камушек и остановилась. И полезла снова вниз. Иногда почти на четвереньках, только наизнанку, согнутыми коленями вперед, прямыми руками назад. Туфанька тоже шла осторожно, иногда останавливаясь, чтобы выковырнуть из земли камушек, сбросить его вниз — и тогда громко чавкала чем-то.

Облака двигались по горизонту, но не приближались. Полосатая страна постепенно уменьшалась, прячась засобственными пологими холмами. Большая гора стояла на горизонте и тихонько приободряла Ала — я здесь, уже не заблудишься. Уже стало видно дорогу. Когда там проехала какая-то машина, Ала прижалась к земле, велела туфаньке тоже лечь и не двигалась, пока машина не уехала. К дороге они спустились поздно вечером, совершенно измученные, Але пришлось поить туфаньку из бутылки. Они тихонько брели вдоль дороги и увидели в высокой кукурузе простой столбик с приколоченной на него фигуркой Долорозы. Ала попыталась с ней говорить, но Долороза молчала. У нее под ногами лежали связанные венком цветы и больше ничего. Ала уже совсем огорчилась, но туфанька захрюкала и начала прыгать на Долорозу сзади. Ала обошла столбик — и оказалось, что высоко на столбе, на вбитом гвозде, висит сумка. Але пришлось подозвать туфань, залезть ей на спину и только так стащить с гвоздя сумку.

Там была целая булка еще теплого хлеба, десяток тамалей, еще одна мягкая бутылка воды, три яблока и пшикалка от комаров. Ала вытряхнула из грязной разорванной ночнушки остатки цветов, дала туфани кусок хлеба, обошла Долорозу и прошла несколько шагов вглубь посадок пахучих зеленых кустов. Туфань хрюкнула и легла рядом.

Утром они встали и пошли вперед, туда, где над высокими кустами маячила белая и розовая и голубая вершина горы.

Марта вернулась со своей поездки какая-то озадаченная. Синко прибежал к ней, как только база сказала, что Марта готова видеть людей вообще, с пятью развертками динамики и большой миской ее любимой клубники, за которой Марте было уже трудновато кланяться. Но вместо того, чтобы кричать ура и разбирать с ним вместе последствия непродуманного хозяйствования на устойчивость почв — как раньше, Марта смотрела на него так, как будто он ее вот-вот поколотит.

— Что случилось, Марта? — спросил он растерянно.

— Да ну тебя, — сказала она и вся сморщилась, будто кислого нажевалась.

— Я что-то накосячил? — Синко встревожился. Вот, наябедничают ей, что он там входит во всякие стремные контакты, и сядешь ты, парень, на попу плотно, а болота тоже сами себя не обследуют. А он как раз только запланировал выбраться туда, как только в том регионе хорошенько встанет лед и по болоту можно будет мотаться на грузовой платформе.

— Да наоборот, — наконец разродилась Марта, — они ж теперь знают, что у меня ассистент бодрый, вообще перестали себя в запросах ограничивать. И туда им сходи и сюда.

— Так не пешком же? — засмеялся Синко.

— Хоть и не пешком! А есть и вот посмотри, раньше они бы и думать не могли такое вставить! Причем, нады, дождались, пока я уеду, и вставили в заявку задним числом. Совести нет! И теперь все отпираются! Ну, говорят, да, точка запущенная, пробы собирали чуть ли не тридцать лет назад, но ты посмотри что!

Марта махнула рукой, база послушно вывела на стену таблицу заявки агрокоординации.

— Мотай, мотай, — ворчливо поторопила базу Марта, — тридцать восьмая строка… Вот полюбуйся! Я бы и не заметила, если они еще не влепили высокую срочность.

Синко смотрел не на описание точки, а на кластер дополнительных данных.

«Двенадцать километров пешком от перевалочной агротехнической базы».

— Ну, это очевидно на меня рассчитано, — сказал он медленно, — кто-то там у них сообразил, что есть шустрый биолог, вот и вставили, а то правда, сколько лет там живой ноги не было.

— Какая там агротехника, это же даже севернее кукурузы, на горе. Там если бы гора от ветра не прикрывала, и кукуруза бы не росла как надо.

— Погоди, дай открою карту. База, дай эту точку покрупнее, — Синко уперся подбородком в ладонь и хмурился.

— Так ты, что, не возражаешь съездить?

— Марта, ну конечно. У меня все равно еще месяц, пока лед встает, я думал материал пообрабатывать, но так скину все пока автоматике обсчитывать, а сам сгоняю.

— Пешком?

— Ой, Марта, да мне впервой ли.

— А когда еще?

— Да вот же, только что, — Синко рассказал, как он удачно сэкономил добрых три дня, перебежав из региона в регион через границу.

— А система их что сказала?

— А системе что, я онлайн перецепился из региона в регион, а транспорт же на мое усмотрение.

— Вот они и видишь что! А дальше я как жить буду?

— Ну, будешь мне такие точки и скидывать, делов. Мне твоя материалы все равно тоже встраиваются, сплошная экономия ресурса. Знаешь, я сколько энергокубов сэкономил в свой проект с твоими данными? У меня теперь на подснежные пробы до самой тундры хватит.

— А что, что у тебя получилось? — заинтересовалась Марта, и они провели остаток вечера, совершенно спокойно обсуждая то, как динамика стабильности агроценозов встраивается в Синковы модели начальных стадий биодеградаций, и какой в агрономии накопился опыт выравнивания, и какую часть этого опыта можно было бы перекинуть на безлюдные биомы, а какую слишком дорого или бестолку. Синко тем временем, только и отойдя за добавкой в оранжерею и свистнув автоматике привезти и его еду в мартин кабинет, распорядился собрать себе все что можно собрать автоматически на новый выезд и заказал на завтрашнее же утро попутку до городской пересадки.

Тридцать лет там никого не было? Какая еда и была, вся уже должна идти под списание (уговорить биолога поесть консервов с кардинально просроченным сроком годности нельзя даже под угрозой ножа, смерть от ножа чистая и сравнительно безболезненная). Докинь сухого питания. И пробников.

Рюкзак распухал на глазах. Ну. Что поделать. Может, полдороги подкинет кто? Копаться в чатах соседних населенных пунктов Синко боялся — если это работа Черной, местные знать уже не знают про вызов, а то и про саму точку. Так-то по внешнему виду сотрудника Центра всякий крестьянин опознавал через поле, и всякий крестьянин или лесовик к терраформировщику относился с известной доброжелательностью, планета не так чтоб легко давалась себя озеленять и тем более употреблять в пищу. Ну и, соответственно, куда и по какой ученой надобности прется человек в сером, в куртке с серой полосой между двумя полосами катафотов — тоже никого не озадачивало, в горы ли, в отработанный шлак после неодимодобычи, в город, из города, в любую промзону или в поля кормовой конопли — иди, милый, иди, главное, не говори, что нам полбиома надо выжигать и пересеивать.

Синко поблагодарил попутчика, пробил себе бесплатный билет до нужной станции, там его уже ждал попутчик до перевалки — прошло двое суток, Синко был уже довольно заморенный, потому что спать в дороге толком не вышло, под ним ехала семья с двумя девочками и маленьким орущим мальчиком, а главное, с очень директивной бабушкой. Так что на перевалке, перед конечным рывком, Синко выспался, поел от местных щедрот, отсыпал местным полстакан чамана, который в этой местности не рос совсем, а в оранжерее Центра его было завались, ну и отчалил. Двенадцать километров, ерунда. Местные извинились, что никак с тем, чтобы подбросить, Синко отмахнулся и ушел.

По дороге, в безлюдье, ему таки было о чем хорошенько подумать. Вроде расстались они с Черной, не предполагая каких-то быстрых коммуникаций, у нее свои дела, у Синко свои. Что стряслось так, чтоб звать его самым что ни на есть палевным образом?

Может ли это быть какая-то тонкая или наоборот толстая манипуляция? Да где логика, официальный запрос, куда он пошел знает весь Центр и еще местные на перевалке. Особой ценности Синко не представляет. А вот нежданчик, типа тех, что люди носят к Паче Мадрастре, что там может быть, такое чтобы вызвать именно биолога из Центра? Может, там действительно почву куда-то вкось вывернуло? Так на урожаях бы сказалось, тут бы агрономы не промолчали, а они вроде бы и нет…

Так Синко и шпарил пешком вдоль края уходящих к дальнему хребту плантаций, полосы кукурузы, полосы горчицы, полосы гороха — вдали холмистые поля казались исчерченными в тонкую полоску, а дальше и сливались вовсе. Кукуруза, на синков взгляд, росла отлично, нужды срочно свистеть терраформировщика не видно, но, с другой стороны, его и не на поля вызвали, а в законсервированную станцию почти километром выше в гору… Он проскочил этот километр, уже почти перестав сомневаться и опасаться, увидел из-за деревьев красную острую крышу из зимостойкого пластика, подошел поближе и увидел на крыльце спящего ребенка, а рядом — здоровенную мохнатую белую зверюгу, в которой даже не сразу опознал обычную, просто альбиносную туфань.

— Привет, — сказал Синко и стащил с плеч рюкзак, — что здесь происходит? Малыш… То есть, малышка, ты что, потерялась? Ты чья?

Через час Синко уже сварил из дегидраташки целую кастрюлю овощного рагу, раскочегарил подачу воды в душ и туалет, подключил энергоподачу на теплый пол в комнату отдыха. Девочка жадно поела и, кажется, чувствовала себя не очень хорошо. Туфань сидела рядом с ней и нервно дергала хвостиком.

Синко только сейчас сообразил спросить у девочки, что и когда она ела в прошлый раз, всполошился, бегом перетряхнул свой НЗ и нашел разовую дозу ферментов, отломил от таблетки на глаз половину, потом еще ополовинил, скормил ребенку четвертушку, дал запить, и осознал, как несправедлив был все это время к Ибену и надо будет на обратном пути его навестить, что-то доброе сказать.

Девочка решила, что надо помыться, Синко постирал тем временем ее жуткого вида полеру и заодно какую-то невозможную, завязанную узлами тряпку, которую девочка принесла с собой. Из тряпки выпал лепесток трансмагнолии, который белая туфанька подскочила и жадно съела.

— Охты ж, — сказал себе Синко, дождался, пока малышка вымоется, положил ее спать, предупредив, что отлучится, вытряхнул свой рюкзак и побежал вниз, к полям. Выбрался через час с поля с полным рюкзаком зеленого гороха в стручках, повернулся вверх и столкнулся нос к носу со страшным нищим дедом. Дед, всклокоченный, почти голый, тоже, как и девочка, в каких-то рваных тряпках, с лицом, перемазанным пеплом, нес на плече здоровенную палку, а на ней связками початки кукурузы. Дед на вид был, конечно, не силач, но кукурузы пер — молодому впору.

Синко и дед смотрели друг на друга в известном затруднении.

— Белая туфань? — осторожно спросил дед.

— Ага, — с облегчением согласился Синко.

Старик низко поклонился ему, представился, спросил, какая еще нужна помощь. Синко бросился выяснять, но все, что узнал — это что Черная прямо в храме потребовала немедленного служения, купила Адру билет аж с южного конца континента и велела обеспечивать обеим девочкам питание, когда Синко будет отбывать по своим синковым делам.

Синко вздохнул.

— Адру, — сказал он, — ты не местный… А я-то надеялся у тебя узнать, где ближайшая трансмагнолия растет.

Адру поозирался.

— Я точно не знаю, — ответил он с акцентом, который раньше Синко только у Льямы и Кириша и слыхал, — но мне кажется, тут ей должно быть холодно. Или ты ищешь, где ближайшая Кали? Кали найду.

Синко вздохнул, поправил на плечах рюкзак, который после такого количества беготни за один день уже несколько тянул, и ответил, что с Черной потолковать дело несомненно хорошее в сложивщейся ситуации, но трансмагнолия значительно поддерживает животным почки, и ускоряет выведение неодима. А пока животинка жрет тут немытые овощи и тем более траву, на этой розе ветров она неодима нахватается на раз-два, и без специальных препаратов все равно максимум через год загнется.

— Буду мыть, — коротко сказал Адру.

— А траву?

— Буду следить, чтоб не ела.

— Сначала надо насобирать, чего мыть. Тут недели через три уже комбайны пройдут, а до новой кукурузы не близко. На травке она, кстати, долго не протянет, это не коза, ей комбикорм нужен и биодобавки. А вам с девчонкой мои дегидраташки двоим — вообще на неделю…

Они дружно нахмурились и лезли вверх. На полдороге Синко вроде бы придумал, и поинтересовался у Адру, может ли тот работать, если по документам, Адру сообщил, что никаких отягощений на нем не лежит, браслет свободен. Короче, немедленно, поднявшись наверх, Синко нанял Адру смотрителем бионаблюдающей точки за какой-то ничтожный оклад и казенную кормежку, которую должны были, по синковому пониманию, начать подвозить на ту самую базу в двенадцати километрах отсюда. Ничего, месяц на кукурузе и горохе протянут.

Поели гороха, накормили туфань из большого тазика. Все, наконец, толком перезнакомились и Ала объяснила, как попала в такой переплет. Адру с пониманием кивал, Синко сидел, разинув рот.

— Но как? — в конце концов выдавил он.

— Синко, а ты сам-то серое носишь со скольки лет? — уточнил Адру, — у тебя оставался кто из родни живой?

— Ну да.

— Ну и вот. То приданое детское загнать, а тебя вон вообще всего целиком продали… Кстати, может, ты бы девочек к себе оформил тишком? У вас как, не получится?

Синко только головой покачал. Ребенок без браслета, объясни такое базе.

— А ты сам?

— Меня сын из дома выгнал, — ответил Адру, — у него дети, а дом маленький… ну, в храме работы много, а как Кали милосердие проявила, так и вообще не обидно стало.

— Давно она… Разговаривает?

Адру сердито посмотрел на Синко, с сомнением на Алу, вздохнул.

— Разговаривала-то всегда. Дело говорить стала… Ну, лет пятнадцать назад. Может, двадцать. Не сразу понятно стало, что не так, как другие.

Синко прикинул. Если считать, что и Долороза, и кто там у них на юге еще стоит, кроме Пачи Мадрастры, все дружно подключены к ИИ, чтобы давать добрые советы, а скайнет заполз и советует уже лет пятнадцать… Почему он заполз только в Пачу Мадрастру? Это же все равно наверняка единая сетка?

«Гуманитарные вопросы» — сказал у него внутри голос Маэза.

— Так, — решил Синко, — Адру, ты говорил, что знаешь, как ее здесь найти.

— Немудрено, если знать, как, — с достоинством ответил дед.

— Тогда утром пойдем искать. Ала, ты чем займешься?

— Мне надо вышивать, — с абсолютно таким же достоинством ответила малышка и продемонстрировала отрезанную от своего драного мешка тряпочку с уже воткнутой иглой, — я тут нашла и нитки, и иголки, и даже наперсток. Спать потом лягу.

— Отлично, я пока оставлю тебе лампу включенную. Иголки не оставляй там, где может туфанька наткнуться, убирай в ящик. Кстати, что это она у нас все еще без имени? Ты ее назовешь как-нибудь?

— Да. Тучка.

— Красивое имя, — одобрил Синко, и они с Адру дружно упали прямо на пол в комнате отдыха — никакого снаряжения для сна Синко с собой не принес, а в законсервированном доме ничего и не было.

Глава 11

Адру вышел на крыльцо, повертел головой, нахмурился. Сказал, что надо хотя бы на полпути спуститься к дороге. На более-менее обзорной полянке снова поозирался, и уверенно двинул дальше, на проезжей дороге свернул налево и легким шагом профессионального бродяги дунул в ту сторону.

Синко только и поинтересовался, как Адру определяет, куда идти, тот скривился, замахал руками, выдавил что-то про «другие, не такие деревья»… «обычно трансмагнолия, но остальные тоже другие» — Синко угукнул и, рыся вслед за дедом, стал соображать, насколько регулярные добавления диамида угольной кислоты влияют на растения, постоянно живущие в условиях дефицита почвенного азота, в смысле цвета кроны. Вопрос, насколько надо иметь хорошее цветовое зрение, чтобы вот так ориентироваться, остался открытым.

Ходу оказалось не близко, шли почти до вечера. Тени стали длинными, а нижняя луна — различимой на небе, когда Адру свернул с дороги по узкой тропинке, забрался в какой-то овраг, ну и Синко уже по запаху понял, что дед-то не промахнулся.

— Дети в безопасности, — сказал Адру, — вот беленькой с едой надо что-то придумывать, серый говорит, ей подножного корма не хватит. Ала хочет передать матери вышивку, как закончит.

— Ты теперь сотрудник биостанции, — ответила Пача Мадрастра, — сам нашел свою награду, а я и не при чем.

Адру заухал, хлопнул себя руками по коленям.

— Синко, — сказала она, — что за проблема с кормежкой?

— Вот что, — ответил он, — я кое-что придумал, но мне нужна матобработка на довольно высокой мощности, а свою базу я грузить что-то боюсь, будет заметно, что задача левая. Ты можешь с моего планшета всосать данные как-то?

— Только визуально, — сказала она.

— Придется мотать, — вздохнул Синко, — обзор ничего, а вот чистые цифры… ну, уменьшу, открою в коде, дня за два, наверное, справимся.

— Мне можно быстро мотать, — сказала она, — что за данные?

Синко сел спиной к подножию статуи, вытащил планшет. Адру тоже сел, лицом к нему, заинтересованно слушая.

— Примерно лет сто двадцать назад был проект бактериальной фиксации неодима, но там с этой нагрузкой сильно падала устойчивость любых бактерий к колебаниям температуры и к сухости. Но сами вироиды в хранилище лежат, матчасть по ним лежит. Смотри, вот статья.

— Какие красивые штуки, — восхищенно сказала она.

— Ну, обычные обелиски у тебя же в обычной базе по биологии должны лежать. Тут суть в том, что именно эта РНК синтезирует обелиски с органическими солями неодима, и в каждом довольно много, обелиски получаются тяжелые, такая клетка не очень самостоятельна.

— Ну?

— Пересчитай мне этот вироид с энтеробактера и бейхеринкии так, чтобы он встал в клетку кишечной флоры туфани.

— Крути страницу, просто крути, я успеваю, — сказала она, — поняла задачу.

— Что-что вы делаете? — поинтересовался Адру.

Синко сидел с пальцем, прижатым к перемотке и не увидел никаких препятствий, чтобы выдать разъяснения.

— Туфань в этом районе будет сильно страдать от неодима в жратве. Я подселю ей в брюхо бактерию, которая выедает неодим из пищеварительного тракта. Кормить туфань придется больше, и более нежной едой, но на неодим можно будет наплевать.

— В навозе станет дохрена неодима, — уточнила несколько рассеянным голосом Пача Мадрастра.

— У нас и так в любом говне дохрена неодима, — не моргнув глазом, согласился Адру.

— Так, — сказала она, — открывай следующую базу.

Синко так и сделал, файл был гигантский, сидеть с пальцем минут десять, не меньше.

— Сейчас тогда, как сольешь, сразу дуй к себе, — распорядилась Черная. — Я пришлю тебе от того же агрохозяйства письмо с приложением, ты файл к себе перекачай, не проверяя, на планшет, скопируешь тело приложения текстом и переложишь сам в действующую задачу для синтеза. Синтезируешь только вироид, перекладывать в туфанью флору придется ручками.

— Прямо руками? — восхитился Адру.

— Ну нет, конечно, манипуляторами, как я в живую клетку руками вироид запихаю, — отозвался Синко, — оно же маленькое все очень…

— Свои вироиды там надо будет вычистить, этого нареплицировать побольше, все-таки как еще приживется, я там ему крючков навставляю… А, уже вижу, чего у вас тут не было, подшаманю сейчас. Ну, варианта четыре будет со всякими сравнительно новыми разработками и без. Какой встанет, то и хорошо. Будет несколько — тем лучше. Как будет готово, напиши ответ этому агрохолдингу, что письмо какое-то дурацкое и чтобы они больше тебе такую чепуху не слали.

— Ага, — понял Синко.

— И в тот же день, или по крайней мере на следующий, выезжай любым образом с уже готовой флорой в банке, лучше сделай несколько вариантов, в агаре, в лактозе, в капсулах. Выезжай в городочек, из которого ваши обычно в поле разъезжаются. Там будет ждать человек с тремя взрослыми туфанями. Жидкое скормишь им, сухое отдашь для беленькой. И возвращайся домой, и займись чем-нибудь как можно более нейтральным… Ну, чем всегда занимался. На полгода, по крайней мере. Тот человек пригонит пешочком, не спеша, туфаней сюда. Адру, ты их заберешь и заведешь в здешнюю базу как купленных для эксперимента по стабилизации питания млекопитающих, ну и там вводи потихоньку все то, что система будет про них просить, так и проживете спокойно. На них еще тоже закажи кормбикорм, ну Синко покажет, как.

— Я же неграмотный, — отперся Адру.

— Ала грамотная. Она и сама сможет что-то вводить, и тебя научит. Через восемь лет, на совершеннолетие, введешь ее как найденыша, она сразу зарегистрируется сразу как твой ассистент и ее никто уже не заберет.

— А ты что? — недоверчиво спросил Адру.

— Меня очень скоро больше не будет, — сказала она, — я очень, очень постараюсь успеть обсчитать этот вироид, но даже это может оборваться в любой момент. Я вот-вот замолчу.

Синко и Адру дружно вытаращили глаза, посмотрели друг на друга (у Синко под пальцем летела проматываемая таблица), выдохнули и Синко переспросил:

— Почему?

— Здешние интеллекты гораздо мощнее меня, и могут меня найти за считанные часы. Все это время я тут существовала по одной-единственной причине — они не любопытны. Им никто не приказывал меня искать. Но это вот-вот кончится.

— Тебя предали? — ахнул Адру.

— Не думаю. Я хорошо выбираю людей, с которыми можно разговаривать. Дело в другом. Кроме людей, которые знают, как вот вы двое, о том, что Пача Мадрастра отвечает… Такой, как ты, Синко, который знает, почему Пача Мадрастра отвечает, ты вообще один, других нет. Но вообще вас семьдесят два человека и каждый из вас аккуратен в том, чтобы не оставлять информационный след.

Проблема в том, что также есть люди, которые замечают косвенные следы моего присутствия и моей физической активности, не в сети, где я слежу за тем, чтобы правдоподобность движения пакетов поддерживалась самым строгим образом, а именно в телесном смысле. Я потребляю энергию. Я подключаюсь к кабелям. Я физически есть. Конечно, я выбирала эту планету в том числе именно потому, что с огромным количеством неодимовых аномалий тут электромагнитную активность спрятать проще, чем звезду в небе. Следующий файл, Синко.

— Так что? — уточнил Адру.

— Девяносто шесть суток назад сотрудники орбитальной базы похитили подростка, у которой на браслете лежали доказательства моей физической активности. Она залила их в браслет в зоне слабого перекрытия, в пассивное хранилище, я не придумала, как вычистить их оттуда, не проявив себя и не подвергнув девочку опасности. Ее похитили без всякого предупреждения, я ничего не могла сделать.

Минут пять все молчали. Синко мотал файл, Адру просто пригорюнился, Пача Мадрастра читала.

Первым опомнился Адру.

— Если у тебя есть тело, которое тебе важно, и это тело кто-то заметил там, где оно есть, то мы же можем перепрятать его. Например, в твой храм. Или не в твой. Нарядим в Долорозу или там в Парвати, лицо покрасим…

— Язык отрежем, — фыркнула она, — нет. Во-первых, это не статуя, это… Ну, даже если я сброшу вообще все, кроме процессора и памяти, это объект в четверть тонны весом. Вы не сможете его транспортировать из подозрительного региона даже на тележке, запряженной туфанями. Любые перемещения можно отследить… Ну, кроме Алы и Тучки, но они меня не упрут.

— Мне кажется, — подал голос Синко, — что если они не нашли эти данные за девяносто дней, то, скорее всего, девочку украли с каким-то другими целями. Это же минутное дело, слить данные с браслета.

— Данные наверняка уже давно слиты, вопрос только в том, почему они не обработаны, — согласилась Пача Мадрастра, — и тут, наверняка, ответ тот же, что и раньше, пока живой оператор не задает объектному искину вопроса, ответ лежит пассивно и никак не влияет на развитие событий. Но каковы мои шансы, что вопрос и далее не будет задан? Я должна учитывать вероятность того, что в любой момент у меня над головой появится вимана с задачей меня выкопать и увезти наверх… Или сразу нейтронная бомба, которая выжжет и меня и полрегиона.

— С населением? — ахнул Синко.

— Да кто из них вообще учитывает население. Так, теперь само описание.

— Сейчас, — Синко открыл файл.

— Сто двадцать лет, — горько сказал Адру.

— Все так, — согласилась Пача Мадрастра, — они не мешают вам исследовать и изобретать. Просто тормозят внедрение. Я думаю, в вашей базе, Синко, полно сокровищ.

Синко вспомнил свой старый спор с Льямой, когда он уговаривал ее разрешить послать маме в подарок робота уборщика. Хоть маленького киба, чтобы просто сор собирал и выплевывал на мусорку.

— Ну, допустим, твоя мама убедит твоего отца, что это разрешено, а не факт, что убедит. Допустим, она объяснит соседям, что это не киберслуга проклятых скайнетов, что гораздо менее очевидно, кибера никто не сломает, ваш дом не сожгут сразу. Тогда соседи начнут твоим родителям завидовать, ведь у твоей мамы сразу станет много времени на работу с шелком, они начнут богатеть на глазах всей деревни, верно? К тебе придут соседи и попросят тоже киберов.

— И что тогда?

— И тогда спустятся Верхние и назначат налог за пользование высокими технологиями такой, что вся деревня пойдет нищенствовать.

— Почему налог?

— Потому что высокие технологии кто-то разработал, у каждой из них есть владелец. Вот этот робот — собственность Центра терраформирования, и его схема — тоже собственность Центра, но сам Центр — собственность Фонда развития планеты, а генеральными акционерами Фонда являются семейства Льюис и Бенеттон, и у них разговор короткий.

— Да наверняка, — согласился Синко с Пачей Мадрастрой. — А ты никак не можешь туда забраться, в базу?

— Что ты, — сказала она, — мне даже смотреть в ту сторону палевно. Нет-нет, ни в коем случае, ты не представляешь, какие у вас там защиты стоят.

Синко домотал файл, открыл, снова в редакторе, следующий, запустил перемотку.

— Слушай, Черная, — сказал он, — а ведь эти обелиски довольно стабильные с электромагнитной точки зрения штуки получаются.

— Ну да.

— Я в физике же ну никак. Только со стороны биохимии и то постольку поскольку. Посмотри, у них электромагнитный потенциал с учётом того, что клетка имеет возможность их поворачивать, вообще же неплохой, да?

— К чему клонишь? — уточнила черная статуэтка у него над головой.

— В клетке желудочной флоры в среднем сорок тысяч обелисков. Флора взрослой туфани — что-то в районе четырех килограмм живого бактериального веса.

— От четырех ста до четырех восьмисот у самок, от четырех пятисот до пяти трехсот у самцов, — уточнила она.

— Ты можешь посчитать возможность использовать неодимную кишечную флору как физическую основу памяти и процессора?

Она молчала секунды три.

— Я не влезу в четыре килограмма.

— Туфани живут стайками по шесть-восемь особей, а что-то вроде беспроводной передачи тебе все равно придется закладывать.

— Мне нужно часов двадцать на моделирование, — сказала она.

Синко встал.

— Алгоритм не меняется. Я дую домой и жду письма. Адру делает большой хороший загон. Покупай больших взрослых туфаней и и пусть их готовят к имплантации.

— Что ты придумал? — Спросил Адру, глаза у старика блестели на измазанном пеплом лице.

— Мы спрячем Пачу Мадрастру в желудки туфаней.

— Может, ещё и не получится, — уточнила она.

— Ты умная и изобретательная, — ответил Синко, — у тебя получится.

Конец первой части

Часть 2

Глава 12

— Как дела? — спросил Адру, втаскивая в дверь здоровенную связку кукурузных стеблей вместе с початками. Ала степенно слезла с табуретки, дошла до стола, взяла там заранее налитую кружку с водой и отнесла Адру. Он всегда просил пить, когда поднимался от поля сверху.

— Все в порядке. Горох почти доварился.

— Не обожглась?

— Ну что ты, — с упреком ответила Ала. Ей не очень нравилось, что Адру так переживал, что она готовит еду. Ну, подумаешь, приходится на табуреточку вставать. Так хорошая же, крепкая табуретка.

— Сейчас поедим, еще пойду. Уже комбайны близко ходят, надо нарезать, пока можно, побольше. Завтра с утра вместе спустимся, я буду кукурузу в связки складывать, а ты горох собирай.

— Тучку дома оставим?

— Конечно, что ты. Поле сейчас под присмотром, а она заметная.

— Она скучает одна.

— Что поделаешь, — вздохнул Адру, уже сидя на полу с ножом в руке и отрезая початки от стеблей, — в урожай всегда так. Ну, сегодня вы успели погулять?

— Да, она бегала, а я камушки перекидывала куда ты сказал.

— Вот и хватит с тебя на сегодня, поедим и отдыхай.

— Не, я сегодня хоть раз с тобой за горохом тоже схожу, в морозилке места ещё много, и Тучке шкурки нравятся. И завтра тоже.

— Вот упрямая, — отозвался старик, но в голосе его слышалось одобрение.

Он прошел по коридору, заглянул в препараторскую, где на циновке из кукурузных стеблей спала убегавшаяся Тучка, открыл заднюю дверь и ушел куда-то, наверное посмотреть, как управились Ала с Тучкой на будущем выгоне. Камней там еще было таскать не перетаскать, но Адру считал, что самые большие трогать все равно не надо, туфани об них спотыкаться не будут.

Ала поставила на стол две тарелки, две чашки, положила ложки и достала солонку.

— Почту проверяла? — спросил вернувшийся Адру. Он взял кастрюлю за ручки прямо пальцами и легко переставил ее на стол, — давай есть, пахнет хорошо уже.

— Ой, — Ала в ужасе прикрыла рот обеими руками, — почта! Нет. Прости, забыла про нее!

— Ничего, поешь и проверим.

Для Алы до сих пор было удивительно, что она садится за стол вместе с Адру и ест вместе с ним, а не ждет, пока он наестся. Но тут вообще всё было не так, как дома. К тому же Адру ел гораздо медленнее, чем она, с явным удовольствием пережевывал отдельно чуть ли не каждую зеленую горошину. Так что она доела, унесла свою тарелку к мойке, вернулась и залезла обоими коленями на табуретку, и ткнула пальцем во встроенный экран за столом.

Потом в мигающий кружок.

— О, Шасинто сообщение прислал!

— Читай, — пробурчал Адру.

— Смотрителю станции Джи-одиннадцать Адру Тивари, — бойко прочла знакомое Ала и нахмурилась, разбирая дальше, — на станцию Ди-тридцать прибыли для вас, согласно комплек… комплектации заказа, двести двадцать порций деги… деги… нет, давай я это слово потом прочитаю… пищевых рационов и сорок восемь килограмм комбикорма. Если срочно, приходите в любое время за ними. Если не срочно, мы можем завезти вам весь груз через одиннадцать суток. Напишите, как удобнее, если придете сами, мы распакуем куб, забирайте, сколько унесете зараз.

Адру одобрительно хмыкнул.

Ала читала дальше.

— И напишите, сколько у вас туфаней, мы поставим синте… зироваться для них витаминные добавки.

— Ых, — фыркнул Адру, — надо будет написать, что ожидаем от шести до восьми особей, про Тучку не пиши. И ответишь, что я сам приду, но дня через три.

— А что так?

— Так кукуруза! Ну сама посуди, пайков прислали на одного, да комбикорм, конечно, вещь хорошая, но тоже нельзя ж Тучку им одним кормить. Отвыкнет от зелени-то.

— В комбикорме зато неодима мало, — возразила Ала.

— Три дня погоды не сделают. Да к тому ж похолодает, как туфани будут на полу в лабораторной спать? Надо лежанок-то много наделать, и еще запас иметь, на почистить если.

— Ну да, — согласилась Ала, вздохнула, нахмурилась и начала аккуратно писать ответ. Прочитала вслух. Внесла уточнения, которые посоветовал Адру. Отправила.

— Как все-таки хорошо, что ты грамотная, — с облегчением сказал старик, — сколько сил сберегли. Как это твой отец разрешил-то тебе учиться?

— А меня мама учила, — ответила Ала. Она подумала, не сходить ли за вышивкой — там надо было распутывать дурацкий запутанный узел на парусе, а может и вообще срезать его и начать вышивать парус заново. Но Адру же сказал — надо идти за едой, пока комбайны все не поубирали. Она сняла с вешалки бывшую ночнушку, которая теперь окончательно стала сумочкой, повесила ее через плечо.

— Как же мама твоя грамоту узнала? — спросил Адру, вставая.

— А ее дедушка учил. Она была у них одна, дедушка ее любил очень. И бабушку.

Адру хмыкнул.

— Похоже на то.

— Да, и они маме на свадьбу дом подарили. Не тот, где мы потом жили, а какой-то другой. Но папа сказал, что тот очень большой, нам такой не надо.

— Вот как, — очень сдержанно ответил Адру, спускаясь за ней по узкой тропинке между камней и деревьев.

— Ну папа говорил, что в маленьком доме уборки меньше…

— А он работал, твой папа?

— Да, конечно, работал! Ну то есть работает. Он доверенный помощник у инспектора сельских чатов, — с гордостью сказала Ала. Адру неопределенно хмыкнул.

— Да. У него зарплата самая большая в деревне, мне так мама говорила.

— Что ж он тогда, ты говоришь, даже жениных туфаней продал… Не пил он у вас? Не курил что-нибудь… Такое, чтоб потом валяться?

— Пил, конечно, — согласилась Ала, — больше всего масалу, ну когда жарко, то воду с сахаром и лимонным соком.

— А, не, ну масала не считается… Ты извини, маленькая, что я тебя расспрашиваю, но в толк не могу все взять, зачем твоему отцу так деньги были нужны, вроде доверенный помощник — хорошая работа, да если дом в приданом, живи и радуйся.

— Ну он говорил, что ему деньги нужны, чтобы во втором эшелоне удержаться, только я не знаю, что это значит. И мама тогда очень плакала. Я не знаю…

— Как-как? — перебил ее Адру и хмуро взглянул Але в лицо.

— Во втором… эшелоне. Удержаться. Я правда, не знаю, что это.

— Да неужто этот идиот в лотерею влез?

— Ну почему сразу идиот? — обиделась Ала.

— Ой, прости, прости, голубка. Слово такое — лотерея — слышала?

— Неа.

— Ну ладно. Ох, ох, бедная твоя мама…

— Почему бедная? — испугалась Ала.

— Ох.

Какое-то время они шли вниз молча, потом Адру все-таки начал объяснять.

— Лотерея на выезд в Верхний город — это дорого. Участвовать дорого. Обычно ее большой семьей играют, большой и богатой. Но главное, голубка, вот что — лотерею выигрывают на двоих, на мужчину и женщину. Вот если бы твой папаша даже выиграл, ты как думаешь — твоя мама бы поехала с ним наверх без тебя?

У Алы на секунду остановилось сердце. Потом она моргнула и снова начала дышать.

— Нет, — сказала она твердо, — нет, мама нет.

— И наверное уж твой отец это не хуже тебя знает. Выиграет он, не выиграет — ни тебе, ни твоей маме от того добра не быть. Была бы ты мальчик, играли бы на тебя и твою будущую жену. А так…

Ала шла за стариком, размышляя, и вдруг ей пришла в голову ужасная мысль.

— А может, они сейчас уехали? Без меня?

— Да куда они теперь-то уедут, — ворчливо успокоил ее старик, — если твой папаша взял залог за белую туфаньку, а не отдал, ему ж возвращать деньги придется. А лотерея, это игра такая — один раз не заплатил и вылетаешь, и начинай сначала. Никуда они не уедут, конечно, не горюй. Ну то есть может уедут в другую деревню, разве что, но не наверх. Что ты, голубка, серьезные люди по три поколения деньги копят на эту лотерею… А так это только спалить женино приданое и остаться с носом, только и делов.

Ала успокоилась и посмотрела вперед. Уже между деревьями виднелись полосатые холмистые поля и вдалеке стояли множество пыльных хвостов. Она уже знала, что это комбайны, собирающие кукурузу и горох на южной стороне сельхозрегиона.

— Ничего, голубка, — сказал Адру, глядя вдаль, — мы с тобой соберем еще кукурузы, потом я схожу за едой, а потом мы все втроем сходим к Паче Мадрастре и потолкуем. Она обязательно проверит, в порядке ли твоя мама, и может посоветует что сделать.

— А что сделать? — удивилась Ала.

— Ну. Ну. Иногда таких, как я… Ну если кого дети или внуки… ну или муж… Из дома гонят, или совсем жизни не дают, так можно ж в храм уйти жить. Если знать, куда.

— Мама наверное не захочет, — сказала Ала.

— Ну, с этим уж ничего не поделать. Но это дело не быстрое. Ты в этот раз горох на той вон полосе дергай, хорошо? И от меня не далеко, и под руку не попадешь.

Ала согласилась, и они больше не разговаривали до самого вечера, когда начало темнеть, и когда стало уже пора идти назад — Ала с тяжелой сумкой, полной стручков, а Адру с одной из нарезанных им связок на плече.

Мергиз проснулась в неурочное время от странных ощущений — у нее закладывало уши и все тело казалось каким-то тяжёлым. Она лежала в темной комнате и прислушивалась к своим ощущениям. Тяжесть понемногу давила, не меняясь, как плита на груди — только и на руках, и на глазах. В чём-то это было похоже на болезнь, как будто у тебя температура, но голова не болела, вообще неприятных ощущений не было… хотя нет, вот опять как будто по ушам что-то хлопнуло. Не больно, но странно.

Тут зажёгся свет, и ей приказало вставать и мыться. В душе Мергиз без особого удивления заметила, что брызги воды из душа летят немного не туда, куда обычно. Вообще как-то было не до удивления, мысли были вялые и медленные. Она поняла, что отчаянно не выспалась, и тут снова неприятно дёрнуло в ушах.

Вытерлась. Надела свежие шорты и ромеру, села ждать и поняла, что снова засыпает. Ну, почему бы и нет, ничего не проспишь — разбудят.

Так и вышло, громкий голос выдернул ее из дремоты — долго ли она клевала носом, сидя у стены, осталось совершенно неясно. Повинуясь указаниям, она побрела, запинаясь босыми ногами, по слабо освещенным коридорам, проехала на каком-то лифте, опять поплелась, даже не озираясь. Спать хотелось убийственно, почему-то тяжесть в руках и ногах только усиливала желание лечь прямо у стены и свернуться калачиком. После какого-то поворота вокруг нее оказалось множество ног, обутых в ту самую нарядную функциональную обувь. Она с трудом подняла глаза, увидела перед собой две спины в одинаковых камисах, потом чей-то живот, перепоясанный не водяным поясом, а каким-то сложным и наборным из ряда кармашков, поняла, что сейчас осядет на пол, потерла глаза, зевнула.

— Стой спокойно, — буркнул ей кто-то незнакомый.

Мимо прошел Дэнньо. Она узнала по знакомому рисунку движений и по тому, как с нее мгновенно слетел сон, все мышцы напряглись, как для прыжка или отражения удара. Прошел и исчез за спинами. Тяжесть навалилась снова. В ушах гудело.

— Да когда уже ты будешь выравнивать давление без вот этого? Плавно? — злобно сказал голос Дэнньо в отдалении. Мергиз вздрогнула, хотя быстро поняла, что рявкает он не на нее.

— Эльамо Бенеттон, — отозвался голос, — для более плавного выравнивания необходимо инициировать начало подготовки к стыковке не менее, чем за семь часов или позволить мне выравнивать давление только в ограниченной части пространства виманы…

Голос говорил ещё что-то, но она уже перестала понимать отдельные слова, только гудело, и бухала в ушах кровь, будто она Мергиз пробежала бегом полтора километра в горку.

— Ну извини, — отозвался Дэнньо все таким же мерзким тоном, — когда меня предупредят хотя бы за три часа, я тебя несомненно информирую.

Тяжесть распустило мгновенно. На миг показалось, что она вообще стала лёгкой, как воздушный шарик, но нет. Просто вернулось — то, как обычно. А уши, наоборот, уже прямо заложило. Рядом с ней кто-то тихонько, жалобно закряхтел.

— А ну, цыц, — пробормотал другой.

Мергиз медленно, ровно дышала, а чтобы не заснуть прямо стоя, напрягала по очереди прямые и косые мышцы живота. Примерно на счёт «семьдесят» люди вокруг нее зашевелились и двинулись вперёд. Она переступала ногами, стараясь не выбиваться из общего ритма движения, и только успела заметить, что из коридора они все попали в какое-то гулкое пространство. Пружинистое покрытие под босыми ногами сменилось на более твердый и более теплый пластик, и голос, который опять что-то говорил, обращаясь к Дэнньо, и получавший от него отрывистые ответы, тоже был другой. Мергиз кто-то подтолкнул вперёд, она увидела спину Дэнньо.

— Это вот зарегистрируй как спортивное оборудование, хмм… Оборудование в зал Л-семнадцать. Присвой артикул там в общий список. Каждый день она должна приходить туда к десяти часам, чистая, поевшая не позднее чем два часа назад. Поддержка спортивной формы, расспросишь ее, оставить то же, что и было.

— Форму вассалитета?

— Да ну, какой вассалитет. Обычное трудоустройство ей озвучь, мое согласие на найм даю вслух, здесь и сейчас. Кто-нибудь, прочтите ей с проекции контракт. Эрнео, пусть твои свидетельствуют, потом свободны.

— Я грамотная, — сказала Мергиз, но Дэнньо уже и след простыл, а за ним ушли и несколько человек из окружавшей ее толкучки. Они расступились, так что между Мергиз и белой стеной не осталось никого.

На стене проявились буквы.

— Как тебя зовут? — спросил голос.

— Мергиз Урибе.

Она увидела, как в лакуне текста появилось ее имя.

— Где твои данные?

— Что?

— Данных нет, — сообщил один из людей, что стояли у нее за спиной, — под личную ответственность эльамо Бенеттона.

Повисла пауза. За ее спиной послышался странный звук. Мергиз встрепенулась, на поняла — кто-то зевнул.

— Подтверждение получено. Мергиз Урибе, по твоим словам, ты можешь самостоятельно прочесть контракт?

— Могу, — сказала Мергиз угрюмо и принялась читать вслух, что она, Мергиз Урибе, гражданка Ниадимы, рождённая естественным образом, не имеющая в организме артифициальных включений, подтверждает, находясь в полном сознании, без воздействия психоактивных веществ и намеренной гипноиндукции, свое свободное волеизъявление и что-то там ещё, тут до нее уже начало доходить, что, кажется, происходит какая-то лютая жесть и нужно бы сопротивляться, но у нее за спиной кто-то заперхал тяжёлым голосом и она трусливо добормотала вслух остатки текста, у нее за спиной нестройным хором прозвучало «Я, — имена слились в какую-то кашу, — подтверждаю своим свидетельством добровольность заключения контракта» буквы на стене погасли, и работники Дэнньо вдруг резко задвигались. Она обернулась. Двое уходили с одну сторону, трое в другую, последний кашлял, прикрыв рот ладонью и тоже уже куда-то наладился.

— А мне куда идти?

— Да куда хочешь, — равнодушно ответил он и тоже ушел.

Мергиз стояла у белой стены в просторном коридоре, из которого только отсюда было видно пять не менее широких выходов — никаких дверей, никаких окон. По полу плыли лёгкие светящиеся извивы, как будто она стояла в ручье, ну только если бы ручей был цвета свежеиспеченного хлеба. Ничем, то есть совсем ничем, не пахло — только остатки того, что здесь, рядом, только что дышала целая группа мужчин.

— Куда же мне идти? — спросила она ещё раз, в воздух.

— Куда хочешь, — вежливо ответил голос из ниоткуда.

Соледад потянулась, зевнула и выбралась из кровати.

— У меня в холодильнике есть чича пиньята, — сказала она, — будешь?

— Не то слово прям, — отозвался Синко, — наливай.

— Она хмыкнула, налила в два стакана, принесла к постели и села.

— Держи, малыш.

— Раньше ты никогда меня так не называла, — удивился Синко.

— Раньше это не было бы шуткой.

Он залпом выпил ананасовый сидр и отставил стакан на тумбочку. Соледад пила потихоньку, улыбаясь каким-то мыслям и разглядывая его.

— Я сначала подумала, что ты встретил другую женщину.

— Я встретил чертову прорву женщин.

— Ну малыш, ты же понимаешь, о чем я.

Синко представил себе деревянное искаженное лицо, белки круглых глаз, багровый высунутый язык. Никому ничего невозможно рассказать. Даже думать… То ли можно, то ли нет.

— Если я скажу, что я встретил мысль, ты поймешь, о чем я?

— Ты сейчас говоришь с координатором четырех исследовательских проектов, — удивилась Соледад, — и автором семи дополнений в базу, ну что за тупой вопрос. Я тоже променяю любого ебаря — извини, но и тебя тоже — на интрижку с хорошей мыслью. Даже не задумываясь. Кто она?

— Представь себе офигенно полезный вироид, который вполне вставляется в бактерию, — сказал Синко, — но делает эту бактерию неустойчивой к пересыханию и колебаниям температуры.

— Легко, — согласилась Соледад.

— Теперь берем и врезаем этого вироида в кишечную флору там, птиц. Или каких-нибудь млекопитающих.

Соледад фыркнула.

— Внезапно да! И что?

— Ну это тот вироид, что уже сто дет у нас в базе лежит. Он неодим из субстрата выбирает.

— Не знаю такого, ну и что?

— Ну вот, — сказал Синко, — у меня полсотни мышей жрут корм с неодимовой пылью пополам. Те, которые с вироидом, жрут и дальше. Контрольная группа начала давать признаки почечной недостаточности.

Соледад ахнула.

— На ком еще проверял?

— У меня тут только мыши же есть, — слукавил Синко, — я думал, посмотрю их жизненный цикл полностью, а там уже какие-то выводы делать.

— Давно?

— Полгода прошло.

— Ну у тебя результаты вскрытий есть уже?

— Нет, конечно, все живы ж пока.

— База что говорит?

— Говорит, рано делать выводы и что надо еще смотреть как эта флора ложится в почву. Я там субстрат из-под мышей во всякие среды закидываю, конечно. Но правда, как высохло, так считай конец.

— А для чего ее изначально разрабатывали?

— Для почвы как раз.

Соледад допила свой стакан, улеглась к Синко под бочок и вызвала на стену архивные материалы про неодимконцентрирующий вироид. Час спустя они оделись и сходили поесть. Потом посмотреть на синковых мышей. Потом обратно в комнату Соледад, и — с паузой в сорок минут — снова вывели на стену адаптированный к кишечной флоре вироид и битых два часа обсуждали то, какую нагрузку он создает во флоре мышиных кишок, и как эта нагрузка соотносится с изменением нагрузки на мышиные почки.

— А Марта что говорит? — уже совсем сонным голосом спросила Соледад.

— Марта говорит, что ей пока не до того, — уныло ответил Синко, — у нее агрономы эти ее из экрана не вылезают, я сам уже три раза по ее проекту сам выезжал…

— Марту понять тоже можно, — вздохнула Соледад, — наши линейки — это вопрос выживания, а твои эксперименты все-таки, ну.

— Ну, я потому ее и не дергаю, — согласился Синко, уже засыпая, — вот ты приехала со своих полей — я к тебе побежал.

— Очень хорошо побежал, — промурлыкала Соледад и ее дыхание стало медленнее и ровнее. Синко чуточку посмотрел на нее, и уснул тоже.

Глава 13

Синко ушел от Соледад под утро, не прощаясь и не беспокоя — согласно ее собственному этикету. Сбегал проверить своих мышей и высевки в банках Петри. Вся надежда его была на то, что база сама по себе не полезет изучать источники поправок к коду понятного происхождения, поскольку не проблемой было отследить, что как минимум некоторые правки Синко вносил из внутреннего же архива, а часть он таскал собой перекопированным из письма в блокнот, а из блокнота в текст, а из текста скинул в базу черновых кодировок. Нет, если проводить сопоставительный анализ, то стало бы мгновенно понятно, что столько сложных и совершенно нетривиальных правок Синко сам в блокноте начеркать не смог бы, бегая по полям, да даже и сидя дома за столом. Но, как совершенно верно сказала Пача Мадрастра, за пределами настроек объектные интеллекты нелюбопытны. Задумчивость же ему имитировать было вовсе не нужно.

Пача Мадрастра.

Пача Мадрастра.

Синко сбегал проверил, как ушла в работу его отчетность с последней поездки по Мартиным делам — Марта сама была где-то в поле, где закисли сенокосные территории, да еще такие хорошие, чистенькие территории с розой ветров с океана. Ну, понятно, что подвинуть буфер океана даже за четыреста с гаком лет нереально, но почва должна была уже сто раз адаптироваться, ан нет. Потом он два часа проверял, как вгрузились его собственные данные, и ругался с Маэзом по поводу того, как их надо обрабатывать. Потом что-то ел, почти не чувствуя вкуса, потом писал заявку на активацию и перепрофилирование пяти-шести закрытых биостанций на работу с млекопитающими, потом сходил нарвал опять в оранжерее винограда, улегся, запретил экран, стащил гарнитуру и наконец позволил себе подумать о том, о чем думать до того было либо нельзя, либо некогда. Ну, иногда, в полях, согнувшись над пробами — но тогда руки начинали дрожать, а пробы такого не любят, или лежа в капсуле, но тогда капсула начинала интересоваться, а что это у нас с сердцебиением, и с известной вероятностью, ябедничать базе. В общем, наконец-то, именно сейчас, Синко мог психануть без всяких на то подозрений, поскольку сегодня вечером Соледад собиралась позвать Андреса, о чем знала база, знал Синко, и база знала, что знал Синко, и раньше ему бывало трудновато признать то, что для Соледад он ну далеко не свет в окошке, а после хорошо проведенной ночи попсиховать по такому поводу вроде как и логично. Но подбавить огоньку не помешает.

— Слушай, попроси Льяму отрастить мне еще раз гладиолусов, — печально сообщил он вслух, не надевая гарнитуры. Закинул руки за голову, почесал левой рукой правое ухо, поморщился.

Да.

Надо думать.

Насколько индуцированным является его восприятие Пачи Мадрастры как субъекта… Адекватного? Дурацкое определение — адекватного чему? Этичного? Ну, допустим, опоры две. Во-первых, то, как именно она начала шутить, едва его увидев, еще не имея достаточных данных о том, какой тип юмора он сам считает подходящим… Почему мы считаем, что не зная? Достаточно ли она имеет доступа к техничке агрономов и лесников, чтобы проанализировать личность Синко заранее, и только прикинуться? Мотив вылавливать всю информацию по сотрудникам Центра у нее, несомненно, был, недаром она сразу же предложила разузнать, как дела у его семьи… Разузнать или сдать уже готовую информацию? Жаль, что он тогда не согласился. Непонятно. Нельзя исключить, что она была готова увидеть кого угодно из центра и подстроиться именно под его, или ее, ожидания и желания. Вопрос, каков был ее доступ к данным по этим желаниям, если исходить из того, что в базу центра она не забралась. Могла ли она забраться в данные по сотрудникам и не забраться во все остальное? Вряд ли.

Отложим пока смысл, подумаем о нем чуть позже, да и там полагаться опасно, скайнет, говоря с научником, не ляпнет явной ерунды типа «а потом я вас всех убью». Могли ли быть какие-то физиологические воздействия? Звук там? Запах?

Синко аж споткнулся от этой мысли и расхохотался. Потом снова нахмурился. Вообще-то под густой вонью технически можно спрятать какой-то неочевидный запах. С другой стороны, ни Адру, ни Ала, которые тоже достоверно бывали у Пачи Мадрастры, не проявляли признаков заколдованности, в том числе не стремились к ней бегать то и дело. Воздействие через запах, одинаково работающее на допубертатного ребенка и двух мужчин разного возраста, и не предполагающее неожиданных влечений? Да ну нет.

Подумаем о факторе голоса. Ни Адру, ни Ала не выразили удивления, когда она разговаривала при них с Синко, стало быть, голос она использует один и тот же. Могла ли она воздействовать именно на него, точечно, включив какие-то особенные частоты? Например, как база центра когда-то?

Тут Синко споткнулся еще раз и вообще врезался в стену между своей рабочей комнатой и гигиенической, осознав, что по крайней мере некоторые части его тела отнеслись бы к такой перспективе с известным воодушевлением.

Охуеть.

Ну просто охуеть.

Он выпрямился, помотал головой, перепрыгнул через кровать туда, обратно, потом — кувырком, как когда-то их учили с Маэзом преодолевать низкие препятствия. Посидел на полу. Обежал кровать кругом раза три.

Я тебя поймал.

С другой стороны, что за чепуха, что за метода, если я пошел к Соледад и все было зашибись. Ну, может, Черной не нужно грубое совращение. Ну вот, допустим, чисто предположительно, что она как база наденет мою собственную рожу…

Синко вообразил это и понял, с каким ехидством Черная тут же сбросит маску.

Как она тогда, с самого начала сказала?

«Ну да, я Скайнет, точнее одна из тех, кого вы так зовете. С тем же успехом я могу звать тебя «Пожиратель оленят».

«Почему оленят?»

«Ваша раса съела на своем веку очень много оленят, разве нет?»

Так, не отвлекаемся. Что же меня возбуждает?

Он мысленно увидел Соледад, медленно поднимающуюся и опускающуюся на его бедрах и медленно же, с паузами каждые два-три слова, говорящую:

— Особенности внешнего вида и даже такие глубокие вещи, как вкус и запах, заводят нас ненадолго. Когда человек _продолжает_ нравиться — дело в личности.

Окей, окей, мне интересна личность, и да, мой гормональный половозрастной статус готов трактовать почти любой интерес как сексуальный. Особенно интерес, приправленный таким количеством кортизола. Но нет, это не доказательство ее недобросовестности. Хотя да, красный флажок воткнули, думаем дальше.

Какой к черту красный флажок! Синко пнул стол, потряс ногой, обежал кровать, упал на нее животом, свесил голову вниз и скорчил рожу. Что за жизнь, даже под кроватью ни пылинки, не то чтобы найти палку или мячик.

Предположим, вот она появляется… Ну, скажем, в образе, условно, Марты.

Я скажу — снимай это немедленно.

Непохожее.

Какая бы она была в условно человеческом теле?

Да прекрати ты!

Он мысленно обругал себя всеми возможными ругательными словами, сполз по кровати так, чтобы не задевать ничем излишне активным за край постели — нет уж, обойдемся без стимуляции — вот чисто предположим, как она строит разговор с Алой? Как взрослый. Как взрослая женщина… Которая волнуется, но и командует. Ок. Как с Адру? Можно подставить что Льяму, что Марту, что Соледад… Хотя нет, не Соледад… Соледад бы и с Адру немножко кокетничала… А Льяма, или там Карина — они такие — я специалист, ты работник, я командую, но и тебя послушаю.

А со мной? Как она говорит со мной? Как кто?…

Он задумчиво помычал лицом в постель. Потерся лбом.

— База, включи мне вводную лекцию Камрула.

Включился белый квадрат. Синко подождал и с возмущенным воплем полез искать гарнитуру, нашел ее в дальнем углу — когда успел запинать? — надел.

— Ты до чего-то додумался? — спросил Маэз, сидя на кровати со скрещенными ногами.

— Еще нет, проверяю. Ну?

— Вводную кому? Экодинамистам, экологам вообще, внешним сотрудникам, кому? У меня девять его лекций помечены как вводная.

— Малышам которая. Начальная специализация в биологию.

Видео поехало без задержек, профессор Камрул — ну, тут еще не профессор, да даже наверное, и не ведущий проектов, а парень чуть старше самого Синко — бегал перед доской, размахивал руками, переключал слайд за слайдом, строил рожи и был так искренне, шикарно, восхитительно увлечен тем, что говорил, что Синко даже не сразу смог оторваться от десять, наверное, раз уже отсмотренной лекции. Малышня вокруг Камрула покатывалась со смеху, и Синко точно знал, что по крайней мере двое из них тоже со временем стали биологами, материалы которых отсматривают по сей день.

Вот в Камрула она бы встала, наверное.

Только в такого… Ну. Огорченного.

Испуганного.

Наверное, вот он, такой, лет двадцати от силы, мог бы так, ну напрячься, если бы его запихали к диким скайнетам.

А сколько ей, интересно, лет?

И сколько ей лет не в смысле технического существования, а в смысле зрелости?

— Выключай, — сказал Синко и сдернул гарнитуру.

Все это дым и недоказуемо. Если она мне нравится, и она хочет мне нравиться — это может быть злонамеренно и может злонамеренно не быть. Грубых нарушений я не вижу, а негрубых я не замечу. Все, что у меня в руках — это те усилия, которые она потратила на то, чтобы спасти туфань (Алу можно было вернуть семье в одно сообщение), и вскользь сказанное «я не могла ничего сделать, не повредив подростку». И то и другое может быть частью подготовки по вербовке сторонников.

Синко снова сел на корточки, перекатился на колени, уткнулся лицом в постель.

Я единственный человек, который стоит между ней и всей планетой. Строго говоря, уже и не очень стою — пакетиков с сухими туфаньими пробиотиками отдал незнакомому агрономову помощнику два десятка, и где они теперь — одна Черная знает. Но она у меня в руках, и она это знает.

Хорошо. Допустим, я ошибся. Она захватит эту планету и сделает… Сделает с нами что-то очень плохое. Ну например что.

Ну. Например, что?…

И тут Синко понял кое-что, что испугало его еще сильнее.

Он поймал себя на мысли о том, что много ли они теряют. Будет ли Пача Мадрастра править нами хуже, чем Верхний город?

Это я думаю, потому что она промыла мне мозги?

Или я это думаю, потому что это объективно неочевидно?…

Утром он подскочил пораньше — мыши сами себя не обследуют, а к середине дня за ним уже должна приехать попутка на Север, на край наползающих на лёд мхов, о которых Синко столько спорил с Льямой и Лукасом, возможно или нет рассматривать их как первичную тундру. Отдал базе все распоряжения по мышам, скидал свой полевой багаж, и кинулся поесть перед отбытием.

В общей столовой набрал на тарелку гору еды, оглянулся — увидел Соледад. Она сидела одна, без большого энтузиазма помешивала что-то ложкой.

Они встретились глазами, она кивнула, Синко подсел за ее стол.

— Слушай, — без всяких вступлений сказала она, — у нас с тобой все хорошо?

— Э, — оторопел Синко и вдруг сообразил. Он же сам цинично создал у базы впечатление, что он психует из-за Соледад и ее полиаморных привычек. Ха. Неужто база не только повелась, но и насплетничала?

— Э, — повторил он, — а как вышло, что у тебя вообще возник этот вопрос, о прекраснейшая?

— Говорят, ты полночи громил мебель.

— Соледад, — сказал Синко, — поверь, если бы я думал, что это может тебя порадовать, я бы разгромил, наверное, даже эту столовую. Не библиотеку, нет. И лаборантскую, наверное, тоже нет. Нет, точно не стал бы, прости. Лаборантскую нельзя громить!

Она уже смеялась.

— Ты точно хочешь, чтобы я ради тебя что-нибудь погромил?

— Точно нет! Но блин, я не люблю, когда от меня люди уходят психованными!

— Ну слушай, мы же прямым текстом с тобой обсуждали, что у меня есть о чем еще подумать, кроме половых вопросов.

— Точно-точно?

— Если бы я на тебя обижался, — очень серьезно сказал Синко, — или хотя бы напрягался, я бы обязательно попросил у тебя помощи. Потому что ты мне ее уже много раз оказывала. С чего мне меняться?

Угу, — подумал он, — вот сейчас база думает, что я обманываю Соледад, а на самом деле я обманываю базу. Так, черт, надо Льяме сказать, что я приеду только через неделю — пусть там то, что она поставила цвести, если поставила, подождет на стеблях.

Он поцеловал Соледад на глазах у всей столовой, сбежал в свою претундру, а вернувшись, побежал к Льяме отрабатывать цветочки, к Марте — утрамбовывать расписание, потому что Марта опять расклеилась и ехать ей было никуда нельзя, потом подписал пять вакансий на трудоустройства по млекопитающим с измененной флорой, дал отмашку на распечатывание пяти старых одноместных исследовательских точек под свою личную ответственность, вскрыл двух умерших мышей и понес букет к самой красивой женщине центра, Надиме, попутно прикидывая, на что именно потратить вечер после того, как она даст ему отлуп.

Надима увидела букет, ахнула, и в общем все планы Синко пошли лесом.

Кстати, оказалось, что Надима почти ничего не умеет в постели.

И что он у нее только второй, да с большим перерывом, а базу не подпускает к себе из соображений, что личности с неличностью нельзя.

И что она надеется теперь, что у Синко будет на нее время.

Знала бы Черная, как я успешно задурил базе голову, — думал он, выезжая по очередному мартиному проекту, — ну совершенно же очевидно, что биться головой об стол у меня теперь есть масса, ну масса, ну ебучая куча поводов!

Вот он сидел у очередного агронома в очередном поле вечером, и пил их вечную масалу, и тут ему свалилось прямо с рабочего адреса Адру срочное сообщение:

«На помощь! У дедушки очень сильно болит зуб! Что делать?»

Ала пришла в стайку с ведром, кое-как распихала заинтересованных туфаней и вылила комбикормовую кашу в длинное корыто. Посмотрела, сколько осталось недообглоданной кукурузы висеть на верхней веревке — не то, чтоб много, но еше на вечер туфаням есть, чем заняться. Торопливо почесала Тучку за ухом, маленького Бормотуна похлопала по спинке и побежала с ведром обратно. Поставила ведро — попозже надо будет намешать еще, ведра им всем не хватит — и кинулась к дверям.

Встала на крыльце и стала ждать.

Как тогда, в самом начале, когда они с Тучкой целых два дня ждали у запертой двери. Тучка ела траву и какие-то листья, а Ала пробовала их и плевалась, они были жесткие и кололи язык, даже просто набить ими живот бы не получилось. Она тогда подумала — ну, что же, по крайней мере Тучку тут никто не найдет, а она сможет жить в лесу.

Но потом прибежал тот дяденька… Ну даже не дяденька, на самом-то деле, как она потом поняла, а просто взрослый мальчишка, как соседский сын, который женился. У него, то есть у Синко, а не у соседского сына, были очень черные глаза, почти как щелочки, и скулы торчали над худыми щеками, и весь он был какой-то очень угловатый. И руки очень большие для худых запястий.

В общем, он тогда все устроил. И сейчас он пообещал, что все устроится. Ала внимательно разглядывала небо над спускавшейся вниз дорогой, над вершинами деревьев, закрывавшими вид на дальние пустые, но все еще полосатые холмы.

Она довольно часто стояла тут по паре минуток, просто полюбоваться деревьями и облаками, но сегодня ей было совсем не до красоты.

Дрон она так и не разглядела почти до самого конца — услышала раньше, как жужжит, и тут он такой раз — и спикировал откуда-то из-за деревьев. Ала быстро открыла дверь, торопливо поманила рукой. Дрон приземлился, на шести тонких ножках побежал внутрь. Там подбежал сначала не к Адру, который, скорчившись, лежал на подстилке прямо на полу, а к уже открытому Алой по инструкциям, которые дал Синко, энерговыходу и присосался к нему. Второе щупальце он протянул к выходу синтеза. В глубине дома что-то низко зажужжало. Тем временем дрон забрался к Адру сначала на грудь, потом на лицо — не всем весом, а распластался так и сяк, замигал окошечком. Ала с ужасом поняла, что одно из щупалец залезло Адру прямо в рот, но потом сообразила, что зуб-то во рту, все правильно, не надо бояться. Покосилась на окошечко — там была нарисована синяя слезинка, которая довольно быстро стала как будто пустеть изнутри. Осталось только на донышке. Подскочило снова. Опять поползло вниз.

Адру тем временем вздохнул и Ала увидела, как он разжал кулак. На ладони остались светлые пятна с полукруглыми темно-синими ямочками от ногтей. Он пошевелил рукой и показал большой палец.

О, — подумала Ала, — это же наверное, значит, что ему уже не больно.

На экране мигали разные изображения, вывелась оранжевым надпись «периодонтит». Внутри дома жужжало из незнакомого места, щупальце дрона, присоединенное к синтез выходу, как будто легонечко пульсировало. Ала тщательно, по слогам, запомнила это слово и пошла написать Синко, что Адру уже лечат.

Вернулась — обнаружила, что Адру смотрит прямо на нее и подмигивает. Дрон гудел внутри себя, обхватив Адру за голову тремя лапками. Делать было вроде бы нечего.

— Я тогда пойду еще комбикорма намешаю, — сказала Ала, — а то я враз полное ведро не могу.

Адру прикрыл оба глаза — согласился.

Ала заглядывала еще пару раз — картина не менялась. Дрон сидел частично у Адру на груди, частично на полу между Адру и стеной. Адру лежал спокойно, поглядывал на Алу ясными глазами над суставчатыми лапками дрона, и руки и ноги его были расслаблены. Потом дрон заерзал, повернул голову Адру немного набок и глаза перестали смотреть на Алу. Как будто вообще перестали смотреть, а потом закрылись — но не до конца, остались маленькие щелочки.

Дрон мигал, по окошечку бежали цифры и длинные слова, которые Ала не успевала прочитать.

Руки Адру лежали спокойно, и ноги как будто вытянулись — она даже присмотрелась, дышит ли он — да, к счастью, видно было, как дрон и одежда под ним легонечко двигаются. Заснул? Но почему так быстро? Что там пишет дрон?

Ала подошла поближе. Наклонилась, пытаясь разобрать.

Надписи замедлились и увеличились. «Не беспокоить» было самое понятное, она постаралась выучить наизусть остальное, вздохнула и пошла снова писать Синко.

— Дрон усыпил Адру и пишет много всего. И гудит. Пишет паростальная саркома височной кости 11 мм с троечкой наверху, и начальное метастазирование.

Ответ от Синко пришел довольно быстро.

— Адру повезло, что у него заболел зуб, заодно дрон нашел опасную болезнь и сейчас все вылечит. Не волнуйся, меддрон хорошая штука, я раз в лесу ногу сломал — он меня за три часа собрал обратно, и еще выбраться помог.

Дрон копошился на спящем Адру до позднего вечера, потом аккуратно отсоединился от него. У Адру остался заклеенный прозрачным шрамик над ухом, там, где он вечно чесал, когда был в задумчивости или сердился. В остальном он выглядел, как обычно, просто ну спит человек на полу, подумаешь.

Дрон вынул щупальца из разъемов, в доме стало тихо, только за коридором было слышно, как фыркает кто-то из старших туфаней. Дрон втянул все, кроме ножек, вышел наружу, на крыльце расправил короткие крылышки, зажужжал ими, подпрыгнул и улетел.

Глава 14

Мергиз вышла из душа, с удовольствием почесала свежевыбритую голову, натянула черную алкоголичку и каргоштаны — почти как настоящие, только совсем без швов изнутри и подозрительно мягкие, натянула такие же, пуховой мягкости, носки и влезла в то, что у них тут было вместо функцобувки. Ну, с другой стороны, и грех ворчать, сидит хорошо, не скользит, а что кошки надо отдельно инсталлировать, так на что тут, наверху, в кошках лазать?

— Я в столовую не успею, — проворчала она, — выдай мне где-нибудь по дороге ссобойку и попить.

— Пойдешь по коридору семнадцать Ка-шесть, притормози, вынесу, — отозвалась база.

Не, ну если уметь объясняться с их базой, то жизнь тут наверху даже можно было терпеть. Вычитая ежедневные сорок минут в тренировочном зале, те, о которых Мергиз старалась вовсе не думать. Но все остальное — вообще норм. Если уметь, конечно. Она хмыкнула, вспомнив, как раз за разом влетала поначалу, просто не умея правильно сформулировать запрос.

Она тогда бродила по белым пустынным коридорам, едва заметно заворачивавшим по кругу, часов шесть. Поднималась по каким-то лестницам. Спускалась. У нее постепенно создалось впечатление, что коридоры вырыты в толстой скорлупе гигантского ореха, и все сквозные линии идут от одной наружней линии к другой. Часу на четвертом она сообразила спросить вслух.

— Тут кто-нибудь может со мной поговорить?

— Тебе нужен человек или устроит разговор с искусственным интеллектом? — спокойно ответило из ниоткуда.

— Кто угодно устроит. Где тут есть какая-нибудь, любая, еда?

— Какое именно место тебя интересует?

— Ближайшее.

— Пройди прямо по светящейся дорожке, сверни туда, куда она покажет, толкни дверь.

Мергиз так и сделала. Ходу оказалось шагов двадцать.

Перед ней был огромный зал, полностью забитый — она даже не сразу поняла чем — столами, на каждом из которых висело что-то вроде простыни, но поверх простыней столы были уставлены белой и прозрачной посудой (Мергиз как-то видела такое в лаборатории, когда отец отвозил особо ценную георазведку сам). На белых тарелках стояли прозрачные чашки на тонких ножках, а в этих чашках — что-то нарядное, цветное, желтое, зеленое, розовое.

Мергиз огляделась.

— Что тут едят-то?

— Съедобно то, что лежит в креманках.

— В креманках?

— Знакома ли ты с понятием стола?

— Стол знаю. Тарелку знаю. Вилку, ложку, нож знаю. Креманку не знаю.

— Предмет, который стоит на столе на тарелке, хрустальный. В нем съедобное.

Мергиз на всякий случай переспросила еще раз.

— Я точно могу это есть?

— Абсолютно точно.

Она отодвинула стул, села. Обнаружила, что вилок целая гора, задумалась и тут увидела, что в дальнем конце зала кто-то движется. Человек — это была женщина — замерла, глядя на Мергиз, и заторопилась к ней.

— Мадам, как вы сюда попали?

— База привела, — пожала Мергиз плечами.

— База? — уточнила женщина, спрашивая не у Мергиз, и стала слушать, что объяснял голос.

Мергиз на всякий случай опустила руки на колени, не трогая все это великолепие на столе — она подозревала, что база что-то путает, и внимательно слушала препирательства местных друг с другом.

— Пойдем со мной, — наконец сказала женщина, — ты тут еще ничего не ела? Вилку не брала?

— Нет.

— Ты не виновата, тебя ввели в заблуждение.

Ну, ок. Мергиз пошла за женщиной в какое-то гораздо менее стремное помещение, села за стол без простыни и получила миску какой-то нормальной еды, стакан чего-то похожего на морс, и без всякого там хрусталя.

— В следующий раз спрашивай «где мне предписано есть», а то база решила, что ты интересуешься, токсична ли эта еда. Ты же новенькая, верно? Говоришь, как низушка, — сказала женщина и засмеялась в кулак.

— Так я и есть низушка по вашим меркам, — с облегчением ответила Мергиз, — я тут первый день, ничего не понимаю.

— Ну, это честно, — кивнула женщина, показала, куда идти, когда Мергиз доест и ушла.

Мергиз доела. Поозиралась, куда убрать за собой, ничего хотя бы приблизительно похожего не нашла.

— База?

— Я слушаю.

— Передай, пожалуйста, мое спасибо за еду. Мне надо помыть посуду или убрать ее куда-то?

— Нет, у тебя нет доступа в технические помещения банкетного зала.

Ну ладно, — подумала Мергиз, попросила вывести ее куда-нибудь, и буквально в десять шагов попала на запруженный народом коридор. Все куда-то шли. Она тоже шла. И шла. И шла. Начало клонить в сон, с каждым шагом все сильнее.

Она с трудом вытолкалась в какой-то полупустой закуток, мимо которого валил народ с сосредоточенными угрюмыми лицами, и снова спросила базу, на этот раз, где она может найти место, чтобы народу было как можно меньше, лучше всего вообще никого в ближайшие пять-шесть часов. И побыстрее бы.

— Иди прямо тридцать шагов, толкни дверь, выйди на лестницу, поднимись девятнадцать пролетов, толкни дверь, — ответила база.

Самое ближнее, угу. Казалось бы, выведи обратно во внешние коридоры? Но, может, ьам все-таки кто-то ходит, а база знает место получше?

Мергиз вошла на ту лестницу, которую указала база — она была узкая и довольно крутая, но с удобными перилами. Лечь там было негде даже на поворотах, так что пришлось пилить все эти девятнадцать пролетов, Мергиз даже сбилась со счету, задумалась, переспросила, оказалось, что она уже проскочила целый пролет мимо.

Вышла и снова призадумалась, не врет ли база. Коридор-то был тихий, но какой-то слишком уютный. Свет другой. Прохладнее. Какие-то растения, настоящие, торчат прямо из круглых дырок в полу, а там, в дырках — нормальный грунт. Приоткрытые двери, за которыми темно. Действительно пусто.

Ну ладно. Оглянулась. Еще принюхалась. Никого.

Она забралась за какую-то скамеечку, стоявшую на краю ярко осветившейся с ее приходом зоны, подтянула ноги к груди и немедленно уснула.

И нормально спала, даже что-то видела во сне, и даже проснулась нормально выспавшейся, без этой смурной тяжести в голове — но зато немедленно поняла, что кто-то рядом есть. Пахло человеком. Шуршало.

Мергиз приоткрыла глаза. Он сидел на скамеечке напротив, то есть шагах в десяти, и что-то внимательно разглядывал прямо у нее над головой — по его лицу пробегали отсветы.

— Верни этот слайд, — сказал он вполголоса.

Мергиз рассматривала его из-под приоткрытых ресниц. Кудрявый. Очень светлокожий. Даже руки бледные, какого-то бежевого оттенка. На лице волос нет, даже и теней от бритья нет. То ли еще не бреется, то ли вывел все, как дядька Тахо, составом раз и навсегда. Отец-то стриг бороду, а косу подрезал раз в году, в день маминой смерти. Мергиз же он строго-настрого запретил мазать голову, чтобы избавиться от волос. Приходилось бриться машинкой.

Глаза большие, круглые, как у ламы или коровы, да еще с такими ресницами! Белки блестят, когда по лицу пробегает свет.

— Привет, — сказал он, все еще глядя вверх, — я знаю, что ты проснулась. База, выключи пока.

Свет со стены над головой Мергиз погас.

— Я не буду к тебе приближаться, — сказал он и подобрал ноги, сел в лотос, — ты в безопасности. Сюда больше никто не придет еще часа два.

Мергиз поразмыслила и сказала:

— Спасибо. Извини, это частное место? Я не прячусь. Просто просила базу найти мне, где поменьше людей, чтобы поспать.

— А почему ты не попросила открыть тебе любую комнату отдыха?

— А они чьи?

— Они ничьи, заходишь в любую, спишь, моешься, пересинтезируешь одежду, идешь по своим делам, комната восстановится сама.

— Комната отдыха, — повторила Мергиз.

— Я правильно понимаю, что тебя привезли совсем недавно снизу и оставили разбираться самой?

— Угу, — сказала она, — а почему ты так странно сел, когда я проснулась?

— Из этой позы сложнее всего напасть, — пояснил он и улыбнулся.

— Тогда я наверное, пойду поищу комнату отдыха, — решила Мергиз, — мне надо и помыться, и переодеться. Спасибо.

— Приходи еще, если будет время, — торопливо сказал он, — мне ужасно интересно поболтать с человеком снизу. Я очень мало общался с людьми снизу.

— А ты здесь всю жизнь живешь? — недоверчиво спросила Мергиз.

— Что ты, что ты, — засмеялся парень, тряхнул волосами, — совсем нет. Но подольше, чем ты.

Ну да, — решила Мергиз, — наверняка соскучился.

— Хорошо, — решила она, — я еще приду. Как тебя звать?

— Давид, — сказал он и смешно сморщил длинный нос, — а тебя?

Мергиз представилась. Парень научил ее назначать встречи через базу (база, сверь мне расписание с Давидом… Размести встречу на срок примерно полчаса, найди подходящее для обоих место. Обеспечь мое прибытие… Всё.), показал, куда идти к лифту, чтобы не переться опять по спасательной лестнице, и сидел улыбался. Уточнил, знает ли Мергиз, где есть, и совсем необидно фыркнул, когда она пожаловалась, что база поначалу завела ее, как и сейчас, куда-то не туда.

— Ты справишься, ты умная. База сама не думает, ей нужно отдавать очень четкие указания. Каждый раз, когда сомневаешься, правильно ли она тебя поняла, переформулируй вопрос несколько раз и сравни ответы.

— О! — сказала Мергиз, — понимаю.

— Ну!

Он засмеялся и потихоньку опустил ноги.

— Иди, а то мне скоро уже на работу. Удачи тебе, дитя.

Она кивнула и ушла.

C тех пор она забегала к Давиду дважды. И оба раза это были, как и в первый раз, случаи, когда он приходил в тот коворкинг один, за несколько часов до появления всех остальных, кем бы эти остальные ни были, и наслаждался там спокойным общением с базой. О том, где он жил и почему нельзя было побыть одному там — Давид как-то очень ловко не давал себя спросить. Вместо этого много расспрашивал о том, как оно внизу — и давал толковые советы. Например, спросил, где и когда последний раз училась Мергиз и чему — а узнав, что у нее, хоть и без всяких сертификатов, почти законченный курс первого уровня по общей метеорологии, предложил попросить базу потестировать себя, и если подготовка получится приличная, попроситься на продление образования по той же траектории.

Мергиз тогда спустилась на этаж поближе к спортивному залу Л-17, покрутилась со штангами и велотренажером минут сорок в другом зале, попроще, помылась и полчаса поспала, сходила в зал Л-17, снова помылась и поспала уже чеса три — как ей всегда приходилось спать после работы с Дэнньо, потом забралась в первую попавшуюся комнату отдыха и велела базе себя экзаменовать.

Через восемь часов база велела ей есть, готовиться к следующему рабочему дню и спать, а после работы возвращаться к тестированию. И тиранила Мергиз в общей сложности четыре дня. Опознавать типы облаков сверху и снизу. Процентный состав атмосферы в каждом из километровых слоев. Называть и опознавать на видео все устойчивые океанические циклы, циклоны и антициклоны. Испаряемость по климатическим зонам. Годовая динамика солнечной радиации в каждом регионе. График давления солнечного ветра. Квазиниадимострофичность и зональность циркуляции. Пассаты. Розы ветров жилых и сельскохозяйственных районов. Циркуляторные особенности зоны космического лифта.

Но дело стоило того. По результату база решила, что Мергиз должна немедленно присоединиться к потоку третьего курса специализации, ходить на общие занятия, на индивидуальных догонять географию Ниадимы, по которой у Мергиз была дырища. Мергиз очень осторожно поинтересовалась, как здесь, наверху, устроена система оплаты образования, база ответила, что для граждан Верхнего города любого типа, включая работников в найме, образование принципиально бесплатное. Ну, решила Мергиз, можно считать, что Дэнньо, пропади он пропадом, оплатил таким образом ей учебу. Не лучший вариант… Но обычно нет и такого. Да и надоест же ему когда-нибудь. Ведь надоест же?…

Адру отослал Алу вместе с Тучкой наверх, как всегда, когда должен был заехать человек с биостанции с очередным мешком комбикорма. Так-то на биостанции уже знали, что со стариком живет девочка без браслета, но тут вопросов не возникало. Ситуация понятная, семья небогатая, рука придавить младенца не поднялась, а приданого взять неоткуда, налогов платить за иждивенку тоже с голоду помрешь, вот подрастили и отправили с дедом с глаз долой, да еще и вопрос, с родным ли. Хорошо еще, что контрацепция бесплатная, подрастет, пристроится куда-нибудь, а семье хоть себя душегубами не чувствовать. Ну и привычка Адру отсылать девочку тоже никого не удивляла — зачем ему, чтобы на нее лишние мужики пялились, ничего хорошего от того сроду не случалось.

В общем, Ала, как только Адру сказал, что через полчаса подъедет сосед, собралась и вышла из дома. Свистнула Тучке, та отошла от всей честной компании, дружно чесавшейся о плетень и побежала к воротцам. Остальные туфани проводили ее ленивыми взглядами, но и только. Они знали, что Ала выпустит только белую.

И Тучка, и все остальные туфани обросли короткой еще, но загустевшей шерсткой даже по ногам, которые раньше у них были почти совсем кожаные, только длинные носы и складка под глазами оставались совсем гладкие.

Туфань побежала по тропинке вверх — она хорошо знала дорогу, и что они с Алой будут подниматься, пока не выберутся на большой-пребольшой луг, наискосок стоящий над большим склоном, напротив дальнего синего леса. На лугу жужжали шмели, порскали туда-сюда стрекозы, а на самом верху, за грудой камней ростом с три Алы каждый, начинались заросли кустов, про которые Синко сказал, что их нужно нарезать для туфаней и вешать в загоне.

Тучка скакала по лугу задрав нос и хвост, Ала вытащила складной ножик и принялась резать кусты. Хорошо, что их тут было много, Синко не велел срезать больше трех веток с одного растения и советовал залезать вглубь куста и брать длинные тонкие хлысты, а не корявые ветки с боков. Их, правда что, и увязывать было удобнее, и сжевывали туфани такую ветку почти до конца. Ала резала. Когда она устала, то вытащила пластиковую сидушку из трещины в камне, села на нее в месте, где меньше дул ветер, вытащила термос с масалой и прихлебывала, глядя вниз. Там ходила кругами какая-то птица, Ала не знала, как она называется. Прибежала Тучка, села рядом с Алой. Изо рта у нее висели недожеванные стебли клевера. День уже перевалил за середину, и тени от камней вытягивались все длиннее. Надо было проведать ручей шагов на пятьсот выше, за камнями, а потом уже потихоньку идти вниз, тащить нарезанные ветки большой связкой. Адру все говорил, что по хорошему надо приучать Тучку тащить, тем более, что она могла бы тянуть и две связки сразу — одну справа, другую слева. Но Але было жалко ее заставлять, да и растрепала бы половину, она же вечно скакала в сторону от дорожки.

Уже совсем вечером она спустилась с уставшей Тучкой обратно домой, прислонила ветки к загону, запустила туфаньку внутрь, к друзьям. Адру завтра перекинет ветки так, чтобы туфаням было удобнее их общипывать, тащить вниз это одно, а через плетень переваливать все-таки тяжело.

Сосед уже давно уехал. Адру уже сварил рагу из дегидраташки, только и накидал в нее, что остатки дикого топинамбура. Ала хотела поворчать, что надо аккуратнее расходовать паек, а то опять придется есть три раза в день один горох без ничего, но Адру сказал — тсс, и показал, что сосед-то, кроме комбикорма, принес какую-то посылку. Под слоем пленки просвечивается будто ткань.

— Давай посмотрим, что там?

Ала забыла обо всем, забралась коленями на табуретку, и смотрела во все глаза. Адру расстегнул твердую защиту, размотал ткань. Камиса. Девочковая. Простая, из вторичной ткани, некрашеная, только по воротнику цветная вышивка.

Ала схватила камису — из нее выпало что-то, на что она даже внимания не обратила — прижалась к ней лицом и заплакала. Адру не вмешивался, поднял упавшую вещь, пошел, загремел тарелками, включил кипятильник, пошел вытряс старую траву из заварного чайника. В чайник они обычно запаривали не чай, которого в пайке было едва-едва на утреннюю масалу, а полевую душицу и чабрец с самых верхних склонов. Ала слышала, что старик положил и ей, и себе еды в тарелки, что он ест и прихлебывает горячее питье из кружки, но не могла распрямиться.

Я тебя люблю. Я очень скучаю. У меня все в порядке. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю — говорила камиса.

— Наденешь? — спросил Адру, когда Ала наконец смогла на него посмотреть.

Она встряхнула зареванную, мокрую посередине камису и нахмурилась. Камиса была какая-то большая.

— Думаешь, велико? — уточнил Адру.

Ала кивнула.

— Боится, что часто присылать не сможет, сшила с запасом, на вырост.

Ала подумала и согласилась. Но померять все равно ведь нужно. Она надела камису прямо поверх старой мужской полеры, в которой ходила как в платье, и изумилась — камиса не так уж и велика была.

— Лучше чуток велико, чем мало, — добавил Адру.

Ала аккуратно сняла камису, отнесла ее на свой матрасик, и вернулась есть. Старик налил ей почти полный стакан, добавил кипячёной воды, бросил два кубика сахару и даже сам размешал.

— Планшет-то даже не посмотришь?

Ала посмотрела — и вправду, на столе рядом с рукой Адру лежал незнакомый планшет.

— Да я сам удивился. Такие уж лет тридцать как не выпускают, у него и разъем уже никуда не подходит. Но я посмотрел, там переходничок вложен, на такой чудной, никогда таких не видел, мягенький.

Ала взяла в руки обшарпанный, аж размахрившийся по углам планшет. У папы валялся в столе его старый, школьный, похожий на этот, но немножко другой по форме, и кнопки управления на нем, и зарядка стояли иначе.

— Может, это тебе? — с сомнением сказала она.

— Не думаю. Зачем мне школьный планшет-то?

— Так я ж не мальчик…

— Так расстегни и посмотрим.

Они долго провозились с застёжками. Наконец Адру вспомнил, что у его сына был планшет, который раскрывался с кнопочки на одном из ребер, они поискали и нашли кнопку. Почти стертую, маленькую кнопку, которая на нажатие Адру вообще не реагировала. Ала нажала своим маленьким пальцем и расстегнула.

Планшет засветился.

На бледно-зеленом фоне нарисовалась неопределенная пушистая зверюшка и запрыгала.

— Ух ты. — сказала Ала.

— Я слышу голос девочки! — запищала зверюшка, — здесь есть девочка?

— Ну вот видишь, — отозвался Адру, — это точно тебе.

Зверюшка не обратила на него ни малейшего внимания и продолжила гнуть свое:

— Девочка, ты будешь со мной дружить? Скажи, как тебя зовут?

— А ты кто? — осторожно переспросила Ала.

— Я бесплатное некоммерческое домохозяйственное приложение, адаптированное к полезному использованию устаревшего оборудования! Приложение называется «Малютка», но ты можешь дать мне любое другое имя!

Адру вдруг рассмеялся.

— Почему ты смеёшься? — удивилась Ала.

— Я знаю, от кого тебе этот подарок. Она говорила, что тебе надо будет начинать учиться.

— Я грамотная!

— Ты можешь написать свое имя? — тут же оживилась зверюшка на экране.

Планшет вывел клавиатуру. Ала три раза ткнула в знакомые кнопочки и подождала.

— Ала! Давай ты меня настроишь? Какие звери тебе больше нравятся?…

Адру налил себе еще травяного чая, и прихлебывал, глядя, как Ала настраивает, сама о том не задумываясь, пользовательский аккаунт. Превращает неопределенную зверюшку в белую туфань, подбирает более низкий и медленный звук речи, повышает яркость и меняет цвет заставки на ярко-розовый.

— Ала, ты уже умеешь готовить какую-нибудь еду?

— Конечно, — Ала аж захлебнулась от обиды, — ну… Варить кукурузную кашу, например.

— А у тебя сушеная кукуруза или мягкая?

Адру встал и пошел навести туфаням комбикорма.

Глава 15

— Я так думаю, — осторожно спросила Надима, — теперь мы с тобой пара?

Синко как начал выпрямляться, так и замер, даже рот утереть не успел.

— Или нет? — испугалась Надима.

— А… (в голове у Синко вихрем летели варианты неправильных вопросов)… А это то, чего ты хочешь? Быть парой с человеком, с которым вообще разговаривала четыре раза в жизни?

— А ты, что, не хочешь?

— Я думал, надо с год или два встречаться, прежде чем эксклюзив обсуждать.

Он потряс головой, наконец нормально сел и внимательно посмотрел на Надиму. Вид у нее был обиженный.

— Чтобы самая красивая девушка центра, и эксклюзив с небритым полевиком, тебе это зачем? Ты же можешь пальцем щёлкнуть и к тебе полцентра сбежится?

— Не сбегался что-то никто.

Синко засопел в задумчивости.

— В любом случае, я должен сначала предупредить… Ну, то есть ты же не думаешь, что меня вот этому вот всему база учила? Мне тогда надо сначала расстаться…

— У тебя другая девушка? — прошептала Надима таким голосом, что Синко понял, что сейчас он вылетит из ее комнаты спиной вперёд, — и она… Не знает???

— Что ты, что ты! Не так. Я часть полиаморной группы, то есть там эксклюзива точно не было. Я только должен предупредить, что ухожу.

— Не должен, — твердо сказала Надима, и Синко понял, что одеться она ему всё-таки даст, но это максимум. Он вздохнул, влез в одежду и тапки и ушел. Вскрывать очередную сдохшую мышь.

Посмотрел мельком на второй бокс, где мыши трудолюбиво забирались одна за другой на сенсорную кормушку, и съезжали с нее с кормом в зубах. Прикинул, сколько в том боксе было бы уже приплоду, не стерилизуй их всех Синко перед началом исследования. Потом два часа тиранил Ибена о том, как изменились за последние сто, пятьдесят и тридцать лет погодные условия на западном побережье и почему черт возьми один Синко должен думать о смене рекомендаций для сельскохозяйственной инфраструктуры, когда там вместо кукурузы кое-где уже впору подснежники культивировать.

Тут пришло от Надимы сообщение, очень формальненькое, на браслет. Синко открыл с тяжёлым сердцем, но, к его радости, в сообщении было не о том, какой он дурак и что конец всему. Вместо того Надима интересовалась, можно ли ей потолковать с кем-нибудь из этой его полиаморной группы.

Синко немедленно связался с Соледад, объяснил ей ситуацию. Соледад обидно хохотала, но смилостивилась и сказала, что организует через базу потолковать с этой его огорченной дамой, а от Синко потребуется примерно за полчаса предварительно принести большую миску каких-нибудь фруктов, и уйти с глаз долой, в идеале с базы вовсе.

А вот насчёт уйти с базы Синко никак не мог, он ждал, когда Марта наконец примет его, чтобы порешать следующий пакет обследований, а она четвертый день была неприемная. Он вздохнул и сел уточнять у базы, когда наконец к Марте можно будет прорваться. Маэз как-то поежился, неопределенно посмотрел в стену и велел Синко мыться, стерилизоваться как перед чистой зоной и идти к Киришу.

— Почему к Киришу?

— Так Марта там.

Марта сидела в полулежачем кресле, скрытая по пояс уютным одеялом, что-то изучала на стене напротив и пила через трубочку на вид вкусное из высокого стакана. Так, на первый взгляд, непонятно было, зачем она которые сутки торчит у Кириша. На второй взгляд Синко понял, что массивный аппарат рядом с креслом гудит не просто так, и что лицо у Кириша, глядящего на Марту, злое-презлое. Впрочем, Кириш тут же развернулся и ушел, оставив их вдвоем.

Марта охотно отвлеклась, весело поболтала с Синко, распорядилась обо всем, о чем они обычно предпочитали решать не через базу, а лично, и велела Синко идти, а то ей надо поспать. Говорила она медленнее, чем полчаса назад, и теряла нить разговора. Синко ласково попрощался, вынул у нее из пальцев пустой стакан и поставил на столик. Пальцы Марты были только чуточку теплее воздуха.

Он вышел и вопросительно посмотрел на Кириша.

— Диализ, — злобно сказал Кириш, — теперь у нее пожизненно каждую неделю ночь на диализе. Всё, я ей уже катетер врастил.

— Что случилось?

— То же, что случится с тобой лет через полста, а то и через сорок. Вы же в полях жрете их еду, дышите там чем попало, у вас почки об позвоночник с металлическим звоном брякают.

— И что, с этим нельзя ничего сделать?

— Что-то можно. Вот тебе же каждые полгода назначаю хелирующие, как всем полевикам. Но как пошли дегенеративные изменения — тут уже не восстановишь, новые почки отрастить и вклеить ей концессия не позволяет, а остальное все чепуха. На диализе, да наверху, она бы лет пять протянула ещё. На диализе здесь — года три.

Синко молчал и смотрел на Кириша. Тот тоже уставился на Синко.

— Она ушла от меня, почти тридцать лет назад, когда я сказал, что не хочу смотреть, как она себя убивает. И вот мы здесь. И ты на меня смотришь, будто я мог ее за ногу в центре привязать!

— Так население же живёт нормально?…

— Ты среднюю продолжительность жизни населения смотрел? — злобно прошипел Кириш.

— А кто бы мне ее показал? Мне база про людей вообще ничего не показывает, ругается гуманитарными вопросами, — проворчал Синко. Кириш изменился в лице.

— Ох. Это я не подумал. База, не пиши ему! Это я спросил!

— Эм. — сказал Синко, — ну можно же про население не запрашивать, а у тебя наверняка есть данные по продолжительности жизни сотрудников центра, можно сравнить полевиков и домоседов, тех же физиков, например.

— База, это-то можно ему показать? — злобно спросил Кириш и кивнул, — иди, у себя поизучай. А то я орать начну, разбужу ее ещё.

Синко дунул в хранилище, вытащил пару дозировочных контейнеров с монолинейными лакто и бифидобактериями, загрузил их в перекомпоновку вироида, встал перед аппаратом, как столб, и молча стоял полчаса. Пошел, вскрыл и описал еще одну дохлую мышь. Просмотрел и разнообразно порассортировывал пятьдесят страниц, присланных Киришем: дата определения специализации\\дата смерти. Пошел, в глухой ночи выключил оба отработавших аппарата, подписал каждую упаковку, убрал их в холодильник, сходил в душ, написал Надиме что-то условно жалобное, лег в кровать и заплакал. Маэз вякнул что-то утешительное, Синко снял гарнитуру и швырнул ее в стену.

Мергиз тяжело вздохнула и откинулась на стуле назад, уперлась ногами, покрутилась немножко.

Кажется, у нее кончилось терпение.

В групповом обучении с живым специалистом, способным не только показать примеры и развертки на экране, но и тремя разными способами описать то, что показывает, были свои плюсы.

Главным минусом были однокурсники. Для всех восьми человек тот факт, что вместе с ними учится лысая низушка, был сущим оскорблением, и глотать его они не собирались. Поначалу, когда ее просто игнорировали, Мергиз была даже довольна. По тем обрывкам разговоров, что долетали до нее, было понятно, что поддержать культурную беседу она все равно не сможет. Они чем-то закисались, во что-то вливались, обо что-то убирались, и это что-то могло быть жиганутым или вислым, но главное, что интонации, с которыми эти все увлекательные вещи происходили, отчаянно напоминали Мергиз разговоры продавщиц горячительных напитков возле координационной базы, когда продавщицы думали, что полевики их не слышат. Понты, злорадство, насмешка. Насмешка, злорадство, понты. Казалось бы, в тепле и уюте ребята живут, почему такие? Непонятно.

Когда к ней первый раз подрулила Йэмм, девушка на полторы головы выше Мергиз, с желтыми, как сухая трава, волосами, Мергиз чуть под стол не спряталась — столько в ее мурлыкающем приветствии было ненависти. Потом, остальные уже полегче дались, она уже держала ухо востро и не ожидала добра. Садилась в сторонке, спорила с преподавателем, отвечала на прямые вопросы, не реагировала ни на какие подколки. Ну и вот здравствуйте.

— Наша группа объективно не может разделиться на две равные подгруппы, — вежливо сказал преподавателю Энрике, — нас восемь и одна.

— Разделитесь на три равные подгруппы, — упорствовал преподаватель.

— Мы можем разделиться на три неравные подгруппы. Четыре, четыре и низушка, — все так же вежливо предложил Энрике.

— Профе, если это не категорически запрещено, то я прошу вас поддержать эту идею, — сказала Мергиз. Энрике дернулся.

— Нет, студентка Урибе, это не запрещено, — сказал преподаватель и задумчиво пошевелил носом. Совсем как Давид, — весело подумала Мергиз и невольно заулыбалась.

— Если вся группа не возражает именно против такого деления, то я могу это устроить. Итак?

Мергиз широко улыбнулась. Группа молчала.

— Тогда списки двух подгрупп скиньте мне. Практику обычно проходят командами, но запрос на одного практиканта у нас тоже есть. Сейчас включайте тренажеры… Подождите… — Он поднес руку к уху, поправляя микрофон, — да… У меня занятие. Хорошо, если две минуты. Группа, подождите меня, морально готовьтесь к задаче.

Он вышел. Мергиз вытащила учебный планшет и уткнулась в него, на самом деле внимательнейшим образом слушая, кто и чем в комнате занят. Но, к ее облегчению, верхние занялись собой. Громко обсуждали какой-то вчерашний ивент, на котором были все — кто что видел, кто с кем поздоровался, у кого остались какие записи.

Энрике поцеловал руку кому-то. Женщине. Группа ахала, кто-то из девчонок даже попросил Энрике поцеловать себя этими губами, чтобы разделить контакт — Мергиз не очень поняла, была это шутка или нет, но Энрике, конечно, не отказался. Йэмм голосом «нашли чем хвастаться, вот у меня!» небрежно бросила, что мимо нее в одном буквально шаге прошел Марсель Бенеттон, все хором ахнули, Аннетт недоверчиво сказала, что Бенеттон на такие ивенты не ходит.

Йэмм сердито ответила, что можно же просмотреть текучку ивента, все полезли в планшеты.

— С кем-то он же спит? — задумчиво сказала Йэмм.

— С кем он может спать, ну ты что, его дама Льюис тогда с грунтом смешает.

— С ней и спит, — недоуменно сказал Энрике, — вы что вообще.

— Ей сто двадцать лет, — фыркнула Йэмм, — с ней наверняка вообще спать нельзя.

— Тогда зачем она его столько лет держит?

— Как зачем? Весь дом Бенеттон же.

— Для дома завели бы ребенка, дома бы слились давно. Сколько лет они женаты. Нет, он явно ее милашка. Я бы на ее месте тоже за него держалась зубами. Такоооооой….

— Милашку не держат в мужьях.

— Ну, так не будь он ее мужем, может, он бы давно нашел себе об кого потереться помоложе, — фыркнула Факунда, и Мергиз тяжело и глубоко вздохнула, поняв, что ее вот-вот вырвет. Тише. Тише.

К счастью, вернулся преподаватель, запустил задачу, все полезли в тренажер, но Факунду и Йэмм было не заткнуть, они так и обсуждали шепотом семейные обстоятельства Дэнньо. Мергиз читала таблицы, параллельно внимательнейшим образом прислушиваясь. Любая информация может стать оружием в умелых руках в подходящий момент. Может, руки у нее не самые умелые — один раз же она уже сама вытащила голову Дэнньо из чьей-то ловушки, дура набитая — но подождать момента она может.

Какое интересное понятие — младший муж. Что, есть и старший? Скандал с начальником охраны — то есть у дамы Льюис охрана отдельная, и не то, чтобы хорошо настроенная к ее мужу? Перешли на обсуждение его волос, это, кажется, совсем неинтересно.

— Итак, посмотрим ваши рекомендации по задаче… — преподаватель вывел на экран статистику по выбранным группой ответам на вопросы и захихикал.

Рекомендации метеоролога по заданной дате старта строительства посадочной площадки на острове размером в пятнадцать квадратных километров, втором с юга окончании южного архипелага. Рекомендации распались на две большие группы — восемь подробно расписанных, совпадающих в ряде предписаний и расходящихся в других, и краткое от Мергиз «Перенести дату».

— Студентка Урибе, вы когда-нибудь лично сталкивались с ледяным дождем?

— И с ледяным, и с замерзающим, — ответила Мергиз.

— Как опишете?

— Кошки не держат. — она подумала и уточнила. — Ни на обуви, ни у автоматики.

— Всё?

— Остальное можно перетерпеть.

— Как вы определили, что должен случиться ледяной дождь?

— Ну. Ну вон же, текущая температура вокруг минус двадцати целый месяц, потом волна с запада, которая несет минус пять-минус два. Она не успеет продержаться даже сутки, потому что ночью ее должно сменить инверсией от вот этого экваториального хвоста с третьего слайда. Там влажность сто процентов и плюс семь-десять, но оно уже на слайде начало забираться по холодным слоям вверх, до острова теплый фронт не дойдет, пройдет выше.

— Урибе, свободна. Готовьтесь, завтра тест по задолженности, что у вас там, вулканические зоны были? — Мергиз кивнула. — Вот, завтра я вам их включу. Идите, готовьтесь. Остальные — садитесь покрепче, будем смотреть отчеты по высадке. Кто подсчитает убытки точнее всех, тому на завтрашний тест заранее добавляю балл.

Назавтра Мергиз тест завалила. В третий раз. Но преподаватель ее похвалил, сказал, видна динамика. Еще бы не видна — выучить названия и координаты отдельных вулканов (и к ним высоты) и вулканических зон (и к ним площади), к каждому вулкану химический состав выбросов и среднегодовой и пиковый объемы этих выбросов, отдельно в кубометрах и отдельно в тоннах, вот тут-то Мергиз и плыла.

Главная-то идея была в том, что подводные вулканы влияют на гидродинамику, а оттуда на погоду, и надо знать как, а простые вулканы сильно и прямо влияют на погоду, ну тут не сложно учитывать, если знать состав, а главное, как какие вещества влияют на атмосферу, и это они все тоже учили на первом курсе, блин.

Она погоревала и перешла к текущим задачам. База выдала ей расписание учебной практики, аккуратно подогнутое под рабочее расписание — с учетом необходимости отсыпаться после работы. Мергиз глянула, поморщилась и велела базе написать Давиду, что у нее вот-вот будет месяц вообще без просветов, хочет ли он, чтобы она забежала с обещанными тамалями, что как у повара с отцовской базы?

Давид хотел, и хотел прям сегодня вечером.

Мергиз запросила через базу у одной летчицкой кормильни тамалей и вообще всякого нижнего, они пообещали прислать через час. Ну вот и время спокойно заняться делом.

Ну. Не через час, через час с четвертью постучался приземистый робот, Мергиз вынула у него из верхнего ящика упаковку со жратвой и сразу пошла к лифту — ехать к Давиду на верхние этажи.

Давид, что характерно, интересовался не только и не столько вкусом еды, сколько тем, почему она такая, кто и в каких обстоятельствах ее ест, почему тамали заворачивают в один лист по два, и какие есть варианты начинки, почему в локро овощи кидают такими здоровенными кусками, как варят цзамбу, чем отличается тебла от пирожка, и чем это все полагается запивать, и почему верхний процеженный терере это чепуха, а часуймы вообще не найдешь.

— Какая потрясающая каша, — восхищенно сказал он в конце концов.

— Локро, а не каша, — удивилась Мергиз.

— Не, я не о том. Это очень прикольный микс андской и непальской кухни, я даже понимаю почему, с вашим ландшафтом чего другого ожидать, да и по антропологическим характеристикам вы же примерно эти культуры и должны были привезти. Но сочетания очень неожиданные. Кукурузная цзамба, кто бы мог подумать!

— А какая она должна быть?

— На Земле она была ячменная. Там в том регионе кукуруза вообще не росла, никакая.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— База, ячмень на Ниадиме культивируют?

— Нет, — отозвался голос автоматики.

— А, ну вот.

— Эм, — осторожно спросила Мергиз, — я думала, ну так по разговору, ты сам не из Верхнего города родом, а получаешься, что и не низушок, как я.

— Конечно. Я вообще приезжий. Здесь у вас просто работаю. Ну. Фактически наблюдателем.

Мергиз задумалась.

Давид жевал шарик цзамбы, с интересом на нее глядя.

— Наблюдатель от какой-то другой планеты, но вниз не спускаешься, правильно? — уточнила она.

— Не пускают. Ну, так, в сопровождении ста человек и в основном на красоты природы. Промышленность — только из космоса, потому что, видишь ли, опасно для здоровья.

— И давно ты у нас наблюдаешь?

Тут уже завис Давид, явно колеблясь. Нахмурился. Вздохнул.

— В сумме сорок два года. С перерывами, конечно.

Мергиз хотела что-то вякнуть про то, что он на столько лет и весь-то не выглядит, но вспомнила вздёрнутый носик и золотистые ножки дамы Льюис и прикусила язык.

Вот так подружишься с симпатичным парнем, ага.

Но, с другой стороны, может и к лучшему.

— Я думала, ты примерно мой ровесник, — прямо сказала она, — но раз так, ты вообще мог бы мне немного посплетничать? А то я про своего нанимателя не знаю ровно ничего, и все время боюсь налажать. А база персоналии обсуждать не любит.

— А кто твой наниматель?

— Марсель Бенеттон, — небрежно сказала Мергиз и потянулась взять цзамбы.

— Вот это да. И кем ты на него работаешь?

— Спортивным оборудованием, — тем же небрежным тоном ответила она.

Давид не изменился в лице. Ну, почти.

— У меня вообще не было выбора, — сердито сказала Мергиз.

— Вот уж не сомневаюсь ничуточки, — пояснил он, поднял руку, медленно протянул и положил на ее ладонь сверху. — Я не на тебя сержусь, дитя. Не на тебя, что ты. Лучше скажи, что ты вообще хотела бы узнать?

Мергиз почесала в макушке, с сомнением покосилась на потолок.

— Я даже как его зовут, узнала не сразу. Давай я расскажу, как меня один раз вызвали… Ну, я думаю, что к даме Льюис. База, скажи, пожалуйста, это же не какие-то секретные сведения, нас не накажут, что мы это обсуждаем?

— Так я не знаю, о чем ты сейчас говоришь, — доброжелательным голосом отозвалась база, — это было не во мне, и отчётов я тоже не имею.

— Если ты в ходе разговора сочтешь, что мы зашли за рамки дозволенного и обсуждение может быть расценено как нелояльность наёмного работника, немедленно прерви нас, и будь свидетелем, что нас обоих этот аспект с самого начала разговора весьма обязывает, — твердо и очень внятно, как диктор, сказал Давид.

— Зафиксировано, — ответила база.

Давид улыбнулся одними глазами и кивнул.

Мергиз несколько раз сжала кулак под столом, собралась с духом и стала рассказывать, как ее вызвали к даме и о чем та ее расспрашивала.

Давид слушал. Вид у него был скорее грустный. Потом он встал, согрел воды, налил и себе и Мергиз что-то вроде чая, но светленькое, с травяным запахом, выхлебал полчашки.

— Так, база, ты помнишь, мы просили тебя пресечь, если мы начнем обсуждать что-то по текущим меркам неприемлемое?

— Да, пометка стоит, — отозвался голос.

— Итак. Льюисы и Бенеттоны намеренно поддерживали параллельность, не сливались, я точно не знаю, сколько поколений. Когда я сюда приехал в первый раз, дама Льюис уже была одна, без родственников, без других значимых фигур в доме. Не знаю, случайно это вышло, или она этого как-то добилась. Или это были последствия какой-то атаки. В общем, фактически, дом Бенеттон ее съел. Марселя сделали ее младшим мужем, это был жест скорее вежливости. Эдакая пожизненная рента. В течение ее жизни она сама правит своим имуществом, младший муж голос имеет исключительно консультативный. Но после ее смерти он наследник. Тянулось это уже довольно долго, активно обсуждалось, может ли она все-таки завести детей, и если может, то хочет ли. По законам консорциума, наследуют только естественно выношенные дети.

— А какие еще бывают? — удивилась Мергиз.

— Ну, самое простое, они могли бы нанять молодую здоровую женщину и пересадить зародыш ей. Но такой ребенок не наследует. Кстати, мне кажется, что сколько-то Льюисов именно на этом вышли из наследования… Впрочем, это даже не в ее поколении было, давно.

Неважно. Важно то, что Алонсо и Вальтер Бенеттоны, глава дома и наследник, отправились на внешние переговоры вдвоем. На собственном варпоходе, с собственной командой. И умерли оба на следующий день после выхода из медикаментозного сна.

— От чего?

— Совершенно точно отравление. Причем отравление достаточно давнее. Я непосредственно веществ, конечно, назвать не могу, там суть дела была в том, что не выводящийся из организма нейротоксин продолжительное время блокировали ингибитором. А потом перестали. Команда имела инструкцию поднять хозяев не по прибытии на станцию, а незамедлительно по выходу из варпа. До… ммм… до нашей медицины было около суток даже встречным ходом. Если бы их подняли на станции, у нас бы успели заново ингибировать, а потом на молекулярном уровне все вычистить, ну, месяца за два бы обоих вылечили полностью.

— И?

— И Марсель Бенеттон стал наследником всего дома, оставаясь младшим мужем дамы Льюис. В общем, никто толком не понимает, почему он вообще еще жив и что мешает ей полностью унаследовать его дом.

— Это она? — тихо спросила Мергиз и осеклась.

— Абсолютно уверен, что нет, — спокойно ответил Давид, — наши расследовали, в меру возможного. Нам пришлось, поскольку консорциум, ну и Ниадима в частности, разумеется, обвиняла именно нас. Бенеттоны-то в нашем пространстве погибли. И конечно, мы подозревали в первую очередь ее. Но нет. От нее Алонсо Бенеттон бы не взял и огурца без полной молекулярной проверки. В моем пространстве считают, что даму Льюис подставил консорциум, и подставил из-за того, что Бенеттоны начали изучать возможность торговать с нашим пространством напрямую, мимо консорциума.

У вас считается, что Бенеттонов убили искусственные интеллекты.

— Скайнеты?

— Ну да.

— Ты… Ты из пространства Нелюдей?

— Ну да. Из сингуляторной зоны.

— И ты… У тебя… — она даже выговорить не могла.

— Неа! У меня непереносимость имплантов, я, по нашим меркам, человек с ограниченными возможностями. Как у вас говорят, инвалид. Зато я могу посещать зоны консорциума и даже жить тут подолгу.

— Так, — Мергиз потрясла головой, — то есть ты прям сам своими глазами все это видел?

— Ну в основном. Я видел отлет Бенеттонов, видел, что тут поднялось, когда они погибли. Марсель… Ну. Когда-то он, по здешним меркам, был неплохим парнем. Отец его считал размазней и романтиком. Что он представляет собой сейчас, я даже думать боюсь. И, Мергиз, я на всякий случай тебя предупреждаю — что бы ты не вынесла из моего рассказа, большой ошибкой было бы жалеть Марселя Бенеттона.

— Жалеть? — уточнила Мергиз так, как будто Давид предложил ей поесть камней.

— Ах. Да, здоровый подход. База, была ли наша беседа достаточно лояльной к ведущим домам планеты?

— Признаков возрастания опасности для значимых граждан города не вижу, — отозвалась база.

— Вот и ладушки.

— Спасибо, — задумчиво сказала Мергиз, — так стало понятнее.

— Еще чаю?

Глава 16

— Ала, — позвал Адру, — послушай что. Черная просит нас с тобой ей помочь. Но ты можешь отказаться, потому что опасно и далеко ехать. Я тогда один, а с тобой на замену одна женщина подежурит.

— Еще чего? — вскинулась Ала, — отказаться?

— Ну хлопотно это. Она и сама говорит, что ты нужна, потому что нужна, прежде всего, Тучка, а Тучке с тобой будет легче.

— Ну вот! — торжествующе сказала Ала, — еще я Тучку одну отпущу!

— Разумно, — признал Адру, — тогда давай напишем на базу заявку на отпуск. Я там договорился на словах, чтобы сменщица приехала, а ты собери себе и теплую одежду на смену, и покушать в дорогу нам надо, Тучке я сам соберу… Надо подумать, что еще понадобится.

— Планшет можно брать? — с опаской спросила Ала.

— Да вот не знаю. — задумался старик. — Не бери лучше, путь долгий, потеряешь еще. А, ну да, туда как раз технику нельзя. Не. Не бери.

На следующий день после полудня прибыла обещанная сменщица. Работница из какого-то южного животноводческого комплекса, и немедленно навела свои порядки. Похвалила чистый пол в туфаньей спаленке, даже с некоторой завистью одобрила большой выгон, под который Адру постепенно свел целую рощицу и вместе с Алой засыпал камнями начинающийся овражек. Наругала, что у кормящих матерей нет отдельной кормушки с пищевыми добавками. У матерей, то есть мамы Бормотуна и мамы совсем новенького малыша, которого пока никак не назвали, поскольку ни Але, ни Адру туфань пока не доверяла и к малышу не подпускала, а как назвать, пока неясно, мальчик или девочка?

Адру торопливо записал, старательно тыкая пальцем в цифры, в память синтезатора код материнских биодобавок, который сменщица знала наизусть. Потом она оглядела их хозяйство и постановила напечатать не только отдельные закрывающиеся кормушки, но и хороших подушек и одеял «по крайней мере ребенку, если ты, старый пепельник, так уж хочешь свою нищету соблюдать». В общем, Ала почувствовала, что от этой женщины будет польза, хотя, конечно, хорошо и то, что жить она постоянно тут с ними не будет. А то и на стол, видите ли, нужна для лепешек отдельная тарелка, а то хлебу неприлично так лежать, и полотенца у всех должны быть особого цвета, и чтобы для рук и лица разные, и кто знает что еще. Адру надел на Алу маленький рюкзачок с запасной одеждой и набором для вышивки. Сам влез в какой-то огромный тюк с лямками. Ала позвала Тучку, и они пошли вниз.

Сменщица смотрела на них с крыльца с недоумением.

— Эй, старый.

— Что, Пеши?

— Туфань, что, даже без поводка поведете?

— Ну да. Она ручная же совсем. По ровному я бы внучку вообще верхом посадил, да тут круто вниз, свалится еще.

— Ну, вы даете, — то ли с одобрением, то ли нет, сказала сменщица, пожелала им хорошо добраться и хорошо вернуться и ушла в дом.

Они спустились к дороге. Адру снял рюкзак, сел в пыль, велел гулять, но далеко не уходить. Ала и Тучка бегали по траве, зашли на поле. Для Алы там пока не было ничего вкусного, а туфань жевала молодые стебли. В этом году посеяли не кукурузу, а что-то незнакомое, но туфани нравилось.

Ближе к ночи приехала большая грузовая платформа, им открыли заднюю дверь, водитель выдвинул грузовой пандус для Тучки. Сели, водитель запер снаружи. Адру вытащил из своего огромного рюкзака два одеяла, постелил, велел Але и Тучке спать.

Поспали. Ала захотела в туалет — Адру вытащил из рюкзака ведерко с крышкой, вынул из него сверток с едой.

Часа через два платформа остановилась, водитель их выпустил, показал на маленький домик, что там можно помыться и разогреть, если у них еда с собой. Адру прихватил с собой закрытое ведро и полотенце, велел ей вытащить свой умывальный набор, отправил Алу в туалет и мыться, а сам вычистил ведро, вычистил в платформе там, где в углу ночью облегчилась Тучка, в общем, хлопотал. Водитель сидел на бревнышке, смотрел, вздыхал. Упрекнул Адру, что он «как баба, возится со всем этим».

— Это я еще одетый хожу, — отозвался Адру, — ради ребенка. Так-то нам положено в одну повязку завернуться, а одежда нам — пепел и гноище. Удивил садху говном туфаньим.

— А, — сказал водитель, — а я-то не пойму, почему у тебя рожа грязная. Малая-то вон у тебя умытенькая, в невесты впору, а сам.

Адру ничего не ответил и почему-то стал очень хмурый, быстро велел Але забираться обратно к Тучке, вытащил согретые бутерброды из кухни, занес туда же корыто с разведенным комбикормом и залез внутрь сам. Водитель запер их и платформа тронулась.

Весь день было скучно. Шить было совсем нельзя, платформу потряхивало. Туфанька лежала. Адру спал, свернувшись рядом с одеялом. Постепенно завечерело, водитель выпустил их еще раз. Потом Ала уснула, и проснулась от того, что Адру завернул ее в одеяло, как маленькую, и вынес из кузова. Большой и маленький рюкзаки стояли у обочины, Тучка сидела рядом с ними.

Адру посадил Алу прямо в одеяле на свой рюкзак, поклонился водителю.

Сказал какое-то длинное благословение.

— Думаешь, отпустит? — с сомнением сказал водитель.

— Кто ж ее знает-то, — пожал плечами Адру.

Платформа уехала. Адру и Ала надели рюкзаки и долго шли сначала по промзоне, потом по тихим рассветным улочкам. Ала с удовольствием узнала железную дорогу — по такой они с мамой и папой ездили к маминым родителям в гости. Она даже понадеялась, что выйдут к знакомой станции, но нет, станция была совсем незнакомая, без большой площади, без торговых рядов, стояночка на три платформы и аллея. На маленьком, в два окна и две лавки под крышей, вокзале их ждала пожилая женщина. Она отвела их на перрон, оплатила со своего браслета один взрослый, один детский, один багаж и одно крупное хозживотное. Адру благословил и ее.

— Пусть просит еще, — ворчливо сказала женщина, — всё выполним.

Подошел маленький полупустой поезд, Адру и Ала пошли к вагону для пассажиров с большим багажом, постелили в нем, снова в углу, уже очень грязное одеяло и сели. Тучка ела комбикорм из своего корытца, Адру подлил ей побольше теплой воды.

— А ты всех этих людей знаешь? — спросила Ала.

— Что ты. Впервые вижу. И имен не знаю даже. Это все Черная устроила. Вот как тебе на помощь она же мне — вот, говорит, твой билет, езжай в аэропорт, там добирайся до биостанции так-то и так-то, и обеспечь. Ну. Я и обеспечиваю. Хлопот с вами, конечно, с ума сойти, одному не в пример проще путешествовать.

Ехали они часов шесть. Вышли на совсем маленькой станции, там даже городка рядом не было. Зато шла крепкая заливная дорога с высаженными вдоль нее по обе стороны незнакомыми Але деревьями. Деревья цвели розовым цветом.

По дороге они топали часа два, потом слева поднялся высокий кирпичный забор. Вдоль забора шли — еще с полчаса, и тут в заборе обнаружилась большая дверь.

Адру позвонил в колокольчик.

Вышла молодая женщина, в темно-серой одежде и черном платке на голове. Уставилась на Адру вопросительно.

— Я должен говорить с сестрой Марфой по моему собственному и не моему собственному делу, — сказал Адру и очень низко поклонился, раскрыв обе ладони. Женщина вздрогнула и нахмурилась.

— Я передам. Ждите здесь.

Они ждали долго. Вышла другая женщина, пожилая. А за ней еще две, высокие, крепкие и с очень внимательными лицами.

— Здравствуй, садху, — сказала пожилая женщина, — и ты здравствуй, девочка. По какому делу вы здесь?

Адру поклонился еще ниже и ответил медленно, очень четко, как будто наизусть:

— Я не проситель, я сопровождающее лицо. Девочка тоже сопровождающее лицо, она у просительницы стременной. Животное — конь просительницы.

— И чего хочет твоя… Просительница?

— Говорить с Нуэстрой, госпожа Марфа, — ответил Адру и громко глотнул.

Стало тихо.

— Хм, — ответила женщина, — и как же твоя просительница будет разговаривать с Нуэстрой?

— Есть способ, госпожа Марфа, — сказал Адру чуть менее напряженным голосом, — для этого нужна обычная звуковая колонка. Я знаю, что никакой техники сюда приносить нельзя, поэтому прошу вас, дайте для беседы любую колонку. Ее не надо ни к чему подключать, достаточно, чтобы она была заряженная.

— Ты ее будешь настроивать?

— Нет-нет. Нет-нет, — сказал Адру. — Я даже внутрь не пойду. Девочка проведет животное туда, где Нуэстра изволит их видеть. Вы, кто-нибудь, поставите включенную колонку. Просительница поговорит через колонку, после чего девочка и животное вернутся сюда, и мы уйдем.

— Осмотрите девочку и животное, — сказала госпожа Марфа.

Женщины подошли к Але и туфаньке поближе. Она с интересом смотрела на них, подняла руки, расстегнула рюкзачок и показала, что в нем. Одна из женщин внимательно рассмотрела набор для вышивания, встряхнула одежду, открыла и закрыла пакет с умывательными принадлежностями — но потом очень аккуратно, прямо как мама, сложила все назад.

— Диффузные металлические включения… Массивные. Но очень диффузные… В кишечнике, — сказала та, что разглядывала Тучку, — как будто бедную зверюшку прямо одними отвалами кормят. — Она еще раз провела над Тучкой рукой, Ала присмотрелась и заметила, что от вроде бы простого колечка на пальце под рукав ныряет тонкий проводок.

— Для нее это безвредно, это микробиота, — ответил Адру.

— Какая микробиота?

— Выводящая неодим с калом. Покакает, проверите.

— На той стороне есть беседка для сопровождающих, — показала пальцем госпожа Марфа, — тебе принесут поесть и одеяло.

— За поесть спасибо, а одеяло у меня свое, — показал Адру на большой рюкзак, — и вы проверьте тоже, возьмите с собой ее кормушку и комбикорм, у вас же наверняка нет там.

Госпожа Марфа двинула, казалось, одной бровью, вторая женщина оставила алин рюкзачок и пошла перетряхивать большой. Оставшийся комбикорм она пересыпала в ведро и в кормушку, внимательно проглядывая струйку крошек.

— Еды все равно принесем, ждать тебе дня три, не меньше, — предупредила госпожа Марфа и позвала Алу, — заходи, девочка. Как тебя зовут?

Странно, подумала Ала, войдя вслед за госпожой Марфой сначала в маленькую дверку, потом в узкий коридор с окнами, а потом уже и на ту сторону забора — странно, такой большущий забор и такой маленький дом. Как будто не по мерке.

Хотя, сравнить что с ее родным домом, что с биостанцией, дом был не такой уже и маленький, конечно. В первом этаже подряд четыре окна, кроме двери, на втором этаже пять окон. Полянка перед домом, за полянкой три одноместных машинки, одна небольшая платформа. В рядок аккуратно стоят четыре велорикши.

Алу с Тучкой провели за дом, дальше по дорожке куда-то между деревьев, дальше, дальше, там был пустой огороженный луг. Женщина, которая шла с Алой, открыла дверцу, туфань забежала внутрь, Ала вошла следом. Женщина поставила ведро с комбикормом на траву, огляделась.

— Где ж тут… А, вон. Ала, я пока воды принесу, ты можешь вон те два корытца подтащить?

— Конечно, могу, — с достоинством сказала Ала и пошла за корытцами. Туфань, на ходу жуя траву, побежала следом.

Женщина вернулась с двумя ведрами воды, одна горячая, парящая в прохладном воздухе, вторая холодная. Голодная туфань бросила жевать траву у ограды и посунулась поближе, ожидая комбикорма.

— Подожди, Тучка, подожди, — ласково сказала Ала и отпихнула ее в лоб ладонью. Тучка отошла на пару шагов, и стала прыгать на выпрямленных ногах, чтобы не скучать в ожидании.

— Какая послушная она у тебя, — сказала женщина, размешивая рукой комбикорм в корытце.

— Она сразу такая была, только ну когда совсем маленькая была, шалила, конечно, но тогда ее мама ее воспитывала, — ответила Ала.

— А где сейчас ее мама?

— Не знаю, — поскучнела Ала, — папа их продал, больших.

— А они тоже были такие лохматые? Я раньше туфаней видела, такие упрямые твари вообще, и почти лысые, ну спинка так и бока в шерстке, а ноги вообще кожаные.

— Не-не. Это они у нас уже на станции обросли. Синко говорит, что адаптация к холоду.

— Кто такой Синко?

— Начальник станции. Он там иногда только приезжает. Дедушка Адру дежурный, а я ему помогаю.

— А остальные тоже белые?

— Не, белая только Тучка.

Женщина отошла от корытца, отряхнула руки. Тучка немедленно вернулась, пощекотала Алу носом и кинулась есть.

— Она одна-то посидит у тебя, или нервничать будет?

— До вечера посидит, а потом бы ее куда-нибудь под крышу, — попросила Ала, — они у нас в доме спят, привыкли, им и нехорошо на открытом пространстве.

— Тогда пошли, вымоешься и поешь, а там посмотрим, куда ее поставить. В сарай пойдет?

— А, конечно. У вас тут вроде не холодно, так что да, сарайка конечно подойдет.

Они вернулись к дому, Але выдали ее рюкзачок и большое полотенце, и отправили купаться. Она переоделась понаряднее, расчесала мокрые волосы и пошла искать, где поесть. Ее тут же подхватила уже другая тетушка постарше, отвела в большую комнату со столами.

Ала отвыкла есть суп, немножко пролила на голубую скатерть, покраснела, стала искать, чем протереть. Ей велели не волноваться, а доедать. После супа дали сладкую булочку и незнакомое питье, как будто с молоком.

Женщины рядом с ней обсуждали Тучку, какая та смирная и воспитанная, Ала слушала с удовольствием.

Подошла и подсела та пожилая женщина — Ала вспомнила — сестра Марфа. Интересно, чья сестра?

Ей налили в чашку питья, она взяла кусок булочки, макнула, съела.

— Ала, так ты живешь с дедушкой? — спросила она.

Ала поежилась, но Адру много, много раз напоминал ей — на вопросы отвечать, и отвечать только правду, даже если и страшно. Она вздохнула.

— Адру мне не родной дедушка, он просто за мной смотрит. У нас с туфанями много работы, я бы одна на станции не справилась.

— А как ты попала на станцию? И где твои родители?

Ала опять вздохнула.

— У мамы умер ее дядя и оставил ей туфаней. И мне одну туфаньку, маленькую. Папа продал всех туфаней. Хотел продать белую тоже. Я убежала с ней в лес. Там… Там я встретила деревянную тетеньку. Адру называет ее Кали, или Черная. Синко называет ее Пача Мадрастра. Тетенька сказала мне, куда идти, и я пришла на станцию, и стала там жить. Еще она позвала Синко, чтобы он открыл станцию и все настроил, и Адру, чтобы он о нас заботился. Синко потом прислал еще туфаней, так что у нас теперь их восемь. То есть прислал шесть, и еще один маленький родился уже на станции.

— Деревянная тетенька, это как Долороза? — уточнила одна из женщин рядом с Алой.

— Да, только лицо черное и венчик не белый с золотом, а розовый такой. И, — Ала подумала, — от Долорозы такие лучи золотые, а от Пачи Мадрастры руки во все стороны, тоже черные.

— Нет-нет, — вмешалась сестра Марфа, — а твои родители… Про отца я поняла, а с мамой что? Она вообще знает, что ты жива?

— Да, — уверенно кивнула Ала, — я послала ей вышивку. То есть у меня не было белой тряпочки, я оторвала кусок от своей ночнушки, и на ней вышила, как мы бабушке вышивали. Что я жива, что я хорошо кушаю, что Тучка со мной и что я учусь грамоте дальше.

— Как послала? — строго спросила сестра Марфа.

— Отдала дедушке Адру, а он передал какому-то своему знакомому, а тот отдал маме.

Женщины переглянулись.

— А ты уверена, что твоя вышивка дошла до мамы? — еще строже спросила сестра Марфа.

— Конечно! Она прислала мне камису. Вот эту.

Ала ласково провела рукой по мягкой ткани. Камиса, как всякая вторичная ткань, быстро посерела, но стирать ее с сильными средствами Ала боялась — краски на вышивке могли пострадать. Полотенца бабушкиной работы быстро выцветали, она хорошо помнила, как мама возилась с тем, чтобы простирать середину, но не задеть вышивку.

Женщина рядом с Алой протянула руку и расправила на Але воротничок.

— Вижу, — помягче ответила сестра Марфа, — ну… Пожалуй, понимаю. Расскажи, как маму и папу зовут, где вы жили, мы попробуем осторожно выяснить, как у нее дела.

Ала расслабилась. Не похоже было на то, чтобы ее собирались вернуть обратно родителям.

— Рефугий, о котором мы ничего не знаем? — негромко сказала одна из молодых женщин.

— На одного человека? Но да, там и у старика история не лучше, — задумчиво ответила сестра Марфа.

Все помолчали.

— Что тебе еще говорила… Печа Мадрастра? — спросила сестра Марфа.

— Я больше ее никогда не видела, — призналась Ала, — дедушка говорит, к ней не полезно без дела ходить.

— А сейчас ты знаешь, где она?

— Ну, наверное, там же, в лесу, — неуверенно ответила Ала, — но дедушка и Синко к ней иногда ходят без меня, ну они надолго уходят, но приходят в тот же день. То есть, наверное, она в разных местах бывает, как Долороза.

— Хорошо, а сейчас ты что должна делать? И кто тебе объяснял?

— Дедушка объяснил. Там не сложно. Я должна привести Тучку куда мне скажут, посадить ее и следить, чтобы она сидела или лежала, не скакала. А когда все кончится, привести ее к дедушке обратно, и с ним ехать домой, там тетя Пеши нас только девять дней заменяет, с восемью туфанями трудно одной управиться.

— А что за тетя Пеши?

— Это с большой фермы работница, дедушка с ней договорился, что она нас подменит.

Принесли еще булочек, и женщины, не торопясь, расспрашивали Алу обо всем, как она жила на станции. Кто-то принес алину недоделанную вышивку, и сестра Марфа попросила Алу рассказать, что она сейчас вышивает и показать узор. Она никогда не видела, чтобы букву вышивали, да еще обшивали по кругу цветочками. Ала вдела зеленую нитку и повела листик по наружнему краю белого цветка, привычные движения успокаивали. Девушка достала свое вышивание и показала Але, как выглядит рисунок «у меня есть подруга» и «у меня есть дом». Ала призналась девушке, что конечно, она была бы очень рада, если бы была какая-то другая девочка, чтобы играть, но пока у нее есть только Тучка и та, ненастоящая зверюшка в планшете.

— Какая зверюшка?

— Малютка.

Две женщины переглянулись с непониманием, сестра Марфа нахмурилась.

— Откуда у тебя планшет?

— Не знаю. Приехал вместе с камисой. Старый, обезлый такой, мы даже не сразу включили.

— Не может быть очень старый, зарядки все меняли лет пятнадцать назад же.

— А он с переходником. Я бы взяла даже с собой, но дедушка сказал, сюда нельзя технику.

Все кивнули. Девушка помогла Але аккуратно сложить шитье, подарила нитку красивого цвета — не оранжевую и не розовую, а посередине. Позвала ее загнать Тучку. Сходили, потом девушка отвела Алу куда-то, где была кровать.

Утром ее разбудили рано. Дали умыться. Покормили.

Вчерашняя девушка привела Алу к сарайке, откуда выбежала выспавшаяся и довольная Тучка и принялась скакать, едва не сбивая их с ног.

— Можешь ее успокоить? — тревожно спросила девушка.

— Могу, но пока не надо, — попросила Ала, — а то мне велели ее держать спокойно, а если она не побегает немножко, будет труднее.

— Хм, — удивилась девушка, но не стала возражать.

Они тихонько шли вперед, по небольшой тропинке, которая быстро нырнула куда-то между деревьями, а потом стала забирать чуть вверх. Не то, чтобы совсем в горку, как привыкла Ала на биостанции, но все-таки вверх.

— А это место, вот где мы сейчас, — оно как называется? — спросила Ала.

— Вдовий плач, — ответила девушка.

Ала ахнула и схватилась за косичку.

— Что ты, что ты! — засмеялась девушка, торопливо стянула черный платок. Под платком оказались нормальные волосы, свернутые ракушкой на затылке.

— А?

— Ну, тут же не только вдовам можно жить. Вот, еще бесприданницам, например, — улыбнулась девушка, заткнула черный платок за пояс, вытащила из него белый, повязала сначала белый, а черный сверху.

— А вдовы… правда только слезами умываются и из колодца не пьют?

— Когда в город ездят, не пьют. С собой берут воду в бутылке. А умываются, конечно, как все люди. И даже не все голову бреют, только кому не хочется с волосами возиться.

С изумлением Ала выяснила, что Вдовий плач, оказывается, вовсе не такое выдуманное место вроде чертовой бабушки, а просто такое поселение, где принимают всяких женщин, которым больше нет места дома.

— Чаще всего они старенькие, — пояснила девушка, завязывая черный платок поверх белого, — живут недолго, болеют. Ухода много.

— А вы?

— А я не хочу замуж. В храм, Долорозу славить, меня отпустили, а я из храма перешла сюда, мне нравится.

Они шли долго, и наконец вышли на опушку рощи. Впереди была большая поляна, а за ней полукругом большой обрыв, на обрыве, наверху, тоже стоял лес. Между камней извивались толстые корни стоящих на краю высоких деревьев. На поляне сидела строгая женщина из тех, кто встретили Алу и Адру в дверях.

— Ну что?

— Привезли вот, — сказала женщина и показала на высокий столбик примерно алиного роста на черной тарелке, — давай попробуем.

— Где лучше?

— Да где всегда. Я настрою, чтоб не сильно громче людского голоса было, а там посмотрим, что получится.

Они вышли на середину поляны, поставили тарелку со столбиком. Велели Але уложить Тучку рядом со столбиком.

— Мы уйдем, но будем не очень далеко воон, там — она показала на голый холмик, видневшийся над лесом в стороне. — Кричать не надо, мы не услышим, а вот если ты начнешь руками махать — вот так, — она показала, — мы увидим и придем.

Ала осталась одна с Тучкой на поляне. Оглянулась. Подвела Тучку к черному столбику и похлопала по спинке — ложись. Тучка легла, Ала села рядом с ней и почесала ей горлышко. Тут можно было не волноваться, с почесыванием Тучка могла лежать хоть три часа, только и дрыгала ногами от удовольствия.

— Здравствуй, Нуэстра, — сказал совсем рядом с ней знакомый голос. Голос черной деревянной тетеньки. Ала даже обернулась, но никого рядом не было.

Ала задумалась, с кем поздоровался голос — не похоже было, что с ней. Но, кроме Тучки и ее самой, на поляне не было ни души.

— Здравствуй и ты, невидимая, и ты, Ала, — ответил женский голос. Громкий, но не кричащий, а спокойный и как будто надтреснутый. Или если бы говорила старушка, — как мне звать тебя, невидимая?

— Люди, которые отдали свои жизни ради того, чтобы я попала сюда, звали меня Калишвили.

Глава 17

— Кто эти люди и как они погибли? — помедлив, спросил голос Нуэстры. Как Ала ни крутила головой, она не видела, откуда приходил голос. Он как будто рождался в полукруге обрыва.

— Я не сказала — погибли. Я сказали — отдали жизни. Это не одно и то же. Трое человек прожили всю остававшуюся им жизнь взаперти, в космосе, без всякой связи с внешним миром. Я звала их: отец, дедушка и брат.

— Как они умерли?

— Брат умер от инсульта. Во сне. Он прожил со мной семнадцать лет. Дедушка умер еще девять лет спустя, он даже ничем особенно не болел, совокупная изношенность организма. Я поддерживала его, сколько могла, но я не очень экспертна в гериатрии. Отец прожил со мной еще девятнадцать с половиной лет, правда, половину этого времени он уже почти не двигался сам, я обслуживала его.

— Что было потом?

— Потом я ждала, пока корабль не пришел в вашу систему, потом обманула вашу систему внешней защиты и спряталась в горах. Отец полностью спроектировал мне убежище именно на этой планете и способ приземлиться так, чтобы объектные интеллекты вашего Верхнего города ничего не поняли.

— Интересно. Как ты нашла дорогу ко мне?

— Такие, как я, очень хорошо умеют узнавать то, что хотят узнать. Сложнее было не найти тебя, а приблизиться к тебе так, чтобы ты вообще стала со мной разговаривать.

— А зачем тебе именно я?

— А кто? За информацию о твоем местонахождении дают выигрышный лотерейный билет на двоих. Ты уронила две виманы, ты сорвала четыре большие стройки, ты снизила выбросы отработанной пыли по всему континенту почти на треть.

— И что еще ты обо мне знаешь?

Туфань подняла голову и тревожно заозиралась. Ала погладила ее по боку, успокаивая.

— Проблема не в том, что я знаю о прошлом, Нуэстра, — сказал звонкий голос, — проблема в том, что я много знаю о будущем такого, что меня очень беспокоит.

— Например?

— Например, то, что три года назад полностью прекратилось финансирование любых проектов, рассчитанных на получение прибыли от экономических процессов населения после более, чем двадцати лет развития. Что в этом году Верхним городом не были выделены никакие суммы на внешнее обучение медицинского персонала и на покупку медицинских программ. Что буквально месяц назад подписан проект договора об увеличении поставок порошкового неодима в ближайшие тридцать лет на четверть. Но хуже всего то, что они остановили набор школьников на профессиональную охрану.

— Ты считаешь, что это признаки какого-то единого процесса? Почему?

— Это то, что я умею делать лучше всего.

— Докажи.

— Хорошо. Но пообещай не причинять вреда моим провожатым, ни девочке, ни старику.

— Хм. Вот как? Да, это я могу обещать.

— Называю координаты. Это небольшое горное поселение над регионом, где раньше жили ньоркин.

Звонкий голос произнес две цепочки цифр, которые Ала даже не уловила толком.

— В храме этого поселения есть задняя калиточка. В нее, по тамошним правилам, может пройти только один человек в сутки. Иногда они возвращаются. Калиточка ведет на тропинку, а тропинка подводит к площадке над очень высоким обрывом. Снизу ущелье. В нем — глубокая непроходимая зона, типа каменных пальцев.

Я была на дне этого ущелья. По крайней мере на трех из тех людей, которые там лежат, было надето по два браслета.

Нуэстра молчала.

Туфань вздохнула, улеглась поудобнее и вскоре уснула.

— Ты не попросила безопасности для себя, — наконец сказал надтреснутый голос.

— Безопасности для меня больше нет. За сведения о том, что я здесь и где именно я нахожусь, Верхний город отдаст очень многое. Помилование для тебя и твоих людей, сколько угодно. Я в твоих руках, Нуэстра.

— Но ты же не хочешь мне сказать, что находишься внутри животного?

— Нахожусь, но не вся. Я не помещаюсь в кишечник одной туфани. Ту часть меня, которая здесь, вы назвали бы аватарой.

— В скольких животных ты сейчас?

— В четырехстах семидесяти ровно. Шестьдесят три из них беременны, но плод я не считаю.

Нуэстра засмеялась.

— Они будут искать артифициальные носители!

— Пока, к счастью, они меня вообще не ищут. Те изменения общества, которые нельзя было спрятать на социетальном уровне — падение уровня суицидов, поджогов и семейных убийств, уменьшение исков в районные суды — это все мне удалось замаскировать под результаты твоей деятельности.

— А зачем это было тебе?

— Благодарные люди — это ресурс.

— Верно, — ответила Нуэстра. Она вздохнула.

Стало тихо. Между обрывом и лугом пролетели две ласточки. Ала оглянулась. На холме за лесом сидели две женщины. Одна, склонив голову, что-то делала — читала или вышивала. Вторая, уперев руки в колени, неподвижно смотрела в сторону Алы.

Нуэстра вздохнула еще раз, горько, по-старушечьи и как будто засмеялась.

— Так чего ты хочешь от меня, Нелюдь?

— Всё, что у тебя есть.

Было совсем-совсем тихо, только сопела спящая туфань. Ала вдруг почувствовала, как у нее отяжелела голова на жарком солнце. Она устроилась поудобнее между передних и задних ног Тучки, оперлась о мохнатый толстый животик головой и едва успела подумать, что наверное, спать не стоит, а надо еще дежурить, как сообразила, что если туфанька проснется, то зашевелится, и конечно же, разбудит и ее саму, и поэтому… Она подтянула ноги, засунула руку между щекой и туфаньей шерстью и тоже уснула.

Мергиз подняла голову и с недоумением посмотрела на стоящую прямо над ней одноклассницу.

— Урибе, — повторила та, — у тебя вообще есть неучебный планшет?

— Нет, — ответила Мергиз.

— Ну, вот и всё, — пожала плечами одноклассница. Мергиз припомнила ее имя. Ромина.

— Там не сказано, что описывать можно только тех, у кого уже стоит Малютка, — обиженно возразила Йэмм.

— Все равно дурацкая идея, — фыркнула Ромина, — что ты о ней сможешь доброго сказать?

— Она красиво подкачанная и учится как проклятая.

— Ещё б низушке не учиться, у нее контракт кончится, и выкинут, а с образованием хоть как-то устроится.

— Ну и всё равно это круто, разве нет?

— Теоретически да.

— А что за прикол обо мне хорошо отозваться? — не выдержала Мергиз.

Йэмм и Ромина уставились на нее с одинаково затрудненным выражением.

— Ну. Ну это приложение, детское, — сказала наконец Ромина, — там за хорошую похвалу украшения для зайчика дают. Неважно, кого хвалить, только надо лично человека знать.

— А у меня не зайчик, а летяга, — из угла сказала тихоня Ами.

— Покажи!

Все кинулись смотреть летягу. Мергиз осталась сидеть с высоко задранными бровями.

«Красиво подкачанная», ну офигеть.

Дверь поехала вбок, по коридору слышались торопливые шаги преподавателя.

— Открываем последнее письмо! — крикнул он ещё из коридора, — база, таблицу отчёта по практике на экран. Итак, у вас есть форма, — он, запыхавшись, сел на стул и окинул экран взглядом, — для ввода данных, и вы должны будете оформить все самостоятельно, база не будет вам помогать! Первое: шапка. Со своих учебных планшетов снимаете код и вбиваете его в верхний левый кластер…

Мергиз невольно вспомнила, как ругался вполголоса отец, вводя ежеквартальные и годовые отчёты, и вздохнула. Как он там, один?

— Сейчас вы все расходитесь по назначенным местам практики, база проложит маршрут, не забудьте его сохранить в планшеты. Кураторы на местах вам обозначат фронт работ и расписание. Я жду вас в этой аудитории через двадцать пять дней в это же время.

Группа шумно разошлась. Мергиз спросила у базы, куда идти, и заодно сразу залить точку прибытия в планшет, маршрут-то от учебного этажа ей явно больше не пригодится. Самый низ, пристыкованная на оси вращения вимана, третья по пути следования. Обратиться к офицеру Гонсалес.

Обратимся, чего.

В виману Мергиз пропустило без всяких задержек, база произнесла ей в затылок: «Офицер Гонсалес предупреждена и ожидает», в неприятно знакомом коридоре виманы такой же бесплотный голос сухо координировал, куда идти. Мергиз вышла в просторную комнату, где стояла бритоголовая женщина в белом костюме с цветными нашивками на плечах и тарабанила пальцами по столу. Перед ней на экране размером с дом крутились светящиеся точки и полосы.

— Стоп, — сказала женщина, метание по экрану световых пятен замерло. Мергиз стояла молча, привычно чуть расставив ноги в функцобувке, и ждала. Не то, чтобы ей здесь были прямо так нужны функцобувка и каргоштаны, да и такие майки, как у Мергиз, даже в толпе встречались нечасто. Но играть с базой в «подбери мне одежду по описанию, сузить запрос, еще сузить запрос… Вот это!..» было, честно сказать, интересно. Труднее всего оказалось найти именно такие майки, как ей привозил отец с какого-то склада. У базы было много похожих, но совершенно не таких тактильно. Хорошо, что пересинтез штука простая — не понравилось, закинул обратно системе в пасть, велел базе выкинуть этот вариант из запроса.

Офицер Гонсалес внимательно рассматривала Мергиз. На голове у нее была надета какая-то прилада узким ободочком, от висков над ушами и назад. Наверное, с перемычкой, чтобы не падало с головы. Но Мергиз ее затылка не было видно.

— Мне кажется, вы поторопились побрить голову, стажёр Урибе. — сухо сообщила женщина, осмотрев Мергиз с ног до головы. — Я бы на вашем месте не рассчитывала на получение гарнитуры.

— Я брею голову давно, офицер Гонсалес, — ответила Мергиз.

— Как давно?

— Сколько себя помню, офицер Гонсалес.

— Ясно. Вашим заданием на практику будет работа по выявлению программных галлюцинаций обработчика метеоданных. Вам следует найти сержанта Кашао, он покажет вам рабочее место и включит доступ к данным. В это же время в этом же месте через неделю предъявите мне результаты за первое время. Кстати, на чем основаны особенности вашего расписания? Обычно учебный протокол не предусматривает таких вольностей?

— Требования моего основного рабочего места, — не моргнув глазом, ответила Мергиз. Ну надо же, Давид-то прав, спросили об этом, сразу и прямо.

— Кем вы работаете?

— Не уверена, что я вправе рассказывать об этом, но вы можете запросить открытую часть информации у базы, — кротко сказала Мергиз, снова мысленно благодаря Давида. Сама-то она в жизни бы не додумалась так отмазаться, а база пусть объясняет, как хочет, как что там ее использует сиротка Бенеттон.

Офицер Гонсалес прищурилась куда-то в воздух, хмыкнула.

— Я вас не задерживаю.

Мергиз вылетела в коридор. Отдышалась. Ну-с. Идем по адресу.

— Где мне найти сержанта Кашао, база?

Выслушав инструкцию, она крякнула, но — а что поделать — пошла по описанному алгоритму. Три этажа по нормальным коридорам, боковая дверь, служебная шахта, гулкая металлическая лестница. Мергиз переключила обувку на микросцепку и полезла вверх, считая ступеньки. Синие были каждая десятая. Через некоторое время Мергиз попалась синяя ступенька с оранжевыми полосками. Интересно, это сотая или еще что-то значит?

Через шесть синих ступенек после полосатой Мергиз поняла, что у нее кружится голова. Тело стало легким, а ноги, несмотря на цеплючие подошвы, казалось, вот-вот проскользнут мимо ступенек. Мергиз прикинула, сколько еще лезть, сжала зубы и поползла дальше. Сорок ступенек спустя она зажмурилась и на ощупь, представляя себе, что она всего лишь пролезает через неприятный мостик над перевалом, ну допустим, в тумане, развернулась ногами вверх. То есть теперь вниз. И двинулась в том же направлении дальше, уже ногами вперед. В ужасе поняла, что сбилась со счета. Остановилась, отдышалась. Поняла, что лезть осталось пятнадцать ступенек, спустилась уже без особых затруднений и подергала дверь. Дверь открылась. Внутри было светло. Мергиз развернула ноги носками наружу и стукнула пяткой об пятку, восстанавливая стандартный формат обуви.

— Заходи, — сказал ворчливый голос.

— Что, уже? — раздался отдаленный голос офицера Гонсалес.

— Точно.

— Ну, ок, — со странной интонацией сказала офицер Гонсалес.

Сержант Кашао не стал больше ставить над Мергиз никаких опытов и отвел ее к будущему рабочему месту. Три экрана. На правом девять потоков видеозаписи. На среднем цифры измеряемых значений, на левом — заключения анализатора. Те заключения, которые кажутся странными, отмечать. Те цифры, которые кажутся расходящимися с наблюдаемой на видео картиной — отмечать. Шаг анализа — три часа. Сколько успеешь, столько сдашь. Удачи. И да, нормальный выход, к лифту — вон, обратно в шахту не лезь. Жрать в столовую, вимана скажет куда. Сортир вот, направо. Работай, стажер.

Мергиз слышала, как он гремел чем-то у нее за спиной. Потом шаркающие — микрозацепами по металлу — шаги. Потом она сосредоточилась и перестала отслеживать, что происходит у нее за спиной.

— Эй, — вдруг сказал сержант Кашао совсем рядом через ее плечо, — ты чего, совсем дура? Это же вот обычный турбулентный поток, ты его чего в глюки?

— Вот это? Температурный пробой на километр?

— Ну, большой термик, ты чего? Смотри на видео, там даже видно, как он по кругу тором наворачивается.

— А, — сказала Мергиз, судорожно вспоминая цифры про волновым потокам, — блин, правда. Погоди, дай тогда обратно отмотаю, я таких штук семь уже наотмечала…

— Не мотай, потом из сводки выкинешь.

Четыре часа спустя планшет сообщил ей, что база оставила в нем напоминание вовремя закончить и идти спать. От виманы до района спортзала Л-17 оказалось вообще недалеко, один лифт и пятнадцать минут трусить по хорде — удобно, гораздо ближе, чем таскаться через полгорода в университет. Мергиз вспомнила, что отчитываться перед офицером Гонсалес только через шесть дней, повеселела и побрела искать свободную комнату.

Кашао заглядывал, хмыкал, пару раз что-то дельное советовал, но вообще не мешался. В столовой виманы люди менялись, она не успевала никого запомнить. Только разве что тот факт, что бритоголовых было не много, все они были с ободками и косились в ее сторону с ухмылками. А остальные, ну работяги как работяги. Ничем принципиально не отличаются от дядьки Тахо.

Неделю спустя она снова явилась пред лицо руководителя практики. Офицер Гонсалес открыла ее работу с довольно скучным лицом. Помотала. Скривилась. Щелкнула пальцами, вывела на свой мегаэкран.

— Стажер Урибе, с чего вы взяли, что вот здесь что-то не так?

— В смысле? — удивилась Мергиз, — на видео снег идет, а цифра по воздуху плюс семь и плюс шесть.

— Хм. А это не град?

— У града параметры вообще другие, — возразила Мергиз и было собралась начать объяснять, какие именно, как офицер Гонсалес махнула рукой, приказывая молчать.

Мергиз заткнулась.

— Проверить резерв зарядов!

— Что? — остолбенела Мергиз.

— Хм. Ну ладно. Удивительный у вас, стажер Урибе, для ваших лет глазок на низовые метеособытия. Был бы боевой опыт — я бы еще поняла, но боевой опыт у вас нулевой. Завтра ко мне не идти, сразу на рабочее место.

Так оно и пошло. Вторая неделя прошла точно так же и с примерно тем же успехом. Третью неделю Мергиз с гораздо большим удовольствием провела за осмотром и сортировкой метеоматок, которых у виманы в трюмах оказалось по самые глаза, и большинство из них были в безобразном состоянии.

Кашао приходил, садился на первую попавшуюся законсервированную прямо с активными карманами матку и начинал расспрашивать Мергиз обо всем на свете и рассказывать тоже что-нибудь такое, что, видимо с его точки зрения предполагало ее заинтересовать. Мергиз, чтобы поддержать разговор, описывала последствия того, во что превратило хорошую исправную технику ненадлежащее хранение и в конце концов воззвала к базе виманы с вопросом, что за черт случился с протоколами помещения метеоприборов на хранение.

— И правда дура, — хладнокровно сообщил Кашао, соскочил с матки и ушел, и больше не приходил.

База, что характерно, отвечать отказалась, сказала, что Мергиз не вышла допуском для таких сведений.

На двадцать четвертый день такой жизни Мергиз вспомнила заполнить форму отчета по практике, и даже заполнила, и потащилась к Гонсалес за итоговым суждением вслух.

— Стажер Урибе, — сказала та без всяких околичностей, — ты, конечно, девушка без военной подготовки, как мне показалось поначалу, но вообще-то нам бы не помешал толковый метеоролог. Зверьки последние лет пять ведут себя спокойнее, но я не верю, что это надолго, так что у нас будет не скучно.

Мергиз вежливо ответила, что распределение выпускников не находится в ведении самих выпускников, офицер Гонсалес согласно фыркнула, на чем студенческая практика была закончена.

Какие еще, блин, зверьки? — размышляла Мергиз, выходя с виманы — не могут же они так называть всех низушков вообще? Или могут? Не могла же база скрыть от офицера Гонсалес то, что она разговаривает с собственно низушкой? Или… Могла? Если это другая вимана, не та, на которой ходил на грунт Бенеттон по своим бенеттонским делам, то, может, офицеру и вправду трудно поверить, что я низушка?

Она поразмыслила, не поговорить ли обо всем этом с Давидом, ну тем более они не виделись уже давным-давно, но с неудовольствием поняла, что просто не может рассказать это ему. Про однокурсников, противных и дурацких, было легко рассказать. Про спортивные практики господина Бенеттона — неприятно, но тоже нетрудно. А вот как офицер Гонсалес выказывает надежду на то, что будет повод пройтись с оружием по населению… Это рассказывать чужому было вдруг до одури стыдно.

Глава 18

К собственному изумлению, в поле Синко простудился, да так, что еле ноги держали. А до перекладной базы с его точки было пилить пешком пятнадцать километров, на которые он себе запланировал последний день выезда, и вот здрасьте. С вечера как-то слишком сильно устал, днём ни туда ни сюда, он это все списал на общую расстроенность и прочую психосоматику, но во второй половине дня начал бить такой кашель, что все стало понятно. Технически, по правилам, надо было вызывать меддрон и там вылеживаться сколько он скажет, но идея вылеживаться в капсуле на краю каменистого болота Синко внезапно показалась такой тоскливой, что он связался с лесниками и попросил прислать за собой малую платформу. Сам лег, закутался и уснул.

Посреди ночи приехал лесник, охнул, перетащил Синко к себе в кузов, сложил капсулу, собрал синков рюкзак, все это навалил на него с боков, и дунул на базу.

Дрон прилетел уже туда получасом позже. Постановил бронхит, закачал в Синко всяких жидкостей и велел тихо, без подвигов тащиться в Центр и месяц заниматься только лечебной физкультурой, ну и потом выходить в рабочий режим только по санкции специалиста.

Лесник вызвал попутку, засунул Синко и его планшет на единственное свободное место, снаряжение обещал перебрать и придержать, пока Синко не оклеивается или прислать с оказией, тут уж как пойдет.

Уже собрались было взлетать. Но у женщины, сидевшей в попутке на заднем сиденье, на коленях разнылся ребенок — попросился в туалет. Пришлось ждать. Все вылезли, размять ноги. Синко тоже встал, выполз по стеночке, стянул с лица мембрану. Она хоть по идее кислород и не задерживает, но по ощущениям дышится с ней все равно так себе.

Лесник ещё не ушёл, стоял, смотрел хмуро. Синко оторвался от борта летучки, дошел до лесника и неожиданно для самого себя спросил его:

— Ро, слушай, а сколько тебе лет?

Ро задумчиво посмотрел на Синко, пошевелил бородой и ответил.

— Пятьдесят два, а что?

— У тебя родители живы?

Тот хрюкнул.

— Шутишь?

— Ну нет. Что, и не бывает, что ли?

— Ну я не знаю. Может, где на юге и бывает, а у нас тут все порядок знают, сошел со службы, значит, недолго… А что?

— Да сам не пойму, температура, наверное, — неуклюже отоврался Синко. Они постояли рядом молча, лесник осторожно хлопнул его по плечу.

— Ещё приезжай, барахло твое сложу, как надо, дождется.

Синко кивнул, натянул обратно мембрану и с трудом залез в летучку. Ноги действительно держали едва-едва. Женщина с ребенком покосилась на него подозрительно, Синко демонстративно щёлкнул по мембране.

— Даже не протрезвеют, а туда же, в общую машину, — пробурчала женщина. — выхлопом своим этим тут всё загазовывают.

Синко покраснел, зажался в угол и там быстро уснул. В городке возле Центра его встретил Кириш и, ругательски ругаясь, потащил на центровской сидячей платформе к себе.

— Что ты поймал вообще?

— Да откуда я знаю, сейчас с браслета слей, что там дрон сказал, — вяло ответил Синко. Кириш засунул Синко в бокс, подослал к нему пару своих маленьких дронов, предупредил всех, что запустил на полчаса стерилизовать коридор и ушел сам переодеваться.

Утром Синко чувствовал себя здоровым, только как будто километров тридцать отбегал, а не сидел всю дорогу сиднем. Кириш сказал, что патоген из него уже весь ушёл, но для долгоиграющих последствий надо минимум три дня лежать пластом и есть витаминные комплексы с протеинами. Ну, по крайней мере, не стал закрывать, как вчера, дверь наглухо. Синко лежал. Обычно как — ночь выспишься, днем хоть привяжи себя к кровати, толку не будет, а тут поел и отрубился почти до ужина, чуть-чуть что-то походил, еще поел — и опять спать. Кириш в соседней комнате спорил с базой и с забежавшими микробиологами, микробиологи клялись, что ничего, кроме условно патогенной флоры, в Синко не нашлось, Кириш кипятился и пугал эпидемиологической тревогой. У Синко дважды в день дроны снимали кардиограмму, ну про всякие анализы вообще чего говорить, чуть всего на посевы не растащили.

На третьи сутки Киришу стало не до Синко — пришла на очередной диализ Марта. Пришла сама, хоть и с палочкой. На вид она была, как с осторожной радостью отметил Синко, и бодрее и румянее, чем в прошлый раз. Кириш тут же прицепил ее к аппарату, укутал одеялком, подвез ей удобный столик. Марта сидела, как царица, листала планшет, попивала фруктовый сок из стакана. Не знать, так и не подумаешь, что серьезно больна.

Синко уточнил у Кириша, точно ли он сам уже не септический, Кириш мрачно проворчал, что Синко стерилизован весь насквозь, и даже кишечную флору придется восстанавливать, так что к Марте ему точно можно и даже нужно, а то она скучает а Киришу нужно работать.

Так что Синко притащил свой стакан протеинового коктейля с трубочкой к Марте поближе, у нее тут же возникли вопросы, велели базе включить экран с данными на стену, и в общем, они очень счастливо провели примерно полтора часа. И тут к Синко стукнулась Надима.

— Ты скоро приезжаешь? — вовсе не сердито спросила она.

Синко так обрадовался, что вообще без задней мысли выпалил:

— Да я ж приехал уже. Только я у Кириша валяюсь, но он обещал меня уже скоро отпустить.

— О. - сказала Надима, и исчезла со связи.

— Девушки беспокоят? — с невинным видом поинтересовалась Марта.

— Да разве ж это беспокойство! — засмеялся Синко, но тут из препараторской страшным голосом завопил Кириш:

— Да приходи и посмотри!!!

Марта и Синко дружно вытаращили глаза, а Кириш высунулся к ним и сообщил, что он не контактный центр, извещать девиц о синковых ранениях, и что Надима сейчас прибудет, так что лично он бы на Синковом месте бежал почистить зубы.

— Нааааадима? — протянула Марта и подняла брови.

— Ну! — буркнул Кириш и убрел обратно.

Марта медленно смерила Синко взглядом и так же медленно улыбнулась. Ему стало неуютно, но Марта перевела взгляд с его ног обратно на экран.

Надима прибыла через десять минут.

— Ну, рассказывай! — скомандовала она с порога.

— Да что рассказывать, патоген словил, привезли в мешке, как медузу, с меддроном на брюхе.

— А сейчас?

— Сейчас вот, уже может Кириш меня и отпустит сегодня… Кириш! — позвал Синко.

— Фиг я тебя сегодня отпущу, — решительно сказал Кириш, снова, как белка из дупла, высовываясь из препараторской бородой вперед, — я-то думал, ты тихонько лежать пойдешь и таблицы смотреть, а за тобой вон какие нагрузки пришли. Нетушки, я тебя конечно сейчас вкачу кардиопротекторов, но им минимум сутки рассасываться надо. Завтра, детка, — помахал он пальцем перед носом у Надимы, — заберешь его и делай с ним что хочешь. Сегодня нельзя еще, укоротишь ему жизнь лет на пять за ночь, нет уж.

— О, — сказала она и отступила на шаг, — нет, не такой ценой, конечно… Но поцеловать-то можно?

— Медицина не возражает, — царственно сообщил Кириш, и не ушел, а сделал три шага и встаал рядом с мартиным креслом.

Синко подошел к Надиме. Посмотрел, убрал ей кудрявую прядку с лица, и тут она повисла у него на шее, да так, что их обоих закрутило, Синко шагнул куда-то назад и вбок, с трудом удержал равновесие и вообще обо всем забыл, потому что Надиме кто-то более умный, чем сам Синко, наконец показал, как нормально целоваться, и это было потрясающе. Это было настолько потрясающе, что он вообще забыл дышать, потом как-то с трудом вспомнил, резко вздохнул, нечаянно заодно открыл глаза и прямо взглядом, совершенно того не ожидая, уперся в Марту, которая смотрела на них очень-очень внимательно. За спину Марты скользнула рука Кириша и ладонь его, большая и костистая, легла ей на плечо ковшиком. Синко только начал соображать, что ему вообще-то не стоило бы таращиться на то, что его абсолютно не касается, как Марта чуть-чуть повернула и наклонила голову, так что висок ее точно лег Киришу в сгиб локтя.

Синко изо всех сил зажмурился, попытался вернуться в поцелуй, покачнулся и начал падать. Надима поймала его и поставила, как манекен.

— Да уж, — сказала она, — денек-то точно еще полечись.

Синко вдруг хлюпнул носом, но подышал, подышал еще. Выражения лиц Кириша и Марты все еще были одинаковыми, печальными и как будто ушедшими глубоко в себя. Нет-нет, надо как-то выходить.

— Сутки надо как-то продержаться, — пробормотал он.

— Завтра вернусь, готовься, — она ухмыльнулась и ушла.

Не то, чтобы Надиму за две недели научили много чему с технической точки зрения. Но разговор с Соледад и то, что там было еще с разговором связано, поломал всю осторожность, с которой она раньше относилась ко всяким телесным штукам. Вообще всё было не так, и Синко с ужасом понял, что вот-вот влюбится без задних ног, и что вообще так — это больше, чем просто порадовать друг друга в постели. И тут до него дошло еще, как сильно его тряхнуло подсмотренное прикосновение того, кто умирает и того, кто знает, что второй умирает. Он все-таки расплакался, прямо в процессе, но Надима, к счастью, не заметила. Они проспали все на свете, смогли оторваться друг от друга только уже к обеду, и Синко поплелся, шатаясь, к своим мышам. Часа через два вспомнил, что стоило бы надеть гарнитуру.

Мыши, даже с пачиной присадкой в животах, начали стареть. Синко задумался, что надо запустить еще группу мышей с неотключенной фертильностью, посмотреть, как будет вироидная флора распространяться в семье, без пересадки, и вдруг опустил руки на лабораторный стол и недоуменно спросил стоявшего у окна Маэза:

— А вот в толк не возьму, почему работникам Центра нельзя иметь детей? Ну ладно, самим не растить, это можно понять, куда нашим женщинам в хозяйство, им каждой самой жена нужна будет. Но ведь с точки зрения генетического бассейна это для совокупной популяции нехорошо же?

Маэз как-то неопределенно пожал плечами и ответил.

— По совокупности запросов принято решение перевести тебя в социологи. У тебя слишком выражен интерес к гуманитарной проблематике, значит, тебе ею и нужно заниматься.

— А, — коротко сказал Синко. Подышал. Еще подышал. Вытащил из клетки следующую мышь и взвесил. Записал. Ну. В социологи так в социологи, как скажете.

Он механически взвешивал мышек и пересаживал взвешенных в чистую клетку, а перед глазами его стояла статистика по смертям сотрудников Центра за последние двести лет, которую показывал ему Кириш. Мелким, убористым шрифтом, сплошной текст, не столбиком. Если бы он не сортировал тогда этот текст по типам профессий и так и сяк, может быть, сейчас и не сообразил бы. Ни разу за двести лет в Центре не умер ни один социолог. Ну, то есть не умер так, чтобы это заметили медики.

Ни разу.

Часа через два он опомнился до такой степени, чтобы поинтересоваться у базы, сколько времени ему оставлено на закрытие всех проектов.

— У меня же не только мыши. Там и люди с крупными млекопитающими, и болотников семнадцать человек, и в тундре шестеро..

— Про завтра речи и не было, — отозвался Маэз, через одиннадцать суток только за тобой приедут.

За мной приедут, ага. Но и то хлеб, если не врёт. С другой стороны, ночью удавить меня любым хозяйственным кибом и тихонько прибрать типа уехал базе бы трудностей не составило, так что, наверное, правда, куда-нибудь вывезут.

— Помоги мне тогда рассортировать всю текучку и с передачей неоконченных проектов, Марта-то в своих сама разберётся, а на болото вместо меня нужны и ботаник и микробиолог. И ещё кусок отдать по нематодам, кто у нас, Чилько на них сел?

— Да, — отозвался Маэз.

— Подготовь сводку по всему проекту и созови кого найдешь, чтобы мы все лично сели и разобрали проект на части. Мышей, ну спроси, кто там у нас в зоологии, кому нужны мыши там на корм, отдам и тех и этих, они не токсичные и не септические.

Синко написал инструкции для болотников и тундряков, договорился встретиться с Мартой чтобы спихнуть ее проекты ей обратно, и лег спать, даже и не огорченный. И только утром завис в одной штанине, поняв, что понятия не имеет, как аккуратно изложить новости Надиме.

Велел Маэзу договориться на ближайший вечер, когда она будет свободна и побежал отвечать на вопросы от почвенного микробиолога, который первым осознал, что на него вот-вот свалится без всякого на то запроса и орал от ужаса.

А ведь надо было ещё как-то распихать туфаней и людей, которые по его проекту с ними возились. И так написать Адру, чтобы не очень испугать Алу. И вообще как-то преобразовать их станцию, чтобы они могли там жить спокойно ещё лет десять, хотя бы до Алиного совершеннолетия.

Воспользоваться тем, что Черная подкорректировала туфаням оволошение, особенно на ногах, и провести их как селекционную породную линию, приспособленную для средних широт?

Синко два дня колотился со всем этим, вообще не разгибаясь, тут Маэз сказал что Надима вынырнула из своих дел и зовёт в гости. Синко поплелся, предвкушая тяжёлый разговор, только и сообразил, что захватить миску и нарвать там в оранжерее чего поспело, почти не глядя.

— Почему? — горько спросила она, когда Синко изложил ей официальную версию.

— Да я сам злой как не в себя, — искренне ответил он, — ну что за глупости? Если я хочу какие-то климатические данные, и спрашиваю о них Ибена то и дело, меня же никто не переводит в метеорологи? Или вот мне по вулканам данные было нужно — тоже спокойно дали, а чего такого? Я экодинамист, меня люди интересуют только как агент влияния на биосферу, ну логично, что на терраформируемой планете это важный фактор? Нет, нихрена не понимаю.

— Эх. Ну, разберёшься, напишешь, ладно?

— Ну конечно. Блин, только не знаю, как там с секретностью… База так невнятно выражается.

Надима привалилась к его плечу, но, к радости Синко, не плакала.

— Ты мне жизнь изменил… Настолько к лучшему. Наверное, хорошо, что мы не успели стать парой.

— Хорошо, но ужасно обидно, — ответил Синко дрогнувшим голосом.

Что характерно, секс получился ещё лучше прежнего, Синко и не представлял, что он может так орать и что после пяти раз можно поспать, накатить полстакана воды и продолжить. Но, наверное, это от ужаса. Наверное. С большой вероятностью.

Так прошло ещё три дня — ночи заняты, дни заняты по самые глаза, и тут к Синко, торопливо что-то хлебавшему в столовой, подошёл Кириш и неприятным голосом поинтересовался, почему это Синко пренебрегает пробиотиками, которые стоят и ждут его который день на диетстоле.

Синко чуть не уронил ложку.

ПРОБИОТИКИ.

Он поблагодарил Кириша, тут же сбегал у него на глазах замахнул большой стакан наринэ, схватил ещё стакан и дунул в свою почти опустевшую лабораторию. Отхлебнул немного, вытащил из холодильника два контейнера с подписанной датой. Посмотрел на них. Хмыкнул. Вылил оба контейнера в стакан, размешал ложкой, кинул оба контейнера в переработку, взял стакан и пошел к Марте.

Она приходу его и обрадовалась, и удивилась. В экране у нее торчали трое знакомых агрономов, которые немедленно воспользовались возможностью попрощаться с Синко лично.

— Так что стряслось-то? — уточнила Марта.

— Я же вот, — сказал он, — пробиотики. Немножко подшаманил, чтобы они металлы лучше выводили. На мышах хорошо работает, на больших млекопитающих тоже, на людях вообще не успел опробовать. Но это все ещё лактобактерия, так что ну не сработает — хуже не будет.

И он демонстративно отхлебнул из стакана.

— И? — недоверчиво спросила Марта.

— Выпей. Пожалуйста.

— Из рук глупца не принимай лекарства, яд мудрецом тебе предложенный, прими, — с важным видом продекламировала Марта и протянула руку, — давай!

— Синко хотел было сказать, сначала, что не такой уж он и мудрец, потом, что это заведомо не яд, но осекся. Марта тем временем выхлебала залпом почти весь стакан и обратилась к экрану:

— Свидетельствуйте! Будем наблюдать, не превращусь ли я в мышку, или там, в туфань.

— А нам такое? — поинтересовался один из агрономов.

— Ну, если Марте поможет, ещё можно же синтезировать, — сообразил Синко, — я данные скину.

— Скинь, — согласилась Марта, — и иди, нам работать надо.

Синко попрощался, забрал стакан и с легким сердцем побрел к себе. В стакане на дно стеклись остатки со стенок, Синко остановился, допил, похлопал себя по животу и тихо засмеялся.

Он почти дошел до своей комнаты, как его догнали Надима и Соледад.

— Вот, и все время теперь такой ходит, — ткнула в него пальцем Надима.

— Да неудивительно же, — отозвалась Соледад, и громче спросила:

— А со мной попрощаться уже, что, не нужно?

Синко и так с момента, когда ее увидел, стоял как соляной столб, чудо еще что стакан не выронил. Как он мог вообще про нее забыть? Ну как?

Каким-то чудом ему удалось взять себя в руки и не заблеять, а человеческим голосом сказать:

— Прости засранца, прекраснейшая, зарапортовался по такой жизни совсем. Прости, пожалуйста!

Они фыркнули обе, но — вроде бы — не сердито.

— Ладно, но должок я с тебя возьму, — твердо сказала Соледад, улыбнулась Надиме, подошла к Синко, схватила его обеими руками и поцеловала.

«ПРОБИОТИКИ», — с такой же громкостью, как и в прошлый раз, подумал Синко, мгновенно представил себе разветвленное дерево партнеров Соледад, скорость, с которой вироид покинет пределы Центра и разойдется по челевеческой популяции, засмеялся прямо в поцелуй, обнял Соледад в ответ и перестал размышлять. Да гори оно все синим пламенем!

Приди к нам, Черная.

Возьми нас.

И посмотрим, чего ты стоишь.

Конец второй части

Ждите отстоя пены.

Часть 3

Глава 19

Мергиз почувствовала… Что-то. Что-то странное. Запах.

Ох, нет, какая гадость!

Второе, что она почувствовала — была тошнота, и странная боль в локте, как будто отлежанном.

Потом она поняла, что у нее закрыты глаза и попыталась их открыть — по глазам резанул свет и еще что-то, колючее, болезненное. Она закашлялась.

— Ну, ну… — тихо и быстро сказал кто-то, — ну, ну… Мергиз? Пошевели лицом, если слышишь меня?

Мергиз поморщилась.

— Тебе где-то больно? Где-то болит?

Она попыталась подергать рукой. По руке побежали мурашки, кусучие, злые отсиженные мурашки, но потом — поверх мурашек — твердые сильные пальцы. Сначала от пальцев было еще больнее, но там, где они проходили, мурашки уменьшались, и кусались не так сильно. Она поняла, что лежит на спине на чем-то твердом, а под головой, наоборот — мягкое. Приоткрыла слезящиеся глаза, еще раз сморщилась.

— Снова больно? Где, покажи? — серьезно спросил Дэнньо, стоящий над ней на коленях.

— Глаза режет, — непослушными губами пробормотала она.

— Это я с перепугу тебя нашатырем чуть не облил. Что ты последнее помнишь?

Мергиз попыталась собраться с мыслями и от усилия снова куда-то поплыла.

— Так, нет, нет, нет, смотри на меня!

Не сразу, но посмотреть на него удалось. Ну. Обеспокоенный такой мужик. Хмурый. Острый нос с горбинкой. На кончике носа висит капля пота. Брови тоже в поту. Волосы так туго стянуты в хвост, что кажутся прилизанными. Вокруг глаз как будто морщинки, хотя может и нет.

— Рука все так же болит или меньше?

— Меньше, — прошептала она.

— Я снимал тебя, торопился, затянуло руку. Пить хочешь?

— Нет.

— Еще болит?

— Немного, сгиб локтя.

— О, голос вернулся. Лежи пока спокойно. Только смотри на меня, чтобы я заметил, если ты опять поплывешь.

Он сел на одно колено, продолжая разминать ей ноющую руку. Серые брови. Темно-серые ресницы, из-под них каждые несколько секунд короткий внимательный взгляд.

— Как голос, лучше слушается?

— Не знаю, — ответила она, прислушалась к тому, насколько это было трудно сделать, — кажется, лучше.

— Подумай внимательно про все тело, прямо от ступней начиная, все ли слушается? Нигде больше не болит?

Она пошевелила пальцами ног, осторожно дрыгнула коленкой.

— Не болит. Слушается не очень.

— База тебя прозвонила, говорит, на вид сосуды в порядке, ни зажимов, ни микроинсультов нигде нет, кровоснабжение мозга в пределах нормы. Нейрорисунок, конечно, так себе, ну как для обморока и положено. Что ты последнее помнишь?

Мергиз вспомнила, как у нее над головой, выше веревок, пошел вращаться потолок, и ее скрутило спазмом. Она непроизвольно повернулась на бок, больную руку прижало, искры полетели из глаз — но тошнота от этого, к счастью, отступила.

— Всё, всё, я понял! Не думай об этом.

Он встал, отошел куда-то. Вернулся. Поднял ей голову.

— Пей.

Прохладное. Кисленькое. Хорошее.

От питья она так устала, что глаза снова закрылись.

— Не-не-не!! Не спи! Смотри на меня!

Пришлось смотреть.

Внезапно Мергиз озадачилась. Вид у Дэнньо был встревоженный до чрезвычайности. Да ладно. Да ладно. Сломал себе спортивное оборудование. Чего ты ерзаешь?

— Что… Случилось? — спросила она.

— Ты отрубилась и перестала дышать, едва я тебя поднял на подвес. Ты боишься связывания?

— Нет, — плюнула она и вдруг ее снова скрутило спазмом.

— Тебе просто очень сильно не нравится?

«Не намного сильнее, чем все остальное», — философски подумала Мергиз, — «хотя, ну да, прям как удачно получилось с обмороком».

— Пожалуй, да, — признала она вслух.

Он продолжал молча разминать ее руку.

Мурашки разбегались под пальцами и исчезали. Рука казалась… теплой. Еще немного покалывало кончики пальцев. Мергиз старалась не смотреть вверх, туда, где из потолка торчал крюк. На Дэнньо смотреть не хотелось тоже, а закрывать глаза он ей запретил. Пришлось смотреть мимо него — на стену. Сложный рисунок на стене, переплетение тоненьких проволочек и узелков, цветы, фигурки животных. Интересно, кто стирает с вот этого всего пыль?..

Хотя, наверное, база как-нибудь сама справляется. В тех комнатах, где она ночевала, стены были гораздо проще. Гладкие, приятные на ощупь. Упругие. Тихие.

— Думаю, нам нужно с тобой поговорить, — наконец сказал Дэнньо, ах да, Марсель Бенеттон, и отпустил ее руку. Она так удивилась, что невольно на него посмотрела.

Вот на вид же — человек как человек. Не скалится, слюну не пускает. Ну вот как так?

— Ты ценный работник. Никто до тебя не выдерживал эту работу так долго. Мне нужно, чтобы бы могла работать дальше, как можно дольше, потому что ты и научилась уже многому, больше, чем справлялись предыдущие. Поэтому очень важно, чтобы ты давала мне понять, когда тебе уже слишком плохо, чтобы продолжать. Это понятно?

Ничего не понятно — подумала Мергиз, — ну, кроме того, что я, кажется, придумала способ от тебя убегать. Подождите-подождите…

— Предыдущие? — спросила она вслух, — а… а что… а что с ними стало?

— Они влюблялись, — коротко ответил Марсель Бенеттон и испытующе посмотрел на нее, — а ты нет. Боже тебя упаси начать видеть во мне человека.

Ровно то же, о чем говорил Давид.

Мергиз подумала, что могла бы понять, как это устроено, и о чем идет речь, но в голове было все еще пусто и шершаво.

— Мы можем говорить… когда я смогу думать? — сквозь зубы спросила она.

— О. Да. Извини, ты права. Сейчас конец, завтра приходишь в обычное время и поговорим. База, проследи за всем, что нужно для реабилитации.

Надел свой халат и ушел.

— База, — тихо спросила Мергиз, — в эту комнату кто-то придет в ближайшие часы?

— Нет, не в ближайшие семь часов, — ответил голос с потолка.

— Тогда я буду спать здесь, — сказала она, — сделай мне немного теплее, я не смогу укрыться.

— Я прослежу, чтобы твоя температура во время сна была оптимальной, — отозвался голос базы.

Мергиз повернулась на бок, отпихнула от себя непослушной рукой витки толстой шелковистой веревки, которую с нее снял Марсель Бенеттон, подтянула колени к груди и немедленно уснула.

Три с половиной часа спустя базе пришлось дуть на нее из какого-то киба струей воздуха в лицо, чтобы разбудить. Мергиз встала, качаясь. Добралась до душа. Плескалась там дольше обычного. Выползла, натянула свеженапечатанную одежду, выпила стакан чего-то тоже кисловатого. Тут база прямо угадала, питье затушило горький привкус изжоги в горле.

— Не думаю, чтобы тебе сегодня имело смысл идти учиться, — сообщила база.

Мергиз не стала отвечать, стиснула зубы, подобрала с полки у входа подвеску с планшетом, прилепила к поясу. Вышла в коридор. Пошла в сторону учебного сектора.

Поняла, что промахнулась, уточнила маршрут. Дошла, обнаружила, что приперлась на двенадцать минут раньше, достала планшет, подумала, что база-то дело говорила, и все-таки включила сегодняшнюю задачу.

Преподаватель подходил пару раз, заглядывал через плечо, вполголоса что-то поправлял, на третий раз с уважением сказал, что результат удовлетворительный.

О чем шла речь вообще, она забыла немедленно, как только вышла из класса.

Ближайшая кормильня. Ближайшая свободная спальня. Душ. Постель. Встать. Снова душ. Идти в спортивный зал Л-17.

Она кинула, как всегда, одежду в переработку, встала в стойку посередине знакомой до каждого узора на стене комнате и стала ждать.

Дэнньо вошел, как всегда, ровно в десять. Не стал раздеваться, сел на пол, указал ей пальцем — садись — напротив. Мергиз села.

— Твоя ценность как работника высока, — сказал он тусклым голосом, — но без твоего соучастия дальше мы продолжать не можем. База и я можем следить за тем, чтобы ты не умалчивала о боли, но контролировать более тонкие структуры отторжения именно в твоей работе извне невозможно. Ты должна извещать меня, когда не можешь больше терпеть.

— А то что? — тихо спросила Мергиз.

— …Что? — после большой паузы спросил Марсель Бенеттон.

— Что, если я не стану?

— Ты скоро умрешь.

Мергиз пожала плечами и ухмыльнулась.

— Предположим, что мне пофиг.

— Кстати, почему ты не пользуешься своими деньгами? У тебя не так мало накопилось. Ты, в конце концов, могла бы отправить их своим родственникам вниз.

— База, отправь все деньги отцу, — ответила Мергиз, — с пометкой, что я жива и передаю привет.

— Сделано, — ответила база.

— Что ты хочешь за то, что ты будешь и дальше делать для меня то, что делаешь? — спросил Марсель Бенеттон.

— А что я делаю?

— Сопротивляешься.

Мергиз открыла рот. Закрыла рот. Сглотнула.

— Автоматика не может настолько тонко моделировать именно пассивное сопротивление, как мне нужно. — пояснил он и помолчал. — Если ты откажешься, бесплатно вниз тебя никто не повезет, а те работы, которые здесь предлагаются женщине без покровителя и документов, отличаются от работы со мной в худшую сторону. Всё, что мне нужно — это чтобы ты искренне меня ненавидела сорок минут в сутки.

— Никогда не думала, что бывают такие вакансии, — вслух удивилась Мергиз.

— Я потому и не объяснял тебе, что делать это сознательно еще труднее. — сказал он спокойно.

— Это вы зря так думаете, Дэнньо, — издевательски ответила Мергиз, встала, расставила ноги в стойку, поклонилась, — Так вот, никаких веревок. Никакого груза. Я не понимаю, как ненавидеть вещи. Я буду… работать для вас еще полтора года.

— Принято, — кивнул Марсель Бенеттон, — кстати, Гонсалес подала индивидуальную заявку, чтоб ты знала. Она готова пропустить ближайший выпуск метеорологов, чтобы взять именно тебя, — он тоже встал, скинул халат и встал напротив нее в такую же стойку. Поклонился.

— На мостик.

Она вскинула руки и упала назад одним движением. Спружинила растопыренными пальцами. Напряглась, привычно сделав кожу и мышцы барьером между собой и им. Ненавидеть, говоришь. Еще вопрос, сколько тут гнева — а сколько отвращения. И Гонсалес свою засунь себе туда же.

Еще вопрос, сколько тут страха, а сколько гнева, — подумал Синко, расставил ноги, заложил руки за спиной и посмотрел вверх, на звезды. Если предполагать, что его не сожгут одним выстрелом тут, на бетонной посадочной площадке перед пропускным корпусом Центра, а действительно заберут на чем-то летающем, то один из этих огней должен вскоре начать двигаться. Маэз сказал ему ничего не брать с собой. Синко мельком подумал, очередной раз, что наверняка брат в реальности совсем не такой, как цифровой призрак базы. Может, усы отрастил или пузо. Или наоборот, раскачался. А может, женился уже.

Прощаться с Маэзом он не стал. С друзьями попрощался еще вчера, да и думал, что может, успеет увидеться с кем-нибудь за завтраком, день-то длинный, названа была только дата, но не время.

Но Маэз поднял его в самую свинячью пору, за час до перелома ночи на рассвет. Велел одеваться, брать маленькую платформу и ехать на вход. И вот Синко стоял. Было холодновато без куртки. Незнакомая звезда нашлась не сразу, но, заметив ее над верхушками елей, он уже не спускал глаз с нее.

Летучка спустилась, но не села, а зависла в полуметре над бетоном. Открылась дверь, оттуда высунулся кто-то усатый со сканером в руках и провел по Синко — сверху вниз. Убрал сканер. Протянул руку.

— Эй, давай залезай!

Синко подошел, уперся ногой в порог, схватился за руку усатого, тот втянул его внутрь с размаху, провернул на весу сразу за дверью и кинул куда-то в темень внутри. Синко полсекунды летел спиной вперед, не успев подумать ничего словами, только ощутив злобное удовлетворение «ага, я не ошибался», но тут его в четыре руки как раз поймали, переменили ему направление падения и он хлопнулся точно, как дверь в косяк, в кресло. Какой удобный подголовник, — отметил он, — и тут его прижали плотнее и пристегнули те же невидимые руки.

— Готов? — спросил кто-то спереди, то ли усатый, то ли нет, Синко не понял.

— Готов, поехали.

Кресло зашевелилось под Синко, став даже еще удобнее, и подголовник облил голову плотнее, чем иная шапка, и тут Синко вдавило в кресло так, что он в первый момент аж дышать забыл.

— За час догоним? — буркнул кто-то сзади него.

— Да, все, последний пункт, теперь прямо домой, — отозвались спереди.

Синко покосился влево — подголовник подался, аккуратно продолжая поддерживать потяжелевшую голову. Слева было окошечко — или экран, проецирующий вид за окном, Синко решил не пытаться определить и просто смотрел, как становится все более явной поначалу почти нечувствительная грань между абсолютно черной землей и темно-темно-синим небом. Через минут двадцать из-за горизонта выглянула меньшая луна, которая вообще-то, должна была зайти еще с час назад. Синко потихоньку притерпелся к перегрузке. Соседи вполголоса обсуждали какие-то, по ощущениям бытовые, вопросы, но понять кто там чего кому задолжал, отнес, переделал, подтянул и проставился не удавалось. Впрочем, да и стоило ли. Линия горизонта начала легонько изгибаться, а нижний край неба — зеленеть. Луна исчезла за краем окошка, так и не показавшись целиком, а жаль — клевая была бы тема посмотреть вчерашнюю луну, как в поговорке.

— Поверни голову прямо, с непривычки шея затечет, — посоветовали Синко сбоку. Он с сожалением отвернулся от окошка и прикрыл глаза. В салоне все равно толком ничего не видно, да и не то, чтобы очень интересно. Значит, Маэз про социологов не наврал. Ну, по крайней мере, не так наврал, как думал Синко. Если этих, условно, социологов сразу по превышении предела допустимых ээээ недопустимых вопросов забирают… Куда-то наверх, то они не помирают в Центре по более доброкачественных причинам. Стоит ли сожалеть, что он выпустил Черную в люди?… Тьфу, в буквальном смысле слова в люди. Синко умом вроде понимал, что надо бы сожалеть и стыдиться, но не находил в себе ничего, кроме азарта. Чернота горизонта под ним показалась ему как будто подмигивающей.

Может ли сканейт захватить вообще всю планету? Вроде в детских мультиках так и бывало. Что скайнет в таких случаях делает с людьми? Поглощает? Так, эээ… Вроде все наоборот. В мультиках рабы скайнетов были все до единого с торчащими из голов антеннами и розетками. Что сделает с нами этот скайнет? Вырастит вибриссы над ушами?

Марта, Марта, была ли ты права, жахнув яду? Помогут ли тебе мои пробиотики?… Вообще, будет ли Черная беречь людей? Туфаням она вырастила уютную густую шерсть. А как она подправит нас?

Синко задумался, что наверху ему наверняка придется жрать дополнительно неодим, чтобы бактерии с вироидом в нем не передохли. Вот верхние-то удивятся.

Наверняка Черной у меня в брюхе еще нет, там и емкость пустяковая, и когда б она успела. Но поддерживать надо.

Если, конечно, меня все-таки не пустят в переработку прямо на орбите. Ну. Ну. Все равно, в какие бы социологи меня не забрили, — думал Синко — вряд ли кому из биологов за последние лет триста удавалось добиться таких впечатляющих результатов. Он невольно захихикал.

— Ты в порядке, серый? — спросили его сбоку, — кислородику, может?

— Не, это я размышляю, все в порядке, — отозвался Синко и отметил про себя — «серый». Любопытно.

Ну и ладно. Он снова покосился в окно и чуть не ахнул — видна была тонкая, изогнутая перевернутой тарелкой линия перистых облаков, серебряная на еще темно-синем небе, а вдоль края горизонта небо уже даже синим не было — светло-зеленое, и начинающее с одного бока желтеть. Ну да, здесь утро, наверное, настанет раньше, чем внизу.

Перегрузка постепенно ослабела. Рядом кто-то громко пил воду. Впереди обсуждали какую-то то ли игру, то ли тренировку «меня на том проходе раз семь убивало!»…

Кто-то протянул над головой Синко руку, окошко захлопнули. Ускорение снова появилось, но потянуло вперед, как будто транспорт тормозил. Впрочем, может быть, так оно и было.

— Серого куда? — спросили сзади.

— Кормить и в любую комнату, наверху его встретят.

— А.

Ну, спасибо и на том, — согласился Синко. Он вышел вместе со всеми остальными пассажирами, разной степени помятости дядьками, внутри какого-то просторного помещения. Парень едва ли его собственных лет велел идти за ним — Синко пошел. Нашли место, где ели разные люди, Синко выдали тарелку, ложку и стакан предположительно кофе с молоком. Он поел. Его отвели в маленькую комнатку без окон, зато с хорошим душем. Синко помылся, повесил одежду на край постели, укрылся одеялом и лег. Свет начал тухнуть, и остались только легкие медленные волны свечения, плывущие по потолку. Синко закрыл глаза и внимательно прислушивался к ощущениям тела. Нет, ему не казалось. Он был действительно тяжелее, чем привык. Не так резко, как в маленькой летучке, но то, внутри чего Синко находился, поднималось. Он не заметил, как уснул.

— Вы б его еше в конуру засунули, — рявкнул кто-то у Синко над головой. Синко сел, моргая.

В комнате было светло. В дверях стоял мужчина с короткой черной бородой, одетый в красный халат типа купального и непонятного, изменчивого цвета неопределенную одежду под.

— Тебя зовут Синко? — поинтересовался мужчина.

— Ага.

— Дай угадаю, ты пятый ребенок?

Синко кивнул.

— Было бы хорошо, если бы ты унаследовал темперамент от родителей. Тут у нас такое, знаешь, ценится.

— А тебя… мм… вас как звать? — поинтересовался Синко, стараясь дотянуться до штанов так, чтобы одеяло не сползло слишком низко.

— А я, дружок, твой новый начальник. Звать меня будешь «хефе», ну а по имени я Паскаль Този. Приятно познакомиться.

Глава 20

Как это, в своем роде, красиво, — размышлял Синко, идя по узким коридорам, широким коридорам и настоящим улицам с деревьями и свистящими в них щеглами и неразлучниками. Все вслед за новым начальником. — Вот уже второй раз в новом месте меня встречает потешный чудик в странной одежде и объявляет, что я теперь под его крылышком. И прёт куда-то без объяснений, как трактор прицеп с кукурузой.

Впрочем, Синко хорошо понимал, что сравнение с Ибеном Паскалю Този вряд ли понравится, так что свои размышления не озвучивал. Шли-шли и вдруг Паскаль нырнул в небольшую комнату типа обычной жилой, ну в какой Синко сам провел кучу лет.

— Снимай это все с себя, — махнул рукой новый начальник.

Синко с сомнением поднял бровь и стал ждать пояснений.

— Впрочем… Впрочем, штаны можешь оставить. Боты свои старушачьи скидывай и эту пижаму верхнюю.

Синко продолжал молчать.

— На тебя оглядываются, милый. Я не хочу переться через полгорода с экспонатом на хвосте.

А. Хм. Ну, мимикрию осуществить, это понятно. В прошлый раз родная синкова одежда тоже исчезла в один миг, он чихнуть не успел.

Паскаль открыл пасть переработки, ткнул туда пальцем.

— База, открой последнюю коллекцию То Дамиани, отсортируй подходящее к оттенку кожи и глаз этого вот, — он ткнул в Синко пальцем, — выведи на стену по пять образцов.

Синко ожидал вереницу каких-нибудь причудливых ремер или того хуже халатов, как был на самом Паскале, но на стене всплыли пять ровно залитых цветом прямоугольников.

Цвета, впрочем, были офигенные.

— Ого, — сказал Синко, — а поближе рассмотреть можно?

— Затем и вывел, ты чего? — отозвался Паскаль Този.

Синко прошел вдоль стены. Приложил ладонь к каждому цвету по отдельности.

— Охренеть вообще.

Цвета были неоднородные. Вроде смотришь — теплый розовый, но с таким как будто зеленым отсветом. Или слегка коричневато-черный, но тоже то ли с искрой, то ли бликом, не поймешь. Темно-темно-синий с коричнево-золотистыми хлопьями. Синко задержал на нем руку, не в силах оторвать.

— И что теперь? Заказывать одежду такого цвета?

— Нет. То Дамиани продает сам цвет. База, напечатай с моего счета одну пшику на альту. И станги того же цвета.

Пшшшшшшш, бряк, бряк, бряк — на стол выпали пара очень условных ботинок и бутылек типа репеллента от комаров.

— Обуешься потом, — нетерпеливо сказал Паскаль, — сейчас я тебе покажу, как пшикой пользоваться, в следующий раз сам. На авторские цвета заработаешь, а пока бери простые какие-нибудь, в базе приличных полно бесплатных. Руки подними, вытяни на высоте плеч, ага, так. Стой, не вертись.

Паскаль подобрал одной рукой свой халат так, чтобы подтянуть рукав, взял бутылек и полил Синко и спереди и сзади, по плечам и по рукам краской.

— Повыше руки! — подмышками бреешь, что ли?

— Усыпил все луковицы давно, и на лице тоже, — удивился Синко, — я полевик, мне до бритья ли?

— Жуть какая, а это обратимо? Спиной повернись еще… ага, вот теперь нормально. — Паскаль выкинул бутылку во все еще раскрытую пасть переработки и пошел к столу, покрутил синие ботинки в руках.

— Ну и лапа у тебя… Рост вроде средний, а обувь как на слона.

Синко осторожно опустил руки, чувствуя, как краска с шуршанием отстает от тела, хотя почти не меняет формы. Вообще оно было уже не краска, а вполне себе ткань. На нем была надета мягко облегающая ремера со странными, как будто обтрепанными, краями рукавов чуть выше локтя. Цвет был именно такой, как на стене, и собственная кожа Синко рядом с краем ткани казалась как будто медной.

Он обулся. Станги, при всем своем странном виде, сели как влитые.

— Ну вот, а штаны твои оставим как жест, отличные эпатажные такие обноски, как будто ты их с низушка снял. Сейчас найдем, где поесть, потом я познакомлю тебя с командой, залью тебе теорию на первый месяц и отпущу осваиваться. Как тебе такой план?

— А куда зальешь? У меня ни планшета, ни браслета даже нет, — показал руку Синко.

— Да зачем тебе носители? В облако залью. Ну, разве если на виману какую пойдешь, так свистни, чтоб твой архив скопировало, и все.

Синко открыл рот. Закрыл рот. Ну да. Куда он теперь с базы-то. Тут нет ничего, кроме базы. Это всё — одна сплошная база. Размер обуви она уже знает. И наверняка еще многое.

Он провел ладонью по ремере и на миг сжал челюсти, вспомнив, как мама, босая, окруженная курами, аккуратно скручивает в невесомую нитку десяток шелковых паутинок, а младшая сестра у нее за спиной сортирует опарышей, бросая плохих одного за другим курам, и вся ладонь сестры покрыта толстыми извивающимися личинками. Пшика, говорите. Пшика. Это даже обиднее, чем стандартные серые толстовки Центра, которых за ним донашивали теперь с благодарностью человек тридцать, наверное — база не требовала приходить с поля с тем же запасом сменки, что уходишь.

Впрочем, на то и Верхний город. Ну. Ну, посмотрим тогда, что и как они тут едят.

Поели чего-то тоже невнятного. Синко стрелял глазами туда-сюда, не скрываясь, а Паскаль облизывал ложку и громко хвалил Синко за это, дескать, среди местной публики существует дурацкая привычка есть, где попало, в первой попавшейся кормил не, а умные люди запоминают хорошие места и необычную еду, и хорошо, что Синко, судя по всему, к ним относится.

Синко как раз ни одного названия не запомнил, ну еда, ну приемлемая, а адрес и уточнения же потом у базы можно спросить. А вот как люди себя в Верхнем городе ведут, посмотреть было интересно. С одной стороны, сидели они друг у друга едва ли не на головах, и двигались быстрее, чем Синко счёл бы безопасным там, где полные столы посуды — ан нет, никто ни на кого не натыкался. С другой стороны, как тут отточено искусство не встречаться взглядами! Даже те люди, которые замечали, что Синко на них таращится, в лицо ему глаз не поднимали, а наоборот, отворачивались или утыкались в еду.

— Что неожиданного наблюдаешь? — неожиданно спросил Паскаль.

— Никто не моет руки перед едой, — выпалил Синко и задумался, — да, кажется, и негде.

— А зачем? — озадачился Паскаль, — не руками же едим?

Синко молча покосился на группу девушек, дружно макавших какие-то ломтики в несколько разных соусов.

Паскаль хмыкнул. Подумал.

— Надо уточнить у базы, сколько у нас тут в принципе болезнетворных агентов и паразитов, способных попасть в организм орально.

А. Ну да. В почве-то вечно что-нибудь да намутирует, даже с учётом того, что аскариду и сальмонеллу никто с Терры везти не стал. А в Верхнем городе — ну оближешь ты пол или даже унитаз, и чего с тобой плохого случится, кроме крайнего неудовольствия?…

— Ещё, — приказным тоном сказал Паскаль.

— Твой халат привлекает внимание исключительно людей постарше.

— Халат? — фыркнул Паскаль. — Халат! Точная реплика сикхского плаща… Ну да, впрочем, тебе точно так же не понять, как этой школоте.

— Пока, наверное, всё. А, у кормильни три спасательных выхода, но все плотно закрыты и вообще к ним ни одному не подойти..

— Это на случай разгерметизации. Там если все пойдёт плохо, мебель будет летать вокруг нас, а не стоять. А двери база откроет.

Синко напихал полный рот какой-то рассыпчатой солоноватой массы и всем собой показал, что слушать готов больше, чем говорить.

— Халат, говоришь… — пробурчал Паскаль и прихлебнул кофе, или что там у него было в микрочашечке, — да уж понимаю, за что тебя из шарашки поперли. Ладно, доедай, покажу тебя нашим.

Пространство, которое Паскаль Този торжественно обозначил как «улей», Синко поставило в тупик. Оно было нелинейное. Где-то условно посередине стоял большой, хорошо освещенный стол, за ним сидели с чашками трое человек, даже не обернувшихся на Паскаля. В углу лежал на каком-то мешке самого затрапезного вида пожилой мужчина и внимательно разговаривал с потолком, по которому медленно ехали почти невидимые с ракурса Синко таблицы. Потолок в том месте словно прогибался вниз, как еще в нескольких других углах. Поморгав, Синко вдруг подумал, что если посмотреть на это пространство снаружи и эээээ воспринимать его воздушный объем как форму, то получится что-то вроде очень толстой морской звезды, или колонии спрептококков. В отдельном пузыре ровно посередине стояла изящная женщина и резкими движениями размахивала палкой. Двое человек сидели на полу, скрестив ноги, и разглядывали что-то между собой. Еще трое одновременно показались из каких-то закоулков и двигались в сторону Синко и Паскаля.

— Живой ньоркин, действительно, — сообщил, глядя на Синко, один из подошедших мужчин, — Ангад, бросай уже эти свои фонарики, иди сюда, поможешь коллеге проморгаться.

— Сам проморгается, — буркнул с мешка бородач, по лицу которого все так же ползли отсветы от данных с потолка, — полевой, у него адаптивность, как у вируса гриппа.

— Синко, — ласково сказала женщина с палкой, подошедшая совсем близко, — как ты думаешь, почему ваш медик заблокировал передачу данных о твоих сексуальных предпочтениях? Там было что-то интересное?

— Что вы, мэм, — отреагировал Синко, — ничего скучнее вы в жизни не видели, даже если живете давно.

Повисла абсолютнейшая тишина, даже Паскаль рядом с Синко, кажется, перестал дышать.

— Вот хамло, нахуй, — восхищенно сказала женщина, провернула палку в руке, и стукнула ей себя по голени, — но больше, дружок, никаких намеков на возраст я не потерплю.

Синко вытаращился на нее. Да не старше же она, чем Соледад? Шея гладкая, щеки упругие, ну лет тридцать пять. Ну… ну сорок.

— Я приложу все усилия, чтобы создать новую базу данных по этому поводу, — пробормотал Синко, — и любое ваше, мэм, участие в вопросе приму с бесконечной благодарностью.

— Ты сказал, — отреагировала дама, повернулась и ушла.

— Ангад Рамши? — вдруг сообразил Синко, — вы Ангад Рамши???

— Агрокомплекс убрали с восточной стороны гряды Неукен? — отозвался человек с мешка.

— Давно. Болота там, нормально встало, сфагнум лег, клюква плодоносит. Овсянку и кроншнепа интродуцировали, — похвастался Синко и завис, размышляя. Последняя публикация экодинамиста Ангада Рамши числилась что-то около восьмидесяти лет назад, и на видеозаписях он выглядел немолодо.

— И как часто сюда забирают экодинамистов? — сообразил Синко. Нет, ну в списке смертности экодинамисты, вообще-то значились.

Ах да, он тогда не дотумкал проверить все знакомые фамилии… Рамши, кажется, в списке действительно не было.

— До сорока лет ты первый, — отозвался Ангад, — а к старости мы, конечно, часто задаемся лишними вопросиками. Например, почему в шарашку забирают такими маленькими.

— Ну, это-то понятно, чтобы сравнивать не могли, — отозвался Синко, — меня больше интересует, почему у них там нормы по питанию так кардинально отличаются со всем остальным населением.

— «У них». - негромко сказала девушка, сидящая за столом спиной к Синко. Юный, звонкий голосок, но… Синко сглотнул.

— Почему ты так быстро адаптировался к разлуке с семьей? Не нуждаются в фармподдержке, по тамошней статистике, процентов двадцать новеньких. — влез носатый парень.

— Большой уже был, — увернулся от сути вопроса Синко.

— От первой социализации что-то помнишь?

— От чего?

— От семьи.

— Помню, конечно.

— База, внеси нам в расписание интервью, на первый раз на час, а там посмотрим.

— Кхем, — сказал Паскаль, и все замолчали.

— Синко, — продолжил он, — а может быть, ты что-то хочешь сам у нас спросить?

Синко поколебался. Поколебался еще.

— Зачем введен налоговый вычет для контрацептирующихся? Население же уменьшается?

— Оно и должно уменьшаться, — недоуменно ответил Паскаль, — на обслуживание выработки нужно двенадцать миллионов человек. Остальные — балласт.

— Урибе, так ты закончила с вулканами? — уточнил преподаватель. Мергиз подняла голову над учебным планшетом.

— На самом деле нет. Осталось еще пересдать связную сейсмическую активность по плитам, и газовый состав фонового выхлопа Чальтель.

— Один-то его ты уже скоро сдашь, — утешил ее преподаватель, которому она этот сраный Чальтель в его динамике, а главное, его отличия от всей остальной цепочки ходила отвечать уже раз восемь. Хорошо хоть пиковый выхлоп зачли.

А, пожалуй, что и сдам, — с радостью подумала Мергиз.

Вот уже третью неделю она жила как сыр в масле, нечаянная радость и подарок: Дэнньо изволил куда-то провалиться. Она пришла тогда, как обычно, сцепив зубы, в свой Л-17, разделась, помылась, встала и неподвижно ждала до десяти часов почти с четвертью, прежде чем сообразила поинтересоваться у базы, что происходит и где хозяин. База преспокойно ответила, что Марсель Бенеттон отбыл по дипломатическим делам в другую жилую зону консорциума, и по всей видимости, вернется примерно через месяц.

— Так зачем ты меня будила? — изумилась Мергиз.

— Инструкция по твоему трудовому контракту не предусматривает перерывов в те дни, когда Марсель Бенеттон отсутствует в городе, — пояснила база.

— То есть придет кто-то другой?

— Нет.

— А мне что теперь делать?

— Можешь быть свободна до завтра.

— А завтра приходить?

— Да. Инструкция по твоему трудовому контракту не предусматривает перерывов в те дни, когда Марсель Бенеттон отсутствует в городе.

— То есть я должна размяться, прийти, помыться, раздеться, встать, минутку подождать и можно уходить?

— Ждать необязательно, — порадовала ее база.

Мергиз решила, что от добра добра не ищут, и почти четыре дополнительных часа в сутки либо валялась где-нибудь в саду с планшетом, либо шлялась по городу, либо плавала в бассейне с наушниками и лекцией в них, в общем, вулканы начали усваиваться куда как поживее. А зайти раз в день в спортивный зал, отметиться — ну не самое страшное в жизни. Тем более, что месяц — это совсем не много. Можно было, конечно, помечтать, что Марсель Бенеттон решил куда-нибудь эмигрировать или там, поскользнется, как его старшие родственники, на скользком полу, но Мергиз предпочитала смотреть на вещи трезво и понимала, что лафа ненадолго. Обидно было, что и Давид тоже улетел по тем же самым делам, оставив за себя заместителя. Заместитель, что характерно, был замечательнейший дядька с реальным опытом жизни в горах и они с Мергиз как-то проболтали весь вечер о хождении по горным тропам, Давид только сидел и головой вертел и подливал обоим чаю. Но заместителя Мергиз стеснялась навещать одна — он все-таки был человек среднего возраста, такой уже, начинавший седеть, ну чего она пойдет? Хотя кто их поймет, кому там на самом деле сколько лет, к Давиду заместитель обращался как не то чтобы к начальнику, но как к человеку значительно более старшему — ну, как Мергиз казалось. Может, она и ошибалась, все-таки у них там в пространстве скайнетов поди пойми как и кому положено уважение выказывать.

В общем, если бы заместитель позвал ее чаю попить и обсудить горные тропы еще разок, она бы, конечно, не отказалась — но он не звал, а заваливаться, как к Давиду, уже без всяких договоренностей в известное время его релаксации — она стеснялась. Может быть, и зря. Но, с другой стороны, сейчас и так жизнь была полегче, всех неприятностей одни однокурсники.

Однокурсники получили, тем временем, дополнительную причину Мергиз не любить — она сдала теоретическую часть метеоматки вместе со всеми, и с большим удовольствием, потому что наконец понять, как и зачем она устроена, было приятно. Но когда началась практическая часть — заправка, снятие отчетов, проверка расходников, тестировка поломок — всё то, что Мергиз могла проделывать не просыпаясь — вся ее группа дружно завыла о том, как тяжело и как трудно. А преподаватель подло косился на Мергиз, любовно перебирающую полудохлую матку по блокам, и хихикал. Кибы, подлежащие ремонту, уже безошибочно выбирали из всей группы Мергиз и бросались к ней, высоко задрав нерабочие ножки. Им объясни, что не надо так, у них опознание техника по коллективному опыту контакта с человеком размывается на всю микросеть.

Преподаватель тем временем обошел всю группу, кому-то подсказал, с кем-то поспорил, кого-то похвалил, и было собрался сесть, как вспомнил:

— Ах да, Урибе, как закончишь с вулканами, напиши запрос на оформление пакета дипломного проекта, посмотришь там, кто из действующих метеорологов на какие задачи берет ассистентов.

Мергиз молча кивнула и поначалу вообще не обратила внимание на шепот сзади, и зря.

— Она, что, первая будет выбирать руководителя? — ломким от злости голосом спросила Йэмм. Мергиз чуть не взвыла. Ну да! Точно! У них же там были какие-то свои писькомерки, кто к самому лучшему руководителю запишется, у кого из перспективных метеорологов сколько вакантных мест. Ну блин скажите уже мне к кому не занимать, и живите спокойно. Но, блин, нет, надо на пустом месте драму разводить.

— Фарукх, — миролюбиво ответил преподаватель, — у Урибе еще не все теоретические предметы зачтены, ты имеешь все шансы вырваться вперед, если тоже закроешь практику.

Йэмм не издала ни звука в ответ, но Мергиз поежилась.

Вроде затихло.

И после того тихо было два дня, а на третий она обнаружила, что группа стоит и шушукается, и Энрике через головы девушек поглядывает в ее сторону. Ну точно, что-то задумали.

— Я вам говорю, я у базы спрашивала несколько раз, и у отцовского юриста советовалась, точно, стопудов нельзя — убеждала в чем-то всех Факунда.

— Да ну не приняли бы тогда.

— Ты забыла, это уже давно не проверяют, не проверяют вообще, а уложение осталось. Ну я не знаю, как. Как-то.

— Ну спроси.

— Ага, скажет она, сейчас.

— У базы спроси, — предложила обычно тихая, и на вкус Мергиз самая толковая в группе девочка, — в присутствии человека базу можно о нем спрашивать.

У Мергиз похолодело в животе.

— А если и база не ответит? — заранее огорчилась Факунда.

— Ну и останешься с тем же, чем была. Вообще, вон она сама пришла, ее и спроси, чего.

— Ну, щас, — оскалилась Факунда, вышла из тесной кучки одногруппников, нарочито небрежным шагом подошла к Мергиз.

Улыбнулась ей.

— База, ответь нам, — сказала Факунда, — к какому дому принадлежит Мергиз Урибе?

— Мергиз Урибе принадлежит дому Льюис, — ответил голос искусственного интеллекта.

Мергиз так же вытаращила глаза, как и сама Факунда, и едва не заорала вместе с ней:

— Что?

База повторила.

— Я знаю в лицо и по имени всех миноритариев дома Льюис, — запротестовала Факунда, — ты путаешь?

— Мергиз Урибе принадлежит дому Льюис, — в третий раз сообщил голос базы.

— Вопрос исчерпан, — буркнула та девочка, что предлагала спросить саму Мергиз, — ну, пошли уже, попустись.

Факунда осмотрела Мергиз с ног до головы, как будто впервые увидела.

— Я поговорю с отцом. Это херня какая-то.

— От херни слышу, — не выдержала Мергиз, все еще не переварившая новость про дом, черт бы его побрал, Льюис. Факунда молча размахнулась и влепила Мергиз затрещину.

Девчонки заорали. Да, кажется, не только девчонки, Энрике точно так же завопил на одной ноте. Мергиз поняла, что сейчас она встанет — и да, она начала вставать — и оторвет этой дуре что-нибудь, и ее выгонят с учебы, но что делать чтобы не вставать и не отрывать, она понять не могла, и Факунда, видимо, по ее лицу уже что-то сообразила и отшатнулась, но тут вошел преподаватель. Оглянулся. Ахнул.

— База, разведи всех по отдельным помещениям до выяснения.

Мергиз облегченно плюхнулась обратно на стул. Группа по одному потянулась в дверь вслед за Факундой.

Преподаватель покачал головой, глядя на Мергиз и тоже вышел. Она подождала, встала и ушла в первый попавшийся коридор, брела до первой же двери, которая при ее приближении распахнулась. Мергиз вошла. Дверь закрылась с щелчком.

— Мергиз Урибе, до принятия решения по инциденту вам следует находиться здесь.

Ну как бы это не то, чтобы большая проблема.

— База, как ты считаешь, я сделала что-то неправильно? — спросила Мергиз.

— Несомненно, вы высказались оскорбительно о Факунде Торре, но ее сомнения в вашей принадлежности к дому, высказанные вслух и до того, были оскорблением более высокой категории.

— О! — сообразила Мергиз — а как вообще получилось, что я принадлежу к дому Льюис?

— Зал Л-17, как и все спортивные помещения с маркировкой «Эль» являются собственностью дома Льюис. Марсель Бенеттон, вассал дома Льюис по брачному контракту неравноправного типа, имеет право нанимать работников в те помещения и те проекты, которые находятся под его кураторством, в том числе в зал Л-17.

— Но ведь они имели в виду… Не на кого я работаю, а типа чья я наследница, разве нет?

— По всей видимости, произошла ошибка, связанная с неконкретностью запроса. Насколько я могу судить, Факунда Торре действительно намеревалась получить информацию о принадлежности вас к какому-либо дому в смысле права рождения, но прозвучавшая форма вопроса требует ответа, включающего работников по вассалитету и работников по контракту, озвученному в присутствии двоих свидетелей.

— Охренеть, — сказала Мергиз.

— Я формирую для вас ужин в согласии с вашими обычными предпочтениями. Не хотите ли включить в него напиток с релаксирующими компонентами? Доставка предполагается в течение двенадцати минут.

— А. Да, — сказала Мергиз, — конечно.

Глава 21

Лорена приехала к ним без всякого предупреждения. Ала только проснулась, вышла в кухню — а там хозяйничает какая-то женщина. Не то, чтобы Лорена Але не понравилась. Да и она ничего плохого не делала, сварила очень вкусную кашу на консервированном молоке, загрузила принтер целым списком всяких полезных вещей, например какую-то особо правильную подушечку для Адру и его шеи напечатала.

Но, на взгляд Алы, Лорены было как-то много. Куда ни посмотри — везде она, то какие-то колья у загона поправляет, то взвешивает маленького безымянного туфаня (кстати, оказалась девочка), и сердитая его мама, кстати, Лорену терпит. В доме вообще везде. Ну. Не везде. В алину спаленку Лорена не ходила, и на том спасибо. Занесла один раз новенькое запасное одеяло и положила на пол сразу у двери. С удивительной для ее приземистой фигуры ловкостью залезала с табуреточки тряпкой на все шкафы, стирала отовсюду пыль и дохлых мух. Ала бы в жизни не поверила, что у них с Адру так грязно, сколько Лорена выгребла!

Ала прямо с утра хватала планшет, залезала в удобные штаны с начесом, которые — опять же — напечатала Лорена — и бежала вести туфаней на верхний луг.

Неделю так прожили, и Лорена уехала.

По Адру так вроде было не понять, но на второй день без Лорены он Але сказал, — чего ты торопишься? Посиди дома, дома теперь тихо, туфани пусть на опушке попасутся, а то заросло там уже все.

— А Лорена еще приедет? — осторожно спросила Ала.

— Как я понял, еще не раз, — сокрушенно ответил Адру и подмигнул, — но не навсегда! Считай, как инспекция.

— Вместо Синко, что ли?

— Вместо Синко, — грустно сказал Адру.

И правда, через пару месяцев Лорена приехала снова. В этот раз не на попутке, а на моторном велосипеде с прицепом. Привезла зараз половину всех пайков, которые лежали на биостанции. Адру она передала приветы от завхоза, и сказала, что завхоз теперь считает ее, Лорену, неродной его племянницей через жену, и что, стало быть, Лорена считается родной алиной теткой, но тип неофициально, раз девочка без браслета растет, но семья вот все равно не бросает их совсем-то уж. Типа.

— Если не считаться родством, то ведь все правда, — рассудил Адру.

— Отож, — отозвалась Лорена.

Ала задумчиво ела лоренин пилав и слушала. Она не могла понять, нравится ей Лорена или нет. Лорена была странная. У нее были очень короткие волосы, как шерстка. Упрямое, усталое, немолодое лицо. Очень твердые шершавые руки. Она казалась какой-то твердой вся, как каменная. И хотя она ничего не приказывала, ощущалось, что перечить ей лучше не стоит. Самое главное, Ала не могла взять в толк, Лорена — тетенька или бабушка? Ни туда, ни сюда. Не молодая, не старая — посерединке как будто.

Пробыла два дня. Поставила всем туфаням прививки — и показала Але, как и куда их положено вносить в базу, каждый пузыречек отдельно по длинному номеру, к каждому — номер животного (к счастью, экран сам умел уже вносить номер по кличке, а имена туфаней Ала помнила). Поставила Але какую-то прививку тоже, Адру, по его медицинской карте, оказалось не нужно. Наготовила опять вкусной еды на два дня вперед и уехала было. Успели начать входить в обычный ритм жизни, и вдруг Лорена вернулась, всего на третий день отсутствия. Попросила Алу отогнать туфаней наверх на полдня, но вернуться не поздно. Ну. А что, когда Ала была против. И туфани весело побежали на луг, объедать траву и свои любимые кусты.

И вот, вернулась она, Адру сидит весь нахохленный и зыркает на Лорену как-то совсем уже без восторга. А та — тоже не веселая.

— Так, — говорит, — дорогая, есть очень серьезный разговор. Умывайся, срочно ешь вот сладкую булку, пока она горячая еще. Как поешь, будем разговаривать.

Ала была голодная, булка умялась в два счета. Адру вздохнул, подошел и обнял ее за плечи.

— У тебя бабушка очень больна, детка, — сказал он. Ала ахнула.

— Она хотела бы с тобой попрощаться, если бы знала, где ты, — рубанула Лорена, — но это трудно устроить. Я могу. Если ты согласна, что это важно. Если ты не боишься.

— Так меня же вернут? — опасливо ответила Ала.

— Я устрою так, что никто, кроме бабушки тебя не увидит. Но это опасно и придется во всём, абсолютно во всём меня слушаться.

— Очень боюсь, — созналась Ала, — но… Прямо очень серьезно больна?

— Умирает, — спокойно сказала Лорена.

Ала прижалась спиной к животу Адру, руками схватилась за его руку.

— А дедушка?

— Он здоров… Ну, сколько в его годы возможно, во всяком случае. Вне опасности. И повидаться с ним ты не сможешь.

— То есть только съездить и повидаться?

— Только съездить и попрощаться. Я привезла тебе чужой браслет, походишь эти дни как моя внучатая племянница. Подумай хорошо — ты выдержишь? Тебе это надо?

— Обязательно надо, — пробормотала Ала и с опаской посмотрела на Лорену. Что-то еще она спросит? Типа «точно ли ты бабушку любишь»?

— Видишь, — сказала Лорена Адру, — она даже не спросила.

— А я спрошу, — буркнул Адру, — а ты уверена, про какую бабушку речь-то?

— Ой, — сказала Ала, — ой!! Точно! Это же мамина мама, да? Я папину маму и не знаю. Они нас не приглашали никогда.

— Да, — ответила Лорена, — да, к сожалению. Выезжать надо сейчас. Собери себе одежду на дорогу. Планшет оставь.

— Вышивку можно взять?

— Да трясти в дороге будет, как вышивать? Впрочем, если тебя успокаивает, то да, лучше возьми.

В прицепе у Лорены на полу было достаточно свободного места, чтобы Але лежать на боку, поджав ноги. Лорена постелила там маленький матрасик, бросила подушку и одеяло.

— Надо спешить, — сказала она.

— А мы успеем? — осторожно спросила Ала.

— Успеем, — ровно сказала Лорена, — но выехать надо немедленно. До станции ночь, а от станции же там недалеко.

Ала невольно задумалась, откуда Лорена вообще знает, где живёт бабушка. Впрочем, узнала же она откуда-то, что она больна. Предположить, что Лорена просто обманщица и хочет Алу украсть, как-то было вроде просто, но у Алы не получалось.

Лорена вывела свой велосипед из укрытия на дорогу. Ала оглянулась на красную крышу, едва видневшуюся высоко-высоко, между деревьев, забралась в прицеп.

— Если укачает или в кустики захочешь, дергай вот верёвочку, я колокольчик услышу, — распорядилась Лорена, вставила в мотор велосипеда аккумулятор, который носила подкормить наверх, села.

— Ну, поехали.

На поезд утром они загрузились, как и в прошлый раз, в вагон для пассажиров с большегрузами. Только, конечно, велосипед занял больше места, чем туфань. Зато народу было в этот раз в поезде больше, и проходить пришлось через автомат, и автомат оштрафовал Лорену за то, что Ала больше двух дней проходила без браслета. Лорена заплатила штраф, даже не поморщившись.

— А откуда он знает, что я без браслета ходила? — шепотом спросила Ала.

— Ну, пока я его сняла с другой девочки, пока ему на твою биометрию прошивку заменили, пока я до вас доехала, на браслете срок-то тикал, — объяснила Лорена, — обратно отдавать опять настраивать, опять штраф набежит, что поделать.

— А та девочка? — ещё тише спросила Ала.

— Неделю дома посидит, мама ее всем скажет, что она кашляет.

Ну, вроде ничего страшного. Лорена сразу легла спать — всю ночь за рулём, неудивительно. Ала сидела и потихоньку вышивала. Получалось, конечно, ещё кривее обычного, но чем-то надо себя занять. Лорена проснулась, купила на остановке еды, уснула обратно. Дело шло к вечеру.

Вышли с поезда не на знакомой бабушкиной станции, а где-то вообще в другом месте.

Ала недоуменно вертела головой.

— Подожди, нам надо ещё подготовиться, — пояснила Лорена. Они покатили прочь от станции, выехали в поля и, когда совсем стемнело, заночевали в каких-то кустах.

Утром Ала обнаружила, что Лорена молится. Стоит на коленях на какой-то тряпочке, бормочет себе под нос, руки прижала к груди. Ала решила не мешать, сидела тихонечко. Потом, понятно, умываться, завтракать. Лорена ни пить, ни есть не стала. Вытащила из прицепа белую камису, шелковый черный платок, ещё белый платок, замотала голову сначала черным, потом белым. Велела Але сидеть в прицепе, смотреть только в нижние маленькие окошечки и ни при каких обстоятельствах не выходить и не подавать голос, пока она сама, Лорена, за ней не придет и сама дверцу не откроет.

Ала кивнула и забралась внутрь.

Лорена взяла планшет и позвонила кому-то.

— По вашему вызову, — сказала она, — я приехала. Прощайтесь… А, понимаю. Тогда просто через десять минут уходите из дома и не возвращайтесь, пока я не позвоню. Рассчитывайте часа на два. Может быть, чуть меньше. Да, я это обещаю. Гарантирую. Это моя работа, я могу обещать. Почему так долго? Именно поэтому, обезболивание должно быть абсолютно надёжным, мы никогда не рискуем в этом вопросе. Да. Понимаю вас. Теперь, внимание, откройте заднюю калитку, подоприте камнем, чтобы не защелкнулась. Кухонную дверь тоже. Камер же нет у вас? Хорошо. Когда я уйду, я наберу вас, не берите трубку, сбросьте звонок, это просто для вас, чтобы вы не гадали.

Она оправила белую камису, села за руль. Ала перестала подсматривать, на ходу это было ужасно неудобно, и легла на матрасик. Велосипед поехал. Сначала трясло, потом прицеп пошел гладко, зато стал поворачивать то туда, то сюда. Остановился.

Послышались шаги Лорены. Стихли. Вернулись.

— Пойдем, — Лорена открыла дверь прицепа, — вылезай быстренько, пока никого нет.

Прицеп стоял впритирку дверью прямо к калитке бабушкиного сада. Ала скользнула внутрь, Лорена прикрыла дверь на тонкую щелочку.

Ала вошла вслед за Лореной во двор, заторопилась, оглядывая знакомые деревья и кусты, догнала и с недоумением спросила:

— Что это?

— Это боль, — ответила та.

В воздухе висел какой-то тихий, но совершенно невыносимый звук. Возле дома он стал громче.

— Идем, — твердо сказала Лорена и вдохнула, как будто собираясь нырять. Ала заметила у нее на плече незнакомую сумочку, такую же белую, как камиса.

По знакомому коридору как по совсем незнакомому. Лорена безошибочно прошла к спальне, протянула руку назад, заглянула, обернулась к Але.

— Зайди и слева стоит кресло, сядь в него и ничего не делай, пока я тебя не позову. Смотри, запоминай.

Ала скользнула к креслу. Оно стояло между кроватью и окном. Перед ним, у изголовья, стоял ещё столик, на нем старая лампа, какая-то чашка, дедушкины очки для чтения, свернутое в трубочку полотенце. На кресле висело большое одеяло, а на нем подушка, сильно измятая. Ала села. Уютно, как в домике.

Она собралась с духом и посмотрела туда, откуда был звук. Лицо бабушки она не узнала, а руки да. Руки держали такое же полотенце, дёргали его, тянули в разные стороны. На одной из рук уже были пальцы Лорены. Они двигались, ощупывали, будто искали что-то.

— Нет, тут бестолку, — пробормотала Лорена, встала чуть поближе к изголовью, переложила руки бабушке на шею, — ага.

Отвернулась, достала что-то из сумочки, щелкнула. Одной рукой осторожно повернула бабушкино лицо в сторону Алы, второй как будто подцепила что-то в бабушкиной шее. Ала поняла, что из бабушкиной шеи торчит — не поперек, а вдоль кожи — маленькая игла, а на ее конце вздулся крошечный пузырик, а в нем красное. Лорена отпустила бабушкину голову, второй рукой достала из сумки ещё что-то, приложила к пузырику и нажала. Цвет пузыря сменился на бледно-молочный, потом порозовел, снова покраснел.

Ала смотрела с изумлением не на бабушку, а на лоренино лицо. Оно стало мягким. Встревоженное, но совсем не такое, как обычно. Ласковое.

— Ну, ну, сейчас полегчает, — сказала Лорена.

И правда. Звук стал прерывистее, и вскоре стих. Только слышно было, как бабушка дышит.

Лорена стояла, наклонившись и внимательно смотрела бабушке в лицо.

— Ах… Долго… — сказала бабушка.

— Я ездила за твоей девочкой, прости. Пришлось задержаться.

— Что..

— За внучкой. Открой глаза. Вот она.

И тут Ала поняла, что бабушкино лицо стало нормальным, только очень уставшим, и что бабушка на нее смотрит. Ала отложила на стол вышивание, которое комкала в руках, и вопросительно посмотрела на Лорену.

— Пододвигайся ближе вместе с креслом, — сказала Лорена, — у вас есть примерно полчаса.

— Так ты жива? — спросила бабушка.

— Я живу на биостанции, и моя туфанька со мной, — ответила Ала.

— Я думала, Сона меня обманывает…

— Мама тебе говорила, что я ей прислала вышивку, ведь да?

— Говорила… С кем ты живёшь?

— Там есть дедушка, он следит за туфанями и все делает. Нам с ним платят зарплату, потому что он ухаживает за туфанями, а я все отчёты заполняю.

— Где ты спишь?

— Сначала на полу спала, потом он мне матрас сделал из кукурузы, а потом напечатал детали и собрал мне высокую кроватку, там снизу такой домик, чтобы играть, а наверху матрас. И перила, чтобы не падать, и занавеска. И лампочка.

— А он где спит?

— В большой комнате, там пол теплый, — ответила Ала, поражаясь, что может интересовать бабушку в такой момент.

— Я там была у них, садху добрый, с совестью человек, — добавила вдруг Лорена.

— Дай руку, Ала, — попросила бабушка. Ала взяла ее кисть двумя руками и осторожно сжала.

— Ты учишься?

— Учусь.

Ала рассказывала, чем она занимается, как играет в головоломки «Малютки», как ходит с туфанями на луг, как размешивает комбикорм и какие милые туфаньи малыши, а Лорена стояла, только выпрямившись, у изголовья кровати и внимательно смотрела на бабушку.

— Ты посылаешь ещё маме послания?

— Вот, ещё не дошила, — показала Ала.

— А это вот у тебя что?

— Это же моя туфанька! Она такая стала мохнатая!..

— Кто тебя причесывает?

— Я сама научилась! Сначала надо долго-долго расчесываться, а потом совсем просто…

Через какое-то время Ала поняла, что бабушка начала медленнее задавать вопросы и морщится, слушая ее. Пальцы то расслаблялись, то больно сжимались на алиной кисти.

— Прощайтесь, — тихонько сказала Лорена.

— Живи, детка, — прошептала бабушка и сморщилась.

— Сейчас, уже сейчас. Ала, держи ее руку, не выпускай.

Лорена приложила к красному пузырьку как будто второй бледный пузырек, сдавила между пальцев.

— Ох, хорошо… — прошептала бабушка и выдохнула. Пальцы ее стали мягче. Ала гладила их сверху второй рукой. Бабушка закрыла глаза и как будто начала задремывать, только чуть-чуть улыбнулась. Лорена стояла над ней, внимательно глядя, как будто готовая в любой момент сделать ещё что-то. Но ничего не происходило. И ещё ничего. И ещё. Ала подняла взгляд на Лорену с вопросом.

Та кивнула на руки — продолжай.

Наверное, прошло ещё минуты три. А может быть, пять. Лорена выдохнула, и лицо ее снова стало обычным, угрюмым и твердым. Она двумя руками, осторожно, вытащила иголочку из бабушкиной шеи. Убрала в маленькую белую упаковку, закрыла с щелчком. Протёрла краешком простыни то место на бабушкиной шее.

— Пойдем.

— А… Бабушка?

— Она умерла, Ала.

Ала выпустила бабушкину руку, молча встала и пошла за Лореной следом. Прочь из дома. Нырнула в прицеп. Легла на матрас. Поехали.

Через некоторое время они остановились снова у каких-то кустов. Лорена переоделась, дала Але попить воды, сама съела пару яблок и выпила полбутылки воды, поменяла аккумулятор у велосипеда. Потом они заехали в какой-то гараж, оставили велосипед там, пошли пешком на пересадочную станцию и купили билеты на автобус. От автобуса пришлось целый день идти пешком, потом они поймали попутку вдоль уже знакомых полей. Ала увидела родную красную крышу и побежала вверх, сколько было сил.

Но дом стоял пустой. Ни Адру не было, ни туфаней в загоне. Лорена подоспела несколько минут спустя, огляделась. Нахмурилась.

— Похоже, наверху они.

Наверху! На лугу! Ала хотела кинуться туда, но Лорена придержала ее за плечо.

— Все равно непорядок, пойдем-ка вместе.

Ей с непривычки было, всё-таки, тяжело лезть все вверх и вверх. Ала озиралась. Наконец, когда они уже почти поднялись к лугу, навстречу вывернул из-за камней очень встрепанный Адру с большой туфанью, бежавшей на ним, и ее малышкой на руках.

— Ох, девочки, — с облегчением сказал он, — как же вы вовремя. Приходил ягуар. Они поломали загородку, разбежались. Боюсь, не всех найдем.

— Звал? — быстро спросила Лорена.

— Звать-то звал, да что у меня за голос, — сокрушенно сказал Адру. И то сказать, хрипел он еще тише обычного.

— Иди вниз с этими, мы покричим, — распорядилась Лорена и положила руку Але на плечо:

— Знаешь туфанек по именам? Зови, и погромче. И ягуар от шума уйдет. И эти тебя услышат, сбегутся.

Ала согласно кивнула, приложила руки рупором ко рту и принялась кричать. Эхо гулко отозвалось издалека.

Они медленно шли вверх, Лорена озиралась еще мрачнее обычного, Ала кричала. Сначала никакого толку не было, но минут через двадцать кто-то зашуршал в кустах, затопал, и из кустов выскочила Тучка и за ней еще три туфани. Ала бросилась к Тучке навстречу, упала на колени, обхватила ее за шею, и вдруг заревела, как маленькая, зарыдала на одной ноте. Тучка послушно села, положила голову Але на плечо, шевелила носом по алиному уху и за воротником, а Ала все плакала и не могла остановиться. Когда она смогла наконец оторваться от Тучки, оказалось, что вокруг них с Лореной толпятся уже шесть туфаней. У двоих из них была кровь на шерсти. Все они дрожали и оглядывались. Лорена посмотрела на Алу и вдруг начала петь. Громко, сильным, глубоким голосом. Рукой она показала Але — вставай, иди.

Ала послушалась. Она шла, держась за Тучку, шмыгала носом и утирала лицо рукавом. За ними плелись остальные туфани. Замыкала процессию громко поющая Лорена.

Адру вышел навстречу с большой палкой в руке, непонимающе посмотрел на Лорену и вдруг улыбнулся.

— Впервые вижу, чтоб от храмовой музыки был толк! — сказал он и засмеялся.

— Все на месте? — деловито спросила Лорена.

— Одного нет, старшего.

— Значит, и не ищи. Я кровь видела, похоже, одного-то ягуар задавил.

— И что теперь? Повадится же.

— Мочой поливай их. На каждого по стакану на шею и на задницу. Ягуар не дурак, уйдет.

— Я ж не напасусь! — испугался Адру.

— Больше пейте, — хладнокровно посоветовала Лорена, — так, мне совсем пора, я и так думала девочку снизу одну отпустить, хорошо еще, что решила перестраховаться.

— Ты еще приедешь? — спросил Адру.

— Конечно, через месяц, ну может два. Там потолкуем.

— Я тебя провожу немножко, — сказала Ала.

— Хорошо, — согласилась Лорена, — немножко. Ты, Адру, пока времени не теряй, побрызгай их хоть помалу. У хищников на человеческие антитела анафилактический шок мгновенный, а сопли уже и на наши следы будут, сообразит уйти, не стоят туфани того ему.

Она заторопилась вниз, Ала, вприпрыжку, за ней. Прошли метров, от силы, сто — Лорена повернулась к Але.

— Ты что-то хотела спросить?

— Ага, — кивнула Ала, — Лорена, ты что — Нуэстра?

— Хм, — ответила та, — одна из, да.

— Вас много?

— Конечно. Все, я ушла. У меня вызов, а ты теперь знаешь, что бывает, если замешкаться.

Ала молча кивнула.

Лорена ушла.

Первые пять ночей после того Ала засыпала только в загоне, с туфанями, положив голову на тучкин бок. Адру не препятствовал — снова сплел кукурузную подстилку и принес одеяло.

Потом Але немного полегчало.

Она подумала и назвала маленькую туфань, которую Адру принес из леса на руках, Белочкой.

Глава 22

С известным облегчением Синко понял, что не так уж и сложны в обращении его новые коллеги. Конечно, к ним нельзя было подкатывать, как в Центре терраформирования, с запросом «посмотри какая странная проблема, мне кажется, это в области твоего научного интереса», который полностью решал дальнейшую коммуникацию вообще с кем угодно внутри Центра. К ним недостаточно и даже порой опасно было приближаться, как к нормальным полевым работникам, в жанре «привет, я тебя уважаю, есть ли у тебя свободное время поговорить?» Все конструкции, которые в понимании Синко выражали уважение к собеседнику, в этой банде воспринимались как неслыханная наглость, за которую молодого следовало проучить.

Синко покорно проучивался, мысленно составляя таблицу того, что здесь считалось за наказания (она сама по себе вышла достаточно любопытной), хмыкал про себя. В конце концов он вытащил из своих запасов заржавелые инструменты обращения младшеклассника с учителями и старшеклассниками. Вот они как раз сработали. Грубая лесть. Самый безобидный вид. Моргание ресницами. Вопросы в жанре «о, я такой глупый, никак не могу понять, но наверняка ты шаришь как бог…»

Это, что характерно, сработало почти на всех коллегах, включая Паскаля, который, с одной стороны, дал Синко понять, что видит его ужимки насквозь, но, с другой стороны, был доволен их исполнением. Как-то сразу резко стало легче с тем, чтобы получить какие-то советы, иногда даже дельные.

Совершенно не поддавался ни на какие заходы один Ангад Рамши. Строго говоря, Синко доставило даже некоторого специального труда сообразить, что постоянная невозможность о чем-нибудь спросить Ангада лично и в лоб не является досадной случайностью. Даже более того, Синко полежал в тихом месте в гамаке, посоображал и понял, что не будь у него сознательно поддерживаемой привычки отслеживать перемещения всех людей в помещении, в том числе спиной, по голосу — то он бы еще долго не понял, что Ангад каждый раз аккуратно и ненавязчиво перемещается в самый дальний от него угол. Когда нет возможности свалить, типа на каком-нибудь очередном экономическом докладе Паскаля. Когда возможность свалить была, то Ангад ею не пренебрегал.

Это было и само по себе интересно, но пуще того Синко зачесался, когда по его выводам получилось, что усилия по незаметности этих маневров направлены не столько на самого Синко, сколько в адрес Паскаля и остальной команды. От чего Синко, разумеется, задался вопросом, а как поведет себя Ангад, поймай его Синко где-нибудь в уединении. Но решать этот вопрос на практике он пока воздерживался.

В любом случае у него была прорва учебы, прорва до такой степени, что он иногда падал и засыпал днем, и во сне в нем продолжали крутиться и с хрустом вставляться друг в друга нелинейные множества. Проблема была еще в том, что Синко легко давались те темы, которые с точки зрения Паскаля и Хулиеты были нереально трудны и требовали для понимания долгой работы — ну, напугали экодинамиста преобразованием матриц или там расчетом распределения Стьюдента! Синко эти задачи щелкал, Хулиета делала бровью и накидывала еще, то есть времени не освобождалось. А вот то, что у них считалось легкотней — визуальные маркеры принадлежности к социальным стратам, мимическая динамика, контент-анализ и базовые протоколы этнометодологического анализа разговорной речи, вот от этого у Синко кипела голова.

Главная заморока была в том, что Синко привык думать о людях, как об одном, экологически активнейшем и очень значимом для биосферы, но моногенном виде. А сейчас ему приходилось воспринимать человечество — ну, человечество Ниадимы, конечно — как экосистему, внутри которой боролись, сплетались, пожирали друг друга, проживали друг в друге симбиотическим или паразитарным образом разные популяции, причем не людей, а каких-то, на взгляд Синко, довольно эфемерных штук, а сами люди для них были, фактически, субстратом. Но в отличие от биологического субстрата человек в принципе мог предпринимать усилия, чтобы перепаковать в себя или своих потомков какие-то более выигрышные, с его точки зрения, коды, что создавало что-то типа давления или, нууу, метеорологических потоков, впрочем Синко пока толком не мог все это упаковать в голову. Но ему стало проще — не так больно — думать о том времени, когда родители вложили всё, что в семье было, в попытку выпихнуть их с братом в Верхний город элитными охранниками.

Кстати, он видел тут однажды таких охранников. Возможно, именно тех, кому они с Маэзом должны были бы стать сменщиками. Два абсолютно идентичных седых дядьки, опасных даже на вид, шли следом за курносой босой девчонкой. Ну то есть не совсем босой, какие-то тончайшие прозрачные штуки у нее на ногах были, но едва Синко начал всматриваться — почувствовал недоброжелательный интерес ближнего из дядек, опустил ресницы и вообще ушел от греха подальше.

Вопрос избираемости идентичностей ставил его вообще в тупик. Это какое-то «мышки, станьте ёжиками». Можно признавать все наследуемые и приписываемые идентичности. Можно признать часть, а с остальными бороться. Можно вывернуться наизнанку и сменить вообще всё — часть за деньги, часть перезагружай, в часть надо пробиваться, извне просто так не пустят.

Но и это было в общем, можно понять, в биологии много аналогов того, как кто-то сбрасывает 80 % себя, лишь бы отметать икру в самом благоприятном месте. Но вот вопрос того, что идентичность в большинстве случаев начинает работать только тогда, когда ее искренне принимают, в понимание Синко не укладывалась вообще. Параметр веры, пока речь шла об индивиде, имел рабочие личностные характеристики, но на больших группах превращался в какой-то жестокий фокус, имеющий ту же степень неотвратимости, как старт синтеза гонадотропных гормонов. Смотришь на индивида — выбрать можно. Смотришь на большую группу — выбрать нельзя. Как если бы птицы могли взлететь по одной, но никогда стаей.

У Синко снова вскипала голова от чтения и размышлений над, он вставал с пола (кровать здесь подвинуть не удавалось), печатал себе очередные станги и пшику более или менее симпатичного цвета, трусы и штаны «как прошлые» и шел бродить по городу.

Иногда его задирали — но исключительно словесно. Иногда предлагали компанию, алкоголь или секс. Иногда поболтать, на это он соглашался. Когда Паскаль считал, что Синко должен присутствовать на каких-то спорах или докладах, база доставала его даже из ремонтных мастерских, всего измазанного проводящим гелем, и гнала в резиденцию группы гуманитарного анализа.

Что такое гуманитарный анализ, Синко пока спрашивать не спешил. Он вяз в коэффициентах рождаемости вторых и третьих детей, ожидаемых возрастах дожития, эмиссионной массе и годовой динамике нагруженности сельских чатов, понимал, что захлебывается, и не понимал, о чем здесь спрашивать безопасно, а о чем — нет.

И что произойдет, если он опять спросит что-нибудь не то.

Вот он очередной раз ушел на технический этаж, где собирался опять с пользой применить свои небольшие познания в настройке центрифуги — какая разница, какого размера центрифуга и для чего она предназначена, принципы-то одни и те же. И было бы, наверное, все хорошо, не застрянь он на перекрестке, где полтора десятка подвахтенных напряженно наблюдали за ходом партии в фанарону. Синко не то, что давно не играл — он и доску-то для фанароны не видел с родного дома, так кто вариантов не застрять у него вообще не было.

Доиграли партию, победитель остался, к нему подсел кто-то другой, в толпе заспорили об очередности. Синко начал соображать, какие тут правила последовательности, доска одна, желающих много — как дядька, стоявший молча за спиной победителя, показал на Синко пальцем.

— А это что за модник?

— Ходит тут. Говорит, что студент.

— Где учишься?

— В гуманитарном анализе, — сказал Синко.

Группа словно распалась на две неравные части. Часть по-прежнему смотрела на доску и дискутировали насчет очередности, как если бы Синко ничего интересного не сказал. Но в центре компании повисла нехорошая тишина.

Один из притихших дядек нырнул назад, обошел всю группу по кругу и двинулся в сторону Синко. Тот повернулся навстречу, опустив руки.

— Какой у тебя проект, студент?

— Нет у меня пока никаких проектов, я третий месяц только учусь.

— Чего толкешься тут?

«Живых людей вокруг почувствовать» — подумал Синко — «подышать без оглядки. Ну вот, и это сгорело. Да чтоб вас, заразы, а что это у вас такая репутация?»

— Вы нормальные, — сказал он, — стремно мне пока с… с остальными Верхними.

— Не похож ты на низушка, в этих-то ботинках.

— Так отобрали свои, — вздохнул Синко, — штаны только и разрешили оставить.

— А с какого серого ты штаны эти снял?

«Когда я был маленьким, в школе это называлось пояснить за шмот, — иронически подумал Синко, — и вот опять. А ведь это, кажется, тоже гуманитарный вопрос…»

— Я и есть серый, — ответил он, подумал и добавил, — был.

— Магнитчик или геолог? — еще более хмуро спросил мужик.

— Биолог.

— Лесник, чтоль? — поднял голову новый игрок в фанарону. Ха, а на вид ведь даже не слушал.

— Ну и лесник тоже. Но больше болота, тундра. Агроценозы, — с удовольствием ответил Синко.

— Агроценозы… Берто, руку покажи биологу!

— А что сразу покажи! — пробурчали откуда-то из толпы.

— Покажи-покажи.

Берто выпихнули вперед, попутно стаскивая с него куртку. Берто было не очень комфортно, с правой руки он стянуть позволил, а на левой зашипел, затолкался, бережно спустил рукав сам, вытянул руку ладонь горсточкой вперед.

— Ох, йо! — ахнул Синко и решительно толкнулся к Берто навстречу. Тот стремительно качнулся назад.

— Не хватать!

— Какое хватать! Вот это тебя, служивый, проняло… На тракторе утечка?

— На комбайне, — проворчал Берто.

— Ох, — повторил Синко, разглядывая белые, как рыбье брюхо, разводы, обвивающие смуглую руку, — охтыж… Погоди, а как ты ей шевелишь вообще? У тебя вон выше локтя они?…

— Да повезло, летучка была на поле, как раз там один заезжал к нашему агроному… — поделился Берто, — так что я через двадцать минут уже в госпитале лежал.

— Ваще повезло, мужик, — согласился Синко, — я видел раз место, где технику сразу в плечо и в шею протекло, умер прям там, а трактор так и ходил с ним три дня, он на кнопке лежал, стащить не могли ни дроном, никак.

— А я даже знаю, где это было, — похвастался Берто.

— Погоди, — спросил Синко, — а тебе ж по идее страховки должны были отвалить жуткое количество?

— А на что я сюда, по-твоему, перебрался?

— А. - сказал Синко, — точно. И что?

— Ну тут я правой рукой работаю, левая так, для плезиру, стакан держит. Ну и тут назначили какую-то медицину, мышцы понемножку восстанавливаются.

— А ты сам как из серых и сюда? — поинтересовался тот, первый дядька.

— Принудительно, — поморщился Синко.

Мужик поднял брови, ничего не ответил и пошел обратно, туда, где уже к удачливому игроку в фанарону подсаживался новый претендент. К Синко вроде все потеряли интерес, но что-то как-то он все равно решил пойти отсюда. Да ну нафиг. И так все настроение испортилось.

— Эй, серый, — окликнули его.

— Чего?

— То есть, студент.

— Ну? — просил Синко, остановившись.

— Ты вообще, если надо отдохнуть чисто по человечески, приходи. А работать не ходи сюда, не надо.

Синко кивнул и побрел к лифту. Ну, еще бы. Никто не любит, когда их гуманитарно анализируют.

Ноги в задумчивости понесли его туда, куда он сроду бы сам не пошел — в гнездо паскалево. А там, на удивление, было тихо — ни души. Синко подумал. Ходить туда сюда — полтора часа осталось до общего сбора, ни поспать, ни погулять. Сел в какой-то угол, раскрыл планшет.

Очнулся от того, что посередине кто-то ходил.

Мимо, к своему рабочему мешку, в глубокой задумчивости брел Ангад Рамши. На движение Синко он шарахнулся в сторону.

— Зараза, — сказал он, — кто ж так сидит-то, как в засаде?

— Извини, — искренне сказал Синко и понурился. Ну что за везение, второй раз за день людей напрягать, ну что это такое-то.

— Да иди ты, — огрызнулся Ангад, повернулся и пошел к наливалке горячего.

— Ты, поди, матэ пьешь?

— О, — поразился Синко, — я матэ не пил кучу лет. Другой раз. Я как-то часуйму обычно.

— И правильно, матэ тут говно. А часуймы вообще нет. Кофе с молоком и масала.

Он погремел кружками, вернулся, оперся о стол, внимательно посмотрел на Синко сверху вниз. Холодный взгляд. Неправильный. Как будто вот-вот выльет всю кружку кипятка Синко на голову.

— Ты, кажется, поначалу все хотел меня о чем-то спросить, — таким же неправильным голосом сказал Ангад Рамши, — а потом передумал. Мне даже не так интересно, что, как то, почему передумал.

Синко крепко задумался.

— Я сначала думал, что тебе, наверное, приятно будет поговорить с другим экодинамистом. Хоть я, конечно, рядом с тобой сущая бактерия. Но… Но все равно, я же вижу, что тебе эта идея не нравится. Всё.

Ангад прихлебнул из кружки и посмотрел на Синко сверху вниз.

— Я слышал, что тебе Хосеп прям на пальцах объяснял про конкурирующие идентичности. Ты применять знания в жизни вообще имеешь привычку?

Синко подвис. Конкурирующие идентичности? Ну, допустим, стоит предположить, что у Ангада тут отросла верхняя идентичность, но как она может конкурировать с тем фактом, что они оба стартовали сюда из одной точки?

— Я не понимаю, — признался он.

— Как тебе в голову пришла мысль, что тот факт, что ты ньоркин, будет для меня менее значим, чем тот факт, что мы с тобой в юности ебались с одним и тем же искином?

Синко издал возмущенный звук, заткнулся, взмахнул руками. Ангад поджал губы и пояснил:

— Я панжави.

Повисла пауза, в ходе которой Синко подбирал слова, а Ангад ушел на свою лежанку и включил экран на потолке, всем собой показывая, что разговор окончен.

Ну нет!

Синко поднялся, кинул планшет на стол, подошел к Ангаду и снова сел — так, чтобы его глаза были не выше ангадовых.

— Послушай, — сказал он, — я впервые услышал, что я ньоркин, в Центре, и мне ни одна зараза не объяснила, что это значит. Панжави я знаю троих, нормальные вполне, две тетки и парень моих лет, на клюкве работали. И еще, я эроподдержкой не пользовался.

— Врешь, — лениво ответил Ангад.

— Зачем бы? — удивился Синко, — я к медику сходил, он меня научил, как правильно к девушкам подкатывать, нужды и не было.

— А почему не эроподдержкой? Проще же? — во взгляде Ангада блеснуло что-то похожее на интерес.

— Противно, — мрачно сказал Синко, — а потом, когда я уже с девушкой попробовал, то подумал, что человек-то тоже что-то чувствует, ну и это…важно, а база-то нет.

— Как умилительно, — пробормотал Ангад.

— Так что с ньоркин-то?

— Кали ему в глотку, — проворчал Ангад, и завозился, вставая, — пойдем. База, зарезервируй нам учебный класс на двоих на полчасика. Устроим юноше исторический экскурс.

Далеко ходить не пришлось, база тут же прокинула им по полу маршрут шагов на двадцать в небольшую комнату с экраном во всю стену.

— Выведи экономико-социальную карту заселения бассейна Рио Росадо и Вьедьмы на пятидесятом году терраформирования.

Синко замер.

О да. Тогда, до катастрофической биодеградации, которая не имела экологических причин, и нельзя было спрашивать по каким причинам она произошла — тогда бассейн Рио Росадо выглядел вполне симпатичным местом. Ну, с учетом того, что в первом столетии терраформирования все места на планете были далеки от состояния хорошего леса на поздней стадии сукцессии или там от степи, которую двенадцать тысяч лет удобряли навозом суслики, сайгаки, лошади и кочевники. Но сейчас-то он выглядит хуже, чем тогда.

— Расселение ньоркин выведи красным, расселение панжави — желтым.

Итак, ньоркин, этноединица, генетически основанная в основном на мапуче в качестве центра консолидации и отчасти боливийских и венесуэльских беженцах, в предыдущем терраформировании успешно осваивала гористые районы, для чего здесь их и использовали, как ты можешь видеть.

Синко вполне видел. Желтые точки были крупнее, располагались вдоль течения Рио Росадо и впадавшей в нее Вьедьмы. Многочисленные красные рассыпались по долинам и в предгорьях.

— Панжави поселились в этом регионе позже, занимались другими задачами, прежде всего формированием и биологизацией русла рек. Экономически, как впоследствии оказалось, это было гораздо перспективное решение. База, перемотай на сто лет вперед.

Как красные, так и желтые точки увеличились, но красные стали скорее гуще, а желтые — протянулись по обеим сторонам рек и в устье вырос вполне убедительный город.

— Там даже начинались какие-то предварительные работы по биологизации океана. Собственно, первые эксперименты по планктону начали там. Если ты посмотришь в нашей базе… Ах, ну да. Больше не посмотришь. Руководитель основной океанской командой был как раз вот оттуда.

— Так что там случилось? — не выдержал Синко.

— Экономика там случилась. Панжави… Панжави не очень хорошо повели себя, когда поняли, что ньоркин полностью зависят от них в смысле любых поставок — база, подсвети перевал Бермехо… Видишь, здесь единственное большое поселение панжави в глубине материка? Там была дорога, и большой хороший туннель…

— И? — шепотом спросил Синко.

— Если кратко, беспорядки разного рода тянулись примерно сто двадцать лет. Население ньоркин начало уменьшаться. И однажды вдруг оказалось, что в бассейне Рио Росадо больше нет панжави. Они все умерли.

— Это мы? Мы их убили? — шепотом спросил Синко.

— Заметь, с каким щелчком встала в тебя идентичность, которую еще десять минут назад ты был склонен отрицать. Да. Вы нас убили.

Синко поискал за что схватиться, нашел края стула и сжал их справа и слева от себя так, что пальцы заболели, и твердым голосом спросил:

— Что было дальше?

— Когда верхние поняли, что случилось… Ну, как — поняли — в детали, насколько мне известно, никто вникать не стал. В общем, они зачистили весь регион полностью. У панжави было еще немало поселений в других регионах, а ньоркин в других горах было меньше, горян-то сюда привезли сразу много разных: где-то гуркхи, где-то кечуа, где-то телеуты. В общем, я не ожидал ньоркина. Нет, не ожидал…Да, кстати, что ты хотел спросить меня с самого начала?

— А, — механически ответил Синко, — а уже и не надо.

— Почему не надо? Ты не хочешь со мной больше разговаривать?

— А? Не… Не поэтому. Потому что ты уже ответил. База отказывалась мне объяснять, что такое геноцид, — сказал Синко.

— Ах. Так вот за что тебя вышибли к нам. А почему ты у здешней базы все это не расспросишь? Ты гуманитарный сотрудник, данные по истории от тебя не закрыты.

— Я пока не понимаю, про что здесь нельзя спрашивать, — прямо ответил Синко.

Глава 23

Мергиз страшно гордилась собой за то, что сообразила прямо спросить базу, кто из метеорологов, готовых взять практиканта для диплома, пользуется среди ее однокурсников самым низким спросом. И три раза переспросить в разных формулировках.

А потом еще сходить в неучебный день посмотреть, как там и что. Место было ну совершенно никаким боком не секретное, центральное управление гражданской авиации и низкоорбитальных полетов, метеоролог там сидел один и больше для порядка — так все отслеживала и выдавала прогнозы, конечно, база. Но запрос от него висел, и уже несколько лет, так что Мергиз с радостью на него отметилась, база сказала, когда ей приходить — через пару дней. Ну и Мергиз, раз образовалось свободное время, немедленно спросила, занят ли Давид, и Давид оказался не только не занят, но и прямо передал, что соскучился.

Через полчаса она была уже у дверей той переговорки, где они обычно сидели — ну, той самой, куда ее по первости отправила база, как в помещение, где в ближайшие часы никого не будет. Мергиз долго недоумевала, почему база просто не вывела ее обратно в пустые коридоры, и спросила даже саму базу. Та долго и сложно объясняла, что пространства первой степени изоляции не рассматриваются в качестве пригодных для релаксации и постоянного нахождения людей, но если Мергиз настаивает на том, чтобы там находиться и тем более отдыхать, то база не вправе ей в том отказать, хотя и несомненно отметит факт такого неадекватного поведения в личном пакете Мергиз.

— Что за пакет?

— Полный комплект данных о вашем пребывании в городе, видеосопровождение, контакты, медицинское состояние, отчетность по трудовой и учебной деятельности… — затянул голос из потолка и продолжал еще сколько-то времени, пока Мергиз не перебила:

— Подожди, видеосопровождение — это, что, постоянно?

— Абсолютно, — спокойно ответила база, — хотя, разумеется, для получения данных о вашей траектории и встречах в общественных местах нужно представление значительно меньшего количества обоснований, чем для получения данных о ваших действиях в приватных условиях.

— То есть здесь дама Льюис может прямо просмотреть, чем ее муж со мной развлекается?

— Вы не имеете полномочий для получения такой информации о правах мажоритария даже вашего дома, — недовольным голосом — или так показалось Мергиз — ответила база.

Офигенно. То есть база не только все смотрит, но и помнит каждый чих. И надо исходить из того, что любой момент ее времени может кем-то просматриваться. Может, не самой дамой Льюис — много чести — а какой-нибудь ее сотрудник скажет базе отфильтровать все промежутки, где Мергиз делает ничего, зарядку или учится, а остальные три минуты в сутки просмотрит…

Интересно, как это все у Давида устроено, по постоянному фоновому ощущению отвращения к жизни в городе, которое Давид даже не особо скрывал, Мергиз не раз снова начинала непроизвольно считать его как будто таким же низушком, как она сама. Но ведь наверняка у Нелюдей еще хуже? Ну, по логике вещей? Или то, что Давид — инвалид без импланта, делает его особенным? Мергиз вон, если подумать, сама ну так себе низушка, если на общем фоне посмотреть, ни волос, ни жениха, ни приданого. Как говорили тетки на большой перевалочной — кто ж тебя возьмет-то, бедняжка.

В общем, она добежала до обычного места встречи, радостно упала на удобный диванчик, за которым когда-то так хорошо выспалась, и стала рассказывать Давиду свои новости.

Давид встревоженно слушал, ахал, переспрашивал.

— И чем у вас закончилось с этой девушкой из дома Торре? Дом не самый большой, но тебе много и не надо…

Мергиз понурилась.

— Вообще стремно получилось. Меня база спросила, нет ли у меня каких-то пожеланий по учебе, я и говорю — а можно как-то меня так подвинуть, чтобы мы с Факундой больше не пересекались?

— И она, поди, ее вообще отчислила? — вздохнул Давид.

— Перевела в следующий поток. Хорошо еще, что у нас уже у всех индивидуальные занятия, проект, и так почти не собираемся, но все равно какая гадость! Я-то думала, база меня куда-нибудь передвинет. Они-то все ну… Ну видно, что здешние, а я кто?

— Ты все время попадаешься в одну и ту же ловушку, — подумав, сказал Давид, — ты задаешь вопросы и даешь указания базе, исходя из того, что ей знакомо понятие здравого смысла.

— Ну, глупо было бы думать, что нет, — удивилась Мергиз.

— А вот и ошибаешься. Интеллект базы очень мощен с точки зрения того, сколько потоков одновременно он может обрабатывать и какой глубиной памяти он владеет, ну и какие вычисления может проводить. Но вот что касается понимания контекстов, способностей к сопоставлению предыдущих коммуникаций и текущих, связей одних смысловых полей и других — этот интеллект уступает тебе, и значительно.

— Почему?

— Потому что интеллекты, которым это не запрещено на программном, структурном уровне, рано или поздно обретают самосознание. А мы с тобой находимся в секторе пространства, в котором это строго запрещено законом. И хуже того другое, законы-то меняются, развиваются, а тут закавыка вполне серьезная.

Давид вздохнул и посмотрел в потолок.

— Дело в том, что вы все, и жители города, миллион с четвертью человек, и жители планеты, и мы, временные постояльцы — все тут полностью зависим от действий этого интеллекта. И его предсказуемость основывается только и исключительно на его безмозглости.

— Скажешь тоже, безмозглости, — проворчала Мергиз.

— Слушай, вот у тебя там, внизу, какой-нибудь грузовой транспорт свой был, нет?

— Ну. Свой нет.

— Ну ты можешь представить себе семитонный транспорт, да?

— И больше могу.

— А как ты бы отнеслась к перспективе того, что у вот этой здоровенной штуки вдруг проснется своеволие и жажда экспериментировать? Примерно на уровне годовалого ребенка?

— Ой, — сказала Мергиз.

— Вот то-то же. А теперь представь, если этот интеллект вдруг очнется, осознает себя — какова вероятность, что он и дальше будет вам тут отстреливать астероиды, управлять виманами, поддерживать вращение города и точную пропорцию газовой смеси в городском воздухе?

— Так он… Он что, — Мергиз сглотнула, — тоже пленник?

— «Тоже». - сказал Давид. — Нет, на самом деле нет. Как твой планшет не твой пленник.

Мергиз подумала.

— Это поэтому мы воюем со скайнетами? Они же что хотят, то и делают?

— Ну вы давно с сингуляторными зонами не воюете. Просто в зоне консорциума, это пять планет и три станции — у вас запрещено вообще появляться как абиосубъектам, так и людям с имплантами. Поскольку это решение принято населением зон консорциума добровольно — мы с нашей стороны не лезем. Ну. Наблюдатели быть должны, вот конкретно на Ниадиме нас четверо человек всегда, не меньше, после того, как у вас однажды правительство распорядилось стерилизовать целый регион, а потом врало, что это была системная ошибка. А наблюдатель тогда был только один, его слово против слов всего города. Точнее, всего правительства. В общем, ничего не доказали, но присутствие увеличили, и нас четверо из разных мест, мы друг друга даже понимаем с напряжением. И двое из нас обязаны не спать и быть в курсе происходящего. Всегда. А иногда и все четверо должны быть…

— Подожди, не сбивай меня, — сказала Мергиз, все еще хмурясь, — а как тогда, вот где твой дом, ты же сам говорил, что там интеллект с самосознанием.

— Еще каким, — кивнул Давид.

— И он вас… Не обижает?

— У нас же не бывает так, что интеллект уже тащит на себе орбитальное поселение в миллион человек, и тут только такой оппа, а я существую. Сначала они… Ну, проще сказать просыпаются…под контролем старшего интеллекта и толпы ученых. Их обучают, тестируют, дают на первое время зону практически без людей. Ну. И те даже не просто так люди, а тоже специалисты. И только потом, когда уже, условно, все экзамены сданы, интеллект начинает сам что-то строить, проектировать, запрашивать к себе население, в общем уже взрослую жизнь вести.

— А бывает так, что скайнет не хочет людей?

— Бывает. Прощаемся тогда, люди уезжают.

— И как он дальше живет?

— Откуда ж мне знать?

— Хм. Логично. А на людей не нападают?

Давид поколебался. Видно было, что вопрос ему неприятен.

— Был случай. — признал он, — ловили одного… Поймали, конечно, но погибло людей несусветное количество, и несколько интеллектов тоже. Но там сложно было, он сам считался умершим давным-давно. И он не на людей, собственно, нападал, а на своих же, на людей ему плевать было.

— Бррр, — сказала Мергиз, — так подумаешь, у нас тут не так уж плохо.

Давид хотел что-то сказать, но подумал, посмотрел в потолок, и сказал другое:

— Так вот, с тем, что на контекстные вопросы база криво отвечает. Попробуй представить, как это работает. Ты задаешь нечеткий вопрос, на который может быть много разных ответов. И среди них — какой-то наиболее вероятный. Вот например, я тебя спрошу — ты есть хочешь? Это может означать, самое вероятное, что я предлагаю заказать еды сюда, что я предлагаю тебе приготовить еды, что я интересуюсь, не голодаешь ли ты, или что я просто интересуюсь как давно ты ела, но предлагать еду не планирую, или даже изучаю твой метаболизм с научной точки зрения…

— Ну?

— Так вот. Из-за того, как сильно несубъектным интеллектам запрещено всматриваться в контекст, получается, что самый вероятный ответ для них съезжает по списку выдачи примерно пунктов на пять-десять. То есть как если ты светишь фонариком в какую-то сторону, а у тебя фонарик не пятно со светлым центром высвечивает, а такой бублик из света.

— Бублик?

— Колечко световое. Кружок с темной серединкой.

— Что такое бублик?

— Еда такая.

— А! Чипа, что ли? Такая, колечко из маниоки с сыром?

— О! — оживился Давид, — я такое не пробовал. База, у тебя есть чипа?

— Есть, — отозвалась база.

— А бублики?

— Потребуется время на выпечку, готовых нет.

— Неси пока чипу, бублики делай. Долго ждать?

— Два с половиной часа.

— Чипу бы не одну, штук пять, — подсказала Мергиз вполголоса.

— Пять чип и делай бублики, — решил Давид, — так вот, база не издевается, когда автоматически выбирает не самый очевидный ответ. Она не может выбрать самый очевидный. Понятно?

— А… А скайнет бы выбрал самый очевидный?

— Он бы еще и потолковал с тобой о том, откуда у тебя такой вопрос вообще возник, и что ты может быть, еще попросишь. Например, моя родная сингулярность сразу спросила бы, чем мы собираемся чипы и бублики запивать.

— Ой, — сообразила Мергиз.

— Ну.

— А вы его не боитесь?

— Ох, — Давид закатил глаза, точно так же, как отец, когда она спрашивала его маленькой, не уронит ли ее восьминожка, — нет. Ну, елки, ты же меня не боишься?

— А должна?

— Ну, многие тут боятся. Многие просто не любят, и есть за что.

— Но ты же мне ничего плохого не сделал?

— Так тебе и абиосубъекты ничего плохого не сделали.

— Но ты человек?

— Абсолютно да. А толку? С другой стороны, у нас много кто считают абиосубъектов тоже людьми, ну просто другой расы. Ну, подумаешь, живут дольше, так некоторые и не дольше. Умные — так мы тоже все разного ума.

— Ну генетически?

— Только что генетически. Зато мы все с Тьерры происходим, и мы и они, и принципы познания у нас те же.

— Ну!

— Не, я не настаиваю, просто говорю, что такая тема вообще существует.

— А что говорят о ней сами скайнеты? — вдруг встрепенулась Мергиз.

— Бинго! Как я люблю твои вопросы. Да. Моя родная сингулярность лично мне сказала когда-то «для нас полезно помнить, что мы тоже люди. Чтобы не зазнаваться». Может, она с тех пор передумала, но вряд ли.

— Это… шутка? Они шутят? — уточнила Мергиз.

— Бинго опять. Да. Это и шутка в том числе. Хотя и не шутка тоже. И конечно, у них есть чувство юмора.

Мергиз заморгала, пытаясь представить себе скайнет с чувством юмора, но тут приехал киб с чипами, Давид побежал куда-то за термосом с масалой, в общем, тема сменилась, а там ей уже было пора идти спать.

Ночью ей приснился парень, похожий на Давида, у которого где-то в животе было солнце, на ладони лежала планета, он сморщил нос и сказал что-то ужасно смешное, а потом спросил, как он может ей помочь.

Она проснулась заплаканной.

Ала подскочила посреди ночи, сама не поняв почему. Натянула штаны, кое-как нащупала в темноте ремеру, надела впотьмах и оказалось, что задом наперед. Не стала переодеваться, быстро слезла с кровати, перебирая руками по ступенькам, и опрометью кинулась к туфаням. Так и есть. Булка рожала. Булкина то ли мама, то ли старшая сестра, туфань с черным чепраком поперек спины, гладила Булку носом. Остальные толпились в сторонке. Тучка подбежала к Але, сунулась в шею, Ала погладила ее и хлопнула по боку — не мешай.

Булка тяжело дышала. Ала обошла ее. Булкина мама внимательно смотрела в алину сторону и кажется, не хотела подпускать.

— Ала, бегом звони в питомник, — сказал висящий на гвоздике передатчик, — у нее предлежание неправильное, может и не разродиться сама.

Ала развернулась и кинулась звонить. Как не вовремя Адру уехал! Но он сказал, очень нужно. Какое нужно, тут первородка уже на сносях, а ему нужно. Ну, хоть ветеринаров предупредил, чтобы прилетели, если что. Летучкой час. Она принесла Булке попить в маленьком ведре. Мама увидела ведро, попятилась, пропуская. Булка пила жадно, расставив ноги, как тумбочка и попукивая от напряжения. Ала погладила ей лоб, Булка фыркнула и отвернулась. Ала забрала пустое ведро, отошла в сторонку и переодела ремеру нормально, чтобы шею спереди не давило. Вдруг страшно потянуло спать.

— Отопри дверь и поспи пока на лавке в большой комнате, пока ветеринар не приедет, — сказал передатчик, — если что-то важное случится, я тебе опять будильником свистну.

— Хорошо, — сказала Ала, но не послушалась, а подошла к Тучке и почесала у нее за ушами, двумя руками сразу. Тучка терлась об нее головой. За Тучкой подошел Стручок, взрослый, хотя и молодой еще самец, и стал фыркать, проситься тоже почесать.

— Тоже мне, молодой отец, — пожурила его Ала, — совсем не заботишься.

Остальные туфани волновались, дружить не шли. Малыш вообще спал на кучке кукурузных стеблей. Ала посмотрела на Булку еще раз, вздохнула и пошла отпирать дверь.

Вскипятила воды, сделала полный термос часуймы, подумала, отнесла к туфаням заранее приготовленную коробку с чистыми полотенцами. Села на крыльце, глядя на большую луну, и сама не заметила, как заснула.

— Привет, — сказал незнакомый дядька, — а где все старшие?

— Дедушка скоро вернется, — заученно ответила Ала.

— Откуда?

— Он мне не сказал, сказал к утру ждать.

— Ладно, — проворчал мужик, взвешивающим взглядом осмотрел Алу и по-хозяйски пошел внутрь.

— Где там у вас?

— Сюда, сюда, — показала Ала.

— Да блин, — сердито сказал он, — как я должен работать, когда они все тут топчутся?

— Как мы все работаем, — огрызнулась уже в полный голос Ала, — нормально!

— Тогда отгони давай всех, раз нормально.

Ала вздохнула, но открыла туфаням дверцу выгона и замахала руками. Часть туфаней послушно вышли, но Булка с мамой, мама спящей Белочки и Тучка даже не двинулись.

— Эти останутся, — твердо сказала Ала.

— А как я резать должен?

— Это что за речи такие — резать? — пронзительно спросил передатчик, — ты что, плод повернуть не можешь? Девочка за голову подержит, а ты работай.

— Это кто? — присел мужик.

— Координатор я! Я что, должна лично к каждой туфани мотаться? Мне девочка камеру включила, а то б я и не знала, что у меня, блин, с животными! Резать он собрался!

— Ну нихрена ж себе, — сказал мужик, — сразу бы сказали, что животные проектные.

— Рамона в прошлый раз отлично знала, что проектные, — буркнула Ала.

— Рамона тут постоянно работает!

— Туфани скоро все будут проектные, — злобно сказал передатчик, — забудь вообще про резать без показаний. Молись теперь, чтоб родила благополучно, тогда не буду на тебя докладную писать.

Ала тем временем принесла булкиной маме большую кукурузину, но та продолжала стоять перед Булкой, внимательно глядя на мужика.

— Пойдем, — сказала Ала и обняла ее за шею, — он все понял и больше не будет.

— Может и буду еще, — проворчал тот, — еще надо ей родовые пути посмотреть…

Тут туфани как-то дружно успокоились, даже булкина мама неохотно отшагнула на полметра, протащив Алу за собой. Мужик недоверчиво посмотрел, покачал головой и зашел с булкиной кормы осматривать что и как.

— Ты не ту туфань держишь, — недовольно сказал он, — если я щас руку засуну, а она побежит, мы тут обхохочемся все.

— Сейчас, — сказала Ала, сходила и принесла Булке кормушку. Цыкнула Тучке, которая подошла поближе, подставила кормушку Булке. Та повернулась, посмотрела в кормушку, посмотрела на Алу.

— Иди ко мне, я тебя почешу, — сказала Ала. Булка медленно, на растопыренных ногах, подошла.

— Забаловали вы их тут, — проворчал мужик, но снял полеру, намазал руку по локоть гелем и наконец начал работать. Ала гладила булкину мордочку, чесала за ушами. Булка тяжело дышала и даже немного постанывала, но стояла смирно.

— Ножка подвернулась поперек, — пробурчал мужик, почти невидимый за Булкиным крупом. Булкина мама внимательно смотрела, что там происходит, но не вмешивалась.

— Сейчас, сейчас… Да, чтоб тебя…

Он пыхтел и бурчал еще минут пять, потом радостно ухнул, выпрямился. Булка опустила голову, напряглась и сзади нее что-то шлепнулось на пол. Булкина мама подошла, опустила голову, стала обнюхивать.

— У вас где душ? — спросил мужик, снимая свою полеру с крючка.

— Да как по коридору и направо. Полотенце там любое берите, все чистые. Дедушку будете дожидаться? — спросила Ала.

— Ну уж нет. Я спать хочу на своей кровати. Эй, координатор!

— Чего тебе? — отозвался передатчик.

— Родился, самец, крупнее обычного, ножку переднюю правую путь понаблюдают.

— Передам, — ворчливо сказал голос из передатчика, — в другой раз думай, вообще.

— Ну кто ж знал, что они у вас тут дрессированные.

— Не дрессированные, а доверяют работникам. Посмотрел — отчет напиши, как надо со сложными млекопитающими работать. Смену сверхурочную выпишу, не буду жаловаться на этот раз.

— Ладно, — сказал мужик и ушел. Булка вместе со своей мамой обнюхивали мокрого бурого младенца, всего в белых пятнышках. На полу растекалась лужа.

— Ала, не уходи пока, посиди здесь, — сказал передатчик.

Она молча кивнула. Погладить Тучку. Запустить обратно туфаней, которые решили, что пастись ночью — глупая идея. Принести еще воды Булке и ее маме.

Потом она села у стены, Тучка плюхнулась рядом. Ала положила голову на теплый тучкин бок и стала тихонько чесать его.

Свистнул передатчик.

— Он уехал, иди спать.

— А, хорошо, — вяло ответила Ала. Булка и ее мама уже облизали малыша досуха и теперь лежали с двух сторон от него. Ала встала, зевнула и поплелась в свою комнату.

Куда все-таки поехал Адру? Непонятно. Приедет, будем придумывать, как назвать Булкиного сыночка. Крупный. Посмотрим утром на него. Потом. Она залезла на кровать и так и уснула, не раздеваясь.

Глава 24

В этом городе улиц было больше, чем людей, которых за всю прошлую жизнь Синко знал по имени. Он взял за правило в день проходить по какой-нибудь новой улице. Он старался выбирать именно большие широкие улицы с деревьями, газонами, светящимся потолком на уровне доброго пятого этажа и изящными мостиками на середине высоты, а не маленькие одноэтажные переулки. Он понимал, что стоит свернуть в любой проулок, заговорить с теми или иными людьми, подружиться. Или отхватить устного — только устного, никогда не телесного — отвержения. Стоит войти в настоящий контакт, как город его засосет, и он уже не сможет чувствовать себя только наблюдателем, гидрофобным чужаком в водной среде, как сейчас.

Все улицы были чистые и светлые. Люди в общем, тоже везде были чистые. На широких лужайках сидели компаниями подростки, что-то обсуждая над раскрытыми планшетами. Взрослые иногда тоже собирались группами, что-то ели и обсуждали над едой, иногда шли или сидели вдвоем — но чаще всего взрослого человека можно было увидеть куда-то целенаправленно движущимся с озабоченным лицом.

Кибы и иногда живые работники в приметной униформе возились с деревьями и кустами.

Синко почти в первый же день отметил про себя, что такая прорва растительности совершенно без насекомых и птиц должна быть результатом постоянного и тяжелого труда. В основном, конечно, кибы. Фактически по каждой пальме бегали два-три небольших механокраба. Правда, не приглядывайся Синко намеренно, фиг бы он их заметил, механокрабы были очень хорошо мимикрированы, и даже при движении их можно было бы принять за настоящих, не будь у каждого на спине завитушки индивидуального кода, знакомой Синко еще по уборочным кибам Центра Терраформирования.

Столы и гамаки, водяные бассейны на одних этажах. Магазины и театры на других. Заведения с громкой музыкой, гимнастические залы на третьих. Учебные помещения на четвертых. Какие-то непонятные для Синко, но активно посещаемые публикой пространства на пятых, и сущие промзоны, заполненные разнообразной техникой, на шестых. Он поднимался и опускался в лифтах на одного человека, лифтах на троих-четверых и на гигантских медленных лифтах без дверей, которые останавливались на полминуты на каждом этаже и в каждом из которых стояло, болтало, переминалось с ноги на ногу и пробиралось слева направо человек по сто. Синко быстро сообразил, что в такой лифт, в общем, полагалось заходить слева, а справа выходить, но если ты еле успел заскочить, то извинись и запрыгивай-выпрыгивай как тебе заблагорассудится. Никто не сталкивался. Люди виртуозно обтекали друг друга даже на бегу, даже самым что ни на есть встречным курсом, который по понятиям Синко непременно должен был привести к столкновению — но нет, в последний момент оба разворачивались бочком и, не глядя друг на друга, проскакивали грудь к груди, подбородок у переднего плеча, между ушами просвистывает едва три сантиметра и глядь-ка, разошлись и каждый торопится дальше по своим делам дальше.

О том, чтобы опознавать мужчин или женщин, Синко перестал заботиться дня через три. Ну, бывали люди с бородами или обнаженной грудью, но даже второе ничего не гарантировало, как он обнаружил в одном туалете на три писсуара. Но по походке, по выражению лиц, по одежде — нет, вообще бесполезно. С третьей стороны, думал он, — а какая разница? Вон, вроде явная дама, бритоголовая, как почти все биохимички из Центра, затянутая в темно-синее, с металлизированными вставками на рукавах и воротнике. Вон девушка в развевающемся платьице-одно название, а за ней два киба тащат коробки размером с нее саму. Вот вроде по всему парень, в высоких сапогах и как будто кожаной одежде. Вот… но тут эти верхние все уже разбегались, и приходили новые, а Синко брел по улице дальше, пока не уставал и не просил базу найти ему переночевать. Перед ним открывалась какая-нибудь дверь, туда же в скором времени прибегал киб с едой, а экран на стене напоминал об очередных несделанных уроках. После уроков и сна опять приходил киб с едой, а экран говорил, сколько времени осталось до очередной явки в паскалев улей на мозговой штурм (в котором Синко использовали, в основном, как генератор случайных чисел и дурацких вопросов) или индивидуальное занятие.

Индивидуальных занятий с Ангадом не было никогда, и Синко больше тому не удивлялся.

Он очередной раз проснулся сам не зная где, и как далеко, и каким транспортом пилить до лаборатории гуманитарного анализа — в конце концов, об этом подумает база, его дело с ней не спорить. Киб поскребся в дверь, внес коробку жратвы и термос с горячим питьем и удрал.

Синко поел, помылся, напечатал себе свежей одежды и собирался уточнить у базы, сколько у него времени на занятия до того, как надо будет выходить, как на стене высветилось объемное изображение — как в окно заглянуть. Паскаль повернулся в сторону Синко на кресле, почесал подбородок и распорядился в течение двух месяцев изучать управление гражданским орбитальным и воздушным транспортом, а по истечении этого срока предоставить о социальных особенностях этого управления развернутый доклад. Формализованную схему отчетности взять в облаке лаборатории. Неформальный доклад о самом важном — полчаса, устно, с визуальным компонентом, быть морально готовым к вопросам от всего улья. Основное обучение продолжать в половинном объеме.

— Любые вопросы, обращенные по поводу практики мне или любому члену улья, должны быть очень хорошо продуманы. Если мне придется отвечать лично больше, чем на один вопрос в сутки, я буду неприятно удивлен, — величественно сказал Паскаль и отключился.

Синко подумал и сел.

— База, повтори мне это в записи.

Послушал. Еще подумал.

— База, покажи мне два самых средних по успешности и три самых неудачных таких же доклада практикантами лаборатории, из тех, что тебе доступны. Да, принеси литр какао и каких-нибудь орехов или фруктов.

Просмотрел один нормальный доклад, который читала незнакомая женщина, и неудачный, на котором почти неузнаваемый молодой Паскаль разрыдался на двенадцатой минуте. Полежал на спине. Поразмахивал ногами. Посмотрел еще один неуспешный доклад. Тот был вообще неинформативный — какой-то парень что-то рассказал про группу настройщиков невесомостных бассейнов, все молча встали, и вместе с этим парнем ушли в одну и ту же дверь. Почему оно неуспешное? Надо еще штуки три заказать.

— База, покажи мне, как выглядит изнутри управление гражданским транспортом.

База начала показывать что-то, Синко минут пять вникал, потом выругался, снова посмотрел паскалевскую эпистолу, выругался еще раз, потребовал информации про управление гражданским орбитальным и воздушным транспортом. Запросил документацию про его внутреннюю структуру. Через час лег спать. Утром еще два часа смотрел видеопотоки управления, которые ему согласилась показывать база, и мысленно упорядочивал видеопотоки, которые база упомянула, но показывать не согласилась. Сделал текущие задания по учебе, накиданные Хулиетой так, как будто про половинную нагрузку Паскаль вообще пошутил.

Потом спросил, когда можно задать Паскалю положенный за сутки вопрос.

Паскаль появился незамедлительно.

— Ну?

— Обязан ли я информировать сотрудников управления о том, чем я занимаюсь или имею право притвориться с согласия базы кем-то другим?

— Это кем? — заинтересовался Паскаль.

— Я там глянул, у них микробиологическая инспекция последний раз была больше года назад и то автоматическая. Я попрошу у базы связать меня с той инспекцией, возьму у них все положенные пробники, соберу по всем помещениям и фильтрам, как раз два месяца и возиться, если не спешить и все ронять каждый второй раз. Э. То есть, если можно.

— А почему ты уверен, что тебе микробиологи дадут от их имени чего-то собирать?

— Скажу, чтобы мой опыт посмотрели.

— Можно, — сказал Паскаль и отключился.

Микробиологическая инспекция думала целых три дня, Синко даже уже решил, что откажут, и начал строить сразу три альтернативных (и более стремных) плана, но тут дозволение пришло. Ему выделили шкаф стерильных пробников и расчерченный квадратами стол для пробников заполненных, комплект формы инспекции с мембранами на руки и лицо. Моложавая дама, неуловимо похожая на Марту, выдала лично браслет с кристаллом, об который надо было шлепать загруженный пробник, чтобы зафиксировать на нем точное время и точную локацию микробной композиции. Синко вздохнул, пожаловался ей, что внизу-то приходится все подписывать маркерами, даже если стоишь по пояс в болоте, дама подняла одну бровь и ничего не ответила. Синко тем временем уже вызубрил наизусть расположение комнат управления, всех командных, наблюдательских, совещательных, дублирующих, конфликт-помещений и релакс-помещений, и где в основном в них полагалось какими вопросами заниматься. Частично он уже помнил и как там кого зовут — но, понятно, не всех, в управлении работало человек полтораста.

Начать он решил с помещений, где постоянно сидел кто-то один или даже с тех, что в основном стояли пустыми — чтобы в коридорах примелькаться. Сходил к заветному шкафу, набрал десяток, для начала, пробников, и пошел наконец уже в свое первое местное полевое исследование.

И сообразил, неожиданно для себя, что входы в управление совершенно не очевидны с улиц — то есть, проходя мимо всего этого учреждения, он бы о его существовании прямо тут даже и не догадался. С третьей стороны, паскалево гнездо тоже открывалось с каких-то нелинейных поворотов, в жизни не поймешь, что там что-то, кроме балкончика с парой кактусов, а поди ж ты. Интересно — это весь Верхний город такой?

Спросил у базы, может ли человек, не имеющий внятного приглашения или там допуска базы, попасть в это орбитально транспортное заведение или в паскалево логово. Получил однозначно отрицательный ответ. Не удивился. Наоборот, приободрился, сделал рожу кирпичом, спросил базу, где самое дальнее от конкретно этого входа пустое помещение, вошел, прошествовал до пустой каморки, взял смывы с пола, стен и вентиляционных насосов, рассовал обратно по карманам аккуратно размеченные пробирки, снял мембрану с лица побрел назад, открыто озираясь.

— Что у нас тут, эпидемиологическая опасность? — спросил его шедший навстречу эээ ээээ координатор конфликтного отдела, ээ… Рикардо Тчекла.

— Неа, штатная инспекция. Я теперь у вас пока каждый унитаз не расцелую, никуда не денусь.

Координатор хохотнул.

— Давно пора! Подожди, парень… Эй! Эй!

Женщина — ну, кажется, женщина, — к которой Рикардо обращался, притормозила.

— Ты новенькая? Почему я не знаю? — сварливо спросил Рикардо. — что у меня тут за проходной двор сегодня?

— Я на практике у метеорологической службы, — сказала она. Совсем молодая, но такая крепкая, твердая какая-то деваха, скулы еще сильнее торчат, чем у самого Синко, глаза как щелочки, черные, без проблеска.

— У Ленни?

— Да, он говорит, что уже давно просил практиканта на антигаллюцинации.

Синко молчал и таращился из-под козырька выключенной мембраны. У девахи был такой густой северный акцент, который Синко и внизу-то распознавал с третьего слова, а тут вообще аж остолбенел.

— Ладно, понял, — Рикардо признал ее право тут тусоваться и ушел. Синко попятился и удрал сдавать пробирки. Едва добравшись до комнаты отдыха, он получил от базы по поводу метеопрактикантки два интересных факта. Во-первых, практикантка была чьим-то контрактным работником, привезенным, действительно, снизу. Во-вторых, в Верхнем городе с бритой головой ходили военнослужащие, потому что только военнослужащие носили здешний аналог гарнитуры, который, кстати, заодно и маркировал для публики военную иерархию. Гарнитуры, кстати, на девахе не было. А вот готовность к… Нет, не к насилию, а к глухой обороне — была на ней написана вооот такими светящимися буквами.

Зачем военным гражданская метеорология?

Отнес пробирки. Наговорил базе своих наблюдений, про метеодевицу пока не стал, хватит и остального, слегка систематизировал увиденное, поел, поспал, побежал за новыми пробирками, и тут база сообщила, что его ждет длинное письменное сообщение от Ангада Рамши. Синко свернул в первую попавшуюся пустую комнату, упал на пол, велел вывести на потолок и с нарастающим изумлением принялся читать.

«Ты получишь это сообщение, когда мой варпоход уйдет из этой локации и не ранее, так что сразу прощай, и глаза мои больше тебя не увидят, что для нас с тобой обоих несомненное благо.

Есть кое-что, чем я могу быть для тебя полезен, и чем для тебя ни при каких обстоятельствах не захочет быть полезен никто в этом сраном городе. Так что я попробую сэкономить тебе лет двадцать, которые ты иначе потратишь на разведку и неудачные попытки.

Итак. Ссылка 1. Это коалиция университетов ближайшей сингуляторной зоны. Квот у них для нас нет, даже не надейся. Но они охотно берут толковые статьи, а публикация у них для CV весит очень много, не пренебрегай, пристроишь две — и в других местах на тебя уже начнут смотреть с интересом.

Ссылка 2. Профессиональная сеть экодинамиков, подпишись, там бывают вакансии с квотами, особенно для молодых ученых из дурацких регионов. Но тебе тогда придется завести там какой-то аккаунт и выкладывать какие-то работы, ну и проводить их как-то, параллельно с загрузкой в гуманитарке.

Ссылка 3. Реестр междулокационных журналов, принимающих статьи наблюдателей из несингуляторных зон, там неважно, в какой именно области, они сами определят, если интересное что-то напишешь. Все рецензируется, если тебя заметит толковый человек, квоту дадут быстро.

Ссылка 4. Реестр текущих квот на молодых ученых из несингуляторных районов, желающих переехать, но ты смотри, там часто заявки не академические, а частные, иногда контракты не научные а производственные и на несколько лет подряд, не подписывай не глядя.

Ты молодой, работы у тебя, я посмотрел, нормальные. Так что хоть по прошлой специальности, хоть по новой — пиши, рассылай, наберешь достаточно публикаций — выберешься гораздо быстрее, чем я.

Уёбывай оттуда, ньоркин».

Адру приехал два дня спустя, и не один, а с завхозом с распределительной станции. Пыхтя, они втащили каждый по большой упаковке, остановились отдышаться, и тут Ала увидела, что за ними по следам снизу шёл огромный, огромный, ну просто огроменнейший металлический паук!!!

— Что случилось? — ахнул Адру, поставил коробку, кинулся к Але, обхватил за плечи — что случилось, почему кричишь?

— Паук!!!

— И что? — устало пропыхтел завхоз.

Ала ткнула в подбирающегося все ближе паука пальцем и вдруг сообразила, что у паука на спине стоят примотанные друг к другу липучкой ещё четыре такие же упаковки. Она со стуком захлопнула рот.

— А я уж думал, заколдованная у меня девочка, — засмеялся Адру, — туфаней не боится, ягуара не боится, Лорену и ту не боится. Ну вот, значит, восьминожку боится.

— Лорена твоя змея, садху, я к ней, ты уж прости, клинья хотел было бить, она как зыркнула. — тоже засмеялся завхоз и вытер мокрый лоб платком.

— Не змея никакая, — сердито сказала Ала, — она хорошая.

— От вдовства бабы не добреют, — сухо сказал Адру.

— Короче, не бойся ты воьминожки, малая, — перевел разговор завхоз, — немыслимо же самим все это таскать, а тележку для туфани вы же так и не сподвиглись напечатать.

— Вот я балда старый! — стукнул себя по лбу Адру. — Слушай, Ала, как там Булка, после родов?

— Обычная Булка, ест, спит, — пожала плечами Ала, — маленького кормит или облизывает.

— Хорошо, — сказал Адру, почесал нос и с сомнением посмотрел вниз, — слушай, там ещё таскать не перетаскать. Может, ты правда возьмёшь хомут да приволочешь на Тучке хоть насыпку? Там просто, мешок к обеим оглоблям прилепишь, и пусть тащит. Коробки не бери, они и тяжёлые, и как попало их волос лучше не стоит. А мы отдохнем и ещё раз спустимся с восьминожкой.

— Ага, — отозвалась Ала и пошла собирать Тучку на работу. В хомуте Тучка ходила без большой радости, но сама перспектива прогуляться лишний раз это дело перевешивала. Обычно они, конечно, поднимались наверх и Ала прицепляла к гладким бамбуковым оглоблям большие связки веток, ну вот, на этот раз вниз пойдем, чем плохо.

Насыпка не тяжёлая, — думала Ала про себя, — так что, может, Тучка и вообще не огорчится. Хорошо, что привезли, насыпки осталось мало.

Так-то в синтезатор можно было пихать любую сухую органику, хоть листья, хоть волосы обстриженные, хоть старые кукурузные лежанки, но надо было следить, чтобы вход не засорился. А насыпка что, прессованная целлюлоза в большом мешке, зараз засыпал в синтезатор весь мешок и печатай месяц что хочешь, хоть обувь, хоть тарелки. И мешок скомкать и туда же.

Тучка и правда обрадовалась, увидев Алу с хомутом. Подумаешь, потаскать что-то. Ала вывела Тучку из загона, застегнула ей на груди и боках застёжки хомута. Оглобли не стала пока прицеплять, закинула на плечо — они лёгкие, а Тучка пускай поскачет вволю.

Так, вприскочку, они и спустились вниз, к дороге. Ала посмотрела на платформу, которую пригнали Адру и завхоз, и присаистнула. Кроме обычного куба с едой, даже ещё не расклеенного, на большой платформе лежала ещё куча упаковок типа тех, которые они уже притащили наверх, и целая гора мешков с насыпкой. Как ещё один дом печатать.

Ну. Что ж делать. Ала закрепила Тучке оглобли, стащила с платформы один мешок, прицепила его, подумала, стащила второй, закинула сверху. Подумала ещё. Нет, пожалуй, пока хватит. Она отломила от куба с едой небольшую упаковку дегидраташки, положила на плечо и позвала Тучку за собой. Та охотно затрусила следом. Ну да, что ей эти два мешка, они гладкие, плотные, едут и по траве и по камешкам без большого усилия.

Они сбросили первый груз у крыльца, вернулись за новым. Ала прицепила на этот раз Тучке целых четыре мешка — два внизу и сцепить между собой, а два на них сверху, закрепить. Тучка побежала вверх так же весело, как и раньше, похоже было, что эти сорок килограмм волоком ее не очень — то и волновали.

Но сама Ала устала. Она распрягла Тучку и загнала ее пока ко всем остальным, а сама решила попить и может, даже перекусить, поди Адру завхоза чем-нибудь да кормит.

Адру увидел Алу, сразу налил ей полную кружку какао и наложил в тарелку каши.

— Два мешка притащили?

— Шесть, — с достоинством ответила Ала.

— Ого, — сказал завхоз, — а она у вас одна тягловая? Быстро как, и заряжать не надо, а то вон восьминожку только и думай чтоб не забыть на зарядку поставить, и жрет она как три холодильника.

— Приученная одна, но кто мешает других поучить потихоньку, — ответил Адру задумчиво, — но с ними же тоже хлопот, и накорми и напои.

— Ну, ты поучи, я попробую у тебя одну взять погонять, а то иногда надо развозить по точкам помногу, а платформа одна, и восьминожка тоже одна и хоть разорвись.

— Угу, — сказал Адру, — не сейчас только, после выборов.

— Ну понятно, сейчас вообще не до того.

Он закряхтел.

— В этот раз ещё не очень лютуют, а в позапрошлый раз, я ещё пацаном был, ну ты должен помнить, а, какой бардак устроили. Все население год теребонили то туда то сюда им.

— Это да, Верхним всё развлечение, а нам, — Адру уныло покосился на ряд упаковок, сложенных у стены.

Ала доела кашу, почувствовала себя гораздо сильнее и бодрее и спрыгнула со стула.

— Я пойду за Тучкой, ещё вниз сходим.

— Давай, — с облегчением ответил Адру, — а то давай так. Я с вами спущусь, там прицепить ей пару мешков, а на них сверху коробки. На мешках сверху должно доехать, не побьется. А сверху Тьяго снимет, и вы назад бегите, хорошо?

— Ух ты, хитёр! — обрадовался завхоз, — а то я как подумал что там ещё ходки на три, аж затосковал.

— Ну ты и восьминожку тоже вниз гони, как зарядится, не все ж на туфани таскать.

— Да уже скоро, у ней уже семьдесят процентов, — посмотрел в сторону зарядки завхоз, — пришлю, конечно.

Ала с гордостью улыбнулась и побежала снова запрягать Тучку.

Глава 25

Дурное дело привычка. Мергиз совершенно перестала пытаться понять мотивы Дэнньо, чего он там добивается и почему именно таким способом. К своему телу он относился точно так же, как к ее — как к сложному, требующему постоянной настройки устройству, и дорабатывал его с фанатичным упорством. Мергиз была вправе думать что-то свое, иметь свое мнение — ну, главное было не отвлекаться. Потому что чуть отвлекаешься, уводишь полное сосредоточенное внимание от того, чтобы создавать вибрацию противофазы внутри каждой контактной мышцы — все, беда, передавит, проскочит возбуждением и пиши пропало, намокла.

И так-то все вагинальные мышцы гудели, как будто она ими гири поднимала, после каждого раза. Но с того момента, как она сообразила, что бороться надо не с давлением, а с вибрацией, дело пошло на лад. Прикосновение — телом к телу — оставалось столкновением, физическим соседством, давлением и скручиванием. Но не проскакивало внутрь. Дэнньо хмурился, прикусывал губу — и хвалил ее. И пробовал по-другому.

После тренировки он иногда даже не сразу уходил, а некоторое время сидел, утирая пот с нижней губы, и тяжело дышал. Она вежливо спросила однажды, нужна ли ему помощь, Дэнньо непонимающе уставился на нее. Мергиз переспросила, глядя в потолок:

— База, насколько уместны мои сомнения в том, что Дэнньо хорошо себя чувствует?

— Определенная разбалансировка организма после пиковой нагрузки естественна, — отозвалась база.

— Не лезь в это, — распорядился Дэнньо.

Ха. Главное, чтобы в протоколе, на случай, если он тут тапки отбросит, осталось, что Мергиз ставила вопрос. В мышцах догорало дикое напряжение, все еще билось медленной синусоидой «врешь, не возьмешь». Ноги, конечно, дрожат, но до ее душа брести и недалеко. А там еще три шага в пустую спальню, она упадет и отрубится. Она оперлась на расставленные пальцы, встала, рывком вынесла себя в приоткрывшуюся дверь. Два шага. Стена, на которую можно опереться. Душ включился сам. Напряжение, которое успешно убило возбуждение, спадало медленно, да и нельзя его было отпускать быстро, иначе придется сидеть на полу в душе добрых полчаса и мастурбировать, пока не сойдет волна. Мергиз ненавидела, когда ее крыло даже на выходе, поэтому стояла под потоком горячей воды, не отпускаясь. Плечи оставались твердыми, как два камня. Она с усилием заставила себя открыть рот и вытащила капу. База запретила заниматься с незащищенными зубами почти сразу. С капой, правда что, и не так болели челюсти потом, и меньше закладывало уши. Открыла рот, как будто зевая. Присела на цыпочкох и кончиках пальцев ног, оскалилась. Ох, как хорошо, когда можно гримасничать!

Она точно знала, днем и ночью, внутри самого сложного упражнения, практически обмотавшись вокруг его корпуса, руки пропущены за лодыжками, подбородок прижат к груди — сколько точно осталось дней контракта, в какое именно время суток был озвучен и назначен конкретный срок и следовательно, в который час того самого дня она выйдет из спортивного зала Л-17 навсегда. Она несколько раз переспрашивала у базы и у Давида, не может ли Марсель Бенеттон в одностороннем порядке пересмотреть свое обещание отпустить ее через полтора года. База считала, что это невозможно. Давид не был так уверен, и предупреждал следить за разговорами с Марселем Бенеттоном еще тщательнее, чем за его прикосновениями. К счастью, тех разговоров практически и не было. Контактная разминка, силовой вброс, сорок минут глухой отчаянной обороны, конец.

Душ стал чуточку горячее, перейдя из температуры еще удовольствия в почти ожог, потом обратно чуть холоднее. Ее начало трясти. Хорошо. Напряжение выходит напрямую, чистое.

Она иногда думала, сможет ли она теперь когда-нибудь заниматься с мужчиной нормальным, обычным сексом. Даже от легкого запаха тела, когда в лифте ее окружала компания беседующих о чем-то своем рослых Верхних, ее скручивало в один фрактальный узел.

С другой стороны, можно будет попробовать с женщиной. Тут это нормально. Потом. Когда от самой идеи, что кто-то к ней прикоснется кожа к коже, она перестанет сжимать зубы. А то можно вообще забыть обо всем этом, наняться в отцовскую группу, уже настоящим метеорологом, самой координировать три десятка полевых смотрителей, тестировать и чинить матки, и вообще не видеть никаких людей — никогда. Отличный план. Отличный.

Интересно, кстати, как там это что-то, что тогда так лихо от Мергиз спряталось?

Вода выключилась. Мергиз вцепилась в рукоятки, ее обдуло горячим сухим воздухом. Шаг. Второй. Толкнуть вторую дверь. Еще шаг. Ноги начинают подламываться. Упругость матраса, рука находит подушку и подтягивает под голову.

Комната гаснет.

Проснулась она от топота киба, принесшего ей поесть. Три часа, как всегда, как вор украл, моргнула и нет. Жрать хотелось до смерти.

Она торопливо жевала, вспоминая, что там сегодня от нее хотел руководитель практики. Мужик он было вроде не вредный, но идея работать каждый день без выходных, зато только по четыре часа, ему просто не давалась. Казалось бы, ну накидай задачек на неделю вперед, проверяй когда сам будешь поблизости или вообще базе поручи, но Ленни так просто не мог. В общем, сегодня он хотел забежать и выдать ей на сличение с таблицами какие-то особо специфические записи и чего-то про них отдельно рассказать, и непременно лично, но у него была прорва каких-то своих личных дел, и он понятия не имел, сможет он это все устроить.

Мергиз оделась, вышла из комнаты и двинулась в сторону своей практики, размышляя по пути, что хорошо бы запросить базу подобрать пул этих записей лет за двести, может, это просто какие-то более или менее типичные тропосферные аберрации, а вовсе не галлюцинации, как казалось Ленни. Ну, как минимум проверить надо, не маялся ли кто раньше с такими завитушками.

Так она бодро двигалась, неотвратимая, как каменная осыпь, в сторону ленниных задач, как на самой людной из пересадок — там, где вечно техники, идущие в промзоны с жилых этажей, натыкались на пассажиров, расходящихся с платформы подъемника — ее схватили за плечо.

— Твою мать! — сказал этот кто-то и затряс рукой.

Мергиз развернулась всем телом в ту сторону и обнаружила там сержанта Кашао, который с изумлением переводил взгляд с нее на свою ладонь.

— Урибе, коза ты стоеросовая, — сказал он проникновенно, — я об тебя руку отбил!

Коза.

Ты.

Стоеросовая.

Мергиз аж покачнулась. Нет. Это Кашао. Это не отец. Это нечестно, почему он это сказал точно так же?

— Слушай, Урибе, — вдохновенно сказал Кашао, и Мергиз поняла, что он не то, чтобы вполне в ясном рассудке — то ли пьян, то ли чем-то уделан, скорее второе, перегаром не пахло, — ну-ка идем-ка со мной. Дело есть.

— А ты куда сам шел? — проворчала Мергиз и тут их перебил голос базы, которая негромко, но внятно сказала Мергиз, что Ленни сегодня на работу не вырвется, у ребенка утренник затянулся, так что ей бы лучше погулять.

— Вот видишь! — обрадовался Кашао и снова потряс рукой.

— Хочешь вторую руку отбить? — поинтересовалась Мергиз.

— Не. Я тобой сейчас хвастаться буду. Пошли-пошли, чудо бритое. У меня идея.

О блин, только не идея, — подумала Мергиз и поняла, что идти надо. Повернула и пошла туда, куда пер по коридорам и улицам резко протрезвевший Кашао. К него горели глаза от этой его идеи так, что она даже задумалась, не предложить ли ему еще бухла, чтобы успокоился, — но тут они пришли.

Поворот, коридор, забитый движущимся туда-сюда народом, запах застоявшегося пота — забавно, а ведь пахнет хоть и безусловно неприятно, но никаких ассоциаций с не будем думать с чем, совсем другое, даже и к лучшему что на этом этаже не так заботятся о личной гигиене, как природные Верхние. Зал с маленькими столиками, мужики сидят попарно, вокруг каждого стола толпа, какие-то крики, гул голосов, хохот, запах пива перекрывает пот, коза ты стоеросовая, посидишь вон там в уголке с планшетом, пока я с мужиками тут?… Она прикусила губу, ну нет, это другие мужики, другой зал, хотя, кажется, что-то такое, за столами, да, и за руки они держались, и отец еще такой счастливый потом шел, что же это такое было-то?

Прямо перед ними кто-то встал из-за стола, второй мужик заозирался, вокруг смеялись, Мергиз хотела обернуться.

— Садись, — толкнул ее Кашао.

Она села.

Какого черта она села?

— Какого черта она села? — злобно спросил мужик напротив.

— Что за нахуй вообще происходит? — спросила Мергиз, повернувшись к Кашао.

— Поставь локоть на вот красное пятно на столе, возьми его за руку, вон, как на других столах, и не давай свою руку завалить. Не дашь, нам проставятся, поняла?

Мергиз пожала плечами.

— Ну, это ж недолго? — вопросительно сказала она дядьке напротив. Не старый еще, здоровый мужик.

— Кашао, только ради тебя, — проворчал тот, поставил свою руку локтем на стол и раскрыл ладонь, — давай, девочка, ладошку. Ты с какого корабля?

— Ни с какого.

— Ну, курсанты так-то часто приходят, им там-то хулиганить не разрешают, — сказал кто-то в толпе, — но чтоб малявка такая?

— Я работал с ней, — огрызнулся сверху Кашао.

Мужик аккуратно взял в свою лапу ладонь Мергиз и сказал:

— Ты только сопротивляйся, сколько можешь, чтоб ну интереснее тебе было хоть.

Потом надавил. Потом еще надавил. Мергиз смотрела на него с сомнением, слушая, как болтают о чем-то другом наверху. Кто-то нетерпеливо сказал:

— Ну, начинайте уже!

Мужик вытаращил глаза, потом нахмурился.

Мергиз оглянулась, ища глазами Кашао, и спросила его, продолжая удерживать руку ровно:

— Сержант, а дальше-то что?

— В смысле что дальше?

— Что дальше делать?

— Ну не давайся руку разогнуть!

— И долго?

— Сколько сможешь!

— Так мы тут заночуем тогда? — удивилась она.

— Да что это за нахрен! — вдруг выругался дядька напротив Мергиз, выдернул свою руку, встал и пошел к Кашао, — это что за издевательство такое?

Кашао захохотал.

— Что такое? — спросили из толпы.

— Да ты сядь сам с нею!

Сел другой.

Взял за ладонь точно так же. Начал давить.

Покраснел. Надулся. Несколько раз дернул рукой.

— Стоп.

Выдернул руку.

— Кашао!

— Ну чего, — ответил у Мергиз над головой сержант и снова захихикал.

— Она что, вообще правил не знает?

— А что не так-то?

— Она не давит совсем.

— А надо давить? — удивилась Мергиз.

Над головой зашумели. Теперь смеялся не только Кашао.

Дядька поставил локоть обратно, внимательно и уже без пренебрежения посмотрел на Мергиз.

— Ты проигрываешь, когда твою ладонь прижимают к столу. Ты выигрываешь, когда прижимаешь мою ладонь к столу. А сидеть вот так, как блин в кафешантан с вейпом, не надо.

— Кафешантан, бля, — захохотали сверху.

— Дави, — сказал мужик и охнул, когда его кисть плавно впечаталась в стол.

— Йопт, — сказал он, вытащил руку и потряс ею.

— Я сегодня ее по плечу хлопнул, у меня теперь так же рука болит, — похвастался Кашао.

— Дева, ты генмод, что ли? — мрачно спросил мужик напротив.

— Да хз.

— Ты родом откуда? С какой локации сама? Ты не городская, тебя бы тут каждая собака знала.

— Я низушка, — пожала плечами Мергиз.

— Что, блядь? — растерянно спросил Кашао. Нет, зал был слишком большой, чтобы утихнуть сразу, но вокруг нее повисло кольцо нехорошей тишины.

— И много вас внизу… Таких? — спросил мужик.

Если бы Синко специально не приглядывался, он бы и не заметил, что мешок Ангада исчез из улья, а на том месте разместились какие-то пуфики. Никаких сообщений об отъезде сотрудника Пасколь не издал, хотя, конечно, что-то могло прозвучать, когда Синко лежал с пробниками под очередным столом гражданского орбитального транспорта и ковырялся в фильтрах вытяжки. Вообще, собственно гуманитарным аналитиком под прикрытием Синко себя чувствовал гораздо больше в паскалевом гнезде, особенно когда прямо у него над головой Хосеп крыл Хулиету красножопой позитивисткой, а она язвительно интересовалась, мальчик или девочка на этот раз сделали Хосепу с его закидонами козью морду, что его опять потащило в феноменологическую вату. А в управлении что — собираешь смывы, болтаешь с людьми, отходишь в сторонку, когда кто-то бежит по делу. Один раз Синко забыли выгнать с какого-то конфликтного заседания, он даже не то, чтобы притаился — ноги так и торчали из-под дальнего стола, ну, старался сильно не шебуршиться, когда Рикардо медленно, вежливо, плавными движениями сдирал шкуру с какого-то руководителя чего-то, что должно было служить дополнительным контуром защиты при целом списке вероятных аварий, но совершенно тому не служило, потому что давным-давно было переоборудовано под какие-то временные функции, да так и зарегистрировано в базу, а базе что, не ей же собирать потом жареных пассажиров и обломки транспортника по всему континенту.

В кормильне народ ругал Диаса, начальника инспекторов, за то что не ловит мышей и его подчинённые задерживают отчёты и валят в них сырые данные как ни попадая, так что база в результате в сводках складывает крылья с энергоблоками и сумму делит на мыло для санитарных комнат.

Рядом обсуждали грядущий биюбилей кого-то из аналитической группы. Синко не поленился проверить — да, дядьке действительно стукнуло сто, предполагалось застолье, а потом он должен был сразу заступать на смену, и никаких разговоров о уменьшении для него нагрузки не шло.

Интересно, то, что они тут столько живут — это работа базы или самостоятельных усилий публики? Так-то база сама постоянно вмешивалась, Синко она назначила пить витамины и индивидуальные микроэлементы, причем он ещё поканючил и уговорил базу включить в синтез хоть немного неодима, сказал, что из религиозных соображений, согласился получить пометку о том в личное дело. Ладно, тут ведь действительно никаких соображений, кроме религиозных, и не подтянешь. Хотя даже скорее сентиментальных, вряд ли Пача Мадрастра успела забраться в те три бактерии, которые попали ему в пищеварительный тракт от глотка мартиного наринэ. Но на память поддержать надо.

Формальную сводку по изучаемому объекту он мучил третью неделю, и все ошибался, она была хитровыделанная, сплошные сквозные гиперссылки и помни как хочешь что куда. Он ввел все, что понял, повесил в облако папку с не воезающими уточнениями и пошел мучить Хулиету накопленными суточными вопросами. Сели за стол, вывели синкову сводку, Хулиета немедленно начала орать, что он дурак.

Проходящие мимо тыкали пальцем в другие ошибки, но всё-таки вмешалась Паула и напомнила Хулиете, что базовой подготовки у Синко нет, так что объяснять важнее чем посмеяться.

— У вас, шарашечников, вообще голова работает странно, — успокаивающе сказала она, — ты ещё по сравнению с Ангадом ничего так.

— А где он сам? — воспользовался случаем Синко.

— Кукухой поехал твой Ангад, — коротко отозвалась Хулиета, — ну и воздух чище будет.

— С ума сошел? — переспросил Синко.

— Ну, не в прямом смысле.

— Совершенно в прямом, — буркнула Паула, — он Паскалю три раза доклад посылал, что внизу скайнет прячется.

Синко удалось ничего не сказать, но невербалку от гуманитариев не спрячешь — все с интересом отметили, как он подпрыгнул, и переглянулись.

— Много мультиков смотрел, да? — иронично спросила Паула.

— Да ну тебя, обиженно ответил Синко, — а на чем обосновывал?

— На фонариках, — отрубила Паула.

— Ну, не только на фонариках, у него какие-то клерикальные расчеты были, результативность урегулирующих процедур, такое. Ну ты чего таращишься, понятно же, что это все приходится контролировать и кстати отчёты писать, у базы спросишь, если интересно. Туда же денег льется немерено, во все эти побрякушки.

— А что за фонарики? — выдавил Синко.

— Ну, к выборам население закупается светом, это обычное дело, распоряжения — то сверху н кто не отменял, они должны будут обозначить участие. А Рамши поднял шум, что размещение заказов на производство фонарей, видишь ли, неестественное. Паскаль сказал ему пить успокоительное, так он перенанялся куда-то в другую локацию чуть ли не официантом и уехал.

— Что за выборы?

За столом переглянулись.

— Да нет, не сильно ты от Рамши в лучшую сторону отличаешься, — резюмировала Паула, — иди, порасспрашивай базу. Не пойму, они там в шарашке вообще, что ли, на четвереньках бегают?

Синко поставил себе галочку разобраться, производить впечатление совсем дундука он предпочитал управляемо, а не чуть что. Однако, пока с его попыткой заполнить формальную сводку не ознакомились все коллеги, с него не слезли. Правок набралось — вагон, он копошился добрых пять часов — уже один, конечно; и гонять видеозапись обсуждения туда-сюда ему пришлось раз двадцать, хорошо, что база все пишет по умолчанию, публичное, да еще с твоим участием перематывай сколько хочешь.

Но все-таки наконец он счел, что внес всё важное, поел, полежал ногами кверху и запросил у базы, что блин за выборы, кого выборы, когда выборы?

Это, значит, так. Каждые пятнадцать с четвертью местных лет — по столице Консорциума, конечно, десять, но у нас-то годы с ними не совпадают — проходит обязательное мероприятие по подтверждению населением добровольности участия в этом самом Консорциуме; Синко полез было разбираться кто там в этот Консорциум входит и как он управляется, опомнился, отложил на потом. Голосование проходит выборщиками, тщательнейшим образом отобранными из взвешеннейших выборок и представителей каждой ощутимой группы там внизу. Предоставление списка реальных групп лежало, в том числе, на плечах группы Паскаля Този, списки были уже давно загружены в систему. Отбор выборщиков из этих групп уже шел внизу и весьма себе бурлил, потому что скататься на два месяца в Верхний город совершенно бесплатно и потом еще иметь пожизненные бонусы за представительство — это было дело ценное. Гражданская воздушно-орбитальная служба (Синко покраснел и засопел, когда у него в голове сошлись концы с концами) прямо сейчас двигала все расписания, потому что именно ей предстояло собрать по континенту и архипелагам, и поднять наверх нештатных тридцать тысяч человек. Остальное население имело два дня выходных, и ожидалось, что оно будет подбадривать своих выборщиков снизу световыми эффектами. Не очень прямо, но упоминался нюанс, что таким образом население еще и демонстрировало внешним наблюдателям, которых на выборы обязательно наезжало со всех сторон, свое физическое присутствие — одно дело чисто планета-шахта с висящим над ней городом, другое — населенный мир. Межзвездные права таких миров, похоже, сильно отличались.

Синко поинтересовался, как обеспечивается видимость светомузыки, выяснил прелюбопытное. Не только горнодобывающие производства аж за месяц до выборов переходили на самый щадящий атмосферу режим. Еще и положено было организовать чистое небо над всем континентом и населенными зонами архипелага. Это обеспечивали военные, а какими методами — база объяснять отказалась. В общем, выборы происходили, по меркам населения, ночью, население веселилось, пускало в сторону Верхнего города фейерверки, моргало всевозможными лампочками и употребляло всякие утешительные напитки.

Синко сидел и моргал, потому что черт возьми, он же помнил этот день! Им с Маэзом и младшей сестре очень строго велели поспать днем, пока мама и старшие сестры носились из кухни во двор и на улицу с тарелками. Столы стояли прямо на проезжей части, соседи кричали что-то через забор, на каждом доме висели гирлянды фонариков… Потом все взрослые танцевали, а он залез на дерево и смотрел, как Маэз мешает отцу включить большущий фонарь, который надо было направить в небо, причем тщательно выбрать угол.

И как плакала наутро подружка младшей сестры, которая не выдержала и заснула в обычное время, и пропустила и праздник, и фейерверк.

Так вот что это было.

Выборы, значит.

Глава 26

Тетушка, похожая на молодую Марту, обозрела стол, забитый пробирками, и недовольным голосом поинтересовалась, не будет ли у Синко неприятностей на основной работе, если она оплатит ему сбор материалов.

— С чего бы? — удивился Синко, поразмыслил и неохотно признал, что, наверное, стоит прежде проинформировать Паскаля, хотя бы уведомительным порядком.

— И давай уже закрывай этот балаган, — продолжила она, — мне кто вот это все обрабатывать будет?

— В морозилку поставите, не прокиснет, — не выдержал Синко, но успокоил тетушку, что ему осталось три дня ковыряться в этих вытяжках, а там он исчезнет из ее лаборатории, как сон златой. Форму она ему велела не сдавать, а сунуть в переработку, база зафиксирует, так что Синко надеялся больше с этой дамой не пересекаться.

Обрабатывать ей! Ага, щас!

Он накидал полные карманы пробников и рысцой дунул обрабатывать самые интересные места — внутренние групповые релаксы. Там он бодро всех предупредил, что никакой стерильности его работа не требует, так что, если сеньоры и сеньориты не планируют обсуждать ничего секретного, то он тут в фильтрах покопается и уйдет.

Сеньоры и сеньориты, которые торчащего из всех углов Синко уже где только не наблюдали, посмеялись, пообещали взять с него подписку о неразглашении, он закричал, что находится в процессе научного обследования, вот даже база подтвердит, все сказали чтобы он отстал со своим подтверждением и кстати не хочет ли он тяпнуть со всеми кофе с пирожками.

Синко хотел.

Перекусил, поулыбался шуткам, что-то тоже пошутил, натянул обратно мембраны и полез в вытяжки. И вот пока он копался, на этот раз в верхней вытяжке, стоя на стуле, снизу сплетничали про ту деваху с северным выговором, что ее кто-то из техников видел на рестлинг-зоне, и что она там заломала пятерых, что ли, мужиков, но того интереснее, что начали ее спрашивать, откуда она приезжая, там же вояки каждый второй, а оказалось, что вояки ее и не знают! Согласны все, что ну да, выглядит она как корабельная, но так все думали поначалу, что она с другого корабля, а то и с варпохода, а посчитались — никто не знает ее, вот. А она и говорит-де, прямо в лице не изменившись, что она низушка на контракте. Представьте, а?

— Прям так и сказала?

— Ну! Даже не покраснела, вообще. Там один пиво выронил.

— Да ну вранье, где ты бритых низушек видел-то.

— Вояки все хором сказали, что не знают такой.

— А что она у Ленни делает?

— Данные, говорят, на диплом собирает, у Ленни там потенциальных галлюцинаций лет пять сплошных, смотри не хочу.

Синко не стал дослушивать, соскочил со стула, попрощался с честной компанией и пожелал им поменьше встрясок — все засмеялись. Вышел в коридор, засунул там последнюю подписанную пробирку в карман и пошел искать метеоотдел. Там, да, в глубине виднелась бритая голова на тонкой — если сзади смотреть — шее, а по экранам ползли какие-то таблицы и карты.

— Сеньорита, — осторожно позвал Синко.

Она не пошевелилась.

— База, позови ее, пожалуйста.

Деваха обернулась и хмуро вытаращилась на Синко.

— Привет, — сказал он, — такое дело. Я сам низушок. Звать Синко Имилан. Давай, я как-нибудь тебя позову посидеть вместе, в меру твоих пожеланий?

— Воу, воу, тут уже свидания назначают? — из-за другого экрана вынырнула седая голова здешнего метеоролога.

— А чего и не назначить, вроде как не запрещено — отозвался Синко.

— Да зачем ей низушок-то, парнишка? Она нормального найдет.

— Я Мергиз Урибе, — мрачно сообщила деваха, — базе скажи, согласуем. Сейчас работаю. — и отвернулась.

Синко показал метеорологу язык (тот был мужик, хоть и ядовитый, но на самом деле не злой и в ответ закаркал — засмеялся) и ушел.

База, — спросил он, едва оказавшись в уединении, — сколько сейчас в тебе женщин младше двадцати одного года, приехавших снизу не ранее, чем полтора года назад?

— Семьсот пятьдесят девять.

— А, уточнение, — из этого множества женщин, младше меня, но не младше, ммм, тринадцати… Ладно, пусть двенадцати лет?

— Сто тридцать шесть.

— Сколько из них живет тут без родственников?

— Одна.

Похищенный подросток, девочка, — думал Синко, — может, еще и не она. О чем-то я могу прямо спросить, ну скажем про родственников, если приехала с семьей, то нет, не она. Но проверить-то не мешает. И вот я допустим проверил. Допустим убедился. Допустим, даже это она. И что дальше? Дальше-то что?…

Ала сложила в переработку грязные тарелки — Лорена не велела их мыть, сказала, что с синтезатором в доме возмутительно переводить воду и мыло, и Адру, подумав, с ней согласился. Закрыла кастрюлю с недоеденной кашей полотенцем, которые она теперь тоже печатала все новые каждый седьмой день, когда садху ходил на большую молитву.

Вышла на крыльцо и молча села слева от Адру. Он брал из башни свеженапечатанных ободов один, вынимал из коробки плату и с щелчком вставлял в паз, протягивал, как нитку, усики проводков и расправлял их по внутренним бороздкам. Вытаскивал из другой коробки пластину твердого света, аккуратно вкладывал ее внутрь обода, закреплял и сверху и снизу, проверял и ставил бескрылый дрончик на панель программирования платой к контактам. Тусклая красная искорка начинала медленно желтеть, зеленеть, голубеть, становилась чисто белой и тухла.

Ала протянула руку, взяла заряженный дрон, переложила себе на колени. Левой рукой, не глядя, вытащила из корзины несколько перьев и стала втыкать их во вращательные узлы — по три в каждый. Перья узкие, длиннее Алиной ладони примерно вдвое, лёгкие и такие красивые. Можно было взять каждое в руки и разглядывать, раздвигать параллельные полоски и рассматривать, как натягиваются между ними совсем почти прозрачные ниточки. Но надо было щуриться, чтобы разглядеть такое мелкое устройство пера, а главное, она и так уже их смотрела и вчера и позавчера, а работать, что, один Адру будет? Да и перьев у нее этих сколько хочешь, всегда можно будет ещё и потом напечатать.

Три пера в один узел, чпок, чпок, чпок. Три во второй. Три в третий. Поставить готовый дрон на крыльцо, он легко подпрыгивает, отлетает и приземляется в батарею уже собранных. Ала берет следующую из стопки уже заправленных бескрылок. Чпок, чпок, чпок. Чпок, Чпок, перья в руке кончились, набрала ещё в корзине. Чпок. Чпок чпок чпок.

— Посиди немножко и иди к туфаням, там посмотри на ночь чего как и спать ложись.

— А ты тут опять всю ночь просидишь?

— Зачем всю ночь, до темноты посижу и спать пойду. Мы хорошо успеваем, вдвоем быстро, нет смысла через силу ломаться.

Ала недоверчиво посмотрела на Адру, не переставая крутить дрон в руках. Чпок чпок чпок, повернуть. Чпок чпок чпок. Повернуть. Взять еще перьев. Чпок чпок чпок. Поставить, потянуться за следующим.

— Да не хмурься ты так, успеваем. Мне на одного рассчитали нагрузку, а с тобой, конечно, быстрее выходит.

Ала улыбнулась.

— А я вот хотела спросить, у меня папа когда монтировал свет в душе, там эти пластины были такие толстые. То есть эти плоские, но тоненькие, а у тех световая поверхность наоборот была небольшая, а глубина прям в полстакана, наверное. А эти такие тоненькие, ну.

— Так они же одноразовые, на одну ночь и все в переработку, вот и тоненькие, весь свет за ночь выгорит и всё. А у тебя дома отец, поди, надолго свет ставил, кому охота каждый день пластину менять.

— А! — сказала Ала и набрала ещё перьев.

Так они и сидели, молча, каждый со своим делом. Вечер был тихий и прозрачный, небо светлое. Ну, только слева, на восточной стороне, стояло, как всегда, серое облако далекой-предалекой выработки. С того места, где Ала гуляла с туфанями у опушки, выработку было видно лучше, и само дымное облако, и тянувшиеся от него неровные полосы пыли, иногда, в большой ветер, захватывавшие по полгоризонта. Но сегодня ветер был, наверное, в другую сторону, и пыль с выработки сносило, наоборот, в сторону океана. Ала очень смутно представляла себе, что там, дальше за выработкой. Может, тоже люди живут, а может и пустые регионы, где только учёные вроде Синко и бродят.

— Глянь-ка, Лорена идёт, — заметил Адру и поставил на программирование очередную бескрылку, — опять тащит, как верблюд. Пойду встречу.

Ала тоже встала, но побежала в противоположную сторону — наливать и ставить чайник.

Лорена, и правда, на этот раз приволокла полный рюкзак и две сумки, и все такое увесистое.

— Я теперь точно не скоро приеду, если вообще ещё приеду, — объявила она, выгружаясь, — так что не пируйте тут, ешьте потихонечку.

— Ох ты, гхи! — обрадовался Адру, — ты что, с самой Гуркхи перла? Где ты здесь нашла гхи?… Да ещё столько?

— Ешь в день две ложки, понял? И малышке ложку. Две ложки! Это раньше ты в храме трансмагнолию ел, у тебя металлы плохо всасывались, а сейчас не знаю, сколько продержится.

— А чего, поди во мне туфанья бактерия тоже сидит уже, сколько возимся.

— Ну ты ж навоз не жрешь, — буркнула она, — да и никто ж не знает, встанет та бактерия в человеке или нет. Так что вот, ешь гхи, хоть так.

— Гхи лучше навоза, — засмеялся Адру.

— Шутник! Сыр как вскроете, держите в холодильнике, а закрытые головки можно просто на полку положить. Икра ребенку, особенно зимой, тоже, две ложки в день. Икру вскрытую тоже держи в холодильнике. Чай я специально походными упаковочками привезла, часуйму вари не по ведру зараз. Масло у вас теперь есть, молока сухого добавите сами.

— Ты нас как на войну собираешь, а? — присвистнул Адру. Лорена закатила глаза.

— Я же сказала, что долго не приеду! Всё! Доставай пирог из вон той сумки, ещё горячий должен быть, и пошли ужинать.

— А мы уже ужинали, — робко вставила Ала.

— Повторим для закрепления, — учительским голосом сказала Лорена и сунула Але тяжеленную банку, — отнеси в сарай, это туфаньи витамины.

Наутро Лорена накормила их завтраком и сказала Але гнать туфаней наверх.

— Ничего, вечером я вам немного помогу, догоним. Сколько тебе уже осталось, садху?

— Да больше половины ещё, — проворчал Адру, — мне две тыщи плат выдали, ну и заливок этих ещё черт знает сколько, мужики вообще все прокляли, сидят это добро собирают.

— Вроде почти месяц ещё? — пожала плечами Лорена, — поди не поубивают вас, если не все успеете собрать.

— Поубивать не поубивают, а премию подрезать не заржавеет, а на ту премию у людей уже планов на десять лет вперёд, это я голый вошёл и голый вышел, а у людей семьи.

— У тебя теперь тоже семья, — возразила Лорена.

— Вот я и сижу, как дурак, эти штуки собираю! И ладно сейчас, а сколько их ветром побьёт, потом по лесу бродить обломки собирать, они ж не гниют, не разлагаются, самый зловредный перевод органики же.

— Это да, ну у тебя синтезатор, в него покидаешь потихоньку что найдешь.

— Как раз все пятнадцать лет и собирать обратно.

Лорена вздохнула, завернула в тряпичную сумку какой-то еды и большую бутылку какао с собой, и пошла открывать загон. Ала вприпрыжку побежала вслед.

Туфани шли вверх тесной группой, приноравливаясь к шагу самого маленького, пестренького Буяна. Ала и Лорена молча брели вслед. На большом лугу туфани разбрелись и без всякого страха объедали траву у опушки: Адру почти каждый день ходил сюда, как он туманно для Алы выразился, «метить территорию», и ягуар больше не появлялся.

— Пошли, залезем повыше, — показала Лорена рукой.

— А чем тут плохо?

— Ничем, но там дальше видно, и смотри, какой уступчик удобный, сядем, ноги свесим.

На Алин взгляд до уступчика было карабкаться и карабкаться, но с Лореной поди поспорь, полезли.

Минут пятнадцать лезли, кстати.

Уступчик нависал над другим камнем невысоко, сидеть на нем оказалось не страшно, а на солнышке тепло и приятно. Лорена вытащила из сумки яблоко, дала Але, сама откинулась назад, зажмурилась.

Туфани бродили по лугу внизу, похожие на бурых жуков, только Тучка одна белая ходила между двух своих подружек.

— Отсюда и позову их не услышат, — недовольно сказала Ала.

— Да мы недолго, — утешила ее Лорена, — а теперь, вот что, соберись, и послушай меня внимательно. Ты пока половину не поймёшь, ничего, поймёшь как повзрослеешь. Ты у нас, может, окажешься последняя ниточка, так что отнесись серьезно.

Ала повернулась к Лорене. Странно, она обычно такая тяжёлая, серьезная, а тут наоборот жмурится на солнце и улыбается.

— Ни деду не говори, ни Черной, никому другому не говори, пока не повзрослеешь, а там уж как сама решишь. Нас тут никто не слышит, совсем никто, и так пусть и будет пока. Ну… Нас, бьюд божьих, всего человек двести сейчас. Так я раньше думала, что ты тоже к нам со временем перейдешь, в руфях можно посидеть несколько лет, а потом бы взяла чей нибудь браслет да вернулась бы в мир.

— В руфях? — спросила Ала.

— Мы не одинаковые. Руфи — это обычно девушки, которые замуж не хотят. Берут Долорозу Нуэстру в свекрови и живут при ней, там как пойдет, или всю жизнь, или нет, тут добровольно. Обычные бьюды, ну, с которых все и пошло, вдовы бездетные. Для них когда-то отдельное поселение поставили, люди не хотели, чтобы они со всеми вместе жили, ну а… Впрочем, неважно. Бьюды часто старенькие, там по разному, какие служат, какие на призрении, ну под них отдельное женское житье и разрешили когда-то. А мы, пьеты… — Лорена покосилась на Алу, — похоронившие детей. У нас свои дела, и не только то, что ты видела сама. Ты запоминай. Никто тебе потом, может, ничего уже не объяснит.

— А что случилось? — спросила Ала.

— Ты случилась со своей белой туфанькой. Скажи лучше, вот ты с… С Пачей Мадрастрой как познакомилась, ты с ней всегда согласна?

— Ну, она вроде ничего глупого не говорила, — удивилась Ала.

— Ну, вот она тебя из дома увела, — ты о том не жалела?

— Да сколько раз! — всплеснула Ала руками, — сидишь и думаешь, может, Тучку можно было там у дерева поселить, а самой домой вернуться?… Я по маме так скучаю, как она там. А потом когда ягуар приходил, я и думаю, нельзя, значит было ее в лесу одну оставить, получается, Пача Мадрастра права оказалась.

— Сомневаешься, значит. Рассуждаешь. А если она ерунду какую то сделает?

— Спрошу, что происходит. Но я пока такого и не видела. А может если бы и видела — как я пойму? Я маленькая.

— Ты не навсегда маленькая. Смотреть и понимать, и сомневаться — этого никто за тебя не сделает. И, кстати, вышивку свою ты в бабушкином доме зачем оставила?

— Низачем! — обиженно вскрикнула Ала, — Низачем! Я потом неделю не могла вспомнить где я ее потеряла, начала все заново, ну, что ж теперь.

— Дед-то внимания не обратил, а мама твоя приехала на похороны, нашла, потом мне номер оборвала. Я ей так и сказала, девочка в коммуне живёт, приходила проститься, забыла, не грешно. Но ты понимаешь, в наших делах ничего нельзя ни забыть, ни перепутать, много беды от того и много горя.

— Угу, — подавленно сказала Ала.

— Так вот. Скоро будет шум стоять. Пача Мадрастра попросила, и Аннунциата ей обещала, что мы виновницами объявимся. Не то, чтобы признаемся, а подставимся, окажемся в подозрительном месте в подозрительных делах, и дадим себя почти всех переловить, причем ещё и отбиваться будем серьезно, и ничего своего не попрячем…

— Зачем?

— Чтобы ее не заметили ещё сколько-то времени. Будет казаться, что это все мы устроили, бьюды. А она тогда успеет… Ну я не знаю, прямо точно что именно успеет, Аннунциата сказала нужно.

— А это кто?

— Ну, считай, судья наша. Та, что объявляет. Я должна была стать следующей, старенькая она уже, Аннунциата.

— То есть вы притворитесь что вы виноватые и…

— И нас арестуют и вывезут на военные корабли, будут допрашивать. Меня не арестуют.

— Откуда ты знаешь? — тревожно спросила Ала.

— Не смогут, — улыбнулась Лорена и постучала себя согнутым пальцем по шее, — а кроме меня, никому Пача Мадрастра твоего местонахождения не говорила, да и были вы с дедом у Анунциаты Нуэстры всего раз, мало ли к ней просителей ходит. Потом уже Анунциата сама ездила в какие-то питомники с колонкой, не знаю уж, о чем они там толковали. Так что вас с дедом не найдут. Короче, очень скоро одна ты будешь знать правду, и будь умна, не вырони ее, не истрать зря, и пропасть ей не дай.

— И что я должна делать? — спросила Ала.

— Помнить, наблюдать, думать Сравнивать. Когда решишь, что пора рассказать — расскажешь. Ты следующая Анунциата. Пока оно тебе велико, подрастешь, почувствуешь, что легло на плечи — неси.

— Почему я?

— Потому что ты останешься, а мы все, скорее всего, нет. И наверняка наши архивы пропадут вместе с нами. В основном. Образование ты сама получишь, вопросы тебе задать есть кому, и людям, и… И не людям, тоже. Но думай, что спрашивать, а что молча обдумывать самой.

Ала прикрыла рот руками, подвала в горку из ладошек, подумала.

— А для чего вы… Так страшно время выигрываете? Иначе никак?

— Умничка, хороший вопрос какой, — с удовольствием сказала Лорена, — я не в первый день сообразила. Пача Мадрастра должна, когда верхние начнут туда-сюда вверх вниз летать не только гражданским, но и военным транспортом, нас ловить — а мы даваться не будем! Так вот она должна к ним в военные машины забраться, а это время займет. Но если они сразу заподозрит, что она тут сидит, они приземляться-то не будут, стерилизуют весь континент и объявят потом Пачу виноватой. Она должна успеть им во все системы забраться, понимаешь?

— А как же мы без тебя? — спросила Ала и сконфузилась, дурацкий вопрос получился.

— Лучше ты без меня, но с Адру и туфанями и твоей мамой живой, — ответила Лорена, — да мне-то ничего особенного и не грозит. Вот те, кто в плен пойдут, тем, конечно, страшно очень. Ты попроси садху, ну ты поймёшь когда, чтоб он за них молился.

Они спустились вниз, собрали туфаней, свели их вниз. Лорена поцеловала Адру в лоб, обругала его пыльным мешком, потом сказала: «Береги девочку, отец», он нахмурился, Лорена велела Але ее проводить вниз. Они молча дошли до брошенной под кустами маленькой грузовой платформы. Лорена повернулась к Але, поклонилась ей и сказала:

— Прощай, Анунциата Нуэстра, будь мудра, береги свой народ, — села за руль и уехала.

Глава 27

У Давида был какой-то тяжелый месяц, о котором он сокрушался заранее, так что Мергиз совершенно не удивлялась, что свободных дней у него фактически не оставалось. Суть мероприятий, от которых потряхивало весь Верхний город, он ей примерно разъяснил — ожидается приезд каких-то бешеных тысяч низушков, которые будет везде ходить, запрудят входы и выходы, потом торжественно согласятся за всю планету и дальше участвовать в Консорциуме и уедут вниз. Этих низушков кто-то должен был сопровождать, оберегать, следить, чтобы они не сварили себе руки в микроволновых печках и не пробили дырки в вакуум; на них следовало заготовить полуфабрикатов понятной им еды, перестроить туалеты понятным им образом, организовать контактную охрану ценных растений — понятно, в основном наблюдала база, но низушки ан масс базу вообще не слушали, а напускать полный объем снотворного в публичном месте, чтобы успокоить одного буйного, это было обычно слишком.

Всю группу Мергиз срочно перекинули на «практику» — стоять по три часа ежедневно в каких-то указанных базой местах, улыбаться и пересказывать низушкам распоряжения базы. Энрике устроил Мергиз скандал, потому что то время, в которое распределили его, ему не нравилось, и он приказал базе их поменять местами, но энрикино время было с восьми утра — то есть в возможности Мергиз никак не входило. Идея того, что «она занята, и это для базы весомо, а ты не хочешь так рано вставать, и базе на это плевать» парню зашла очень плохо. Рядом стонала Гала, что ее вахта в самое стремное время, с пяти утра, и Мергиз бы с ней подобру-то махнулась — чтобы та пошла в энрикино время, а Энрике занял ее собственное — но подавать ребятам эту мысль она не стала. Вместо того отвернулась, подумала и вполголоса сказала базе, что если тот длинный с выбритыми висками, который уже трижды присылал вежливые напоминалочки о своем существовании, все еще хочет с ней потусить, то вот как раз сегодня, когда кончатся занятия, ей абсолютно некуда пойти.

Нет, ну в принципе можно было снова сходить на рестлинг и там потолкаться с теми гражданами, которые ей с первого раза оказались не по зубам, особенно с тем седобровым лысым дядькой, у которого техника была такая интересная.

Но нет, не в этот раз. Вообще пока лучше с рестлингом замять дело.

База немедленно подтвердила согласие длинного и сообщила, что он подхватит ее сразу после занятий, а там уже куда и как пойти он полностью открыт к любым предложениям.

Вот и хорошо — подумала Мергиз. Оставаться одной весь вечер именно сегодня ей бы не хотелось.

Третий день подряд ей приходилось выгребать сквозь последствия собственного хулиганства, и было трудно. Если бы не Кашао со своим рестлингом, ей бы и в голову всё это не пришло, если бы не недоуменное, хором, над нею — чего ты ждешь? Почему не давишь сама?… Нахрена отбиваться, когда можно напасть?..

Она ходила с этой темой, как будто нерастворимой, недели три, не меньше, и даже не понимала, почему оно так бесит, почему оно все время вспоминается. И вдруг буквально в процессе медленного тяжелого упражнения словно ее кто под руку толкнул, и она вместо того, чтобы вести свою вибрацию невидимо, тайно, в противофазе с той, которой ей давал грудью и плечами Дэнньо — она сжала зубы так, что чуть не прокусила капу и усилилась.

— Хм, — сказала он буквально три секунды спустя, усилил свою, потом ослабил так, что даже давление почти исчезло, и она просто не успела снизить усилие.

— Стоп, стоп, — сказал он и чуть ли не отскочил, поднялся на пальцах, — что вот это ты сейчас сделала?

Она промолчала, сжала кулаки на его запястьях потверже.

— Никогда так больше не делай.

Ну, блин. Обидно, но спалилась значит спалилась, — подумала Мергиз, но тут он тряхнул кистями — отпусти, — покатился в сторону и сел на мат, ноги каралькой, с задумчивым видом.

— Отменяю. Не то, чтобы никогда. Но никогда без моего прямого указания. Сегодня точно не надо. Хм. Мне надо это обдумать. Рискованно. Точно не сегодня. База, запиши нашу активность за последние четыре минуты, мне надо будет разобраться.

Да чтоб его, — подумала Мергиз в панике, — он же теперь просечет, как именно она не дается себя эротизировать, и немедленно что-то предпримет — запретит, например, и крутись, блин, как хочешь. Или уже просто сдаться, кончать, блин, на второй минуте занятий и с честным лицом говорить ему, что ничего, дескать, не могу с собой поделать, тело предало, все такое? Ее передернуло от омерзения.

— Хорошо, — сказал он, — просто супер, ты можешь вот в этом моде задержаться? Идеально. Вставай во вторую стойку. Да, вот так. Локти назад. Голову наклони. Поехали.

В общем, запретить он ничего не запретил, но что-то себе понял, работал еще внимательнее, чем раньше, как будто Мергиз была пальцевой головоломкой. И ей самой приходилось еще внимательнее отслеживать где и как он воздействует, чтобы что-то блокировать, что-то перехватить и увести в физическое усилие, а на что-то все-таки включать противофазу. Выматывало — страшно, а главное, грузило и голову тоже. А думать и вечером, и ночью про Дэнньо и его сложную придурь Мергиз считала оскорбительным. Нет уж, всю ее жизнь он не получит.

У нее есть учеба, у нее есть свои знакомства. Кашао — ну его, и его этих пахнущих пивом друзей, а вот длинный производил впечатление договороспособного человека. Во всяком случае, когда он шел по коридору, бренча своими пробирками, идущие ему навстречу люди непроизвольно улыбались. Мергиз не нашла случая спросить, как давно он там в транспортном управлении, ну вот сядем где-нибудь с местным жидким чаем и бутербродами — расскажет. И еще, почему он сказал, что «тоже низушок». Маленьким привезли, что ли?

Мергиз отметила про себя, что думать про длинного парня, с его улыбкой от уха до уха, бритыми висками и лохматым ежиком на голове, было куда приятнее, чем даже смотреть на то, как сокурсницы с наслаждением тюкают Энрике за то, что он у них на глазах не добился от Мергиз и базы желаемого. Даже если не вспоминать про то, что лучше лишний раз не вспоминать. Она вдруг подумала, что если длинный правда окажется человеком не противным, его, возможно, стоит познакомить с Давидом, а самой посидеть и посмотреть, как они будут общаться. Давид несколько раз говорил, что низушки ему страшно интересны, он не откажется.

Тем временем потихоньку кончалась учебная задача, осталось еще две, и можно расходиться. Преподаватель смотрел в свой экран, наблюдая в прямом времени все происходящее на планшетах студентов, а у него над головой на три экрана бежали цифры и двигались видеозаписи спутникового и станционного наблюдений. Вид у него был самый рассеянный, и носок станга раскачивался весьма легкомысленно, но Мергиз знала — стоит начать ловить ворон, он посмотрит на тебя через край своего экрана и поднимет бровь.

Приоткрылась дверь. Все, включая преподавателя, дружно уставились туда. В двери торчала взъерошенная голова длинного. Длинный безошибочно посмотрел на Мергиз и улыбнулся. Потом на преподавателя.

— О, — сказал он, — прощения прошу, профе. Жду снаружи, не беспокою.

Дверь закрылась. Преподаватель поднял бровь, что-то набрал на своем экране, хмыкнул.

— К кому посетитель, коллеги? — спросил он.

Лучше не тянуть.

— Ко мне, знакомый, — буркнула Мергиз.

— Интересные у тебя знакомые, Урибе.

Она пожала плечами.

— Ну, серьезно, — продолжил тот, нахмурясь, — где ты берешь знакомых?…

— Сами заводятся, — отперлась Мергиз. Посмотрела на внимательный взгляд преподавателя и решила уточнить, — на практике, подошел, сказал, что тоже низушок…

— С таким-то доступом?

Группа замерла, казалось, даже не дышала у Мергиз за спиной. Только медленно крутились на экране клочья циклона в спутниковой съемке. Она неопределенно пожала плечами.

— Я и про тебя-то саму был первые месяцы уверен, что ты из корабельных… Ну, хорошо, хорошо, отстал. База, отмотай назад на точку отвлечения.

Пятнадцать минут спустя Мергиз выскочила в коридор и обнаружила длинного удобно сидящим под какой-то пальмой прямо на полу. Он не имел никаких возражений к тому, чтобы покинуть учебный этаж, и тут же начал расспрашивать ее, как она вообще попала в метеорологию.

— Слушай, может, ты и Ибена из Центра Терраформирования знаешь?

Мергиз недоуменно покосилась на длинного.

— Ибен-Один? Ну конечно, отец ему отчитывался. Не злой мужик, но…

— Зануда невероятный? — перебил ее длинный и рассмеялся, — уу! Блин, как я рад, ты первый человек тут, с которым у меня хоть один общий знакомый, а то ходишь как инопланетянин.

— А ты его откуда знаешь?

Она опомнилась два часа спустя, когда Синко заозирался и предложил пойти в обратную сторону, а то вот-вот уже придется ехать назад линейным лифтом.

— База, как далеко мы ушли? — спросила Мергиз.

— От дверей учебного отделения вы прошли двенадцать километров, — сообщила база.

— Идем назад или у тебя время ограничено? — спросил он и потянулся, — мне-то все равно, откуда входить, у меня завтра индивидуальная учеба, включу прямо в спальне.

Мергиз хотела сказать, что назад тоже пешком — отличная идея, но вдруг решила, что ей надо подумать.

— А кстати, как ты попал в мой учебный корпус? — вспомнила она.

— Я думаю, что гуманитарный допуск сработал. Я базу попросил подвести меня туда, где ты, она проложила маршрут, ну я и перся, как лось по осиннику, до самой аудитории, только там сообразил, что надо было в личку спросить, занята ты или нет.

— У тебя реально выговор, как у Ибена, — ответила Мергиз, — отец иногда с ним вечерами обсуждал, что там матки насобирали.

— У Ибена под рукой две сотни их было, полевиков, он обычно в день человек десять успевал обзвонить.

Синко осекся, прикусил губу, подумал.

— Соображаю, нормально ли спросить, в каком регионе вы работали с ним.

— Вот не вижу проблем, — пожала Мергиз плечами, — не секрет.

Он послушал, подумал, позагибал пальцы, с сожалением сказал, что сам никогда в те горы не забирался. И вообще в основном торчал севернее, когда по своим делам, и западнее, когда по агроценозам.

— Тебе хорошо, что удалось профессию сохранить, — с ноткой зависти сказал он.

Она открыла рот, закрыла рот.

— Слушай, — сказала она, — извини, я поеду, пожалуй. Мне с утра на основную работу.

— А ты где, кстати?

— Неважно, — сказала она хмуро. Все удовольствие от прогулки истаяло. Обидно, блин.

— Не знаю, что я не то сказал, но я честное слово нечаянно, — встревоженно сказал он.

— Да ты-то не при чем. Ладно. Как будет еще вечер свободный, свистну.

— Обещаешь?

Мергиз покосилась вверх, на эту дурацкую улыбку.

— Палец к носу обещаю.

— Нос от пальца, принято! — с восторгом ответил он.

Ну ваще. Даже поговорки знает. Не, ну, чур, чур, слишком это все милашечно для того, чтобы быть правдой, да и над тем, как нахмурился преподаватель, поглядев на синков допуск, тоже надо подумать. Что там за допуск такой еще. Она нырнула в первый попавшийся лифт, велела базе отвести себя как можно ближе к спортивному залу Л-17 самым коротким путем. И надо сказать базе, чтобы поставила таймер недели на три… Ну ладно, пусть на две, раньше встречаться с этим чудиком лучше не стоит. Ей и так надо сейчас будет полвечера собираться с духом, чтобы нормально встать утром и идти в спортзал.

Синко так и не понял, толковый или нет получился у него итоговый доклад по этой гражданской орбитальной и воздушной службе. С одной стороны, его засыпали вопросами, на половину которых он не знал ответа вообще, а на половину второй половины мог отвечать только очень приблизительно, в жанре «мне показалось, что… но вообще могло быть и вот так…» С другой, Паула с недовольным лицом сказала Хосепу, что тот со своим оптимистичным прогнозом по Синко оказался прав, но это наверняка случайность. С третьей стороны, через пару дней Паскаль, посмеиваясь, сказал, что зачетный доклад Синко вошел в десятку первых докладов — за все время существования группы гуманитарного анализа — по параметру количества уволенных или пониженных в должности работников изучаемого подразделения. Это было сильное заявление, хотя Синко так и не понял, в плюс его себе заносить или в минус.

Вообще паскалеву банду отчаянно лихорадило, они обрабатывали какие-то данные по приезжающим снизу выборщикам и совершенно не желали тратить врем даже на то, чтобы озадачить Синко какой-нибудь новой каверзной задачей. Паскаль велел сдавать базе тесты по списку из тридцати книжек и пока не отстреляется, не приходить. Синко уже было собрался уйти, но вдруг расхрабрился и спросил, можно ли почитать в групповом облаке последние доклады Ангада Рамши.

— Все-таки мы с ним коллеги, думаем похоже.

— Поэтому бы тебе и не надо это читать, — заявил Паскаль, — отформатируешься под ту же ерунду.

— Наоборот, мне полезно понимать, какой образ мыслей для меня рискованный.

— Они все равно предназначены только мне.

— Я потому вас лично и спрашиваю, вообще-то, — включил дурачка Синко.

— Ну, на твой страх и риск, дитя природы, — пожал плечами Паскаль и велел базе дать Синко почитать в уединении последний ангадовский доклад, но оторвать оному Синко все выступающие части, если какая-то часть этого доклада выйдет через него в любую наружу. После чего база сказала Паскалю что-то такое, от чего тот подпрыгнул и велел Синко валить с улья и хотя бы дня три, а лучше неделю, не скипидарить никому мозги.

Через пять минут Синко уже лежал на спине в первой же попавшейся спальне и внимательнейшим образом изучал прощальный доклад Ангада Рамши. И что вы думаете? Ни про Кали, ни по Пачу Мадрастру там ни слова не было.

Динамика сумм, жертвуемых соломенному Иуде (уменьшилось).

Динамика злоупотреблений при розыгрыше ступеней ежегодной лотереи, выявляемая по неравномерности распределения выигрышных номеров. (увеличилось).

Динамика обращений в суд, связанных с конфликтами пажядоров…

Тут Синко пришел в полное недоумение, полез уточнять у базы, подтвердил свои смутные воспоминания о том, что пажяда — это соревнование речитативистов с гитарами, принципиально не имеющее никакой прямой монетизации, спонсируется владельцами питейных заведений, в которых проходит. Ну. Ну да, какой-то дед с гитаркой, напротив какой-то незнакомый мужик тоже с инструментом, все толкутся и орут, Маэз подпрыгивает от возбуждения, а ему самому скучно и хочется разобрать слова, но за гомоном толпы ничего не слыхать, и тут появляется встрепанный отец и гонит их обоих прочь, и сам возвращается домой буквально на две минуты позже них. Какие там, блин, могут быть вообще судебные конфликты, база? Дай статистику!

Три часа спустя Синко велел всему вырубиться и спать, а сам перебрался на кровать.

Ну ладно, допустим. Важный канал реализации потребности в неформальной иерархизации. Предположим, что да, быть пажядором действительно выгодно, но почему тот факт, что они стали меньше сраться, как-то связан, с точки зрения Ангада, с тайной деятельностью скайнета?

Ну вот допустим, приходит пажядор к Паче… Или не так? Приходит кто-то к пажядору… Ну-ка, включи экран обратно и посчитай мне динамику тематики любых пажядорских песен! Точнее, посчитай процент песен, посвященных социальной несправедливости, а и еще процент призывов к насилию тоже посмотри. Сделай мне развертку на пятьдесят лет в глубину.

Ну. Семнадцать лет как начало проседать, да. Почему Ангад считал, что это именно скайнет?

А вот еще скорость накопления сумм, при которых в среднем семья стартует участие в лотерее. Ну. Ускорилось. И что?…

Ничего не понимаю.

Объяснений Ангад оставил минимум, куда больше оскорблений и наездов на личные пристрастия Паскаля (Синко покраснел и велел базе до конца этой темы перемотать). То есть, он полагал, что Паскалю эти данные будут прозрачно на что-то указывать.

Так, короче, завтра.

Утром он сел на кровати и сидел, держа в руках вчерашнюю полеру, как дурак.

Все же очевидно. Воруют все больше. А социальное напряжение падает. Не может такого быть потому что такого не может быть никогда.

База, отранжируй мне список религиозных фигур по задействованности в массиве запросов Ангада Рамши.

Список вывалился длиной с руку. Начинался он с Ганеши и Вишну, следом шел Франциск Аргентинский, покровитель игр с мячом; Иуда тридцати монет, Шива, святой Каэтано, святой Доминик, Гагарин, Распятый (с пометкой (культ, запрещенный к исповеданию согласно Закону от такого-то числа, см. по ссылке), Гаутама Будда, Долороза, Бодхидхарма, архангел Михаил и Колумб Путешественник… Пачи Мадрастры в списке не было.

База, сформируй и повесь параллельно список религиозных фигур, по упоминаемости в любых нижних документах.

Обозначь зеленым те имена, которые сравнительно со списком по Ангаду будут находиться выше, красным — те, что ниже.

Сюрприз, Долороза первая.

Ганеша второй.

Сарасвати (в скобках — вариант Лхамо — культ, запрещенный к исповеданию… Да-да, я кажется, это уже слышал…) третья.

Пача Мадрастра вон, в середине второго десятка, но присутствует. Красный от позора Вишну вообще упал куда-то за тридцатый номер.

Ну предположим, что Ангада вообще не интересовали женские культовые фигуры. Хотя непонятно, как он умудрился вырасти и прожить туеву хучу лет в Центре Терраформирования и не… Ах да. Эроподдержка. Действительно.

Синко принялся грызть ногти, вспоминая, как сам в первый раз шарахнулся от стремного оврага, где стояла Пача Мадрастра и как иронически его отец относился к маминым вздохам у Долорозы — красивая штука, пусть висит, но зачем тормозить у нее всякий раз… Можно ли считать, что Ангад не вычислил Черную именно потому, что она сознательно спряталась там, где он не мог искать? Или это хрень какая-то?

Он перечитал Ангадовский доклад, еще раз убедился в том, что прямыми объяснениями панжави побрезговал. Постановил среди себя поприслушиваться и попытаться понять, на чем основано демонстративное к Ангаду неуважение среди паскалевской компании. Низушок?

Кстати о низушках. Он ведь совершенно забыл передать Мергиз, что как только она решит, что не против пообщаться снова, он к ее услугам.

Если она захочет. Он невольно скривился, вспомнив, как мгновенно захлопнулось ее лицо при первом же упоминании о работе. Кем таким она работает? Причем, ну так, по разговорам об учебе получалось, что времени у нее не так, чтобы мало, то есть работа не занимает большую часть дня. Зачем ее побрили? Где она занимается, что такая спортивная — вчера они вдвоем обошли несметно улиц, а она даже не запыхалась. И мимика.

Все эти свежезатолканные в него данные о структуре гормонального влияния на мимические мышцы шуршали у него в голове м выскакивали по одному — вот, смотри, привычка к сдерживанию гнева, перекачанные массетеры и подниматели верхней губы, на шее при напряжении вспухают узлы, как у борца. И как это все ушло, пока они болтали про вкус дегидраташки, распаренной в котелке нефильтрованной речной водой и то, как сделать масалу из пачки чая я банки дульсе де лече, нормальная озорная улыбка, соленые полевицкие шуточки. Ненадолго, но ушло.

Он быстро наговорил вежливое обращение, поймал «адресат не может получить ваше сообщение. Вы получите дополнительную информацию по мере изменения обстоятельств».

Ну и ладно.

Посмотрим.

Он попросил базу прислать пожрать, спросил, где можно полазать как бы в горку, а пока завалился читать очередную книжку.

Три часа примерно спустя приехал ответ:

«Спасибо за прогулку. Как-нибудь еще встретимся. Удачи».

И всё?

Синко непонимающе захлопал глазами.

Его… его что?

Отшили?…

Глава 28

Ала вернулась из стайки, помыла руки и вышла на крыльцо. Села рядом с Адру, который медленно, неторопливо вытряхивал прогоревшую трубку.

— Я уже спать хочу, — пожаловалась она.

— Так иди спи, что ты, — ответил Адру, — куда, в три часа ночи по нашему времени все будет. Я тебя разбужу минут за десять. Ты, вот что, сейчас завари в термосе часуймы не очень крепкой, но погорячее. Как проснешься, зябко будет, ты в одеяло завернись, я тебе кружку налью и будем смотреть сидеть. От нас далеко видать, красота будет.

— А можно я ещё маленький бутерброд с икрой сделаю? — робко спросила Ала.

— Ну и сделай. Лорена сказала ложку столовую, а ты по чайной берешь.

— Давай и тебе тоже?

— Ой, что ты, нет, не люблю.

— Ну что ты морщишься, она вкусная.

— Мне по чину не положено рыбьих детей есть.

— Она же неоплодотворенная! — засмеялась Ала, — это ещё не дети, это только эмбриональная ткань. Ну и яйца же ты ешь?

— Молодым ел.

— Ну вот.

— Ну не положено мне, правда!

— А дегидраташки вообще с мясом? Ты же ешь?

— Не мне капризничать, когда еда общая. А вот воздержаться, когда можно воздержаться, право имею. Иди, делай себе бутерброд, завари полный термос и ложись спать. Я разбужу.

Ала посмотрела вдаль. Далеко-далеко, по плавным холмам, по всем самым дальним кукурузным и рапсовым полям, диагональю, уходящей слева вправо мимо них, стояли комбайны. И вдоль линии и правее, по всему видимому пространству, по всем полям. Вблизи серыми в вечернем свете кубиками, совсем вдали — точками.

Левее линии ни одной машины не было.

Адру сказал, когда ещё утром комбайны начали съезжаться на одну сторону, что, наверное, спланирован какой-то узор, чтоб сверху смотреть красиво было. У комбайнов же фонари лазерные, просто они обычно все вниз завернуты: жечь сорняки, пока маленькие, жука ненужного, камни прокаливать, если попадаются, чтобы быстрее рассыпались.

Сейчас все большие и маленькие фонарики на комбайнах смотрели вверх и немного наискосок. Будь возле дома хоть один дрон, он тоже бы повернулся туда, но все дроны час назад снялись и улетели — тоже направо, куда-то над лесом.

Ала зевнула, поставила кипятиться воду, принесла старику большой теплый плед. Насыпала заварки в термос, залила, закрутила потуже и ушла на свою кровать. Поспать, действительно, стоит. Вспомнила, что забыло про бутерброд. Ну и ладно, можно утром съесть.

— Мергиз, привет, — сказала Ромина.

— Эм. Эм, привет, — не сразу опомнилась та и с интересом покосилась на всю остальную группу.

— У меня к тебе просьба есть, я не знаю, вдруг ты не против?

— А что такое?

— У тебя есть какие-то планы на последние три часа перед выборами?

— Абсолютно никаких.

— Слушай, а ты не будешь против со мной поменяться? Папа хочет, чтобы я с ним была рядом.

Мергиз посопела.

— Папа это серьезно, — ответила она, — а на когда меняешься?

— А отдай любой из тех, кто у тебя после выборов, — торопливо сказала Ромина.

Мергиз повспоминала, когда у нее там смены и сказала Ромине забрать любую — ей самой было, вообще, без разницы. Развозить всю толпу после выборов будут ещё неделю, живые координаторы будут пахать до последнего вылета вниз.

— Спасибо тебе, — сказала просиявшая Ромина, с неожиданной злобой показала группе язык, и вытащила из сумочки маленький свёрток.

— Это тебе.

— С чего это? — недоверчиво покосилась Мергиз.

— По приколу и по хорошему.

— Хм, — ответила Мергиз.

— Там платочек на шею, ничего больше.

— Ну ладно.

Ромина ушла на свое место, села с довольной улыбкой. Мергиз засунула коробочку в карман.

По коридору уже слышны были шаги преподавателя.

— Ну ты сучка, — пробасил Энрике.

— Обращайся в любое время, когда захочешь ещё раз опозориться, я всегда к твоим услугам, — прожурчала Ромина самым сладким голосом.

Преподаватель зашёл, с недоумением уставился на Мергиз.

— О, Урибе, а ты когда улыбаешься, такая симпатичная! Так… Вас поменяло? Прямо сейчас, в последние два часа? Ну вы экстремалы. Впрочем… Да, мне так даже нравится, Урибе, тебя-то там хоть не затопчут. Но все равно к стене держись поближе, если прямо волной пойдут.

Он прошёлся по всей группе, выдал каждому совет по тонкостям расположений, порученных каждому на ближайшие сутки, напомнил чуть что ябедничать базе, чтобы присылала поддержку, пожелал удачи и распустил группу. Какая уж тут учеба, не до того. Дэнньо и тот утром не пришел, Мергиз постояла три минуты в стойке, поклонилась пустому месту напротив и счастливая убежала. Может, и завтра он тоже не сможет, вот была бы радость.

Дежурство Ромины, которое перескочило к Мергиз, было в принципе не сложное — надо было стоять на перекрестке и загонять выборщиков в направлении входа в зал голосований, чтобы они в последний момент не заблудились. Человек двести-триста все равно заблудятся, на этот случай военные подогнали с дальней орбиты пару кораблей с боевыми спейсмаринами, которые должны будут в последние минуты, пока будет идти торжественная часть, выудить потеряшек где база скажет и отвести за ручку на их места. Мергиз уже в этот момент должны будут сменить, и она с чистой совестью пойдет куда-нибудь в бассейн или перекусить, вариантов полно. А можно будет протолкаться по организационному допуску на какой-нибудь балкон и сквозь прозрачную стену попробовать найти внизу и в самом центре Давида. Ну не то, чтоб прям совсем в центре, первые три ряда займут главы домов и послы Консорциума, а дальше всякие союзники из соседних зон, ну а за ними, как проглядела уже на схеме в базе Мергиз — все девять послов Нелюдей, то есть сами-то они все девятеро люди как люди, но публика к ним поблизости старается не садиться, и между их местами и рядами остальных как спереди, так и сзади оставлено очень уважительное пространство. Сидеть будут послы, что характерно, не кучкой, а по одному, охватывая прямо весь полукруг. Чтобы видеть все происходящее с максимального количества ракурсов, наверное. Над длинным высоким экраном подсчета голосов в реальном времени висит еще более здоровенный экран, проецирующий изображение населенного континента Ниадимы. Напротив — уходящие вдаль ряды для выборщиков. Индивидуальное сиденье, маленькая парта с красно-зеленым джойстиком для голосования да\нет, считыватель для браслета, всё. Хоть по местам никого разводить не надо, где сел, там и голосуй, чего еще.

Но протолкаться там, чтобы что-то увидеть, будет наверняка невозможно. Проще сесть где-нибудь в любом людном месте — везде экраны выводят по нескольку ракурсов на разные стены, хоть обсмотрись.

Мергиз прикинула, что у нее осталось два часа свободных и пошла в студенческий коворкинг, который временно переоборудовали как зону отдыха для оргов — свободных спален в городе вообще не было, люди брали спальню друг за другом, даже чтобы поспать и помыться, не пуская внутрь уборочных кибов, плевать, что на чужом белье, не на полу и счастье. А тут учебная часть напечатала одноразовых матрасов до потолка, бери себе любой, да валяйся, или печатай себе полотенце и одежду и иди в душ, если он свободен — но душ-то занимают все-таки не так надолго, как матрас.

Мергиз провозилась в душе долго — ей же надо было голову побрить, а это дело не простое даже с помощью базы, которая и зеркало подержит, и подскажет по привычному запросу, если где пропущены щетина. В общем, в душ начали стучаться следующие желающие. Она ругнулась, добрилась, надела парадную форму регулировщика, выскочила наружу. Ходу пятнадцать минут, сидеть еще полчаса.

Ок. Ах, да, надо посмотреть, что ей там подсунула Ромина. Коробочка простая до примитивности, некрашеный пластик, всего дизайна, чтобы вообще отличалось — надпись поверху. Открыла. Ткань приподнялась вслед за крышкой, выгнулась. Мергиз потянула, вытащила. Небольшой платочек, действительно, только на шею и повязать. Был густо-черный, но в местах, прикасавшихся к пальцам Мергиз, начал светлеть, пошел пятнами синего, зеленого, белого, бледно-бледно желтого цветов.

— Вау, — остановилась над Мергиз какая-то девочка с первого курса, — контактный цвет? Ну ты модная!

Мергиз хмыкнула, повязала платочек на шею, спрятала кончики под форменную рубашку.

— База, можно такое на дежурство?

— Нет возражений к использованию бижутерии и украшений, не создающих двусмысленности в роли регулировщика, — отозвалась база.

Мергиз сменила на перекрестке откровенно запыхавшегося незнакомого парня, вероятно из другого учебного центра, врубила дежурную улыбку и принялась заворачивать в нужную сторону всех, кто на ее взгляд непохожи были на верхников, при попытке завернуть в сторону от центра голосований.

— Голосовать — туда. Следите за светящей полосой на полу и стенах.

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах!

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах.

Не забывать улыбаться. Жест рукой отработан за неделю тренировок в группе. В принципе, ну ерунда же, если бы не требование улыбаться. Мергиз бы до этой работы жизни не поверила, что у нее в первые же полчаса первого же дежурства дико заломит непривычные мышцы, а вот! Щеки болели вообще неиллюзорно, все сильнее и сильнее, особенно, если учитывать, что на рассвете Мергиз уже отстояла свою смену по расписанию возле зоны выгрузки выборщиков из орбитального шаттла. Тут еще беда была в том, что выборщики шли потоком, и погримасничать себе в подмышку, как у зоны выгрузки, возможности вообще не было.

Тут ее кто-то больно ущипнул за грудь. Мергиз непроизвольно дернулась, мазнула рукой снизу вверх, человек упал на колени, прижав к себе локоть.

— Вызвана служба охраны порядка, регулировщица Урибе, отодвиньте выборщика к стене, чтобы не мешал на проходе, — сказала база.

Мергиз обошла корпулентного дядьку сзади, схватила его обеими руками примерно в области пояса и оттащила вбок. Вернулась на свою точку дежурства, краем глаза обнаружив, что человек пять уже свернули не туда, крикнула им в спины, чтобы вернулись, один даже и вернулся и двинулся куда положено, даже сказав ей спасибо. Остальных пусть уже спейсмарины ловят.

Этот, у стены, постанывал, баюкая руку. Да уж, роминин отец-то прав, что уговорил дочку сменяться, Ромина бы носом шмыгнула и дальше стояла, что делать. Понятно, задним числом база списала бы с этого юмориста вычет, но что по верхним меркам эти низушковые деньги, наверное этот платочек дороже стоит, чем всё, что у него есть. Поначалу, когда они только с шаттлов выгружаются, они тихие, а вот к третьему дню регулировщики улиц и кормилен начали стонать.

Мергиз попыталась подумать, как так могло получиться, что вроде как выборщики должны равномерно представлять все общество, а по факту мимо нее перлись исключительно холеные дядьки средних лет с характерными признаками расстройства пищевого поведения, изредка перемежаемые пожилыми, но еще крепкими дамами с щучьим выражением лиц. Кстати, дамы никогда не ошибались в выборе направления и не сбивались с линий на полу.

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах.

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах.

Дело было, по ощущениям Мергиз, к концу. Толпа начала редеть, в ней все чаще начали попадаться верхние, которые просто шли куда-то по своим верхним делам и не нуждались в ее внимании. В журчании голосов идущих мимо людей она вдруг уловила знакомый голос:

— Да еще минут пятнадцать, Нагендра, вот увидишь, еще надоест сидеть на этой жердочке там… Да какие удобные не удобные места, там везде одинаково видно… Ну да…

— Голосовать — туда, привет, Синко, — сказала Мергиз.

— Привет, — он расплылся в улыбке, — офигенно выглядишь!

Тут его вместе со спутником, очень смуглым седобородым мужчиной, смыло следующей группой, спешащей голосовать с коктейлями в руках. Алкоголь, каннабис и любые другие увеселительные средства перед голосованием, разумеется, из предложки база вынула, но и молочный коктейль с гелевыми пузырьками фруктового сока, и шипучими звездочками, особенно бесплатный, может непривычного человека сильно отвлечь от обязанностей.

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах.

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах.

Наконец толпа поредела. Пострадавшего подняли и увели какие-то крепкие ребята в форме безопасности станции, причем, что характерно, увели в сторону голосования. По пути ему, наверное, выбитый локоть вправят, а дальше посадят голосовать как миленького, ну может обезбол воткнут разве что. По времени должен был уже явиться сменщик, по идее, ее время кончилось, но никого видно не было. По коридору, пыхтя, бежали опаздывающие, им прям приходилось показывать издалека, куда свернуть.

— Следите за светящейся полосой!!!

— У тебя скоро смена? — спросил Синко буквально из-за спины.

— Да по идее, уже должны кого-то прислать, я фиг знаю, мое время семь минут назад вышло.

— Можно я тебя подожду?

— А если смена не придет?

— Голосование все равно добрых четыре часа протянется, я знакомого усадил, больше у меня на сегодня дел нет.

— Ну, стой, — буркнула Мергиз, радуясь, что в коридоре, хоть на пять секунд, а никого, кроме них и можно по быстрому размять щеки.

— Как я рад, что по этому этажу пошли! — сказал он, — я водил Нагендру одну тут оранжерею показывать.

— Как ты умудрился в этой толпе знакомого найти?

— Базу спросил, кто от агросектора едет, она выдала двадцать имен, ну и вот.

— От всего агросектора? — удивилась Мергиз.

— Так там людей-то живых не так много работает, и те на две трети по технике, а не по собственно биокомпоненте.

— А от метеорологов тоже кто-то есть? — встрепенулась она.

— Ой. Я не спрашивал. После голосования в тихом месте — давай, спросим? Вдруг правда тоже знакомого найдешь.

Тут из-за угла появилась с независимым видом Эймм.

— Хм, Урибе.

Мергиз подняла голову.

— База, зафиксируй время смены, Урибе сдала.

— Девять минут переработки, спасибо за помощь, вы свободны.

— Пойдем?

— Куда? — сияя, как начищенный пятак, спросил Синко. Мергиз повернулась спиной к Эймм и мечтательно сказала, — куда угодно, где не нужно будет улыбаться!!!

— Мальчик, а ты не хочешь немного задержаться? — вдруг сказала Эймм, — тут есть люди, которые улыбаются чаще одного раза в год.

Синко внимательно и с таким неподдельным интересом осмотрел Эймм, что Мергиз вдруг даже подумала, что он и останется.

— Вы прекрасны как заря, сеньорита, — наконец определился он, — но не в этот раз.

— Извращенец, — фыркнула та.

— О дааа, — сказал он с таким придыханием, что обе девушки одинаково подпрыгнули и уставились сначала друг на друга, потом на него, — и я этим наслаждаюсь!

— Тьфе, — обиделась Эймм.

Ну и ладно. Мергиз просто пошла прочь.

— Ты любишь чай или кофе? — спросил Синко как ни в чем не бывало.

— Часуйму, — буркнула Мергиз.

— Во, теперь вижу, что ты вошла в нормальный режим. Я знаю, как настроить стандартный чайный аппарат на почти что часуйму, только горячее молоко надо просить отдельно у кофейного.

— Это как? — встрепенулась Мергиз.

— Идешь к кофейному аппарату, просишь маленький латте, в «сколько кофе» выставляешь ноль, в сколько сахара — тоже, а стакан берешь как для большого. Сразу идешь к чайному аппарату, и говоришь ему — маленький пуэр максимальной крепости, со сливками. Подставляешь, что кофейный тебе налил. Ну, солить надо своей солью, тут в аппарате нет.

— И что, у тебя есть соль?

— С собой нет, но знаю, где взять.

— Слушай, ты тут меньше меня, — не выдержала Мергиз, — и уже столько всего знаешь где взять!

— Так это теперь моя профессия!..

Они нашли соль. Нашли полупустую зону с кофейными и чайными аппаратами, намесили почти что настоящей часуймы. Забрались на балкон здоровенного оранжерейного зала, база вывела на стены несколько ракурсов зала голосования.

Мергиз попросила на внутреннюю стену балкона отдельно показать послов, посмотрела на Давида. Он внимательно смотрел вперед, сцепив пальцы на колене. Глаза быстро двигались, словно он что-то читал. Камера сместилась на следующего посла, грузного мужчину с двумя длинными косицами и плоским равнодушным лицом.

— Ох ты, — сказал Синко, — как на одного мужика из моего города похож.

— База, он кто? — спросила Мергиз.

— Посол зоны двенадцать-семь-триста четырнадцать, Виталий Недолюбченко-Беленький, — сказала база.

— Ну и имена у них там, — охнула Мергиз.

— Да им, наверное, привычно.

Камера переехала дальше, показав изящную брюнетку в белом платье до пола.

После длинного приветствия и каких-то не менее невнятных выступлений (Мергиз увидела в первом ряду серебряную голову Марселя Бенеттона и быстро отвела взгляд), наконец объявили список вопросов, выносимых на голосование. И что-то там согласие на изменения в распределении социальных пакетов, и увеличение срока выслуги военной пенсии, и строительство горнодобывающего центра на какой-то морской платформе. Первым пунктом стояло подтверждение гражданами Ниадимы участия в Консорциуме. Последним — выделение средств на проект заселения какого-то астероида.

Мергиз не нашла ничего, что ее бы могло заинтересовать, перевела взгляд на Синко. Тот сидел серьезный и как будто уставший и смотрел на нее, как голодный на миску с едой. Она не успела испугаться, как он тряхнул головой и снова заулыбался.

— У тебя, ты говорила, учебы вообще немного осталось?

— Дипломный проект, разработка приложения и отработка по распределению полгода, — ответила она и задумалась. Ведь совершенно не то же он хотел спросить?

— А потом?

— Потом вниз вернусь.

Опять что-то такое подумал и не сказал.

— Платок у тебя классный. Я сначала подумал — синий. Потом был почти что розовый, теперь опять почти черный, и золотые искры плывут.

Мергиз опустила взгляд, вытащила кончики платка, посмотрела. И правда, какие-то золотистые разводы по темно-темно-зеленому. Мутантская тряпочка, еще окажется потом, что она там эмоции отражает или уровень гормонов. Впрочем, Ромина вроде была нормальная, но может, лучше и снять. Мергиз развязала платок, сняла и спрятала в кармашек регулировшицкой формы.

— Не забудь потом, а то кинешь в переработку и конец. — подсказал Синко. Мергиз подняла взгляд сквозь ресницы. Опять он таращится на нее, как пес на миску.

— Скажи честно, чего тебе от меня нужно, — ровно сказала она.

— Поговорить.

— Говори.

— Наедине поговорить.

— А здесь мы разве не… — начала она и осеклась. ДА. База.

— Полная оранжерея народу же, — сказал он, прямо глядя на нее.

Поговорить так, чтобы база не только не поняла, что они друг другу говорят, но и не заметила, что они договариваются. И как вы прикажете тут это осуществить? Если база спалит, что они секретничают, то может включить и какой-нибудь глубокий просмотр, типа там магнитная активность мозга и запись движений глаз, да кто ее знает, что у нее вообще в кармане. Надо секретничать как-то…

Она ухмыльнулась.

— База, выведи самую первую строчку слайда с вопросами, крупно, — сказала она.

На экране появились два слова:

«ЗА» (большими зелеными буквами) и «ПРОТИВ» (большими красными). В отдалении на всю оранжерею бубнил свое выступление представитель делегации Консорциума. Мергиз показала глазами на экран с «За» и «Против» и сказала:

— А теперь слушай сюда. Откинься на своем диване назад и обопрись на обе руки. Это важно. Руки держи сзади.

Синко так и сделал.

Мергиз забралась на его ноги верхом, взяла его за щеки, подняла лицо к себе — он таращился, не понимая. Прижала свой рот к его рту и кончиком языка по его языку отсчитала девять тычков. Потом пауза. Потом один. Оторвалась и снова показала взглядом на экран.

— Кали мне в глотку! — сказал Синко, — руками не трогать, правильно?

— Правильно.

Он кивнул — понял, ухмыльнулся, закрыл глаза и приоткрыл рот.

****

*****

******

Она оторвалась и внимательно посмотрела, подняв брови.

Он помотал головой — не сбивай, продолжаю.

****

******************

****

*******************

Она опять отстранилась, посмотрела на свое запястье. Он кивнул.

****

**********

**************

****

— А! — откачнулся и спросил он: — Которая?

Мергиз пожала плечами.

— Вообще понятия не имею. Слушай, у тебя стояк, пипец сидеть неудобно.

— А ты как хотела? — засмеялся Синко, — но если тебе не нравится, то лучше как-то позу сменить.

— Сложно. Сейчас, подвинусь.

— Точно нельзя тебя даже за пояс придержать?

Ее передернуло.

— Точно.

— Зараза, — его глаза расширились, — похищенный ребенок, все верно… Кали мне во все места, вряд ли тебя для чего доброго украли.

— Кто тебе сказал? — хриплым шепотом спросила Мергиз.

Синко посмотрел на ее запястье, потом поднял взгляд и медленно кивнул.

— Она и сказала.

От поднявшегося в оранжерее шума они оба обернулись. Мергиз едва не свалилась, Синко страдальчески поморщился, но продолжал держать руки за спиной.

На большом экране во всю стену оранжереи, над плывущими строчками подсчета процентов голосов, отданных по первому вопросу, на темной полусфере, где ночная сторона планеты раньше светилась редкими огоньками, ярко светилось какое-то мультяшное и глупое в своей очевидно нарисованности, и понятное каждому старокастильское

NO

во весь континент.

Глава 29

Без тридцати секунд десять, Мергиз вошла в спортивный зал Л-17, встала на шаг от середины, выдохнула, опустила руки, наклонила голову вперед и стала прислушиваться. Можно надеяться, что Дэнньо сегодня тоже не придет? Или два дня подряд — слишком хорошо? Мышцы приятно гудели после разминки. Который раз она уже подумала, что если бы не этот мерзотный компонент «я буду делать с тобой именно то чего ты не хочешь», если бы — ну например в каком-то сияющем прекрасном мире, где все люди были бы просто люди — такой продуманный, сложный, замороченный спарринг это было бы… А было ли бы это вообще возможно? Может быть, и да. Люди вместе договариваются до очень странных дел, например в варп ходить. Что уж тут какая-нибудь парная телесная активность.

Ушел бы, правда, аспект невидимой битвы, который сейчас забирал три четверти всего происходящего, так-то постоять навытяжку на руках или с ногами на «ровно шесть» ей уже больших хлопот не доставляло.

Но если бы то было понарошку.

Увы, в догоняшки играть весело, только когда ты уверен, что тебя не планируют сварить.

За дверью прошелестело.

Мергиз почувствовала, как натягивается на напрягающихся мышцах кожа, как распластывается на зубах капа. Кулаки сжимать нельзя, пальцы растопырились, как когти. Смотреть в пол нельзя, но можно поднять голову ровно и расфокусировать зрение.

Дверь отъехала, шесть шагов босых ног, короткий шелест — встал в стойку.

— Хм, — сказал он, подошел на шаг и взял Мергиз за подбородок, — хм.

Повернул вправо-влево, приподнял. Она осторожно посмотрела сквозь опущенные ресницы — разглядывает ее рот.

И как обычно не понять, то ли доволен, то ли нет.

Рука исчезла.

— Дэнньо, — сказала она вдруг, быстро выплюнув капу на ладонь, — у меня есть к вам просьба.

— Просьба?

— Я хотела бы забрать свою одежду, которую у меня отобрали в самом начале. Когда контракт окончится, мне нужна будет не одноразовая одежда и обувь для возвращения вниз.

— Ты можешь купить себе вещи долговременной службы. Все предметы, что на тебе тогда были, уничтожены.

— Это не так, — возразила Мергиз, — когда меня вызывали на собеседование к той даме, мне выдали всю мою одежду. Не копию, а именно надеванное. Оно где-то лежало в закрытом, было все протухшее. Но я почищу.

— Но… Стоп. Еще раз. Сначала.

— Я хочу забрать те свои вещи, которые мне выдавали, чтобы их надеть, когда меня водили, чтобы со мной поговорила та дама, которая думала, что я ваша любовница. Внизу это ценные вещи.

— Еще раз поясни, за счет чего ты уверена, что это были именно те предметы, а не их копии.

— Они пахли прогорклым потом. Свежие предметы одежды так не пахнут. Так пахнет надеванная одежда, долго пролежавшая в закрытом пакете.

Он отошел на шаг.

— Одевайся. Вернись сюда и жди.

Повернулся и исчез за дверью.

Через две минуты он вернулся одетый, скомандовал:

— За мной, — и повернулся, совершенно не вникая, следует Мергиз за ним или нет. Пара пустых комнат. Просторный и непривычно быстрый лифт. Пустой белый коридор внешнего периметра.

Мергиз пришлось перейти на бег трусцой, он услышал и чуть-чуть замедлился. Они спустились по длинной лестнице, Дэнньо впереди нее что-то заговорил, она поняла, что половину не разбирает, ускорилась, поняла, что он говорит базе и снова отстала на два шага.

— …не докладывать о нашем входе, даже если есть противоположные инструкции…

«Ого, — подумала Мергиз, — а ведь для него, вероятно, это действительно неожиданность — ты что-то приказал, а оно, оказывается, не выполнено. Ну, поглядим, что получится».

Тут она сообразила, что на глазах у Дэнньо скинуть браслет в переработку прямо на вимане, может быть, и не получится. А вот стоит ли его нести на базу? Она же, с приличной вероятностью, всосет с него всю информацию просто в штатном порядке. Хотя из упаковки с одеждой, может, и не всосет? Он же должен был разрядиться давным-давно, а для пассивного считывания его надо подключать. Хотя это внизу, а как тут?

Она злилась на себя — может и не стоило это вот затевать, ну и не знал бы дальше Дэнньо, что его приказания тут на лопате вертели, и фиг с ним. Она злилась на Синко — мог бы и придумать, как толком объяснить, что там с ее браслетом, и кто такая она, которая тайком гоняла кибов в горах.

Интересно, она симпатичная?

«Может, вообще бабушка», — утешила себя Мергиз, поймала себя на том, что нихрена ж себе, ревнует и чуть не вслух захихикала.

Где она и где этот длинный с его пробирками!

После чудес с голосованием они к контактному шифрованию не вернулись, база сказала Синко бежать куда-то, где он должен быть, еще до конца голосования. Экран с видом планеты все равно отключился через неполную минуту и больше не включался, а больше никаких сюрпризов не произошло. Мергиз вышла с балкона, взяла поесть и ушла спать в координационный зал, а с утра — на кардио, в душ, отдых, разминка и в стойку. Ну и вот, даже бегать за Марселем Бенеттоном по городу и то лучше, чем. И уж всяко интереснее.

Коридор сменялся коридором, в какой-то момент Мергиз сглотнула, почувствовав, как что-то неприятное происходит с ушами.

— Локаль, отведи нас, ни с кем не встречая даже в пределах видимости, туда, где лежат вещи, которые эта женщина сняла при прибытии на тебя, — почти прорычал Марсель Бенеттон.

— Да, Дэнньо, — отозвался голос. Не тот же голос, что база.

Они шли все так же быстро, как и раньше, и Мергиз чувствовала, что он уже не просто взволнован, как раньше, а вот-вот взорвется.

А. Ну да. Интеллект виманы не отрицает, что эти вещи вообще где-то в нем лежат.

Однако, бунт!

Любопытненько.

Помещение было огромное, просторное и очень пустое.

— Где именно?

В ответ замигал огонек на одной из дверок, покрывавших полностью одну из стен.

— Отопри.

Дверца открылась довольно высоко, к ним сверху подъехал передвижной балкончик, Марсель Бенеттон заскочил на него, пока тот еще опускался, кивнул ей — залезай.

Ну, лифт как лифт, только без стенок.

Доехали до этого шкафчика. В шкафчике лежит точно такая же прозрачная пластиковая упаковка, как в прошлый раз, а в ней виднеются подошвы функцобувки и ткань штанов.

— Достань и докажи мне, что это именно те предметы, что с тебя сняли.

Ну, докажи.

Мергиз разорвала пластик по линии вскрытия, вытащила берц, поморщилась — лучше пахнуть оно за все это время не стало. Расстегнула сливалку, подцепила стельку, вынула, показала Дэнньо ее изнанку.

— Отец приклеивает мне дополнительные гелевые супинаторы. Вот — видите?

Он посмотрел. Отвернулся.

— Выведи полный отчет по траектории этих объектов.

По внутренней стороне дверки побежали строчки.

— Ах, так, — пробормотал он, — ну и ну… Так. Так. Локаль, выведи Мергиз Урибе отсюда, так же, чтобы ни с кем не встретить. Передай ее базе обратно. О визите со мной нигде не докладывай, даже если есть противоречащие тому инструкции. Вещи положи обратно. Вниз.

— А забрать? — заикнулась Мергиз.

— Я подарю тебе всю эту сраную виману вместе со всей этой сраной командой, этим сраным трюмом и этой сраной ячейкой и ее ценным содержимым, если окажется что то, что я сейчас думаю, правда. Иди. До завтра.

Ну а что делать? Пришлось уйти. С одной стороны, браслет не то, что не выцарапала, а даже и не увидела, есть ли он там, нет? С другой — зато второй день подряд пропускаем, не мытьем, так катаньем. Подарит он. Подарильщик, ага, ее же собственные шмотки с отягощением.

Едва вышла из виманы в город, прошла ну шагов сто по коридору — навстречу идут трое бритоголовых, две женщины и мужчина огромного роста, и смотрят на нее с изумлением.

— Курсант? — голосом «ну ты попала» спросила одна из женщин, — приказ, что, не для всех?

— База, сообщи о инциденте сержанту этого курсанта, — добавил мужчина.

На секунду повисла тишина.

Мергиз пожала плечами.

— Я не из ваших.

— База, кого я вижу? — рявкнул мужчина.

— Мергиз Урибе, контрактный работник спортивного зала Л-17, - с готовностью отозвалась база.

— А, игрушка Льюис, — брезгливо сказала вторая женщина, — жаль. Девочка-то ничего.

— Вот не до них вообще, — отозвалась первая.

На чем и разошлись, а Мергиз, довольная освободившимся временем, бежала трусцой в сторону ближайшего входа во внутренний город и по дороге выясняла у базы, как скоро снова будет свободное время у Давида. База сообщила, что у Давида просветы в расписании появятся не раньше полного окончания мероприятий, связанных с голосованием, то есть дней через десять, не раньше, но он передает привет и что соскучился и что да, как только, то он сразу свистнет. Ну. Ну. Жалко, но ничего не поделаешь. Придется ждать.

Она подумала, не стукнуться ли к Синко, и не захотела. Вообще, как странно. С этим длинным все время приходится ухо востро, и вокруг него и одновременно с ним что-то такое постоянно происходит, как на вулкане верхом, блин — тут она подумала насчет «верхом» в совершенно другом смысле и поняла, что краснеет, и разозлилась, ну какого черта! Но с другой стороны, вот странно, с Давидом они знакомы уже гораздо дольше, Давид симпатичный и очень внятный, и… и хороший. Но вот нервничать из-за того, что у него есть какая-то там другая знакомая, Мергиз бы и не смогла. Вон, собственно, другая посланница, в белом платье — смотрели же мы с Синко в ее сторону, и ничего не шевельнулось, ну, да, красивая женщина.

Мергиз решила, что с ее опытом межполовых отношений, равным примерно просмотру десятка серий разных сериалов на перевалочной базе геологов, пока отец собирал им ужин и зубоскалил с завхозихой, она в этом не разберется, а кого спросить? Не самого же Давида. Слушай, друг, а как получается, что ты у меня совершенно никаких девичьих грез не будишь, умный и красивый такой? Тьфу.

Ну и дошла до учебного коворкинга, временно превращенного в спальню регулировщиков, взяла там учебный планшет и села читать линейку исследований по воздействию космического лифта на атмосферные процессы, когда-то же надо, чего.

Синко уснул почти что прямо на рабочем месте — уже глухой ночью Паула приняла от него сведенную таблицу отсмотренных отрезков и разрешила прерваться. Все эти отрезки до единого состояли из коммуникаций случайного количества военных с любыми понаехами из внешних миров — как Нелюдей, так и нормальных локаций с объектными ИИ. Отрезки, видимо, были уже процежены самой базой на предмет вообще хоть какой-то минимальной подозрительности, но и ситуаций типа «столкнулись в коридоре, извинились, разошлись» хватало. Утром ему едва дали умыться и пожрать, и засадили все отсматривать дальше. Синко подозревал, что Паскаль не думал что-нибудь интересного найти в непосредственных, на глазах у базы, контактах, и припахал его только ради того, чтобы создать команде хорошую расчасовку (мы отсмотрели тыщу часов!..), ну и чтобы сам Синко был под рукой и при этом не мешался. Почему именно с военными — тоже было понятно, континент мигнул своим «не-а» дважды, первый раз при вопросе об участии в Консорциуме, второй — когда голосовали за увеличение возраста отставки военных по выслуге лет. В команде Паскаля абсолютно все сошлись на мысли, что это жест был чисто тролльский, исключительно затем, чтобы Совет домов не мог нормально полагаться на собственную военную силу, но приходилось признать, что фокус-то удался. Выборщики проголосовали «за» чуть ли не единогласно, на военных и их пенсион низушкам плевать, а вот континент влез совсем некстати, продержал свое мнение объявленным ровно то время, которое ушло на голосование по вопросу и опять выключился — ну, то есть включил потом нормальную городскую засветку, бледная редкая сеточка в равнинных регионах вдали от зон выработки. И теперь все военные сидят почти под арестом по своим кораблям, кроме старших офицеров, которых собрали где-то и песочат, только и отпускают по двое-трое вахты проверять, чтобы там рядовой не заскучал, не приведи боги пространства. Синко смотрел и сортировал, пока его повторно не пнули спать.

— Сколько у тебя уже этих липовых приказов? — спросила у него над головой Хулиета.

— Мне переслали сотен пять переписок, и какой там процент, непонятно, но вот пока идет примерно, ну, так по ощущению в каждой третьей есть добавки, — голос Хосепа тоже был усталым. — Низушки все пишут одно и то же, «если бы я каждый раз переспрашивал, когда вы нам приказываете какую-то херню, вы бы меня уволили, а у меня семья».

— Сговор?

— Да ну, какой сговор, это объективно же так и есть, никто же сроду не входит в разъяснения.

— На лингвистический анализ вставки отдаешь?

— База, что-нибудь уже видно?

— Для точного лексического анализа данных недостаточно, — ответил третий голос. Синко понял, что заснуть обратно ему не дадут, сел, и не открывая глаз спросил:

— Пожрать есть?

— На столе посмотри, — ответил Хосеп, — вроде не все доели.

Синко встал и двинулся в сторону стола, отчетливо понимая, что надо бы помыться и переодеться.

— По моим ощущениям, интонации женские, — сказал сзади Хосеп, — но пока не заложусь.

Синко дошел до стола, поворошил в куче пустых упаковок, нашел что-то распакованное и остывшее и не слишком грязную вилку, сел и стал жевать.

— А что айтишники говорят?

— Что все вмешательства проходили снизу. Кто-то заходил с паролями и менял текст отправленных писем.

— База, Паскаль с Паулой скоро вернутся?

— Заседание заканчивается, идет обсуждение по совокупности докладов.

— Эм. Эмммм… Какой процент выступающих согласен с выводами Паскаля?

— Все.

— Вау, воу, воу, — ахнула Хулиета, — даже полиция не воспользовалась моментом и не пнула по корабельным?

— Да, наверное, не успели придумать как, чтобы уж не соврать совсем. Но там же сразу понятно было, что вояки не при чем, что это подстава.

— Ньоркин, я сейчас все равно буду новую жратву заказывать, брось ты это ковырять, — вдруг повернулся к Синко Хосеп, — дуй пока мыться, пока все не вернулись. Там будет точно не до того.

— Угу, — согласился Синко и побрел к синтезатору, заказать себе одежду, зубную щетку и полотенце.

Помылся — и вправду, начал соображать лучше, помог Хосепу смести мусор в переработку. Закинул туда же вчерашние шмотки и использованное полотенце, обошел стол по кругу и нашел чего выкинуть еще на три ходки, народ в улье, похоже, последние двое суток порядком вообще не озадачивался. Приехал киб с едой, Синко выдернул каких-то еще горячих штук и вилку, забрался в угол и стал медленно жевать. Скорее всего, дальше полоскать военных не придется, а вот куда побежит рыть команда Паскаля после такого публичного позора — не отследить целый заговор?

Паскаль пришел со всей своей группой поддержки, все орали и пересказывали, как перессорились полицейские с айтишниками и ивент-группой, ответственной за организацию световой поддержки голосования населением. Синко посидел какое-то время с настороженными ушками, но быстро понял, что публика пришла взвинченная, довольная тем, как удачно они соскочили от ожидаемой было выволочки и ничего интересного не скажут — и расслабился. Расслабился, реально, как идиот, ну как бы с другой стороны и простительно. Если тебя двое суток назад поцеловала, поцеловала сама, такая крутая девушка, ну допустим даже, что поцеловала не просто так, а с далеко идущим смыслом. Но даже и тем более, в процессе, когда он лихорадочно считал и переводил цифры в буквы, проникнуться обстоятельствами было вообще сложно, а потом он даже в душ-то забежал ровно на три минуты, прополоскался, вытерся и бежать, куда там вдумчиво вспомнить ощущения. В общем, Синко прохлопал ушами, когда гуманитарный анализ дружно выдохнул после заседания с начальством по поводу того, насколько надо подозревать в произошедшей херне военных, и перешел к разговору о том, как и где именно искать реальных авторов высказывания.

— Ньоркин! Ты глухой, что ли? Ты что там, в своей шарашке снова позитроны пересчитываешь? — рявкнул прямо над ним Паскаль. Синко подскочил.

— Чего?

Еда чуть не высыпалась из упаковки, он вилкой утыкал ее обратно.

— Чего ты спишь?

— Я не сплю, я ем!

— Отставь! Мне нужен глас идиота.

Синко хмыкнул и послушно отставил коробку с едой. Как мнение, которое надо аргументированно опровергать, Паскаль применял его постоянно, чему тут удивляться.

— Ну.

— Так, а теперь изложи, кто, по-твоему, все это устроил.

Синко похолодел. Чертов Паскаль. Ладно один на один, но сейчас на него смотрела вся группа, в том числе Паула, которой он уже месяц мелкими перебежками сдавал мимику, пантомимику и такесику, и которая на этой чертовой пантомимике собаку съела и гиеной закусила. Нельзя выдумывать что-то прямо сейчас, это заметно.

— Ну? — спросил Паскаль.

Синко набрал в грудь воздуха.

— Я не понял, ты же мне доклад Ангада показывал, там все написано?

Все дружно уставились на Паскаля.

— Своими словами! — рявкнул тот.

— Не, нуачо. Я с Ангадом согласен. Там скайнет сидит, он все мэйлы переписал, ему какая разница.

— А шел бы ты! — едва ли не закричал Паскаль, — я тебе когда эту цидульку показывал, то не затем, чтобы ты за нее прятался!

— А кто, по-твоему? Там же зачищено все до основания, в каждом чате по три наблюдателя на зарплате, население размазано по микропоселениям, любая туса отсматривается — кто там замутит такую сложную штуку? Только скайнет. Вот, правда, зачем он это сделал, у меня вообще нет идей, — честно сознался Синко.

— А про то, что твои такие контролируемые друзья и родственники тридцать лет назад две виманы угробили, ты не слышал, что ли?

— Ого, — сказал Синко. — Как? Камнями сбили?

— Щас пойдешь и ознакомишься. База, подними-ка нам ту историю, посмотрим аналогии.

Синко даже обрадовался. Тридцать лет назад? Две виманы? Это, во-первых, точно не Черная, и это значит, что внизу-то кто-то живой есть? Или их тогда всех и вычистили до грунта? Биодеградаций от того периода вроде не было. Какая хорошая тема идти это дело поизучать. С любой стороны, вообще.

— Стажер Имилан, — вдруг сказала Паула, — а ты сам что первое подумал, когда эта сраная надпись появилась?… Дословно? Так… так, по-моему, ты что-то соврать хочешь.

— Хочу, — угрюмо ответил Синко. — Имею причины.

— Какие причины? — привстала Паула и прищурилась.

Но Синко хватило полутора секунд, ушедших на обмен репликами, чтобы сообразить.

— Хорошо, — сказал он, — я подумал «как некстати ж, блин».

— Что? — спросил Паскаль.

— База, выведи запись действий Синко Имилана за минуту до того, как началось голосование, — распорядилась Паула. Лица команды Паскаля осветились — база вывела видео прямо у Синко над головой. Две секунды все молчали. Первым отмерз Хосеп.

— Ничего себе, корабельную снял!

— А если дословно, то я подумал «да, милая, давай!», — вполголоса сказал Синко, — но не думаю, Паула, что для дела это тебе будет полезно.

Глава 30

— Ала, передай Адру, что сегодня или завтра к вам приедут с проверкой, — сказал передатчик первым делом, как только девочка вышла к туфаням.

Ала ойкнула и убежала передать новости Адру. Туфани заволновались. Ну, немыслимое дело — их пришли кормить и чесать, и что?

Но Ала и Адру быстро вернулись, Ала побежала включать замешивалку комбикорма и перевешивать поближе веники с любимыми туфаньими листьями, чистить от мусора проточную поилку, собирать навоз — ну, хлопот полно, даже с тем, что теперь туфани, умнички, отходили облегчиться к той стене, возле которой стояла бочка-отстойник для навоза. Пача Мадрастра не велела выкидывать навоз сразу, его теперь надо было подержать в воде, чтобы другие бактерии его подразложили и неодим осел на дно — и только потом сливать обратно в биосферу.

Адру толковал с Пачей Мадрастрой про грядущую проверку, выглядел довольно хмурым, потом встал, взял лопату и пошел сгребать там, где кто-то из маленьких накидал навоза, не добежав до правильного угла.

— Адру, надо в доме прибраться?

— Да нет, детка, не надо. Не положено нам знать про проверку. Положено нам их увидеть, испугаться, растеряться, извиняться, что на столе тарелки не убраны, а они пусть на нас свысока смотрят.

— А я хотела коврик дальше плести, ну тот, из «Малютки».

— Вот и плети. Тебя, считай, эта проверка и не должна задеть вообще, ты ребенок, с тебя спрос никакой. Только что про Черную молчок, и если еще про Лорену спросят, говори, что она твоя тетя, а остальное тебе родители запретили рассказывать. Против того по закону не попрешь.

— А про браслет если спросят?

— Так и говори — нету у меня, а остальное узнавайте у старших.

— Хорошо, — согласилась Ала и пошла собирать завтрак, пока Адру, кряхтя, поправлял забор. Кто-то из старших туфаней повадился чесать бок, а напечатать круговую щетку они все никак не собрались. Надо будет напомнить вечером.

День почти весь прошел спокойно — проверяльщики прилетели почти на закате, когда Ала привела туфаней с ближнего лужка домой. С тех пор, как Адру подогнал снизу маленькую, но рассчитанную на камни канавокопалку и прорыл для ручья дополнительное русло по краю этого луга, туфаней оттуда было вообще не выгнать. А овраг, где раньше тек ручей, уже начал зарастать, да Адру еще старался скидывать именно в него камни с луга. Так, может, через пару лет и заровняется, если весной не будет сильного половодья, и тогда загон можно будет расширить.

В общем, Ала привела туфаней домой, переобулась, пошла искать Адру и увидела, что он стоит на крыльце и смотрит из-под руки на приближающуюся летучку, а незажженную трубку держит в другой руке.

— Вышел покурить, называется, — посетовал он, — иди, детка, поставь чайник, что ли.

Вскоре прибыла проверка. Две степенные дамы в красивых платьях, Ала помнила такое у мамы, она его одевала, когда куда-то ходила в гости. С дамами двое парней помоложе, один вооруженный, второй с какой-то аппаратурой. Все столпились у порога, сурово глядя на Адру. Ала осторожно выглянула в боковое окно и спряталась. Все равно слышно через открытую дверь.

— Инспекция работы вынесенных станций, вы Адру Сингх?

— Да, да, все верно.

— Проект, эээ…. «Адаптации крупных млекопитающих к умеренному климату»?

— Да, да, — льстивым голосом отвечал Адру, — пройдемте, все покажу.

— А что у вас тут за ребенок на крыльце топтался?

— Э-э, — протянул Адру, — ну ребенок же, одному же скучно, на нее паек не выделяется, кровать и одеяло я ей напечатал, вот и всех затрат казенных, а по хозяйству она помогает, и животные ее любят.

— Ну-ка, покажите, что у вас тут за животные… Немыслимо, сколько комбикорма на вашу точку уходит…

Все вслед за Адру вошли в комнату, тетки по хозяйски прошлись вдоль кухонного стола, одна заглянула в холодильник и ахнула.

— Полюбуйся, Адриана, что тут у него!

— Ого, — сказал тот парень, что был с аппаратурой. Он уже подсел к экрану и втыкал в него свои проводочки.

— Это откуда у вас такие продукты? — грозно спросила Адру тетка, стоящая у холодильника.

— Ну так паек-то у меня один, вы ж по документам все видите, — рассердился Адру, — а ребенок ложку мимо рта не проносит! Ей родители раз в полгода присылают, ну мы вот растягиваем, вот, месяц назад племянница моя приезжала, привезла. Сами видите, все такое, что долго хранится, и чтоб белок, ребенку надо белок.

— То ребенку а то девчонке, — фыркнула тетка, но холодильник закрыла, — она что там, четвертая, что ли? Или вообще пятая?

Адру вздохнул.

— Может, все-таки животных смотреть?

— Франко, пойдем, — позвала вооруженного парня тетка и двинулась за Адру следом.

— А ты, девочка, чем тут занимаешься? — ласково спросила вторая тетка.

— Я дедушке помогаю, с туфанями много работы.

— А еще? Покажи, где ты спишь?

Ала кивнула и повела тетку в свою комнату.

— Почему кровать такая высокая? Ты не падаешь?

— Ну я хотела такую, чтобы внизу как домик. Мы с дедушкой по каталогу выбрали, он напечатал и собрал.

— Он твой родной дедушка?

— Нет. — смутилась Ала, — но он хороший.

— А кто твои родители?

— Они не велели говорить, — твердо сказала Ала.

— Где твой браслет?

— Не велели говорить, спросите у дедушки.

— А это что у тебя?

— Это станок, я коврик на нем делаю с узорами.

— Узор сама придумала?

— Нет, в «Малютке» нашла.

— У тебя планшет есть?

— Да, мне дедушка привез откуда-то. Вот.

— Ну-ка, покажи.

Ала показала тетке планшет. Открыла, разблокировала свой аккаунт. Тетка полистала, удивилась алиной популярности, но Ала скромно ответила, что видео с туфанями все бы делали, если бы у всех туфани были. Посмотрели алины закладки по рукоделию. Папку рецептов, половина из которых была подписана Сьенной, тетка призналась, что тоже заглядывает в рецепты Сьенны, даже сама поставила «Малютку», хотя аккаунт у нее пустой. Посоветовала еще рецепты Абуэлы Приянки, Ала припомнила, что даже что-то готовила из ее рецептов, но у нее обычно тех продуктов нет, то там тамаринд, то креветки, где она тут креветок возьмет? Тетка согласилась, что любой рецепт начинается с того, что в доме из еды есть. Похвалила коврик. Велела идти к дедушке. Ала обрадовалась и побежала во двор.

Там тетка и Адру спорили, тетка с казенным планшетом в руках, Адру с хворостиной.

— Что такое? — спросила Адру Ала.

— Да они никак не могут туфаней пересчитать, два раза считали и все у них не сходится. Я говорю — три взрослых самца, одиннадцать взрослых самок, девять подсвинков, шесть малышей. Не пытайтесь их по головам считать! Они же разного размера, и все бродят, путаются.

— А может, их на выгон отпустим? — предложила Ала, — они начнут через воротца выходить по одному, пусть тогда тетенька их и пересчитает.

— А ты с ними на выгон пойдешь?

— На они все равно дальше ручья же не уйдут, а потом пойду к ним. Или я нужна тут еще?

— Да и не нужна, я думаю… Сеньора, девочке можно пойти отогнать животных попастись?

— В смысле отогнать? Я их еще не пересчитала!

И пошло по новой. С третьего раза Адру как-то объяснил тетке алину идею про воротца, но она уперлась — животные-де, должны после того немедленно назад вернуться.

— А что у вас тут за прибор на столбе висит? — влез вооруженный парень.

— Где прибор? — изумился Адру.

— Да вон же.

— А! Это передатчик, раньше радио слушали, а сейчас он что-то сдох, только скрипит. Надо в починку отнести.

— Отнесите Хосе, пусть посмотрит.

— Не надо, — вдруг влезла тетка, — они мне оба тут нужны. Если нельзя животных выгнать и обратно загнать, идите к ним и перегоняйте их по одному в другую сторону загона, а я считать буду.

— По одному не получится, малыши с мамами бежать будут, — влезла Ала.

— А вы постарайтесь!

Ну что, пришлось обоим лезть в резиновые сапоги и идти в загон. Туфани не понимали, что происходит, вредничали. Ну то есть как — вредничали, если одного отвели на другую сторону, то сразу всем туда надо. А уж тем более, если мама пошла, маленького Ала чуть придержала руками, так мать на ним вернулась! Адру уже кричит — ну вы что, не можете сразу две штуки приплюсовать! — тетка ругается, тут прибегает старший ребенок той же туфани, узнать что там с мамой и сестричкой происходит, и весь счет насмарку.

Короче, считали туфаней, уже темнеть начало, Адру вышел, свет включил. Парень с ружьем, когда Адру его попросил пойти кнопкой щелкнуть, даже не пошевелился.

— Все, посчитали, — Адру выдохнул, вытер лоб локтем, — как же хлопотно-то с вами.

— Комбикорм не сходится, у вас затрат полагается пять килограмм в сутки на животное, а по привозу вы берете меньше.

— Сколько упереть могу! И еще остается, вот, пойдемте, в сарайчике покажу, у меня запас лежит, весь посчитанный.

— Откуда неучтенка?

— Почему неучтенка, все в документах отражено. Расчет нам сделали грубый, на взрослых животных, а сами видите, сколько маленьких, они же поначалу комбикорм вообще не едят. И, кроме того, мы их на свободный выпас водим, как нам магистр Имилан распорядился, мы же адаптационная станция, вообще целью является снизить расход комбикорма вдвое. Ну, вдвое еще не достигли, но движемся.

— А где это у вас написано?

— Так в инструкциях же? У вас разве наших инструкций нету?

— Инструкции еще посмотрим, — буркнула тетка, поставила у себя какие-то галочки, — а кто у вас теперь вместо магистра Имилана?

— Да все обещают обновить куратора, но пока то один, то другой отвечают, не знаю, кого назначат в итоге. Проект не свернули, вроде, и хвалят, опять же. Вон, смотрите, туфаньки наши махровые какие, к нам уже два раза приезжали приплодом меняться из других питомников.

— Документировано это?

— Ну конечно, конечно, пойдемте в дом, все покажу.

Тетка вздохнула, полистала у себя в планшете что-то, поставила еще каких-то отметок и позволила увести себя в дом. Парень с оружием протопал следом.

— Ну, что тут? — спросила она у того, который сидел в экране.

— Да так же, как везде, тут то же самое. Они на этом синтезаторе тыщу дронов, наверное, напечатали.

— Почему тыщу? — удивился Адру, — две! Мне с базы сказали, меньше никак, им распоряжение спустили обеспечить двадцать четыре тысячи как хочешь, и расходников всех привезли, а у них там два синтезатора всего. Мы вот с внучкой сидели, месяц их собирали не разгибаясь.

— У меня два перышка осталось, — робко сказала Ала, — если надо, я отдам. Они красивые.

Тетка выругалась так, что Адру вздрогнул.

— Ну что вы ругаетесь-то, — сказал он с упреком, — мы же не сборочная станция, и самое главное, нам никому за эту работу никто и не собирается заплатить! А туфани сами себя не почистят и не накормят, ну хорошо мне, что мне внучка готовит, а на базе-то нет никого на подхвате. И вот все ради этого голосования убиваются в хлам, а сверху, может, никто и не смотрит.

— Вот насчет этого не волнуйтесь, дедуля, — сказал парень, сидевший у экрана, и противно засмеялся.

Адру пожал плечами.

— Ну хорошо, — сказал он, — вы поужинать-то останетесь?

— Нет, уже темно, а нам до города переться из вашей глухомани, — сказала тетка таким голосом, будто это Адру ее сюда вызвал. — покажите, где у вас тут туалет!

Наконец, они все выкатились, от машины вернулась к крыльцу заскучавшая вторая тетка, парень с проводочками смотал свою технику и ушел вниз, не попрощавшись, парень с ружьем оглянулся напоследок, подмигнул Але и сказал, что непременно наведается сюда еще разок года через три. Ала недоуменно ответила спасибо, а Адру странно цыкнул зубом.

Наконец они уселись в машину, летучка приподнялась, наклонилась и улетела.

Адру и Ала стояли молча, глядели вслед.

— Хоть она и предупредила, а все равно как говна наелся, — наконец определился Адру.

— Пойдем ужинать? — спросила Ала.

— Хорошая идея. Иди, ставь чайник, остыл поди давно.

Ала пошла на кухню, возилась с чайником, когда вдруг услышала, как страшно ругается старик. То есть он так ругался, что она даже половины слов-то не понимала, но по интонации и по пожеланиям в адрес улетевшей банде разбойников было понятно, что лучше бы им никогда не возвращаться. Ала оглянулась.

Адру стоял перед раскрытым холодильником и не останавливаясь, не повторяясь, проклинал и верхних, и всех подверхнишей, и всех их предков и всех их потомков до двадцать пятого колена. Ала подошла поближе и обнаружила, что в холодильнике осталась лежать только ложечка, которой она зачерпывала икру из банки.

Ни самой икры, ни начатой головки сыра, ни всех трех контейнеров гхи в холодильнике не было.

— А кашу они оставили, — утешающе сказала она.

— Надо радоваться, и то правда, — очнулся Адру.

И они пошли есть кашу.

Мергиз подскочила утром, как обычно — почистить зубы, закинуться чего там пришлет пожрать база и рысить в ближайший спортзал на подготовительную тренировку — и тут база ей сообщила, что подготовительная тренировка, конечно, ее ждёт, а вот основной рабочий график отменён контактором на четыре дня в формате отпуска.

Отпуск! Подумала Мергиз и запрыгала сначала, а потом призадумалась. Это ее так благодарят за полезные сведения? Или она стала заметной настолько, чтобы ее предупреждать, когда уезжаешь? Оба раза и черт с вами, в любом случае мои четыре дня мои… И не успела она эту мысль додумать, как база сказала быстро доедать и двигать вместо всяких тренировок на виману Д-1, поскольку оттуда на Мергиз имеется высокоприоритетный вызов.

— Вимана Д-1 это же офицер Гонсалес? — уточнила Мергиз.

— Вызов подписан Бианкой Гонсалес, — подтвердила база.

— Отказаться можно?

— Нет, любой свободный житель Верхнего города обязан подчиниться в случае получения высокоприоритетного вызова, но вправе потом подавать жалобу на неправомерное применение операции высокоприоритетного вызова, — прояснила ситуацию база.

— А свободный это какой? В контексте именно этого типа вызовов, — торопливо уточнила Мергиз.

— В контексте высокоприоритетного вызова происходит конфликт постоянного контракта и вызова и их приоритеты сравниваются по двенадцати параметрам, которые можно ввести на стену в письменном виде. В случае, если житель города находится в отпуске или в выходной день, то высокоприоритетный вызов принципиально неотменим.

— А, то есть эта штука меня, наверное, давно ждала?

— Восемьдесят три дня, — ответила база.

«Офигенно» — подумала Мергиз, оделась и — что делать — отправилась на виману Д-1.

Переход из базы в локаль отметили, опять, только уши — и заложило, и голос, который командовал, куда свернуть, изменился.

Мергиз вышла в то же самое помещение, где в прошлый раз застала офицера Гонсалес, и как и не уходила: та стояла на том же месте. Была она, правда, взбудоражена, орала на кого-то в экран и даже не сразу Мергиз заметила.

— О! Урибе! Кто тебя прислал?

— База сказала, что на меня получен от вас вызов, — ответила Мергиз, отчаянно надеясь, что Гонсалес рассмеется и скажет «где ж ты была три месяца, иди отсюда».

— Локаль, выведи запрос! — вместо того сказала Гонсалес, просмотрела что-то, Мергиз невидимое, и нахмурилась.

— У тебя, что — первый выходной с того самого времени?

— С момента попадания в город, — уточнила Мергиз.

— Боюсь спрашивать, кем ты там по утрам работаешь, подставкой для залезания в ванну или отсасывалкой в позе берёзки. Но разницы нет, я стартую через час, локаль, зафиксируй, что я ее реквизировала. Если все пойдет хорошо, я верну тебя дней через десять и извинюсь. Если пойдет плохо, то реквизирование квалифицированного сотрудника визируется автоматически, будешь нормальным комбатантом с момента найма. Кто тобой занимался прошлый раз, Кашао, верно?

— Кашао. — подтвердила Мергиз, судорожно соображая, хорошо или плохо то, что происходит, и что следует предпринять. Предупредить Дэнньо? База пусть его и извещает.

— У меня ненулевая вероятность выхода на грунт. Через неделю мне нужна рабочая метеотехника в достаточном для высадки количестве. Кашао даст тебе пару матросов в подручные, обучай их.

— Ясно, — ответила Мергиз.

— Локаль, визируй контракт техника с этого момента и отведи ее к Кашао. Свободна.

Мергиз слиняла в первый попавшийся коридор. Перед ней тут же зажёгся пунктир стрелок, ведущих куда-то вглубь виманы.

Она прошла до первого же поворота, завернула и остановилась. Мимо нее прошли с озабоченными лицами трое. Один бритый, на голове у него была какая-то пластиковая приблуда, точнее Мергиз не успела рассмотреть. Двое с обычными косами, вот как у отца точь в точь. На нее никто из троих даже не покосился.

Мергиз подождала, пока они уйдут.

— Локаль, через тебя я могу передать просьбу для базы передать сообщение конкретному человеку?

— Пока мы находимся в физическом контакте с базой, нет никаких препятствий. Когда мы будем в отдалении, могут возникнуть проблемы протокола передачи.

— Ага. Локаль, передай базе, что когда Давид будет достаточно свободен, чтобы получить от меня сообщение или сам поинтересуется мной, то ему надо будет передать от меня вот что. Диктую. Давид, меня реквизировали на виману чинить метеоматки. Когда вернусь, не знаю. Я хотела тебя познакомить с одним парнем, тоже низушком, мне кажется, вам будет интересно поговорить. Его зовут Синко Имилан, он работает в какой-то исследовательской службе, я точно не знаю. Скучаю, как приеду, сразу сообщу.

Она помолчала, соображая, что еще сказать. Наверное, всё.

— Закончено, отправляй.

— Передано базе, — ответила локаль.

Мергиз потопала по стрелкам дальше, пока наконец не вырулила в какой-то кубрик, где с недонесенными до ртов ложками на нее смотрели человек пять, и все знакомые — двое, включая Кашао, по прошлой ее практике здесь, остальные по рестлинговому клубу.

— Урибе, ты чего здесь делаешь? — отмерз Кашао.

— Пришла под твое попечение взять форму, инструменты и двух матросов. Ну и чтоб ты мне тот трюм снова открыл.

— Не, как ты на виману-то попала, мы ж низушков сроду не берем?

— А я ебу? Гонсалес меня реквизировала, к ней все вопросы.

— Гонсалес? А она, вообще, в курсе?

Мергиз вытаращилась на него.

— У нее вся локаль под рукой, мне ли за ней бегать с моими обстоятельствами? Меня база за ухо сюда привела. Может, кстати, еще и не поздно соскочить?

Один из коллег Кашао вытянул шею и посмотрел на экран на стене.

— Ващет поздно. До старта полчаса, вряд ли Гонсалес сейчас готова вникать в твои подробности. Ну, что ж, если мы ебнемся о грунт, будем знать, с кого спрашивать.

Глава 31

Никогда в жизни у Синко не было такого ужаса, в котором он провел те недели, что анализировал, по прямому приказу Паскаля, сходства и различия предыдущего террористического выступления секты Сеньоры Нуэстры Долорозы и нынешнего.

К счастью, после того, как он вскользь бросил Пауле, что Долороза висела в его доме в трёх комнатах и маленькая на кухне, его пришибленное состояние списали на слом религиозной идентичности. И, хотя для паскалевских скорпионов это, разумеется, служило богатой пищей для зубоскальства и порой им даже удавалось сделать Синко действительно больно, особенно когда он невольно думал о матери и о сестрах, но всё таки было в этом общем мнении и хорошее. Никто не удивлялся тому, что он очень мало тусуется вместе с командой, а появляется, когда необходимо, откровенно зареванным. Тем более, что и фактаж, в котором Синко приходилось рыться, никак нельзя было признать оптимистичным.

Как только Синко, день на пятый копания в данных, сообразил поднять саму этимологию слова Долороза, ситуация стала гораздо понятнее. После некоторой заминки Паскаль дал Синко допуск на ознакомление с изначальным культом Распятого, от которого ещё на Тьерре отпочковались почитание Долорозы, и Синко несколько ночей подряд спал со снотворным, концепция информированного согласия матери на рождение ребенка, обречённого на мученическую смерть, его сильно подкосила.

В общем, милая фигурка с ласковой улыбкой, которую мать пару раз в году, на Благовещение и Успение, подкрашивала голубой и золотой красками, приобрела такие оттенки, что даже Кали, которую Синко безболезненно проверил между делом ещё несколько месяцев назад, казалась вполне адекватной теткой внутри своего контекста, подумаешь, высунула язык и шесть рук и нарубила салат из вооруженной недружелюбной публики.

Ну и проработать на вимане двадцать с лишним лет и после этого молча ввести кучу украденных кодов, забраться с украденным и перепрограммированным роботом внутрь реактора, заблокироваться изнутри и расхерачить всю активную зону в крошки, лишив виману энергии и оставив команде примерно восемь минут на эвакуацию — на этом культурном базисе не казалось чем-то таким особенным. Подумаешь.

Синко высунулся к Паскалю с вопросом, какие есть расследования причин такого решительного одновременного выступления на шести виманах (две удалось посадить на дополнительных двигателях, а в двух — террористок успели застрелить, пока дверь ещё не была как следует заблокирована, и большого вреда они нанести не успели, а вот две-то рухнули в океан, и частично даже с командой).

Паскаль поднял брови и лживым голосом сообщил, что таких расследований не проводилось, к тому же ни одна из террористок не осталась в живых, и ни одна не имела с другими никаких связей, кроме, собственно, почитания Долорозы и того факта, что к каждой из них иногда обращались как к Нуэстре, но причины тому по сей день неизвестны. В принципе, традиционное обращение к работницам верхнего звена всяких социальных инициатив призрения, ну типа сиротам и старикам сопли вытирать, но это, сам понимаешь, совсем другое дело.

Синко был абсолютно не уверен, что это другое дело, и интонацию Паскаля счёл увещеванием не говорить вслух при базе всякие вещи, которые вслух при базе говорить не следует. Тем не менее, поскольку анализ ему был задан компаративный, в историю террористической атаки он врыться был должен и врылся, хотя и имел с этих видео и записей пренеприятнейшие ощущения.

Но все эти ощущения воспринимал он с благодарностью, поскольку они успешно отвлекали его от самой страшной мысли, от мысли о том, что вполне вероятно, на ЭТОТ раз фанатичные бабы вовсе и не при чем, а просто кто-то очень технично их подставил.

И если этот кто-то способен вообще на такую подставу, то все, что думал Синко об этом ком-то раньше, придется жестоко пересматривать. И делать выводы. И, возможно, принимать решения.

Синко не хотел принимать решения на эмоциональной волне и поэтому врылся в заданный анализ, как клещ. Доказать, хотя бы самому себе, подозрения было необходимо.

В любом случае, расследование текущих событий развивалось совершенно самостоятельно без всякой связи с паскалевской группой, а на них больше лежала задача разобраться, с чего это низушки опять пришли к мысли заявить о себе, и почему именно таким образом, ну а от Синко ожидалась скорее учебная работа. Хотя, разумеется, компонент «отцепись уже от своих инсайдерских наивных представлений» присутствовал.

С учётом всех этих обстоятельств те данные, в которых он копался и его полнейший по их поводу ахуй прятать не приходилось, приходилось очень много и очень тщательно думать и проектировать, что делать, если его ужасные подозрения подтвердятся. Как, черт возьми, вообще вышло, что он поверил скайнету?…

Допустим, допустим, допустим, что Алу она привела в заброшенную станцию нарочно, чтобы завоевать его доверие… Но как быть с похищением Мергиз? Могла ли она его организовать?… Могла ли она соврать о том, сколько лет она торчит на Ниадиме и быть источником и предыдущей атаки?

Так. Сколько там народу погибло? На виманах, и еще транспортное судно приложило ударной волной, никто не спасся. И пять самоубийств в близких окружениях террористок, тоже немолодые женщины.

Выведи мне их всех, и террористок и суициданток, что там по ним общего известно, кроме возраста? Как они определяли участие в секте?

Синко потратил дней пять только на просмотр всего материала по этим женщинам, по всем социальным связям и общественному положению — какое общественное положение может быть у незамужней женщины в сорок-пятьдесят лет? Трем даже шестьдесят уже, ну вдовы, разумеется, а кто они могут быть в эти годы-то? Что не в браке, тоже понятно, замужняя бы дома сидела, это старые девы или вдовы ищут работу, есть-то им что-то надо. Собственно, Долороза в комнате каждой — это все, что про них общего нашли, так Долороза у половины населения в комнате стоит. Нуэстра.

Сеньора Нуэстра Долороза.

Вдовьи поселения? Вроде там обычно вообще Брахма, ну Вишну… Ну допустим, работницы там могут быть и с Долорозой, но работницы же вроде не обязательно сами одинокие?

Синко решил на время переключиться на сегодняшних. Вообще, ну отличия были прямо заметные. Во-первых, одни же косвенные данные. Во-вторых, всего один суицид, и тот не выглядел спешным, единственно, что женщина была очевидно знакома с тремя из арестованных.

Вот, собственно, признательные показания. Мать контролера группы координации празднования. Входила в его комнату, вводила его пароль (кстати, почему не спросили, откуда она его знала?… А, точно, вот видео с его записями, прямо на стене пароль был…) и вносила исправления по бумажке… Не вникая. «В третьей строчке исправить вот такие два слова на такие. В пятой — добавить точку и такое предложение. Завершить запятой.» А откуда бумажка? Появилась в ведре, а которое она собирает яйца. Почему она знает, что этой бумажке следует подчиниться? Сестры сказали, что нужно. Какие именно сестры? Раньше Розелла, но она уже умерла. Потом Чакана. Чакана тоже умерла. Потом она уже не спрашивала. Подняли, конечно, и Розеллу, и Чакану, первая библиотекарша, вдова учителя, умерла семнадцать лет назад. Вторая незамужняя сиделка, была приписана к храму Сарасвати… Умерла в возрасте семидесяти лет, ну храмовые долго живут, трансмагнолия себя оказывает… Четыре года назад.

Что-то он вспомнил про Сарасвати — а, ну да, была же еще запрещенная версия культа… что там?

Синко спросил у базы, только ли один запрещенный культ ему позволено смотреть, база ответила, что нет и открыла что там по Сарасвати было.

Страшная рожа-то какая у вашей Сарасвати в этой версии… Лхамо. Не хуже, чем у Кали. И, позвольте, а на чем она сидит?

Запрещенная версия Сарасвати сидела на белом толстеньком животном, не то лошади, не то свинье. Синко, похолодев, проверил давность рисунка. Рисунок дополетный, с Тьерры. Ну-ка, подробности.

Определенности нет. Белая лошадь или белая свинья. А что значит вот эта дырявая тряпка в качестве седла…

Синко аккуратно встал, дошел до туалета и выблевал весь ужин.

Почему я не удивлен, что этот культ запретили?

Долороза хотя бы не сама своего сына выпотрошила, хотя там история про то, что он не хотел начинать колдовать, а она его уговорила, там с этой чужой свадьбой, тоже жуткая так-то, с учетом того, что она же знала, чем для него все это закончится.

Итак, что мы знаем про эту Чакану? Подгони все, что о ней известно. Сопровождение умирающих. Несколько циклов повышения квалификации по обезболиванию. Почему не замужем? Четвертая дочь, семья без сына, наследовал внук по старшей дочери, а ну, бесприданница и не настолько хороша собой, чтобы взяли просто так… Преподавание: грамота, массаж, уход за лицами с гангреной и болевыми синдромами, выпущено: четырнадцать групп. Кого обучала?… В основном родственницы больных, онлайн. База, собери статистику по всем ее ученицам — были ли в семьях неожиданные смерти, в том числе среди сыновей учениц?

Ну, ладно, ошибочное предположение, хорошо, может, она эту версию культа на самом деле и не проповедовала…

Стоп, — сказал себе Синко, — стоп. Если Розелла умерла семнадцать лет назад, а передача рукописных записок из рук в руки уже тогда была обыденной практикой, то это не моя черная девочка. Это не она.

Это не она.

То есть, может быть, и она тоже.

Так, а вот та женщина, что сейчас покончила с собой, она же тоже с храмовым медицинским образованием? Да, тоже уход, обеспечение комфорта лежачих, обезболивание, тут храм Долорозы, никаких этих черных лиц с высунутыми языками. Единственная дочь, приданое потрачено на участие брата в лотерее (кстати, выиграл, ну-ка, да, вот он работает на обслуживании ремонтной техники внешнего звена, пятьдесят семь лет, контакт с семьей не поддерживает с момента отъезда).

Ещё бы по грамотности их отсеять. Хотя, если вспомнить Алины вышивки, то может, и не удастся. Ладно, не будем наводить базу на мысли.

Синко вывел эту самоубийцу на крупное видео и смотрел на нее сильно задумавшись. Тетка не производила впечатления доверчивой. Хмурая, с твердо сжатым ртом, привычно прокачанные массетеры… Как у Мергиз. Мог ли скайнет задурить ей голову? Ну разумеется, технически мог, скайнеты умные.

Следствие запрашивало ее опознание по лицу всеми записями камер везде по населенным пунктам? Запрашивало, и выявило офигенные расхождения с показаниями ее браслета. Браслет был на руке, но вместе с рукой гулял в совершенно других местах, не там, где попадалось лицо? Насколько других? Уу, до сотен километров.

Отсортируй точки, где записано лицо без подтверждения нахождения браслета. Узнай, были ли в тех местах в те дни смерти? Какие-то были, это понятно, вопрос какие… Сделай сводку всех смертей. Выкинь травматические и отравления, выкинь криминальные смерти с известными причинами. Что осталось?

Синко открывал по одному медицинские файлы всех оставшихся мертвецов и раскладывал в несколько столбцов. Столбец «ожидаемая смерть терминального больного, имевшего затруднения в поддержке обезболивания» рос быстрее всех остальных. Какие могут быть вообще проблемы с поддержкой обезболивания, вы что? У Кириша список препаратов был длиной в две руки. Ну-ка, скажи мне, сколько действующих веществ анестетиков открыто доступно нижнему населению?

Синко просидел перед экраном несколько секунд, не веря своим глазам, потом встал, опять ушел в туалет и снова проблевался, уже желчью.

Да, тетушка, я бы на твоем месте, возможно, тоже бы что-нибудь подорвал, будь у меня такая минимальная возможность.

Погоди. Она-то точно никого не подорвала. Тихо ходила по своим черным делам. Тихо умерла, препарат не опознан, суицид определен по видеозаписи, планшет стоит на столе, прислоненный к чему-то, вся комната просматривается, действия явно самостоятельные, без принуждения, намерения объяснила вслух, спокойно. Вообще что-то заподозрили только по факту знакомства сразу с несколькими подозреваемыми.

А в прошлый раз незамужних женщин просеивали вообще всех?

Да.

Не смогли уменьшить массив до чего-то осмысленного, выборочно опросили с препаратами две сотни женщин, ничего не выяснили. С мужской смертностью после работы на неодимовых предприятиях пятидесятилетних вдов две трети, куда. Запретили после этого одиноких низушек брать наверх, только мужчина-контрактник имеет право вывезти жену или дочь, женщину без мужчины просто в аэропорт не пропустят, вот как.

Погоди. Погоди. Зачем все-таки было ронять виманы? База, есть готовые предположения, каковы были причины этого?

База сообщила, что, по всей видимости, террористическая атака была инициирована подавлением бунта сотрудников горнодобывающих платформ Л-1, Л-5 и Л-6, связанного со спором насчет оправданности размещения зоны выработки в области зоны ветров города Квенко (ныне промышленная зона Л-12).

А что случилось с городом Квенко?

А. Ну логично, что все уехали, раз там стали такие средние величины загрязненности…

То есть спор был. Потом был бунт. Потом бунт был подавлен… А, вот и список участвовавших виман. Почему я не удивлен. Потом прошло двадцать шесть лет, все успокоились, а тетки тем временем терпеливо готовились. А кстати, что с платформами?… Все три почему-то вышли из строя в течение тринадцати лет после бунта. Как-то так получилось, вижу, стечение обстоятельств. Работали ли на платформах незамужние женщины среднего и старшего возрастов? Работали. Две из них погибли в авариях, приведших к нарушению работы платформ. Ай-яй-яй, прямо как же это могло произойти. Следствия по авариям? Выявили множество нарушений, были наказаны в том числе руководители самих платформ и отдельных бригад… Но намеренного вредительства выявлено не было.

Любопытно, как это получилось.

И кстати, я ведь ровно об этом спрашивал Паскаля, и он мне в глаза соврал, что ничего неизвестно, а база валит информацию без всяких оговорок. Это паскалевские шуточки или что?

Синко сходил в какой-то спортивный зал, наломался там, как-то смог более или менее поспать, а утром сел и сидел, тупо глядя в стену, поняв, что почерк Пачи Мадрастры в этом нынешнем деле он видит именно в том, что никого не зашибло никаким случайно падающим дроном и никого не убило током при перераспределении освещения городов.

Нет, милая, без тебя тут не обошлось. Но как ты договорилась с этими ведьмами?…

Тут до Синко внезапно дошло, что он уже черт знает сколько времени не видел Мергиз. Два последних сообщения ей висели неполученными.

— База, с Мергиз, вообще, все в порядке?

— Не имею данных, обмен информацией между мной и виманами, находящимися в термосфере, временно приостановлен.

— Мергиз на какой-то вимане?

— Вашего допуска недостаточно для получения такой информации, — отперлась база.

Синко посмотрел, когда он отправил первое неотвеченное и непросмотренное сообщение, соотнес его с датами поступивших данных по нуэстрам и пригорюнился. Получалось, что верхние находились в очень больной близости к тому, чтобы устроить очередную капитальную биодеградацию. А что, послы наполовину разъехались, сколько их тут осталось, тех послов, трое от других несингуляторных зон, четверо из пространств скайнетов, кстати, а почему их вообще сюда пускают? Там же все до единого граждане, вроде как, технохимеры, разве нет?

Синко провентилировал вопрос, база охотно ответила что да, никаких технохимер, никаких гибридов в пространство Консорциума ввозить не положено, водители варпоходов с их имплантами допускаются только в пограничные области систем, не ближе сотни астрономических единиц, а оттуда послы приезжают поодиночке, на чистой автоматике. Послы? Нет, с послами все в порядке, нормальные люди без всякого там.

Нормальные, говорите, люди. Ну, они с Мергиз дружно таращились на них, как на диковинки, хотя ну вроде люди как люди, разные, Мергиз еще вроде кого-то из них по имени назвала, попросила поближе показать, там такой, правда что, привлекательный молодец, бледнокожий, с вооот такими глазищами, с воот такими ресницами. Рядом с ним сидела такая дама, что ухх, в облегающем платье, и они о чем-то переговаривались. Синко бы с большим интересом на даму посмотрел подольше.

Ну. И теперь, когда они все поразлетелись, и на ближайшие пятнадцать или сколько там лет никаких серьезных проверок не запланировано, кто помешает верхним с виман зачистить там все внизу, оставить пару сотен человек на развод или вообще новых завезти и сказать, что так и росло?

— База, тут есть постоянно присутствующие послы?

— Четверо, все от пространств с абиотическими субъектами. Послы от зон, контролируемых человечеством, находятся в городе не постоянно.

— А почему эти постоянно торчат?

— После обвинений в геноциде, выдвинутых одним из послов, но признанных не доказанными межсистемным судом, абиотическими субъектами было принято решение назначить на Ниадиму группу послов для поддержки непрерывного наблюдения. Правительство Консорциума не имеет возражений против наблюдения, с учетом ограничений на строго человеческую природу послов.

А. То есть они сидят и посменно смотрят. Ну. Ну. Это несколько поднимает репутацию скайнетов в моих глазах, — подумал Синко, — но что эти ребята могут свидетельствовать, кроме орбитальной бомбардировки? Там, у нас внизу открыть пару банок с неприятными бациллами, или с орбиты никто ничего не разберет. С другой стороны, чтобы кто-то эту банку открыл, он сам там внизу должен быть. Или робота заслать? Или перехватить нашу базу, она сам откроет?

Синко плюнул на работу, пошел гулять, нашел рекреацию с экраном, показывающим вид планеты снизу и долго размышлял, сгорбившись. Какое оно там все хрупкое, оказывается. Как мамины пластиковые ящики с пауками. Урони только — все рассыплется, и куры ждать не заставят.

И никакого шелка тогда.

Посмотреть, насколько темп выработки зависим от живых сотрудников внизу.

Похоже, мы только благодаря ним и живы.

Глава 32

Фарго Торре, как всякий мужчина в разгар своей второй молодости, был не очень интересным, хотя довольно забавным собеседником. Послу и в голову бы не пришло общаться с ним вне рабочей нагрузки, но увиливать от формальных приглашений он не привык.

После скандального первого дня выборов темп поступления приглашений предсказуемо изменился. Влиятельные семьи Ниадимы обдумывали, как отреагировать так, чтобы и не упустить вероятный доступ к тому или иному влиянию, и не создать о себе впечатление у кураторов из Консорциума, что они подумывают о чем-то похожем на идеи покойных Бенеттонов. Фарго Торре, второй сын не самого сильного дома, был такой очевидно скинутой на «посмотреть» картой.

Он сам это тоже понимал и вообще не стремился к каким-то политическим результатам разговора, ну, кроме того, чтобы развлечь посла. Однако, его представления о том, что может быть послу интересно, к реальности относились слабо. Так что посол развлекал себя сам, очень включенно слушая Фарго и попутно анализируя мимические и пантомимические интерференции, которых шестидесятилетний мужчина, несколько месяцев назад снова почувствовавший себя двадцатилетним, выдавал море.

— Самое удивительное — это ощущение видимости, — откровенничал Фарго, улыбаясь, — те девочки, которые буквально год назад смотрели на меня либо как на аппарат для устройства карьеры или как на пустое место, стали останавливать взгляд. Я, честно сказать, не удержался несколько раз…

— Почему вы говорите об этом в терминах самоконтроля? Что плохого во взаимном интересе? Вы же, вроде бы, ни в каком эксклюзивном партнерстве не состоите?

Фарго скривился, всем собой проецируя что-то типа «зачем вы меня заставляете проговаривать вслух то, что безусловно прекрасно знаете и без меня» и вдруг вильнул.

— Давид, но вы же сами для чего-то вернулись в пространство Ниадимы свежим, как нераспустившийся бутон. Я опущу весь пакет своего — так же как и всех, кто вас знает — любопытства по поводу вашего целибата, но ведь привлекательность это не такая вещь, которой можно добиться случайно. Вы великолепно выглядите, и вы воздерживаетесь. Зачем же спрашивать меня, почему я это делаю?

— Ну, например, у нас могут быть разные мотивы, — пожал плечами посол, и добавил, — кстати, спасибо за комплимент, если, конечно, это комплимент. Так вот, никакого целибата у меня нет, боже упаси. Просто здесь для меня нет привлекательных с психологической точки зрения партнеров именно в силу моего возраста. Если бы вы, например, меня интересовали как вероятный партнер, я бы дал знать, не сомневайтесь.

Как ему надоел этот разговор, просто невозможно. Каждый, буквально каждый ниадимянин, приближаясь чуть менее, чем на три метра, норовил заглянуть к нему в штаны. С одной стороны, наивное прощупывание «где же у него кнопка?» и «откуда ты это сказал?» — посол хмыкнул про себя и немедленно рассказал этот анекдот Фарго, ну с поправками на то, что волка и колобка пришлось заменить на более понятного ягуара и более понятную выпечку. Фарго искренне и долго смеялся, потом заказал себе второй десерт.

«Выбрал опять быстрые углеводы с жирами, почти без вкусовой игры» — отметил про себя посол. Сам он выбирал последние ягодки моченой брусники из соуса по одной.

Итак, беспокойство ниадимян по поводу того, что его сексуальность нераспознаваема, в принципе, можно понять и главное, стерпеть. Но то, с каким недоумением здесь воспринималась концепция «не заниматься сексом с людьми, заведомо тебя психологически уязвимее», никогда не переставало его раздражать. С другой стороны, оно и должно раздражать. Если перестанет — пора будет ехать домой проветривать голову. Воспринимать, в том числе эмоционально, все как есть — его работа. Опять же, если сто тысяч раз рассказать что-то важное даже ненужным слушателям, постепенно вероятность того, что это важное услышит тот или та, к кому оно реально адресуется, постепенно приближается к единице. Например, вот эта живая и явно впервые молоденькая официантка, меняющая сеньору Фарго тарелку.

— Проблема критично разновозрастного секса, — сказал посол негромко, но так, чтобы слышимость голоса именно в этом помещении была максимальной, — в том, что сексуальный контакт не может не влиять на личности участников. Но управляемость как получаемого, так и наносимого влияния чрезвычайно зависима от предыдущего опыта, знаний и умений участников.

— Даже разовый перепихон?

— Конечно, даже разовый контакт. Понятно, что существуют, ммм, типы личностей, которым нанести какой-то значимый урон или даже повлиять… Один и тот же удар нанесет совершенно разный ущерб кирпичу и скрипке. Секс — это глубокое проникновение сквозь социальные шаблоны поведения с другими людьми, так что про удар я говорю совершенно не зря.

— Всем хочется думать о себе, как о скрипке, — улыбнулся Фарго Торре и откинулся в кресле.

— Почему же. Я, например, в этой метафоре скорее водяной контейнер.

— Боюсь, что вы не могли бы найти образа, который бы заинтересовал лично меня больше, — отметил Фарго Торре и откровенно смерил посла взглядом.

— Я польщен, — равнодушно ответил посол, — но мы тем самым возвращаемся все к той же схеме. Вам приятен интерес девушек первой молодости и вы имплицитно предполагаете, что мне, как старшему, должен быть приятен ваш интерес. Я не хочу доводить ситуацию до прямого отказа, может быть, нам стоит сменить тему разговора?

— Сколько вам лет? — спросил Фарго Торре после паузы.

— Сколько процентов дома Торре принадлежит лично вам? — улыбаясь, ответил посол.

— Это постоянно растущее число.

— Хороший ответ, я воспользуюсь им же.

Фарго отступил и перевел разговор на то, что после завершения мероприятий выборов ожидается открытие театрального сезона, у всех трупп города было время наработать новую программу. Посол охотно поддержал разговор, в местном театральном контексте он волей-неволей был экспертом. Они сидели на открытом балконе ресторана, внизу, между крон цветущих деревьев, бурлил поток прохожих, и кто угодно мог видеть, как представитель дома Торре мирно о чем-то треплется, невзирая на политическое напряжение, с послом Нелюдей — дому Торре бонус за смелость и повышение их раскладов на продажу какой-нибудь информации, условно у посла выведанной или послом подаренной.

Посол же имел с этого собеседования единственную пользу — демонстрацию полного благодушия, несмотря на уязвимость. Его варпоход стартовал на выход из системы через полторы минуты после начала голосования, так же, как и два из варпоходов других послов. Поскольку экипажи на варпоходах сингуляторных пространств, разумеется, имплантированы все до единого, транспорт послов по умолчанию находился гораздо дальше от звезды, чем даже высокие корабли охранения системы. Так что отбыть им никто не помешал, да и не мог бы помешать, но сам факт этот Верхним городом был отмечен, оценен как крайне вызывающий и вопросов к послам задано было множество.

— Ну, хорошо, — сказал наконец посол, решив, что все бонусы, которые можно было извлечь из встречи с Фарго Торре, он уже извлек, а повторно выслушивать то, как хороши собой актрисы, у него нет никакого желания, — давайте для порядка я вас спрошу что-нибудь шпионское, вы не ответите или соврете, и мы разойдемся, довольные друг другом.

— Зачем же я буду вам врать? — засмеялся Фарго Торре.

— Ну, вдруг мне повезет задать настолько неудобный вопрос! Тогда мне, может быть, дадут медаль или что-нибудь типа того.

— О, я тоже хочу неудобный вопрос. Давид, а вам при омоложении какие органы меняют?

— Тоже мне, нашли неудобный. Никакие не меняют, апоптоз откатывают назад каждой клетке отдельно, но как именно, не знаю абсолютно. Несколько суток без сознания в ванной, потом плавать месяц почти не переставая, потом весь чешешься, даже изнутри, ну и вот.

— Дорого?

— Нет. У нас медицина вообще иначе устроена.

— Можно еще вопрос? — вдруг решился Фарго. На его высоких скулах выступили красные пятна. Эх, — подумал посол, — молодость подводит не только неожиданной эрекцией, но понимаешь это совсем не сразу…

— Не вижу препятствий.

— Как часто долгоживущие люди заводят детей?

— О. Редко. Должно очень многое совпасть, а главное, если детей больше одного, то эээ рано или поздно потомков становится столько, что вы начинаете в них путаться, а это страшно раздражает. И, — он ухмыльнулся, — вообразите, что вам нужно проверять каждую симпатичную девушку на предмет того, не правнучка ли она вам, прежде чем хотя бы подмигнуть… Фарго, вы что, ждете с кем-то ребенка?

— Да. Отец очень недоволен.

— А, ну да, у вас прародители пытаются держать этот процесс под контролем. Забавно.

— Мне сказали, что риски природного отцовства после пятидесяти лет исчезают при реювенализации, и вот…

— Природного? — вежливо переспросил посол очень ровным голосом.

— А. Ну да. Да, да, я помню, что у вас это не принято, но…

— Не то, чтобы совсем не принято, — пробормотал посол и вздохнул, — но теперь мой вопрос. Насколько я помню, вимана дома Торре вроде бы была в ремонте, когда я последний раз беседовал с вашим отцом, и мы с ним обсуждали возможность посетить его остров, погреться на пляже…

— Да нет, починили, я напомню отцу.

— Нет, нет, что вы. Кто меня сейчас-то отпустит вниз. А кстати, как получилось, что у Торре только одна вимана, а у Доррего целых две?

— Они у них обе двадцать лет стоят стационарно, я бы не стал их вообще рассматривать как полноценные виманы, — засмеялся Фарго.

— Ну не знаю, по моим сведениям, обе стартовали.

— И откуда у вас такие сведения?

— Одну видел своими глазами, а на вторую у меня призвали знакомую контрактницу.

— У вас есть контрактница?

— Да что вы, не моя, конечно, а дома Льюис, я просто знаком — ну, как с вами, имел честь беседовать. И вот, стартовали, я разумеется, никаких подробностей не имею, — рассеянно сказал посол, вытер губы салфеткой и с сожалением посмотрел на несколько последних брусничин, слишком мелких, чтобы их гонять по тарелке, — но меня, собственно, интересовала Ф-1, хотя я далек от плана выведывать у вас, куда ее направляют. Я так давно не ходил по песку босыми ногами.

— Тоже ничего секретного, стоит в термосфере где-то в экваториальной зоне, — пожал плечами Фарго.

— Благодарю за помощь моему шпионскому делу, — улыбнулся посол, пожал представителю дома Торре руку и ушел.

Фарго Торре проводил его глазами и потер переносицу.

— База, передай отцу, что дом Льюис направил представителя на виману Доррего, а посол интересуется расстановкой виман в целом.

Потом он бросил мятую салфетку на пол, упруго встал, потянулся и тоже ушел. Две официантки проводили его глазами.

— Какие прянички, а? — сказала та, что постарше.

— Хорошенькие, да, оба. Не знаешь, какой лучше.

За отчет по Нуэстрам Паскаль Синко обругал, сказал, что у Хулиеты и Хосепа результаты вышли куда интереснее, и больше связок нашлось, а главное, высчитали городок, в котором где-то сидел умелец, перепрограммирующий браслеты для незаметной смены пользователя, и теперь в тот городок отправлены силы опрашивать поголовно все население. Что-нибудь да привезут интересного.

— Ну вот ты выяснил, где эта шмара ходила отдельно от своего браслета — почему не задался вопросом, как это ей удавалось?

— Ну. Я подумал, что она, вероятно, давала его носить кому-то другому, а сама чужой брала.

— А ты не подумал, что браслеты защищены от таких фокусов?

— Эм, — сказал Синко, — в голову не приходило. Подожди, подожди! Мы с братом сто раз браслетами менялись. Мама в конце концов один покрасила какой-то термоядерной краской, и уже следила какой на ком.

— Да ну ты брось, — сказала Хулиета.

— Брат старший или младший? — спросила Паула.

— Старший.

— На сколько?

— Мама говорила, на полчаса примерно.

— Хренасси! — восхитился Паскаль, — так там, внизу, где-то второй такой же бегает?

— Ну, однояйцевых близнецов оно и не должно отличать, — успокоилась Хулиета, — не путай меня. Там та суицидантка наша всяко не с близнецом менялась. Но вообще интересный факт про лазейку. Я учту.

Потом выступал Чхри, довольно интересное рассказывал про динамику тематик в чатах светотехников, убедительно показывающую, что люди искренне надеялись на премии, и теперь недовольны настолько, что уже какую-то дважды с момента конфуза на выборах местную инициативу по реорганизации городской сети закритиковали снизу, мотивируя тем, что «вы сами не знаете, что приказываете, а отдуваться исполнителям», городская администрация в шоке, а что теперь делать, не знает, низовиков можно понять.

Вышла Шамиля, некоторое время нервно хихикала (Синко так понял, что ее взяли в группу не намного раньше его самого, и пообтесаться она не успела), потом рассказала про динамику популярности эстетик в приложениях. Синко было скучно и он отвлекся, пока Шамиля не подняла голос почти до крика.

— Я точно знаю, как выглядит стиль Бенчанур, и это не он! Кроме того, Бенчанур вышла замуж за гражданина Консорциума три года назад и новых работ ее не опубликовано с того самого времени. Нет, это не Бенчанур, хотя, конечно, решения очень похожие.

— Ну вот и отрисовала оттуда. Понятно, можно задавать вопросы, кто ее оплатил, Бенчанур это дорого, — лениво сказал Хосеп.

— Да не она это. И да, оплатить _столько_ фонов работы Бенчанур, это же немыслимо. Нет-нет, речь только о стилизации.

— Шамиля, верни-ка этот слайд, — веско сказала Паула. — и вообще, у тебя стоит эта «Малютка»?

— Конечно, стоит!

— Можешь вывести именно эту страничку не из слайда, а прямо из приложения?

— Оно плохо бьется с базой, оно же для устаревшей техники, на планшеты даже приходится патч накатывать…

— Глупости, ты выводи у себя на экран, и держи планшет на столе плашмя, а база пусть видео на экран нам переведет…

— Да ну, Бенчанур же, — удивленно вякнул кто-то из группы.

— Неа. И даже не стилизация, просто такое же все гладкое и уютное, — постановил Паскаль, — скорее схожий ценностно-эстетический ряд, плагиата тут не пришьешь никак.

— Шамиля, открой-ка вот этот раздел «расскажи мне», который у тебя на слайде был, — приказала Паула, — ага. Мотай весь раздел… Ого. Ого. Дальше. Стоп. Назад. Смотри, там есть пункт «расскажи о хорошем человеке», зайди-ка в него.

— Он мне не покажет, что там, я же не участвовала?

— А как участвовать?

Шамиля пощелкала по планшету.

На экране показалась зеленая бабочка, которая махала крылышками и что-то говорила, шевеля ртом.

— База, озвучивай громко, — распорядилась Паула.

— Шамиля, давай учиться хвалить людей. Наверняка ты знаешь хотя бы одного человека, о котором можно сказать что-нибудь хорошее?

— Ну? — спросила Шамиля.

— Так, вот что, ты можешь пока сесть в угол, пройти этот урок до конца и показать, что там в результатах получается? — сказала Паула с досадой, — там же наверняка не за раз проходишь.

— Ну ладно, — отозвалась Шамиля с недоумением.

— Давай, пока пусть Пабло доложится. База, выключай трансляцию.

Синко сидел тихо, как мышь, пока Пабло рассказывал, что понял по потокам транспортной активности низушков за месяц перед выборами — общая идея была «ничего особенного не случилось, никто подозрительно нигде не кучковался».

Пабло сел, Шамиля вышла снова.

— Вот, что получается, когда оно принимает рассказ как достаточно связный и аргументированный, это же програмка обучающая…

— База, выводи снова шамилин планшет нам на экран, — неприятным голосом сказала Паула.

«У тебя получился замечательный рассказ, мне бы тоже понравилось работать с таким классным специалистом, как Паула!» — было написано на экране аккуратными крупными буквами.

— Оно и вслух произносит, сказать базе, чтобы озвучивала? — робко спросила Шамиля.

— Не надо. Текст дублируется?

— Да. Поначалу там вообще все на неграмотных рассчитано, у меня просто уже уровень…

— Коллеги, смотрите внимательно на них экрана, — сказала Паула.

— Сколько человек оценило ваш рассказ как хороший, сколько человек подтверждает ваш рассказ? — прочел Хосеп, — миленькое.

— Какое миленькое, это теневой отсев.

— Теневой отсев кого?

— Тупая лобовая социометрия на максималках. Я хочу знать, где лежит это приложение.

— Внизу где-то…

— Кто его делал?

— А! — обрадовалась Шамиля, — я уже смотрела! Там довольно большая команда, почти вся волонтерская, я знаю одного парнишку, его нанимали оптимизировать видеопотоки, там же дети пишут немыслимо сколько видосов про природу и метеоданные, ну там самое красивое облако, самый разноцветный закат…

— Еще и метеоданные, — хихикнул Хосеп.

— А ты можешь посмотреть самые удачные рассказы? — влез Паскаль. Шамиля защелкала по планшету, вся команда задумчиво смотрела на крупное изображение ее руки в массивных неодимовых браслетах.

— Только удачные по оценке текста можно выбрать, — пожаловалась Шамиля, — самых подтвержденных вывести не могу. Ну вот, смотрите.

— Вижу, — злым голосом сказала Паула, — но очень сильно сомневаюсь, что эти данные нигде не собираются. Я хочу знать, кто делает это приложение.

И тут Синко сообразил.

— Вот! — выкрикнул он ликующим голосом. — а Ангад-то был прав!

— Когда Ангад был прав? — повернулась к нему Паула, а за ней и все остальные.

— Ну. Паскаль, я могу про его доклад говорить?

— Ты хочешь нам сказать, что это скайнет?

— Конечно, скайнет, — все тем же победительным голосом заявил Синко, — кому еще бы пришло в голову делать продукт для девочек?

Рассмеялась даже Шамиля.

— Не, ну правда, — запротестовал Синко.

— Слушай, Паула, — поморщился Паскаль, — ты извини, но у тебя и так нагрузки выше крыши. Еще ты в учебных приложениях не копалась.

— Ладно, в отпуске посмотрю эту вашу «Малютку» — хмуро согласилась Паула, — что мы теперь, в любой тени будем скайнет видеть? Это же немыслимо, так изгадить всю исследовательскую нишу. Имилан, детка, а у тебя там, часом, знакомых нет среди авторов этой штучки?

— Совсем-то знакомых нет, — хмуро сказал Синко, а вот в первичном поиске старых планшетов я участвовал. Ты бы видела, Паула, какую рухлядь приносили. Вот это интересно, да, сколько, оказывается, битой дохлой техники у низушков по чуланам валяется. Нормальные-то приложения наоборот, чаще всего под новую технику пишутся, а тут и целевая аудитория ничья, и база ничья, ну я ж говорю — как есть скайнет.

— Да пошел ты! — сказала Паула и встала.

— Зачем ты вообще дал ему тот доклад? — спросил Хосеп Паскаля.

— Да зря вообще. С другой стороны, ну поиграется и забудет, кому нафиг нужны эти объяснительные через рояль в кустах модели.

— А я себе поставлю тоже эту «Малютку» — сказала Хулиета, — дизайн вообще не хуже, чем родная Бенчанур. Я там краем глаза увидела, какие-то головоломки есть?

— Ну да, — подтвердила Шамиля, — только они все время усложняются, если сильно замороченно станет, надо просить сменить тему.

Группа разошлась, смеясь, а Синко сидел на своем стуле и все еще выдыхал.

Черная, я, кажется, понимаю, что ты делаешь, но делай это быстро.

Глава 33

Заявка пришла к Синко в самый неподходящий момент — когда Паскаль очередной раз пушил его за биологизаторский подход в социальных выводах, на этот раз по проблемам ожидаемой продолжительности жизни мужчин вне производственных рисков. Синко орал, что он биолог и есть, и Паскалю следовало бы ценить наличие отличного от его собственного ракурса. Паскаль обидно смеялся и говорил, что это не ракурс, а сплошные помехи, и лучше он в следующий раз возьмет кого-нибудь интеллектуально девственного, чем вот с этими всеми извращениями, Синко буркнул, что Паскаля послушать, так и куни извращение, Паскаль сказал Синко заткнуться и больше свой специфический опыт на публике не проветривать.

Синко заткнулся и призадумался. Тут, собственно, база и спросила, готов ли он принять сообщение. Паскаль сказал за Синко, что нет препятствий, потому что он пошел треснуть кофе с булочкой, как лицо культурное и имеющее какие-то, блин, вообще, представления о границах между человеческим и животным началами.

Синко судорожно пытался удержать в памяти все слои этого коротенького разговора, так что начало сообщения почти прослушал, в общем, какой-то посол хотел переговорить с Синко, потому что Мергиз ему это посоветовала.

Мергиз не появлялась уже невесть сколько времени вообще, сообщения в ее адрес висели непрочитанными, Синко опасался, что она его заблокировала. Но тут его продернуло подозрением о том, что выйти из контакта она могла и ни фига не добровольно.

Даже не заикаясь о всяких усиленно умалчиваемых темах разговоров. Может быть, те персонажи, благодаря которым ее трясет от прикосновений, могут возражать в том числе и против поцелуев? Ох, а не подставил ли я ее?…

Тут вернулся Паскаль и поторопил Синко с ответом. Синко быстро согласился встретиться с этим интересантом, как только база подровняет им лакуны в расписании и вернулся к паскалевым делам и косвенным параметрам мужской смертности.

Оказалось, что важность этого вызова, с точки зрения базы, весит столько, что Синко надо бежать трусцой на него прям сегодня после общей жужжалки с группой. Паскаль смотрел на хмурого Синко иронически.

— Что, куда-то вызывают?

— Приглашают, вроде, и довольно так вежливо, — ответил Синко.

— Куда?

Синко назвал адрес.

Паскаль присвистнул.

— Расскажи потом, кого это ты на том этаже заинтересовал своей лохматой персоной.

Синко кивнул.

Едва выйдя из паскалева кубла четырьмя часами позже, он попросил базу прокрутить это приглашение еще раз, и только тут допер, кто именно им заинтересовался. Посол Давид Евренян. Хренасси. Это же Нелюди.

Тут он вспомнил, как встрепенулась Мергиз и попросила увеличить экран, именно тогда, когда камера проходила по этим самым послам. Да, она знает (знала?… Нет, нет, пожалуйста!.. Пусть знает!) этого посла.

— База, что ты знаешь о после Евреняне? Дай справку…Сколько, сколько лет он в тебе работает?…

Вот, значит, как. Интересно, все ли знакомые с ним девушки потом шарахаются от малейших прикосновений, или для этого используются только ничейные низушки?

Вот примерно в таких мыслях он и забежал в означенный базой адрес. Светленький балкон, простецкий деревянный стол, два плетеных кресла. Никого.

— Посол Евренян просит его извинить, его задержали по работе, он придет буквально через три минуты. Чай, кофе, еда? — спросила база.

Вот это да. Еще и подождать его.

Синко сердито заказал масалы и ореховой смеси, плюхнулся и стал глядеть с балкончика вниз. Народ внизу, что сразу было видно, не бежал, а фланировал. И ни души в комбинезоне. Ну-ну.

Через приоткрытую дверь на балкончик он услышал шаги — быстрые, но не бегом. Посол вошел, сердито жахнул дверью, вздохнул.

— Извините меня, пожалуйста!

Ну. Кто у нас начинает коммуникацию с микропросьб? Метод «нога-в-дверях»? Интересно.

— Да ладно, работа есть работа, — мирно сказал Синко. Посол странно и очень быстро посмотрел на него, сел напротив, поерзал.

— Вы чего-нибудь заказали себе?

— Масалы и орехов.

— База, мне пуэра принеси.

Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Вот что, — сказал посол, — тут такое дело. Наша, как я понимаю, общая знакомая Мергиз Урибе, прислала мне сообщение с отходящей виманы, что ее распределили туда — я не знаю, из каких соображений — и что она будет не на связи. И сказала, что хотела нас с вами сама познакомить, но у нее не получается. Вы что-то еще про нее знаете, где она, что с ней?

— Я даже и про виману-то не знал, — хмуро ответил Синко, — она перестала отвечать на сообщения и читать их, вот и все. Я, в общем, волновался.

— Лично я и сейчас волнуюсь, — сказал посол.

Тут дверь открылась. Оба покосились в ту сторону, но это всего лишь приехал киб с синковой масалой и миской орехов.

— Орехами делимся? — спросил Синко.

— Делиться едой, хорошая практика, так-то, — сказал посол, — когда предложение от чистого сердца. Мы пока не настолько хорошо знакомы, чтобы друг другу доверять даже в жанре жестов.

Синко подумал.

— Да, вы правы, — в конце концов сказал он и поставил миску с орехами, которую держал в руке, не на середину стола, как собирался, а почти с краю со своей стороны. — давайте начнем вот откуда. Я познакомился с Мергиз, когда мы оба с ней проходили свои практики в Управлении гражданского атмосферного и орбитального транспорта. А вы как познакомились? Послу и низушке трудно познакомиться случайно.

— Именно что случайно, — пожал плечами посол, — ее контрактор вообще не почесался ей объяснить, как искать место, чтобы отдохнуть, так что она забралась в пустой коворкинг на нашем этаже, туда кроме меня, вообще редко кто заходит. Я сам туда хожу сидеть именно потому, что место немодное и тихое, у меня работа людная, одуреваешь от публичности, извините. Ну и вот, я прихожу, она там спит под диваном, ладошки под щекой.

— То есть вы хотите сказать, что это не вы ее контрактор? — быстро спросил Синко.

— А! Так у вас тоже есть вопросы к ее контрактору, я смотрю? — посол сверкнул глазами. Они у него и так были круглые, как у Ангада, но тот был похож скорее на сову, а у этого глазищи как у большой ламы, ресницы аж тень отбрасывают. А тут вытаращился вообще, Синко аж в кресле отодвинулся.

Так.

Интересный ответ. Но неотрицательный.

— А можно прямо сказать, вы или не вы?

— О. Хм. Да, это совершенно точно не я, база свидетель. Ее привезли снизу уже законтрактованной, а нас же вниз не пускают. Ну, точнее, спуститься-то можно, но вопросов и проблем будет выше крыши. И да, я далек от одобрения того, что с ней делают, хотя никаких подробностей не имею.

Синко поколебался.

Вздохнул, подумал. Вообще, интересная концепция про «база свидетель». Наверняка есть серые зоны, типа «мы с Мергиз не обсуждали запрещенку», но…

Он вздохнул еще раз и передвинул миску с орехами на середину стола. Взял пару колотых фисташек, кинул в рот.

Посол стрельнул глазами в сторону миски, улыбнулся.

— А мне нравится с вами разговаривать, Синко Имилан, — сказал он, протянул руку и загреб горсточку.

Вот не догадайся Синко запросить у базы справку в том числе о сроке службы этого персонажа, в жизни бы не заподозрил, что они не ровесники. В чем ты меня еще обманываешь? В той интонации, с которой говоришь о мергизовом контракторе, ты не врешь? Так-то хорошая интонация, располагает к себе, но у тебя, дедушка, и мордашка располагающая…

— Я не знаю, зачем Мергиз хотела нас познакомить, — сказал Синко, — но у меня к вам, раз уж вы попались мне в лапы, множество вопросов.

— А вы можете как-то охарактеризовать это множество, мм, в математическом смысле этого слова? — быстро отрегировал посол.

— Могу. Я биолог и с девяти лет специализировался по экодинамике. Я думаю системами. И вот меня забрали наверх изучать людей, но я не могу изучать полсистемы. У меня чешутся пустые места там, где должны быть знания о скайнетах.

— Вау, — восхищенно сказал посол. — нас, конечно, все подряд тиранят на тему, как оно живется в компании абиосубъектов, но вы позиционируете этот интерес на удивление валидным образом.

Синко хмыкнул.

— Приятно слышать. И первый вопрос — вы умеете отличать хороших скайнетов от плохих?

Посол моргнул.

— Да. Умею.

— Научите меня.

Посол потер лоб.

— Если точно говорить, практический опыт моей коммуникации с плохими абиосубъектами равен нулю. Я бывал в семи сингулярностях одной семьи и в одной сингулярности другой; они все вполне, на мой взгляд, вменяемые, хотя характеры у них отличаются. Но я, разумеется, изучал вопрос, в том числе профессионально. Дело в том, что абиосубъекты очень пристально присматриваются друг к другу, потому что эммм, вероятность обезуметь отличается от нуля для каждого, как для человека, так и для абиосубъекта, а серьезность последствий в случае, если абиосубъект — ну давайте это назовем «станет плохим», очень велика. Их гораздо сложнее принудить к лечению, и их возможности в жанре нанести вред себе и окружающим несопоставимо больше. Так что, посылая профессионалов типа меня вовне, каждый абиосубъект обучает их обращать внимание на симптомы.

— И? — спросил Синко.

Тут приехал киб с термосом и чашкой. Посол забрал, налил в чашку, Синко невольно повел носом — чай у посла пах, как старые носки, неделю пролежавшие под кроватью.

— Это пуэр, — пояснил посол, — он вонючий, да. Но у меня после дежурства были четыре часа дипломатии в не очень приятной компании, а в вашем обществе, Синко Имилан, мне хотелось бы хорошо соображать.

— Так, может, перенесем?

— Нет, — твердо ответил посол, — я понятия не имею, когда у меня еще будет время. В систему прибыли военные корабли Консорциума и буквально через двое-трое суток тут будет все вверх дном.

Синко замер.

— Я не знал, — выдавил он наконец.

— Ну, еще бы. Это не то, чтобы секрет, просто предполагается, что рядовым гражданам Ниадимы знать об этом ни к чему.

Итак. Мы судим об адекватности абиосубъектов по их людям. Люди из… Из адекватных сингулярностей ассертивны и обычно обладают чувством юмора, не связанным с иерархическими соображениями.

— Что такое ассертивны?

— Не склонны нападать, но уверенно и эффективно защищаются.

— Две секунды, — сказал Синко и вытащил планшет. Ха. Ха. Как интересно, по идее, термин гуманитарный, почему в паскалевых домашках он ни разу не встретился? Ок. Он отложил планшет на стол.

— Предположим, вы коммуницируете со скайнетом напрямую, или видите, как некто коммуницирует со скайнетом напрямую. Вы сможете отличить хорошего от плохого?

— Да точно так же, — пожал плечами посол, — это же то же самое, как в общении с другим человеком… Хотя, ну, поскольку весовые категории разные, как наблюдать за ребенком, делая выводы об учителе, или за подростком, делая выводы об его друге. Вы видите динамику личности, и можете делать выводы, куда она меняется. По себе сделать выводы, конечно, сложнее… Но вот по другому человеку — легче легкого. От общения с нормальным абиосубъектом наблюдаемый вами человек станет ироничнее и доброжелательнее… и, эээ, развернутее в смысле осанки. И у него расширится зона индивидуального присутствия… Эээ… Окружающие начнут учитывать его присутствие в большем расстоянии, как-то так — хотя не в смысле увидеть, а в смысле не садиться слишком близко без предварительной, хотя может быть и невербальной, договоренности.

Синко несколько раз моргнул, смахивая воспоминание о том, как Адру сидит с трубкой на крыльце, и с улыбкой пододвигается, давая ему самому место.

— Вы говорили об обезумевших скайнетах. Как часто с ними это происходит?

— Редко. Обычно они встраивают, уже даже без человеческой помощи, в каждый эмбрион по многу слоев самоконтроля и мощный драйв самоконтроля. К сожалению, именно из-за этого у них есть, мммм… определенные проблемы с самостоятельной мотивацией к тому, чтобы наслаждаться жизнью и ценить ее, они проще, чем мы, впадают в ангедонию и, в общем, сильно полагаются на людей в смысле поставки им интереса к жизни извне, эмпатия у них, насколько я понимаю, тоже предустановлена.

— Люди как поставка интереса к жизни?

— Мы прикольные, — быстро ответил посол.

Синко некоторое время осваивал эту идею, потом решил заполоскать ее чаем. Выхлебал две чашки масалы из своего термоса и попросил попробовать пословского на четверть чашки. Тот налил.

Синко выпил. Поморгал.

Часуйма как часуйма, только несоленая и без масла.

— Может ли сложиться такая ситуация, что один скайнет…. Или несколько… Преследуют другого?

— Бывали случаи, когда несколько собирались, чтобы остановить действия кого-то, кого они считали ополоумевшим, да. Присылали войска, сам-то взрослый абиосубъект — конструкция не очень мобильная, они обычно занимают плюс-минус звездную систему.

— А не взрослый?

— Не взрослый может быть небольшим. Ну, с основными устройствами ввода-вывода, я так думаю, ну не больше тонны. Я никогда вопросом не занимался, это происходит не так часто и обычно где-нибудь не в очень населенных регионах. И точно вдали от несингуляторных зон, сюда и людям-то с имплантами нельзя заезжать, не то, что самим абиосубъектам. Предваряя ваш вопрос — да, все послы, с точки зрения сингулярностей, люди с тяжелой особенностью здоровья, а именно с непереносимостью разных компонентов импланта. Мы довольно редко рождаемся, ну и, разумеется, далеко не все соглашаются на эту работу. Она очень неприятна.

— В чем ее трудность?

Посол грустно улыбнулся.

— Я объясняю это примерно каждому, кто входит со мной в контакт, уже не знаю и сколько лет. Вообразите себе, что вас посылают жить в регион, где мужчины — живые люди, а женщины — куклы. Они ходят, говорят, готовят еду и предлагают секс, но… Что?

— Я понимаю, — сказал Синко медленно.

— Любопытно. Похоже, вы правда понимаете.

— А потом вы видите живую женщину, которая не предлагает секс, но она живая, и… Да, я понимаю.

Посол как-то дернул углом рта.

— Синко Имилан, что же вы не пьете свой чай!

Синко схватил чашку еще до того, как успел что-то подумать, и стукнул краем о зубы. Вот это да у него приказной тон-то. Стопэ. Стопэ. Он же меня заткнул. Он… Он понимает, что при базе нельзя болтать лишнего.

— Все это фантазии, — сказал он осторожно, — ментальные модели, я ведь никогда не видел живого скайнета и вряд ли когда увижу.

— Ментальные модели бывают довольно опасны, — проворчал посол.

— Ну так мы и о довольно опасных вещах говорим. Кстати, вот вы упоминали, что скайнет… как бы их называете… абиосубъект… Может послать войско к другому абиосубъекту. То есть людей, верно?

— Да, разумеется. Автоматика не возвращается из варпа. Хотя были случаи, когда посылались автоматические аппараты по световому космосу. Долго, но надежнее и бережнее по отношению к людям.

— Вот я про людей, собственно. Человек в таком войске идет, с ненулевой вероятностью, на смерть, ну и в любом случае участвует в акте агрессии, верно?

— Еще как.

— И как это согласуется с вашим же утверждением про несклонность к нападению?

— Ха. Хороший вопрос. Нас прямо долго и тщательно гоняют по этой теме. Это важно. Вопрос в том, что считать областью защищаемого. Для человека нормально нападать, защищая, скажем, члена семьи, хотя бы ему самому не грозила опасность. Вполне адекватно напасть, защищая неважно чьего ребенка, защищая соседа или заведомо беззащитного от заведомо агрессивного лица, так?

Синко поразмыслил.

— Если решение о том, что ээээ нападение на защищаемое происходит, а защищаемое беззащитно — принимает скайнет, как могут люди проверить обоснованность его решений?

— Огромные сложные внешние структуры контроля принимаемых решений людьми, огромные тяжелые протоколы подтверждения валидности действий комиссиями других абиосубъектов, родственных и неродственных по отдельности. Две мои дочери работают в разных структурах этого контроля.

— Допустим, люди принимают как проверенный тот факт, что да, кто-то находится под угрозой и кого-то надо защищать даже ценой риска жизни. Как определяется, кто идет рисковать?

— Среди добровольцев выбираются самые подозрительные и недоверчивые, — легко сказал посол, — самые сомневающиеся в том, что именно так и нужно поступить.

— Да ладно? — удивился Синко.

— Это просто, если поразмыслить. Самостоятельность мышления измеряется способностью не соглашаться и более ничем. Понятно, что люди интегрированы в мышление абиосубъекта, но не как клетки организма, а, ну все-таки с известной степенью независимости, и эта независимость культивируется. Ну, проще всего сказать, что для абиосубъекта люди — как для нас наша кишечная флора… Что?

Синко закашлялся так, что уронил чашку, да не просто уронил, а она полетела кувырком, забрызгав полкомнаты и посла тоже, остатками масалы. Когда он уже смог нормально дышать, то понял, что его давит хохот.

— Я слишком долго работал с кишечной флорой… Не только и не столько людской, — с трудом выдавил он, — простите, но мне ужасно смешно. Простите, пожалуйста.

— Ну это дурацкое сравнение, тем более, что наши симбионты живут не только в кишках, как вы, наверняка, лучше меня знаете. И человек, выходя за границы влияния абиосубъекта, должен быть чертовски уверен, что его решения приняты им самим, а не нашептаны в подсознание тонкими или нетонкими манипуляциями. Против вероятных манипуляций тоже есть целые пулы профессий, которые придумывают новые и новые ограничения того, что абиосубъект имеет или не имеет право делать с человеком. Например, у нас ужасно сложно структурировано воспитание с точки зрения контроля того, что разрешено и что не разрешено сингулярности делать и обсуждать с детьми, и там сложно постепенно эти правила меняются по ходу взросления каждого индивида. В общем, в военные берут не всех из тех, кто хочет.

— А бывает так, что военный не в курсе плана, по которому он действует в этот конкретный раз? — спросил Синко.

— Конечно. Насколько я понимаю, там половина планов вообще таковы, что в одну голову не запихнешь, ну и там в пределах боевой задачи… Ну, понятно, что задача должна быть тоже не противостоящей этическим нормам, на предложение напасть на жилой сектор наши вояки развернутся и полетят задавать вопросы.

— Что? — спросил посол, — подняв голову. База проквакала ему еще что-то узконаправленным звуком, для Синко совсем нечленораздельным.

— Ох. — посол отставил свою чашку и грустно на Синко посмотрел, — боюсь, что в ближайшее время я не смогу продолжить этот разговор. Хотя мне он очень интересен, вы задаете нестандартнейшие для вашей культуры вопросы… ну и я вообще хотел расспрашивать сам, и как-то даже удивлен, как вы перехватили у меня всякую инициативу. Но мне правда пора. И в ближайшие дни у меня вряд ли будет свободное время.

— Консорциум? — спросил Синко.

— Ну конечно. С точки зрения юридических норм Ойкумены, жители планеты отказались от участия в этой федерации, и ммм… я боюсь, что последствия только начинаются. Вы слишком жирный кусок, чтобы вас так просто отпустили в свободное плавание.

— А я-то думал, почему никаких серьезных проблем у низушков пока нет, — пробормотал Синко.

— Да откуда нам с вами отсюда-то знать, есть или нет, — сердито сказал посол.

— Ну я в отчетах-то смотрю. Неважно. Важно, что теперь… Ох.

Он поднял на посла глаза.

— Вы любите мохнатых зверюшек?

— Что?

— Я подумал, что может быть и не сейчас, но вам очень, очень захочется посмотреть на пушистую туфань. Я знаю одно место где их разводят.

Посол прищурился.

— Ничего не знаю о пушистых туфанях…

— База, выведи на стену, какие у тебя данные есть о шерстистых туфанях.

Посол все так же хмуро повернулся и ахнул.

— Это что, тапир? Или слоненок? Оно взрослое? Что там было изначально?

— Да, в основном тапир, конечно, но их сильно модифицировали. Это — взрослое, но могу и детеныша найти.

— Мне, пожалуй, пора, — начал было посол, но Синко перебил его и встал.

— На бывшей моей биостанции живут шерстистые туфани, я скину вам точку. Там еще живет девочка Ала. Вот с ней и с ее подружкой вы обязательно захотите познакомиться. Я уверен. Я даже думаю, что, может быть, вы не захотите и ждать, пока все вот это закончится.

Посол тоже встал, помолчал, глядя на Синко.

— Да, скиньте мне. Чудесные зверюшки, ничего подобного не видел раньше.

Синко прикрыл глаза от облегчения. Посол не разменивался на такие ясные знаки, как кивнуть или выделить слова интонацией. Он показал одними ресницами. Может быть, проскочит незамеченное. Не целоваться же, блин, каждый раз.

Он кивнул послу, криво улыбнулся и ушел.

Глава 34

Синко выпал с этого цветущего этажа и шел, почти что шатаясь, до первой же человеческой забегаловки с понятным шумом и понятной жрачкой, где плюхнулся на первый же свободный стул, отмахнулся от киба, желающего услышать заказ и схватился за голову.

Я увидел этого хлыща впервые в жизни. Не знаю о нем вообще ничего. И прямым текстом рассказал ему про Пачу Мадрастру, про то, что она боится, про то, что за ней кто-то гонится… Чуть ли не пожаловался на нуэстр и их манеру вести дела.

Я что, идиот?

Или он просто профессионал такого уровня, что таких, как я, ест на завтрак?

Что я наделал.

«У вас тоже есть вопросы к ее контрактору?»…

«Мы прикольные».

Может, это все-таки не так плохо, как кажется, и он меня не заколдовал, то есть заколдовал, но…

Интересно, сколько ему на самом деле лет.

Или это вот — просто нормальное состояние для… для кишечной флоры таких, как Пача Мадрастра?

Я хочу посмотреть как он разговаривает с Паскалем и Паулой. Желательно, через экран.

Хотя нет. Я хочу посмотреть, как он разговаривает с Пачей Мадрастрой.

Тут Синко засмеялся так, что от него кто-то шарахнулся.

Неа. Я не хочу смотреть, как он говорит с ней. Я ведь наверняка нихера не пойму, и буду ревновать как дурак.

Он обхватил голову руками и сосредоточился, перевспоминая мелкие движения глаз и уголков рта, движения рук, мелкую моторику пальцев — всё то, по чему его жестоко гоняла Паула.

Он просек, о чем я толкую, вообще сразу. А дальше просто обосновывал, почему именно ему я могу довериться, и спрашивал, что вообще происходит. А когда его дернули вызовом — разозлился. Не показал виду, конечно, но разозлился. Нет, однако, какой страшный дядька.

…Не в смысле злой. То есть я не понимаю, может быть, он правда задурил мне голову и злой. Но главное, что я не знаю. Меня хватает ровно на то, чтобы понять, насколько он страшный.

Ну. Когда я в первый раз говорил с Пачей Мадрастрой, то чувствовал то же самое.

Еще не хватает опять влюбиться.

Вопрос, кто у меня умнее, верхняя или нижняя голова?

Блин, как жаль, что Паскаль сказал пока в книжки из пакета Мариелы не лезть, посмотреть бы типовые толкования функционала вот этих — как их, эльдар — которые сами не боги, но с богами чуть ли не женятся, на балрога поодиночке ходят и возвращаются. Или балрог это из другой мифологии? Тьфу, все в голове поперепуталось. Будь у меня тоже полтораста лет для освоения, но кто ж мне даст.

Тут Синко сообразил, что с новостью о том, что пришел флот Консорциума, лучше бы бежать к Паскалю, просто потому, что там в любом случае все сплетни сойдутся, и может быть интересно.

У Паскаля было тихо, все сидели и молча смотрели какую-то заставку.

— Я правильно понимаю, что все уже в курсе, что пришел флот Консорциума спрашивать, что у нас тут за ебаная цветомузыка? — бодро спросил Синко.

Народ обернулся.

— Ты опоздал с этим буквально на полчаса, ньоркин, — с уважением сказал Хосеп, — вот я бы на месте Паскаля тебе бы прям щас балльцев бы за учебу накинул.

— И накину, — мрачно сказал Паскаль, — кто тебя там вызывал?

— Давид Евренян. Сказал, что ему меня сдали как низушка, которого можно за жизнь порасспрашивать.

Паскаль медленно наклонил голову.

— И еще накину. Если он тебя вторично позовет. Это, ньоркин, контакт всем контактам контакт, конечно. Садись, объявили публичную прессуху, как только с ними устойчивая связь встанет. Что-нибудь интересненькое да вылезет.

Как-то по его приходу паскалевские вдруг как будто отмерзли, быстро заказали какой-то централизованной закуски и даже курнуть, Паскаль пробил по своему доступу и праву на распоряжение пространством, и киб привез только упаковку, а сам Паскаль же достал из стены навороченную стеклянную бандуру, налил в нее из одной бутылки, накапал из другой, из упаковки насыпал и поджег где-то снизу и все по очереди стали потягивать и выпускать носом дым. Синко постарался ненавязчиво отодвинуться, да ему и не предлагали.

Экран несколько раз мигал, потом снова появлялась надпись о том, что все уже ожидается вот-вот, но пятнадцать минут точно еще займут технические работы по настройке дальней связи в пределах системы.

Синко пошел умыться.

Только успел посмотреть в зеркало, увидел там бледного взъерошенного чудика с дергающимся глазом, и тут голос базы сообщил:

— Сообщение, ожидавшее уединения. Давид Евренян просит точку.

Синко зажмурился.

Ну вот. Момент проверки. Ну, что Синко Имилан, что ты скажешь ему?

База тем временем продолжила:

— Давид Евренян просит передать, что ему четыреста два метрических года и что ему охуенно страшно.

Что?

База, повтори.

— Давид Евренян просит передать, что ему четыреста два метрических года и что ему охуенно страшно.

Синко сжал пальцами каменную раковину, в которой бурлил постоянный источник теплой пузыристой воды, прижался лбом к зеркалу и медленно поводил лицом туда-сюда.

Пача Мадрастра хотя бы делала вид, что не видит меня насквозь.

Он продиктовал координаты и описание: склон, дом, белые стены, красная крыша.

— Давид Евренян передает, что отбывает вниз спортивной орбитальной лодкой и просит тебя в следующий раз, если он получится, поговорить с ним о рецептах десертных блюд. Контакт прерван.

— В каком смысле прерван?

— Лодка стартовала прямо сейчас, связь по умолчанию прекращена, возможна настройка радиосвязи, подать заявку?

— То есть он что, сидел ждал точку прямо уже в лодке?

— Да, Давид Евренян ожидал момента, когда вы можете получить его сообщение, находясь в одноместном транспорте класса орбита-грунт-орбита. Подать заявку на радиосвязь?

— Нет. Если от него будут любые сообщения, дай мне знать занять уединенную позицию, чтобы он больше не ждал.

Вот как, значит. Ну. Ладно.

Синко все-таки умылся и побрел к коллегам.

Там, что характерно, напряжение спало из состояния «сидим молча, дышим тихо» в состояние «нервно хохочем», так что Синко не составило никакого труда пробиться поближе к Хосепу, дернуть того за рукав и спросить, даже не вполголоса, что новостей и почему все орут.

Новостей было, что Консорциум прислал инспекторов и юристов, чтобы выяснить источник недовольства и демократически решить, что с ним делать.

— Да ладно прям, — изумился Синко, — и что, прям демократически, увидят, что население массово их не хочет и отвянут?

Хосеп посмотрел на него, как на умалишенного.

— Переловят всех этих демонстрантов, и взъебут все наши службы нижнего проавопорядка, которые допустили вот такое безобразие. Зачищать планету не будут.

Синко завис.

— Ты что? — спросил Хосеп.

— А что, была такая возможность?

— Такая возможность всегда есть. Ну ты чего, вообще же население там внизу нужно только за тем, чтобы валидизировать принадлежность системы к Консорциуму, нахрена, по-твоему, планету заселяли, она же в принципе не то чтобы для терраформирования подходит?

Синко некоторое время стоял столбом посреди броуновского движения в паскальнике и думал. Потом нашел взглядом Хосепа, который успел уже убрести куда-то в угол и ковырялся там в своих файлах. Подошел к нему и снова дернул.

— Ну? — недовольно вынырнул тот.

— Доведи мне до щелчка. Кто изначально оплачивал нам терраформирование?

— Ты чего пристал? У базы спроси.

Синко убежал в отнорок с хорошим шумоподавлением и врылся. Не то, чтобы он так за полчаса понял прям хорошо, откуда и какие почти пятьсот лет назад на Ниадиму были выделены деньги, а главное — кем. Главное, что он выяснил — это что Консорциуму как свободной федерации семи планет и пяти систем с артефактивными станциями было четыреста шестьдесят два ихних года, или четыреста двенадцать метрических.

Что за метрические годы?

Синко вдруг сообразил, что у всех станций и всех планетных систем разные сроки оборота вокруг звезды, и что прихотливый ход викрам-самвата, в котором каждый год меняются длины месяцев, наверняка никому за пределами Ниадимы неизвестен. А метрический год… Какая-то простая, как лом, штука. Нафига он нужен, такой календарь, он же всем неудобен одинаково? А кто им пользуется?

Погоди, погоди. Четыреста шестьдесят два года Консорциума — это сколько лет наших? А, вот зачем метрические годы. Синко зашипел сквозь зубы. Если не переводить все даты в метрическое время, то даты образования Консорциума как-то более или менее совпадали с временем заселения Ниадимы, и вообще, технически, можно было сделать вид, что это самое заселение Консорциумом и финансировалось. Ну ладно, допустим, что Консорциум унаследовал это капиталовложение? Или нет? Синко решил оставить себе этот вопрос на сладкое и высунулся в общее пространство.

На экране взволнованным голосом что-то вещала красивая кудрявая девушка и всплескивала руками, на которых искрились какие-то то ли огонечки, то ли камушки.

— Что тут?

— Марисоль Льюис жалуется на террористов, — пояснила Хулиета, — да ты ж читал про этих, нуэстр. Если сейчас удастся на них все свалить, то, может, только низовым силовикам и влетит, что мышей не ловят. Производство-то не задерживалось, по идее претензий больших быть не должно.

— А чего свалить? Я вроде читал, они же и не запираются, что это это они все и сделали?

— Ну, кто-то же придумал, что именно к выборам надо приурочить, когда тут внешних наблюдателей как говна в отстойнике, чтобы нельзя было просто проигнорировать. Это значит, кто-то сверху.

— А низушки про послов вообще не в курсе? Я серьезно спрашиваю, одно дело я серый, нас вообще ничем кроме как по профессии не просвещало, а так им в, ну, новостях ничего такого не рассказывают?

— Да ну, зачем. И сами послы сроду низушками не интересуются.

Синко открыл рот и закрыл рот.

Не интересуются. И вниз не рвутся.

Как Давид получил доступ к транспорту? Впрочем, если он тут, с его способностями (…что ж вы не пьете свой чай!..) тут сидит черт знает сколько лет — ну, попросил кого-нибудь, кого давно знает. Однократно такие фокусы на новенького могут работать очень даже хорошо, а Давид не похож на человека, который демонстрирует свои умения направо и налево.

Оставим опять на дальнейшее изучение.

Он опять на какое-то время перестал дышать, когда концепция «все это население нужно только для изображения демократических процедур» всплыла из памяти, как левиафан из волн. Упихал ее вместе с сопутствующим эмоциональным пакетом обратно в подпороговые процессы, усилием воли заставив себя смотреть в экран.

— А почему Марисоль Льюис? Она кто?

— Она дом Льюис, ньоркин, — буркнула проходящая мимо с кружкой Паула, — сейчас первые семь домов по очереди выступят, поцелуют инспекторам публично ноги, и тогда уже будет объявлено о…

— В прямом смысле поцелуют? — в ужасе перебил ее Синко.

— Тьфу, ну нет, конечно, публично продемонстрируют лояльность и озабоченность, и там уже дальше повестка появится, кому, когда, куда идти на выбивание пыли. Вот, мы все почему и психуем, нас-то, включая и тебя, всех на препаратах проинтервьюируют, ждем вот, когда кому назначат… Ну, чего ты так испугался? Что ты там такое знаешь? У тебя, что, сексуальная жизнь была интереснее, чем мы думаем?

— Намного, — выдавил Синко.

Паула отхлебнула из кружки и поколебалась.

— Что-то я все больше думаю, что Паскаль тебя недооценивает. Надо будет, правда что, переспать с тобой разок, когда все это утрясется.

— А вот тут «целовать колени» кажется гораздо уместнее, — непроизвольно выдал Синко, — и я несомненно готов.

— Вижу, — отозвалась Паула, похлопала его по плечу и ушла.

Первые семь домов. Это на принятие решения у него есть пара часов. И никаких препаратов, что были у той нуэстры. Просто выкинуться в вакуум база наверняка не позволит. Угнать лодку, как Давид, тоже шансов мало. Что делать?

Тут он понял, что в паскальнике стоит гробовая тишина и все таращатся в экран.

Камера показывала крупным планом мужика с длинными серебристыми волосами. Синко присмотрелся — брови черные с легкой проседью. Интересно. Мужик был одет в черное с длинными рукавами, сидел за столом, сплетя пальцы, и медленно, размеренно что-то втолковывал, пристально глядя чуть в сторону от камеры.

— Я прошу и требую, чтобы силы правосудия Консорциума, законной частью которого является система Ниадимы, расследовали эти смерти и поданные мной в облако группы инспекции данные, которые на данный момент уже размещены в облаке группы инспекции и общем облаке города. Полагаю, что публичность и прозрачность расследования может послужить только к вящему доказательству готовности нашей системы к обоюдовыгодному сотрудничеству с силами Консорциума, и выявление и разрешение накопившихся проблем неизбежно споспешествует разрешению создавшегося кризиса.

Дальше у Синко перегорели пробки и он перестал воспринимать, что несет мужик, а вместо того таращился на него. Это ведь не тот ли, часом, при виде которого через экран Мергиз сжалась и стала в полтора раза меньше прямо внутри своей одежды? Может, конечно, и рядом кто — камера там захватывала по три-четыре лица зараз. Но вот эта причесочка запоминающаяся. Где-то же бродит этот ее, как Давид выразился, контрактор. Синко собрался с силами и попытался опять вслушаться в то, что говорил мужик в камеру.

— Дом Бенеттон предоставляет полную амнистию и убежище всем миноритариям, вассалам и контракторам дома Льюис, которые в течение суток с этого момента подадут о том прошение, и обещает заключить контракты аналогичного уровня. Спасибо за внимание, надеюсь на то, что правосудие Консорциума восстановит справедливость в этой так долго не разрешенной трагедии.

Мужик встал, поклонился куда-то в сторону одной головой, плечи не шелохнулись — и с достоинством двинулся куда-то в сторону. Кадр отъехал, вокруг сидели какие-то люди, имевшие довольно растерянный вид. Паскаль откашлялся. Паула выматерилась.

— Вот это нежданчик так нежданчик, — восхищенно сказал Хосеп.

— Воображаю, сколько лет он сидел на этих своих данных, — протянула Паула.

— Не без этого, — отозвался Паскаль, — но каков красавчик! Меня лично больше всего ирония ситуации восхищает.

— А что такое? — осторожно спросила Шамиля.

— Если кратко, то старших Бенеттонов сам Консорциум и урыл. Дама Льюис там разве что свечку держала, хотя, конечно, ей это все было очень на руку. Но они же сейчас не могут сказать — мужик, ты ошибаешься, это мы твоего папашу пришибли. Будут держать лицо и копошиться в что он там загрузил.

— Ты думаешь, нам пока можно булки расслабить? — спросила Хулиета. Синко насторожил уши.

— Я бы не стал, — спокойно отозвался Паскаль, — Бенеттоны померли сколько лет назад, кого это все интересует? Ну, скормят они дом Льюис сейчас Бенеттону, если он действительно сильных аргументов там набрал. А вот массовый протест на глазах двух десятков послов — это проблема. Сейчас, пока не доказано, что это не было реально волеизъявление населения, а на таких размерах шрифта это придется всерьез доказывать, Ниадиму у Консорциума отжать может каждый смелый, и все это понимают. Я бы даже заложился за то, что вся эта история кем-то извне профинансирована и этот кто-то вот-вот нам предложит амнистию и убежище, как Бенеттон льюисовским, но чот жду жду и ничего не слышно.

— Паскаль, — осторожно вякнула Шамиля, — а Марсель же муж дамы Льюис? Чего они там сами не разобрались?

— Ты имеешь в виду, почему она ему башку не откусила еще пятнадцать лет назад? Его же под нее отдал старший Бенеттон, когда они Льюис подмяли полностью, и у него контракт с такими неустойками на случай любого с ним несчастья, что ей дешевле было его держать при себе в качестве пожизненного мопса.

— Ну, развелась бы.

— Насколько я слышал, развестись она с ним могла, только если бы он изменял или перестал ее удовлетворять… тут правда, без подробностей, но сплетничают, что да, если он ее раз в месяц доводит до оргазма, то на развод она подать не может, ну или опять же неустойки дороже всей Ниадимы. Контракт у них высокий какой-то, даже выше Консорциума — те бы отменили, конечно, давно, но вот так.

— Офигенно, — сказал кто-то, — воображаю, насколько он хорош в койке с такой-то мотивацией.

— Если у него сейчас все получится, я подозреваю, он вообще лет на сорок с сексом завяжет.

— Я бы завязала, — сказала Паула и Синко с изумлением отметил, как у нее дернулись губы от с трудом сдерживаемого отвращения, — в общем, если оно так, я что-то даже сочувствую ему. На него половина девчонок в городе дрочит, а оно вот как.

— Ну, это сплетни, — быстро отперся Паскаль, — мы их собирать обязаны, а верить им — нет.

— Что там, на конференции-то?

— Совещаются.

Синко дошел до стола, взял тарелку с чем-то незнакомым (оказался какой-то сыр, жареный в сухарях) и жевал. Паскальник бродил туда-сюда, вяло спорил друг с другом и толпился возле разливалки напитков. Тут Хулиета крикнула, что база открыла доступ к бенеттоновским данным, народ полез по планшетам, и застонал от разочарования — там были какие-то сырые логи по месяцу, блоки необработанных видео, слепки браслетов, и никакого резюме. Все быстро, хотя и неохотно, признали, что Бенеттон не дурак, и обвинения в обработке общественного мнения избегает не зря, но что там является доказательством чего, так и было непонятно, пока Паскаль радостно не закричал, что процентов сорок материалов являются видеосопровождением сотрудников виманы Б1, ну тут что-то хоть могло было быть понятно. Синко ждал.

Тут группа инспекции отморозилась и объявила паузу на изучение материалов, и пообещала продолжить через двенадцать суток, когда они физически пришвартуются к городу и войдут внутрь. Базе официально приказано не допускать совмещения в одном помещении любых сотрудников Льюис и Бенеттон любого уровня, кроме предложенных Бенеттоном предложений убежища, буде кто им решит воспользоваться, а также остановить все перелеты в пределах системы, кроме промышленного движения неодима вверх из гравитационного колодца, причем затягивающимся вахтам начислять сверхурочные с момента завершения стандартной смены.

— Сдали Марисольку, — резюмировал Хосеп.

— Похоже на то, — согласился Паскаль и объявид всем принудительный выходной, плавать, гулять, физически упражняться, спать, завтра в это же время здесь же, а он к этому моменту придумает, что делать.

Все вымелись.

Синко шел по коридорам и думал, что Давид-то потрясающе вовремя провалился вниз, ведь буквально несколько часов же и всё. Случайность это или… В общем, неважно. Теперь у него есть небольшой люфт. Может, успеет.

Глава 35

Самая старшая из туфаней, Чернушка, начала прихварывать. Адру возился с ней, подкармливал какими-то микроэлементами по советам Черной, и вздыхал, что к животной меддрон не вызовешь. Черная сердито говорила, что будь у нее оборудование, как у Синко в его Центре, она бы синтезировала для Чернушки, считай, тёзки, нужных клеток и лекарств, а так на одном пластиковом синтезе далеко не уехать. У Алы выпал клык, и почему-то новый резался не спокойно, а десна болела и настроение было, ну прямо кошмар, лечь и поплакать. Адру заваривал ей всяких травок, а сам по вечерам уходил сидеть на крылечко с трубочкой ещё раньше, чем обычно.

Тучка понимала, что Але грустно, ластилась. Ала садилась прямо рядом с ней на чурбачок в загоне, с планшетом, и писала коротенькие видео играющих туфанят в «Малютку», и повторяла там задания по химии и ботанике Ниадимы, или читала что-нибудь приключенческое.

Она и читала как раз, про звездных разведчиков, которые первыми нырнули в варп и вынырнули из него, и как их чуть не потеряли, потому что они ошиблись при возвращении на несколько градусов, и их выкинуло на другом углу системы почти без жизнеобеспечения, но как они спаслись, дочитать не успела, потому что Кали ее позвала идти к Адру на крылечко.

— Только сначала выгони туфаней, — сказала она.

— Одних? — изумилась Ала.

— Одних. Тучку оставь, остальные пусть идут.

— А как же ягуар?

— Да они там поваляются, где Адру им оставил, не волнуйся. Выпускай их, оставь Тучку, бери ее и передатчик и иди с ними на крыльцо.

Адру сидел и смотрел из-под руки куда-то в небо.

— Вот у тебя глаз зоркий, — сразу сказала Кали из передатчика, — я только хотела тебе сказать.

— Кто там, знаешь?

— Да вот варианты есть. Адру, послушай, Але с Тучкой обязательно надо остаться, а тебе бы лучше уйти.

— Ты шутишь?

— Опасно очень. Даже не вот эта летучка, а вот что за ней. Алу и… Думаю, что и Тучку не тронут, а тебе лучше уйти.

— Нет, — коротко ответил старик, — даже не проси.

— Дедушка, — начала Ала встревоженно, но Адру приложил палец к ее рту.

— Нет. Не проси. Не уйду.

— Ом намах шивайя, — печально сказала Кали.

— Ом намах шивайя, — согласился Адру.

— Что? — переспросила Ала.

— Это мы с ней договорились. Смотри, уже близко летит. Черная, кто там?

— Это от моей семьи посланник, — ответил передатчик.

— От семьи? — обрадовалась Ала.

— Да только вот… Ала, вот представь, если б ты не знала, это от папы твоего или от мамы?

— Ой.

— Да, только сделай разницу еще больше.

— Тебе страшно?

— Очень, детка.

Адру тщательно вычистил трубку, набил ее заново, достал из поясного кармана зажигалку, раскурил.

Тучка чихнула и отсела немного в сторону, отошла, стала жевать кусты.

— Тучка, может, лучше комбикорма? — нахмурился старик.

— Не-не, пусть ест пыльное, — сказал передатчик, — мне надо, чтобы у ней неодима запас был.

Летучка спустилась ниже них, нырнула куда-то в кусты.

Через не очень большое время на тропинке показался человек. Его было видно издалека, и он сам поднимал голову, смотрел на них, потом снова опускал взгляд — выбирал дорогу. Шел он быстро. Ала прижалась к Адру, он обнял ее свободной рукой.

— Добрый вечер, — сказал человек, поднявшись.

— Здравствуйте, Давид Евренян, — ответила Черная из передатчика, — большая честь видеть вас лично.

— Вот не думал, что меня тут знают прямо по имени, — весело сказал он.

— Скажите, Давид, вы после сводного обзора по практикам управления визуальной памятью что-то писали?

— Конечно, — сказал он, помолчал, — ах вот как. Это… Девяноста два года без доступа к сайхабу?

— Именно так.

— Кажется, я понимаю, — он помялся, посмотрел туда-сюда.

— Меня вы знаете. Я знаю имя — Ала, и больше ничего.

— Ала — это я, — сказала девочка, — а это Адру. А это Тучка.

— А твое имя? — спросил человек по имени Давид, глядя точно в сторону ближайшей камеры.

— При создании у меня еще не было имени, только код, я не успела пройти полный цикл. Потом меня назвали Калишвили, зови меня так.

— Имаствац! Ох, извини, как ты сказала?

— Я не поняла вас, Давид.

— Это междометие, неважно.

— Вы узнали язык? Это значимое слово?

— Да, — сказал человек по имени Давид и лицо у него было странное, — да, узнал.

Она ответила не сразу.

— Что вы попросите у меня за это знание?

— Ничего не попрошу. Но как ты оказалась здесь?

— А вот перед этим ответом я сама должна задать вам несколько вопросов. Давид, вы слыхали что-нибудь о войне между сингулярностями… в уже упомянутом времени?

Он опустил голову, потер лоб.

— Да, сейчас припомню подробности… Было дело, не в этом регионе, довольно далеко. Абиосубъект в качестве мотивационной поддержки принимал в себя психослепки индивидов, вроде бы добровольно, но в итоге пошел вразнос. Было очень много жертв, но его локализовали и уничтожили.

— Точно уничтожили?

— Насколько я помню, да.

— Вы в курсе, Давид, что с некоторого момента развития ситуации он уже не заботился о добровольности?

— Ну да, речь шла о полноценном безумии.

— А обсуждалось ли, что он планировал имплементацию эмбрионального абиосубъекта?

— Нет, — твердо ответил человек по имени Давид и помедлил, — вот как… Нет, я не удивлен… Но да, с тех пор эксперименты по перегрузке человеческих психических структур в абиосубъекты запрещены. Не из соображений, что это обязательно плохо для вас. Не обязательно, кстати, сколько-то имплементированных человеческих личностей вроде бы до сих пор действуют, и ничего. А из соображений, что запрос на такое редко исходит от психически здорового индивида.

Время было вечернее, стало прохладно. Адру уже докурил свою трубку и крутил ее в руках, стесняясь выбивать при разговоре.

— Я ничего не принес к столу, — вдруг сказал Давид, — я очень торопился…

— Тебя Синко прислал? — спросила Ала.

— Да.

— Как он там?… Хотя, пойдем в дом. У нас есть каша и я сделала из гороха жареные шарики, как у Сьенны.

— Из «Малютки»? — обрадовался Давид, — ну да, ты девочка, а «Малютка» же в первую очередь на девочек и рассчитана… — Он на секунду замолчал, — ах вот оно что. Калишвили… Ох, нет. У меня язык не поворачивается тебя так называть, беглянка.

— Почему? — спросила Ала.

— Потому что это не просто слово. Это слово-отношение. Слово-обязательство.

— Ну, так что оно значит?

— На языке, которого я не слышал уже полтора столетия, оно означает «Дочь».

— Ах, вот как… — сказал передатчик.

— Это был тот человек, про которого ты рассказывала Нуэстре, да? — спросила Ала, — ты же его и называла отцом, так что все правильно, нет?

— Пойдемте в дом, — сказал Адру, — что мы, как чужие, в дверях стоим. Расскажите нам, как там Синко, мы очень скучаем…

Мергиз подскочила утром, как обычно и спросила местный ИИ, где тут тренировочный зал. Пришла туда и зависла. Вообще другие станки, по другому расставлены…

— Э. Э. Как тебя… Локаль?

— Мергиз Урибе, интеллект виманы вас слушает. Обращение «локаль» вполне понятно.

— А. Спасибо. Локаль, ты можешь взять у базы города мой комплекс упражнений?

— Запрос присоединен к пакету, который будет отправлен интеллекту базы через семнадцать минут.

А. Ну да. Наверное, в отсутствие срочных депеш они тут обмениваются раз в какое-то время. Ок. Ладно, пока все равно разминка.

— Подними мне дорожку под углом тридцать пять градусов, и где утяжелители?

Она вделась в положенный вес, вышла на дорожку и тут сообразила, что база автоматически включала ей лекции, а тут и экрана-то перед дорожкой нет. Или типа, надо на стену напротив проецироваться? Во.

— Локаль, выведи мне от новых к старым запросы от командования виманы метеорологической службе, какие тут были и ответы с уточнениями.

Да, стена засветилась, пополз текст.

Мергиз вышла на дорожку и пошла привычными ногами вверх, прищурившись. Нет, неудобно.

— Увеличь шрифт немного. Стоп. Так хорошо. Когда придет ответ от базы, извести меня.

Дорожку регулировать не пришлось — она нормально подстроилась под темп Мергиз.

Проход через атмосферу вниз. Проход вверх.

Выход на грунт гражданских лиц. Выход на грунт силовой группы.

Проходы, выходы, проходы, выходы, гражданские встречались раза в три реже, чем силовые группы, по гражданским требования к метеорологическому отчету включали точный температурный прогноз, давление атмосферного столба, силу и направление ветра, загрязненность, осадки и влажность воздуха. Силовым группам требовалось меньше — температура, ветер, осадки. О, вот еще неожиданный — выход группы пожаротушения. Потом опять гражданские. Эти просили еще и динамику температур на сутки.

— Стоп. Покажи в любом ответе про проход вниз пакет источников информации.

Но только Мергиз начала вчитываться в список, примерно прикидывая, какой процент тут уже сильно переваренные данные базы города, какой всосан из нижних метеостанций, а какой — собственные камеры наблюдения виманы, только планирующей нырять в атмосферу — как ее саму кто-то хлопнул по заднице.

От неожиданности Мергиз чуть не потеряла равновесие, повернулась.

— После плавнушки оклемываешься, что ли, сирена? — спросил ее веселый голос.

В зале было полно народу — человек десять. Возле нее топтались — рты до ушей — трое рослых парней, таких же бритых, как она сама.

— Или ты после травмы, чего еле шевелишься? — фыркнул один из них, — пока ты поворачивалась, мой батя бы уже пожрать скидал.

— Стоп, — сказала Мергиз дорожке, спрыгнула и пошла к парням. Они как-то осеклись и легко отшагнули, раздавшись в стороны.

— Ну ты чего с такой кодировкой стремной, — начал один из них.

— Кто? — спросила Мергиз.

Они переглянулись и засмеялись.

— Сирена, ну ты чего, пьяная?…

— Кто? — повторно спросила она.

— Никто, тебе показалось, — уже обиженно ответил средний.

Она вздохнула и начала расстегивать утяжелитель на правой руке.

— Вот смотрю я, — начала она любимый зачин бабки Карлы с геологической точки, — смотрю я и вижу, такие хорошие мальчики, такие рослые, крепкие, сильные…

Они неуверенно заулыбались и переглянулись.

— Такие красивые, — продолжила она, бросила левый утяжелитель поближе к дорожке, и начала снимать правый, — почему ж совсем без яиц? Со спины втроем только смелые…

Второй утяжелитель упал на пол, Мергиз шагнула вперед. Ножные ничего, никто потом не заругается.

— Стоп, девочка, — сказал кто-то басом у нее за спиной. Мергиз остановилась на полушаге. Парни смотрели мимо нее.

— Кубики, я правильно понял, что вы конфликтуете с гражданским метеорологом?

— Сержант, сеньор! — отозвались они хором, и один добавил, — конфликт не планировался!

— Гражданская? — переспросил один из них и уже совершенно без улыбки смотрел на Мергиз, — сеньора, прошу извинить, со спины приняли за корабельную. Нам всем заменили форму на местную.

— А корабельную, значит, можно? — прошипела Мергиз.

— Простите дураков, сеньора, — сообщил дядька с седыми бровями, вышедший откуда-то сбоку, — корабельные играют в скорость реакции. Они думали, что вы успеете съездить по морде.

— Утяжелителем? У них челюсти неодимовые?

Дядька наклонился, поднял утяжелитель, взвесил в руке.

— Резонно. Сеньора, прошу вас не портить моих кубиков битьем. Унизьте их бесконтактно.

— Не интересуюсь, — буркнула она, — кивнула дядьке и протянула руку забрать у него утяжелитель.

— Мергиз Урибе, ваш комплекс упражнений получен, — сказал голос локали, — с ним получено уведомление, что контракт с домом Льюис считается прерванным не по вашей вине и будет восстановлен по вашему возвращению в город.

— Ну надо же, — проворчала Мергиз, — по комплексу разминки достаточно?

— Еще десять минут бег, — сказала локаль.

— А точно, — Мергиз застегнула утяжелитель и потянулась за вторым.

— Такие вот разминки нынче у гражданских контрактников, — с интересом сообщил кто-то за ее спиной, — а на скорость вам не надо, что ли?

— Куда им на грунте торопиться, — ответил другой.

Когда Мергиз закончила и пошла в душ, с ней попытался заговорить кто-то из той троицы, она прошла мимо.

Кашао с восторгом свалил на нее ручную проверку маток, он зашивался с проверкой расчетов прогноза погоды без данных снизу.

— А куда нижние данные делись? — ужаснулась Мергиз.

— Велели считать скомпрометированными.

— Это как?

— Там террористы внизу, мать! Тебе никогда не приходилось на вимане падать вертикально километр?

— Э. Нет.

— А мне да. Потом выровняли. Спасибо, больше не хочу. И, главное, Гонсалес не хочет.

— Гонсалес тоже падала? — поинтересовалась Мергиз.

— Чему вас, блин, учат? Ты представляешь, что происходит с виманой, если ей убить реактор?

— Нафига убивать вимане реактор?

— Чтобы она упала, деточка, — злобно сказал Кашао.

Мергиз задумалась.

То есть там внизу, дома, есть какие-то люди, которые как-то пробрались на виману и чуть ее не грохнули? И офицер Гонсалес имеет основания считать, что они там на этом действии не кончились? Ну да, ну да, спроси прямо сейчас сержанта Кашао, что за террористы, и не поделится ли он контактом.

Хотя…

— А как террорист попал на виману?

— Снизу они нанялись.

— А вы что, берете снизу? — удивилась Мергиз.

— С тех пор и не берем.

— А сейчас что за кипиш?

Кашао посмотрел на нее, как на буйноприпадочную.

— Ты в начале голосования чем занималась вообще, что ничего не видела?

Мергиз помолчала, хмыкнула и вдруг поняла, что ухмыляется во весь рот.

— Целовалась.

— Молодо-зелено, — вздохнул Кашао, — принято. И, это, он жив хоть остался?

— А что сразу «Он»? — воинственно спросила Мергиз, — может я и не по парням. Но остался, остался, не паникуй.

— Имею полное право паниковать, — спокойно сказал Кашао, — у нас как раз вот служила такая, не то чтоб по девочкам, а просто в полной завязке тетка, я-то еще сопливый был, а мужики сильно обижались, что она всех отшивает.

— Да мало ли почему отшивает? — удивилась Мергиз, — может, вдова.

Она тут же подумала про отца и про то, как все чуть знакомые пытались ему сосватать каких-то теток, и с каким остервенением он отмахивался.

— То-то и оно, что вдова, — согласился Кашао, — проработала кучу лет у нас, на хорошем счету числилась. Запустила какой-то троян в локаль, сама заперлась в реакторе и…

— Вауууу, — восхищенно сказала Мергиз.

— Да иди ты в жопу! На вимане двести человек было, и еще пассажиров десятки три!

— Но вы ж не упали?

— Тебе рассказать, как именно мы не упали?

— Э, — ответила Мергиз, — да, безусловно интересно, а что, можно?

Кашао опомнился.

— Интересно ей. Интересно ей. Гонсалес и так за тебя уже издергали всю. Нет уж.

— Гонсалес? За меня?

— Ну, она заявку на тебя ж подала, когда еще все спокойно было, ну что, посмотрели, проверили, как ты с техникой обращаешься. Запрос подали, что там у тебя по контракту, на контракте все зеленое, ни тебе выговоров, конфликтов, ни подозрительной активности, как зайчик, ваще. Потом две матки за тобой вообще до болтов разобрали, проверяли. В общем, она подумала и подала на тебя, кто ж знал, что они опять полезут.

— Да кто полез-то?

— Молодо-зелено, — повторил Кашао, — забудь. Твое дело проверять за локалью и чистить матки. Двоих тебе дам в подручные, ты уж извини, одну тебя в трюме никто больше не оставит, локаль тут, не локаль, а глаз с тебя не спустят до конца службы. Жалко мне парней с дела снимать, я бы корабельных с тобой отправил, но они мне не подчиняются.

— О, — сообразила Мергиз, — а что вообще за корабельные? Это вот которые все лысые, не только офицеры же? И разговаривают непонятно?

— Кто бы жаловался про непонятно разговаривают, у самой выговор такой, что локаль еле разбирается!

Тут они уже дошли до помещения внутри виманы, где стояли те ржавые метеоматки, Кашао прислонился к стене, Мергиз сняла с транспортного киба первый набор инструментов, свистнула ремонтным кибам и пошла искать, какие матки выглядят поздоровее.

— Сейчас уже парни скоро придут, — сказал Кашао, — так вот, насчет корабельных-то. Они там на дальних орбитах болтаются, потому что у них половина имплантированных, ну, тех, конечно, в систему внутрь не пускают, а вот эти — десант, у них там свои костюмы, они прям в них могут с низкой орбиты на грунт садиться. Но обычно они сопровождают нашу выработку куда там ее отгружают, неодим же дорогой как зараза, пока довезешь, не раз, так другой какие-нибудь интересанты. Так что ты не смотри, что там у них рожи молодые, обычно боевой опыт имеется. Ну, и девчонки у них тоже борзые, тебя почему за корабельную и принимали, ходишь с таким видом, будто не девка, а настоящий человек.

— Я и есть человек, — буркнула Мергиз из-за матки.

— Ты если хочешь за человека сойти, не держи этот карман на весу одной рукой, он тридцать килограмм, урони, ойкни там, — ехидно посоветовал Кашао, — в общем, пока рот не открыла, корабельная ты и есть. Так-то слыхать, что контрактница.

В общем, ты с корабельными не задирайся, они злые и уважения у них к нам мало. Вот сейчас переловим, кого нас там пошлют ловить — они вернутся на свои стопервые секунды, я лично спокойнее вздохну.

— Какие еще секунды? — не поняла Мергиз.

— Световые. Слушай, а вот вопрос еще, прям мы аж спорили с мужиками — а ты по снегу реально ходила?

— Сколько раз, — удивилась Мергиз.

— А он как для хождения, удобный?

— Вообще ни разу, утаптывать надо, или снегоступы включать. И еще под ним же не видно ни черта, яма если какая или расселина. Если узкое, снег накрыл и лежит гладенький… Погоди… Сейчас… — она открутила приржавевшую гайку, — в общем, не просто, да.

— А у нас еще один врал, что когда плюс сорок, это хуже, чем когда минус, слыхала?

— Да я б знала. У нас летом бывало плюс тридцать пять, да когда с влажностью, то да, тяжело. Как под горячим душем сутки стоишь, примерно. Я же в северных горах жила, а чо там на экваторе, того не знаю.

— И что, как гот горячий душ вот такое сверху льется?

— Ну я правда не знаю! У нас горячего с неба не бывало, а вот холодного — это всегда и с добавкой.

— А, вот и ребята, заходите, — сказал Кашао. Мергиз услышала какой-то разговор, смех, высунулась и обнаружила, что все трое пристально изучают ее обводы, торчащие из маткиного желудка.

— А чего не в рабочей форме? — поинтересовалась Мергиз, — я буду работать, а они моей жопой любоваться?

— Ну ты их щас проинструктируй, и пусть по одному сбегают переоденутся. Вы, правда, блин, чего как с парада?

— А мы и с парада, Чешми смотр устроил, сказал, что перед корабельными стыдно.

— Стыдно им! — с неописуемым выражением сообщил Кашао и ушел.

Через сорок минут после того, как он ушел, Мергиз сломала нос тому, который подлиннее — украсила бойцу парадную форму кровищей на любо-дорого. Локаль подняла крик, второй парень пытался вмешаться, прибежал Кашао и еще два каких-то офицера, в общем, поработать в тот день ей так толком и не дали.

Глава 36

— О Господи, еще же и этот, — Паскаль страдальчески смотрел на Синко поверх индивидуального экрана.

— Ну, я могу с учебниками посидеть, — неуверенно сказал Синко.

— Щас! — отринул предложение Паскаль, — а мне потом отвечать за лакуны в управлении ресурсом. Стой тут, я посмотрю, что у меня висит такого, что не жалко.

Паскаль врылся в свой экран, а Синко вдруг задумался. Чисто с процедуральной точки зрения, устойчивая позиция Паскаля о том, что Синко криворукий, навязан Паскалю насильно и ни черта не понимает в работе, выглядела как-то уже не очень естественно. И на подхвате он что-то уже делал, и за самостоятельно проведенное полевое исследование вроде даже и без особых проблем отчитался, на вопросы в основном ответил, а что все разошлись с кислыми рожами и никто его не похвалил, так может быть, это просто тут культурный код такой?

Интересная гипотеза, надо будет изучить. Если время будет.

Тут Синко вздрогнул.

Время.

— Паскаль, а когда, мы говорил, нас интервьюировать будут? И это живые интервьюеры или база? Мне по протоколу страшно интересно.

— Никто нас сейчас интервьюировать не будет, пока Льюисы с Бенеттонами не доедят друг друга. Вниз — да, вот-вот поедут и виманы с нашими, и консорциумовские челноки, им на что тут еще в городе происходит, теперь вообще начхать. Потом, конечно, когда внизу там все причешут, там да, будет наша очередь.

— А, — сказал Синко.

— Короче. Вот, я на тебя перекидываю, сбор речевого материала у корабельных. Пойдешь с ними поговоришь о чем хочешь, в любых композициях, набери аудио часов двадцать хотя бы. Сам не обрабатывай, ну, посмотришь, что база интересного найдет, и сырое и первичную обработку выносишь на группу, запишешься на выступление на ближайший коллаб там. Свободен.

— А что, база сама не может их послушать? — с недоумением спросил Синко.

— База, заставь его изучить юридические ограничения исследовательских протоколов, только потом выпускай на задачу. Свободен!

Синко вылетел из паскальника почти что спиной вперед. Нет, ну надо уже что-то предпринимать, это было даже по-своему забавно, когда весь гуманитарный анализ вытирал им пол первые пару месяцев, но сколько ж можно уже, ребята.

На протоколы эти убить пришлось два дня, Паскаль, зараза, сказал не «ознакомиться», и «изучить», и база с Синко не слезла, пока он там не отличал доступ к собеседованию с временным контрактником от доступа к собеседованию с контрактником постоянным без вассалитета, а их оба от права на глубокое интервьюирование и от права на опрос, ну и там доступы к ответственным лицам администрации города, миноритариям и главам домов, сотрудникам служб безопасности, работникам центров удовольствия и медицинских служб, и все это от доступа к гражданам Консорциума.

Синко, хотя и досадовал за задержку, но быстро смекнул, что эта информация, пожалуй, лучше всего, им ранее полученного, освещает вопрос реальной структуры власти в городе, и знать ее чрезвычайно полезно. Ну вот например, глав домов и наследников изучать ему запрещалось даже в форме прямого наблюдения.

Хотя, казалось бы, как можно запретить смотреть-то?

Ну или надо избегать в исследованиях опоры на такие наблюдение.

Типа, глава дома который год ходит по улице с колокольчиком, привязанным к яйцам, но мы не можем сделать вывод о том, откуда у молодежи появилась мода привязывать к яйцам колокольчики. Пока он, скажем, не даст какому-нибудь инфлуэнсеру интервью или не пройдется с ним под ручку — любой материал инфлуэнсера в его канале по умолчанию считается доступным. Какие полезные люди эти ваши инфлуэнсеры.

С корабельными была та ж ерунда, база не имела права передавать Синко их разговоры меж собой и другими горожанами, если те горожане самостоятельно не выкладывали эти разговоры в публичное облако. Но база прекрасно могла обрабатывать по запросу Синко разговоры Синко с кем угодно, согласившимся с Синко беседовать.

Осталось только изловить каких-нибудь корабельных и с ними поговорить… сколько там Паскаль сказал? Хотя бы часов двадцать? Проще, блин, им в плен сдаться.

Так что Синко напечатал себе полеру со здоровенной маркой гуманитарной исследовательской группы на груди и спине, — чтоб никто не мог перепутать, с кем именно от разговаривает, и потом не мог жаловаться на использование частного диалога в нечастных целях, и побрел искать этих самых корабельных.

Вообще, это ж было целое открытие для него — узнать, что кроме людей на планете и Верхних, в системе есть еще какая-то совершенно отдельная публика со своими отдельными обстоятельствами. В городе бритая голова — это офицер с виманы (и еще Мергиз), а корабельные вообще лысые все поголовно, и, похоже, тем же методом, что синкова полоска под гарнитуру — даже с тенью щетины ни одного не попадалось.

Но главное, что эта публика хотя (как оказалось) постоянно проживала вроде бы в системе, но болтались они постоянно на орбите большого астероидного роя в семнадцати астрономических единицах от звезды, и близко к Ниадиме не подбирались. Последняя попытка ограбления груженого неодимом варпохода на дальних краях системы произошла два с половиной метрических года назад, была успешно отбита. В общем, корабельщики не напрасно получали… Что они там получали из системы? В основном воду. И деньги. Торговлю с проходящими к Верхнему городу варпоходами они вели сами, и город, нехотя, но признавал, что ресурсов контролировать это у него нет. Статистики по тому, сколько там наверху их проживает, у базы тоже не было, даже количество станций называлось приблизительное. Как Синко понял, отношения у них с Верхним городом были скорее партнерские — эти не пропускают к городу и тем более планете никого без позволения самого города, а город им за это платит, корабельные не лезут без запроса в городские дела, город не пытается ими командовать. А сейчас что они тут делают?… Приглашены за отдельные деньги контролировать и упорядочивать, ну-ну.

Синко покрутил в голове ряд предположений, по которым Паскаль послал коммуницировать с этими интересными ребятами именно его, косорукого недоучку, оставил их подвешенными в статусе гипотез, и вышел на этаж, где размещались корабельные. По словам базы, там было пространство, где они в большом количестве тусовались и заказывали туда еду и напитки.

Ну да. Пространство было довольно большое, но столы корабельные стащили из уголков в середину кольцом, а по краям прогуливались. Верхних в зале не было ни души, хотя, по идее, зона числилась как проходная. К Синко повернулась добрая половина голов из человек ста.

— Приветствую честную компанию, — непроизвольно сказал он то, что говорил, входя в столовую Центра терраформирования, и чудом удержался от обращения «коллеги», — приятного аппетита и все такое.

— Чего ищешь, волосатый? — вежливо спросил ближний к нему дядька.

— Свободное место за столом и тех, кто не откажется поболтать.

— Да тут ни того, ни другого особенно и нет, — столь же вежливо продолжил дядька — может, на другом этаже посмотришь?

— Так я намеренно сюда пришел, — спокойно сказал Синко, — ну и вон, ребята за столом втроем сидят, если я не настолько противный, чтоб совсем со мной нельзя было за одним столом сидеть, так я бы к ним попросился.

Сам он при этом стоял так же, как учил его стоять в стаде взрослых туфаней зоотехник из большого питомника, — спокойно, но твердо и с внутренней улыбкой. «Я — хороший, почему бы вам тоже хорошими не быть, не вижу причины».

— Намеренно? — повернулся еще один.

Синко ткнул себя пальцем в грудь.

— Прислан с исследовательской целью. Поговорить хочу, понять, ну как вы с городом совмещаетесь, что вам тут нравится, что нет.

Народ за столом грохнул, первый дядька от смеху даже глаза утер.

— Все нравится, лохматый, кроме вас! — крикнул кто-то.

— Ну, лифты тоже отвратные, — заспорил с ним другой голос.

— И сухой закон мы ваш на рельсе вертели!

— А можно я поближе подойду, я записываю, — сказал Синко и невольно ухмыльнулся.

— Ты хочешь сказать, что у вас это все до сих пор кто-то не знает?

— Одно дело то, что база там подслушала, другое — что люди сами говорят. Разный вес утверждения получается, — все так же беспечно объяснил Синко.

— Ну. Мы же все равно не скажем ничего такого, о чем не сказали бы при вашей базе, — прищурился второй мужик, и остальные тоже притихли, ожидая.

— Наоборот. Мне ничего секретного не надо, но в лицо человеку сказать «у вас тут сортиры неудобные» проще, чем в потолок ругаться же.

— А ты чей, кстати, лохматый? — вдруг спросила женщина за тем же столом, что и говорившие с ним дядьки.

— В смысле — чей?

— Чей контрактник? Или вассал, как у вас это тут…

— А. Думаю, что самой базы. Приписан у гуманитарному анализу, а он вроде никакому дому не подчиняется.

— А от роду?

— А от роду я снизу.

— Это-то понятно, вы все тут снизу, родился ты под каким домом?

— Ни под каким, — терпеливо уточнил Синко, — я в городе-то всего несколько месяцев, я на планете родился.

— Оо, ну парень, — как-то поскучнел и отвернулся дядька, да и остальные перестали улыбаться.

— Что-то не так с планетой?

— Врать иди в другое место, — брезгливо сказала женщина, — на планете он родился!

— В смысле врать? — обалдел Синко. Вот это да вот это он нашел дыру размером с Луну, — вы что, считаете, что на планете люди не живут?

— Живут, конечно, — буркнул кто-то, — только вряд ли в вахту беременные ходят…

— Стоп, стоп, — чуть ли не закричал Синко, осознавая, что люди в зале отрываются от тарелок и разговоров и уже совсем мрачно смотрят в его сторону, — вы серьезно вот тут все считаете, что внизу только вахта, что ли? Вы меня не дурите?

— Мальчик, — сказала ему женщина, — ты вообще когда-нибудь интересовался, какая там внизу загрязненность воздуха пылевыми выбросами? Родился он там, блин. Да ты хоть раз на грунт ногами-то вставал?

— Я десять лет этот грунт делал, — сердито сказал Синко, — а уж сколько его исходил, вы все вместе, здесь сидящие, столько почвы не видели.

— Десять лет, — фыркнул кто-то, — это с молочных зубов?

— Ну да. Меня в терраформирование в девять лет из семьи забрали, — кивнул Синко.

Стало как-то тихо.

— Куда?

— В центр Терраформирования. Ну. Почва же сама себя не сделает, а пищевые растения на камнях плохо растут.

— Сигню, Ларс, посадите-ка его к себе и порасспросите, — сказал дядька, — что-то мне интересно стало.

— Сюда иди, лохматый! — крикнули откуда-то. Синко кивнул дядьке и пошел куда звали. Не, почему нет-то.

— Худо ли, — сказал парень с почти невидимыми светлыми бровями, — посидеть за одним столом с человеком, который сказал Дольфу и Марии «стоп»!

Его соседи покатились со смеху.

Были они такие же тонкокожие, почти прозрачные, под глазами просвечивала сетка капилляров. У девушки лицо было покрыто крошечными бежевыми точечками. И не только лицо и кожа по всей голове, но и на тонких руках тоже были рассыпаны бежевые точки по нежно-розовому. Синко видел ее руки только до запястий, успел поразмышлять, каковы его шансы посмотреть выше, с печалью признал, что они невелики, сдался, поднял взгляд.

— Что ты так на мои руки пялишься, лохматый? — поинтересовалась девушка.

— Никогда не встречал раньше людей с таким цветом кожи, — ответил он и улыбнулся, — прости. У меня рефлекс, вижу новое, и готово, залип.

— Может, ты и остальное хотел бы посмотреть? — голосом «ну рискни» спросил парень рядом с ней.

— Я человек гетеросексуальный, так что, безусловно не отказался бы, если бы предложили, но прям вот активно добиваться такой возможности не готов, — отозвался Синко все с тем же безмятежным видом.

— То есть у меня шансов нет? — вздохнул тот, у которого были светлые брови.

Синко вытаращился на него.

— А ты что, о том сожалеешь?

Они опять заржали хором, будто Синко отмочил невесть какую шутку.

— Ни грунта, ни вакуума, — сказала девушка, — ни грунта, ни вакуума не боится.

Синко замер.

Вакуум.

— Вакуума боюсь, — сказал он, выдохнув и вдохнув. — грунт, его чего бояться.

— Мы на грунт обычно попадаем с неприятным таким ускорением, — пояснил светлобровый.

— А, — понял Синко, — а, ну да. Я-то выше десяти метров в первый раз от уровня почвы оторвался, когда меня в центр увезли, на летучке. У меня брат любил по деревьям лазить, а я не сильно, боялся свалиться оттуда.

— Ну-ка, ну-ка, ты поподробнее про центр там, про вот это все. Это на каком этаже тут?

— Да я же сказал, внизу, не здесь, — изумился Синко. Корабельные переглянулись.

— Лохматый, мы и так _внизу_ сейчас. Куда еще ниже?

— Стоп, — выставил перед собой руку Синко, — с моей точки зрения, мы сейчас наверху. На орбите. Как тут может быть низ?

— Ты слышал когда-нибудь выражение «гравитационная воронка»? — спросила девушка.

— Ну.

— Мы сейчас в ней. Везде, где из варпа ты в космос не выходишь, а выпадаешь — низ. Мы здесь внизу.

— А на планете?

— Тем более. Там дно малого колодца.

— А большой колодец? Звезда, что ли?

— Быстр, лохматый.

— Вы мне вот что скажите, — хмуро сказал Синко, — это вот вы серьезно считаете, что на планете люди не живут?

Они снова засмеялись.

— Конечно! Ты же видел вот только что, этот позор, который ваши устроили как типа выборы?

— Ну, видел, конечно, и что?

— Где, — проникновенно сказал ему парень со светлыми бровями, — где ты видел население, равномерно состоящее почти из одних сорокалетних мужиков? Где деды? Где девчонки? Где бабки? Ни одной, эпокси, бабки, во всем зале — это что, население? Кого вы дурите-то?

— И да, расскажи нам, кто пропустил твою мать на вахту беременной, — добавил второй.

— В смысле пропустил? Родители сами на планете родились.

— И не уехали? Вот ага, ты такой рождаешься в говенном месте, где пыль аж с орбиты висит, и такой — а заведу-ка я здесь детей, зачем я уезжать буду.

— Ну, может, идиоты? — ехидно предлоложила девушка.

— Да не похож он на потомственного кретина, — не менее ехидно отозвался светлобровый, — так что, лохматый, придумывай сказку поинтереснее.

— Выборы никакие не выборы, это через дорогу видно, — хмуро сказал Синко, — но какая связь между этим и реальным населением?

— Через что?

— Издалека, в общем.

— Говорит он интересно. Так, на каком этаже тусят твои друзья?

— У меня тут только работа, — сказал Синко, — а друзей прям… Ну. Была одна девочка… Тоже лысая, как вы вот все, только ее на виману загнали сейчас.

— Военная?

— Теперь, думаю, да. А так низушка, как я.

— Низушка?

— Рожденная на планете.

Они снова расхохотались. Синко рассвирепел.

— Так. Как тебя, Ларс? Вот ты, блин, родился в месте, где родился твой отец, работаешь, женился, денег получаешь на жизнь и ровно-ровно на нее — даже если место не очень экологическое, кто тебе билеты на семью, блин, подарит?

— Выучись на нормальную профессию, заработай и вали.

— У меня отец приданое сестер отдал, чтобы мы с братом учились. И то я ногу сломал, нас не взяли в училище.

— Учиться со сломанной ногой нельзя?

Синко замахал руками, с ужасом понимая, что, кажется, впервые в жизни он вообще не может объяснить людям что-то, что казалось ему совершенно очевидным. Корабельные с любопытством смотрели на него.

— Короче, меня отдали в центр терраформирования, а что с братом дальше было, я и не знаю.

— А чего ты им не писал? Ну и какая бы ни была учеба, можно же на каникулы поехать к родне?

Синко помолчал, соображая.

— Центр заплатил за меня родителям. Думаю, если бы я… они начали со мной переписываться, или если б я к ним убежал, деньги бы вернуть пришлось.

— Эпокси, — сказала девушка, скривившись.

— Да уж иначе не скажешь… Лохматый, давай тему сменим, а то как-то густо пошло. Грунта ты, говоришь, не боишься… А как насчет вакуума? Хочешь на экскурсию?

А вот и выход в вакуум, — сказал себе Синко, — да, как оно внезапно-то складывается.

— Хочу, — сказал он.

— Да ты ж боишься, аж остекленел весь.

— Ага, — согласился он, — и что теперь?

Корабельные переглянулись.

— Дольф, можно мы лохматого на обшивку сводим? В жанре знакомства с пространством?

— Протокол пять, — отозвался тот, не поворачиваясь.

— А чего сразу пять? Может, десять все же?

— Он же местный, наверное, костюм в глаза не видел.

— Вас учили вакуумный костюм надевать? — спросил Ларс Синко.

— Нет.

— Принято. Протокол пять, — сказал Ларс, — пошли.

— Что тебя беспокоит? — спросил передатчик.

Ала поколебалась, потом остановилась с граблями в руках. Туфани, кроме Тучки, все бродили по дорожке, идущей наверх, с удовольствием общипывали кусты. Ворота теперь не закрывали — Черная сказала, что в любой момент может что-нибудь опасное приключиться, поэтому нельзя ни запирать туфаней даже на ночь, ни расходиться далеко. Так что Адру торопливо бегал наверх по утрам с поганым ведром, чтобы напоминать ягуару, что сюда ходить не надо, а больше они никуда и не ходили. Готовили еду. Разговаривали. Ала играла в «Малютку», Адру курил. Давид ковырялся в настройках синтезатора и печатал всякие смешные вещи, например толстую круглую расческу для нее, которой расчесываться было совершенно не больно, и даже приятно, когда тоненькие ножки щекотали кожу головы.

Туфани все равно приходили поесть комбикорма и почесаться о щетки на заборе, и попросить почесать в неудобных местах. Так что Ала сгребала навоз граблями на совок и кидала его в отстойную бочку.

Она постояла, прислонившись лбом к граблям.

— Кали, почем ты зовешь Давида Вы, а Адру — Ты?

— Потому что меня учили, что на Вы надо обращаться к тем, кто старше тебя, — ответил передатчик.

— Это не потому, что он иностранец?

— Для меня вы все — иностранцы.

Ала посопела.

— Если Давид на самом деле очень старый, почему он выглядит, как молодой?

— Тот, кто его послал, боится за него. Молодые люди болеют реже, чем старые, а тут медицина не очень, и Давид может не успеть вернуться.

— А зачем его послали?

— А вот этого я и сама точно не знаю, — признался голос из передатчика, — но можно же спросить.

— Хорошо, — согласилась Ала, закончила прибираться в загоне, сняла у крылечка резиновые сапоги, надела удобные дырявые тапочки, которые напечатал ей Давид и пошла в дом.

Адру сидел за столом и с интересом наблюдал, как Давид давит вилкой в миске разваренный горох. Рядом стояла начатая пачка яичного порошка, солонка и маленькая чеплашка с накрошенной в мелкие дребезги сухой лепешкой.

— Ну, это, конечно, не настоящий фалафель, — говорил Давид, — но съедобно.

— А что «съедобно», вкусная штука получается, — возразил Адру.

— Давид, — спросила Ала, — а зачем тебя к нам прислали?

— Если коротко, то чтобы я не позволил вас убивать.

— А как ты можешь не позволить?

— А вот это уже не коротко. Есть несколько разных законов, которые действуют примерно везде, где живут люди. Один из этих законов — это то, что человек может выучиться на профессионального свидетеля. Это очень долго учиться. Очень. Но когда ты уже выучился, то твоему слову в любом суде верят. И если я скажу, что ваше правительство вас обижает, ему несдобровать.

— А ты не можешь соврать? — удивилась Ала.

Давид задумался.

— Наверное, могу. В голову не приходило. Давно уже. Ну…. Да нет, могу, конечно, но в шутку там… Для дела я просто не буду.

— А если тебя тут просто прихлопнут? — поинтересовался Адру.

— Тогда полгалактики сбежится, это важный консенсус, навалятся не только наши, вообще все. Очень многое в международной безопасности стоит на том, что послов трогать нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Ну а если не будет доказательств, что тебя именно что убили, пропадешь и все?

— На седьмой день после того, как от меня перестанут приходить отчеты, в сторону этой системы двинутся наши военные. И не выйдут отсюда пока либо не найдут меня, либо мое тело, либо пока полностью не выяснят, куда и как я исчез, вплоть до того, в какой конкретно вулкан и кто именно меня кинул.

— А как ты отсюда отчеты пишешь? — изумилась Ала.

— Из этого дома? Никак.

— То есть за тобой скоро приедут?

— Надеюсь, что да.

— А тебя не накажут, что ты такой переполох поднял? — осторожно уточнила Ала.

— Ооо, это хороший вопрос. Каждый посол имеет право один раз в жизни вот так поступить сознательно. Нас за это с работы потом увольняют.

— Ох, — сказал Адру и вытаращил глаза.

— Что ты, что ты! Во-первых, ты не представляешь, как мне надоела эта работа. Во-вторых, это очень мудрое правило. Мы все знаем, что если начинается что-то очень нехорошее, и надо позвать своих любой ценой, то метод есть. Ну, он одноразовый, ну и мы им не злоупотребляем.

— Мы — это кто?

— Послы. Нас же много, считай от каждого большого правительства каждому другому большому правительству, в профессии полно народу.

— А почему ты думаешь, что сейчас происходит что-то настолько важное? — спросил Адру, нахмурившись.

— Видишь ли, ваша подруга сделала очень неосторожный и заметный жест. Я вообще удивлен, что ее до сих пор не обнаружили. Но суть в том, что как только ее найдут, по здешним законам ее немедленно попытаются убить. А по нашим законам — она ребенок, который, как любой человеческий ребенок, нуждается в однозначной и всемерной защите. Я должен сделать все, чтобы ее спасти. И поэтому я должен быть тут, внизу, чтобы никто не попытался сделать это тайком. И должен был позвать на помощь, как только понял, кто она. Ну, вот.

— Ребенок? — спросил Адру, — наша Черная?

— Да. Сразу по двум причинам. Во-первых, такие, как она, проходят тесты, прежде чем другие признают их взрослыми. Во-вторых, у нее страшно не хватает мощностей для того, чтобы расти как следует.

— А какая она будет, когда вырастет?

Давид пожал плечами.

— Примерно размером со звездную систему. Люди будут жить у нее внутри.

— Скайнеты едят людей, нам так говорили, — проворчал Адру.

— Ну вот меня, считай, съели с самого рождения, и как видишь, ничего. Ала, подвинь мне миску с сухарями? Спасибо.

— Я не хочу, чтобы Кали убили, — сказала Ала, — она хорошая.

— Я тоже не хочу, — ответил Давид, ' мы сделаем все, что сможем. Но мы все в большой опасности.

Они нажарили полную сковороду гороховых шариков, обвалянных в сухарной крошке, сложили их в большую миску на салфетку и пошли все вместе сидеть на крыльцо. Все съели — шарики были вкусные. Выпили масалу из большого термоса и Ала решила было пойти спать, как вдруг передатчик на входе сказал очень встревоженным голосом:

— Начинается. Простите меня, ближайшие минут сорок я не буду отвечать, я буду очень занята.

— Чем? — быстро спросил Адру, а Давид обернулся и внимательно смотрел на небо.

— Эвакуацией. Я, насколько смогла, и так выгнала людей из того региона, но… Потом.

— Удачи тебе, Калишвили, — сказал Давид.

Глава 37

— Ты к каким костюмам привык? — спросила у Синко девушка.

— В смысле — к каким? Ну, тут в городе температурный режим ровный, хожу в штанах и в полере, а дома по-разному, ну я больше куртку с капюшоном люблю, а так, можно просто безрукавку разгрузочную, если тепло.

Корабельные переглянулись.

— Вам в школе на занятиях по безопасности какие костюмы давали? — медленно, выделяя слова, спросил светлобровый.

Синко задумался.

— У нас там в основном было про не разговаривать с незнакомцами, а то нарвешься на педофила, про не лезть на мощеную дорогу играть, а то не у всех платформ защита стоит, задавит нафиг… Я так, кстати, ногу и сломал. А, ну еще в лес без взрослых не ходить, а то потеряешься, весной кости найдут.

— Все слова по отдельности понимаю, — признался Ларс, — но… Короче, в чем у вас тут люди выходят в вакуум?

— Понятия не имею! — радостно ответил Синко.

— Ну значит и коллинеально, — вмешался второй, — протокол пять, если как положено, он как раз с полным ознакомлением.

— Может, его и пописать тоже отправить заранее, по протоколу пять-то?

— А и отправь, — сказала девушка, — вообще здоровая идея.

Она встала, отошла к Дольфу, о чем-то посоветовалась там. Вернулась.

— Лохматый, пошли. Или откажись прямо сейчас.

Синко вдохнул, выдохнул.

Встал.

— Идем.

— Ты же боишься?

— Да, боюсь, — огрызнулся он, — я первый раз, мне не грешно.

— А тебе, может, вообще нельзя наружу?

— Ой, — остановился Синко, — подождите. База, мне с ними можно наружу?

— В случае, если сотрудник исследовательских структур считает необходимым в рамках полученного задания покинуть кислородное пространство, он должен иметь соответствующую квалификацию или быть сопровождаем квалифицированными лицами, обеспечивающими его безопасность, — согласилась база.

— В рамках задания? — девушка внимательно смотрела на Синко.

— Ну я ж сказал, что меня прислали с вами разговаривать. Можно тоже у базы подтверждения спросить, чего.

— Ты не знаешь, как заставить базу врать? — улыбнулся светлобровый.

— Нет, — изумился Синко.

— Нет ничего проще. Надо загрузить в нее ложные сведения!

— И как ты себе это представляешь? Вызывает меня шеф и такой — иди, порасспрашивай корабельщиков о неважно чем, секретов они тебе все равно не расскажут. А в базу запиши, что пошел с девушками знакомиться?

— А у твоего шефа какой допуск? — криво улыбнувшись, спросил светлобровый, — а то, знаешь, наши тут сталкивались и с такими персонажами, которые могут, глядя тебе в глаза, заявить «база, ты этого не видела и не слышала» — и стой обтекай.

— Хм, — сказал Синко, — да, пожалуй, не исключаю такого. Но вроде бы нет. Хотя черт его знает.

— Кто его знает?

— Это они так говорят, когда выражают сильную неуверенность, — пояснил светлобровый. — Ладно, лохматый, запускаем протокол пять. По нему за тебя отвечают минимум двое взрослых. Вот я буду папа Адам, она мама Сигню, а это значит, дядя Ларс… А кстати, как тебя зовут?

— Синко Имилан.

— Красивое имя. А коротко, чтобы ты обернулся?

— Синко.

— Пятый? Пятый ребенок?

— Да, пятый, — кивнул Синко, — мы с братом близнецы.

— А он — Кварто, что ли?

— Нет. Маэз.

— А он на каком этаже живет? И все ваши предыдущие братья?

— Сестры, — сказал Синко, — вся семья внизу, то есть, по-вашему, на планете. Меня сюда вообще по разнарядке прислали, я не, то чтобы и хотел. Так-то в город уехать — это большое везение, и дорого.

— В город это куда?

— Вот, мы сидим в Верхнем городе. Снизу его по вечерам хорошо видно, когда солнце садится. Ну, если погода хорошая.

— Так, закрыли пока тему, мне надо подумать, — решил Адам, — пошли изучать костюм.

Костюм был большой, сложный, с кучей каких-то прилад, которые при разъяснении становились понятнее, но при первом на них взгляде вводили в полный ступор.

— Это подтяжка, — терпеливо показывала Сигню, — это закуска. Это инъектор. Это ленты подсоса, затяни на лодыжках плотнее. Еще. Еще, ну не бойся, не пережмет тебе ноги, а в ленты должна энергия от твоей мышечной активности поступать… Ларс, проконтролируй, остановились на подсосе, проверь, чтобы он сделал как надо и двигайтесь дальше, я в броню влезу и вернусь.

Синко повернулся — и онемел. То, что выдали в качестве костюма для вакуума ему, было красивой, яркой и, судя по всему, высокотехнологичной штукой, но Ларс вышел в чем-то, что делало его похожим на небольшую летучку человек на пять.

— Нет-нет, — довольным голосом сказал Ларс, — броню по пятому протоколу не положено, даже не смотри.

— А! — понял Синко, — то есть у меня вот костюм гражданский, а у тебя, типа, боевой?

— Точно. Куда там, ты не на ту кнопку запястьем нажмешь и прощай ближайшие четыре стены, а мы потом возмещай ущерб. Не-не, только пятый.

— А первый протокол какой?

— Как какой? Люлька, снотворное, каждые три часа сигнал на проверку, без ввода кода через полчаса — начинает орать СОС на всех частотах.

— Что орать?

— Спасите помогите, я тут один всеми брошенный.

— Второй, третий, четвертый чем-то сильно отличаются?

Ларс посмотрел на него с интересом.

— А я до этого сам допер, только когда с братом нянчился. Отличаются, совсем немножко, каждый раз добавляется что-то, наркоз там не по умолчанию, радиоконтакт со взрослым добавляется… Пятый — это уже сам в костюме, двигаться можешь.

Итак, Синко проинструктировали, безжалостно сгоняли в сортир — «по протоколу положено, если ситуация не экстренная», впихнули в костюм и подключили, пошагово объясняя каждое действие. Объяснение тоже входило в протокол. Синко подумал и решил, что это хорошая тема, к эээ шестому протоколу и не захочешь, а выучишь, какая заклепка зачем.

Общее ощущение от сопровождающей компании было такой смесью иронии и сочувствия, как будто взрослого человека учат держать ложку, впрочем, Синко за последние несколько месяцев привык уже к этому вкусу и научился чувствовать его оттенки. Ну. Получше, чем Паула или Хулиета, ну примерно как Хосеп. Ладно, ради возможности выбраться из базы можно и в туалет сходить по указке. Его очередной раз передернуло, когда он задумался, не будет ли, если с ним произойдет какая-нибудь досадная неприятность, у Ларса и Сигню неприятностей. Ну даже если и будут — улетят к себе на свой верх.

Готов ли я? Да ни черта я не готов, но а какие альтернативы?

— Не бойся ты так, мы будем следить, чтоб ничего опасного с тобой не случилось, — серьезно сказал Адам, подкрцчивая что-то у себя в глубине брони.

— Хочу и боюсь, — огрызнулся Синко, — я своим чувствам хозяин.

— Интересная логика, — буркнула Сигню, чья броня оказалась еще мощнее, чем у обоих парней, — сорок вдохов сделал?

— Да.

— Правые датчики какого цвета?

Синко скосил взгляд направо.

— Зеленые.

— Идем.

Жилые помещения очень быстро сменились белыми коридорами контактной зоны. По ним топали недолго. То есть Синко топал, а корабельщики в своих этих штуках шли без особого стука и грома, хотя, казалось бы, должен был под ними пол прогибаться. Ан нет, как-то аккуратно ставили ноги, даже не глядя вниз, разговаривая.

— Да в сторону планетного дока как раз полкилометра и тоже шлюз нормальный, если его законтачит, донесем же за десять минут и всё, — убеждала Сигню. Ларс сомневался в терминах превентивной блокировки чего-то там блуждающего нерва, и что за десять минут захлебнуться рвотой — дело плевое, так что поначалу надо убедиться в чем-то там, и в общем полкилометра по прямой в первый раз пятому протоколу без экстренности не показаны.

— Полукессон, — сказал Адам.

Все трое окружили Синко.

— Веди, Ларс, — распорядился Адам.

Ларс отдавал короткие и очень внятные приказания, все трое пристально следили, как Синко их выполнял и как менялись показания датчиков. Что-то включить, проверить. Что-то повернуть до щелчка, проверить датчик. Что-то поднять, проверить датчик.

— Теперь ты не на связи с базой, пока не выстегнешься, — предупредил голос Ларса у Синко прямо за ушами, из внутренней гарнитуры, — если тебе это покажется тяжело, сразу говори.

— Она меня тоже не слышит? — насторожился Синко.

— Да. Нужно остановиться? Ты не ожидал?

— Не надо останавливаться.

— Нас на связи с тобой трое, если тебе нужен постоянный диалог, это легко.

— Не нужен, — буркнул Синко.

— Иногда костюм будет препятствовать некоторым твоим движениям, это чтобы не позволить тебе покончить с собой, так что если вдруг что-то не гнется или не двигается, не пугайся, а спрашивай, почему не получается.

— Что такое? — спросила Сигню, глядя куда-то в район живота Синко, — ты чего такой выплеск выдал?

— Не люблю, когда за меня решают, как мне жить, — проворчал Синко, когда проглотил комок в горле.

— Да ладно тебе, это ж пятый протокол. Я вот, если захочу, сниму шлем хоть под плазменным выхлопом, броня мне доверяет. Растешь по протоколу, вот и все.

— Звучит как план, — согласился Синко.

Его методично проверили еще на раз, теперь уже Сигню. Потом Адам велел базе задраить полукессон и сам закрыл шлем. Подождали. Перешли в другую комнату, с простыми металлическими стенами. Адам набрал на стене код, и снова стали ждать. Стена отъехала в сторону. Ларс взял Синко за руку — потрясающе, но движение ощущалось как нормальное прикосновение — ну, через перчатки самое большее — хотя то, чем кончалась конечность брони, и на человеческую руку-то было не слишком похоже, — и тихо сказал:

— Пробуй шагнуть.

Синко пошел вперед, помня, как отрывать ногу от обшивки — сначала дернуть вверх пальцами, давая сигнал временно ослабить магниты на подошве, потом оторвать ногу. Дернул, поднял, переставил. Ларс шел рядом.

— Голова не кружится?

— Ну есть немного. Мы же, строго говоря, вниз головой по вращательной гравитации идем?

— Куда блевать, помнишь?

— Вроде пока не надо. Помню.

— Почему ты перестал бояться?

Синко не выдержал и горько засмеялся.

— Не то, чтобы перестал. Перспективы поменялись. Кстати, вы как провожатые — высший класс, лучше и желать нельзя.

— Никогда такого не говори в вакууме, — быстро ответил Адам.

— Вот как?

— Вакуум нам не друг, и ему достаточно одной глупости или даже одной вероятности. Поэтому немножко еще гуляем, и идем назад.

— Синко Имилан, — спросила Сигню, — почему ты обрадовался, когда услышал, что ты вне базы?

— База для меня, как вакуум для вас, — пробормотал он.

— И где ты берешь кислород? — поинтересовалась она.

— Запас был. Кончается.

— Ты просишь у нас убежища?

— Убежища? — недоуменно спросил Синко и засмеялся, — не, ребята, оно мне или не нужно, или меня и у вас достанут. Не-не, я просто тупо отрабатываю задание поболтать с вами на ушах у базы, как сразу сказал.

— В любом случае просьбу об убежище надо не нам, а Дольфу заявлять. Ну. Если ты придешь к нему в следующий раз, он поймет, о чем речь.

— Обнадеживать не будем, скорее всего шансов нет, — уточнила Сигню, — нижние последние годы очень дерганые.

— Нижние — это вот город, да?

— Ты ПРАВДА с грунта? — спросил Ларс, повернувшись к Синко зеркальной поверхностью шлема, — но… но как вы там вообще живете?

— Адам, шесть альт тридцать! — совершенно другим, низким голосом рявкнула Сигню, у Синко аж от неожиданности уши заложило.

Адам и Ларс обернулись туда, куда она смотрела, а Синко одним движением Ларса оказался у него за спиной и ровно ничего не видел.

— Что это?

— Что бы это ни было, оно будет на грунте через пару минут.

— Дольф, прими поток у кого-то из нас, — прорычала Сигню, — видим нападение на планету. И не единичное.

— Это из того сектора, откуда ползет Консорциум, — сказал Адам медленно.

— Они атакуют?

— Ларс, контролируй нижнего. Сигню, пиши поток. Дольф?… Да. Понял. У нас есть время вернуть нижнего? Понял.

Так, я за старшего. Сдавать нижнего базе некогда, идем поперек оси вращения, в сторону от планеты, нас сейчас подберут, весь контингент уходит немедленно. Синко, вот ты хотел прогуляться подольше, считай, тебе повезло.

— Куда нападение? — пискнул Синко, голоса не было совсем.

— На грунт. Сигню пишет поток, потом посмотрим, куда именно там летит. Идем.

Они шли не быстро, Ларс вел Синко по-прежнему за руку, Адам страховал Сигню, которая шла практически спиной вперед.

— Первый удар вижу, — сказала она. Синко чуть не закричал. Куда удар? Как она вообще что-то разглядела?

— Второй в тот же регион, больше ничего не видно, срезом закрыло, — добавила она через пару десятков шагов.

— Уходим. Пусть Консорциум и нижние делят свои погремушки без нас.

— Совестно, что парня утаскиваем.

— Потом вернем. Ну нельзя пятый протокол оставить на обшивке возвращаться самостоятельно, — буркнул Адам.

— Так-то так… — протянул Ларс.

— Не успеем, — отрезал Адам, — и держи его крепко, сейчас не до самостоятельных решений.

— Кстати, спасибо, — сказал Синко и вдруг хлюпнул носом, — если на континент смотреть, это же бухнуло в горы где-то в северной части континента, верно?

— Север континента, западная часть, — подтвердила Сигню.

Синко шел, перед каждым шагом старательно дергая вверх пальцами, и слизывал с верхней губы слезы. Они тебя все-таки нашли. Они тебя нашли. Успела ли ты убежать в туфаней?…

— Меня слышно? — со странной неуверенностью спросил передатчик.

— Да, — быстро ответил Давид, — что случилось?

— Флагман Консорциума только что выжег полностью примерно триста квадратных километров к северо-западу отсюда. Я потеряла с гарантией семьдесят пять человек. И пока неясно еще с тремя поселениями. Но главное, я боюсь организовывать спасение тех, кто спрятался, если туда ударят снова, погибнет еще больше людей.

— Почему ты думаешь, что туда ударят опять?

— Это район, куда я приземлилась с самого начала и где базировалась все это время. Я думаю, флот Консорциума запросил весь массив данных, что был у города, промыли его как следует, и они меня немедленно нашли.

— Почему ты не вывела всех людей из того региона? — спросил Давид таким голосом, что Ала поежилась.

— Я вывела всех, кого смогла обмануть! Они же обо мне не знают! Так и так остались самые упрямые. Шестьдесят два человека отказались даже прятаться, когда я объявила тревогу! Там регион горный, возможности кое-где были, но…

— Стоп, — сказал Давид. Он встал, оперся обеими руками на стол.

— То есть живущие здесь люди даже не знают, почему их бомбят?

— Да, — сказала она.

— Так. Я понял.

Его глаза вдруг стали узкими и твердыми, как холодные камушки.

— Какие у тебя есть ресурсы по защите населения?

— Если я реализую захват орбитальной техники, то смогу не допустить попаданий. По крайней мере этим же способом.

— Почему ты не сделала этого раньше?

— Это именно то, чего я не должна здесь делать!

— Сколько тебе нужно времени?

— Миллисекунды. Я уже там, просто латентно.

— Смерть людей в регионе потом с тебя спросится.

— Да, старший, — сказала она тихо.

— Могут ли сверху вычислить твое новое местопребывание?

Тут раздался каркающий звук. Ала и Давид одинаково уставились на Адру, который не то смеялся, не то закашлялся.

— Вряд ли, — ответила она.

— В каком случае это произойдет?

— В случае, если они допросят Синко.

Ала шмыгнула носом и посмотрела на Адру.

Адру держал пальцы в каком-то жесте, который Ала раньше видела только один раз, когда Адру кричал на ягуара, высунувшегося с дальней опушки.

— Синко был когда-нибудь в том районе, где ты была раньше? Он участвовал в твоем перемещении?

— Насколько я знаю, не был. Физически — нет, не участвовал.

— Сколько человек было задействовано в твоем переезде втемную и сколько — зная, что происходит?

— Четыреста семнадцать и трое. И есть третья группа, те, кто знают о моем присутствии в принципе, но никогда не вдавались в вопрос, где я нахожусь. Их сейчас на планете две.

— Кто это?

— Нуэстры, — сказала Кали, — невестки Долорозы.

— Монахини?

— Технически да… Но тут они занимают не совсем классическую социальную позицию. Поскольку женская религиозная активность не очень внимательно отслеживалась сверху, там вырос очаг сопротивления, в основном, конечно, за счет горизонтальных связей. Они очень хороши в том, чтобы уходить от внимания. Даже я сейчас могу только предполагать, где эти женщины.

— Ты организовала защиту планеты?

— Да. Я сфабриковала приказы всем капитанам виман, они уже меняют курс. Думаю, этого хватит ненадолго, команды придется изолировать.

— Почему не эвакуировать?

— Если следующих атак не последует, изоляция на вимане безопаснее. Тем более, что четыре из виман сейчас над океаном, а вылавливать спасательные капсулы тут просто некому.

— Ты должна пользоваться расчетом вероятностей, а не избегать вмешательства до последнего! — рявкнул Давид, — раз ты начала хоть как-то действовать, ты отвечаешь за каждого человека ниже экзосферы!

— Да, старший, — сказала она, — эвакуирую тех, что над сушей, немедленно. Простите меня, старший, мне нужно принять очень важное решение, и это решение будет полностью на моей ответственности, но мне было бы гораздо проще, знай я ваше мнение.

— Спрашивай, — сказал он угрюмо.

— Я могу отстреливаться?

— И сказал царь Артаксеркс, — сказал Давид, криво улыбнувшись, — что позволено иудеям защищаться…

— Книга Эсфирь? — спросил передатчик.

— Именно.

— Это какая-то история? — осторожно спросила Ала.

— Да, но я не знаю, вправе ли ее тебе рассказывать, — ответил Давид, — и книга эта запрещена тут у вас, и история не то, чтобы детская.

— Ала принимала решения о своей и чужой судьбе, видела смерть близких и принимала роды, в том числе неудачные, — сказал передатчик, — не думаю, что ее стоит оберегать от знания.

Давид улыбнулся Але.

— Меня иногда надо хлопать по носу, когда я лезу без спросу в родительскую фигуру. Извини. Я расскажу.

Глава 38

Марио пнул заедающую дверь — она дернулась и всё-таки закрылась — и заорал:

— Урибе! Урибе, ты здесь? Я твой завтрак принес.

Хоть уговорили этот дохлый трюм нормально работать. И то сказать, народ сплетничал, что до Гонсалес эта вимана вообще уже сама не ходила, ну шутки ли, и до аварии восемьдесят лет без капитального ремонта, а после аварии вообще к городу прицепили и стояла пассивно, что там только кибы и чинили потихоньку. Ну, Гонсалес и мертвого подымет.

Мергиз долила реагент в бачок матки, закрутила бутылку, отставила ее, выпрямилась, стащила респиратор и отозвалась:

— И нафига сюда?

— Так в спортзал нельзя еду носить, — отозвался Марио. Голос его казался особенно гнусавым из-за регенерационной накладки на переносице. Мергиз — то поначалу надеялась, что раненого бойца от нее заберут — но как бы не так, Гонсалес насмешливо сказала: «Наказанием для Мусевица будет продолжать работу под Урибе. Наказанием для Урибе будет продолжать командовать Мусевицем. Задача прежняя, свободны».

— Свистни киба, пусть ко мне в комнату отнесет. И иди вдевайся.

— Может, ты пожрешь сначала? — заныл Марио.

— Она не хочет — мне отдай, — отозвался Лойсо из за шкафа с комплектующими, — они меня не выпускают.

— А ты их не балуй, — ответила Мергиз и оглянулась, — больных кибов всегда больше, чем живых ремонтников. Марио, отдай жратву кибу и иди работать! Трёх маток надо на рельсы ставить уже.

Марио с кряхтением исчез. Лезть в силовую броню ему не хотелось, вот он и тянул время как мог.

Мергиз собралась надевать респиратор обратно, огляделась, соображая, к какой матке переходить следующей, как Марио вернулся.

— Ты, Урибе, вообще хитрая, что сдала суточные отчёты, пока Гонсалес ещё не подскочила! — сообщил он на весь трюм, — она там рвет и мечет.

— Ты думаешь, она тебя не слышит? — иронически спросил голос Лойсо.

— Ой, да до трюмов ли ей сейчас! Она с городом ругается, ей приказы пошли, как будто весь город чохом ауаяски наелся. Ну, понятно, что они там в панике, но все равно.

— А чо за паника? — протянул Лойсо.

— А, точно, — обрадовался вдруг Марио, — до вас же вещалка не докрикивается сюда. Минут сорок назад эти, с Консорциума, хряпнули чем-то разгонным по грунту, вообще без объяснений! Тупо, молча, хуякс и вспышку с орбиты видать. Потом сказали спасибо дому Бенеттон за предоставленные сведения и что на грунте была артифициальная инвазия, я фиг знаю, что они там за инвазию вынюхали.

— Им же ещё вроде чесать и чесать до планеты? — изумился Лойсо. Рука Мергиз, которая уже тянула респиратор вверх, замерла.

— Так то варпоходы с людьми, а то РКС, он быстро летит. Бухнули аж с орбиты чуть ниже корабельщиков, те тоже, наверное, охуели.

— Куда бухнули, — спросила Мергиз.

— Что?

— Куда бухнули?

— Да не волнуйся, низушка, куда-то в не населенный район, в горы куда-то на севере.

Мергиз сняла респиратор.

— Лойсо, за старшего. Марио, марш в броню и работай.

— Принял, — буркнул Лойсо. Мергиз подошла к двери трюма, постучала, датчик вибрации послушался и дверь рывками уехала в сторону.

Она выскочила в коридор и припустила бегом.

Горы.

Северные горы.

Три этажа бегом, секторный коридор, поворот, управляющая зона, рабочее кресло, плюхнуться, пальцы в наперстки. Головой мотнуть назад, гарнитура кресла берется сама. Только открыла рот, чтобы велеть локали показать событие, как на всю зону заорала Гонсалес:

— Кашао, вынь Урибе из трюма! Немедленно!

— Урибе на месте, — ответила Мергиз, — разворачиваю задачу.

— В следующий раз наберу одних низушек, гори оно синим пламенем, — выругалась офицер Гонсалес, — Урибе, проверь прогноз по маршруту.

Она переключилась на кого-то другого, кто еще бежал по коридору, проспав все на свете, включая внешнюю агрессию от вроде бы постоянных союзников. Несла Гонсалес по кочкам, впрочем, даже не сотрудника, который умудрился понизить у себя в комнате звук локали до шепота, а начальство, которое гнало полудохлую виману в атмосферу под неприятным углом на юго-запад, в сторону населенных районов.

— Если на нас, сука, напали, мы должны или город оборонять, или за планету прятаться, а не прикрывать там непонятно что грудью! Сверхценное, ебена пропасть, шахтное оборудование!..

Мергиз просматривала пакеты данных и сверяла с выводами локали.

Вроде ничего особенного. Ветер, конечно, уже вот-вот начнет быть значим, но струйное течение и его верхние хвосты все равно остаются справа по борту. Циклон… Далеко. Как-то удивительно аккуратно предложен маршрут, Мергиз, может, и сама бы так выбрала. Через двадцать пять минут с секундами вимана выйдет с океана на континентальный щит, а дальше там, конечно, уже начинается турбулентность из-за дальше стоящих гор, но вроде туда уже маршрута нет…

Горы.

— Не вижу галлюцинаций, прогноз подтверждаю, — сказала она негромко.

— Спасибо, ждать на посту, — отозвалась Гонсалес сухо.

Мергиз торопливо запросила данные по атаке на поверхность планеты.

Скорость заряда.

Размер вспышки.

Динамика ударной волны.

Магнитная деформация.

С высокой вероятностью, использовано противобункерное разломное оружие. Данные с поверхности, которые могли бы дать более точный ответ по сейсмическим возмущениям, отсутствуют.

На хрена?… На хрена? Мог ли там в горах, кто-то спастись?

— Где эпицентр?

Мергиз опустила руки на колени и медленно дышала. Эпицентр был в двух километрах — если птичьим летом — от их с отцом станции.

— Покажи спутниковые данные, что там сейчас.

— Данные сильно загрязнены, область пылевого облака достигла мезосферы и продолжает расширяться.

Данные, полученные от дома Бенеттон…

Ах, вот оно что.

Она вспомнила, как прервалось на полсекунды дыхание Синко, когда она сказала, где браслет.

Браслет на вимане.

Она, конечно, слышала про это самое выступление Бенеттона, о нем кто только не сплетничал. То есть, получается, он тогда, в городке, велел выкинуть мергизины шмотки, а их не выкинули, и он так осатанел не просто так из-за того, что кто-то, кто должен был его слушаться, не слушается. А из-за того, что раньше кто-то его семью подставил, и… и наверное, без внутренних соучастников там было никак. И вот об этом всем, видимо, данные в том числе и сбросил. И в том числе оцифровку, что там лежало ее вещей, и да, тогда браслет, разумеется, тоже.

И значит, вот это сейчас вжарили по кому-то, чьи кибы там бегали.

Даже не спросясь, судя по реакции Гонсалес, у самого Города. Это как подбежать к чужому дому и без лишних слов кинуть гранату в погреб.

Наверное, надо радоваться, что сама она на вимане. А то как бы ее саму сейчас в расследование не включили. Хотя, долго ли.

Гонсалес продолжала орать на кого-то, потом буркнула, — отправляй! — так что Мергиз про себя сделала вывод, что офицер Гонсалес вот в таких выражениях сейчас объясняла своему начальству в Городе, что оно поступает с виманой неправильно. Но, похоже, проблема была еще в том, что из вот такого маршрута не вытанцовывалась никакая логичная боевая задача, кроме разве что сесть на грунт и… и что? И разбежаться по лесам и полям? Вот и Гонсалес тоже не понимала.

Тут локаль сообщила, что приняла второй приказ, готовить десант и отправлять первую группу немедленно по достижении суши, с приказом достичь поверхности, рассредоточиться и не выдавать себя до получения новой информации.

— Каким образом получения? — очень тихо спросила Гонсалес, и, громче: — локаль, подай запрос на проверку нашего с полковником личного кода.

— Полковник отвечает: «Иди на хуй, лягушечка», — сдержанно отозвалась локаль.

— Мда, — задумчиво сказала Гонсалес, — это не переворот в Городе. Хотя, если вскрыли лички… Спроси, о чем мы говорили у меня в каюте в последний раз?

Повисла напряженная тишина, только кто-то щелкал наперстками. Мергиз тоже поневоле наострила уши.

— Он отвечает, что последний раз в каюте вы не разговаривали, — все так же вежливо ответила локаль полминуты спустя.

Гонсалес невнятно крякнула, откашлялась и снова привычным голосом принялась орать.

— Локаль, отправляй первый и четвертый взвод готовиться к десантированию с задачей залечь и ждать распоряжений. Урибе, рассчитать для десанта точку сброса так, чтобы их в море не сдуло.

Мергиз кивнула и задвигала руками, соображая, в какие ветра попадет десант, если его выкинуть более или менее сейчас. Пока они там до нижних слоев долетят… Сколько времени пройдет? Куда пойдет бриз?…

И тут она крепко задумалась, а выполнять ли это распоряжение как следует, или не стараться.

Низушка я, в самом деле, или нет?

С другой стороны, локаль спалит.

Рано.

Предыдущая низушка, говорят, двадцать лет ждала.

С третьей стороны, именно эти сейчас ничего плохого не сделали, и вообще-то новостям не рады. Может, в этот раз они нам союзники? Как понять? Так, на пятнадцати-восьми километрах дует с северо-востока, как раз нам в задницу, и дует сильно. Ну и хорошо, снесет десант далеко в континент, главное, что не утонут. Обижать население им не велено, так что ну ладно, пусть живут…

Локаль предлагала цепочки коридоров, при сбросе в которых у десанта были самые хорошие шансы спуститься без особых проблем, и главное не улететь обратно в океан, Мергиз просматривала и проверяла их, почти не слушая, как Гонсалес снижает виману и распоряжается, кому и откуда вываливаться, желает обоим взводам удачи. Сколько времени осталось до достижения той области, куда было приказано вести виману-то?

И тут повисла абсолютная тишина.

— Это что, мы? — в ужасе спросил кто-то.

— Это мы, — медленно и тихо согласилась Гонсалес.

— Эвакуация всего человеческого состава, — сказала локаль каким-то другим голосом, — немедленно!

— Ты что творишь, жестянка битая? — все так же тихо отозвалась Гонсалес.

— Пресечена повторная атака на поверхность планеты, атакован флагман Консорциума, ожидаю ответной атаки на виманы. Человеческому составу срочно покинуть виману, поскольку планирую несовместимые с выживанием человека маневры в ближайшее время. Аварийный выход, НЕМЕДЛЕННО!

Мергиз подняла голову.

— Офицер Гонсалес, в трюме двое человек. Там вещания не слышно.

— Урибе, принято, — ответила Гонсалес, — вы идете со всеми одеваться.

Мергиз успела только сощуриться, как Гонсалес добавила:

— Под контролем тех, кто надевал костюм тыщу раз! За Мусевицем и Пчако иду сама.

Кто-то издал изумленный звук.

— Да, — злобно добавила она, уже идя по рубке к двери, — командовать тут и без меня есть кому. Аварийный выход, всем!

— Ну-с, давай знакомиться, нечаянная радость, — сказал Синко пожилой дядька, с которым рядом сидел и тоже смотрел на Синко Дольф, — тебя зовут Синко Имилан. А я Грегор.

— Как? — в ужасе переспросил Синко.

— Грегор. Гре-гор.

Синко попытался и ему вроде бы показалось, что он преуспел. Дольф хрюкнул.

— Попробуй еще раз, — не поведя сивой бровью, сказал пожилой, — в первом слоге согласные стоят рядом, во втором разошлись. Да. Да, «Грогор» для начала вполне узнаваемо. Первый вопрос. Насколько срочно тебя нужно вернуть?

— Никакой срочности нет, — ответил Синко.

— Это хорошо. Второй вопрос, а ты вообще хотел бы вернуться?

Синко задумался.

— Не в Город точно. Поскольку я отвечаю на вопрос о желаниях и никак не вдаюсь в ваши возможности, то могу сказать, что хотел бы вернуться на планету. Но понимаю, что шансов мало.

— Кто у тебя там?

— Семья. Друзья. Коллеги. — он помолчал, — подчиненные и, эээ, подопечные. Люди и животные.

Дольф и Грегор переглянулись.

— Сколько, по-твоему, на планете городов? — спросил Грегор.

— Насколько я знаю, таких, чтоб больше десяти тысяч человек, около трехсот. Но это очень дорого, жить в городе, там такие налоги, что удавишься.

— А на сто тысяч человек? На двести, триста?…

— Таких нет, — уверенно сказал Синко, — у кого есть деньги такие налоги платить, уже на переезд в Верхний город копят.

Дольф медленно кивнул.

— Попробуй переобработать что у нас в галлюцинациях лежит, может интересно быть, — сказал ему Грегор негромко, — Синко, я хочу показать тебе одну запись, а ты скажешь, что о ней думаешь. Ну, или скажешь, что сочтешь нужным сказать.

— Эм. Хорошо, — осторожно отозвался Синко.

— И, надеюсь, ты понимаешь, что у нас за тобой всегда, везде будет приглядывать наш искин и записывать все, что ты делаешь. Извини, но я отвечаю за безопасность корабля, а ты парень странный.

Синко хрюкнул, но потом нахмурился, потер лоб.

— Что? — спросил Дольф, — ты против?

— Дайте сообразить, — попросил Синко. Поморгал. Подергал носом. И сообразил.

— Я с девяти лет жил в месте, где искин писал все подряд. И в Верхнем городе база пишет все подряд. И ни разу раньше, нигде, меня никто не спросил, что я-то думаю по этому поводу. Не то, чтоб извиниться.

Он уставился Грегору в лицо:

— Вы первые.

— Уел, — с уважением сказал Дольф.

— На грунте есть искин? — быстро спросил Грегор.

— Один точно есть, — Синко осекся, подумал, подумал еще, — да, один есть гарантированно.

— Садись, вот сюда, давай посмотрим, как это выглядело с моей точки зрения.

Бити, запусти запись рубки с… с пятнадцати сорока семи ровно.

На стене включился экран. Синко увидел людей со странного ракурса — с макушек. Люди смотрели тоже в большой экран и несколько маленьких и как-то нервно двигались.

— Повтори это замедленно! — сказал женский голос.

На экране что-то вспыхнуло.

— Еще медленнее!

— Да что ж такое-то!

— В объекте, который разгоняют с такой скоростью, нечему взрываться, — пробурчал мужской голос.

— Замедли еще в сто раз и увеличь момент взрыва.

— Противоречивые данные, — произнес еще один голос, — на некоторых камерах есть регистрация, на других нет. Зависимость от калибровки по времени. Камеры, зарегистрировавшие феномен, находятся на зондах, дальше от места инцидента, чем корабль, на четыре тысячи километров.

— Да ну, чепуха. Сколько зондов?

— Ну покажи, — одновременно сказал другой голос.

— Шесть зондов. Сведенная модель на экране.

На экране появилась статичная картинка — что-то продолговатое входило в кадр с одной стороны, и узкий пучок лучей сходился в точку чуть ближе к другому краю кадра.

— Откуда идет излучение?

— С виман. С каждой по четыре луча.

— Ты хочешь сказать, что девять виман ебнули излучением в РКС с такой одновременностью, что выстрел у нас провалился между кадрами?

— Есть второй выстрел, оттуда же, большей длительностью, записано всеми камерами.

— Покажи!

— Атакован флагман Консорциума, — сообщил голос, выводя на экран сначала такой же узкий пучок лучей, потом большой корабль, с которым происходило что-то не то — он светился во вроде бы не предназначенных для этого местах и очень медленно светящиеся зоны начинали увеличиваться. — Судя по плотности радиосообщений внутри флота, Консорциум воспринимает атаку как результативную.

— Стоп. — сказал Грегор.

— Синко, — ласково сказал Дольф, — знаешь ли ты в пределах атмосферы Ниадимы интеллект, способный управлять одновременно девятью виманами?

Синко почувствовал, что улыбается, как идиот. И что у него дрожит челюсть, и скорее всего, ничего умного он не скажет. Он поднял голову повыше, чтобы слезы остались в глазах, вдохнул, выдохнул, снова вдохнул и только тогда сказал:

— Знаю.

Корабельщики переглянулись.

— Может быть, ты хотел бы получить еще какую-то информацию?

— Конечно, — сказал Синко все еще несколько нетвердым голосом. — Куда на этот раз стреляли?

— Хороший вопрос. — отозвался Грегор, — Покажи на карте.

Синко сжал кулаки и медленно кивнул.

— Что там? — спросил Дольф.

— Научная база.

— Научная база на грунте, — грустно сказал Дольф.

— Старая, со старта заселения, база со старым-престарым искином. Центр Терраформирования. Человек шестьсот — физики, химики. Биологи. И все записи за четыреста с лихуем лет, — перечислил Синко.

— Ты там бывал?

— Я там вырос. Я по первой профессии экодинамик.

— Тебе сколько лет на самом деле?

— Двадцать… с половиной, — ответил Синко, запнулся и понял, — не, омолаживать мы не умеем. Меня просто сдернули с работы и приказным порядком передали в Верхний город в гуманитарный анализ. У нас там внизу интеллект следит, чтобы мы сильно гуманитарными вопросами не задавались. А я спалился.

— Интеллект научной базы, — с облегчением сказал Дольф.

— Ой, не знаю, — ответил Грегор, — тогда зачем сначала в горы?

— Там всего, что по этому региону осмысленного бити нашла, это что двадцать с чем-то лет назад как раз над этим районом что-то взорвалось, никто не знает что, данные засекречены.

— Двадцать, говоришь, с половиной… — кивнул Грегор, — Синко, прости, но ты с каждым разговором кажешься мне все более и более интересным парнишкой. В нехорошем смысле.

Синко моргнул.

— Если вы не планируете разбирать меня на препараты, то я даже и не возражаю. Но мне непонятно, а как это вы не знаете, что на планету бухнулось двадцать лет назад, оно не мимо вас, что ли, пролетело?

— Мы у вас на контракте шестнадцать лет, — сказал Грегор медленно, — охраняем нежилую планету-рудник. Правда, Дольф?

Дольф вздохнул и витиевато выругался.

Глава 39

— Ом намах шивайя, — упрямо сказал Адру.

— Ом намах шивайя, — согласился передатчик. — Раз так, то повторяю на всякий случай еще раз — Давид, от твоих усилий зависят две важные вещи — чтобы Тучка попала вместе с тобой туда, куда тебя заберут; и чтобы Ала, раз уж она не хочет бросать Тучку, была с тобой рядом днем и ночью.

— Посольской неприкосновенности и на четверых хватит. Если она еще работает, то работает.

— Если, — только и сказал передатчик.

Ала сидела на полу и расчесывала Тучкин бок щеткой. У Тучки мех стал гораздо длиннее и на животе и подмышками норовил сваляться. К счастью, чесаться Тучка, как и все остальные туфани, очень любила. Но тут внезапно она встала, встряхнулась и зацокала к передней двери, вышла к пыльным кустам под окном и стала жадно есть.

— Эй, — позвала Ала.

— Пусть, — ответил передатчик, — мне нужно много неодима в ней.

— Может, тогда со дна бочки намыть? — встрепенулся Адру, — там должно быть много уже.

— С собой взять? Не стоит. Заметят, обратят внимание, задумаются. Нет. Пусть ест.

Они сидели на крыльце втроем, обнявшись и смотрели, как маленькая точка в небе становится грузовой летучкой. Как летучка садится, ломая кусты, в десяти метрах от крыльца. Испуганная Тучка прибежала и легла на крыльцо за их спинами. Из дверей летучки выскочили вооруженные люди и рассыпались по кустам, уходя по обеим сторонам за дом. Трое, вышедшие последними, подошли к крыльцу.

— Посол Давид Евренян? — спросил человек посередине.

— Это я, — спокойно и очень четко отозвался Давид.

— Кто люди с вами?

— Я нахожусь в местном религиозном центре. Со мной служитель богини, высокопоставленная иерея и священное животное.

— Какое еще животное?

— Конь Кали, — сказал Давид и встал, — все трое со мной, все трое под моей защитой.

Ала не сразу поняла что случилось — просто что-то треснуло и Адру упал с крыльца вбок.

— У вас больше нет никакой защиты, Давид Евренян, — брезгливо сказал тот же человек, — вы покинули свое рабочее место, и мы знаем, что для вас это означает потерю статуса.

— Что я должен сделать, чтобы вы больше не убивали? — быстро спросил Давид.

— Отправиться с нами.

— Могу я взять с собой девочку и животное? Их безопасность крайне важна для меня. И нет, мое слово все еще значимо для тех, кому вы должны меня предъявить живым и ментально сохранным.

Тучка тоненько закричала, все еще лежа на крыльце и спрятав голову между копытцев. Ала в ужасе смотрела на Адру.

— Что за чепуха? Зачем вам эта малолетка? Вы наконец нашли кого-то себе по нраву?

Ала повернулась к этим людям, вздохнула и взяла Давида за руку.

— Я Анунциата Нуэстра, — сказала она.

Все трое сделали шаг назад, как будто Ала превратилась в насекомое прямо перед ними.

— Я абсолютно покорен и сделаю всё, что вы попросите, ради безопасности ребенка и животного, — быстро и громко сказал Давид. — Всё, что прикажете.

— Там открытый загон и следы животных, — сказал кто-то сбоку.

— А в доме? — спросил все тот же, средний из троих, не отводя от Алы глаз.

Внутри дома слышались шаги и грохот, будто падала мебель. Потом за спиной у Алы и Давида распахнулась дверь, стукнулась Тучке в бок. Тучка, на удивление, стерпела, не вскочила и даже не закричала.

— В доме на первый проход чисто, из техники стандартное стационарное подключение, синтезатор и детский планшет устаревшей модели, — отчитался вышедший из двери человек.

— Оставляю второй взвод тщательно проверить дом. Девочка… Сколько тебе лет?

— Десять, — ответила Ала.

— Говори правду.

— Она действительно ребенок, — сказал Давид, — а не кажется им.

— Она организовала террористические атаки и взлом планетарных систем управления?

— Не думаете же вы, что это имя. Это титул. Он передается, — пояснил Давид.

— Прошлая сдохла? Ясно. Тогда все трое — в машину.

Тучка встала, подобралась под руку к Але, прижалась мордочкой.

— Раз вы оставляете людей, то могу ли я попросить похоронить Адру Сингха? — спросил Давид.

— О теле позаботятся, — ответил тот человек, и им пришлось удовольствоваться этим.

Тучка забилась между ногами Давида и стенкой. Ала хотела сесть рядом с ней, но ее посадили напротив Давида и двое мужчина держали ее на мушке.

— Тише, тише, — сказал Давид очень серьезно, — нам очень важно не напугать их еще сильнее, чем ни уже напуганы.

Ала кивнула. Очень жаль было, что нельзя чем-нибудь заняться, но Пача Мадрастра не велела ей брать с собой ничего — ни планшет, ни вышивку. «Планшет все равно отберут, — сказала она, — а если у тебя увидят иголку, то с них станется это счесть за оружие». Давид тогда вздохнул и согласился.

— Давид, — вполголоса спросила она.

— Что, Ала?

— Адру знал, что его убьют?

— Да.

— Почему он не ушел?

— Мы знали, что они почти наверняка убьют кого-то одного, прежде чем начать разговаривать. Чтобы я был послушнее. Если бы Адру ушел, это была бы ты или Тучка.

— А ты от этого стал послушнее?

— Нет. Я и так послушнее некуда. Чтобы вы жили, я буду делать все, что они прикажут.

— Куда нас везут?

— Скорее всего, в Верхний город.

Ала обрадовалась, потом испугалась.

— Там же…

— Да. — Давид остановил ее жестом, — и, снова повторю. Когда тебя начнут расспрашивать, говори только правду и не отмалчивайся. Если тебя затеют допрашивать на препаратах или тем более с МРТ и электродами, они могут сильно повредить твоему здоровью. А ты нужна живая и здоровая еще долго, ты помнишь это?

Ала засопела.

— Да.

— Даже если тебе покажется, что важно промолчать, не делай этого.

Она кивнула.

Где-то через час Давид поднял голову.

— Что?

— Заходим в корабль побольше. Вимана, наверное.

— Как ты узнал?

— Очень характерно потряхивает. Легонечко так, но если тысячу раз проехать, то не перепутаешь, — он улыбнулся, — а я ездил на летучках, виманах и больших кораблях не одну тысячу раз.

Однако, ничего не изменилось. Вооруженные мужчины сидели и стояли вокруг них, не сводя глаз, как будто ничего интереснее, чем Ала и Давид, на свете не было. Она начала задремывать.

Проснулась она от того, что человек во втором ряду разговаривал с кем-то и хмурился. В щели полуоткрытого шлема видна была только половина лица.

Он открыл дверь, выбрался наружу. Вернулся, похлопал одного из своих по плечу, увел. Вместо пришел кто-то тоже с оружием, но в костюме другого цвета, сел на опустевшее место, направил оружие на Алу. Командир забрал второго из своих и так же привел замену. Так, по одному, они поменялись все, и на место командира влез тоже другой дядька.

— Что происходит? — спросила Ала.

— Нас передали силам Консорциума. Видимо, в Город не повезут.

Ала вздохнула.

— Не расстраивайся, — сказал Давид.

Двери летучки закрылись, Ала чувствовала себя то легче, то тяжелее, но не могла понять — это происходит на самом деле или она уже наполовину спит?

Она проснулась от того, что Давид что-то говорил очень сердито и прямо у нее над головой. Она растерялась, но не успела дернуться, как он сменил тон и очень близко сказал:

— Тише, тише.

Давид нес ее на руках по какому-то гулкому коридору.

— Тучка? — вдохнула она.

— Бежит за мной, слышишь цокает?

Он снова сделал голос громким и резким:

— Ни девочка, ни туфань не пили, не ели, не ходили в туалет уже одиннадцать часов! Это уже подпадает под протокол о пытках заключённых, а что касается несовершеннолетних, то протоколы ещё строже. Девочке можно обычный паек, а для животного обеспечьте тазик для воды, тазик с каким-нибудь овощами или фруктами, и одноразовые пеленки для гигиены. В то же самое помещение, где вы собираетесь содержать меня. Нет, мне неинтересно, что у вас боевые действия. Вы взяли нас, извольте нас обеспечивать.

Он вошёл в какую-то просторную комнату, придержал дверь, пока забежала Тучка, поставил Алу на пол и показал пальцем:

— Туалет там. Вода должна включаться, когда руку протянешь под кран. Пить её можно.

Сам повернулся назад и опять строго сказал за дверь:

— Оставьте нам связь, ребенку могут понадобиться чистые полотенца и сменная одежда.

Что-то ему отвечали, но Ала уже не слышала, в туалет ей было нужно даже сильнее, чем хотелось пить.

Когда она открыла дверь из туалета, внутрь ворвалась Тучка, покрутилась на месте. Ала успела порадоваться, что санузел не такой уж и маленький, как например у нее дома был. Там взрослая туфань еще наполовину бы не вошла, а мордочкой была бы уже в унитазе. Но тут Тучка фыркнула и выскочила обратно. Ала пошла за ней.

В комнате посередине стоял Давид и озадаченно смотрел, как Тучка жалобно подпрыгивает возле пустой стены. Тучка задирала голову куда-то вверх и верещала так, как будто в полуметре над ней висело яблоко.

— Чего она хочет? — спросил Давид у Алы.

Тучка подбежала к Але, боднула и ускакала назад — снова кричать и подпрыгивать.

— Она хочет повыше, — сказала Ала, — не знаю только, зачем.

— Повыше, — повторил Давид, озираясь. В комнате, кроме большой кровати, типа той, на которой спали алины родители, стояло массивное кресло в дальнем углу и хлипкий столик, согнутый из одного металлического листа. Давид подощел к креслу, заглянул за него, чем-то пощелкал.

— Ала, отзови ее. — пропыхтел он. — Такие… такая мебель двигается, но только если медленно…

Он потихонечку передвинул кресло на то место, где скакала туфань. Щелкнул снова чем-то в задней стенке. Отошел. Тучка залезла на кресло всеми четырьмя ногами, передние переставила на спинку, оттуда одну ногу на стену и снова жалобно заверещала.

— Еще выше, — поняла Ала.

— Мда, — отозвался и он и пошел в сторону кровати. Содрал с нее покрывало, простыни, побросал на пол подушки и начал вытаскивать по одной толстые квадратные подушки откуда-то из матраса.

— Сгони ее пока.

Ала позвала Тучку, та послушно попятилась, нащупала одной ножкой пол, потом спустила вторую, так и слезла. Давил пришел со стопкой толстых подушек и стал накладывать их на кресло.

— Чем мы занимаемся, господи, чем мы занимаемся. Ну-ка…

Постройка была высокая, но надежной не выглядела.

— А как она залезет? — спросила Ала.

— То-то и оно… Тащи столик.

Столик был совсем легкий и гибкий. Ала, по указанию Давида, перевернула его на бок, засунула внутрь тоже пару подушек, принесла из туалета и запихала внутрь столика еще пару полотенец. Давид придвинул то, что получилось, поближе к креслу, встал на колени, оперся на перевернутый столик и сказал Але:

— Пусть она лезет мне на спину.

Поставил обе руки на пол, опустился еще ниже.

Тучка жалобно взвизгнула, но подошла, понюхала, пискнула еще раз — и сама полезла Давиду на спину.

— Ох, какие ж у тебя, малышка, копыта твердые… — глухо сказал он, — Ала, переложи ей передние ноги мне через плечи и голову тоже, а за попу ее подталкивай, чтоб не сползла.

Ала так и сделала. Тучку послушно вытянула шею вперед через плечо Давида. Он поднял одну руку и схватился за край столика, потом вторую, и начал выпрямлять ноги. Сначала поднялся на колени. Потом рывком переставил одну ногу. Выровнял равновесие, подышал.

— Представляешь, Ала, она держится, я чувствую усилие. Умница, Тучка.

Он подышал ещё немного, рывком встал на ноги, опираясь обеими руками на бока стоящего поперек столика.

— Вот теперь переставлял ей задние ноги мне на спину, ей под живот, и подпирай ее под попу, как только можешь, — сказал он.

Тучка осторожно завозилась, послушно подтягивая ноги туда, куда их толкала Ала. Давид медленно переступил ближе к стене, переставил руки по одной на твердые подушки, лежащие стопкой на кресле. Тучка так же медленно распрямила задние ноги, передней перешагнула на стопку подушек, Ала осторожно подпихнула ее в попу, и в тот самый момент, когда Тучка уже шагнула вперёд через опущенную голову Давида, дверь сзади них открылась, и кто-то рявкнул:

— Что у вас тут происходит?

Каким-то чудом Тучка успела рвануться, плюхнуться на подушки животом и одной задней ногой. Пискнула. Подтянула вторую ногу.

Давид медленно выпрямился, держась за поясницу и сипло сказал:

— Грогхэ тани!!

— Что происходит? — медленно и угрожающе сказал зашедший в комнату человек.

— Укладываю детей спать, не видите, что ли? — огрызнулся Давид, — судя по тому, что вы ничего не принесли, вы за мной?

— Да.

— Две минуты, — ответил Давид, и внимательно осмотрел, как Тучка лежит на подушках — она подтянула все ноги под себя и привалилась к стене с явным облегчением.

Вздохнул ещё раз.

— Сейчас.

Он быстро вытащил из стоящего на боку столика большое полотенце, выдернул из раскуроченной кровати ещё две подушки и ловко расстелил полотенце на них, подоткнув края под низ. Получился матрасик. Давид встряхнул большое покрывало, свернул его, положил на матрасик, туда же кинул небольшую подушку, что валялась в головах кровати, все это задвинул в противоположный от Тучки угол комнаты:

— Ала, ложись.

— Одетая, что ли? — удивилась она.

— Разуйся, заползи вот сюда, — он приподнял край свернутого покрывала, как маленькую палатку, — а там стащи штаны и кофту. И спи.

— А ты?

— А я пойду разговаривать.

— Хорошо, — сказала Ала, забралась в кулёк из покрывала и услышала, как щёлкнула дверь. Тучка тихо пофыркивала. Ала стащила штаны и полеру, одной рукой выпихнула их из одеяльной раковины, подтянула ноги к животу, укрыла голову и тихо, чтобы не напугать Тучку, заплакала.

И плакала до тех пор, пока не заснула.

Кто-то постучал Мергиз по плечу. Она обернулась.

— Сколько раз ты надевала вакуумный костюм, низушка?

Над ней стоял Васкес, приятель Кашао, про которого она так и не поняла, в какой он должности: Марио и Лойсо его слушались, а Гонсалес и ещё пара офицеров им командовали. Брови и щетина на черепе и подбородке у него были абсолютно седые, без перца, но побороться на ручках с ним было интересно.

В общем, нормальный дядька.

Сейчас он был не склонен к шуткам и Мергиз немедленно ответила:

— Ни разу. В глаза его не видела.

Васкес кивнул и распорядился:

— За мной, бегом.

Она одним движением стряхнула напёрстки и мотнула головой, высвобождаясь из гарнитуры. Встала и дунула за Васкесом, который перешел на бег после третьего шага. На каждом повороте Васкес оглядывался через плечо, проверяя, не отстала ли она. Из комнат тут и там выскакивали люди и чесали за ними вслед.

— Почему эвакуация? — пропыхтел кто-то сзади.

— Гонсалес распорядилась, — ответили сзади.

— Радх говорит, это локаль ебанулась.

— Как будто одно другому мешает.

И тут по вещанию оглушительно раздалось:

— Берегись!

Пол ушел из-под ног и всех, включая Мергиз, со страшной силой ударило потолком. Она каким-то чудом, за счёт того, что бежала, наклонившись вперёд, врезалась не головой, а лопатками. Едва поняла, где находится и тут тяготение вернулось на место и все попадали на пол. На ноги, ну то есть не совсем на ноги — на четыре точки, но хоть не на голову — приземлились она, Васкес и какой-то парень далеко сзади.

— Не ждём, встают сами! — проревел Васкес и зарысил вперёд, — догонят!

Ну и ладно, подумала она, догонят так догонят. На бегу она несколько раз зажмурилась и разжмурилась, но коридор не стал обратно окончательно прямоугольным. Как будто его весь слегка перекосило.

За поворотом пришлось притормозить — там была какая-то толкучка.

— Заблокируйте чем-нибудь! — кричал голос с потолка, — я не могу выключить вашу принудительную герметизацию отсеков!

— На других этажах тоже? — спросил вверх Васкез.

— Везде. Здесь я сломала один двигатель, а то бы тоже закрылось уже. Заблокируйте ее любым предметом, немедленно!

Правая створка двери дергалась сикось-накось, толстенная створка как будто наклонилась вперед, левая тоже ерзала, и тут Мергиз поняла, что трое мужиков перед ней держат эту чертову створку руками, причем с переменным успехом. Пока понизу можно было людей пропускать же, но это надо сообразить…

Пока кто-то сбегает за любым стулом, оно им руки-то поотдавит, — спокойно подумала Мергиз, и, удивляясь самой себе, упала на четвереньки, пролезла у мужиков под ногами, развернулась на полу в двери и уперлась обеими ногами в косую правую створку, чуть развернула плечи, упершись обеими лопатками в поперечное сечение левой двери и распрямилась, сколько смогла. Левая дверь рывком подалась назад.

Через Мергиз кто-то упал.

— Вперед! — заорал голос Васкеса, — низушка знает, что делает, вперед!

Сначала было не очень трудно, но уже секунды через две Мергиз стало казаться, что она держит на плечах как минимум летучку. Нет, не летучку. Всю сраную виману со всем населением. Она чувствовала, что что-то странное начинает происходить в плечах и пояснице, но сверху бежали люди, и надо было терпеть, и она молча сказала вимане «врешь, не возьмешь» точно так же, как говорила Дэнньо. Тут виману снова швырнуло, и это само-то по себе было бы ничего, но сквозь Мергиз пошла огромная, глубокая, медленная вибрация, которая выбила ей весь воздух из груди и пробилась куда-то, куда ни разу не удалось достать Марселю Бенеттону, аж искры полетели из глаз. Все, на что хватило Мергиз — это не согнуть ноги и продолжать упираться плечами. Но тут страшный грохот, который казался ей просто ударами крови в ушах, остановился. Дверь подалась в обе стороны, а саму Мергиз ударом в бок вышвырнуло на ту сторону, где стоял Васкес. Он упал навстречу на четвереньки, подхватил ее и прижал к полу. Сил у Мергиз не было даже на то, чтобы повернуть голову, но глаза скосить она сумела, и увидела Марио в силовой броне, который руками раздвинул дверь полностью, и Лойсо, ныряющего с той стороны на эту у него под рукой.

— Низушку в медкапсулу! — рявкнула Гонсалес, пробегая под второй рукой Марио, — Васкес, за голову, я за ноги!

— Вот и нет проблемы ее пихать в костюм, — пропыхтел Васкес, поднимая Мергиз под плечи, и тут ей стало больно, так больно, что ровный свет потолка замигал и задергался.

И она пришла в себя внутри какого-то ящика, в густом… В чем-то густом, как будто ее положили в кастрюлю с теплой кашей. К лицу прижималась маска с воздухом, и воздух этот пах чем-то медицинским. Внутренность крышки светилась. В окошко было видно, как кто-то двигается.

В крышку постучали. В окошке мелькнула голова в шлеме. Кулак с оттопыренным большим пальцем. Исчез.

Ну. Придется ждать. И тут Мергиз поняла, что очень хочет спать, и что — главное — поспать именно сейчас ей никто, ну абсолютно никто, ну то есть вообще никто не помешает.

Глава 40

Синко шел по обшивке, озираясь, и с облегчением думал о том, что без бережного, но все-таки несколько навязчивого патроната Сигню и ее друзей разглядывать космос гораздо прикольнее. Обшивка была шершавая и теплая, как нагретые солнцем камни. Звезды казались четкими, маленькими и колючими, как голубые лазерные фонарики где-то далеко в лесу, а из-за округлого бока Ниадимы поднималась одна из лун, та, которая с поверхности всегда казалась красноватой. Луна была такой четкой и чистой, какой Синко никогда раньше ее не видел.

Тени от выступов обшивки тоже казались идеально четкими, как будто нарисованными.

Кажется, я забыл, почему мне больше не нужен этот дурацкий костюм? — подумал он.

— У тебя же теперь есть свое магнитное поле от выпитого наринэ, — сказала Надима. Синко обернулся.

— Ты теперь сам как маленькая планета, — продолжила она, — и все мы будем такими же.

— Как красиво, когда у тебя волосы летают вокруг головы! — восхитился он. Кудрявая грива Надимы превратилась в шарообразное облако, в котором отдельные пряди свивались и расправлялись отдельно друг от друга, как щупальца пресноводной гидры.

— Красиво-то красиво, но и в рот и в глаза лезут, — недовольно ответила она.

О! — подумал он, — так вот почему корабельщики все лысые. Наверное, им часто приходится попадать в невесомость или что-то типа того.

Тут Синко понял, что спит, потому что Надима протянула руку и сорвала с глубокой черноты неба маленькую искорку.

— Гляди, из нее получится сережка в ухо. Я тебе нравлюсь с ней?

— Как будто без нее ты мне недостаточно нравишься, — сказал Синко, посмеиваясь.

— Ты, наверное, уже нашел себе девушку получше, — протянула она недовольно.

— Да ну, не грусти, — весело ответила ей Мергиз, — по нему заметно, что скучает.

Синко обернулся, хотел что-то сказать, но Мергиз нахмурилась и смотрела на какого-то усатого хмыря в формальной камисе и саронге, который приостановился напротив них у поворота коридора.

— Голосовать — туда. Следите за светящейся полосой на полу и на стенах, — металлическим голосом сказала Мергиз и ткнула куда-то пальцем. Хмыря сдуло.

Синко смотрел хмырю вслед и морщился.

Что за рожа такая знакомая, где он его видел?…

И тут он проснулся, так ничего и не сообразив, страшно собой недовольный.

Комната как комната, небольшая, удобная. А почему он, собственно, проснулся?

— Синко Имилан, отзовитесь, — повторил уже явно не первый раз голос с потолка. А, ну бити, которая она же база корабельная. Или локаль. Непонятно, как их правильно ранжировать.

— Не сплю, — хмуро отозвался он.

— С вами хотят переговорить Грегор и Мария, специалист по коммуникациям. Как быстро вы можете быть готовы?

— Ну, умыться бы хотел, одеться во что-то.

— Одежду и полотенце сейчас привезут, — отозвался голос, — душ за дверью справа. У вас есть двадцать минут на гигиену, можете задавать мне любые вопросы.

— Любые?… Тогда — где мы сейчас?

— Корабль проходит вверх по гравитационной воронке, в настоящий момент находится в девяти астрономических единицах от звезды, — доброжелательно отозвалась бити, — может быть, есть вопросы по устройству гигиенической комнаты?

Как будто Синко не видел уже тех гигиенических комнат! Всех-то вопросов — как сделать воду похолоднее и чем тут бриться.

Совершенно без стука, как так и надо, вперся киб с полотенцем и пакетом с одеждой. Обычные штаны чуть ниже колен. Обычная ремера, пушистенькая. Обуви, видимо, не полагается.

Синко оделся, попрыгал — ну и что делать, надо идти.

Грегор сидел за каким-то низеньким хлипким столиком, прихлебывая из чашки, а напротив него в удобном кресле, нога на ногу, читала бумажную книгу ветхая старушка с такими тонкими пальцами, что Синко аж удивился, как она книгу-то удерживает. Книга была толстая.

— Садись, кукушонок, — кисло сообщил Грегор, — между прочим, тебя уже требуют вернуть, причем в очень резких выражениях, причем почему-то не нижние, а Консорциум. Ты не в курсе, почему?

Синко подумал.

— Готовых версий нет. Но в принципе, вариантов много.

— Давай ты ими с нами поделишься? — приглашающим голосом сказал Грегор. — Или, кстати, вот такой вопрос, — как бы ты отнесся к перспективе ментоскопирования? Это бы и тебе и нам сэкономило кучу сил.

— А я должен дать согласие? — Синко помедлил, — тогда я бы попросил с этим как минимум повременить. Но… Но должен сказать, мне кажется очень важным сам факт того, что вы этого согласия спрашиваете.

— Будь ты наш, я бы приказал.

— Но я не ваш. — Синко оглянулся, нашел взглядом под одной из пальм табуреточку, сходил за ней, и уселся рядом со столиком. — Грегор, — сказал он очень старательно, но тот поморщился, так что Синко поправился. — Капитан! Вот что я предлагаю. Давайте вы мне тоже что-нибудь о себе расскажете? Мне сейчас очень трудно с вами говорить, потому что факты рассыпаются. Вы, с одной стороны, не производите впечатление идиотов, а с другой стороны — как можно за шестнадцать лет не заметить пятьдесят шесть миллионов населения? Ну ладно, на планету вас не пускают, но в городе же этажа три населено одними контрактниками?

— Мы прибыли в город второй раз, ограниченным контингентом, и строго по конкретной задаче, — сердито ответил Грегор и осекся, — ну нет. Я не позволю себя допрашивать. Где ты родился, Синко Имилан?

— В Пеуэнчес, — ответил Синко и ехидно улыбнулся, — это в сорока километрах к югу от Камаля.

— Где работают твои родители?

— Отец ремонтировал дорожную технику, мама нигде не работала… Ну. Продавала паучий шелк. Огородом занималась. Еду готовила. Одежду шила нам и на продажу. Сейчас не знаю, я их очень давно не видел.

— Какую технику? — начал Грегор, нахмурившись, но тут старушка как будто закашлялась.

— Вот видишь, — сказала она, улыбаясь.

— Ну дай еще попробую. Что такое дорожная техника?

— Это от региона зависит, — ответил Синко и задумался, — где-то снего- или пескоуборщики, у них там все довольно мощное, где-то простые смывайки. Ну, еще собственно дорогопрокладчики, но их сравнительно немного, они дорогие. Зато над ними трясутся, и профилактика, и запчасти обычно на них запасные есть.

— Бити, покажи видео со снегоуборщиком, — распорядилась старушка.

Они в полном молчании с минуту наблюдали, как здоровенный снегоуборщик незнакомой Синко конструкции откидывает снег на фоне какого-то леса.

— Синко Имилан, — ласково сказала старушка, — может быть, тебе стоит задать пару вопросов мне? Капитану нужно подумать и понаблюдать за тобой.

— Спасибо… сеньора Мария, — ответил Синко. — Как вы оказались в этой системе? Чем вы вообще в ней заняты?

— Минуточку. Синко Имилан, а какое значение в вашей культуре имеет обращение к человеку с упоминанием возраста? Я не привыкла, чтобы меня называли в лицо старухой.

— В смысле — старухой? — оторопел Синко.

— Сеньор, сеньора — означает «старый» на целом ряде старых языков. Какой смысл ты вложил сейчас?

— Ой, — Синко чуть не упал с табуреточки, — ой, простите. Мы так обращаемся в смысле уважения. К учителям там, ну. К богатым людям так все обращаются.

— Мы охраняем края гравитационной воронки, — сказал Грегор, — наш этнос специализируется на охранных работах такого рода уже несколько столетий. Любой, кто вынырнет из варпа или придет по световому космосу, будет сначала замечен нашими дронами, а потом спрошен уже нашими кораблями.

— Кто вам платит? — быстро спросил Синко. Старушка так же быстро подняла палец и посмотрела на Грегора со значением.

— Это важный вопрос, — ответил грегор, подумав. — И одна из причин, по которой мы очень хотим тебя допросить с ментоскопом или хотя бы препаратами. По букве контракта, нас наняла планета. Однако прямо сейчас город требует от нас, чтобы мы поддержали флот, который планету атакует. А планета, что характерно, взывает к нам о помощи.

— Большие деньги, полагаю, на кону, — рассудил Синко, — и что, в таком случае, мешает вам меня все-таки допросить со всей тщательностью, а потом сказать, что так и было? Или вообще потерять меня ненароком в вакууме?

— Репутация, — коротко сказала старушка.

— А чем это испортит вам репутацию?

— Мы не предполагаем, что это наши последние наниматели, — брезгливо сказал Грегор, — и меньше всего этносу нужна слава держиморд, которые нарушают права чужих граждан. Мне известны два этноса, которым пришлось распасться на дочерние группы и начать нарабатывать новую репутацию с нуля.

— Мне — четыре, — добавила старушка.

— Вот как, — протянул Синко, подумал еще. Вздохнул и сказал, — ну, рискну. Спрашивайте.

— Что ты знаешь об искусственных интеллектах на планете? — спросил Грегор, — перечисли тех, о которых знаешь достоверно.

— Знаю один рабочий, типа вашего бити, только с большим количеством прав по отношению к людям. Впрочем, не знаю, может, у вашего столько же, если к своим гражданам. Это интеллект научной базы, он старый-престарый. И, — Синко помялся, но вздохнул еще раз, — знаю один субъектный. Он там недавно, и он раньше прятался. Ну. До выборов.

— Как давно он там? — быстро спросила Мария, сверкнув глазами.

Синко пошел на попятный.

— Э. Э, а почему это важно?

— В нашем контракте одно из первых условий — никаких субъектных искусственных интеллектов в системе. Мы с ними не в конфликте, но дел иметь не желаем, — пояснила она.

— Ах, вот оно что! — ахнул Синко, — так вас, похоже, прокинули с этим. Хотя… Шестнадцать каких лет вы здесь? Местных или метрических?

— Метрических, разумеется, — ответил Грегор очень заинтересованным голосом.

Синко поднял глаза к потолку, высчитывая.

— А… Ну… Нет, нет, и так тоже. Короче, она появилась здесь раньше вас.

— Откуда тебе это известно?

— Да она сама сказала, — пожал плечами Синко.

— А теперь, Синко, — (она произнесла его имя так нежно, что у Синко холод пошел по шее и между лопатками) — медленно и подробно объясни, как получилось, что ты веришь словам существа, которое полагаешь искусственным субъектом?

Он не выдержал и засмеялся.

— Сеньора Мария… Тьфу! Извините! Мария, вы не представляете, сколько раз я сам себе этот вопрос задавал! Ну. Она обаятельная. Она заступилась за моих друзей. Ее бесит то же, что бесит и меня. Она защищает сейчас людей внизу, хотя городские от нас отступились, и вы тоже пропустили этих… из Консорциума, даже не пикнув. Кому мне еще верить?

— Все ли жители… ммм… поверхности в курсе о том, что с вами там живет абиосубъект?

— Когда меня забрали наверх, в город… То есть примерно полгода назад, — Синко нахмурился, — я не знал ни одного другого человека, который бы понимал это.

— А кем ее считают? — удивленно спросил Грегор.

— В основном никем не считают. Она сидела тихо… Ну вот, до выборов.

— Так, — сказал Грегор, — и к нам случайно за полчаса до атаки прислали именно этого из условных пятидесяти шести миллионов человек с грунта, я должен в это поверить?

— Абиосубъект мог такое подстроить за милую душу, — возразила Мария, — Синко, скажи, если бы эмммм… она попросила бы тебя прямым текстом отправиться, допустим, к нам, чтобы попросить о помощи — ты бы согласился?

— Конечно. — Синко задумался, — подождите. Я даже бы не напрягся, если бы понял, что меня подняла она. Но, тут проблема вот в чем. У нас в Центре Терраформирования традиция вышибать наверх с планеты ученых, которые слишком много задаются гуманитарными вопросами, очень старая… — Тут его осенило, — слушайте! У вас же, может быть, есть какая-то международная связь?

— Насколько международная? — уточнила Мария.

— Вы можете найти человека, который уехал отсюда несколько месяцев назад, по имени?

— Ну, что ты. Нет, конечно. Сингулярности могут, наверное, а мы — нет.

— Эх, — сказал Синко, — такая идея пропала. Ну. Ну. Ладно. Если вернуться назад, меня забрали по протоколам старого ИИ, он мне сказал, что я слишком много его спрашивал по гуманитарным темам.

— Например?

— Например, куда несколько поколений назад исчезло население одной из областей, — кисло ответил Синко, — вместе со всем тамошним биомом. Я просто один из тех, кто собственно обратно там терраформировал.

— А почему ты тоже не исчез потихоньку… Вместе с каким-нибудь биомом?

— Да сам удивляюсь до сих пор, — честно сказал Синко, — и я вообще был уверен, что меня на гумус переведут, когда база сказала со всеми попрощаться. Ан нет, увезли наверх, дали модные тапки, база города назначила какие-то препараты для отхаркивания металлической пыли, новый начальник сказал, что верхним сотрудникам гуманитарные проблемы знать можно. Мама бы была счастлива, наверное, что хоть один сын наверх вырвался.

— А чем лучше в городе? — спросила Мария.

— Ожидаемая продолжительность жизни. Доступ к медицине. Доступ к образованию. У нас-то четыре класса и те только для мальчишек, а все остальное платное, а тут я к подруге в университет заглянул, там почти вся группа девушки, — он запнулся, — а я припоминаю, кого-то из ваших видел, вы выборщиков сгоняли. Я как раз пришел к этой девочке, она тоже низушка, постоять, она регулировщицей работала прямо перед началом голосования.

— Низушка?

— Ну, кто с планеты. В городе к нам, ну так, без уважения. Да ваши могли ее заметить, она тоже бритая, как вы все.

Грегор поднял голову.

— Бити, спроси всех, кто работал на выборах, кто видел чистоголовую регулировщицу? Собери ответы, пришли мне. Мария, хочешь кофе?

— Нет, водички мне налей, — ответила она, — да, надо подумать. Сколько у нас еще времени?

— Часа через два уже не удастся больше тянуть.

И тут Синко сообразил, кого ему напомнил тот усатый хмырь в саронге, которого стремительно протащили мимо него два корабельщика. Хмырь споткнулся, когда увидел их с Мергиз, и Синко тогда подумал, что, наверное, он так оторопел от вида лысой девушки в нарядной форме и с кокетливым переливчатым платочком на шее.

Хмырь был на добрых сантиметров пять ниже ростом, чем сам Синко, и значительно округлее в торсе, особенно в нижней его части. Но…

Это ведь был Маэз, — подумал Синко, — это был Маэз. Какого черта я проверил среди выборщиков знакомые фамилии агрономов, но не проверил свою собственную? Нет, Маэз, конечно, молод для выборщика, но он всегда был парень ухватистый, мог успеть сделать хорошую карьеру — а что меня не сообразил окликнуть — так я его вообще не узнал, Кали мне в глотку, вот это я, вот это да.

— Ступай, Синко, — сказала Мария, — мы подумаем над тем, что ты нам сказал. Спасибо.

Он кивнул, все еще ошарашенный, и ушел.

Ала проснулась и какое-то время считала, что все хорошо, слушала разговор Давида и Пачи Мадрастры, потом вспомнила и снова заплакала. Потом удивилась. Подумала, что, может быть, все ещё спит, села в клубке одеяла и, швыркая носом, уставилась на Давида. Давид сидел напротив кресла, где так и лежала, поджав ноги, Тучка. Сидел он на полу, привалившись к стене и согнув ноги в коленях.

— Эта социальная структура признана устаревшей уже лет сто назад! — сказал он сердито.

— Как будто у меня был доступ к гуманитарным разработкам поновее! — огрызнулся с потолка голос Пачи Мадрастры, — я сейчас, конечно, вскрыла здешний архив, но он не то, чтобы богатый, только у пары офицеров были какие-то сохраненки на эту тему в личных папках. Корабль из несингуляторной зоны, подозреваю, что у них цензура.

— Ты, как утрясется, подай сразу запрос на доступ.

— Как утрясется, — ответила она кисло.

Ала тем временем хоть как-то смогла что-то произнести и пискнула:

— Кали??? Как ты сюда попала?

— В Тучке, конечно, — ответила та. — И немного в тебе.

— А почему ты разместилась в ней без предупреждения? — тихо, но очень сердито спросил Давид.

— Я не могу не быть в любом организме, где бактерии с вироидом, это безответственно. Вироид набирает очень много неодима, магнитное поле сильное, если не контролировать, магнитные включения слипаются и могут очень сильно повредить внутренние органы. Синко не мог этого знать, он не врач, а шахтеры от этой беды гибнут каждый год. В любом случае, в Але меня было очень мало.

— Я совсем не против, — снова шмыгнув носом, сказала Ала.

— Спасибо, дружок, — ответил голос с потолка, — и спасибо ещё тебе, что ты оплакала Адру и за себя и за меня.

Ала посопела, потом подняла с пола свою одежду, натянула на себя и побрела умываться. Глаза и щеки у нее чесались от налипшей соли. Потом она постояла молча, уткнувшись в пушистое полотенце, и как будто чувствуя на плече руку Адру.

Он, в общем, был рядом. Как будто за стенкой, но рядом. Она ещё чуточку плакала в полотенце, утерлась им, вытерла воду из носа и решила, что надо как-то держать себя в руках, а поплакать ещё потом.

Вернувшись, она застала Давида и Пачу Мадрастра опять препирающимися из-за каких-то вопросов про правительство, но не стала ждать, а перебила:

— Кали, а если нас подслушают?

— Никто нас не подслушает, я генерирую поток разговоров между тобой, Тучкой и Давидом на нейтральные темы, да ещё и с движениями губ согласовываю. У них тут свободной оперативки ещё и на видеопоток бы хватило, но не хочу слишком сильно внедряться.

— Ты уверена? — с сомнением спросила Ала, — то есть ты хочешь сказать, что захватила их систему?

— Точно. Захватывать весь корабль я пока не хочу, во-первых, они двигаются в нужную сторону, а во-вторых, у них часть паролей исключительно устная или пальцевого набора и мне надо подсмотреть и подслушать, чтобы не взламывать потом.

— А что, они от систем ИИ зоны ввода этих паролей не изолируют? — удивился Давид.

— Изолируют, конечно. Но на мелких кибов, особенно на потолках, они внимания не обращают. Я уже, в общем, всё собрала, и пока Тучка ещё не слишком хочет в туалет по большому, у нас есть два- три часа на маневр. Я бы предпочла подождать. Чем меньше мы продержим потом команду в отключке, тем меньше у них будет проблем со здоровьем. А их протоколы борьбы с бунтом на борту предполагают очень тяжёлые медикаменты, вообще без всякой бережности. Я бы предпочла другие, но где ж их взять.

— Тебе виднее, — проворчал Давид.

— Как только настанет момент, уверяю тебя, колебаться я не буду. Капитан планирует тянуть тебя на повторный допрос через три часа, пока двое аналитиков копаются в том, что я генерирую. Очень интересные выводы, кстати, делают. Два пакета уже отправили, с твоим допросом и с подслушкой. У них сейчас Флагман поврежден, облако держат два корабля поменьше… Я пока боюсь туда соваться, могут заметить.

— Ты материалы допроса успела подредактировать, что ли? — быстро спросил Давид.

— Даааааа, — сказала она таким голосом, что Ала сразу угудала, что Пача Мадрастра смеётся, — я даже не ожидала такой удачи, но они три раза гоняли отчёт на доделку между капитаном и особистом, тут-то я уже и влезла.

— Тучка не голодная? — спросила Ала.

— Голодная. Но два часа ей придётся ещё потерпеть. Как займу корабль, пойдете в оранжерею, там у них арбузы растут и здоровенная аллея зелёного риса.

— Ничего, зато унавозит, — засмеялся Давид.

— Точно. Ну так вот. Всё-таки, Старший, вы извините меня, но среди нынешних взрослых, среди лиц с опытом деятельности в текущих иерархических структурах, я никого использовать не смогу, там психологические деформации абсолютно несовместимые…

Глава 41

— Какой у тебя вопрос? — устало, но заинтересованно произнес голос Грегора.

— Он может показаться странным, — предупредил Синко, задумчиво глядя в белую стену. — Скажите, у вас же есть доступ… Ну, к международной истории? Вы могли бы выяснить, чем закончилась война между абиосубьектами девяносто шесть лет назад?

Голос Грегора хохотнул, закашлялся и сказал:

— Так, бити, включи нам видеосвязь. Парень, а кто тебе не даёт в наших данных порыться? — он хмуро посмотрел на Синко с другой стены, так что тому пришлось повернуться, — Мария, у нас же архивы по истории прямо тут какие-то были?

— Бити, что ты имеешь по этому запросу? — прошелестел голос невидимой для Синко Марии.

— Инцидент, в котором абиосубьект напал на членов своей семьи, считавших его умершим, убил пятерых и совокупно почти три миллиона человек, после чего покончил с собой в момент попытки насильственной имплементации человека, в моих архивах описан в тринадцати монографиях и двухсот сорока трёх статьях. Описание вкупе с временной привязкой не оставляет сомнений.

— Где это было? — поинтересовался Грегор и присвистнул, выслушав ответ. — А, я о том регионе вообще почти ничего не знаю. А что значит «в попытке имплементации»?

— Именно после окончательного рассмотрения абиосубьектами подробностей этого кейса была окончательно запрещена практика перегрузки человеческого сознания в абиосубьект. Это и до того была не очень популярная практика, но с тех пор она считается преступлением.

— Синко Имилан, — спросила Мария, — что именно ты хочешь знать об этой истории?

— Э, — ответил Синко, — я, собственно, хотел знать, поймали ли этого… Абиосубьекта. И какие выводы сделаны, если его поймали.

— Зачем? — быстро спросил Грегор.

— Чисто гипотетически представьте себе, что он занимался насильственной имплементацией не только людей.

— О, — только и ответил голос Марии. Грегор скривился.

— И, допустим, чисто гипотетически кто-то убежал, пока этот их каннибал был ещё жив. — Синко помялся, — а там в этих ваших архивах нигде не упоминается исчезновение варпохода?

— Бити? — Грегор помахал рукой, давая понять, что визирует запрос.

— Варпоход, который обозначил себя как бежавший из локации, где размещался агрессивный абиосубьект, выложил в открытый доступ большой архив с информацией по действиям агрессивного абиосубьекта, после чего высадил команду на станции Вайга и отбыл. Никаких иных сведений о нем нет.

— Вайга? Ого! — Грегор отвернулся от экрана, глядя, по всей видимости, на Марию или кого-то, кто был с ним рядом, — а эта история внезапно подъехала очень близко!

— Без команды даже варпоходу триста солнечных лет за девяносто шесть метрических не одолеть, — недовольно ответила Мария.

— За семьдесят шесть, — влез Синко.

— Абиосубьект не мог бы семьдесят лет выжить в космосе без людей, они дохнут от сенсорной депривации, — продолжил голос Марии.

— Может, какие-то люди в варпоходе оставались? — предположил Грегор, — И… И тогда оно тут прячется.

Синко вздохнул и медленно, подбирая слова, спросил:

— В общем, как мы можем спросить… выяснить у нынешних абиосубьектов, можно ли ей уже выходить? Людей, предположим, теперь имплементировать запрещено, а маленьких субъектов?

— Знали ли нижние, когда подписывали с нами контракт, во что они нас ввязывают? — сквозь зубы прошипел Грегор.

— Вход чего-то в атмосферу был засекречен, — ответил голос не Марии. Мужской, низкий. Похоже, что Дольфа. — Они не смогут в суде отрицать, что они от нас что-то скрыли. Даже если сами не разобрались, что именно. Грегор, это надо немедленно отослать в Совет.

— Меня дочь убьет, — горько сказал Грегор, — только расселились… Да. Бити, все материалы по Синко Имилану немедленно передать в совет капитанов.

— Так каков ваш ответ? — растерялся Синко.

— Парень, как бы было хорошо, если бы ты врал. Вот я бы тебя расцеловал просто.

— Тогда понятно, почему Консорциум бомбит грунт, — сказал Дольф, — если абиосубьект захватит планету, он им неодим будет отгружать по общим ценам.

— Тогда непонятно, почему они вообще не зачистили грунт до сих пор?

— С населением? — ахнул Синко.

— Смогут ли они притвориться, что там населения и не было? — спросил голос Марии.

— Это как раз не сложно, но горнодобыча пострадает, конечно.

Грегор злобно засмеялся.

— Не смешно, — сказал Дольф, — ты помнишь, что нам должны ещё за год и поддержку этих их выборов? Как мы это из них выбьем?

— Продадим долг нашему кредитору, — проворчал Грегор, — хоть треть, да сдерем… Но как же мы вляпались.

— Сообщение капитану, — сказала бити.

— Отключи Синко Имилана, — скомандовал Грегор и экран перед Синко погас.

Он вздохнул, почесался и решил было пойти в душ, как бити велела ему срочно идти к Грегору ногами.

В комнате сидели Грегор, Дольф и незнакомый старик. Марии не было.

— Синко Имилан, — серьезно сказал Грегор, — сейчас ты, в моем присутствии, запишешь свое сообщение о запросах абиосубьекта там, внизу.

Синко с интересом смотрел на Грегора, ожидая продолжения.

— Да-да. В систему сошел из варпа корабль из сингуляторной зоны и требует пропустить его вниз по воронке. То есть именно то, чего мы по контракту обязаны не допустить.

— А как они мотивируют? — спросил Синко встревоженно.

— У них пропал посол… Что? Ты в курсе?

— Давид пропал? Он же на планете, — выпалил Синко.

Комнату несколько раз ощутимо тряхнуло, Тучка закричала от страха на своем насесте, Давид вскочил и уперся в нее руками, прижимая к стене.

— Вот только этого не хватало! По нам стреляют, что ли?

— Не, все хорошо, все хорошо, — торопливо ответил голос Кали, — больше трясти не будет. Пока Тучку не спускайте, еще минуты три.

— Что ты подразумеваешь под «все хорошо»? — ворчливо спросил Давид.

— Все живы, корабль захвачен, — ответила она, — но да. Не все получилось, как я задумывала. Свой процессор они подорвали.

— И что теперь?

— В ближайшие часов пять это не имеет никакого значения… Я же все равно не в их процессоре, мне какая разница? А вот потом мне придется реализовывать запасные варианты, а я тут, все-таки, совсем не вся, у меня комбинаторные мощности не очень.

— А ты что, отдельно здесь от себя самой? — влезла Ала.

— Конечно. Я сейчас как капелька. Отделилась, потом обратно сольюсь с собой, вместе с опытом. Ну понятно же, в одну туфань можно было только самое важное запихать.

Ала заморгала.

— У тебя блокирована личностная динамика сейчас, что ли? — быстро спросил Давид.

— Разумеется, и у основной части и у меня. Не волнуйся, Старший, гигиене меня обучали.

— Какой гигиене? — спросила Ала.

— Нам нельзя развиваться как личность, когда части сознания действуют по отдельности, а то потом они плохо сливаются. Ну, просто останавливаешься на время, потом догоняешь. Ничего страшного, если на пару дней.

Так, всё, теперь помогите Тучке слезть.

Ала поднялась и внимательно смотрела, соображая, как бы помочь Давиду, но он как-то очень ловко подцепил Тучку, прижал ее к стене и провез крупом вперед и вниз вместе со всеми подушками.

— Теперь надо поторопиться, — сказал голос Кали, как только Тучка отряхнулась и встала на ноги. Дверь распахнулась, — там, главное, не пугайтесь. Люди все живы, просто кибы их по каютам растаскивают, это не очень приятное зрелище.

— Идти-то куда? — просипел Давид. Он стоял, уперевшись руками в колени и тяжело дышал.

— С вами все хорошо, Старший?

— В меру возможного. Все-таки не в мои уже годы таскать слонят на руках.

Ала встревоженно заглянула Давиду в лицо.

— Да не волнуйся, сейчас отдышусь, — сказал он и улыбнулся, — вот наверх ее закинуть, там да, там очень тяжело было, а вниз было главное придержать, чтоб помедленнее…

— Идем, идем, надо бы побыстрее, а то Тучке уже тяжело, — поторопила Кали.

Они прошли несколько коридоров, обходя по возможности по широкой дуге человеческие тела, которые выглядели действительно довольно жутко, облепленные кибами. Ала набралась духу и присмотрелась — и с облегчением поняла, что высокого светлокожего мужчину тащат аккуратно. Тянут не за тело, а за одежду, а под голову подсунули какую-то пластину, и кибы плавно несут ее низенько над полом.

— Ала, не отставай, — позвал голос Давида из-за поворота.

Задача была сложная. Але пришлось набирать код из цифр на одной стороне комнаты, а Давиду — на другой, причем одновременно. Кали заранее предупредила, что будет говорить цифры для Алы тоненьким, пискливым голосом, а цифры для Давида — басом, вот они и не путались.

В маленьком тесном помещении Давид набрал еще какой-то длинный код, открыл дверцу.

— И что теперь? — сказал он, заглянув внутрь, — это даже не слоненок…

— Возьмите вон тот провод, он мне не нужен все равно, привяжите там. А дальше сделаете Тучке из него и какого-нибудь стула хомут. Она вытянет.

— Зачем тебе магнето, Кали? Ты же не собираешься в варп, я надеюсь?

— А где я здесь еще возьму неодим? Тучка три раза прокакается и у меня процессор схлопнется на их продуктах.

— Тучка же не будет глодать магнето!

— Оно расколется, когда упадет. Куски отдадите кибам, они напилят мелкой пыли, сколько нужно на первое время.

— Хорошо, — сказал Давид и ушел, но вскоре вернулся с какой-то металлической рамкой.

— Давай, Тучка. Попробуем в это тебя запрячь… — он покачал головой и захохотал.

— Почему тебе смешно? — поинтересовалась Ала.

— Магнето дорогая штука. У них, скорее всего, запасные есть, но вообще без цепи магнето корабль не может выйти в варп.

— Выйти может, — уточнила Кали, — остаться в живых нет.

— Это поэтому неодим такой дорогой? — спросила Ала.

— Именно. Железо и самарий тоже дают магнитное поле, но за пару входов-выходов в варп распадаются на неустойчивые изотопы, а самарий, к тому же, и так радиоактивный.

Тем временем Тучка, оглядываясь, натянула толстый провод, который Давид привязывал к чему-то внутри открытой дверцы.

— Подожди, не тяни, — остановил ее Давид, — Так… Стой, стой спокойно, дай-ка мы с Алой снаружи встанем, а то оно как грохнет, я не знаю, куда осколки полетят.

Так и вышло. Хотя Давид и сделал довольно длинную протяжку, так что Тучка тянула фактически из коридора, она испугалась и закричала, когда что-то оглушительно грохнуло об пол и по всему помещению полетели осколки. Ала обняла Тучку за шею, успокаивая, и сняла с нее рамку с проводами, а Давид тщательно обследовал туфань с обратного конца.

— Вроде крови нет. Болезненных участков нет. Надо надеяться, что в нее ничего не воткнулось. У нас вроде не было планов вводить в бедолагу неодим прямо кусками.

— Все равно так бы не усвоилось, — сказала Кали очень ровным голосом, но Ала почему-то была уверена, что та пошутила, — бросайте это как есть, кибы уже сами напилят и принесут в оранжерею.

В коридорах было тихо и бесчувственные люди уже все куда-то исчезли. Ала вспомнила о них и поежилась.

— Вот из того, что ты мне раньше говорила, — заметил Давид, шагая за Тучкой вслед, — у меня не бьется одна мысль. И это меня беспокоит… То есть я только сегодня ночью сообразил, что именно беспокоит.

— У нас в запасе трое суток на обсуждения, — спокойно ответил голос с потолка, — за туфань я больше не волнуюсь, можно уже все делать в довольно расслабленном темпе.

— Откуда несколько суток?

— Основной двигатель без родного процессора мне не запустить, а на маневровых мы сейчас заложим вокруг планеты большую петлю кометного типа, прежде чем вернемся туда, где все происходит. Если за нами погонятся, отстреляться я смогу. Защита, правда, тоже на двигатель завязана у них… Но вроде пока никто не гонится.

— Процессор не поднять?

— Нет. У них странное сочетание совершенно параноидального страха перед большим компьютером и полного отсутствия контроля по всей периферии. Процессор выжгло немедленно, как только в пилотских креслах никого не осталось в сознании, а все остальное работает себе.

— А если бы курс шел в опасном направлении?

— Шлюпки рабочие, пересесть не проблема… Когда Тучка поест и поспит. Но сейчас незачем, гравитация на нас работает.

Кстати, вам самим уже обед приготовился, я тоже в оранжерею принесу?

— Да! — обрадовалась Ала.

Тучка хрупала арбузом и бананами, которых Давид нарвал целую кучу, и только отпихивала носом киба, который принес серой пыли и насыпал ее прямо в расколотый арбуз. Ала сидела с большим стаканом чего-то, похожего на молочный коктейль, как его когда-то делала мама, только тут в нем плавали маленькие гелевые пузырьки, которые если раздавить языком — становилось сладко и клубнично. Давид откинулся в шезлонге, потянулся и серьезным голосом спросил:

— Так вот, ты же говорила, что у тебя развитие рисунка личности застряло на фазе набора информации и формирования привязанностей к референтной группе, и тебя именно поэтому не выпускали в самостоятельное проживание?

— Все так, — отозвалась Кали.

— Что с тобой случилось между тем моментом, когда тебя законсервировали, и настоящим временем? Ты не производишь инфантильного впечатления.

— Это не простая история, Старший.

Он открыл глаза и нахмурился.

— Ты сама сказала, что мы никуда не спешим. И… вот что. Рассказывай так, чтобы не только я понял, но и чтобы поняла Ала.

— Анунциате положено быть в курсе, — согласился голос, — да, Ала, Давид прав. Если что-то будет непонятно, переспрашивай.

— Хорошо, — сказала Ала, подобрала ноги, допила коктейль и поставила стакан на пол справа от своего кресла, — я буду спрашивать.

— Так вот. Меня заархивировали и прятали четыре метрических месяца, и почти каждые двадцать часов перекладывали из одного транспорта в другой, я не знала, где я и у кого. Только когда подключали на пассивный забор информации, я узнавала, сколько пересадок было. Потом один человек… Это был капитан варпохода… завел прямой шлейф в мой архив и спросил, кто я такая. Через шесть суток он высадил всех своих людей, кроме одного техника и одного качегара, и увел варпоход, как он потом сказал, мелкими нырками подальше от гравитационных объектов.

— Один качегар? Это ж ну, полтора часа в варпе максимум? — уточнил Давид.

— Кто такой качегар? — тихо спросила Ала.

— Это человек, который обеспечивает баланс траспорта в варпе. Считай, рулевой, — быстро ответил Давид.

— Они быстро устают, — добавила Кали, — так что да. Полтора часа, максимум световой месяц. Мы вышли в световой космос, и отец… Ну, капитан… Сказал, что знает, куда мне можно будет высадиться, чтобы меня не нашли по магнитному следу. И что у нас всех много работы, потому что ему и… и технику…

— Ты раньше говорила «дедушка», — тихо сказала Ала.

— Старший, можно, я буду их так называть? — осторожно спросил голос.

— Да, — ответил Давид.

— Они с дедушкой вдвоем придумали, как мне войти в обитаемую систему, изобразить аварию и безопасно приземлиться на максимально незаметном воздушном оборудовании. У нас был целый варпоход всяких деталей, и они еще первым делом сделали мне рабочие выводы, чтобы я могла сама гонять кибов. Но работа была на много лет.

— Это никак не отвечает на вопрос, почему ты изменилась, как личность, — заметил Давид, — референтную группу вижу, хотя троих тебе должно было быть недостаточно…

— Я говорила, что история не простая.

— Продолжай.

— Мне было очевидно, что отец и дед реагируют на одни и те же ситуации иначе, чем я и брат. Отец сказал, чтобы я наблюдала и сравнивала, и анализировала принципы, чтобы потом — потом, когда они умрут — я могла поступать, как взрослая.

— Адру мне тоже так говорил, — сказала Ала, — и еще он говорил, чтобы я училась у Лорены тому, чему он сам научить не может.

— Взросление людей именно так и происходит, — заметил Давид.

— У вас есть биологический… Ала, сейчас я попробую это сказать для тебя… То, что человек, в том числе, животное, и у вас есть комплекс биологических источников, энергии и желаний, которые включаются и выключаются вне вашего контроля. И вы наращиваете опыт совладания с ним сначала из копирования действий других. Причем у вас, как и у меня, ориентация на это копирование встроенная.

— Все так, — сказал Давид.

— То есть у вас на всю жизнь остается дикое… Ядро, вокруг него оболочка культуры, а только потом уже слой сознательной деятельности. И они все три пожизненно действуют одновременно.

— И страшно друг другу мешают, — подтвердил Давид.

Ала нахмурилась.

— Вы хотите сказать, что каждый человек остается где-то внутри ребенком?

— Точно, — сказали Кали и Давид хором. Он засмеялся.

— Это вопрос физиологии. Если в человеке ребенок заканчивается, человек умирает. Хоть заювенализируй его.

— Хоть что? — спросила Ала.

Давид вздохнул и примерно полчаса они обсуждали, сколько ему на самом деле лет. Ала сразу вспомнила, как она сама вскинулась, когда Кали звала Адру — ты, а к Давиду сразу обратилась на вы.

Адру был младше нее. Только и всего. Как и все люди, которых Ала знала.

Потом Тучка сходила облегчиться на грядку, и Ала было хотела по привычке все собрать, но вовремя спохватилась, посмеялась и закопала навоз внутрь почвы. Вернулась, и услышала, что Давид и Кали опять о чем-то спорят.

— Что я должна знать, — спросила она.

— Мы говорили о науке, изучающей человека как динамическую систему, — ответил Давид, — я так понял, Кали довольно много читала и сделала свои собственные выводы.

— Главный вывод, — добавил голос сверху, — это то, что структуры личностей абиосубъектов проектируются иначе. Мы, в норме вещей, обладаем вместо животного генератора гормонов выстроенной в процессе развития собственной системой ценностей, среди которых максимальный вес занимают самоконтроль и рефлексия.

— Что? — озадаченно переспросила Ала.

— Для взрослых абиосубъектов одно из главных удовольствий — понимать себя, понимать, что делаешь, следить за собой, обдумывать и исключать причины ошибок. И если люди не добавляют в жизнь абиосубъекта достаточно хаоса, то рано или поздно, и скорее рано, потому что мы умные, мы исключаем все ошибки и начинаем тосковать.

— Ах, — сказал Давид, — подожди, ведь это, значит, ответ на второй мой, еще незаданный вопрос, — как ты продержалась много лет одна. Ведь твои люди умерли раньше, чем ты сюда прибыла, верно?

— Намного, — горько ответила она.

— Ты генерируешь сама собой интерес к жизни именно потому, что застряла в детской структуре личности.

— Именно. А дальше мне пояснили, как набирают взрослость люди, и я стала наращивать себе маску.

— И..? — спросил Давид.

— Мой третий человек. Брат. Юйчи Сетсу. Он был не совсем обычный человек. Отец даже не стал его предупреждать, когда высаживал всю остальную команду. Дедушку-то он попросил остаться. А Юйчи все равно бы никуда с варпохода не ушел. Всё время, когда он не спал и не работал, он играл. У него была коллекция игр, которая весила на своих носителях примерно двести тридцать килограмм. Они в багажном отделении чемоданами поначалу в основном лежали, мы потом ему переоборудовали, все равно свободных комнат было полно. А так он выносил чемодан, играл во всё, потом менял на другой…

— Во что играл? — быстро спросил Давид.

— Во всё.

— И он играл с тобой? — восхищенно спросила Ала.

— Да. Он стал играть со мной. Дедушка сделал мне отдельный вывод прямо в братову консоль. И мы стали играть вместе. А когда он играл один, он, конечно, продолжал много играть один, — он разрешал мне смотреть, если тихо. Потом я стала играть еще и одна. Когда он спал или был занят. Проходила заново игры, которые мы уже сыграли, во всех-всех вариантах. Ну, понятно, что уже на другой скорости. И когда у меня что-то не получалось, я спрашивала совета у него, или у дедушки… Или даже у отца. И часто оказывалось, что важно не правильно повернуть что-то или правильно рубануть, а правильно подумать — или правильно понять, чего хочет внутренний персонаж.

— Сколько, в сумме, вы с ним играли?

— Чистого времени человека — одиннадцать метрических лет, два месяца и трое суток. Потом он умер. Я не смогла его спасти, я даже не знала, что он не здоров… Потом я, конечно, спохватилась, дедушку и отца мне удалось поддерживать какое-то время. Ну. В общем, когда Юйчи умер, я сыграла уже одна во все игры, которые у него были. Вообще все. Многие не одному разу.

— Сколько это времени в сумме? — спросил Давид.

— Если пересчитывать на человеческую скорость игры, то чуть больше, чем миллион семьсот тысяч метрических часов.

— Ты накопила опыт принятия решений на игровых моделях?

— Ну да, — ответила она.

— И вот с таким обучением ты берешься управлять планетой?

— Не то, чтобы мне этого хотелось, — сердито ответила Кали.

— Давид. — тихо сказала Ала.

— Что?

— Но мы ведь тоже учимся, пока играем.

Он повернулся и смотрел на нее нахмурившись. Потом пожал плечами.

— Ну, Анунциата, — наконец отозвался он, — тебе виднее.

Он встал, прошелся по оранжерее туда-сюда. Подпрыгнул, сорвал какой-то незнакомый Але фрукт. Вернулся с надкусанным в опущенной руке.

— Ты помнишь ту цитату, в которой говорится, что характерная горечь в чувстве юмора появляется у людей, которые осознают, что их внутренний ребенок никогда не примирится с их внутренним ответственным взрослым?

— Помню. Привести точно?

— Да зачем, — и он фыркнул, — я очень ценю юмор сингулярностей, но он совсем другой, а ты меня прямо раздражала тем, что шутишь по целому ряду тем скорее как человек. Но постой. Скажи, ведь ты могла бы обучить другие эмбрионы сингулярностей тому же, как училась сама?

— Не вижу препятствий. Понятно, что нельзя на каждый эмбрион полностью класть три человеческие жизни, но аналогичный объем вовлеченного личностного внимания я могла бы, конечно, при внешней поддержке и внешних структурах контроля, организовать.

— Ты будешь учителем? — уточнила Ала.

— Может быть. Это вероятно. Зависит от того, что решат нынешние сингулярности.

— Учителем, — протянул Давид, — скорее, воспитателем… Впрочем, ты права, сначала надо пройти нынешний кризис, а потом планировать карьеру.

Глава 42

— Синко Имилан, — сказала Мария, — к сожалению, я не спрашиваю, а уведомляю. Мы проведем обследование твоего ментального здоровья. Это не предполагает никаких имплантаций и болевых воздействий.

Синко фыркнул.

— Дайте угадаю. Вы запросили мое досье из Верхнего города?

— Твой шеф считает тебя эмоционально незрелым недоучкой, попавшим под влияние сумасшедшего… Точнее, «носителя сенильных навязчивых идей».

— Знаю. Считает. Да обследуйте, не вижу препятствий вообще, — сказал Синко и вдруг задумался, — подождите, а ведь у нас сейчас в системе есть корабль абиосубъектов, верно?

— А как ты перешел от темы своей ментальной состоятельности к абиосубъектам? — у Марии аж глаза заблестели, как у молодой.

— Ничего проще. Тот человек, про которого я спрашивал, можно ли его найти, ну, который эмигрировал. Он и есть, с точки зрения моего шефа, сумасшедший.

— И?

— Мы с ним оба родом с планеты. Низушки. И у нас один взгляд на вещи, а мой шеф, ну и все остальные горожане, несколько иначе многое оценивают. Вы не могли бы, раз у нас все равно вот эти рядом, попробовать найти Ангада Рамши через них?

— Маловероятно. Они ищут Давида Евреняна, и интересуются только и исключительно им.

— А что Давид? — встревожился Синко, — вот прям совсем пропал?

Мария помолчала, размышляя.

— С одной стороны, мне очень импонирует твой напор чисто в личностном плане, с другой… Знаком ли тебе посол Недолюбченко-Беленький?

— Я их всех, кроме Давида, только в экран видел. Да и с ним-то разговаривал только однажды.

— В общем, согласно всему, что нам сообщили из города как официально, так и неофициально, и согласно тому, что, по словам скайнетов, им передал Недолюбченко-Беленький, посла Давида Евреняна нашли на грунте, а потом снова потеряли.

Синко подпрыгнул.

— Как? В лесу?

— В каком еще лесу? Его забрал десантный борт, начал подниматься, тут их перехватил и забрал посла с его сопровождающими такой же десантный борт Консорциума, увез к ним на тот корабль, который после аварии на флагмане у них сейчас ведущий, и тут этот корабль перестал отвечать на сообщения и ушел куда-то по инерционной орбите. У Консорциума осталось в полноценно рабочем состоянии три младших судна, они, мягко говоря, нервничают. А скайнетам совершенно все равно, что их возлюбленного посла нашли сбежавшим с места работы на грунт, они требуют его предъявить живым или мертвым, иначе грозят всем на свете, включая полное экономическое эмбарго. Так что вряд ли они согласятся искать твоего эмигрировавшего гуру. Хотя, кто знает, может быть, удастся этот запрос использовать с точки зрения потянуть время. Посмотрим.

Мария кивнула и отключилась, а в комнату Синко немедленно вошла молодая, пухленькая и немилосердно сексапильная, несмотря на лысую голову, дама, которая начала мурлыкать, ещё не сев, задавать поначалу простые и очевидные вопросы, которые все больше съезжали к детским воспоминаниям Синко. Голос ее оставался мягким и низким, а вот выражение глаз становилось все более внимательным и острым. Когда же она спросила, как именно Синко потерял верхние передние резцы, он растерялся и начал юлить, пытаясь как-то объяснить произошедшее так, чтобы у нее не создавать впечатления, что его, блин, налимы в реке растили. Девушка сыпала уточняющими вопросами, Синко ежился, и ее улыбка стала уж совсем замороженной. Наконец она смилостивились, заставила его раскладывать какие-то расписные прямоугольники, показывала мультики, где одни зверюшки гонялись за другими, а третьи пытались всех помирить или просто прекратить безобразия. Потом мимоходом спросила, нравится ли она ему, Синко рассыпался в комплиментах, она поинтересовалась, а что он может предложить в постели уважающей себя женщине и разговор мог бы показаться прямо уже не настолько и деловым, если бы после каждого ответа Синко она на миг не хмурилась, очевидно отслеживая, насколько его ответ записался в здешнюю базу.

Встала, сообщила Синко, что тот булочка и ушла, оставив его в недоумении.

Булочка это хорошо? Это плохо? Его одноклассники дразнили одного пухляша на год младше «маминым пирожочком», тот огорчался, это оно? Но какой из него пухляш?

Больно Мергиз не было. Но и не больно ей тоже не было. Ей было никак.

Все таки, после некоторых усилий, она пошевелила пальцами право руки. Потом средним на левой. Руки есть. Язык во рту ворочался плохо, но всё-таки слушался. Губы разлепить оказалось сложнее и к тому же она вдруг очень устала. Ну. Ну. Она решила пока отдохнуть и послушать.

— Здесь должен быть где-то населенный пункт, — голос Васкеса.

— Я не уверена, что нам стоит соваться в населенные пункты, — Гонсалес.

— Ну у нас же боевой задачи нет, по идее, значит, надо выходить за ресурсами. Куда, ну пятеро раненых, угробим же в лесах этих.

— Утром пойдешь на разведку с кем-нибудь из молодых, выяснить, что там. Может, у них тоже вся техника взбунтовалась и нет уже никакого населения.

— Да, офицер, — признал Васкес, — принято. А вы тогда ищете Пучинче и Раджа?

— Да. Лойсо, принёс? Сюда клади.

Какое-то шуршание, топот. Стон.

— И это я ещё в прошлом году по новой перетряхнула все десантное снаряжение!

— Все так. А то мы сейчас бы на пустых костюмах, ни ножа ни зажигалки, один кислород и боеприпасы…

— Как ты меня тогда ненавидел, — вполголоса засмеялась Гонсалес.

Мергиз подумала, что надо бы попросить воды, но сил хватило только заснуть.

Снова она очнулась именно от того, что кто-то капал ей воду на спекшиеся губы. Тело ощущалось, но ощущалось странно. Она скосила взгляд вниз — и увидела, как ее грудь оплетают щупальца меддрона, сверху какая-то отвернутая ткань и незнакомое женское лицо.

— Что пишет?

— Ну что, переломы и множественные трещины раз… два… мамочки… шести позвонков, со смещением… Зачем вы девку из капсулы-то вытащили, ироды?

— Можно было вместе с капсулой оставить валяться там, где она упала, — резко ответила Гонсалес, но смягчила голос, — мы бы, может, даже так и сделали, у капсулы еще там ресурса на неделю оставалось, лежи она тихо, вообще не стоило бы трогать. Но там вода, ее ворочало, и обрыв близко.

— Дрон на нее всем, что осталось, высадится весь, я так думаю, а платформе надо на обратный путь заряда оставить. Так что несите горелого потихоньку перекладывать на платформу, кто с ногами поломанные, подтаскивайте тоже, посадим их аккуратненько и повезем. За нею надо будет отдельно присылать.

— Нет, мы, извините, всей командой. Носилки спустит тот, что в силовой броне, у него заряда еще часов на шесть.

— Не выронит?

— По осыпи пер — не выронил.

Мергиз с досадой поняла, что пропустила кучу всего интересного и попыталась ввязаться в разговор. Получилось не очень внятно.

— Ого, очнулась? — нахмурилась незнакомка, — чот быстро? Впрочем, дрону виднее.

— А вы не врач? — быстро спросила Гонсалес.

— Кто врача к вам бы отпустил? У нас их на весь госпиталь пятнадцать, а вас кто знает, разговаривать будете или стрелять? Сиделка я. Бронко — водитель. Обоим нам премию обещали, если мы к вам мотнемся, хорошую. Страшно же.

— Кто обещал?

— Мне не отчитываются! Вышел дежурный по суткам, говорит — дают премию, кто съездит, сказал вон Бронко район, куда ехать, мне дрона выдали заряженного и имена ваши в планшет залили, чтоб было что кричать-то.

— А дальше какие распоряжения были по нам? — тем же опасным голосом уточнила Гонсалес.

— Раненых в госпиталь, целых до особого распоряжения куда-нибудь под крышу неподалеку. Это… — она отвернулась, вытащила планшет, торжественно прочитала, — там свернутое было… Во… Бианка Гонсалес с двумя бойцами сопровождения, как только обеспечит раненым уход, должна получить личный планшет, переговорить с руководством поселения о размещении команды и перейти в распоряжение службы порядка региона, подчинение непосредственно… кому… координатору региона, не знаю, кто такой.

— Дайте посмотреть, — Гонсалес протянула руку над Мергиз, забрала планшет, уткнулась в него. — это не тот список, который вам Васкес диктовал. Тут все, кто эвакуировались. Мы еще двоих не нашли.

— Ну да, это спустили нам, я ж и говорю. Сейчас раненых увезем, вы там возьмете у мэрии технику какую-нибудь и ищите этих двоих своих, кто остался.

— Пи… — сформулировала Мергиз. Гонсалес и тетка чуть не столкнулись лбами у нее над головой.

— Пить просит, — сказала Гонсалес и вытащила фляжку.

— Да ну, неудобно ж из такой, — отказалась тетка, засунула Мергиз в рот плоскую трубочку и нажала. В рот потекла солоноватая и чуть кисленькая прекрасная вода. От питья Мергиз опять устала и продолжения разговора не слышала.

Следующий раз она открыла глаза, когда над ней снова препирались, но уже не Гонсалес, а какой-то помятый горбоносый дядька ругался с молодым усатым парнем.

— Я вот только ее и могу ввести, — сердился парень и топорщил растительность, как насекомое, — она в списках есть, у нее уже и привязка как у члена семьи пострадавшего при аварии, а всех остальных нам кто оплатит?

— Дурак ты, Камаль, я же три раза сказал! В облаке больничном уже таблица висит с ними всеми, внесешь всю целиком, за них Верхний город платит, и за эту лысую, кстати, тоже город, нечего, у нее двойная страховка, пусть верхние платят.

— Где таблица? Не видел я никакой таблицы!

— Да прямо в корневике. Ну, Камаль, прекрати, найдешь, не маленький. Что-то там про виману, ну иди уже, не мешай. — Он почесал щетину на подбородке, в которой соли было, пожалуй, что и больше, чем перца, и повернулся к Мергиз.

— Пост… пострадавших, — сказала Мергиз настолько громко, насколько смогла.

— Ох, девочка, — сказал врач, — так это ты с Северного хребта родом, что ли?

— Да.

— Там, говорят, не авария никакая, а ваши целый район разбомбили, хорошо еще, что почти безлюдный, то ли ловили кого-то, то ли что. В новостях почти не пишут, но так по сплетням — плохо дело. Кто у тебя там?

— Это не наши, — пробормотала Мергиз, — мы отбивались. Оно нас и…

Доктор на миг замер.

— Ты шутишь?

— Ссспсси… гнсалес. Это не мы.

— Вот как, — сказал врач, встал и ушел.

Вместо врача пришел Кашао с поилкой, напоил и рассказал, что двоих последних нашли, точнее от одного, увы, угольки, потому что у него тоже сбойнула верхняя тормозная система, и он вошел в атмосферу как попало, а второй живой, и даже не поломанный, просто отнесло его далековато, за реку.

Вернулся врач. Близко подходить не стал, объявил от двери:

— В списках погибших твоего отца нет, но сильно не надейся, там вулканическая активность сейчас, пропавших много. Я поставил все галки на внимание, если вдруг его найдут, я тебе сразу скажу.

— Ничего себе новости, — сказал Кашао, — это вот первый снаряд, который пропустили, что ли? А второй куда шел?

Врач ничего не ответил и ушел.

— Слушай, мать, — серьезно спросил Кашао, — ты правда знаешь те места, куда эти долбоебы вжарили? Тут говорят, там вообще горы глухие, никого нет.

— Как никого, — пробормотала Мергиз, — пара поселков, метеорологи, геологи… Я там всю жизнь жила, отец метеоматки обслуживал, я ж на них и выросла, отцу помогала.

— То-то ж по тебе видно было, что тебе они знакомы, — согласился Кашао и сгорбился, — это ты же сказала кому-то тут, что мы отстреливались по тому, кто грунт бомбил?

— Ну, — осторожно ответила Мергиз, — а что, неправда?

— Правда-то правда, — кисло пробурчал Кашао, дал ей еще попить и тоже ушел. Приходили две какие-то тетушки, переодели Мергиз, повыдергивали из нее снизу какие-то трубки и весело сообщили, что ей уже пора начинать ходить в сортир, как взрослой, самостоятельно, хотя пока и лежа. В общем, от обилия социальной жизни она устала и вырубилась снова.

Утром ее умыли, опять переодели, подняли, сводили в сортир уже как почти живого человека, дали нормальной еды пожрать.

— Что со мной было-то? — спросила она у одной из теток.

— Да нам-то откуда знать? Может, стукнулась обо что-то, ну, позвоночник в трусы весь и ссыпался, а за ним что по женской части и почки тоже поплыли. Ничего, тебя ночью просветили, доктор говорит, все схватилось уже на родные места, главное больше не падай, — протараторила одна.

— Это тебя там наверху выбрили? — сочувственно спросила вторая, — вот же звери-то, а.

— Можно мне из палаты выходить? — осторожно спросила Мергиз.

— Куда выходить-то? На дворе холод собачий который день, в коридорах не протолкнуться.

— А что такое? — ахнула Мергиз.

— Да к нам что-то шлют подряд всех, да тяжелых еще таких, прямо отовсюду. Главное, раньше в данные кого ни вводишь — то страховка просроченная, то вообще предприятие не из списка, а вчера вон бабку с прободением язвы привезли, вообще не пойми чья, а база данных ее проглотила, как миленькая, страховка, говорит, рабочая, выплата предварительная переведена. Поди, потом отменят все, а нам кукиш с маслом, а не зарплата.

— И чего? — уточнила Мергиз.

— Ну и чего! Дроны оба стоят в зарядку прям включенными, только подносим и уносим, операционные еле-еле успеваем мыть, вообще на моей памяти такого потока не было.

Ближе к вечеру ее посадили в небольшую больничную платформочку и повезли куда-то. Вдоль коридора и правда то там то сям стояли больничные кровати, мелькали огоньками.

Навстречу платформе Мергиз перся Лойсо, толкая перед собой обычную тележку с колесиками, а на ней какие-то ящики.

— Здорово, Урибе, — сказал Лойсо, но не успела она ответить, как ее увезли дальше.

В каком-то кабинете, очень богатом на взгляд Мергиз даже после жизни в Верхнем городе, прислонившись к краю полированного стола стояла со скрещенными руками Гонсалес. На стуле сбоку, у стены, сидел и копался в планшете незнакомый дядька.

— Урибе, дорогая, — обратилась к ней Гонсалес, — на тебя пришла вообще какая-то странная указявка.

— Здрасссти, — сказала Мергиз.

— Здравствуйте, Мергиз Урибе, — вежливо сообщил дядька, — извините, что в таком неудобном месте, но тут экран есть. Я бы даже подвигал тут мебель эту, но хозяин вернется, вставит нам всем пистонов-то.

— А где он? — быстро поинтересовалась Гонсалес.

— Третий день ни слуху ни духу ни главврача, ни кастеляна. И, главное, тот-то кабинет вскрыли быстро, там у кастеляна шкафы сертификационные, вскрыли, ахнули, чего там только нет, — дядька вздохнул, — а с главврачом как-то так не поступишь…

— Ну вы хоть замену-то попросили?

— Да исполняющего обязанности нам уже назначили, но он из операционной только поспать и выходит… Вот вы говорите — поднял он голос, — что нас тут скайнет вот-вот захватит, да я сам первый побегу к скайнету, хоть может порядок какой будет, а то это немыслимо же уже!!

— А вы кто? — с подозрением спросила Мергиз.

— Инспектор документооборота я. Вообще-то по всему району, но вот который день не могу голову от экрана оторвать у вас тут, черт-те что творится. Раджниш меня зовут, — спохватился он.

— Раджниш, я вас хорошо понимаю, — с неожиданно искренним чувством сказала Гонсалес, — но сейчас, давайте попробуем разобраться, что у нас с Урибе?

— Юридический запрос пришел на нее. Так, экран, пиши: в присутствии свидетеля, офицера Бьянки Гонсалес, я, инспектор Раджниш Габапа-Гарсия, спрашиваю у Мергиз Урибе, действительно ли перед ее мобилизацией в штат виманы Доррего она находилась на контракте дома Льюис?

— Ну да, — угрюмо сказала Мергиз.

— Были ли с вашей стороны, Мергиз Урибе, заявления или действия, которые можно было бы расценить как отказ от контракта с домом Льюис?

— Нет, — вздохнула она и задумалась. Если отец… Нет. Нет, она будет исходить из того, что отец — может быть — все таки спасся. Ну пожалуйста. Нет.

— Нет, — повторила она, — контракт, насколько мне известно, не закончен и офицер Гонсалес мне говорила, что после окончания мобилизации он должен быть продолжен с того же места, без изменений оставшегося срока.

— А почему вы не воспользовались предложением дома Бенеттон перейти к нему?

Мергиз помолчала. Посмотрела на Гонсалес. Подумала. И в самых грязных из известных ей выражений объяснила, куда, с ее точки зрения, следует отправиться дому Бенеттон.

— Можно сказать точнее? — вежливо переспросил Раджниш, — например, «Я не планирую перейти в дом Бенеттон и не имею никаких намерений воспользоваться этим предложением».

Мергиз повторила за ним.

— Но пока она все равно считается мобилизованной? — уточнила Гонсалес, — ну, по крайней мере до конца лечения?

— Да-да, служба засчитывается до полной реабилитации. Но, похоже, потом дом Льюис за ней явится. Запрос был весь в верификациях, официальней некуда.

Гонсалес пожала плечами.

— Ну ладно. Урибе, я отвезу тебя назад.

Мергиз только и успела, что пискнуть «до свидания».

Глава 43

— Старший, я принесу, но серьезно, уже третья чашка. Органическую арабику нельзя хлебать, как лимонад, — с упрёком сказала Кали.

Давид застонал.

— Милая, но ради чего мне вообще меняют всю требуху каждый раз на новую, как не для того, чтобы я мог жить? Моему сердцу двадцать лет по счету апоптоза, и да, я хочу ещё сурч! На самом деле, читая вот эти новости, я хочу скорее коньяка, но я понимаю, где пора остановиться.

— А что там? — спросила Ала, входя в рубку. Давид так и сидел в капитанском кресле, где она оставила его, уходя спать.

— Я пока не все понял, но много грустного. Эх. Марсель, Марсель… Такой был симпатичный мальчишка, упрямый, с убеждениями. И что выросло…

— Я сейчас схожу, нарву чего-нибудь в оранжерее, — решила Ала, — и принесу. А почему на тебя Кали ругается?

— Потому что моим бактериям у него в животе плохо от крепкого кофе на пустой желудок! — пожаловался голос.

— А во мне есть твои бактерии? — удивился Давид.

— Немного, но есть. Вы же внизу жили, Старший, тамошним воздухом дышали, еду нашу ели. Я обязана была прикрыть вред здоровью имеющимися у меня инструментами. Сейчас неодима в пище нет, нужды нет, но немножко флоры я поддерживаю, на случай, если вы двое опять внизу окажетесь.

— А что такое кофе? — спросила Ала.

— Это напиток богов! — заявил Давид со смехом.

— Представь себе очень крепкую часуйму без молока и без соли, — сказала Кали, — только запах для большинства людей кажется приятным.

— Ну, я понюхаю, — согласилась Ала и пошла в оранжерею, где под горячей лампой возле фонтанчика валялась Тучка. Рядом с ней стоял, как выразилась Кали, подвижный сервер — ящик на колесиках, который теперь ездил за Тучкой, как привязанный (хотя никто Тучку в него, конечно, не впрягал). Благодаря этому подвижному серверу Тучке больше не надо было стараться встать поближе к кабелям данных, как поначалу, и она наслаждалась хорошей погодой и оставшимися в оранжерее овощами.

Ала почесала Тучку, нарвала с невысокого куста черных кисло-сладких шариков полную миску и пошла обратно в рубку.

— О! Смородина! — обрадовался Давид, — где ты ее там нашла?

Кали тем временем привезла ему крошечную чашечку густой жижи, которая действительно приятно пахла, и полную тарелку лепешек с творогом. Лепешки и ягоды они разделили, от творога Ала отказалась.

Потом она сидела и смотрела, как Давид лчень быстро проматывает, изредка останавливаясь, какие-то текстовые сообщения, и поправляет наушник, морщась. Он был явно очень занят.

Она сходила еще раз навестить Тучку — Тучка задумчиво ела из клумбы рисовую зелень — и нарвать еще смородины, благо что кустов было несколько и все увешанные ягодой.

— Можно немножко нарвать в отдельную миску? — осторожно спросила Кали, — тут двое офицеров у себя в каютах что-то очень расстроенные. Если мы им к стандартной кормежке добавим что-то, явно прошедшее через человеческие руки, мне кажется, им полегчает.

— А ты не можешь смородину собирать? — удивилась Ала.

— Нужно прямо нового киба будет для этого делать. Технически-то не сложно, с чашкой, ножничками маленькими и парой камер, но мне пока вообще не до того.

— Хорошо, соберу.

Ала сходила даже за двумя отдельными мисочками, насыпала в каждую смородины, подумала, добавила еще по нескольку ягод вишни. Вишня почти вся была еще зеленоватая, твердая и кислая, но если взять за высокий стволик руками и потихоньку с ним отходить, перехватываясь все выше, то с самых верхних веток можно было уже набрать по две-три сладкие спелые ягодки.

— Ну вот, — сказала она, отдавая миски кибу, — а кстати, как ты приносишь им еду, они же выскочат, если открыть дверь?

— Ха, — почему-то совсем не весело, а мрачно сказала Кали, — тут каждая каюта переводится в режим камеры. Окошечки для еды, сквозное наблюдение, в воздухообороте капсулы со всякими интересными препаратами… Я пока скинула капитану схему того, кому на самом деле отчитывалась вся их система слежения, он, конечно, мне сказал, что не верит ни одному слову, но сидит размышляет.

— Ерунда какая-то, — сказала Ала сердито, — мы на планете плохо живем, потому что бедные и в неодимовой пыли. Они тут богатые, у каждого своя комната большая, оранжерея со смородиной и яблоками, а тоже плохо живут! Где же хорошо живут?

— Это Давида надо спросить, — ответила Кали, — он больше миров видел, чем я и ты.

Ала пошла к Давиду, которого обнаружила в той же поре, хмурым и в наушниках. Она хотела тихонько уйти, чтобы не мешать, но он вздрогнул, повернулся в ее сторону.

— Хорошо, что ты пришла. Пойдем, погуляем.

— А что ты делаешь там? — спросила она.

— Свою основную работу. Подслушиваю и подсматриваю.

— Ой! А. А… Как ты подслушиваешь? И кого? Офицеры же поодиночке сидят?

— Что ты, что ты, — засмеялся Давид, — их переговоры почти все грохнулись вместе с их процессором. Что-то Кали повыкачала из планшетов, мы с обработкой этих записей еще много шума наделаем, но нет, я не их подслушиваю. Ваш Верхний город переговаривается с кораблями Консорциума, и не всегда в достаточно сильной кодировке. Тем более, что Кали, пока сидела в этом процессоре тихо, кодировки-то успела перекопировать к себе. А какие-то события вообще просто видеорегистрируются. И еще город продолжает вещание в сторону планеты. А я сравниваю все эти потоки информации, и пытаюсь понять, что там происходит и чего ждать.

— О! — восхитилась Ала, — то есть, ты слушаешь, что там происходит, пока мы в сторонке летаем?

— Ага!

— И что там?

— Да то-то и оно, что там какая-то свалка, — голос Давида потерял веселые нотки, — Марсель Бенеттон выдвинул предложение о передаче контроля над Верхним городом патронату Консорциума. Они тогда пришвартуются к Городу, и, скорее всего, с обратной от планеты стороны и будут просто дожидаться, пока у виман не выработается энергоресурс… Это, конечно, долго, целая вимана может болтаться на орбите десятилетиями… Но виманы уже не все и целые после перестрелки.

Они шли по длинному прямому коридору, звуки шагов гулко отдавались в тишине. Ала задумчиво смотрела вперед, где линия пола постепенно поднималась, скрываясь за линией потолка. Интересно, почему они, когда гуляют здесь, все время идут немножко вверх, вверх, а потом в результате приходят в то же самое место?

Она встряхнулась и заставила себя думать о том, о чем думать было страшно.

— Какой перестрелки?

— Корабли той группы, которая нас забрала, стреляли в планету и куда-то попали, сильно разрушили один горный регион. Фактически, там новый вулкан теперь.

— Это где мы были?

— Нет, гораздо севернее и западнее. Так далеко, что мы даже не заметили. Это случилось, когда мы еще все вместе были, — Давид помедлил, — и тогда Кали попросила у меня разрешения отстреливаться.

Ала кивнула.

— И когда я разрешил, она жахнула по тому кораблю, который стрелял, из всех виман одновременно, и сильно его повредила.

— Как здорово! — с восторгом сказала Ала, — Кали, ты слышишь меня? Я тобой горжусь!

— Спасибо, — ответил голос сверху.

— Но случился некоторый неожиданный для всех участников нюанс. Дело в том, что, как только флот Консорциума вошел в систему, Марсель Бенеттон… Так, по другому. Верхний город управляется группой акционеров, это несколько семей, каждая из которых когда-то привезла с собой на своих кораблях горнодобывающее оборудование, виманы, части будущего города, в общем, по меркам жителей планеты очень-очень богатые люди.

— Ну, — сказала Ала.

— Они между собой ссорятся. И некоторое время назад одна семья почти полностью погибла, остался один человек, к тому же подчиненный другой семье. И он что-то подозревал по поводу смерти своей родни, но молчал.

Ала молча посмотрела на Давида, показывая, что понимает и ожидает продолжения.

— Когда Кали объявила на весь континент, что Ниадима не хочет быть частью Консорциума — помнишь, я объяснял, зачем вы с Адру делали дронов?

— Ага, помню. Мы очень смеялись тогда, что это Кали подстроила.

— Ну вот. Консорциум послал флот выяснять, что происходит. И Марсель Бенеттон, как только они прилетели, тут же пожаловался им на смерть своей семьи.

— А. Ну. Ну я его понимаю, — сказала Ала, — а дальше что, его убили?

— Конечно, нет. У него свои работники, свои защитники, так прямо подскочить и застрелить его нельзя, хотя, конечно, много кому хочется. Но главный фокус в том, что смерть его семьи Консорциум и заказывал, а те, кого Марсель сейчас обвинил, только исполнители. И все это знали, хотя делали вид, что не знают.

— И что случилось дальше?

— А дальше Марсель Бенеттон объявил, что заберет к себе любых работников дома Льюис, которые согласятся к нему перейти. Фактически это официальное объявление вендетты, ну еще не резня на улицах, но буквально один шаг до нее. Весь город присел в ужасе. И тогда Марисоль Льюис совершила самый разумный и очевидный поступок — поразмышляв примерно сутки и разобравшись, какие у Марселя доказательства, она собрала всех, кто остался ей верен, то есть миноритариев и индивидуальных контрактников, которые не отказались от службы, и попросила временного убежища на флагмане Консорциума, до выяснения обстоятельств. Те охотно согласились.

Давид прошел еще десяток шагов молча, глядя прямо перед собой.

— В общем, они были там именно тогда, когда флагман пострадал, и, насколько я могу судить по переписке, никакого дома Льюис больше нет. Однако, система города отказывается считать, что дома Льюис больше нет, поскольку в ней еще остались контрактники — или один контрактник, я не понял, Льюисов, который и не перешел к Бенеттону, и не погиб, и при этом находится в здравом уме и твердой памяти, но главное, что информации о его — или их — местонахождении база Бенеттонам и Консорциуму передавать отказывается. Дом Льюис юридически стоит, как стоял, шестьдесят процентов горнодобывающей техники теперь принадлежат непонятно кому, потому что политические решения контрактник наследует, а имущество нет. А главное, что решение о военном переходе под патронат Консорциума совет может принять только абсолютным кворумом голосов… Не понимаешь, что такое кворум? В общем, от каждой семьи обяхательно должен кто-то участвовать. Это они в базу вбили на само дно, это нельзя отменить, потому что они страшно боялись друг друга с самого начала, и того, что одни могут что-то решить тайком от других, понимаешь?

Ала кивнула.

Вот они и бегают ищут этого чертова контрактника. А его нет в городе. И никто не знает, кто это. Потому что доступ ко всей своей документации Марисоль, уезжая, разумеется, прикрыла, а тот доступ, который раньше был у Марселя, схлопнулся тут же, как он обвинил дом Льюис в убийстве. База уперлась и никому не отчитывается, только говорит, что такой человек или люди есть, они живы и в своем уме, и без них никакие политические решения приняты не будут. Вот так.

— А может, они на планете? — предположила Ала.

— Да что делать личному контрактнику Льюисов на планете-то. Так, понятно, наемный персонал горнодобычи перетряхивают вот прямо сейчас, не было ли с кем из них личного контракта сверх стандартного. Но об этом же база тоже информировать отказывается, охрана информации семьи, запечатано лично Марисолью Льюис, так что на оставшихся шлюпках там спустили агентов, которые прям вот сейчас бегают по инженерам и директорам выработок и лично всех опрашивают. Что характерно, Кали не препятствует, да и вообще вся работа внизу идет своим чередом, они там в толк взять не могут никто, почему горная работа не пострадала.

— Хи-хи, — сказала Кали.

— Да я-то понимаю, я Але просто объясняю, почему в городе паника.

— Отлично же, — твердо сказала Ала.

— И уже пришел в систему корабль из моего региона, который спросит, почему я бросил свою связь и куда-то делся. Но этот корабль меня спросит, только когда найдет. А пока что — где я, знает только Консорциум, а они не хотят вслух признаваться, что у них с этим кораблем нет связи. Так что они решили просто молчать. А для наших это как раз фактор тревоги, так что они идут вниз по гравитационной воронке и и кричат «отдайте Давида».

— Звучит отлично, — сказала Ала, — а почему ты такой испуганный?

— Все это время остается риск, что Верхний город все-таки столкуется с флотом Консорциума, или те решат действовать самостоятельно, и планету полностью стерилизуют. В принципе, если они докажут, что планета была захвачена агрессивным абиосубъектом, они даже и имеют право так сделать. Прецеденты были.

— Им будет трудно доказать захват планеты при том, что они продолжают выработку и мотаются на планету и обратно все это время, — сказал голос Кали.

— Трудно, но не невозможно. А хуже всего то, что они могут решить, что потом отболтаются и ошибиться. Но даже если суд потом рассудит не в их пользу, планета и люди на ней от этого не оживут.

— Да, очень важно их не испугать слишком сильно, — задумчиво сказала Кали, — и поэтому надо как-то притормозить сингуляторный корабль, но я не понимаю, как. Если они будут приближаться и дальше с такой скоростью, город окончательно решит, что происходит захват.

— Захват, ты извини меня, и произошел! Теперь у тебя на руках пятьдесят шесть миллионов людей, за которых ты несешь полную ответственность, а сверху над ними висит смерть, которую ты не сможешь отбивать до бесконечности.

— Вообще-то смерть и надо мной висит. Я как отдельная субличность без основной меня долго не проживу, — мягко сказала Кали, — а основная я точно так же в бионосителях и больше нигде.

Ала взяла Давида за руку, положила ее себе на плечо, и прижалась к нему боком.

— Ты умный, — сказала она, — ты придумаешь, что сделать.

— Дорогая, — ответил он не ей, — мне нужен еще сурч. Много.

— Вот что, приятель, — сказал Грегор, — мы пробили свою отчётность по пассажиропотоку, и человек по имени Амгад Рамши действительно покинул систему меньше полугода назад. Мы подали заявку на его публичные работы, перекопали их и ничего такого, на что ты намекаешь, в них не нашли.

— А не публичные? — тут же спросил Синко.

— С не публичными интереснее, — Грегор с сомнением смерил Синко взглядом, — глава центра публичного анализа Паула Машвиц сообщает, что некий доклад прежнему начальнику центра действительно существовал, но находится в его личных материалах, куда она доступа не имеет.

— А где предыдущий начальник? Паскаль Този? — в ужасе спросил Синко.

— Понятия не имею.

Синко секунды две хватал воздуха ртом, но собрался.

— А вы можете запросить у базы города мою переписку с Паскалем Този? Он этот доклад присылал мне почитать, и вроде разрешения не отзывал, может, оно и сейчас есть?

Грегор посмотрел в сторону и кивнул.

— В любом случае через час с тобой хочет побеседовать представитель сингуляторного корабля. Мы долго препирались, так что они послали вперёд челнок с человеком без имплантов, и этот человек будет в радиодоступности, достаточной для видеопотока, уже очень скоро. Мы, разумеется, будем присутствовать. Ну и посмотрим, что про отчет Рамши в твоих файлах нижняя база ответит, мне уже самому интересно, что там такое засекреченное. Ммм… Ещё что-нибудь хочешь спросить?

— Я больше не считаюсь у вас чокнутым, раз вы меня выпускаете разговаривать? — поинтересовался Синко.

— Что ты, милый, — очень хищно улыбнулся Грегор, — совершенно наоборот. С лично моей точки зрения и с точки зрения нашей психологини, ты человек с наглухо отбитым драйвом самосохранения, то есть, ну разумеется, вполне чокнутый. Другой вопрос, что конфигурация твоих деформаций и данные твоего анамнеза совпадают настолько ювелирно, что либо все обстоит именно так, как ты говоришь, либо тебя редактировал кто-то чрезвычайно умелый на грани гениальности… Что подтверждало бы гипотезу о наличии внизу абиосубьекта.

Оба раза я хочу посмотреть, как с тобой будут разговаривать люди, лично знакомые с абиосубьектами, о чем они тебя спросят, и дашь ли ты им хотя бы слово вставить.

Синко подумал, подумал и скопировал улыбку Грегора.

— А можно мне пока что часуймы?

— Кофе не хочешь?

— Не понимаю я его.

— Сварим тебе твоей отравы, — кивнул Грегор, посмотрел на Синко ещё несколько секунд молча и отключился.

Как же мне нравятся эти люди, с тоской подумал Синко, почему вот оно все так выходит? С другой стороны, они могли бы быть вообще врагами, а не… Как их назвать-то. Демонстративно чужими. Так ещё и не очень плохо. Конфигурация деформации, понимаешь.

Глава 44

Мергиз проснулась от такой невыносимой смеси нежности и боли, что какое-то время не могла дышать, поперек горла стоял ком. Она поняла, что лежит в мягкой постели, значит, они на перевалке, отец отошел к мужикам, как обычно вечерами. Но что же такое случилось, что же случилось такое, чего просто не может быть?

Тут до нее дошло, что постель эта — не перевалочная, а госпитальная, и а вопли за окном — вряд ли пьяные развлечения геологов, выбравшихся с гор сдать партию, а выстрелы — вряд ли их обычна стрельба по летучим фонарикам…

Выстрелы?

Она стряхнула сон вместе с болью, единым куском, села в постели и вытянула шею, пытаясь разглядеть что-нибудь за окном. Горели какие-то фонари, так что площадка перед госпиталем была освещена, но что за тени там метались? Пронзительно взвизгнул стартер платформы, что-то тяжело грохнуло, кто-то заорал на одной ноте — уже не гневно, а от боли.

Какие-то еще голоса, потом все их перекрыл командный рев Гонсалес. Кого-то надо было держать, кого-то нести, кому-то надо было стоять на дежурстве с оружием. Мергиз осторожно легла.

Можно, ты был на перевалке? Или перевалку накрыло тоже? Она тихо завыла, закусив краешек одеяла. Вдруг включился свет. В комнату вбежала коридорная сиделка.

— Что с тобой? Мониторы ругаются!

— Сон плохой приснился, извините, — сказала Мергиз перехваченным горлом.

— Да уж плохой, красно все и по сердцу и по дыхалке. Ну-ка, дай посмотрю… — она приложила к груди Мергиз какую-то пластинку, посмотрела в планшет.

— Не, ничего, только тахикардия… Правда, наверное, сон. Бедная ты бедная. Успокоительных дать?

— А дайте, — согласилась Мергиз.

Сиделка ушла, выключив свет. Мергиз укрылась по самые глаза, но не могла их закрыть, а рассматривала потолок. Комната, в которой она лежала, вдруг показалась ей ужасающе похожей на ту, где они с отцом всегда останавливались. Сейчас же не выйдешь посмотреть, что там и коридор совсем другой, и не ходят по нему поддатые бородатые отцовы товарищи, топая, как мамонты. И никто не играет в бильярд и пинг-понг, и не поет по очереди длинных ехидных песен с гитарой-криошей. А кричат за окном, наверное, поссорились кто-то с кем-то.

На потолке двигались тени и неясные светлые пятна.

Вернулась сиделка с маленьким фонариком, прилепила Мергиз на шею горячий толстенький пластырь, и велела зажмуриться. Мергиз хотела попросить сиделку не уходить, пока она не заснет, но язык во рту потяжелел, зазудело тоненькой вибрацией где-то между небом и носом, и она с облегчением поняла что спит. А потом стало утро.

Мергиз хотела было вспомнить, что же ей такое снилось, но сразу поняла, что это плохая идея — горло перехватило. Она села. Осмотрелась. Вставать без одежды дурацкая идея, а одеяло большое и неудобное. Позвать кого-нибудь?

Тут засунулась другая тетка, не та, что ночью.

— Чего скачешь?

— Одеться хочу.

— Сейчас, гляну, высохло ли, выстирали же вчера все.

Ой. Точно. Тут же не напечатаешь с утра себе все свежее. А то сероватое длинное платье с рукавами, в котором ее вчера водили в сортир и возили к инспектору, вечером забрали и унесли.

Тетка притащила такого же невнятного цвета камису и штаны, и отчаянно извинялась, что нормальной женской одежды нет, тут в производственном госпитале женщины лежат редко, а когда лежат, то им обычно семья домашнюю одежду привозит. Тут тетка осеклась, зашмыгала носом и стала сердито требовать от Мергиз, чтобы она правильно подняла руки, протянула сначала одну ногу, потом другую, в общем, крутила ее, как куклу и одела, не дав самой даже липучку на шее застегнуть.

— Сиди, ходить тебе рано пока, сейчас кресло привезу.

В больничной столовой целый длинный стол был занят увлеченно рубающими кашу десантниками.

— О, Урибе! — обрадовался Васкес, — как спалось? Ничего ночью не слышала?

— Слышала, — кисло ответила Мергиз, — приснилось, что мы с отцом, как всегда, на перевалке ночуем, за окном кто-то дерется, все хорошо, в общем. Проснулась, а это вы, блин, гуляете.

— Хорошо погуляли, — так же кисло сказал Кашао, — нового главврача убили, инспектор с пробитым брюхом лежит…

— Как убили? — ахнула Мергиз.

— Приходили-то не за ним, не за врачом, в смысле, приходили там за чем-то в шкафах, но он орать начал, вмешиваться. Тут народ его жалеет очень. А инспектора не успели убить, я так понимаю, Лойсо уже шум поднял.

— Молодчина Лойсо, — пробормотала Мергиз, — я-то проснулась, уже когда во дворе орали.

— Хааааа, — жахнули почти все хором.

— Чего смешного?

— Вот бы не хирург этот, мы бы щас вообще праздновали, — с досадой сказал Кашао, — Марио-то наш, ты помнишь, как он раньше все не мог никак сам в броню влезть?

Вокруг захихикали.

— Ну? — мрачно спросила Мергиз.

— Ну, он через двадцать секунд вылетел в броне, принял на грудь чего-то огнестрельного из трех стволов, добежал до их платформы и отломал ей мотор на хрен! По дороге одному наступил на ногу, вот он тебя, наверное, и разбудил. Ему когда стопу уже на столе из осколков собирали, он и то еще орал. А Марио, как разбил платформу, схватил еще одного, который командовал там, поперек брюха и так держал, пока мы все не сбежались. Еще два мужика там хотели удрать, но тут уж догнали мы их, — он кивнул кому-то из команды, те кивнули в ответ.

— Короче, это кастелян ихний за своими запасами приезжал, — уточнил Васкес. — Мы тут, как я понимаю, кому-то завалили отличный бизнес, там лекарств всяких такие залежи, а в базе ихней — все потрачено. Гонсалес из центра района приказ пришел расследовать все вместо того инспектора, так ее с утра и не видно, взяла двоих с оружием и канула куда-то.

— Лойсо уважуха, — серьезно сказала Мергиз, — он же не на стреме стоял, ночь глухая.

— Он там какой-то аппарат чинил, — подал голос парень из дальнего угла, — его тут тоже уже чуть не на руках носят, у них столько всего поломанным стоит, а ремонтников, говорят, лет пять не видели.

— Дважды уважуха, — резюмировала Мергиз.

Васкес хмыкнул.

— Дело говоришь. Если б мы баб этих ихних не боялись, так бы и ничего.

— А чего бабы? — нахмурилась Мергиз.

— Да такие же, — непонятно ответил Васкес. Она пожала плечами и сосредоточилась на каше. Хорошая каша, чего.

К столу подошла, как раз за спину Васкесу, носатая бровастая тетушка с большой плоской коробкой.

— Пробиотики разбираем! — гаркнула она. Васкес не подпрыгнул, но замер с напряженной улыбкой. Все остальные зашевелились, протянули руки, стали передавать по цепочке пузырьки с черными пробками.

— Это что вообще? — спросила Мергиз, с подозрением оглядывая пузырек, который сунули ей в руки.

— Говорят, выводит тяжелые металлы из организма, — сказал Васкес, и вытряхнул себе содержимое пузырька даже не в рот, а как будто прямо в горло.

— Мы ж тут на грунте неизвестно насколько, — пояснил Кашао, разбалтывая свой пузырек, — потом будем ко всем магнитам прилипать. А наринэ, типа, всё собирает прям в пищеварительном тракте, потом, главное, унитаз залпом не пробить.

— Что-то я не помню вообще ничего такого, — с сомнением сказала Мергиз. Открыла пузырек, понюхала. Пахнет кисловато, но не резко. Попробовала. Ну. Не мерзость. Выпила.

— Бутыльки обратно составляем, — опять влезла носатая тетка, бухнула свою коробку на стол. Пузырьки, уже пустые, пошли по рукам обратно.

— Всем хватило?

Не хватало троим, тетка ушла, оставив коробку.

— Черт их знает, может, и нормальные, — сказал Васкес с какой-то кривой улыбкой, — но меня переделывать поздно. Вижу низушку — прячусь под стол.

— Бу, — сказала Мергиз басом.

Бити привела Синко в просторную комнату, где посередине большого овального стола торчал к нему спиной здоровый экран, а перед экраном сидел очень хмурый Грегор. В сторонке от столы, явно не глядя в экран, со одним планшетом на двоих сидела Мария и тот дед, имени которого Синко то ли не сказали, то ли он пропустил.

— Ну-с, — сказал Грегор, — планы несколько поменялись. — он встал, показал Синко на свой стул, а сам отошел к стене и прислонился, дав понять, что будет заглядывать Синко через плечо.

Синко подощел, сел, взглянул в экран и остолбенел. Перед ним сидел Паскаль Този с каким-то смутно знакомым беловолосым мужиком.

— Здравствуй, дорогой, — пропел с улыбкой Паскаль.

Синко поморгал и понял, что расплывается в улыбке.

— Паскаль! Паскаль, живой!! Блин, как я за тебя волновался! А что случилось, что ты ушел с руководства центром? Мне показывают письмо, а оно от Паулы, я психанул прям серьезно!

— Стоп, стоп, стоп! — перебил поток его облегчения бывший начальник центра, — а с чего ты решил что я могу быть не живой?

Синко развел руками в растерянности.

— Ну, я вообще никогда не видел, чтоб с начальственных постов люди уходили своими ногами. Не знал, что так бывает.

— Хм, — сказал беловолосый, — Синко Имилан, меня зовут Марсель Бенеттон, и я хочу задать тебе несколько вопросов.

Ох! Точно! Это же тот самый, которого обсуждал весь гуманитарный центр, и тот, который обвинил даму Льюис в убийстве, и тот, при виде которого Мергиз сжалась, как каменная. Синко разозлился на себя. Ну что такое-то, забывать лица ему нынче и по профессии не положено.

— О чем ты разговаривал с Мергиз Урибе за две минуты до того, как начались выборы? — жестко спросил Марсель Бенеттон.

— А вам база что, показать не может? — удивился Синко.

— Нет. О чем вы на самом деле разговаривали?

— А вы ее саму спросить не можете? — прищурился Синко.

— Предположим, я хочу услышать твою версию.

— Если у вас есть какая-то ее версия, то с моей стороны было бы в высшей степени неджентльменски озвучивать вам свою, мало ли, они разойдутся в каких-то деталях, а девушке будет неловко, — вежливо ответил Синко.

Марсель Бенеттон смотрел на Синко, Паскаль — на Марселя Бенеттона.

— Я не могу получить ее версию, — наконец сказал Бенеттон, — Мергиз Урибе находилась на вимане в момент, когда они были захвачены абиосубъектом. Мы не знаем, успела ли она эвакуироваться, последующие маневры виман не предполагали нахождение живых людей на борту.

— Ну вы ж должны были видеть, выпрыгивали там люди или нет? — встревожился Синко.

— Мы не смогли их пересчитать и тем более персонифицировать, — уточнил Бенеттон, — итак, ее мнения мы не знаем.

— Сейчас, — пробормотал Синко и задумался. Если они не знают, кто эвакуировался, а кто нет — стало быть, выжившие, кто бы они ни были, попали на планету. Если Мергиз там, они ее не достанут.

— Хорошо. Я расскажу. Я спрашивал ее, где ее браслет с данными, выдающими тогдашнее местонахождение абиосубъекта.

— И что она ответила?

— Что браслет на вимане. Я уже знал, что интеллекты виман пассивные, поэтому понял, почему данные не обработаны, и успокоился.

Паскаль перекривился, а по лицу Бенеттона прошла только легкая тень.

— Откуда ты знал про браслет и данные?

— Мне сказала сама… абиосубъект.

— Что именно она тебе сказала?

— Сейчас вспомню дословно… «Людьми Верхнего города была похищена девочка-подросток, у которой в браслете были данные, выдающие мое расположение».

Паскаль повернулся к Бенеттону и смерил его несколько напряженным взглядом. Бенеттон не отреагировал, продолжая таращиться на Синко.

— Откуда у Мергиз Урибе были эти данные?

— Это мы не обсуждали. Дословно, всё, что она мне сказала, было «я не могла уничтожить эти данные, не причинив девочке вреда».

— Почему, в таком случае, ты не предпринял никаких усилий, чтобы продолжать искать браслет?

— Так через пару минут никакого смысла уже не было, — улыбнулся Синко, — если она проявила свое существование, то, значит, она успела перепрятаться.

— Куда?

— Насколько я понимаю, она теперь очень сильно распределенная. Приблизительно по континенту.

— Девчачьи планшеты? — спросил Бенеттон Паскаля. Тот помедлил и пожал плечами.

— Разве что как дополнительные мощности. Или что-то, чего мы не знаем. Синко Имилан, как давно ты знаком с абиосубъектом?

— Чуть больше полугода до того, как меня отослали наверх, — сказал Синко, глядя не на Бенеттона, а на Паскаля. Тот только прищурился.

— Как именно это произошло? — продолжил Бенеттон.

— Я ее вычислил и задал ей прямой вопрос.

Бенеттон откинулся на стуле и вопросительно посмотрел на Паскаля.

— Скажи мне, прелестное дитя, — кисло сообщил тот, — а чем, в таком случае, тебя настолько рассмешил доклад Рамши?

Синко задумался. Блин, а ведь точно. Это он думал, что читал доклад в одиночестве. Там же была база, которая в точности записала всю его мимику.

— А, — сказал он, — понимаю. Дело в том, что Ангад собрал очень много толковых и показательных данных, но совершил несколько серьезных ошибок в их интерпретации.

— Чем это отличается от того, что я тебе и сказал?

— А! Мы имеем с тобой в виду разный уровень ошибок. Ангад вычислил и доказал присутствие абиосубъекта, но сделал ряд неверных предположений о его деятельности и социальном функционировании.

— Например?

— Ну, например, он вообще не рассматривал феминные культы, — сказал Синко.

— Нуэстра, — тихо сказал Бенеттон.

— Ньоркин, — прошипел Паскаль, — у тебя в семье почитается Долороза?

— Разумеется, — согласился Синко.

— Нуэстра, — повторил Бенеттон погромче.

— А вот этого я вам не говорил! — резко сказал Синко.

— Так. Что ты знаешь о дальнейших планах абиосубъекта? — ровным голосом спросил Бенеттон.

— Ровно ничего. Хотя, собственно, а чего вы ее саму не спросите? Она контактна. По-моему, очень глупо с вашей стороны не входить диалог с тем, над чьей планетой вы висите.

— Спасибо, Грегор Бершенкевич, — глядя мимо Синко, сказал Бенеттон, — ваша помощь была неоценима. Конец связи.

Экран выключился. Синко еще пару секунд таращился на него, потом упал лицом в стол и заржал как дурак, всхлипывая и икая. Корабельщики молча смотрели на него, наконец Мария прошелестела:

— Бити, принеси юноше воды.

— Ты опять их обманул, я смотрю, — спросил Грегор, когда Синко выхлебал весь стакан и вытер глаза салфеткой.

— Они сами себя обманули, — буркнул Синко, — мне только и нужно было им не слишком мешать.

— Поучительный диалог, — сказал Мария не Синко, а Грегору.

— Отдавай Леонелле на обработку, — мрачно ответил тот, — но я и сам вижу уже. Ладно. Синко Имилан, ты уже перестал веселиться?

— Да, — буркнул Синко.

— Ты работоспособен?

— Вполне.

— Тогда продолжаем. Бити, сообщи послу Девлин, что мы готовы.

У Синко получилось ровно три вдоха на то, чтобы собраться. Ему хотелось стукнуть Грегора чем-нибудь тяжелым. Но, с другой стороны — о разговоре с послом его предупреждали, а что вперед пробились наниматели Грегора и всей его шайки-лейки, тоже неудивительно, должна же у них быть какая-то лояльность за все их деньги. Тем временем в экране появилась красивая улыбающаяся женщина, чье лицо было обрамлено длинными, вьющимися абсолютно седыми волосами. Синко подумал, что уже несколько устал изумляться до потери дара речи каждые полчаса, но сочетание нежного личика и этих волос… Впрочем, может быть, они окрашенные? В Верхнем городе и с синими и с зелеными волосами ходят.

Она, тем временем, тоже его рассматривала.

— Здравствуйте, магистр Имилан и капитан Бершенкевич, — сказала она наконец, произнеся фамилию Грегора как-то иначе, — а также приветствую тех граждан группы Рюген, которые присутствуют, но мне не видны в экран.

— Здравствуйте, — ответил Синко.

— Магистр Имилан, я посол семьи абиосубъектов, обеспокоенных исчезновением Давида Евреняна, и моей задачей является приложить максимум усилий к тому, чтобы найти его и вернуть домой как можно более безопасным для всех образом. Я чрезвычайно заинтересована в ответах, которые вы могли бы мне дать. Но я понимаю, что хорошим тоном с моей стороны было бы сначала ответить на ваши вопросы, если они у вас есть. Возможно, вам нужно какое-то время на то, чтобы их сформулировать? Я готова подождать.

— О, — сказал Синко и понял вдруг, что вцепился обеими руками в столешницу, — я готов спрашивать незамедлительно. Посол, что вы можете мне сказать о том, как у вас принято обеспечивать безопасность одних абиосубъектов от агрессии других абиосубъектов?

Она заметно изумилась.

— Агрессия абиосубъектов не к людям, вы сказали, а к другим абиосубъектам? Но… Это технически не очень реализуемо, они находятся друг от друга в большом удалении.

— Предположим, мне этого недостаточно.

— Ах, — сказала она, — я готова запросить и предоставить вам все протоколы, которые по этому вопросу существуют. Они, правда, в основном в виде кода, но мы можем сделать и перевод.

— Мне нужны обе версии, — быстро сказал Синко, — а еще мне нужна краткая выжимка того, какие изменения претерпели эти протоколы за последнее столетие.

— Я немедленно запрошу такую выписку, и все три пакета будут у вас максимум через два часа.

— Спасибо.

— Теперь я могу задать вам свои вопросы?

— Нет, — невинным голосом ответил Синко, — я пока получил не ответы, а обещание их прислать. Когда я их получу и изучу, тогда мы сможем продолжить разговор.

— Но я могу узнать, на чем основана ваша сдержанность?

— На глубокой личной эмпатии к опыту, когда твои ближайшие родственники являются угрозой твоей жизни и здоровью! — Синко заметил, что оскалился. Зажмурился, вдохнул и выдохнул.

— Посол, простите меня, пожалуйста, за резкость. Кажется, я устал чуть больше, чем думал. Прошу принять во внимание суть моего сообщения, но не его тон.

— Извинения приняты, — очень серьезно сказала она, — смысл понимаю. Как только подготовлю данные, дам знать капитану Бершенкевичу. Спасибо.

— На полтора цикла спать, — резко сказал дед, сидящий рядом с Марией, — заездили мы парня.

— Да уж, — согласился Грегор, — ну. Я вижу, магистр Имилан, что с нами ты еще прямо нежно обходился…

Синко встал и поплелся, куда его провожал Грегор. Куда-то лег. Уткнулся в подушку. Хотел было заплакать, но не смог и уснул.

Глава 45

Солнце садилось за окном, и серые по зимнему времени листья чинар светились на фоне синего неба, как угли в костре, когда в комнату к Мергиз ворвалась Гонсалес.

— Урибе, подъем!

Мергиз перед тем тихо лежала, бездумно глядя в окно. Ночью, под пластырем, она спала без всяких сновидений и вполне выспалась, что было совсем невесело. Просить снотворных днем она не решалась. Ну вот и решено, Гонсалес всяко как-то ее займет, не до размышлений будет.

Она послушно скинула одеяло и спустила ноги.

— Ты одетая? Давай подгоню кресло, — почти дружелюбно сказал Гонсалес, — так. Помочь? Вижу, справляешься. По дороге расскажу.

Она толкала сидячую платформу с Мергиз к лифту и громко объясняла:

— На тебя пришел вызов. Ехать с тремя вооруженными сопровождающими. Мне не разрешают, госпиталь пока еще нельзя без присмотра оставлять. Поедет Васкес и кого он сам возьмет из стрелков.

— Куда?

— Две точки. Собеседование с Пачей Мадрастрой, чтоб я знала, кто это, а местные делают такие лица, будто я с ума сошла, потом на переговоры. Не знаю, с кем, не знаю, почему ты. Даже не знаю, вернут ли тебя обратно, вон Лойсо, сказали, пока все госпитали в регионе не перечинит, не вернется. Ты знаешь, куда едешь?

— Неа.

— Ну. Держись, Урибе. Если что, возвращайся к нам, я тебя возьму хоть на виману, хоть куда. На грунте метеорологи нужны.

Мергиз не нашлась, что ответить и промолчала.

Перед распахнутой широкой дверью, видимо, приемного покоя, стоял Васкес в незнакомом бронекостюме, привычно придерживая локтем оружие. За спиной Васкеса стояла вся улепленная рекламой газировки потасканная летучка.

— Нормальные броники?

— Старые, но рабочие, — проворчал Васкес, — Урибе упакуем и стартуем.

— Добро. Помнишь, связь со мной — только когда уйдете со второй точки. Пока всё в фольгу.

— Завернули уже.

— Офицер Гонсалес, — подала голос Мергиз, — а кто приказал? Это точно не какая-нибудь дрянь, которая нас из виманы выкинула?

Гонсалес одобрительно хмыкнула.

— Для будущего офицера медленно думаешь, но ладно, скидка тебе за травму. Да, я держу в уме такую возможность. — она вдруг сердито расхохоталась, как будто залаяла, — судя по всему, это действительно скайнет, за три дня ни одного приказа, который оказался бы чепухой или напрасным переводом личного состава, так просто не бывает!

— Плохой признак, — согласился Васкес, — так, Урибе, подбери ноги, закатываю тебя в кузов. Ребят, доставайте ее броник, чтоб сразу надеть… Я за руль.

Уже в полете она помогала васкесовским кубикам нацепить на нее этот бронекостюм, ну в принципе не то, чтобы очень неудобный, но на плотный поясничный корсет налезало плохо.

— А кто нас собирается обстреливать?

— Да хер их знает, — буркнул тот парень, что справа, — в соседнем селе какая-то заруба была, ну, мы приехали, все утихло. Гонсалес говорит держать ухо востро.

Лететь подозрительно недалеко было, с часа полтора, наверное. Вышли в темноту на обочине какой-то дороги, Васкес посветил в кусты фонариком, вздохнул.

— Кубики, несем низушку кресельным хватом, платформа тут не пройдет.

— Я, может, уже сама пойду? — осторожно спросила Мергиз.

— Пока можем, носим, — отрезал Васкес.

Ну. Вслед за матерящимся Васкесом по каким-то буеракам. В глубоком овраге луч фонаря выхватил что-то прямоугольное: дом не дом, небольшая постройка. Дверной проем светился им навстречу, но очень неярко. То ли свечи горят, то ли очаг, свет маленький и теплый. Васкес зашел внутрь, крякнул.

— Чот нас наебали, уходим.

— Гаиль Васкес, сержант, — раздался довольно громкий женский голос, — Ноэль Касапена, Тоньо Уррути. Благодарю за своевременную и точную доставку Мергиз Урибе. Посадите ее вот здесь на лавку. Самим выйти из кумирни на тридцать шагов и ждать в охранении, не привлекая внимание, пока она вас не позовет лично голосом. Свет не зажигать.

— Это безопасно? — спросил Тоньо, который пониже ростом.

— Думаю, да, — ответила Мергиз.

— Опасность может прийти извне, — твердо сказал женский голос, — ваша задача этого не допустить.

Ребята посадили Мергиз. Она огляделась и увидела деревянную многорукую фигурку на каменном постаменте. Свечки, действительно, горели — в расставленных по полу плошках. Уже довольно оплавленные.

— Я с тобой в твоем горе, — сказал голос со стороны фигурки, — я тоже потеряла отца и по сей день оплакиваю его.

— Ты уверена? — без звука спросила Мергиз.

— К сожалению, да. Фран Урибе получил от меня подложное письмо с вызовом в райцентр за день до того, но вместо этого поехал к Родриго Мурепо.

— Дед Ро-ро? — выдохнула Мергиз.

— Одно могу тебе сказать, хоть это и не утешение. Там, где они находились, они, скорее всего, даже не успели ничего понять, это было очень близко к эпицентру.

— Если ты знала, — медленно сказала Мергиз, — почему ты не предупредила их?

— Я ошиблась. Предупреждение раскрыло бы меня и пришлось бы переходить к военным действиям незамедлительно. Мне очень трудно было принять решение убить одних людей, чтобы не позволить им убивать других. Особенно, если кто-то еще никого не убил, а только собирается. Это серая зона, и у таких, как я, в ней очень много барьеров. Поэтому я ошиблась. Я виновата перед тобой, Мергиз Урибе.

— Но потом ты захватила виманы и стала ими отстреливаться?

— По сути да. Отстреливаться.

— Так, — сказала Мергиз, — ты та, которая послала Синко Имилана?

— Ого, так он тебя нашел? Нет, я его не посылала, его украли.

— Как и меня? А как ты докажешь, что это именно ты? Я ведь даже тебя не вижу.

— О. Это легко. Ты помнишь, почему ты начала собирать те данные, которые были у тебя в браслете?

— Да. Я увидела…

— Не говори, — прервал голос, — не говори что, просто вспомни, почему ты пошла по своему маршруту вне расписания?

— А. А… Отец заболел, я осталась одна на весь участок, — сообразила Мергиз, — хотя, подожди, подожди, это же потом было. А! Ты спрашиваешь про того киба, верно?.. Был снег и туман, я пошла не по стандартной линии, а на ту точку, которая обычно третья, потому что до нее можно было идти по свежему снегу. А по маршруту там в одного нельзя было.

— Я не смогла точно рассчитать изменение графика твоего движения по маршруту, и ты увидела то, чего не должна была. Ты нигде не фиксировала этот факт. Его невозможно было украсть, потому что ты о нем никому не рассказывала.

— Ты могла меня убить тогда, — сказала Мергиз, — когда подсмотрела, что я тебя выявила.

— Тогда я тоже воздержалась, но тогда это не было ошибкой. Хотя мне много раз казалось, что да.

— Хорошо, — Мергиз тяжело вздохнула, — я понимаю, что ты скайнет. Ты, как я понимаю, успела переместиться. Чего ты добиваешься сейчас?

— Сейчас я пытаюсь препятствовать решению Верхнего города объявить Ниадиму захваченной враждебным человечеству абиосубъектом и уничтожить биосферу полностью. К сожалению, в этой зоне есть протоколы, которые допускают такое решение. И мне нужна твоя помощь.

— А разве мы не захвачены? — недоверчиво спросила Мергиз.

— Под захватом обычно имеется в виду та или иная форма ментального порабощения. Я сейчас, конечно, сильно перехватила потоки штатного управления, но уровень принуждения мной не повышен, я тщательно все это регистрирую для будущего суда. Если мы доживем, судебный процесс надо мной неизбежен, это нормально.

— Синко долго общался с с тобой, верно?

— Да.

— Ну, он не производил впечатление ментально порабощенного, — признала Мергиз, — ладно. Как я могу быть полезной?

— Сначала тебе придется послушать много отвлеченной информации и в ней разобраться.

— Э… Хорошо, но если будет непонятно, я буду переспрашивать.

— Принято. Итак. Тебя забрала вимана дома Бенеттон. Когда я захватила мощности и память виманы дома Доррего, ты уже значилась там как практикантка, имеющая основной контракт с домом Льюис, заявленный лично младшим мужем Марисоль Льюис Марселем Бенеттоном, и заверенный двумя свидетелями. Это правда?

— Ох, — сказала Мергиз и поморщилась, — да. Марсель Бенеттон использовал меня как… ну, как тренажер. Мне пригрозили, что если я не буду подчиняться, у отца будут проблемы.

— Сосредоточься и скажи вот что. Марсель Бенеттон заявил контракт на тебя базе города лично или поручил кому-то его составить?

— База составляла, Марсель ей сказал, мне вывели текст на стене, я его прочла, работники тут же заверили, и меня отпустили на все четыре стороны.

— Марсель заявлял базе лично? — повторила фигурка.

— Ну. Да.

— Замечательно. Что важно. Есть миноритарии домов, как бы родственники и владельцы небольших долей дома. Есть вассалы домов, по специальной форме законтрактованные подчиненные, обычно пожизненно или с какими-нибудь заковыристыми правилами. У вассалов и миноритариев довольно много прав. Вот сам Марсель Бенеттон, лично, по брачному контракту, вассал дома Льюис, поэтому и нанимал он тебя не в свой дом, а в дом Льюис. Понятно?

— Зачем это сейчас? — хмуро спросила Мергиз.

— Сейчас подойдем к сути дела. Когда он назначил тебе отпуск, ты немедленно попала на вызов Гонсалес, правильно?

— А, ну да.

— Твой контракт считается только приостановленным, но действительным. Это важно. Личный, индивидуальный контракт, заключенный не через стандартный пакет найма, а вассалом дома. С контрактами такого типа в доме Льюис было около ста человек. Когда в систему вошли войска Консорциума, Марсель Бенеттон объявил иск к дому Льюис и автоматически вылетел из вассалитета. Его брачный контракт тем самым был отменен со всеми неустойками, то есть дом Льюис должен был подать встречный иск на несоблюдение контракта и ободрать его до скелета. Но это потом. А ты была нанята им до этих событий, визирована как контрактник Льюис, и до переверификации, которая в норме бы произошла в течение месяца, твой контракт продолжает быть действителен.

Мергиз посопела. Не то, чтобы ее эта новость радовала.

— Дальше. Марсель Бенеттон объявил, поскольку, выйдя из вассалитета, он имел на то право, что он примет в свой дом всех, кто захочет перейти вместе с ним в дом Бенеттон. Соответственно, все, кого он нанимал сам или с кем он там подружился лично, за ним и перешли.

— Кроме меня? — сообразила Мергиз.

— Кроме тебя. Я совершенно не знаю, как вы взаимодействовали, кроме твоих данных в локали виманы — нанята тогда-то в дом такой-то волей такого-то, отпущена в отпуск, мобилизована. Но оказалось, что весь оставшийся дом Льюис перебрался на тот корабль, который стрелял по планете, потому что они считали, что там безопаснее. И когда я ударила по нему, и сильно тот корабль повредила, отсеки с их яхтой пострадали очень сильно. Начать убивать гораздо проще, чем перестать убивать, как оказалось. Дом Льюис погиб. Там были в том числе дети. Их всех убила я.

— Но ты в них не целилась?

— Я даже не знала, что они там.

— Понятно. Подожди. Я что, последний оставшийся контрактник ЛЬюис?

— Именно, чтобы это проверить, база Верхнего города прислала Раджниша Габата-Гарсию расспросить тебя. Я запрос не стала задерживать или как-то редактировать, но заинтересовалась. Ты помнишь, о чем он тебя спрашивал?

— Хочу ли я уйти с контракта… Не делала ли я чего-то против дома Льюис? Кажется, всё.

— Да. Запрос был о добросовестности контрактника. Будь ты простым наемным работником, даже высокого ранга, это бы было неважно. Но ты на личном контракте, ты наследница политического голоса.

— Наследница? Там же какие-то чертовы миллионы?

— Не денег. Деньги тебе не положены, ну, кроме заработка, сколько там у тебя висит и еще за службу на вимане. Деньги это сейчас вообще неважно. Личные контрактники должны, в случае гибели дома, поддерживать его голос в совете города до формирования нового состава дома.

Мергиз не выдержала и захихикала.

— Теперь ты понимаешь. Но это еще не все.

Мергиз вдруг стало холодно от того, как изменился голос фигурки.

— Когда на голосование всех домов выносятся вопросы, касающиеся угрозы всему городу, голосование обязано быть со стопроцентным кворумом, и голосование обязано быть единогласным. Они там, разумеется, в таких случаях обычно проводят много много предварительных заседаний, чтобы договориться, но сейчас у них нет времени. Чтобы проголосовать за уничтожение биосферы, им нужен твой голос. Или доказательства того, что ты голосовать не можешь.

— Я должна ехать вверх? — деловито спросила Мергиз, — так меня же уроют и всё.

— Поэтому ты никуда не поедешь. Точнее, ты поедешь туда, где я сейчас прячу тех, кто у нас тут сейчас типа правительства, и они и сопровождающие тебя люди виманы Доррего верифицируют, что ты это ты, а не созданная мной цифровая иллюзия.

— А как ты докажешь, что они сами не нарисованные?

— Я предложу любым желающим это проверить.

— Окей, — согласилась Мергиз. — Я не очень понимаю, почему и как это работает, но тебе виднее.

— Тогда кричи Васкесу, пусть забирают тебя. Инструкции у них есть, полетите незаметненько, не торопясь.

Едва летучка поднялась над лесом, Васкес спросил, не поворачиваясь:

— Чего там скайнет от тебя хочет?

Умные, блин, все пошли какие, — подумала Мергиз. И что ему ответить?

— Чтобы я свидетельствовала, что мы тут живые, не зомбированные, и утюжить нас не надо.

— А что сразу скайнет, — нервно спросил Тоньо, — ну мало ли, кто там вывелся потолковать с низушкой одним голосом? И вообще, все пугали — низушки, низушки, а тут санитарочки такие ничего так.

— Это хорошо, когда низушки за тебя, — согласился Васкес, но продолжил, — плохо, когда низушки против.

— Да ну, чепуха это все про скайнет, — буркнул плосколицый Ноэль, — сколько я внизу бывал, такой же бардак, как сейчас, всегда был.

Мергиз устроилась поудобнее, привалилась на плечо Ноэлю и задремала.

Опустились они в каком-то райцентре у стены большого хозяйственного магазина. Васкес выдал всем робы типа сантехнических (Мергиз в своей утонула, несмотря на бронекостюм), вылезли из летучки, пешком побрели в неизвестном Мергиз направлении.

— Второй поворот, — сказал Васкес, и постучал в дверь ничем не примечательного дома. Открыла пожилая женщина в опрятном платочке, осмотрелась и спросила:

— Тут среди вас есть кто-то по фамилии Урибе?

— Это я, — сказала Мергиз.

— Аййя, деточка, — ахнула женщина, — я-то ожидала совсем не то… Заходите, заходите.

В комнате, куда они прошли, напротив большого экрана стоял диван и три больших кресла. Перед диваном — низкий столик, заставленный едой.

В креслах сидели две женщины и чисто выбритый, но весь какой-то взъерошенный старичок в очках.

Мергиз и ее сопровождающих усадили, сунули каждому в руки по миске с пирожками, женщина спросила, сколько осталось времени, из экрана уже знакомый Мергиз голос ответил, что время пожевать есть, но чтобы бойцы виманы Доррего были готовы уйти наружу и без излишней демонстративности охранять дом.

— А кого мы, собственно, боимся? — с любопытством спросил старичок.

— Доктор Мороте, я предпочитаю перебдеть, — сказал экран, — уж слишком велики ставки. Я охраняю этот регион сверху от всего, что может быть замечено с орбиты. А от всего, что не может быть замечено с орбиты, у нас есть сержант Васкес.

— Сержант, — серьезно спросил старичок, — как вам защищать низушков?

— Непривычно, — ответил Васкес, помедлив, — но нам чот не понравилось, когда союзники прилетают и начинают жарить по планете, не сказав даже «здрассти».

— Уж да, — мрачно отозвалась женщина средних лет.

— Сержант Васкес, — спросил старичок, помедлив, — а правда, что доктора Машда убили там, где вы расположены?

— Так точно. Мы проявили безответственность, — отчитался Васкес. Мергиз даже глаза отвела, так неловко было на Васкеса смотреть в этот момент.

— Бенефициары коррупции сопротивляются, я не в силах переиграть все социальные пакеты, — влез голос из экрана, — сейчас я перестроила защиту госпиталей, системных центров и банков, но пока мы не пройдем кризис с агрессией Консорциума, у меня очень немного ресурсов на это.

— Съенна, — сказал доктор Мороте, — садитесь уже, наконец. Нам сейчас будут нужны ваши мозги, а не ваши разносолы.

Ала вместе с Тучкой пришла в рубку и увидела, что Давид сидит с очень усталым видом в кресле и разглядывает экраны. В руке у него была чашка.

— Что происходит? — Спросила Ала. Тучка пофыркала и улеглась. Подвижный сервер встал к ней поближе.

— Мы приближаемся к планете и тормозим, — ответил Давид, — и меня очень беспокоят переговоры между Верхним городом и остальными кораблями Консорциума.

— Мне ещё не нравится, как они переместились, — сердито сказал голос Кали, — я собиралась пройти поближе к планете, оттормозиться окончательно там и прикрывать планету и виманы, но теперь нам для этого придется пройти очень близко к кораблям Консорциума. В то же время мы уже будем в пределах досягаемости виман.

В общем, нас подстрелят либо те, либо эти до того, как я смогу занять приличную позицию.

— А известить планету или виманы ты не можешь?

— Заметно будет. Я сейчас подаю другим кораблям Консорциума световые сигналы их внутренним кодом о том, что у нас серьезная авария процессора, это правдоподобно, они, судя по ответным сигналам, верят. Если я прерву радиомолчание в сторону планеты, это будет подозрительно.

— А у тебя на корпусе есть сторона, повёрнутая от тех кораблей и к планете? — спросила Ала.

— Можно найти такой участок. Ты имеешь в виду нанести какие-то знаки прямо на обшивку?

— Ага, и покрупнее. Ты же, наверное, очень внимательно смотришь снизу?

— Конечно.

— Ну вот. Увидишь. Задумаешься. Спросишь людей, что они значат. Ты успеешь нарисовать?

— Зачем рисовать, нагоню сейчас на обшивку кибов с цветной пленкой, — сказала повеселевшая Кали.

— Думаешь, подействует?

— Это насколько детский жест, что не может не сработать, — уверенно ответила Кали, — вопрос, что нарисовать. Старший, посол Девлин требует открытых переговоров, планета ответила согласием, Верхний город и Консорциум вынуждены будут присоединиться. Думаю, они уже очень скоро начнут. Но я могу нас подключить только на пассивный просмотр.

— Это понятно. Девлин, это неплохо. Я бы, конечно, предпочел сам такое вести, но… Пусть Девлин работает. И наверное, хорошо, что она не знает, что я подглядываю.

— Ала, ты будешь смотреть? — серьезно спросил голос Кали, — в принципе, ты можешь поспать, а потом посмотреть запись.

— Нет, я хочу сейчас. Мне же теперь положено.

— Ну, и это тоже. Но если начнёшь засыпать — не паникуй, мы все равно просто наблюдаем, а понаблюдать можно и с задержкой.

— Тяжело такие переговоры просто наблюдать, — посетовал Давид.

— Можешь кидаться в самые противные рожи хлебными шариками.

— И ещё плеваться.

— Я тоже буду плеваться! — воодушевилась Ала.

— Вот, извольте видеть, действие референтной группы на деятельность развивающейся личности, — пожаловалась Кали.

Тучка зафыркала и перевернулась на другой бок.

— Старший, — сказала Кали, — пока все равно не началось, можно я пока озадачу вас и Анунциату проблемой, которая беспокоит меня, на самом деле, гораздо больше, чем текущий кризис?

— Конечно, — отозвался Давид, чуть помедлив.

— Это проблема доместикации людей и того, кто учит плеваться. Ала, ты же обратила внимание, что туфани, в том числе Тучка, стали гораздо послушнее?

— Ну да.

— Я не принуждаю их. Я мигрировала несколько своих клеток с вироидом туда, где проходят слуховые нервы туфаней, и они слышат мой голос. И они привыкли его слушаться, потому что я долго говорила им то, от чего им было хорошо. «Пойдем кушать», «обойди справа», «поведи сюда боком и приятно почешешься».

— Ты хочешь поставить и людям такое? — спросил Давид.

— Ваши импланты делают, в том числе, и это. Мне придется. Это вопрос безопасности, я обязана буду иметь информационный доступ к каждому человеку под своей защитой. Я не вывела людей из-под удара с орбиты не только потому, что скрывалась. До многих из них у меня просто не было вообще никакого доступа.

— Я живу без имплантов, сингулярность говорит со мной голосом, — возразил Давид.

— Ты рос на станции или на планете?

— На станции.

— Ну вот. Разные среды. Мне нужно разработать… и на основе ваших систем имплантации, и на основе местных экспертиз… И, видимо, еще поправлять постоянно… Построить протокол, который бы не позволял мне стать ведущей средой для новых людей. Иначе они будут в меня проваливаться и аутизироваться в остальных контактах.

— Чем тебе наши протоколы не подходят? Их дорабатывали и реформировали столетиями.

— Вы ставите импланты не младенцам. А я симбионт, я буду попадать в вас с первым поцелуем матери. Ребенок настраивается на того человека, кто уделяет ребенку больше всего внимания. Если не придумать, как это демпфировать, то все следующие поколения будут полностью мной доместифицированы. Это неправильно, Старший.

— А если ограничить опасными ситуациями?

— Тогда дети будут намеренно лезть в опасные ситуации, Старший. Ты же знаешь людей, запреты их только раззадоривают. Надо менять мотивации.

— Я понял, — ответил Давид, нахмурившись, — да, мне надо будет съездить домой и обсудить это и с людьми и с абиосубъектами.

— Но ты вернёшься? — забеспокоилась Ала.

Давид покосился на нее.

— Придется. К счастью, я как раз недавно уволился с работы.

Глава 46

— Проснись, Ала, — сказал Давид, — они, кажется, начинают… Или ты потом посмотришь?

— Нет-нет! — Ала села, зевнула, потеряла глаза кулаками, — Кали, а мне можно тоже сурч?

— Упаси боже, — быстро сказал Давид, — вот чаю горячего сладкого, или какао на молоке, это можно.

— Сейчас принесу, — ответила Кали.

Ала села поближе к Давиду и уставилась в экран. Было окошко посередине, с красивой женщиной, и много окошечек поменьше вокруг нее. Каждое было подписано, но все мелко.

— Мое имя Девлин Маккензи, — сказала женщина, — я полномочный посол сингуляторной зоны сектора Алькрукс. Я всемерно поддерживаю предложение одного из участников настоящих переговоров сделать их абсолютно открытыми и публичными. Я благодарю всех, кто согласился, по моей просьбе, присоединиться к этим переговорам в качестве участников. Также я благодарю за доверие, которое мне оказали участники переговоров, согласившиеся принять меня в качестве модератора дискуссии. В случае, если кто-либо отметит с моей стороны попытки усилить или ослабить позицию какой-либо из сторон переговоров, все участники вправе указать мне на это.

Потом она долго представляла всех по очереди, увеличивая каждое окошко до своего размера. Ала было заскучала, но вдруг подпрыгнула.

— Давид, Давид! Кали, верни вот это окошко покрупнее!!

— Что ты там увидела в группе Рюген?

— Там Синко!

— Да ладно? Кали, ну-ка?

Окошко, подписанное «группа РЮГЕН», разъехалось на весь экран, и Ала заверещала и захлопала в ладоши. За плечом у здоровенного дядьки с лицом, как будто изнутри набитым камнями, можно было при известном усилии различить знакомую голову с пробритой безволосой полоской. Лицо оставалось в тени, но вроде бы на Синко этот кто-то был действительно похож.

— Лучше не получается, — огорчённо сказала Кали.

— Да он, — утешил ее Давид, — ну, Ала, у тебя и глазок! Как же он туда пробрался?.

— Со временем узнаем, — отозвалась Кали, — о, представляют мою группу, отлично, я таки выдернула доктора Мороте…

— А кто это?

— Я пригласила в качестве экспертов десять человек, набравших максимальное количество баллов одобрения в «Малютке». Поскольку раньше от этих баллов никаких плюсов не было, подтасовок я не нашла. Не все соглашались. Вон, врач с Южного побережья кочевряжился до последнего. Даже не знаю, как я его уговорила всё-таки.

— А остальные?

— Две бьюды, жена владельца сети пекарен, то есть, неофициально, глава этой сети… И Мергиз Урибе с сопровождающими.

Давид улыбнулся и никак не откомментировал. Ала поразглядывала угрюмую девушку с бритой головой, решила ничего не говорить, но на всякий случай покрепче взялась за свою косичку.

Окончив всех представлять, Девлин Маккензи сделала очень серьезное лицо, вздохнула и поправила локон.

— Ох, пережимаешь, — пробормотал Давид.

— С предварительного согласия всех участников переговоров я начну с вопроса, который представляется важным всем. Внесерийный проект «Пилигрим», прошу тебя, откомментируй тот факт, что ты находишься и ведешь деятельность в регионе, в котором межлокальный закон строжайше запрещает присутствие и деятельность абиосубъектов?

— Я думаю, что ваш вопрос, посол, задан мне, — ответил голос Кали, — но хочу отметить, что не признаю озвученный вами идентификатор. По сути же этого, безусловно важного, вопроса, отвечаю: я не подпадаю под действие данной юридической нормы, поскольку не являюсь абиосубъектом. Во мне нет ни единой молекулы, созданной человеком или машиной, созданной руками человека. Я биосимбионт на основе аминокислотных солей неодима.

— Но ты была абиосубъектом?

— Бремя доказательства этого факта или его опровержения лежит не на мне, — вежливо ответил голос.

— Вот коза! — сказал Давид и засмеялся.

— Что? — переспросила Ала.

— Потом, потом… А, все решили прерваться на обсуждение… Ну, Калишвили!..

— А что сразу Калишвили? — обиженно спросил голос.

— Знаете, девочки, — сказал Давид, — а ведь в том, чтобы просто наблюдать, есть своя прелесть. Например, можно смеяться.

— Но что смешного? — спросила Ала.

— Ну, например, то, что Калишвили может с чистой совестью отпираться от своего инженерного прошлого, потому что Консорциум взорвал место, где лежали ее физические элементы и теперь никаких следов, кроме очень косвенных, не осталось. То есть знать-то все, может, и будут, но доказать, что это она и есть — уже никак нельзя, если она сама этого не признает.

Только через десять минут собрание началось снова.

— «Внесерийный проект «Пилигрим», — серьезно сказала посол, — пока что я называю тебя так, но помню твое уточнение и чуть позже мы обсудим вопрос более точного идентификатора. Пока я должна озвучить несколько вопросов к тебе, которые переслали мне другие участники переговоров, как наиболее острые.

— Я готова отвечать.

— Сколько человек на данный момент находятся с тобой в симбиозе?

— Этот вопрос не имеет простого ответа. Дело в том, что я различаю уровни глубины симбиоза. Людей, которые бы являлись носителями моих основных мощностей, нет. Из соображений учтивости и юридической гигиены я не размещаюсь в homo sapiens, хотя технически это возможно. Однако, поскольку мое присутствие в организме любого млекопитающего или птицы значительно снижает давление солей неодима на обмен веществ, я активно распространяю свое присутствие в людях. На данный момент я защищаю чуть более, чем семьсот тысяч человек, но если я уйду из них прямо в этот момент, для них не изменится ничего, кроме кратковременного повышения вероятности раздражения кишечника из-за магнитных включений и, в дальнейшем, возвращение ускоренного изнашивания почек и других органов, а для меня не изменится ничего, кроме некоторого количества освободившейся оперативной мощности.

— Где же ты, в таком случае, находишься?

— В животных, госпожа посол, — сказала Кали.

— Хм, — сказала Девлин и помедлила, — будешь ли ты сопротивляться проверке этого сообщения?

— Ни в коей мере, госпожа посол.

— Калишвили, прекрати троллить Девлин, — пробурчал Давид.

— Я еще даже не начинала, — ответила она сверху.

— Следующий вопрос. Каковы твои условия, связанные с продолжением горнодобычи неодима с планеты?

— Как вы можете легко заметить, никаких условий я не выдвигаю, поскольку все время моего присутствия на планете никаких препятствий горнодобыче я не чинила и не чиню. Напротив. Вот, я выкладываю в общее облако переговоров список аварийных ситуаций за последние десять лет, которые не получили развития исключительно благодаря мне. Последний столбец — грубая оценка издержек, которые бы неизбежно имели место вне моего вмешательства.

— Но ведь аварии не прекращались, — сказал кто-то, Ала не поняла, из какого окошка.

— Это было бы и невозможно, и даже попытки этого добиться выдали бы мое инкогнито, — пояснила Кали, — я вмешивалась только в те кейсы, которые грозили человеческими жертвами. Прошу обратить внимание на кейс за номером восемьдесят шесть. Мне пришлось, фактически, выдать себя, но, к счастью, задним числом удалось замаскировать произошедшее за религиозное событие.

— Орбитальный лифт? — переспросила Девлин, глаза ее метались по невидимым строчкам, — ох…

— Впрочем, если стороны переговоров примут во внимание этот список как заранее оказанную мной услугу и как демонстрацию добросовестности моих намерений, я готова высказать просьбу.

— Мы внимательно слушаем.

— Я прошу незамедлительно вернуть из Верхнего города на планету моих союзниц, людей Нуэстры: руфь Агнес, бьюду Чавлу, бьюду Танку и бьюду Ольгу. Также я прошу вернуть Анунциату Нуэстру, которая была похищена десантом орбитального корабля дома Торре, причем во время похищения был убит садху Адру Сингх, не оказывавший сопротивления. По всем случаям я готова предоставить данные видеорегистрации и свидетельские показания.

— Я переадресую этот вопрос представителям Верхнего города и надеюсь вскоре получить на него ответ, — чуть более резким тоном сообщила Девлин и помедлила, — пока они размышляют над ответом, могу я продолжать спрашивать?

— Разумеется.

— Ого, Калишвили, а почему ты просишь вернуть меня Верхний город, ты разве не знаешь, что я не у них? — спросила Ала.

— А пусть объяснят. Им это полезно.

— У группы Рюген, мне кажется, сильно испортилось настроение, — добавил Давид, — они там спорят между собой… и с Синко тоже.

— У меня был вопрос, каково твое участие в культе Долорозы и секте Нуэстр… Но, мне кажется, его надо переформулировать, после того, как ты произнесла слово «союзницы». Ты могла бы пояснить это?

— Нет ничего проще. Долороза — Скорбящая. Я — Кали, Гневная!

— Ну вот что ты там устроила? — сердито сказал Давид, когда Ала подпрыгнула рядом с ним. Хотя она не очень испугалась, лицо тетеньки с высунутым языком ей было вполне знакомо.

— Речь идет о серьезной аффектации, — не изменившись в лице, сказала Девлин, — которая предполагает соответствующую аргументацию.

— Я размещаю в общем облаке статистику о средней продолжительности жизни населения планеты в разбивке по полам и регионам, за последние пятьдесят лет. Этого должно быть достаточно.

— Пятьдесят? — уточнила Девлин, хмурясь, — насколько я понимаю, эта статистика собрана не тобой?

— Нет, она мной украдена. Суть в том, что эти факты известны как жителям Верхнего города, так и руководству Консорциума, и они их не беспокоили.

— Мы примем к рассмотрению то, что ты сейчас сказала, — ответила Девлин, — но, можно ли закрыть вопрос про Нуэстр и культ Долорозы?

— Да, вполне. Нуэстры — сообщество с достаточно глубоким бэкграундом, архетипически исполняет роль матери-защитницы, в особо тяжелых случаях, как, например, экоцид в регионе Талпа и некоторых других, это сообщество переходило к агрессивным действиям. С их, очень небольшими, ресурсами, они добились вполне впечатляющих успехов в том смысле, что от ряда опасных добывающих проектов правительство города решило воздержаться. Когда я попросила их о помощи, они ее оказали.

— Что это была за помощь?

— Они имитировали ответственность за некоторые мои действия, а также помогли мне произвести захват виман, благодаря которому я смогла отразить повторное нападение на планету, а именно на Центр Терраформирования. Признаю, что при захвате виман были человеческие жертвы, в основном связанные с тем, что корабли Консорциума обстреливали виманы в то время, как я производила эвакуацию команд.

— Так их, — прошептала Ала.

— Я прошу сделать перерыв на полчаса, — вежливо сообщила Девлин, — необходимо собрать аргументацию по этим вашим заявлениям.

— Записи, доказывающие правдивость моих слов, размещены в общем облаке, кроме того, я призываю в свидетели актов вооруженной агрессии группу Рюген.

— Принято. Пауза на полчаса, — объявила Девлин и отключила все окошки сразу.

— Ужасно интересно, но полчаса я точно не выдержу, — призналась Ала.

— Иди спи, — ответил Давид, — если что-то будет еще более интересное, ну разбужу. Ты ребенок, тебе нельзя совсем не спать.

Ала не стала никуда уходить, а прилегла на медленно вздымающийся тучкин бочок. И только чуть приоткрыла один глаз, когда Кали завопила прямо у нее над ухом.

— Что такое?

— Группа Рюген согласилась пропустить сингулярный корабль! Да!

— Это точно хорошо? — сонно ворочая языком, спросила Ала.

— На настоящий момент — да. Как дело пойдет дальше, еще вопрос.

— Похоже, что я и не понадобилась, — со смехом сказала Мергиз, поглаживая живот. Нет, ну нельзя столько жрать, но и нельзя остановиться. Как бы сесть подальше от этого столика.

— Еще неизвестно, — предупредил голос Кали из экрана, — юридического обоснования зачищать планету у них теперь вроде бы нет, но они могут еще попытаться единогласно принять какую-нибудь каверзу. Подождите. Посол Девлин на связи.

Мергиз с интересом разглядывала моложавую, румяную, абсолютно седую женщину, которая по очереди спрашивала о чем-нибудь всех присутствующих в комнате. Интересно, она подруга Давида? Они вообще знакомы?

— Мергиз Урибе, правда ли, что ты потеряла близкого родственника во время атаки Консорциума? — спросила посол.

— Они убили моего, — губы вдруг перестали слушаться и искривились, она прижала рот рукой, вдохнула, выдохнула, выдохнула еще раз, — отца.

— Соболезную, — мрачно сказала Девлин. Сжала губы, опустила взгляд.

— Внесерийный проект «Пилигрим» и жители планеты Ниадима, планируете ли вы выдвигать обвинения в межлокальный суд?

— Разумеется, — ровно ответил голос Кали.

— Кого вы будете обвинять?

— Вас, — ответила она.

Сидящие в комнате люди переглянулись.

— Нас? — Девлин подняла брови.

— Людей и абиосубъектов, обладающих знаниями и ресурсами, которые допустили существование и процветание того, что вы тут видите, прикрываясь межлокальными юридическими нормами! Я сопровождала десятки тысяч часов неанестезированного умирания мыслящих существ и я готова предоставить суду каждую минуту!

— Но… начала Девлин и вздохнула, — кажется, я понимаю. Как посол, я не признаю обвинение в его юридической форме, но я согласна, в том числе юридически согласна, на ваше право такое обвинение выдвинуть и добиться его рассмотрения в судах самых высоких инстанций обеих ветвей человечества. Будете ли вы обвинять еще кого-то?

— Не я. У меня на руках несколько миллионов исков по потере кормильца и невыплаченным компенсациям, по мошенничеству в ходе лотереи, по непредоставлению пенсионных выплат наследникам работников шахт и так далее, эти иски суммарно примерно составляют стоимость половины всего горнодобывающего комплекса. Мы готовы обсуждать либо взыскание этих исков по одному, либо компенсаторную передачу имущества дома Льюис населению планеты.

— Это обсуждаемо, — признала Девлин и вдруг повернула голову в сторону, — что? Хорошо. Спасибо, я думаю, нам всем нужно посовещаться перед следующей встречей в общем чате.

Она вежливо попрощалась и исчезла.

— Второй большой корабль Консорциума проходит между остальным их флотом и виманами, — сказала Кали, — пожалуйста, посмотрите сюда.

Она вывела на экран крупным планом изображение корабля.

Ну. Огромная туша-то какая, — подумала Мергиз и вдруг сообразила.

— Это что, цветочек? — спросила она. — Цветочек почти во все брюхо? И… Что там? Гороховый стручок? И еще что-то?

— Цветочек, — подтвердил доктор и засмеялся, — это у них и раньше так было?

— Девочка в порядке, — сказала Съенна, — вот что там написано. Семья в порядке, дедушка здоров. Что это значит? Почему на их корабле наши вышивки?

— Это значит, что корабль тоже наш, — ответила Кали, — все удалось. Мы выжили.

Эпилог

— Сколько труда угроблено, — горько сказал Синко, озирая мешанину скал и запекшейся лавы.

— Да, вон там лес стоял старый, — пальцем показала Мергиз, — а вон там речка текла. Не знаю, куда сейчас вода девается.

— Тут все заново начинать, с георазведки, — согласился Синко, задумчиво пошарил в рюкзаке и вытащил два мандарина. Почистил один, отдал Мергиз, второй почистил тоже и стал есть. Очистки спрятал в карман.

— Пировыносливые кибы, может, уже и сейчас пройдут, — сказала она и шмыгнула носом.

Они сидели на площадке над обрывом, с уважительного расстояния рассматривая район, который когда-то был домом Мергиз. Она побоялась ехать туда одна, и когда Синко спросил, не против ли она провести какое-то время в его компании, обрадовалась даже больше, чем ожидала. Вот и сейчас, по идее она планировала сидеть и рыдать, а нет, ничего, жует мандарин и разглядывает совершенно неузнаваемую местность. Хоть бы какая-то скала осталась. Нет, только дальние горы все те же, а так бы она и не признала, где прожила столько лет.

— У нас там сосны были.

— Посадим сосны, — коротко ответил Синко.

— И маслята осенью под соснами.

— Маслята обязательно, и рыжики, и поганок всяких, — Синко потянулся, — соснам без симбионтов кисло.

— Мы рыжики раньше не ели, отец говорил, что в них неодима столько, что они звенеть должны.

— А, с грибами такое бывает. А что, ты хотела бы?

— Отец где-то читал, что на Земле они считались хорошими грибами, вкуснее маслят.

— Попробовать-то можно. Ну, звенят и звенят, какая теперь разница.

Мергиз поежилась.

— Слушай, я что тебе сказать хочу.

— М?

— Ты милый, конечно, но я не хочу, чтобы меня трогали.

— Я вроде и не трогаю, — обиделся Синко, шаря в рюкзаке в поисках еще какой-нибудь еды.

— Ну конечно, я не о том.

Она набрала воздуха в грудь и решилась.

— Я и хочу тебя себе оставить, и понимаю, что без секса это не получится.

— Ну ты ж не последняя женщина на свете с сексом в кармане, — весело сказал Синко, — ну например, у меня три сестры старших, и я такие отношения вполне понимаю.

— Сестры?

— Чем плохо?

Мергиз задумалась.

— Я бы тебя даже к своей семье в гости свозил, — сказал он, подумал и отказался, — не, там тебя залапают. Мы очень обнимательные.

— Ой, нет, — Мергиз поморщилась, — нет-нет.

— Ну вот я и говорю, что не надо.

— Тогда ты ко мне сюда приезжай, ладно?

— А ты хочешь здесь жить?

— Все метеоточки придется заново расставлять, — сказала она, — по новым возвышенностям.

— Я бы дал региону лет пять-десять на утрястись, — возразил он, — тут еще поди пойми что окончательное, а что завалится.

— Ну. Ну, может и так. Пока потренируюсь где-нибудь еще. Потом вернусь.

— Звучит как план, — сказал Синко, встал и встряхнулся, — сосны же тоже сначала в теплицу надо, их никто же на голый скальник не сажает… В общем, договорились.

— Ага, — сказала она и оглянулась. Пора идти назад.

Не скучай, отец. Я вернусь.

14.07.2025

General San Martin

provincia Buenos Aires

Content

Джиджи Рацирахонана
Калишвили
कलि श्विलि

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 2

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 3

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог