ГАРОЛЬД

РОББИНС

Куда ушла любовь

Часть первая

РАССКАЗ ЛЮКА

В пятницу ночью

1

Это был день проигравших.

Утром я потерял работу.

Днем Марис запустил мяч в направлении дальнего угла бейсбольного поля и, когда телекамеры показывали, как он бежит от одной «базы» к другой, можно было мельком увидеть выражение лиц игроков «Редс» из Цинциннати и сразу становилось ясно, что, хотя осталось еще четыре игры, чемпионат уже практически закончился.

А ночью раздался телефонный звонок, вырвавший меня из бессонницы, когда я лежал на кровати, уставившись в серо-черный потолок, пытаясь не шевелиться и прислушиваясь к дыханию Элизабет, лежавшей на соседней кровати и притворявшейся спящей.

Бесстрастным голосом оператор междугородной связи глухо произнес:

— Мистера Люка Кэри, пожалуйста. Вызывает междугородная.

— Слушаю, — сказал я.

К этому моменту Элизабет включила свою лампу. Она сидела на кровати, и ее длинные белокурые волосы падали на обнаженные плечи.

— Кто это? — беззвучно спросила она.

Я прикрыл микрофон рукой:

— Не знаю. Междугородная.

— Может быть, это насчет той работы в Дейтоне, — с надеждой сказала она. — Той, о которой ты писал.

В трубке раздался мужской голос. В нем был чуть слышен выговор человека, живущего на Западном побережье:

— Мистер Кэри?

— Да.

— Мистер Люк Кэри?

— Совершенно верно, — сказал я. Это начинало меня слегка раздражать. Если кто-то решил пошутить со мной, то я не собирался в этом участвовать.

— Говорит сержант Джо Флинн из полиции Сан-Франциско. — Теперь выговор стал более заметным. — У вас есть дочь по имени Дэниелль?

Внезапный страх охватил меня.

— Да, есть, — ответил я, дрогнув. — Что-нибудь случилось?

— Я полагаю, случилось, — медленно сказал он. — Она только что совершила убийство.

Реакция — странная вещь. В первый момент я чуть было не рассмеялся вслух. Раньше я иногда мысленно видел ее разбитое, истекающее кровью, разорванное тело, лежащее на пустынной дороге. Я прикусил язык, чтобы не произнести уже готовое сорваться: «И это все?» Вместо этого я спросил:

— С ней все в порядке?

— Она в полном порядке, — вновь раздался голос сержанта.

— Могу я поговорить с ней?

— Не раньше утра, — ответил он. — Она на пути в суд по делам несовершеннолетних.

— Ее мать там? — спросил я. — Может она подойти к телефону?

— Нет, — сказал сержант. — Она наверху в своей комнате, у нее истерика. По-моему, врач собирается сделать ей укол.

— Там есть кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить?

— Мистер Гордон направляется в суд по делам несовершеннолетних с вашей дочерью.

— Это Харрис Гордон? — уточнил я.

— Да. Адвокат. Именно он попросил меня позвонить вам.

Харрис Гордон. Адвокат. Так они его там называли. Лучший из всех. И самый дорогой. Мне следовало это знать. Ведь это он представлял интересы Норы в деле о нашем разводе и сделал обезьяну из моего адвоката. Я почувствовал себя немного лучше. По крайней мере истерика у Норы была не такой уж сильной, если она обратилась к нему.

В голосе полицейского появилась нотка любопытства:

— Не хотите ли узнать, кого убила ваша дочь? — В его вопросе слово «убила» прозвучало как «упила».

— Я все же в это не верю, — сказал я. — Дэниелль никому не могла причинить вред. Ей еще нет даже пятнадцати.

— Она убила его по всем правилам, — резко произнес он.

— Кого? — спросил я.

— Тони Риччо, — сказал он. Что-то мерзкое появилось в его голосе. — Друга вашей жены…

— Она не жена мне, — перебил его я. — Мы в разводе 11 лет.

— Она ударила его в живот одной из стамесок, которые ваша жена хранила в своей скульптурной мастерской. — Я думаю, он даже не слышал, что я сказал. — Стамеска была острой, как бритва. Распорола его, словно штыком. Все вокруг было залито кровью. Похоже, что здесь как раз тот случай, когда мужчина живет сразу и с мамой и с дочкой. Вот малышка и приревновала его.

Я почувствовал, что к горлу подступает тошнота. Я энергично сглотнул и тем самым столкнул ее обратно вниз.

— Я знаю свою дочь, сержант. Не знаю, почему она его убила и убила ли она его на самом деле, но если она это сделала, то ставлю мою жизнь, что вы ошибаетесь насчет причины.

— Прошло больше шести лет с тех пор, как вы виделись с ней, — настаивал он. — Дети имеют свойство меняться за шесть лет. Взрослеют.

— Не настолько, чтобы стать убийцей, — возразил я. — Только не Дэниелль.

Я повесил трубку прежде, чем он успел сказать еще хоть одно слово, и повернулся к Элизабет. Она пристально смотрела на меня широко открытыми голубыми глазами.

— Ты слышала?

Она кивнула, быстро встала с кровати и накинула халат:

— Однако я не могу поверить в это.

— Я тоже не могу, — тупо сказал я. — Она все еще ребенок. Ей только четырнадцать с половиной.

Элизабет взяла меня за руку:

— Пошли на кухню. Я приготовлю кофе.

Я сидел там, будто в тумане, пока она не дала мне в руки чашку с горячим кофе. Был один из тех моментов, когда человек думает сразу обо всем, а на самом деле ни о чем. Во всяком случае ни о чем, что запомнилось бы. Может быть, только что-то незначительное. Вроде первого посещения маленькой девочкой зоопарка. Или смеха, вызванного брызгами морской воды в Ла-Джолле. И тихого голоса ребенка:

— Так весело жить на лодке, папа! Почему мама не может приехать сюда и быть с тобой на лодке, вместо того чтобы жить в большом старом доме на вершине холма в Сан-Франциско?

Я внутренне улыбнулся, вспомнив, как Дэниелль произносила «Сан-Франциско»: Сан-Фуанциско. Это обычно раздражало Нору. Нора всегда говорила очень правильно. Нора всегда все делала правильно. Все, что могли видеть люди. Она была леди. Для посторонних.

Нора Маргарит Сесилия Хейден. В ее жилах текла кровь гордых испанских донов из старой Калифорнии, кровь горячих ирландцев, проложивших железнодорожную колею на Западное побережье, и кровь обладавших ледяным спокойствием банкиров из Новой Англии. Смешайте их всех вместе и вы получите леди, обладающую богатством, властью и землей. Равно как и необыкновенным диким талантом, который вознес ее высоко над всеми другими. Ибо, чего бы Нора ни касалась — камня, металла или дерева, — все это обретало свою форму и начинало жить своей жизнью. И все, что имело свою форму и жило своей жизнью, она уничтожала своим прикосновением. Я знал это. Потому что я знал, что она сделала со мной.

— Пей свой кофе, пока он горячий.

Я поднял глаза. Элизабет спокойно смотрела на меня. Я сделал несколько глотков и почувствовал, как тепло вытесняет холод, охвативший меня изнутри.

— Спасибо.

Она села напротив:

— Ты был далеко от меня.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы мыслями вернуться к ней.

— Я думал.

— О Дэниелль?

Я молча кивнул, ощущая, как внутрь меня вползает чувство вины. Это было еще одно качество, которым обладала Нора. Способность незаметно вползать в твой мозг и овладевать твоими мыслями.

— Что ты собираешься делать? — спросила Элизабет.

— Я не знаю. Я не знаю, что делать.

Ее голос был теплым и нежным:

— Бедное дитя.

Я промолчал.

— По крайней мере с ней ее мать.

Я горько рассмеялся. Нора никогда не была ни с кем. Только с собой.

— У Норы истерика. Врач «отключает» ее на ночь.

Элизабет смотрела на меня с изумлением:

— Ты хочешь сказать, что Дэниелль совсем одна?

— Их адвокат отправился вместе с ней в суд по делам несовершеннолетних, — сказал я.

Элизабет посмотрела на меня еще один миг, потом встала и прошла к шкафу. Она взяла еще одну чашку и сняла ложку с сушилки для посуды рядом с раковиной. Ее рука дрожала. Ложка упала на покрытый линолеумом пол и звякнула. Элизабет начала было поднимать ее, но остановилась.

— Черт! — Она выругалась. — Я чувствую себя такой неловкой.

Я поднял ложку с пола, в то время как она взяла другую. Она налила в свою чашку кофе и снова села.

— Черт, ну и выбрала я время, чтобы забеременеть.

Я улыбнулся ей:

— Не ты одна виновата. Я тоже имел к этому некоторое отношение.

Ее глаза неотрывно смотрели в мои.

— Я чувствую себя такой глупой и бесполезной. Словно застывшая глыба. Особенно сейчас.

— Не говори глупостей.

— Я не говорю никаких глупостей, — мягко возразила она. — Ты не хотел этого ребенка. Я хотела его.

— Сейчас ты говоришь именно глупости.

— У тебя была дочь, — продолжала она. — Тебе этого хватало. Я тоже захотела дать тебе ребенка. Наверное, я ревновала тебя к ней. Я должна была доказать, что по меньшей мере в одном я так же хороша, как и Нора.

Я обошел вокруг стола и сел рядом с Элизабет. Она по-прежнему смотрела на меня. Я взял ее лицо в свои ладони:

— Ты не должна ничего доказывать. Я люблю тебя.

Ее глаза продолжали неотрывно смотреть в мои.

— Я видела выражение твоего лица, когда ты говорил о Дэниелль. Ты скучал по ней. Я думала, если у нас будет ребенок, ты не будешь так сильно скучать по ней.

Внезапно ее глаза наполнились слезами. Она схватила мою руку и приложила к своему круглому твердому животу:

— Ты будешь любить наше дитя, не правда ли, Люк? Так же сильно, как ты любишь Дэниелль?

Я наклонился и прижался лицом к ее животу, в котором была новая жизнь.

— Ты знаешь, что буду, — сказал я. — Я уже сейчас люблю ее.

— Может быть, это будет мальчик.

— Не имеет значения, — прошептал я. — Я люблю вас обоих.

Ее руки подняли мою голову. Она крепко прижала меня к себе:

— Ты должен ехать туда.

Я освободился от ее рук:

— Ты что, в своем уме? Ехать туда, когда через две недели тебе надо ложиться в больницу?

— Я справлюсь одна, — спокойно произнесла Элизабет.

— А как быть с деньгами? Сегодня утром я потерял работу, ты не забыла об этом?

— У нас есть почти четыре сотни в банке, — сказала она. — И у тебя в кармане лежит чек за последнюю неделю твоей работы.

— 160 долларов! На эти деньги мы должны будем жить. Могут пройти недели, прежде чем я получу новую работу.

— Самолетом из Чикаго до Сан-Франциско можно долететь всего за три с половиной часа, — продолжала она. — И вся поездка в туристическом классе туда и обратно стоит меньше 150 долларов.

— Я не сделаю этого. Я не могу. Нам нужны эти деньги, чтобы уплатить за больницу.

— Я приняла решение, — сказала она. — Ты едешь. Я знаю, что именно этого я бы желала, если бы Дэниелль была нашим ребенком.

Она протянула руку к настенному телефону:

— Иди наверх и уложи вещи, пока я звоню в аэропорт. И одень свой темно-серый фланелевый костюм. Это единственный приличный костюм, который у тебя есть.

2

Я стоял, уставившись на разложенный на кровати открытый чемодан, когда в спальню вошла Элизабет.

— Самолет вылетает из аэропорта О’Хара в два тридцать, — сообщила она. — Он делает одну посадку и доставит тебя в Сан-Франциско в четыре утра по местному времени.

Я просто стоял и смотрел на небольшой парусиновый чемодан. Я словно онемел. Новости все еще доходили до моего сознания.

— Пойди быстро прими душ, — сказала она. — Я уложу вещи.

Я посмотрел на Элизабет с благодарностью. Ей никогда не нужно было ничего говорить. Каким-то образом она все знала сама. Я пошел в ванную.

Там я взглянул на свое отражение в зеркале. Под глазами были темные круги, а сами глаза глубоко ввалились. Я протянул руку за бритвой. Рука все еще дрожала.

«Все вокруг было залито кровью», — слова сержанта взорвались в моем мозгу. К черту бритье! Я мог сделать это и утром. Я встал под душ и повернул кран до отказа.

Когда я вышел из ванной, чемодан был уже уложен и закрыт. Я пошел к шкафу.

— Я положила твой костюм в чемодан, — сказала Элизабет. — В самолет одень свободные брюки и спортивный пиджак. Мять костюм нет никакой нужды.

— Хорошо, — согласился я.

Только я успел завязать галстук, как зазвонил телефон. Элизабет сняла трубку.

— Тебя, — сказала она, протягивая трубку мне.

— Хелло.

Мне не надо было говорить, кто был на другом конце линии. Я узнал бы этот спокойный голос всегда и везде. Голос моей бывшей тещи. Как обычно, она не тратила время на формальности:

— Мистер Гордон, наш адвокат, считает, что было бы хорошо, если бы ты приехал сюда.

— Как Дэниелль?

— С ней все хорошо, — сказала старая леди. — Я позволила себе зарезервировать номер-люкс для тебя и твоей жены в отеле «Марк Хопкинс». Когда вы возьмете билеты в аэропорту, телеграфируйте номер рейса и я отправлю машину к вашему прибытию.

— Нет, спасибо.

— Сейчас не время быть гордым, — раздраженно заметила она. — Я знаю твое финансовое положение, но мне кажется, что благополучие твоей дочери имеет более важное значение.

— Благополучие Дэни всегда было более важным.

— Тогда почему ты не приезжаешь?

— Я не сказал, что не приезжаю. Я всего лишь сказал «нет» в ответ на ваше предложение. Я могу платить за себя сам.

— Все такой же, не так ли? — спросила она. — Изменишься ли ты когда-нибудь?

— А вы? — ответил я колкостью на колкость.

На секунду возникла пауза, а затем я снова услышал ее голос — чуть более холодный, чуть более ясный:

— Мистер Гордон хочет поговорить с тобой.

Его голос был богатым по звучанию и теплым. Он мог обмануть вас, если вы не знали того, кому он принадлежал. За этим дружеским тоном скрывался ум, работающий, как стальной капкан:

— Как поживаете, полковник Кэри? Прошло столько лет.

— Да, — сказал я. Со дня разбирательства в суде дела о разводе прошло 11 лет. Но мне незачем было напоминать ему об этом. Он, вероятно, помнил время до минуты. — Как Дэни?

— Превосходно, полковник Кэри, — произнес он ободряющим тоном. — Когда судья увидел, в каком шоке находится бедное дитя, он передал ее под мою опеку. Она наверху, здесь, в доме у своей бабушки, спит. Врач дал ей успокоительное.

Можно любить Гордона или нет, но я в эту минуту был рад, что он на нашей стороне.

— Ее необходимо доставить в суд по делам несовершеннолетних в десять часов завтра утром, — сказал он. — Я думаю, было бы хорошо, если бы вы были здесь, чтобы сопроводить Дэниелль.

— Я буду там.

— Отлично. Сможете ли вы присоединиться к нам за завтраком в семь часов? Есть ряд вопросов, которые мы должны обсудить и о которых я бы не хотел упоминать по телефону.

— Хорошо, — сказал я. — В семь за завтраком.

Затем в трубке вновь раздался голос миссис Хейден.

Мне показалось, что старая леди прилагает усилия, чтобы говорить дружеским тоном:

— Я с нетерпением ожидаю встречи с твоей женой, Люк.

— Она не едет.

Я услышал удивление в ее голосе:

— Почему нет?

— Потому что она должна вот-вот родить. Может быть, сегодня.

После этого нам больше не о чем было говорить. Поэтому мы сказали друг другу «до свидания». Но не успел я положить трубку, как телефон зазвонил снова. Это вновь был Харрис Гордон:

— Всего лишь еще одна вещь, мистер Кэри. Пожалуйста, не разговаривайте с репортерами. Важно, чтобы вы не делали никаких заявлений, пока мы не поговорим.

— Я понимаю, мистер Гордон, — сказал я и повесил трубку.

Элизабет направилась в ванную:

— Я переоденусь, и мы поедем на машине в аэропорт.

Я посмотрел на нее вопросительно:

— Ты думаешь, тебе надо? Я могу вызвать такси.

— Не говори глупости, — она рассмеялась. — Что бы ты ни толковал старой леди, у нас еще есть целых две недели.

Я люблю ездить на машине ночью. Мир как бы застывает в лучах автомобильных фар. Ты не можешь видеть, куда едешь, поэтому возникает ощущение безопасности, отсутствия угрозы по крайней мере на дальность света фар, а это все же лучше, чем неопределенность.

Я увидел, что стрелка спидометра достигла отметки 50 миль, и сбросил скорость до 40. Спешить не было необходимости. Еще даже не наступила полночь. Однако мы с Элизабет чувствовали, что не можем просто сидеть дома и ждать. Там, в аэропорту, будет движение, там будут люди. Нам будет казаться, что мы что-то делаем, даже если на самом деле делать будет нечего.

Уголком глаза я увидел, как зажглась спичка и на мгновение осветила лицо Элизабет. Затем она протянула руку и дала мне прикуренную сигарету. Я глубоко затянулся.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил я.

— Хочешь поговорить об этом?

— О чем тут говорить? Дэни в беде, и я еду туда.

— Ты говоришь это так, как будто ты ожидал этого.

Я взглянул на нее с удивлением. Иногда она бывала слишком хороша. Она копнула прямо в мое нутро и выхватила оттуда мысли, в которых я бы не признался самому себе.

— Я не ожидал этого, — резко сказал я.

Конец ее сигареты ярко засветился.

— А чего ты ожидал?

— Я не знаю.

Но я и сейчас не сказал ей всей правды. Я знал, чего я ожидал. Я ожидал, что однажды Дэниелль позвонит мне по телефону и скажет, что она хочет быть со мной, а не со своей матерью. Однако 11-летняя разлука истончила эту мечту.

— Как ты считаешь, было что-нибудь в том, на что намекал полицейский?

— Я не думаю, — сказал я и, чуть помедлив, добавил:

— Я совершенно уверен, что в действительности ничего подобного не было. Если бы это было, Нора убила бы его. Нора не стала бы ни с кем делить то, что она считала своим.

Элизабет промолчала, и я вновь окунулся в свои мысли. В этом была вся Нора. Единственное, что имело для нее важное значение, — это удержание того, что она желала сохранить. Я вспомнил тот последний день в суде.

К тому моменту все было решено. Она получила развод. Я был разорен и разбит и мог с трудом содержать себя, в то время как она получила все на свете — все, что она хотела. Единственным оставшимся вопросом была опека над Дэниелль.

Для решения этого вопроса мы направились в судейскую комнату. Предполагалось, что это будет простая формальность. Мы уже договорились о том, что Дэни будет проводить со мной на катере в Ла-Джолле двенадцать уикэндов в году и половину лета.

Я сидел на стуле напротив судьи, пока мой адвокат разъяснял достигнутое соглашение. Судья кивнул и повернулся к Харрису Гордону:

— Соглашение представляется мне равноправным, мистер Гордон.

Я вспомнил, что именно тогда Дэниелль, которая играла с мячом в дальнем конце комнаты, неожиданно повернулась и крикнула:

— Лови, папочка!

Мяч покатился по полу, и когда я опустился на колено, чтобы поднять его, то услышал ответ Харриса Гордона:

— Ни в коем случае, Ваша честь.

Я уставился на него, не веря тому, что услышал, и продолжая держать мяч в руке. Ведь мы обо всем этом договорились только вчера. Я перевел взгляд на Нору. Казалось, что ее лилово-голубые глаза смотрят прямо сквозь меня.

Я покатил мяч назад к Дэни.

Харрис Гордон продолжал:

— Мой клиент утверждает, что полковник Кэри не имеет родительских прав.

— Что вы имеете в виду?! — заорал я, выпрямившись. — Я ее отец!

Темные глаза Гордона были непроницаемы:

— Вам никогда не казалось странным, что ребенок родился спустя всего семь месяцев после вашего возвращения из Японии?

Я с трудом сдержался:

— И миссис Кэри и ее врач уверяли меня, что Дэни родилась преждевременно.

— Для взрослого мужчины вы были весьма наивны, полковник Кэри. — Гордон вновь повернулся к судье:

— Миссис Кэри желает сообщить суду, что ребенок по имени Дэниелль был зачат примерно за шесть-семь недель до возвращения полковника Кэри со службы. С учетом этого обстоятельства, которое, как она убеждена, полковник Кэри сам признавал в течение длительного времени, она просит предоставить ей исключительное право на опеку над ее дочерью.

Я резко повернулся к своему адвокату:

— И ты собираешься позволить им безнаказанно удрать с добычей?

Мой адвокат подался вперед к судье:

— Я ужасно шокирован этой акцией со стороны мистера Гордона, — заявил он. — Ваша честь должны отдавать себе отчет в том, что это противоречит соглашению, которого мы достигли с ним вчера.

По тому, как заговорил судья, я понял, что он также был шокирован, хотя его речь и была нарочито беспристрастной:

— Мне жаль, адвокат, но вы должны понимать, что суд не может приводить в исполнение соглашение, которое достигнуто без участия и, более того, в отсутствие этого суда.

В конце концов я вышел из себя:

— К черту тогда это соглашение! — закричал я. — Мы вернемся назад и начнем драться по каждому пункту снова!

Мой адвокат схватил меня за руку и посмотрел на судью:

— Могу я сказать несколько слов моему клиенту, Ваша честь?

Судья кивнул, и мы отошли к окну. Мы стояли там спиной ко всем остальным и смотрели на улицу.

— Ты знаешь, что это будет означать? — прошептал он. — Ты публично признаешь, что твоя жена наставляла тебе рога, когда ты был за морем.

— Ну и что? Весь город знает, что она давала всем подряд в Сан-Франциско, начиная от Чайнатауна и кончая военным городком.

— Прекрати думать только о себе, Люк. Подумай о своей дочери. Чем это обернется для нее, если все выйдет наружу? Ярлыком «ублюдок», который навесит на нее ее же собственная мать?

Я уставился на него:

— Она не осмелится.

— Она уже сделала это.

Его довод был неопровержим. Я промолчал. Затем с другого конца комнаты до меня донесся тихий голос:

— Лови, папочка!

Почти автоматически я снова нагнулся, чтобы поймать мяч. Дэниелль стремительно перебежала через комнату и бросилась ко мне на руки. Я поднял ее. Она смеялась, ее темные глаза сияли.

Неожиданно у меня возникло желание крепко прижать ее к своей груди. Нора лгала. Она должна была лгать. Как бы то ни было, в душе я знал, что Дэни моя дочь.

Я бросил взгляд на другую сторону комнаты. На судью, его секретаря, Харриса Гордона, Нору. Они все наблюдали за нами. Все, за исключением Норы. Она пристально смотрела куда-то поверх моей головы.

Я вглядывался в маленькое смеющееся личико, находившееся прямо перед моим лицом, и чувствовал, как во мне растет болезненное ощущение того, что я терплю поражение. Мой адвокат был прав. Я не мог сделать этого. Я не мог идти на риск причинить вред моему собственному ребенку.

— Что мы можем сделать? — прошептал я.

Я видел сочувствие в глазах моего адвоката:

— Разреши мне поговорить с судьей.

Я остался стоять на месте, продолжая держать Дэниелль на руках, а он направился к судейскому столу.

Через несколько минут он вернулся ко мне:

— Ты можешь проводить с ней четыре уикэнда в год. И два часа днем каждое воскресенье, когда ты будешь приезжать в Сан-Франциско. Согласен на это?

— У меня есть выбор? — горько спросил я.

Он почти незаметно покачал головой.

— Хорошо, — сказал я. — Боже, как же она должна ненавидеть меня!

Безошибочным подсознанием ребенка Дэниелль поняла, о чем я говорю.

— О нет, она тебя не ненавидит, папочка, — быстро заговорила она. — Мамочка тебя любит. Она любит нас обоих. Она сказала мне об этом.

Я посмотрел вниз на ее маленькое личико. Ее глаза светились искренностью и огромным желанием быть уверенной в том, что сказанное ею — правда. Я моргнул, чтобы сдержать быстро набежавшие соленые слезы:

— Конечно, дорогая, — ободряюще произнес я.

К нам подошла Нора.

— Пойдем с мамочкой, дорогая, — позвала она. — Пора идти домой.

Дэниелль посмотрела на нее, потом перевела взгляд на меня. Я кивнул, когда Нора протянула к ней руки. И тут Нора через голову девочки впервые посмотрела на меня. В ее глазах было торжество, смешанное с любопытством.

Точно такое же торжество я видел, когда она закончила работу над скульптурой. Это было нечто, над чем она билась, чтобы придать ему нужную форму. Внезапно я понял, что для Норы значила Дэниелль. Она была не ребенком, а лишь чем-то, что Нора сотворила.

Нора опустила Дэниелль на пол, и, взявшись за руки, они пошли к двери. Когда Нора открыла ее, Дэниелль оглянулась на меня:

— Ты тоже идешь домой, папочка? — спросила она.

Я покачал головой. Ослепившие меня слезы мешали говорить, но я все-таки произнес:

— Нет, дорогая. Папочка должен оставаться здесь, чтобы побеседовать с хорошими людьми. Увидимся позже.

— Хорошо. До свидания, папочка.

Дверь за ними закрылась. Я оставался там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы подписать необходимые документы, затем поездом добрался до Ла-Джоллы, поднялся на катер и напился.

Прошла целая неделя, прежде чем я достаточно протрезвел, чтобы начать сдавать свой катер внаем по чартеру.

3

Я заплатил за билет, сдал чемодан в багаж, и мы пошли в коктейль-бар. Несмотря на поздний час, там было людно. Мы сели за маленький стол, и я заказал два «манхэттена». Я сделал глоток. Коктейль был хорош. Холодный и не слишком сладкий. Я взглянул на Элизабет. На ее лице появились признаки усталости.

— С тобой все в порядке? — спросил я. — Я не должен был позволять тебе проделать весь этот путь сюда.

Она подняла свой стакан и отпила немного коктейля.

— Я чувствую себя нормально, — сказала она. Ее лицо вновь слегка порозовело. — Может быть, немного нервничаю, но и только.

— Нервничать совершенно не из-за чего.

— Я нервничаю не из-за самолета, а лишь из-за тебя.

Я засмеялся:

— Со мной все будет в порядке.

Она не улыбнулась:

— Тебе придется опять увидеть ее.

Тут только я понял, что ее тревожит. Нора обладала способностью как бы разрезать меня на куски, и всегда требовалось определенное время, чтобы вновь собрать эти куски в одно целое. Я находился в этом состоянии, когда впервые встретил Элизабет шесть лет тому назад. И это было через пять лет после моего развода.

Это произошло в конце лета. Дэниелль было восемь лет, и я только что вернулся из Сан-Франциско, куда доставил дочь ее матери после одного из наших редких уикэндов.

Когда мы подъехали к дому, Дэни вбежала внутрь, а я остался снаружи, ожидая дворецкого, который должен был забрать ее сумку. Я никогда не заходил в дом после развода.

Дверь открылась, но это был не дворецкий. Это была Нора. Мгновение мы смотрели друг на друга. Ее холодные глаза ничего не выражали.

— Я хочу поговорить с тобой.

— О чем? — спросил я.

Нора никогда не тратила время даром:

— Я решила, что Дэни не будет больше ездить к тебе в гости.

Я почувствовал, как мои волосы встают дыбом:

— Почему?!

— Она уже не ребенок, — сказала Нора. — Она видит вещи такими, какие они есть.

— Что например?

— Например, тот образ жизни, который ты ведешь на этой грязной лодке. Мексиканки, которые приходят к тебе, пьяные драки. Я не хочу, чтобы она была знакома с этой стороной жизни.

— Ты большой мастер по части разговора. Надо полагать, что лучше так, как это делаешь ты, — на чистых простынях и с мартини?

— Ты должен знать. Мне кажется, что тебе это очень нравилось.

Безумные мысли, скачущие в твоем мозгу. Очарование того, что, как ты знаешь, является злом. Она знала меня, как свои пять пальцев. Я сделал усилие, чтобы погасить воспоминания.

— Я поговорю со своим адвокатом об этом, — сказал я.

— Давай, действуй — если ты найдешь адвоката, который будет говорить с тобой. Ты разорен и грязен, и, если ты пойдешь в суд, я предъявлю заявление частного детектива о твоем образе жизни. Ты не добьешься ничего.

Она повернулась и захлопнула дверь перед моим носом. Какую-то минуту я тупо смотрел на эту закрывшуюся дверь, потом спустился по ступенькам внутреннего двора к своей старой потрепанной машине. Я добрался домой поздно вечером на следующий день и поднялся на борт катера с ящиком, наполовину заполненным бутылками с виски.

Спустя два дня я проснулся от стука в дверь каюты. Я спихнул себя с койки и, шатаясь, направился к двери. Распахнув ее, я на мгновение был оглушен болью, идущей от глазных яблок по зрительным нервам в мой мозг. Я немного пришел в себя и увидел ядовито-голубое небо, жаркое солнце, белое платье и светлые, выгоревшие на солнце волосы девушки, которая стояла передо мной. Ослепленный этим обилием света, я закрыл глаза.

Девушка заговорила, ее голос был громкий и теплый:

— Мне сказали в магазине рыбной приманки, что ваш катер можно нанять по чартеру.

Я продолжал моргать. Находиться на ярком свету — слишком тяжелое испытание для человека, перегруженного виски.

— Вы капитан? — спросила она.

Боль постепенно проходила. Я украдкой взглянул на нее. Ее внешность была такой же приятной, как и ее голос. Голубоглазая, загорелая, с щедрым широким ртом и хорошо очерченным подбородком.

— Я составляю весь экипаж. Заходите, выпейте рюмочку.

Ее рука, опиравшаяся на мою, когда она спускалась по узкому трапу, была сильной и твердой. Она с любопытством оглядела каюту. Смотреть особо было не на что. Пустые бутылки из-под виски и неопрятные койки. Однако девушка ничего не сказала.

— Простите меня за этот беспорядок, — произнес я. — Но я пью в промежутках между чартерными рейсами.

Неуловимая улыбка мелькнула в ее глазах:

— Так же поступал и мой отец.

Я посмотрел на нее с интересом:

— Он сдавал свое судно внаем по чартеру?

Она покачала головой:

— Он был капитаном буксира на Ист-Ривер в Нью-Йорке. Он часто заглядывал в бутылку между рейсами.

— Я не пью на работе, — сказал я.

— Он тоже не пил. Он был лучшим капитаном буксира в Нью-Йорке.

Я смахнул часть мусора со стола и взял два чистых стакана. Затем я достал бутылку бурбона.

— У меня есть вода, но нет льда.

— Это хорошее виски, — заметила она. — Не разбавляйте его.

Я налил стаканы до половины. Она выпила виски, словно воду. Девушка моей души.

— Теперь к делу, — сказала она, поставив свой стакан на стол.

— 50 долларов в день. Выход в море в пять утром, возвращение в четыре днем. Не более четырех пассажиров.

— Сколько вы возьмете за неделю? Мы хотим пойти в Лос-Анджелес, провести там уикэнд и вернуться назад.

— Мы? — переспросил я. — Сколько вас?

— Только двое. Мой шеф и я.

Я посмотрел на нее:

— Это единственная каюта на катере. Конечно, если придется, я могу спать и на палубе.

Она рассмеялась:

— Вам не придется.

— Я не понимаю, — сказал я. — У парня что-нибудь не в порядке?

Она вновь засмеялась:

— С ним все в порядке. Ему 71 год, и он обращается со мной, как с дочерью.

— А зачем тогда чартерный рейс?

— Он строитель из Феникса. Имел дело здесь и в Лос-Анджелесе. Поскольку долгое время он не видел ничего, кроме песка, он подумал, что было бы неплохо немного подышать соленым воздухом и, может быть, порыбачить.

— Много рыбы он не наловит. Сейчас не сезон. Вся рыба ушла в сторону Мексики.

— Ему все равно.

— Все дни питание на борту?

— За исключением уикэнда.

— 500 долларов будет не слишком много?

— 400 было бы более реально.

— По рукам, — подытожил я и встал из-за стола. — Когда вы хотите выйти в море?

— Завтра утром. В восемь вас устраивает? Хотите задаток?

Я улыбнулся ей:

— У вас лицо честного человека, мисс…

— Андерсен, — сказала она. — Элизабет Андерсен.

Она встала. Волна от проходившего мимо судна качнула палубу у нас под ногами. Она вытянула руку, чтобы сохранить равновесие, и начала подниматься по ступенькам из каюты. Я крикнул ей вслед:

— Между прочим, мисс Андерсен, какой сегодня день недели?

В ответ раздался ее смех — теплый, дружеский:

— Совсем как мой отец! Это всегда был первый вопрос, который задавал отец после того, как в очередной раз прекращал пить. Сегодня среда.

— Ну, конечно, — сказал я.

Я смотрел, как она шла по пирсу к тому месту, где была припаркована ее машина. Она повернулась и помахала мне рукой, затем села в машину и уехала. Я вернулся в каюту и занялся уборкой.

Вот как я встретил ее. Мы не были женаты еще почти целый год.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Элизабет.

Я вернулся в настоящее и, протянув руку через стол, положил ее на руку Элизабет.

— Я думаю о том, как ты выглядела, когда мы познакомились. Белокурая богиня, отлитая из золота и слоновой кости.

Она рассмеялась и опять отпила «манхэттена»:

— Сейчас я не очень похожа на белокурую богиню.

Я знаком попросил официанта принести еще два коктейля:

— У меня еще есть время.

Ее лицо внезапно стало серьезным:

— Ты не жалеешь, что женился на мне, не правда ли?

Я покачал головой:

— Не говори ерунды. Почему я должен жалеть?

— Ты не винишь меня в том, что случилось? С Дэни, я хочу сказать.

— Я не виню тебя. Я ничего не мог сделать, чтобы не допустить этого. Сейчас я знаю это.

— Раньше ты думал по-другому.

— Я был дураком, — сказал я. — Я использовал Дэни в качестве костыля.

Официант подошел к нам и поставил коктейли на стол. Время имеет свойство тянуться очень медленно, когда ты ждешь посадки в самолет. Может, это связано с возникающим у тебя ощущением, что все должно двигаться быстро, подобно самолетам, летящим со скоростью 600 миль в час. Однако твои ноги все еще на земле, и кажется, что ничего не движется, за исключением шевелящегося в тебе желания отправиться в путь, оказаться где-нибудь в другом месте.

Я не чувствовал ничего подобного сегодня утром, а точнее, вчера утром. С озера дул теплый ветер, когда я вышел из своей машины у строительной площадки. Каркас последнего из этой группы домов планировалось соорудить к вечеру, и я не сомневался, что мы получим разрешение на строительство следующей группы. Я был уверен, что при такой погоде, какая установилась, мы закончим сооружение каркасов новой группы домов достаточно быстро, чтобы все внутренние работы могли быть завершены в течение зимы.

Я заглянул в автоприцеп, служивший нам строительной конторой, и проверил бригадные ведомости. Все шло по графику. На этой работе я собирался оставаться до декабря. К этому времени ребенок достаточно подрастет, и можно будет поехать на юг. Дэвис начинал новую стройку непосредственно в пригороде Дейтоны, и у меня были отличные шансы получить там место супервизора по строительству.

Итак, я не был архитектором, как хотела Нора. Она видела меня архитектором, имеющим офис, секретарш и заказчиков, которые приходили бы ко мне со своими надоедливыми вопросами о том, следует ли им устанавливать золотую фурнитуру на кухонных раковинах и розовые телефоны в их санузлах.

Вместо этого я носил рабочие рубашки и «Леви», ходил целый день в грязи и строил дома стоимостью 10-12-15 тысяч. Не какие-то причудливые сооружения, а добротные дома, стоящие этих денег. Дома, в которых могли бы жить люди, нуждающиеся в жилье, а не пресыщенные неврастеники, затевающие строительство с единственной целью — покрасоваться перед приятелями.

Я чувствовал себя отлично. Я приносил пользу. Я что-то делал. Делал то, что я хотел. То, для чего я учился в колледже, в архитектурной школе. То, чем я планировал заниматься до того, как ушел на войну.

Я уже собирался отправиться в свою утреннюю инспекционную поездку, когда в автоприцеп вошел Сэм Брейди, наш прораб. Я улыбнулся ему:

— Как раз вовремя, чтобы увидеть, как они построят каркас последнего дома из этой группы.

Ответной улыбки не последовало. У меня начало возникать чувство, что что-то случилось:

— Послушай, что произошло? Ты что, не получил денег на строительство следующей группы домов?

— Деньги я получил.

— Тогда приободрись. Мы закончим с ними до того, как выпадет первый снег. Весной следующего года ты будешь ходить с торчащими из карманов тысячедолларовыми купюрами.

— Дело не в этом, Люк. Мне жаль, но я вынужден отказаться от твоих услуг.

— Ты рехнулся, — не веря своим ушам, сказал я. — Кто же будет строить для тебя дома?

— У залогодержательной компании есть свой человек. — Он посмотрел мне в глаза. — Они объявили это условием сделки: не берем их человека — не дают денег.

Сэм вытащил из кармана сигарету и неловко закурил ее.

— Мне очень жаль, Люк.

— Жаль? — переспросил я, в свою очередь закуривая сигарету. — Все это пустые слова. Что, по-твоему, я сейчас чувствую?

— Тебе ничего не говорили насчет работы у Дэвиса?

Я покачал головой:

— Ни слова.

— Это дело обязательно выгорит.

Я молча затянулся сигаретой.

— Послушай, если это только вопрос времени, я могу поставить тебя в одну из бригад.

— Нет, спасибо. Ты и сам знаешь, что это будет большая глупость.

Он кивнул. Он знал, что, если я начну работать в бригаде, ни один прораб в стране потом не возьмет меня на работу в моем нынешнем качестве. Информация об этом распространяется очень быстро.

Я выпустил изо рта клуб дыма и потушил окурок в пепельнице:

— Я закончу день и соберу вещи.

— Новый специалист придет сегодня днем.

Я понял намек:

— В таком случае я уйду до лэнча.

Он кивнул, затем дал мне конверт с моей зарплатой и вышел.

Я секунду смотрел ему вслед, а потом начал вынимать свои вещи из старого обшарпанного стола.

Я не пошел сразу домой. Вместо этого я отправился в бар, где наблюдал за тем, как «Редс» из Цинциннати проигрывают чемпионат. Я не стал пить виски, а налег на 15-центовое пиво. Марис запустил мяч в дальний угол бейсбольного поля как раз в тот момент, когда я вышел из туалета, который посетил уже в пятый раз. На экране телевизора возникло лицо менеджера «Редс», мрачно смотревшего на поле после возвращения Мариса к домашней «базе».

Бармен вытер стойку передо мной.

— Продувалы, — сказал он, глядя через плечо на экран, — вот кто они такие. Прирожденные продувалы. Теперь, пожалуй, они могут дальше и не играть.

Я бросил мелочь на стойку и вышел из бара. Не было никакого смысла откладывать этот разговор. Я должен был рассказать Элизабет все как есть.

В действительности это оказалось легче, чем я думал. Я полагаю, она сразу все поняла, когда я рано пришел домой. Она не произнесла ни слова, когда я сообщил ей, что потерял работу, лишь повернулась и поставила в духовку жаркое, которое она готовила.

Я стоял и ждал, что она что-нибудь скажет. Я не знал, что именно. Что угодно. Например, что-то сердитое. Вместо этого она вела себя так, как может вести себя только женщина.

— Лучше пройди в дом и умойся, — сказала она.

4

Я уже собирался заказать еще две порции «манхэттена», когда поймал взгляд Элизабет. Я сразу переключился на кофе. Она улыбнулась.

— Вот еще одна вещь, которая не должна тебя беспокоить, — сказал я.

— Сейчас не время тебе снова увлекаться этим. Тебе потребуются все твои мозги, чтобы помочь Дэни.

— Я не представляю себе, что я смогу сделать.

— Там что-то есть, — задумчиво произнесла она, — иначе Гордон не стал бы приглашать тебя туда.

— Я полагаю, что это так.

Место отцов в нашем обществе. «Старики» должны на что-нибудь годиться. Даже если это «что-нибудь» заключается в том, чтобы изображать честного человека на телевидении.

Меня охватило беспокойство. Стрелки больших настенных часов показывали 1.45. Я хотел двигаться:

— Как насчет того, чтобы пойти проветриться?

Элизабет кивнула, я взял чек и оплатил его на выходе. Мы вышли на обзорную площадку как раз в тот момент, когда большой реактивный самолет начал с ревом заходить на посадку. Я мог видеть большую двойную букву «А» на фюзеляже, когда он спустя минуту выруливал на стоянку. Над нашими головами из громкоговорителя прогремело:

— «Америкэн эйрлайнс», рейс 42, прибыл из Нью-Йорка, выход номер 4.

— Это должен быть мой самолет, — сказал я.

Самолет был весь из себя гладкий, сиявший и большой. Четыре массивных двигателя ненадежно балансировали на хрупких стреловидных крыльях. Пока мы смотрели на него, люки открылись и пассажиры стали выходить.

— Впервые я начинаю чувствовать себя одинокой, — внезапно прозвучали слова Элизабет.

Я повернулся к ней. Ее лицо казалось бледным в бело-голубом свете, идущем с летнего поля. Я взял ее за руку. Рука была холодной.

— Я не должен уезжать.

— Ты должен ехать, и ты знаешь это. — Выражение ее глаз было хмурым.

— Вопреки желанию Норы. 11 лет назад она заявила, что у меня там нет никаких прав.

— И ты этому веришь?

Я не ответил. Вместо этого я вынул сигарету и закурил. Однако Элизабет не позволила мне так легко слезть с крючка.

— Ты этому веришь? — требовательно повторила ома, и в ее голосе послышалась непривычная жесткость.

— Нет, — сказал я, глядя на летное поле. Из самолета выгружали багаж. — Я не знаю, чему верить. В глубине души я чувствую, что Дэни действительно моя дочь. Но иногда мне хочется думать, что все было именно так, как говорила Нора. Все тогда было бы значительно проще.

— А было бы, Люк? — мягко спросила она. — Могло бы это стереть в памяти годы, когда ты был с Дэни, годы, когда она принадлежала тебе больше, чем кому бы то ни было другому, даже ее матери?

Я вновь почувствовал удушье, которое охватывало меня изнутри.

— Отстань, — грубо сказал я. — Даже если я ее отец, что хорошего я сделал для нее? Я не мог заботиться о ней, не мог содержать ее. Я не мог даже защитить ее от ее матери!

— Ты мог любить ее, и ты это делал.

— Да, я любил ее, — с горечью произнес я. Это было большой помощью. Даже сейчас я значил для Дэни очень много. По-прежнему разоренный, с трудом сводящий концы с концами. Я ощутил вкус желчи, поднимавшейся в горле. — Я ни при каких обстоятельствах не должен был позволить Норе забрать ее.

— А что ты мог сделать?

— Схватить ее и убежать. Я не знаю. Все что угодно.

— Ты однажды делал такую попытку.

— Я помню, — сказал я. — Я был банкротом и трусом. Я думал, что все дело в деньгах, тогда как единственным, в чем действительно нуждалась Дэни, была любовь.

Я повернулся и посмотрел на Элизабет:

— Нора никогда не любила ее. Я имею в виду по-настоящему. Нора занималась своей работой, и Дэни была для нее лишь чем-то, что можно держать возле себя при условии, что оно не будет путаться под ногами. Но если возникало хоть малейшее неудобство, ее немедленно отправляли к бабушке или я забирал ее к себе на катер. А ты знаешь, что было самым примечательным в этой истории?

Она покачала головой.

— Дэни была всегда рада видеть свою мать, — сказал я. — Она всегда старалась быть близкой к Норе. А Нора лишь погладит ее по головке и снова принимается за свою работу. Я видел, как ребенок каждый раз возвращается ко мне с печальным выражением на личике, которое светлело лишь тогда, когда она смеялась, — это было все, что я мог сделать, чтобы она не заплакала.

На глаза Элизабет навернулись слезы. Я почувствовал, как она придвинулась ко мне.

— Ты был ее отцом, — ласково прошептала она. — Ты не мог одновременно быть ее матерью. Как бы ты ни пытался.

Громкоговоритель у нас над головами опять загремел:

— Самолет «Астроджет» компании «Америкэн эйрлайнс», рейс 42, следует в Сан-Франциско через Денвер, посадка производится через выход номер 4.

Я потер шею. Внезапно я почувствовал усталость.

— Нас зовут, — сказал я.

— Думаю, ты прав, папочка.

Я посмотрел на нее с удивлением. Впервые она меня так назвала. Она улыбалась:

— Тебе придется вновь привыкать к этому.

— Это будет не трудно.

Мы пошли назад, в здание аэропорта.

— Ты дашь мне знать, когда прибудешь на место?

— Я позвоню нам домой из Сан-Франциско. Если тебе нечего будет мне сообщить, скажи, что меня нет. Так мы сэкономим на разговоре.

— Но что я могла бы тебе сообщить?

Я положил руку ей на живот. Она рассмеялась:

— Я не рожу, пока ты не вернешься.

— Обещаешь?

— Обещаю.

К тому моменту, когда мы подошли к выходу номер 4, там уже было немного людей. Большинство пассажиров прошли в самолет. Я поцеловал Элизабет на прощанье и отдал свой билет служащему, занимающемуся посадкой пассажиров.

Он посмотрел на билет, поставил на него штамп, оторвал верхнюю часть и вернул билет мне:

— Идите прямо до конца, мистер Кэри.

Я не вышел из самолета в Денвере, чтобы размять ноги, как предлагала стюардесса. Вместо этого я устроился поудобнее в кресле и взял чашку с кофе. Он был черный, горячий, и я ощутил, как его дымящееся тепло, вливаясь в меня, ослабляет сковывающее мои внутренности напряжение.

Шесть лет. Долгое время. Многое могло произойти за шесть лет. Ребенок мог вырасти. Девочка могла стать молодой леди. Высокие каблуки и пышные юбки. Бледная, почти бесцветная помада, зеленые или синие тени вокруг глаз и эти смешные собранные в копну на макушке вьющиеся волосы, похожие на артишок, отчего она казалась выше ростом. Она выглядела бы очень взрослой, если не видеть ее лица, и, только взглянув на него, можно было понять, какая она юная на самом деле.

Шесть лет — это большой срок, если живешь вдали от дома. Ребенок, которого ты оставил, мог за это время вырасти и приобрести многие черты, которые ты никогда не желал в ней видеть. Как у ее матери. Шесть лет — и твой ребенок дорос до… убийства?

Я слышал, как закрылась дверь пилотской кабины. Включилось освещение. Я потушил сигарету в пепельнице и пристегнулся к креслу. Подошедшая стюардесса одобрительно кивнула мне и пошла проверять других пассажиров.

Я посмотрел на часы. Было 4.30 по чикагскому времени. Я перевел стрелки на два часа назад. Теперь они показывали 2.30 по тихоокеанскому береговому времени.

Я улыбнулся своим мыслям. Это оказалось так легко. Стоит только перевести часы, и ты вновь переживаешь прошедшие два часа. Я удивился, почему, если это так просто, никто не изобрел машину, которая проделывала бы это с годами. Я переставил бы стрелки на шесть лет назад, и Дэниелль не была бы там, где она оказалась сегодня ночью. Нет, я бы переставил их назад почти на 15 лет, назад в ту ночь, когда она родилась. Я вспомнил, как пришел в больницу в ту ночь. Часы показывали почти то же время, что и сейчас, и Нору только что доставили из родильной палаты.

— Не задерживайтесь слишком долго, — сказал врач, когда я направился в ее палату. — Она очень устала.

— Когда я могу увидеть ребенка?

— Через 10 минут. Только постучите в окно комнаты медсестер. Сестра покажет вам вашего ребенка.

Я шагнул назад в коридор и закрыл за собой дверь:

— Я хочу сначала увидеть девочку. Нора захочет знать, как она выглядит. Она рассердится, если я не смогу рассказать ей.

Врач посмотрел на меня недоуменно, затем пожал плечами. Только спустя много времени я узнал, что Нора не пожелала даже взглянуть на своего ребенка в родильной палате.

Когда сестра подняла штору и показала мне мою дочь, я пошатнулся. Это крошечное красное сморщенное личико, блестящие черные волосы и маленькие пальчики, сжатые в сердитые маленькие кулачки…

Я пошатнулся, что-то внутри меня заныло, и я почувствовал всю ту боль, которую чувствует рождающийся ребенок, весь тот шок, в котором это крошечное тельце находилось в течение нескольких последних часов. Я посмотрел на нее, и даже до того, как она открыла свои глаза, а затем и рот, я знал, что она собирается делать. Мы были в гармонии друг с другом, мы были настроены на одну и ту же длину волны, мы были словно сплетены вместе, и она принадлежала мне, а я ей. И на мои глаза набежали слезы, заменившие собой те слезы, которые не могла пролить она.

Затем сестра опустила штору, и внезапно я остался один. Один, как будто я стоял у кромки моря и надо мной разлился черный поток ночи. Я на секунду закрыл глаза и вновь оказался в коридоре больницы.

Я тихо постучал в дверь палаты, где лежала Нора. Дверь открыла сестра.

— Могу я видеть ее сейчас? — спросил я шепотом. — Я ее муж.

Она посмотрела на меня тем особым взглядом, выражавшим терпимость, которую медсестры, кажется, специально припасают для отцов, кивнула и шагнула в сторону:

— Только не очень долго.

Я подошел к кровати. Нора казалась спящей, ее черные волосы разметались на белой подушке. Она выглядела бледной и усталой и более хрупкой и беспомощной, чем я когда-либо мог себе представить. Я наклонился и нежно поцеловал ее в лоб.

Она не открыла глаза, но ее губы шевельнулись:

— Весла вверх. Свободные французские моряки никогда не падают духом.

Я взглянул на сестру, стоявшую по другую сторону кровати, и улыбнулся. Я положил руку на руку Норы, лежавшую поверх простыни, и слегка пожал ее.

— Свободные французские моряки никогда не падают духом.

Сестра теперь улыбалась.

— Пентотал, мистер Кэри, — сказал она. — Иногда он заставляет их говорить смешные вещи.

Я кивнул и вновь пожал руку Норы.

Странное выражение страха пробежало по ее лицу.

— Не бей меня, Джон, — хрипло прошептала она. — Я сделаю все, что ты хочешь. Я обещаю. Только не бей меня!

— Нора! — быстро сказал я. — Нора! Это я, Люк.

Неожиданно ее глаза открылись.

— Люк! — Неуловимая тень страха исчезла. — Я видела страшный сон.

Я обхватил ее плечи своей рукой. Нора всегда видела страшные сны.

— Все хорошо, Нора, — прошептал я. — Теперь все хорошо.

— Мне приснилось, что кто-то ломает мне руки. Я не могла выдержать это. Ты знаешь, что я не могла. Только не мои руки. Без них я была бы ничто.

— Это был только сон, — сказал я. — Только сон.

Она подняла руки и посмотрела на них. Длинные, точеные и изящные. Она взглянула на меня и улыбнулась:

— Разве я не глупая? Конечно, они в полном порядке. — Она закрыла глаза и снова заснула.

— Нора, — прошептал я. — Неужели ты не хочешь ничего услышать о нашем ребенке? Она маленькая девочка, прекрасная, чудная маленькая девочка. Она похожа на тебя.

Но Нора не шевелилась. Она спала.

Я посмотрел на сестру. Это было не так, как это должно было быть. В книгах никогда не было ничего подобного.

Я думаю, что сестра заметила недоуменное выражение на моем лице, потому что она сочувственно улыбнулась:

— Это наркотик.

— Конечно, — сказал я и вышел в коридор.

Я взглянул в иллюминатор. Я думал, что увижу дымку огней города, который находится далеко впереди самолета.

Было бы недостаточно перевести часы назад на 15 лет. Это ничего бы не остановило. 20 лет были бы более подходящим сроком.

1942 год. Лето. И пилотируемый мною потрепанный Р-38, с ревом идущий вниз против ветра, когда я спикировал на трубы серо-черного японского линейного корабля. У меня неожиданно возникло странное желание: сбросить бомбы, но потом не тянуть на себя ручку управления, а последовать за бомбами в трубы линкора и вместе с ним погибнуть в холодном море.

Тогда не было бы ни медали ВВС, ни ордена «Серебряная Звезда», ни медали «Пурпурное сердце». Возможно, был бы орден «Почетная медаль Конгресса», каким был награжден Колин Келли, который поступил так немного раньше. Потом не было бы никаких госпиталей, никаких поездок героя войны, никаких кампаний за подписку на облигации военного займа, никакой известности.

Не было бы потому, что тогда бы не было меня и я не подлетал бы к Сан-Франциско сейчас, так же как я прилетел в этот город тогда. Потому что я был бы мертв и никогда бы не встретил Нору и у нас никогда бы не родилась Дэниелль.

Почти 20 лет. А может, даже этого срока было бы недостаточно. Я был тогда так молод.

Я устал и на секунду закрыл глаза.

Боже, пожалуйста, верни мне время назад!

Часть вторая

О НОРЕ

1

Это банально, но верно. Время все расставляет по своим местам. Когда ты захвачен эмоциями, ты не можешь реально оценивать происходящее, потому что ты подобен листу, гонимому до прихода осенних ветров демонами, которые тобой владеют. Время утомляет и иногда убивает демонов любви и ненависти, оставляя только тончайшую нить памяти о них, поэтому появляется возможность посмотреть через замочную скважину в прошлое и разглядеть многое из того, что ты раньше не видел.

Я посмотрел в иллюминатор, когда самолет выполнил широкий разворот над городом для захода на посадку. Я видел огни города и нитку жемчуга — его мосты и внезапно осознал, что у меня больше нет боли и страха, которые охватывали меня при одной мысли о возвращении сюда. Они лежали мертвыми в прошлом вместе с другими демонами, которые владели мной.

В этот миг я понял, почему Элизабет настаивала на моем возвращении, и был благодарен ей. Она выбрала этот способ, чтобы изгнать из меня демонов и тем самым позволить мне вновь стать самими собой — человеком, избавленным от грехов и пыток.

Репортеры со своими камерами были на месте, но в этот ранний утренний час они были такими же усталыми, как и я. Спустя несколько минут они отпустили меня. Я обещал им позже в этот же день сделать подробное заявление.

Я отправился к Херцу и взял напрокат самую дешевую из имевшихся у них автомашин, затеи приехал на ней в город и остановился в новом мотеле, построенном на авеню Ван Несс прямо напротив «Томми Джойнт». Комната была маленькая, но уютная и сияющая той стерильностью, которой отличаются мотели.

Я поднял телефонную трубку и позвонил Элизабет. Когда я услышал ее голос, сохранивший тепло нашей постели и сообщивший оператору, что меня нет дома, мне захотелось поблагодарить ее, но нас разъединили, прежде чем я успел что-либо сказать.

В окно заглядывало утро. Я подошел к окну и выглянул на улицу. На севере в направлении холмов сквозь серый туман я видел башню отеля «Марк Хопкинс», уходящую в небо. Я попытался разглядеть вдали, через несколько кварталов на запад, знакомый белый фасад и покатую синюю каменную крышу. Дом, где я бывало жил. Дом, где даже сейчас, вероятно, спала Нора. Спала в этом странном, своем собственном мире грез.

Телефон звонил откуда-то издалека в тумане тяжелого сна. Нора слышала и не слышала его. Она не хотела слышать. Она глубже зарылась лицом в подушку и руками плотнее прижала ее к ушам. Но телефон продолжал звонить.

— Рик! Возьми трубку! — И возникшая мысль разбудила ее. Потому что Рик был мертв.

Она перевернулась на спину и злобно посмотрела на телефон. Теперь звонок шел издалека, и все, что она слышала, было тихое позванивание колокольчиков, установленных на телефонном отводе в ее спальне. Тем не менее она не двинулась, чтобы снять трубку.

Спустя секунду колокольчики замолкли и в доме вновь стало тихо. Она села на кровати и потянулась за сигаретой. Успокоительное, которое врач дал ей прошлой ночью, по-прежнему глухими ударами отзывалось в ее голове. Она зажгла сигарету и глубоко затянулась.

Раздался щелчок включившегося внутреннего телефона, и прозвучал голос дворецкого:

— Вы проснулись, мисс Хейден?

— Да, — ответила она, по-прежнему не вставая с кровати.

— Звонит ваша мать.

— Скажи ей, что я перезвоню через несколько минут, Чарльз. И принеси мне аспирин и кофе.

— Да, мэм. — Внутренний телефон щелчком отключился, но спустя секунду вновь включился. — Мисс Хейден?

— Да?

— Ваша мать настаивает, что дело очень важное и она должна поговорить с вами немедленно.

— Ну, хорошо, — примирительно сказала она и протянула руку к телефону. — И Чарльз, поспеши с аспирином и кофе. У меня ужасно болит голова. — Затем в трубку: — Да, мама.

— Нора, ты проснулась? — Голос ее матери был ясный и пронзительный.

— Сейчас да, — с обидой ответила она. Она не знала, как это удается ее матери. Ей было далеко за семьдесят, но ее голос звучал так, словно она бодрствовала уже несколько часов.

— Сейчас половина седьмого, Нора. И мы ждем тебя в семь. Мистер Гордон уже здесь.

— Люк там?

— Нет, но он будет здесь.

— Ты так в этом уверена, — заметила Нора. — А откуда ты знаешь? Он что, тебе сказал?

— Нет.

— Может быть, он не приехал.

— Он будет здесь, — твердо произнесла ее мать. — Он сказал, что будет.

— Ты всегда верила ему больше, чем мне, не так ли? — Ее голос наполнился обидой.

— Это не имеет значения. Ты моя дочь.

— И это все, что имеет значение, — с горечью добавила Нора.

— Совершенно верно, — тоном, не допускающим возражений, сказала ее мать. — И если ты не поняла это до сих пор, ты никогда не поймешь.

Послышался приглушенный стук, затем дверь открылась и в спальню вошел Чарльз. В руках у него был небольшой серебряный поднос.

В трубке вновь зазвучал голос старой леди:

— Мистер Гордон хочет, чтобы ты была одета в простой костюм и пальто из плотной ткани, Нора. И никакой косметики, только бледная губная помада.

— Мистер Гордон думает обо всем.

Чарльз поставил поднос на маленький столик рядом с кроватью. Он налил кофе в чашку и вместе с тремя таблетками аспирина, которые он положил на блюдце, подал ей.

— Благодари Бога, что он у нас есть, — сказала миссис Хейден.

— Я обязательно должна прийти? Я себя отвратительно чувствую. У меня ужасно болит голова…

— Нора! — возмущенно прервала ее мать.

— Но что полезного я могу сделать? Я не смогу вновь вынести те же вопросы сегодня утром. И там будут репортеры…

Голос ее матери стал холодным и жестким:

— Ты поедешь в суд по делам несовершеннолетних утром вместе со своей дочерью. Это то, что я не могу сделать за тебя. Там будет ее отец, и там будешь ты, нравится тебе это или нет.

Нора почувствовала, что головная боль словно тисками сжала ее виски:

— Хорошо, я буду там.

Она повесила трубку и взяла аспирин. Положив все три таблетки на язык, она запила их глотком кофе.

— Как себя чувствует мисс Дэниелль? — тихо спросил Чарльз. Его блестящее круглое лицо вопросительно смотрело на нее.

Нора с удивлением взглянула на дворецкого. Сама она об этом не спросила. С другой стороны, не было необходимости и спрашивать. Если бы с Дэниелль что-то случилось, мать сказала бы ей об этом.

— Отлично, — машинально ответила она.

Чарльз ждал, что она скажет что-то еще.

— Моя мать сказала, что Дэниелль все еще спит, — солгала она. И тут же рассердилась на себя. Она не обязана ничего объяснять. Чарльз всего лишь слуга, и не имеет значения, как долго он был в их доме.

— Скажи Вайолит, чтобы она наполнила мне ванну, — резко бросила она.

— Я немедленно пошлю ее, мэм.

Дверь за ним закрылась, Нора допила кофе, затем встала с кровати и налила себе еще чашку. Поворачиваясь, она поймала свое отражение в большом зеркале над туалетным столиком. Все еще держа чашку в руке, она подошла к зеркалу.

Нора пристально оглядела себя. Смотрелась она моложе своих 38 лет. Ее фигура была по-прежнему прямой и стройной. Бедра не располнели, и груди, хотя они никогда не были большими, оставались круглыми и упругими.

Она отпила кофе, продолжая разглядывать себя в зеркале. Ей нравилось, как сквозь тонкую шелковую кружевную ночную рубашку просвечивает ее тело. Она придвинулась ближе к зеркалу и внимательно всмотрелась в свое лицо. Под глазами едва видимые синие круги, но, кроме этого, не было никаких следов того, через что она прошла. Глаза были ясные, не воспаленные, щеки упругие, без намека на отечность.

Нора почувствовала себя лучше. Любой, кто встретит ее сегодня, с трудом поверит, что Дэниелль действительно ее дочь.

Из соседней комнаты послышался шум воды, наполняющей ванну. Нора быстро допила кофе и, оставив чашку на туалетном столике, прошла в ванную.

Темнокожая горничная, сидевшая возле встроенной непосредственно в пол мраморной ванны, подняла голову:

— Доброе утро, мисс Хейден.

Нора улыбнулась ей:

— Доброе утро, Вайолит.

— Вы хорошо отдохнула, мисс Хейден?

— После того, как доктор Боннер дал мне успокоительное, я ничего не помню.

— Я сама не слишком хорошо спала: они, полицейские, продержали меня полночи, задавая свои вопросы.

Нора взглянула на нее с любопытством:

— И что же ты им сказала?

— Что я могла им сказать? — ответила Вайолит, вставая. — То, что я видела, когда вошла в мастерская. — Она протянула руку за флаконом душистой эссенции, стоявшим на полке над ванной, и, сняв колпачок, начала разбрызгивать содержимое в воду. — Когда я вошла, вы была там на полу, склонившись над мистером Риччо. И мисс Дэни, она прижималась к стена.

— Я не хочу говорить об этом, — холодно сказала Нора.

— Да, мэм. Я тоже не хочет. Я даже не хочет думать об этом больше никогда. — Она закрыла колпачком флакон и поставила его обратно на полку. Из ванны с паром стал подниматься благоухающий мускусный аромат эссенции. — Будет несколько минут, пока наполнится ванна. Не хочет ли вы, чтобы я сделала вам массаж? Это расслабит вас.

Нора молча кивнула и через голову сняла ночную рубашку. Быстро двигаясь, Вайолит взяла рубашку и аккуратно сложила ее на стуле, в то время как Нора легла, вытянувшись, на узкий массажный стол.

Она положила подбородок на сложенные руки. Так приятно было вытянуться. Вытянуться как следует, пока не почувствуешь, как тянется каждая мышца твоего тела. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза.

После ванны она нажала на кнопку внутреннего телефона:

— Чарльз?

— Да, мэм.

— Не мог бы ты вывести машину из гаража? И не мог бы ты поводить для меня машину сегодня? Я чувствую, что не совсем сейчас гожусь для этого.

— Конечно, мэм.

Нора отпустила кнопку и встала. Перед тем как выйти из комнаты, она осмотрела себя в длинном зеркале. Харрис Гордон знал, что делать. Нужное впечатление было так важно в ситуациях, подобных этой.

Черный костюм, который она надела, был превосходен. Он делал ее стройной и молодой. А простое пальто из плотной ткани, которое она перекинула через руку, добавляло последний штрих — то, что ее друзья в рекламном бизнесе назвали бы праведным видом. Она выглядела молодой, привлекательной и заслуживающей доверия. Взяв перчатки и сумочку, она вышла из комнаты.

Ее каблуки-шпильки глухо стучали по мраморным ступенькам винтовой лестницы, когда она спускалась в вестибюль. Она выглянула в одно из окон, обрамляющих дверь.

Чарльз еще не подогнал машину.

Следуя инстинкту, который она не до конца осознавала, Нора свернула в узкий коридор, ведущий в мастерскую. У двери она застыла в удивлении. Перед дверью сидел молодой полицейский.

Он встал, неловко прикоснувшись рукой к фуражке:

— Доброе утро, мэм.

— Доброе утро. Я мисс Хейден.

— Я знаю, мэм. Я был здесь прошлой ночью.

Она подняла бровь, изображая удивление:

— Всю ночь? — спросила она. — Без отдыха?

— Да, мэм.

— Вы завтракали? Вы должны быть голодны.

— Я в полном порядке, мэм. — Полицейский, смутившись, покраснел. — Они были весьма любезны, принеся мне кофе.

— Можно мне войти?

Он стоял в неловкой позе, смотря на нее. Он не ответил.

— Это абсолютно приемлемо, уверяю вас, — сказала она неожиданно появившимся у нее голосом хозяйки, обращающейся к слуге, которым она всегда начинала говорить, когда раздражалась. — В конце концов, это моя мастерская.

— Я знаю, мэм. Но сержант сказал, что он не хочет, чтобы здесь что-либо трогали.

— Я не буду ничего трогать, — холодно сказала она. — Вы можете проследить за мной, если хотите.

Он секунду колебался:

— Я думаю, в таком случае все будет в порядке.

Она стояла у двери и ждала. Он посмотрел на нее, затем, поняв, покраснел и открыл ей дверь.

— Спасибо, — сказала она, когда он шагнул в сторону, чтобы дать ей пройти.

Нора остановилась в дверях и огляделась. На полу, где лежало тело Рика, виднелись нанесенные мелом отметки и несколько пятен, похожих на кровь. Ощущая на себе внимательный взгляд полицейского, она подняла голову и пошла к окну, осторожно обходя меловые линии.

Дуговой сварочный аппарат по-прежнему лежал на верстаке, куда она его положила, когда Рик вошел в мастерскую. Коробка с тонкими стальными полосами находилась на полу рядом с маленьким пьедесталом, на котором ее последнее творение начинало приобретать форму.

Это был пока еще недостроенный каркас, но несколько пробных стальных полос были максимально натянуты и приварены к пьедесталу, давая понять, какой будет окончательная форма. Она на секунду закрыла глаза. Да, это все еще было в ней, она и сейчас видела свое произведение полностью законченным. Нора ощутила в себе удивительное чувство радости. Даже последняя ночь не повредила ее воображению и таланту.

Сила и знание того, кто она, чем она обладает, волной согрели ее кровь. Она не была как все. Она была другой. Никто не мог видеть то, что видела она.

Нора открыла глаза и посмотрела на полицейского. На ее губах играла странная улыбка, выражавшая чувство удовлетворенности.

— Это прекрасно, — сказала она и, резко повернувшись, вышла из комнаты.

Я нашептывал Дэни всякий вздор, тот вздор, который отцы иногда несут своим детям, и Дэни мне в этом подыгрывала. Она забавлялась, вновь на несколько секунд став маленькой девочкой, когда, следуя какому-то инстинкту, мы повернули головы и посмотрели в сторону входной двери.

Дэни вскочила со стула прежде, чем кто-либо из нас успел сделать хоть одно движение, и, когда она подбежала к Норе, она больше не была маленькой девочкой. Превращение было мгновенным и поразительно полным. Перед нами стояла молодая женщина.

Я обвел взглядом сидящих вокруг стола, желая узнать, заметили ли это остальные, но так и не понял. На лице Харриса Гордона промелькнула неуловимая улыбка, словно он прикидывал, насколько хорошо это выглядело бы в суде. Моя бывшая теща задумчиво смотрела на меня своими ясными синими глазами. Затем она также повернулась к двери.

Нора обняла Дэни.

— Девочка моя, — ласково говорила она, подставляя Дэни щеку для поцелуя. — Моя бедная девочка!

— У тебя все в порядке, мама? — взволнованно спросила Дэни.

— Я чувствую себя отлично, дорогая. А ты?

— У меня все хорошо, мама. Я только… только напугана. Прошлой ночью мне снились такие страшные сны.

Нора погладила ее по голове:

— Ну, ну, не бойся. Мама не позволит, чтобы с тобой что-либо случилось. Все это кончится через несколько дней. Ты снова будешь дома, как будто ничего не произошло.

— Я знаю, мама. И знаешь почему?

Нора покачала головой. Дэни подошла ко мне и взяла меня за руку:

— Потому что папочка приехал, чтобы помочь мне, — сказала она с гордой улыбкой. — Он приехал из далекого Чикаго!

Нора пристально посмотрела на нас, и я готов был утверждать, что выражение ее лица было таким, словно и не было тех шести лет, которые Дэни и я прожили в разлуке. Я также был уверен, что тепло доверчиво лежавшей в моей руке руки Дэни было тем же самым теплом, которое всегда было между нами. Мы были так друг на друга похожи, что, когда мы были вместе, Нора так или иначе чувствовала себя чужой.

— Ты похудел, Люк. — Она подошла ко мне, протянула руку, и я почувствовал ее враждебность. — Спасибо за то, что ты приехал.

— И цепи не могли бы удержать меня, — спокойно ответил я и пожал ее руку быстро и бесстрастно. Совсем не так, как раньше.

Она отняла, почти отдернула свою руку и коснулась лба тем жестом, который я так хорошо помнил. Бывало, я называл его предвестником головной боли. И характерная тень, опустившаяся на ее глаза, подтвердила это.

— Я вдруг почувствовала себя старой, — произнесла она. — Ты выглядишь так молодо, стоя рядом с Дэни.

— Ты никогда не постареешь, — вежливо возразил я.

Нора испытующе посмотрела на меня, и ее взгляд сказал мне, что она прекрасно понимает, что я сам не верю своим словам. Тень углубилась, и морщины покрыли ее лоб. Она резко повернулась к своей матери:

— У тебя есть аспирин, мама? Думаю, что после успокоительного меня мучает то, что называют похмельем.

Ее мать указала ей жестом: на серванте.

Я смотрел на Нору. Она прошла в другой конец комнаты к серванту и вытряхнула из маленького пузырька три таблетки. Затем она положила одну из них обратно, и я понял, что она уже приняла три перед тем, как приехать сюда. Она взглянула на меня, собираясь проглотить аспирин, и вновь между нами сверкнула вспышка взаимного узнавания.

Внезапно я ощутил жалость к ней. Не спрашивайте меня, почему. Она просто была и все, и иногда ужасно знать так много о другом человеке. Я знал, что в это мгновение она объята новым, необъяснимым страхом и чувствует себя очень одинокой. Потому что наступило завтра. Пустое завтра ее непостижимых кошмаров. Это было то завтра, которое, как она себя убеждала, никогда не наступит.

А я в то утро был таким, каким я был всегда. До тех пор, пока она не сделала меня слепцом.

2

В сентябре 1943 года война в Италии почти закончилась. Макартур начал свой длительный марш обратно на Филиппины, а я находился в Сан-Франциско, завершая поездку по военным заводам и фабрикам. Командование решило, что это будет для меня идеальным способом восстановить силы перед возвращением в строй.

Нора устраивала первую выставку своих работ, которые она выполнила за 21 месяц с начала войны. Маленькая мастерская, которая раньше была теплицей в задней части дома ее матери, была полна людей. Нора смотрела по сторонам оценивающим взглядом. Ей нравилась публика.

Даже газеты прислали своих искусствоведов, которые, судя по всему, находились под впечатлением от увиденного. Она не могла не ощущать гордости, пылавшей в ее груди. Это чувство помогло ей примириться с тем, что она была вынуждена, отработав целый день на авиационном заводе, подолгу ночами изнурять себя в мастерской.

Война. То, что она сделала, было глупо. Но она попалась в ловушку, как и все остальные. Захлестнутая истерией патриотизма. Газеты подняли вокруг этого шумиху: Нора Хейден, обратившая на себя внимание дебютантка, дочь одной из наиболее известных семей Сан-Франциско и одна из самых многообещающих молодых художниц Америки, забросила свою карьеру на время войны.

Нора почувствовала себя жалкой дурой, когда прочла об этом. Но в начале 1942 года она не могла и думать, что война будет такой долгой. Теперь же с нее хватит. Ей надоело вставать в полседьмого утра и ездить на машине на завод за 15 миль от дома шесть дней в неделю, а там, на заводе, делать изо дня в день одну и ту же тупую работу.

Остановить ленту конвейера. Припаять провод номер один к проводу номер два. Запустить ленту снова, чтобы девица на соседнем рабочем месте могла припаять номер два к номеру три. Остановить ленту, чтобы начать все сначала. Норе надоело играть роль Розы-Паяльщицы. Вся эта работа была для нее слишком запрограммированной, бездумно-механической. Регламентирован был даже перерыв на лэнч. И не было особой беды в том, что ей приходилось съедать отвратительный сэндвич, но каждый день во время лэнча вместе с этим сэндвичем и мутным кофе без сахара она была вынуждена глотать и призывы к повышению производительности ее труда.

В тот день возле заводского корпуса был устроен митинг, завершающей частью которого должна была стать встреча с героем войны. Нора даже не вышла из помещения. Вместо этого она поднялась наверх в комнату отдыха и устроилась около окна. Она закурила сигарету и растянулась на скамейке, закрыв глаза. Временно воцарившаяся за заводе тишина была блаженным облегчением. Она могла отдохнуть. Она не ложилась спать до четырех утра, следя за тем, чтобы все было подготовлено к открытию выставки в тот день.

Толпа за окном заревела. Нора встала и выглянула наружу. Оливково-коричневый армейский «шевроле» остановился у помоста, сооруженного по случаю митинга прямо под большим сине-белым Е-образным заводским флагом.

Рев в толпе усилился, когда вышедший из задней дверцы автомобиля человек вскарабкался на помост. Этим человеком, конечно, был я.

Я ничего не сделал, но овация стала такой оглушительной, что я почувствовал себя неловко. Я беспомощно посмотрел по сторонам. В такого рода делах я был еще достаточно зеленым юнцом и потому, наверное, выглядел, как идиот. Я повернулся и посмотрел вверх.

В окне прямо над входом в здание стояла девушка. Сначала мой взгляд скользнул мимо нее, затем благодаря рефлексу, предчувствию, судьбе или еще чему-то вновь вернулся к ней. В это мгновение наши глаза встретились.

Нора сердито отвернулась. Это было уже слишком. Она не имела ничего общего с этими людьми, и прежде всего ей ни в коем случае не следовало приходить сюда на работу. Она секунду поколебалась, затем спустилась в отдел кадров. Если она была готова уволиться в любой день, то почему не сделать это сегодня, вдень ее первой выставки?

И вот теперь все было по-другому. Она вновь оживлена, энергична, и вокруг нее собирается «весь свет». Она уловила нить разговора. Сэм Корвин, искусствовед из «Игзэминер», беседовал с незнакомым ей человеком.

— Монтаж — это искусство будущего, — говорил он. — Каждый день, пока идет война, мы убеждаемся, что единственно подлинное искусство является производной катастрофы. Война уничтожает признанную цель человека, и все то, что останется, когда это все закончится, будет результатом катастрофы. Поэтому монтаж будет единственной формой искусства, отражающей попытку природы переделать себя в нечто значимое.

Нора тут же с головой окунулась в разговор. Когда бы у нее ни появлялась возможность выступить в роли оппонента в споре с Сэмом, она была готова к этому. Ей вспомнилось то время, когда она, как и все, поражалась его эрудиции. Ей еще не исполнилось 17 лет и она была восторженной студенткой, открывающей для себя мир искусства, когда в тот вечер она пришла в его дом, чтобы выслушать несколько мудрых слов.

Они закончили дискуссию в постели, куда перенесли свои расхождения во взглядах, чтобы их урегулировать. Нора все еще помнила выражение испуга на его лице, когда после случившегося она сообщила ему, что является несовершеннолетней.

Сейчас она повернулась и посмотрела Сэму в глаза:

— Я не согласна с тобой. Искусство без цели — ничто. Оно выражает лишь пустоту художника. Особенно в ваянии. Законченное творение должно что-то говорить, даже если услышать это может только его создатель.

Она улыбнулась мужчине, которого не знала, и извинилась, протягивая руку:

— Я Нора Хейден. Иногда Сэм вынуждает меня быть агрессивной.

Маленький человек среднего возраста, приятно улыбнувшись в ответ, пожал ей руку:

— Подозреваю, что подчас Сэм специально делает это, чтобы выводить людей из себя. Рад познакомиться с вами, мисс Хейден. Я Уоррен Белл.

Ее брови поползли вверх. Уоррен Белл был одним из ведущих преподавателей-искусствоведов в стране.

— Профессор Белл, это большая честь. — Она повернулась к Сэму и негодующе посмотрела на него. — Ты должен был нам сообщить, что приедет доктор Белл, Сэм.

— Не ругайте его, мисс Хейден. Я не предполагал, что буду здесь. У меня была встреча с Сэмом за лэнчем, и он предложил мне присоединиться к нему. Поскольку я так много слышал о вашей работе, то не смог преодолеть искушение.

— Профессор Белл планирует устроить в Южнокалифорнийском университете выставку современной американской скульптуры, — заметил Сэм. — Я сказал ему, что ни одна выставка не будет полной, если на ней не будет представлено что-нибудь из твоих работ. Таким образом, ты можешь сама убедиться, что я не так уже непримиримо настроен против тебя, как ты думаешь.

Нора подняла вверх руку, показывая, что сдается:

— Сэм, ты абсолютно прав. Монтаж — это искусство будущего!

Они все рассмеялись:

— Я попрошу Арлин Гейтли показать вам выставку, — сказала она доктору Беллу. Арлин Гейтли, которая заведовала маленькой галереей в деловой части города, выполняла функции ее спонсора и агента.

— В этом не будет никакой необходимости. Я действительно предпочел бы сам потолкаться здесь.

— Как вам угодно, — улыбнулась она. — Если вам захочется что-то узнать, пожалуйста, спрашивайте у меня.

Профессор слегка поклонился и отошел. Нора повернулась обратно к Сэму:

— Ты паршивец, — прошептала она. — Ты должен был предупредить меня заранее.

— Я хотел. Но всякий раз, когда я пытался подойти к тебе, ты была окружена людьми. — Он вытащил из кармана пиджака трубку и вставил ее в рот. — Между прочим, правда ли, что в следующем месяце ты, возможно, устроишь выставку в «Клей Клабе» Нью-Йорка?

Она взглянула на него с любопытством:

— Откуда ты об этом узнал?

— Арлин. Откуда же еще?!

— Иногда Арлин говорит слишком много, — заметила она. — Это еще не решено. — Она посмотрела вслед профессору Беллу. — Ты на самом деле думаешь, что он возьмет какие-нибудь мои работы?

— Как знать. Мы скрестим пальцы на удачу. Сан-Франциско уже пора выдвинуть другого настоящего скульптора, помимо Буфано.

— Ты считаешь меня настоящим скульптором, Сэм? — спросила она, и ее взгляд неожиданно стал серьезным.

— Ты самый настоящий мастер из всех, — сказал он в равной степени серьезно. — И у меня предчувствие, что Белл согласится со мной.

Нора глубоко вздохнула:

— В таком случае я скрещу пальцы и на руках, и на ногах.

Он повернулся к ней и улыбнулся:

— Если это дело выгорит, может быть, для разнообразия мне больше не придется выслушивать художника, который утверждает, что подлинное вдохновение можно якобы найти только в марксизме.

Она рассмеялась:

— Бедный Сэм, и у тебя есть свои трудности, не так ли?

— Откуда ты можешь это знать? — загадочно произнес он. — В последнее время я редко тебя видел.

Она положила руку на его локоть:

— Дело не в том, что я стала тебя меньше любить, Сэм. Просто я выполняла свой долг. В промежутке между работой на авиационном заводе и работой в моей мастерской я не могла подолгу гулять.

— Ты выглядишь напряженной. Что тебе сейчас нужно, так это один из моих знаменитых способов лечения расслаблением.

Она задумчиво посмотрела на него. Ни один из них не был глупцом. И услуги были услугами. Это не означало ничего, и это означало все. Это был тот мир, в котором они жили.

— Прошло много времени, Сэм, не правда ли?

— Слишком много, — ответил он.

— Ты думаешь, врач смог бы найти время для меня сегодня вечером?

— Думаю, смог бы. Около восьми, у меня дома?

— Я буду.

Она видела, как он подошел к профессору Беллу. Она попыталась уловить, о чем они говорят, но чья-то рука прикоснулась к ее локтю и она повернулась в сторону.

— Все идет нормально, моя дорогая?

— Отлично, мама.

— Я рада, — улыбнулась Сесилия Хейден. Она улыбалась не часто, и теперь улыбка осветила ее ясные синие глаза под тщательно уложенными белыми волосами. — Я задавалась вопросом, есть ли у тебя время оказать мне небольшую услугу.

— О чем идет речь, мама?

— Есть молодой человек, сын друга твоего отца. Я совсем забыла о твоей выставке, когда пригласила его к нам на коктейль сегодня днем. Он, вероятно, останется и на обед.

— О, мама! — воскликнула Нора негодующим голосом. — Это совершенно не вовремя. У меня слишком много дел.

— Пожалуйста, дорогая.

Нора посмотрела на мать. Эти два слова не оставляли ей возможности спорить. Несмотря на свою хрупкую внешность, Сесилия Хейден была твердой, как скала.

— Он кажется весьма приятным молодым человеком, — продолжала она. — Герой войны. И у него осталось только три дня до возвращения на службу. Я уверена, что он тебе понравится. Я сказала Чарльзу привести его, когда он приедет.

Нора кивнула и повернулась как раз в тот момент, когда к ней подошел Сэм. На его лице было волнение:

— Он хочет взять «Умирающего человека»!

— Только не его! — с тревогой воскликнула она.

— Ему нравится он.

— Отговори его от этого, — умоляюще сказала она. — Я даже не хотела выставлять его. И я не сделала бы этого, если бы мне не понадобилась большая скульптура, чтобы заполнить тот угол. Я даже не работаю больше в этой манере.

— Не имеет значения. Это то, что он хочет.

Нора повернула голову и посмотрела сквозь толпу на большую металлическую фигуру. Это был наполовину упавший на землю человек, опирающийся на локоть. Черты его лица были искажены агонией. Она вспомнила волнение, с которым работала над скульптурой, но сейчас она почему-то казалась ей безобразной.

— Прошу тебя, Сэм, убеди его взять что-нибудь другое!

— Только не я, только не после того, как он сказал мне, что сегодня он впервые увидел, как художнику удалось в скульптуре поймать точный момент смерти.

Она уставилась на него:

— Он действительно так сказал?

Сэм кивнул.

Нора снова посмотрела на скульптуру, пытаясь разглядеть в ней то, что увидел профессор.

— Ладно, — наконец вымолвила она.

— Ну вот и хорошо. Я скажу Беллу, что он может взять его.

«По крайней мере это большая скульптура, — успокаивая себя, подумала Нора, — и на коллективной выставке большая скульптура будет смотреться лучше, чем маленькая. Люди не смогут не заметить ее».

Она стояла с задумчивым выражением на лице, когда ее мать подвела меня к ней. Миссис Хейден притронулась к ее руке, и Нора повернулась к нам. Она подняла голову, и я увидел, что это была та самая девушка, которая сегодня днем стояла у окна заводского здания. Я уловил любопытство и в ее удивленно расширившихся глазах и понял, что она меня тоже узнала.

— Нора, это майор Люк Кэри. Майор Кэри, моя дочь Нора.

3

Войны — это оселок, который мужчина использует, чтобы обострить свои страсти.

Я посмотрел на нее и понял, что пропал.

Одни молодые женщины — потаскухи, другие — леди, и однажды каждый мужчина встречает такую, в которой соединились черты и тех, и других.

Я понял это, как только коснулся ее руки. Ее глаза были темно-синие, почти лиловые, их прикрывали длинные тяжелые ресницы, густые черные волосы были убраны со лба и зачесаны вверх. Ее кремовая полупрозрачная кожа, туго натянутая на высоких скулах, и стройная, с небольшой грудью, почти мальчишеская фигура — все это складывалось вместе по законам какой-то неправильной арифметики. Но для меня это было то, что нужно.

Во мне все перевернулось. Дилемма была простой: жизнь или смерть. Все кончено. Все связи с внешним миром оборваны.

Ее мать куда-то ушла, а я все еще держал ее за руку. Она говорила тихим голосом, в котором слышалась тщательно отработанная аффектация, свойственная девушкам, посещающим хорошие учебные заведения:

— На что вы смотрите, майор Кэри?

Я быстро отпустил ее руку. Это было подобно потере контакта с некой особого рода реальностью. Это было сравнимо с ситуацией, когда человек бьется головой о стенку потому, что испытывает приятное чувство, прекращая это делать.

— Извините, — сказал я. — Я не хотел так вызывающе смотреть на вас.

— Как вы узнали, где меня найти?

— Я не узнавал. Это просто счастливый случай.

— Вы всегда так счастливы?

Я покачал головой:

— Не всегда.

Я видел, как ее взгляд пробежал по орденским планкам на моем кителе. Я знал, что она увидела. Помимо колодки медали «Пурпурное сердце» и прикрепленного к ней знака «Дубовый лист», означавшего, что я дважды был ранен, там сияли другие награды, которых было вполне достаточно, чтобы украсить маленькую рождественскую елку.

— По крайней мере вы живы.

Я кивнул:

— Я думаю, мне не на что жаловаться. До сих пор мне это удавалось.

— Вы не верите, что вам это будет удаваться до конца?

Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Я рассмеялся. Эта девица была не из тех, кто теряет время даром, она била точно в цель.

— Мне везло дважды, — сказал я. — Трижды не везет никому.

— Вы боитесь смерти?

— Все время.

Она снова посмотрела на орденские планки.

— Я уверена, что они не послали бы вас обратно, если бы вы об этом попросили.

— Думаю, что нет. Но я не стал бы просить.

— Почему?

— По-моему, я больше боюсь малодушия, чем смерти.

— Не может быть, чтобы это было единственной причиной.

Я начал испытывать неловкость. Она не прекращала давить на меня.

— Очевидно, вы правы, — признал я. — Может быть, причина в том, что смерть подобна женщине, которую ты долгое время преследуешь. Тебе хочется узнать, действительно ли она такая плохая или хорошая, как ты думал.

— И это все, о чем вы думаете? — спросила она. — О смерти?

— Вот уже почти два года у меня мало времени, чтобы думать о чем-нибудь другом. — Я посмотрел на скульптуру «Умирающий человек», которую заметил, когда вошел в мастерскую. Я почувствовал, что ее взгляд последовал за моим. — Я, как тот человек, которого изображает вон та статуя. В каждый миг моей жизни.

Я видел, что она секунду смотрела на скульптуру. Затем она взяла меня за руку. Я почувствовал, как она дрожит.

— Я не хотел вам показаться таким ужасно страшным.

— Не извиняйтесь, — быстро произнесла она. Теперь ее глаза потемнели настолько, что казались пурпурно-черными, и стали похожи на тяжелые грозди виноградников близ Сакраменто. — Я знаю точно, что вы хотите сказать.

— Полагаю, знаете. — Я улыбнулся и затем отвернулся. Я должен был отвернуться.

— Видите ли, — сказал я, — когда я впервые услышал об этой вечеринке, я подумал, что это будет очень скучно. Еще одна светская девица, забавляющаяся искусствами. — Я чувствовал, что было уже не опасно повернуться к ней. — Но сейчас у меня ощущение, что вы весьма хороший скульптор.

— Это не совсем точная характеристика, Люк, — раздался у меня за спиной знакомый голос. — Она очень хороший скульптор.

Я повернулся назад. Прошло больше трех лет с тех пор, как я слышал этот голос.

— Профессор Белл!

Он казался взволнованным и довольным, когда пожимал мне руку.

— Люк был одним из моих мальчишек всего несколько лет назад, — сказал он Норе. — Он специализировался в области архитектуры.

— Строительства, — улыбнулся я, оживляя старый спор между нами. — Архитектура — это что-то такое, на чем сидят голуби, строительство же — для людей.

— Все тот же старый Люк. — Он всмотрелся в мое лицо, и я увидел по выражению его глаз, что он потрясен. Я уже замечал такое выражение в глазах моих старых друзей. Крошечные пересекающиеся шрамы от ранения шрапнелью, видневшиеся на моей медного цвета коже, как-то не подходили к розовощекому мальчику, который несколько лет назад ушел на войну.

— Не совсем тот же, профессор, — сказал я, пытаясь несколько успокоить его. — Война началась давно.

И все время, пока мы там стояли и разговаривали, я чувствовал, как ее рука, лежавшая в моей, становилась все более теплой.

Обед был подан в большой столовой, окна которой смотрели на холм в направлении бухты. Все остальные уже ушли. За столом остались только трое: Нора, ее мать и я. Я посмотрел на пожилую леди, которая сидела во главе стола. Она так удивительно подходила для того, чтобы там сидеть. Все сочеталось. Богатая обивка дубовой мебели, большой круглый стол, свечи, горящие в мерцающих серебряных канделябрах. Она сидела прямо и высоко, и в ней было что-то такое, что напоминало мне сверкающее стальное лезвие.

Она казалась сильной и уверенной в своей силе, сдержанной и спокойной. Ты отдавал себе отчет в житейской мудрости, которая чувствовалась в ней, хотя ей никогда не было нужно подтверждать это. По словам моего отца, многие бывали поражены, когда им приходилось иметь дело с этой спокойной молодой вдовой, наследовавшей два больших состояния.

— Мой покойный муж часто говорил о вашем отце. — Она улыбнулась мне через стол. — Они были такими хорошими друзьями. Кажется странным, что мы никогда раньше не встречались.

Я молча кивнул. Для меня это не было таким уж странным. До того, как отец ушел в отставку, он был начальником почтового отделения маленького южнокалифорнийского городка, где я и родился. Он имел такое же отношение к миру Джералда Хейдена, как тот к его миру. Все, что они делили друг с другом, была память о службе в одном взводе во время первой мировой войны.

— Видите ли, во время войны ваш отец спас жизнь моего мужа.

— Я слышал ту же самую историю. Но, когда мой отец рассказывал ее, дело обстояло наоборот.

Она взяла маленький серебряный колокольчик, стоявший перед ней на столе. Раздался тихий звон.

— Мы будем пить кофе в соляриуме?

Я взглянул на Нору. Она посмотрела на свои наручные часы:

— Мама, ты и майор Кэри продолжайте, а у меня в восемь часов свидание в центре города.

Тень неодобрения промелькнула на лице миссис Хейден и исчезла:

— Тебе это непременно надо, дорогая?

Нора не смотрела на мать:

— Я обещала Сэму Корвину обсудить его планы насчет выставки современной скульптуры.

Миссис Хейден посмотрела на меня, затем на Нору. Тон ее голоса означал лишь мягчайший протест, но у меня было ощущение, что она тщательно подбирала слова. Я не знал, было ли это вызвано моим присутствием или нет.

— Я думала, что ты выше вещей такого рода, — произнесла она. — Прошло так много времени с тех пор, как ты видела мистера Корвина.

— Я вынуждена, мама. В конце концов именно Сэм отвечал за то, чтобы привести на мою выставку профессора Белла.

Я повернулся к хозяйке дома:

— Пожалуйста, не расстраивайтесь из-за меня, миссис Хейден, — быстро сказал я. — Я сам должен быть в военном городке в 8.30. Я могу подвезти вашу дочь, если желаете.

— Я не хочу доставлять вам никаких хлопот, — сказала Нора.

— Никаких хлопот не будет. Я пользуюсь армейской машиной, поэтому мне не приходится беспокоиться насчет нормы на бензин.

— Хорошо, — согласилась она. — Только дайте мне несколько минут, чтобы переодеться.

Мы смотрели, как она уходит, и, когда дверь за ней закрылась, я повернулся к ее матери:

— У вас талантливая дочь, миссис Хейден. Вы должны ею очень гордиться.

— Я горжусь, — ответила она. Затем в ее ясных глазах появилось выражение любопытства. — Однако я должна признаться, что я не всегда до конца понимаю ее. Временами я нахожусь в полном замешательстве. Она так сильно отличается от молодых девушек моего времени. Но, с другой стороны, Нора — мой единственный ребенок и я родила ее поздно.

— Это из-за войны. Мы все очень разные.

— Ерунда. Я слышу это все время, — резко сказала она. — Это все вздор. Ваше поколение — не единственное, которое вело войну. Мое тоже воевало. Воевала и молодежь поколения моих родителей.

Я мог бы поспорить об этом, но не стал.

— Ваша дочь очень талантлива, — повторил я. — Профессор Белл часто говорил мне, что в нашем мире талант — это такая вещь, которую не всегда можно легко понять и с которой не всегда удается легко жить.

Ее глаза заблестели от удовольствия:

— Вы милый молодой человек. Я надеюсь, что вы снова навестите нас. У меня ощущение, что нам с вами будет очень хорошо.

— Надеюсь, что так и будет. Но я возвращаюсь обратно за границу. Возможно, мы вновь увидимся, когда закончится война.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Тогда это, может быть, окажется слишком поздно.

Я думаю, на моем лице появилось изумленное выражение, потому что вид у нее стал еще более довольный.

— Я слышала, что вы были многообещающим молодым архитектором до того, как пошли на службу, майор Кэри.

— Очевидно, вы очень многое держите в поле своего зрения, миссис Хейден.

— Я стараюсь не пропускать слишком много. Для беспомощной вдовы крайне важно держать глаза открытыми.

Я начал было протестовать. Беспомощная вдова! Как бы не так! Но тут я снова увидел ее улыбку и понял, что она подначивает меня.

— Что еще вы обо мне узнали, миссис Хейден?

— До войны вы подали заявление о приеме на работу в компанию «Хейден энд Каррутерс». Вы произвели на них вполне благоприятное впечатление.

— Еще более благоприятное впечатление я произвел на армию.

— Я знаю это, майор Кэри. Я также знаю ваш военный послужной список.

Я поднял вверх руку:

— Избавьте меня от этого, миссис Хейден. К чему вы клоните?

Она вновь посмотрела мне прямо в лицо:

— Вы мне нравитесь, майор Кэри. При подходящих обстоятельствах вы могли бы получить должность вице-президента в компании «Хейден энд Каррутерс».

Я уставился на нее. Это было бы началом работы на самом верху. Просто здорово для парня, который никогда не работал после окончания колледжа. «Хейден энд Каррутерс» были одним из ведущих архитектурных концернов на Западном побережье.

— Откуда вы это знаете, миссис Хейден?

— Я знаю, — спокойно сказала она. — Я владею контрольным пакетом акций фирмы.

— А что бы вы сочли «подходящими обстоятельствами»?

Она взглянула на дверь, затем снова посмотрела на меня. Ее глаза были ясными и спокойными:

— Я думаю, вы уже знаете ответ.

Именно в этот момент в комнату вернулась Нора.

— Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать.

— Совсем нет, — сказал я.

— У нас с майором был очень интересный небольшой разговор, Нора.

Я поймал любопытный взгляд, который Нора быстро бросила на свою мать. Я посмотрел на пожилую леди.

— Большое спасибо за обед, миссис Хейден, — официально произнес я.

— Не стоит благодарности, майор. Вы только подумайте о том, что я вам сказала.

— Я подумаю, мэм. И еще раз благодарю вас.

— До свидания, майор.

— Доброй ночи, мама, — сказала Нора.

Голос ее матери догнал нас у двери:

— Не задерживайся допоздна, дорогая.

Я уловил аромат духов Норы, когда она усаживалась на сидение. Он вывел меня из себя. Такими духами не душатся, когда идут на деловое свидание.

— Куда ехать? — спросил я.

— Лоуэр-Ломбард-стрит. Я не вынуждаю вас отклониться от вашего маршрута?

— Ничуть.

Она придвинулась ближе, и я почувствовал, как ее рука легла на мою руку:

— Мама говорила обо мне?

— Нет. — Я в сущности не лгал. Или фактически говорил правду. — А почему вы спрашиваете?

— Просто так, — небрежно сказала она.

Мы молча проехали несколько кварталов.

— Вы ведь на самом деле не должны возвращаться в военный городок к 8.30, не правда ли?

— Нет, — сказал я. — А как насчет вас? Вы можете отказаться от вашего свидания?

Она покачала головой:

— Теперь нет. Слишком поздно. — Она заколебалась. — Это было бы нечестно. Вы понимаете, не так ли?

— Я все прекрасно понимаю.

Она посмотрела на меня.

— Это совсем не то, — быстро сказала она.

— Я ничего не говорил.

Я остановил машину у светофора. От его красного света ее кожа приобрела багровый оттенок.

— Что вы сейчас собираетесь делать? — спросила она.

— Не знаю. Поеду в Чайнатаун… Может быть, пропущу стаканчик-другой.

— Это полный уход в себя.

Загорелся зеленый свет, и я снова тронул машину с места.

— Полнейший, — согласился я. — Тем не менее мне пока не известен лучший способ забыться.

Я почувствовал, как ее рука сжала мою:

— Это так ужасно?

— Иногда.

Теперь я мог чувствовать ее ногти через китель.

— Мне хотелось бы быть мужчиной!

— Я рад, что вы женщина.

Она повернулась ко мне:

— Вы со мной встретитесь позже?

Через рукав я чувствовал твердость ее небольшой груди. В этот миг я понял, что был прав. В ней было все то, что я и думал, и я мог легко заполучить это, но что-то удержало меня.

— Думаю, что нет.

— Почему?

— Просто так. — Я злился на самого себя. — Это не важно.

— Это важно для меня. Скажите мне.

Я почувствовал, что мой голос становится раздраженным и грубым:

— Я знаю не меньше дюжины мест в этом городе, где я мог бы запросто получить это удовольствие, если бы это было все, что я ищу.

Она отпустила мою руку и отодвинулась. Я заметил, как в ее глазах неожиданно появились слезы.

— Простите меня, — сказал я. — Я так долго был в отъезде, что забыл, как вести себя.

— Вам не следует извиняться. Я заслужила это. — Она посмотрела в окно. — Поверните здесь. Это в середине соседнего квартала.

Я остановил машину у края тротуара.

— У вас осталось еще три дня отпуска?

— Совершенно верно, — сказал я.

— Вы мне позвоните?

— Вряд ли. Я отправляюсь в Ла-Джоллу и займусь там рыбной ловлей.

— Я могла бы приехать туда.

— Думаю, что это было бы неблагоразумно.

— О! У вас там есть подружка?

Я рассмеялся:

— Никакой подружки нет.

— Тогда почему?..

— Потому что я возвращаюсь на войну, — резко сказал я. — Потому что я не хочу иметь никаких связей. Я не хочу думать ни о чем. Только о том, как прожить следующий день. Я знаю слишком много парней, которые потеряли все свои завтрашние дни, оглядываясь назад.

— Вы боитесь.

— Вы правы, черт побери! Я уже говорил вам об этом.

Теперь ее слезы стали настоящими. Они медленно катились по ее щекам. Я положил руку ей на плечо.

— Послушайте, это глупо, — мягко сказал я. — Сейчас все перепуталось. Может быть, когда-нибудь, когда закончится война. Если я доживу…

Она перебила меня:

— Но ведь вы сами говорили мне, что трижды не везет никому.

— Так примерно считается, — признал я.

— Тогда на самом деле вы не верите, что позвоните мне. Когда-либо. — В ее голосе неожиданно прозвучала печаль.

— Кажется, я все время извиняюсь перед вами. Простите меня.

Одно мгновение она смотрела на меня, затем вышла из машины:

— Я не люблю прощальных слов.

У меня не было возможности ответить ей, потому что она побежала по ступенькам, не оглядываясь. Я закурил сигарету и сидел в машине, наблюдая за тем, как она звонила в дверь. Спустя секунду из дома вышел человек и проводил ее внутрь.

Когда примерно в три часа утра я вернулся в свою гостиницу, под дверью лежала записка:

«Пожалуйста, позвоните мне утром, чтобы мы могли продолжить нашу дискуссию».

Записка была подписана: «Сесилия Хейден».

Сердито скомкав записку, я бросил ее в мусорную корзину. Утром я поехал в Ла-Джоллу, даже не подумав позвонить ей.

Не позже чем через неделю я был в пути — обратно в Австралию и на войну. Разумеется, я не обманывался и ни на минуту не допускал такой мысли, что пожилая леди бросит все дела и будет дожидаться моего звонка. Были такие дела, которые она не могла отложить.

4

— Миссис Хейден, — сказал Сэм Корвин, входя в комнату, где его ожидала пожилая леди. — Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Нисколько, мистер Корвин, — твердо сказала она. — Пожалуйста, садитесь.

Он погрузился в кресло и с любопытством посмотрел на нее. С тех пор, как она позвонила ему этим утром, он не переставал спрашивать себя, для чего она хотела его видеть.

Она сразу перешла к делу:

— Нора выдвинута кандидатом на получение премии Элиофгеймского фонда за лучшее скульптурное произведение.

Во взгляде Сэма неожиданно появилось новое уважение. По этому поводу циркулировали разные слухи. Однако имена кандидатов сохранялись в строжайшей тайне.

Особенно потому, что это была первая премия, которая должна была быть вручена с начала войны.

— Откуда вы знаете? — сдержанно спросил он. Даже он не мог получить никакого подтверждения.

— Это не важно, — быстро ответила она. — Важно то, что я действительно знаю.

— Отлично. Я очень рад за Нору. Надеюсь, она получит ее. Она этого заслуживает.

— Это именно то, о чем я хотела с вами поговорить. Я хочу быть уверена в том, что она действительно получит ее.

Сэм молча уставился на нее.

— Иногда деньги могут быть ужасным препятствием, — продолжала миссис Хейден. — Особенно в области искусства. Мне бы хотелось убедиться, что богатство моей дочери не окажет негативного влияния на ее шансы.

— Я уверен, что не окажет, миссис Хейден. Судьи выше вещей такого рода.

— Никто не выше предубеждения того или иного рода, — недвусмысленно сказала она. — И в настоящий момент мне кажется, что весь либеральный мир искусств ориентирован на коммунистическую идеологию. Почти все, созданное кем-либо вне этой группы, автоматически отвергается как буржуазное и несущественное.

— А вы не слишком упрощаете это?

— Слишком упрощаю? — возразила она, глядя прямо ему в лицо. — Кому вы это говорите? Почти каждая крупная премия в области искусства в течение последних нескольких лет присуждалась художнику, который, если и не являлся фактически коммунистом, по крайней мере был тесно с ними связан.

Сэму нечего было возразить. Она была очень близка к истине.

— Предположим, я согласен с вами. Тем не менее я пока не вижу, что можно сделать в связи с этим. Элиофгеймский фонд купить невозможно.

— Я знаю это. Но мы также оба знаем, что нет никого, кто не был бы подвержен влиянию, силе предложений. Судьи всего лишь люди.

— Но с чего здесь начать? Ведь потребуется заставить нескольких очень важных людей слушать то, что нам надо.

— Я говорила на днях с Биллом Херстом из Сан-Симеона, — сказала она. — Он считает, что Нора заслуживает премии. По его мнению, это было бы триумфом американизма.

Теперь это стало приобретать смысл. Он должен был сразу понять, откуда к ней поступила информация.

— Херст может оказаться полезным. Кто еще?

— Прежде всего ваш друг профессор Белл, — сказала она. — Херст также уже говорил с Берти Маккормиком из Чикаго. Он тоже очень заинтересован в этом деле. Должно быть много и других людей, я уверена, если вы сосредоточите свои мысли на этом.

— Это потребует больших усилий. Сейчас февраль, поэтому у нас осталось меньше трех месяцев до того, как в мае будут объявлены премии. Но даже тогда у нас не будет полной уверенности.

Она взяла со своего стола лист бумаги:

— Ваша зарплата в газете составляет около 45 сотен. Кроме того, вы в среднем получаете примерно две тысячи долларов за журнальные статьи и различную литературную смесь. — Она посмотрела на него. — Это действительно не очень большие деньги, мистер Корвин, не так ли?

Сэм покачал головой:

— Не очень большие, миссис Хейден.

— У вас дорогостоящие вкусы, мистер Корвин, — продолжала она. — У вас прекрасная квартира. Вы живете хорошо, даже если не всегда по средствам. В течение последних нескольких лет вы ежегодно делали долги в среднем в размере чуть больше трех тысяч долларов.

Он улыбнулся:

— Я не слишком беспокоюсь о своих долгах.

— Я понимаю это, мистер Корвин. Я понимаю, что значительная часть этих денег никогда не выплачивается наличными, а предоставляется в виде услуг. Я не очень ошибусь, если скажу, что ваш общий доход составляет порядка 10 тысяч в год?

Он кивнул:

— Вы не очень ошибетесь.

Она положила лист бумаги обратно на стол:

— Я готова платить вам 10 тысяч за ваше содействие в присуждении Элиофгеймской премии моей дочери. Если она получит ее, мы заключим контракт сроком на 10 лет, гарантирующий вам 20 тысяч в год и 10 процентов ее общего дохода.

Сэм быстро подсчитал. Если Нора завоюет премию, то при ее нынешней производительности ее общий доход будет составлять 50-100 тысяч в год.

— Доведите цифру до 50 процентов.

— 25 процентов, — быстро сказала она. — В конце концов моя дочь по-прежнему должна платить свои членские взносы в галерею.

— Одну секунду, миссис Хейден. Это для меня слишком быстро. Давайте убедимся, понимаю ли я, что вы говорите. Вы нанимаете меня в качестве пресс-агента, чтобы помочь Норе получить Элиофгеймскую премию?

— Совершенно верно, мистер Корвин.

— И если она получит премию, мы затем заключаем контракт, по которому я становлюсь ее личным представителем, агентом, менеджером или кем угодно еще на 10-летний период? При этом мне будет выплачиваться 20 тысяч в год и 25 процентов общего дохода от ее работы?

Миссис Хейден снова кивнула.

— Но что если она не получит премию?

— Тогда не будет большого смысла в каком-либо соглашении, не правда ли, мистер Корвин?

— Да, конечно, не будет, — сказал он. Он проницательно посмотрел на нее. — Если мы заключим соглашение, кто будет оплачивать гарантированные обязательства?

— Моя дочь, разумеется.

— Может случиться, что ее общий доход не будет стоить затраченного труда.

— Я сомневаюсь, что это будет беспокоить ее. — Пожилая леди улыбнулась. — Нора — богатая женщина, и то, чем она владеет, принадлежит ей по праву. Ее доход от семейной доверительной собственности составляет более 100 тысяч в год.

Сэм уставился на нее. Он знал, что у Норы есть деньги, но он никогда не думал, что сумма может быть хотя бы близка к такой крупной.

— Хотелось бы узнать одну вещь, миссис Хейден. Вы говорили с Норой об этом?

Она кивнула:

— Конечно, мистер Корвин. Я бы не обсуждала это с вами, если бы не получила полного согласия Норы.

Сэм глубоко вздохнул. Ему следовало это знать. Но он не мог удержаться от другого вопроса:

— В таком случае почему она сама со мной не поговорила?

— Нора считала, что будет лучше, если сначала мы обсудим это с вами вдвоем, — ответила пожилая леди. — Тогда, если бы вы не согласились, ее отношения с вами не были бы нарушены.

— Я понимаю, — кивнул Сэм. Он пошарил у себя в кармане, вынул из него трубку и задумчиво вставил ее в рот. — Конечно, вы обе понимаете, что, если я возьмусь за эту работу, мое решение по всем деловым вопросам будет окончательным?

— Нора исключительно высоко ценит как вашу честность, так и проницательность, мистер Корвин.

— Вы только что заключили сделку, миссис Хейден.

— Нора будет очень рада.

— Где она? Есть ряд вопросов, которые мы должны обсудить.

— Я скажу Чарльзу, чтобы он позвал ее.

Она нажала на кнопку, и в дверях появился дворецкий. Она попросила его позвать Нору и повернулась обратно к Сэму. Ее голос был обманчиво мягок:

— Я тоже очень довольна, мистер Корвин. Мне будет большим утешением знать, что кто-то еще, помимо меня, беспокоится о благополучии Норы.

— Вы можете быть уверены в том, что я сделаю все возможное, миссис Хейден.

— Я уверена, что вы сделаете, — сказала она. — Не буду притворяться, что я всегда понимаю мою дочь. Она очень своевольна. Я не всегда одобряю ее поведение.

Сэм не отвечал, он просто сидел, посасывая трубку и смотря на нее. Он спрашивал себя, как много она на самом деле знает о Норе. Из ее слов в следующую минуту ему стало ясно, что было очень мало того, чего она не знала.

— Представляю, что я могла бы считаться старомодной во многих отношениях, — сказала она, словно бы извиняясь. — Однако временами моя дочь кажется мне… скажем, весьма неразборчивой.

Сэм внимательно посмотрел на нее:

— Я могу говорить откровенно, миссис Хейден?

Она кивнула.

— Пожалуйста, поймите, я не защищаю Нору, но и не осуждаю ее. Однако я считаю исключительно важным, чтобы мы с вами понимали, о чем мы говорим.

Теперь она смотрела на него так же внимательно, как раньше это делал он:

— Прошу вас, продолжайте, мистер Корвин.

— Нора не обычная личность, — сказал он. — Она очень талантлива, возможно, гениальна. Я не знаю. Она легко возбудима, крайне впечатлительна и высоко эмоциональна. Она нуждается в сексе так же, как некоторые люди нуждаются в спиртном.

— Вы пытаетесь вежливо сообщить мне, что моя дочь является нимфоманкой, мистер Корвин?

— Это не то, что я пытаюсь сказать, миссис Хейден, — произнес он, осторожно подбирая слова. — Нора художница. Она находит в сексе и определенный стимул, и убежище. Однажды она сказала мне, что это помогает ей становиться ближе к людям, больше знать о них, лучше понимать их.

Пожилая леди по-прежнему внимательно смотрела на него.

— У вас с Норой были?.. — Вопрос остался висеть в воздухе.

Он взглянул ей прямо в глаза и молча кивнул.

Она тихо вздохнула и перевела взгляд на свой стол:

— Благодарю вас за вашу честность, мистер Корвин. Я не хотела вмешиваться в ваши личные отношения.

— С тех пор прошло много времени, — сказал он. — Я уяснил это, когда в прошлый раз она пришла ко мне домой.

— Это было примерно полгода назад? Как раз во время проведения ее выставки?

Он кивнул:

— Она выглядела очень расстроенной. Она плакала. По-видимому, тот молодой майор, который подвез ее на машине, был с ней очень груб.

— Майор Кэри, — произнесла пожилая леди. — Он казался таким милым молодым человеком.

— Он сказал что-то, что расстроило ее. Во всяком случае, уже через полчаса я отправил ее домой на такси.

— А я спрашивала себя, почему в тот вечер она так рано вернулась домой… Мне хотелось бы попросить вас об одном одолжении, мистер Корвин.

— Все, что я могу сделать, мэм.

— Нора очень высоко ценит ваше мнение. Помогите мне… помогите мне уберечь ее от беды.

— Я попытаюсь, миссис Хейден. Ради нас всех.

— Спасибо, — сказал она. Неожиданно на ее лице появилось выражение глубокой усталости. Она откинулась назад в кресле и закрыла глаза. — Иногда я думаю, что для нее лучше всего было бы выйти замуж. Возможно, тогда она чувствовала бы себя по-другому.

— Может быть. — Но внутренне Сэм знал, что это не так. Девицы, подобные Норе, не меняются никогда, и не важно, замужем они или нет.

Они некоторое время сидели молча, затем в комнату вошла Нора.

— Мистер Корвин дал согласие на наше предложение, — сообщила ей мать.

Нора улыбнулась. Она протянула руку:

— Спасибо, Сэм.

— Не благодари меня, — сказал он. — Ты можешь об этом пожалеть до того, как все это кончится.

— Я пойду на риск.

— Хорошо, — голос его прозвучал живо и деловито. — Теперь — над чем ты работаешь?

— Я готовлюсь к выставке, которую Арлин Гейтли устраивает в апреле.

— Отмени ее.

— Ради чего?

— Мы не можем себе позволить эту выставку.

— Но я обещала…

— Тогда тебе придется нарушить свое обещание, — перебил ее Сэм. Он повернулся к ее матери: — Выпишите чек на 10 тысяч долларов. Мы с Норой едем в Нью-Йорк.

— Нью-Йорк? — спросила Нора. — Зачем?

Ее мать тоже вопросительно смотрела на Сэма.

— Нью-Йорк, — повторил он. — Я хочу, чтобы Аарон Скаази устроил ей выставку в апреле.

— Я… я не могу сделать это.

— Почему? — резко спросил он.

— Потому что Арлин всегда была моим агентом. Она организовывала все выставки, в которых я участвовала. Я не могу вот так просто взять и предать ее после всего того, что было за это время.

— Ты можешь, и ты сделаешь это. Арлин Гейтли может быть очень милой женщиной, но она всего лишь мелкий коммерсант провинциального масштаба, и ты переросла ее. Аарон Скаази же считается одним из крупнейших в мире торговцев произведениями искусства. Выставка, устроенная в его галерее, как ничто другое, сразу же поможет тебе в получении этой премии.

— Но откуда ты знаешь, что он сделает это?

— Он сделает это, — Сэм улыбнулся. — Твой чек на 10 тысяч долларов подсказывает мне, что Скаази сделает это.

Все это, конечно, происходило в то время, когда я по-прежнему был на Тихом океане.

Я вполне мог бы стать одним из персонажей Сомерсета Моэма. Влажные, испускающие испарения джунгли, усыпляющие белого человека до состояния оцепенения, а затем увлекающие его с помощью чар прекрасной смуглокожей девы в счастливую жизнь, никогда не грезились мне на милой старой родине. Я никогда не сталкивался с чем-либо подобным. Думаю, я был не в тех джунглях.

На взлетно-посадочной полосе аэродрома севернее Порт-Морсби всегда было холодно и сыро, и, сколько бы ты ни натягивал на себя слоев одежды, холод все равно пробирал тебя до костей. Зубы стучали, не переставая, из носа постоянно текло, и было легче заболеть гриппом, чем малярией. Мы проводили почти все наше свободное время, сгрудившись вокруг пузатой печки в пилотской комнате ожидания и обсуждая серьезные проблемы тактики ведения войны, из которых наиболее важными были похождения героев популярных радиопостановок.

В промежутках между этими дискуссиями на высоком уровне мы бегали к нашим самолетам, когда завывала сирена, взлетали и снова садились, затем посылали наши подштанники маленьким черным обезьянам-аборигенам, которые их стирали, чтобы мы были готовы к следующему вылету. Есть что-то очень неэстетичное в том, чтобы умирать в испачканном нижнем белье. Почти антиамериканское, могли бы вы сказать.

Звание подполковника досталось мне тяжело. Мой командир звена был сбит в небе прямо у меня на глазах, и меня передвинули на его место. Я помню, что я подумал, когда золотистые дубовые листья на моих погонах сменились серебряными. Что-то вроде: «Умирают все, и теперь моя очередь».

Однако мне повезло. Я по-прежнему помню удивление, которое почувствовал, когда внезапно боль словно иглой пронзила мою спину. Приборная доска развалилась перед моим лицом, когда японский самолет типа «О» вошел надо мной в штопор и врезался в воду, в то время как я пытался уйти от другого, находившегося ниже меня. Не знаю, как мне удалось дотянуть обратно до ВПП. Мне казалось, что я плыву в море желе, а затем самолет ударился о землю и перевернулся. Где-то вдалеке я слышал чей-то крик и чувствовал руки, вытаскивавшие меня из кабины. Эти руки были теплыми, успокаивающими, хотя они и тянули меня прочь от приятной жары, которая обволакивала мое тело.

Я закрыл глаза и отдался этим рукам. Наконец-то я попал в те джунгли, о которых так много читал. Я улыбнулся сам себе.

Это было больше похоже на мечту. Я лежал на пляже в Бали-Бали, и сотни красоток с обнаженной грудью, все похожие на Дороти Ламур, прогуливались по нему туда-сюда, а единственная моя проблема состояла в том, чтобы решить, какую из них выбрать на этот вечер.

Это была та неповторимая мечта, от которой я никогда не откажусь. Макартуру придется научиться обходиться без меня.

Я был доставлен морем обратно в Америку, как только оказался в состоянии перенести транспортировку.

5

Я не знал, что Нора получила Элиофгеймскую премию, до начала второй недели июля, а узнал только тогда, когда случайно увидел ее фотографию на обложке «Лайфа».

С февраля, когда я был ранен, я провел пять недель в госпитале в Новой Гвинее, а затем еще семь в госпитале для участников войны в Сан-Диего, после чего, будто заново родившись, был выписан. Получив 30-дневный отпуск перед возвращением для назначения на новую должность, я отправился в Ла-Джоллу, взял напрокат небольшой катер, на борту которого я мог есть и спать, и начал понемногу поглощать солнечные лучи.

Я дремал в кресле на палубе, когда глухой удар от падения рядом со мной пачки журналов разбудил меня. Открыв глаза, я увидел стоявшего у края пирса мальчишку, который улыбался мне. Ранее я принял решение не читать ежедневных газет. Я наелся войны. Однако я попросил в газетном киоске, чтобы мне каждую неделю подкидывали несколько журналов.

Я сунул руку в карман и бросил мальчишке полдоллара. Он поймал монету с грацией Джо ди Маджо, бьющего по высоко летящему мячу.

Я наклонился, взял журналы и дернул за бечевку, которой они были перевязаны. Журналы посыпались на палубу, и я поднял первый попавшийся.

Я уставился на обложку, с которой на меня смотрела странно знакомая темноволосая девица. Помню, что, глядя на нее, я сначала испытал приятное чувство оттого, что на военной одержимости наконец-то поставлен крест. Потом я понял, отчего девица казалась мне такой знакомой.

Объяснение было написано большими белыми печатными буквами: «Нора Хейден — лауреат премии Элиофгеймского фонда за лучшее произведение в области скульптуры».

Я еще раз посмотрел на фотографию, и старое непреодолимое желание вновь вернулось. Блестящие темные глаза, необычайно чувственный рот над гордым, почти надменным подбородком. Это было как будто вчера, хотя прошел без малого год с тех пор, когда я видел ее.

Я раскрыл журнал. Внутри было еще несколько фотографий. Нора работает в небольшой мастерской в доме своей матери. Нора курит, делая набросок идеи. Нора сидит у окна, ее лицо вырисовывается на его фоне. Нора лежит, растянувшись на полу и слушая проигрыватель. Я начал читать.

«Стройная мисс Хейден, больше похожая на манекенщицу, чем на художницу, не оставляет в вашем сознании никаких сомнений по поводу того, как она относится к своей работе.

— Скульптура — единственно подлинная форма жизни в искусстве, — утверждает она. — Скульптура трехмерна. Вы можете обойти ее кругом, видеть ее под любым углом, трогать, чувствовать ее так же, как и любое живое существо. Она имеет облик и форму, она — реальность, существующая в жизни повсюду вокруг нас. Вы можете разглядеть ее в любом камне, в струящихся волокнах любого куска дерева, в пределе прочности и текучести любой полоски металла.

— Художнику остается только обнажить образ, скрытый в сыром материале, придать ему форму, вдохнуть в него жизнь…»

Я мог слышать, как ее голос эхом отдается у меня в ушах.

Я вновь вернулся к обложке журнала и внимательно рассмотрел ее фотографию. Это решило дело. Я бросил журнал на палубу и встал. Итак, я передумал. Что с того, что это произошло спустя год?

Стоя в узкой тесной телефонной будке в начале пирса, я слышал гудки в трубке. На другом конце линии, в Сан-Франциско, на звонок ответила ее мать.

— Это Люк Кэри. Помните меня?

Голос пожилой леди был ясным и твердым:

— Конечно, полковник. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, миссис Хейден. А вы?

— Я ни дня не болела за всю свою жизнь, — ответила она. — Я читала о вас в газетах. Вы вели себя очень храбро.

— Газеты раздули вокруг этого шумиху. В действительности же у меня не было выбора. Я не мог сделать ничего другого.

— Я уверена, что на самом деле все было не так просто, как вы говорите. Но мы можем обсудить это в другое время. — Я заметил, как потеплел ее голос. — Мне жаль, что Норы здесь нет. Я знаю, что она будет огорчена.

— О, — разочарованно произнес я. — А я так хотел поздравить ее с присуждением Элиофгеймской премии.

— Вот поэтому она и уехала. У бедной девочки не было ни минуты отдыха с тех пор, как было объявлено о премии. Я настояла на том, чтобы она отправилась в Ла-Джоллу, подальше от всего этого.

— Вы сказали, Ла-Джолла?

— Да. Откуда вы звоните? — Неожиданно по ее голосу я понял, что она обо всем прекрасно осведомлена и ответ на свой вопрос знает не хуже меня.

— Из Ла-Джоллы. Я провожу здесь свой отпуск.

— Ну не счастливое ли совпадение, полковник? Конечно, теперь я вспомнила: в газетах было что-то о том, что вы находитесь там. Нора остановилась в «Сэнд энд Сёрф Клабе».

— Я позвоню ей, — сказал я.

— Если вы не дозвонитесь до нее, полковник, то свяжитесь с Сэмом Корвином. Он будет знать, где ее найти.

— Сэм Корвин?

— Да, — подтвердила она. — Вы помните его? Журналист, друг профессора Белла. Он взял на себя управление делами моей дочери. Бедная девочка не способна заниматься бизнесом.

Голос пожилой леди снова изменился:

— Я очень надеюсь, что нам не придется ждать еще год, чтобы увидеть вас, полковник. Я по-прежнему считаю, что нам есть что обсудить. Мне кажется, фирма «Хейден энд Каррутерс» была бы прекрасным местом для возобновления вашей карьеры.

— Спасибо за то, что думаете обо мне, миссис Хейден. Мы поговорим об этом очень скоро.

— Всегда рады видеть вас, молодой человек. До свиданья.

В трубке раздался щелчок. Я секунду колебался, затем опустил еще одну 5-центовую монету. На этот раз ответил Сэм Корвин.

— Мисс Хейден на месте? — спросил я.

— Кто ее спрашивает?

— Люк Кэри.

Мне показалось, что его тон стал более дружелюбным:

— Полковник Кэри?

— Да.

— Одну минуту, пожалуйста. Я посмотрю, смогу ли я ее найти.

Секунду трубка безмолвствовала, потом я услышал ее голос:

— Полковник Кэри, это неожиданность. Как вы узнали, где меня найти?

Я рассмеялся:

— Ваша мать сказала мне. Я думал, мы можем встретиться и немного выпить.

— Вы в Ла-Джолле?

— Примерно в трех милях от вас, — сказал я. — Как насчет встречи?

— Я бы с радостью, но Аарон Скаази, мой агент, должен приехать из Нью-Йорка с минуты на минуту. Мы устраиваем коктейль для прессы в пять часов.

Я ждал, что она предложит другое время, но она промолчала. «Вполне справедливо, — подумал я. — У нее нет никаких причин предлагать. Я вел себя не самым вежливым образом, когда мы с ней виделись».

— Я попытаюсь еще раз, — произнес я.

— Пожалуйста, — вежливо сказала она и повесила трубку.

Я искоса взглянул на небо и двинулся по пирсу. Небо было подходящее. Синее, как на почтовых открытках. По нему высоко бежали несколько облаков. Солнце было милым и теплым, позднее оно станет горячим и тяжелым, но к тому времени мне будет все равно — я выйду в море.

«Все кончено», — подумал я. Но я не знал, что Сэм сказал ей после того, как она повесила трубку.

— Ты была не очень сердечной, — сказал Сэм, когда трубка опустилась на рычаг.

— К черту! Целый год! Что он о себе возомнил, кто он такой?!

Сэм отошел к ее планшету для зарисовок и посмотрел на него. На листе был набросок молодого человека, приготовившегося прыгнуть в воду. Он был обнажен. Сэм узнал лицо. Это был старшеклассник, который работал в клубе спасателем.

— Он не то, что эти мальчики, — сухо заметил он.

— Налицо все признаки остроты. У тебя есть какие-то возражения?

— Лично у меня нет, — ответил он. — Мне наплевать, с кем ты спишь. Но когда это становится известно всем, это вредит делу.

Ее голос стал холодным:

— Где ты услышал об этом?

— Об этом много толкуют на Маскл-Бич. Ты — слишком заметная фигура, чтобы этот мальчик держал язык за зубами. Он каждый раз хвастался перед своими дружками. Мальчик рассказал все.

Она в ярости вырвала набросок из планшета и скомкала его:

— Маленький ублюдок!

— Я предупреждал тебя, что необходимо быть осторожной в поведении.

— Что я должна делать? — требовательно спросила она, бросив смятый лист на пол. — Стать монахиней?

Автоматически он поднял комок бумаги с пола и бросил в корзину для мусора. Затем он вынул трубку из кармана.

— Я хочу, чтобы ты выкинул эту проклятую трубку. Я не выношу ее вони!

Он молча положил трубку обратно в карман и направился к двери. Она остановила его. Ее гнев прошел, и внезапно она стала казаться очень юной и беззащитной.

— Сэм, что, по-твоему, я должна сделать?

— Я не знаю, — задумчиво произнес он. — Но я начал бы с того, что оставил бы этих мальчиков в покое.

— Я так и сделаю, Сэм, — торопливо сказала она.

— И еще одно, — добавил он. — Было бы неплохо, если бы тебя увидели вместе с твоим парнем — солдатом, который только что звонил. Это помогло бы нам положить конец слухам.

Когда я вернулся обратно, древний вахтер, сидевший на скамейке перед конторой пристани, устало махнул мне рукой:

— Привет, палкевник!

— Привет.

— Слышу говорили, они видели марлина у Коронадо. Может быть, ты посмотришь на него.

— Может быть, — сказал я, давая ему его ежедневный хлеб.

Старик опустил полдоллара в карман.

— Спасибо, палкевник. — Он искоса взглянул на меня своими водянистыми глазами. — Между прочим, там есть какая-то деушка на твоем катере. Я говорил ей, ты должны прийти обратно после лэнча.

Я пошел к катеру. Должно быть, Нора слышала мои шаги, потому что она стояла на палубе, когда я поднимался на борт. На ней были синие шорты и бюстгальтер в горошек, а ее черные волосы, стянутые сзади в «конский хвост», делали ее совсем юной.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Ее глаза щурились от солнца.

— Теперь моя очередь извиняться, полковник.

Секунду я внимательно смотрел на нее, потом спрыгнул на палубу рядом с ней.

— Вам не стоило проделывать весь этот путь сюда ради этого, Нора.

Она положила свою обнаженную руку на мою, и я ощутил ее тепло.

— Но я хотела этого, полковник. Я хотела, чтобы вы знали, что я была виновата.

Она стояла так близко ко мне, что я чувствовал запах ее волос. Они были красивые, чистые и свежие — подобно соснам на холмах. Вся ее косметика сводилась к бледного оттенка помаде. Я заглянул ей в глаза. Казалось, прошла вечность… Тогда я поцеловал ее.

Ее рот был теплый и сладкий, зубы за мягкими губами — жесткие и острые. Я почувствовал, как ее руки обвили меня и ее тело прижалось к моему. Я опустил руку к ее талии, и по мере того, как рука скользила вниз, мои пальцы словно пересчитывали каждую ее косточку. Это было так, как это и должно было быть между нами, — я знал это.

Поцеловав ее снова, я так же неожиданно отпустил ее и потянулся за сигаретой. Я дернул за колечко застежки-молнии, но проклятая штука никак не срабатывала.

— Послушай, я весь трясусь!

— Я тоже трясусь, — мягко сказала она.

Я затянулся сигаретой, которую мне удалось наконец прикурить, затем передал сигарету ей.

Она сделала затяжку и повернулась ко мне:

— Я хотела, чтобы ты поцеловал меня так в самый первый раз.

— Я тоже хотел.

— Тогда почему ты этого не сделал? — Ее глаза были, как тени на воде между катером и пирсом. — Ты ведь знал, что я была готова к этому.

Я отвернулся:

— Я думал, ты была… для кого-то другого.

— Это имело такое большое значение даже тогда?

— Для меня — да, — сказал я. — Ты потратила много времени, чтобы устроить сцену. Я хотел, чтобы между нами все было честно.

— Ты сам, строго говоря, уже не был птенцом в этих делах.

— Да, не был.

— А сейчас это имеет значение?

Я снова обнял ее:

— Сейчас ничто не имеет значения.

В ее глазах появились слезы, и я почувствовал влагу на своих щеках.

— О, Люк, Люк!

Я знаю, что сказано о женских слезах, но сам я придерживаюсь совсем иного мнения. По-моему, это величайший из когда-либо изобретенных стимулов для мужского эго. Я чувствовал, что вырос до десяти футов, когда поцелуями осушал ее слезы. Я так и не вышел в море, чтобы убедиться, действительно ли в тот день марлины подошли к Коронадо. Вместо этого я впрыгнул в свой мундир, причем сделал это впервые с тех пор, как приехал сюда, и быстро последовал за ней на ее пресс-конференцию…

Я был рад, когда она подошла к концу. Это было смерти подобно. Репортеры набросились на нас в ту же минуту, как увидели нас вместе.

Они заставляли нас позировать перед фотокамерами. Они задавали вопросы. Были ли мы обручены? Когда мы поженимся? Как мы впервые встретились? Едет ли она в Вашингтон для получения премии вместе со мной? Приехал ли я сюда, чтобы быть с ней рядом, или все было наоборот?

Спустя некоторое время они устали задавать вопросы, на которые у нас не было ответов, и встреча перешла в деловое русло, ради чего она и была организована. Дело же заключалось в том, чтобы выслушать Аарона Скаази, который подробно объяснял, почему Нора является величайшим скульптором в истории американского ваяния начиная с тотемного столба.

Должен признать, что он говорил убедительно. Он убедил даже меня. Это был лысый, плотного сложения человек, похожий скорее на бывшего борца, чем на самого известного в стране торговца произведениями искусства.

Он, не переставая, вытирал голову светло-голубым платком. Нора, сидевшая на диване рядом с ним, казалась просто маленьким ребенком.

Сэм Корвин прошелся по залу и сел.

— Он знает, что говорит, — сказал он, кивнув в направлении Скаази. — Она действительно очень хороший художник.

Я посмотрел на Сэма. Это был тонкий, почти утонченно выглядевший мужчина, чья внешность могла обмануть вас, если вы не заметили твердо очерченный рот и решительный подбородок. Внутренне этот малый был жестким и бесчувственным.

— Я верю ему, — произнес я, размышляя про себя, насколько глубоко зашел интерес Сэма к Норе.

Казалось, что он понял, о чем я думал.

— Я знаю Нору с тех пор, когда она еще училась в школе. Я всегда верил в нее и был очень счастлив, когда она и ее мать предложили мне руководить ее делами.

Его темные глаза внимательно смотрели на меня:

— Я должен выразить вам свою признательность.

— Да? — сказал я.

Он кивнул:

— За то, что вы пришли сюда. Нора очень расстроилась, поговорив с вами, и была решительно настроена отменить прием, если не сможет найти вас, чтобы принести свои извинения. Она очень эмоциональна и ведет себя словно ребенок в делах такого рода.

Прием заканчивался, и Корвин отправился поговорить напоследок с журналистами. Возможно, виски притупляло мои чувства, но у меня было ощущение, что он рассказал мне не все, что хотел.

В этот момент подошли Скаази и Нора, и я внутренне возмутился при виде того, как он фамильярно держит руку на ее плече.

— Может быть, вы составите нам компанию на обед?

Я секунду колебался, глядя на Нору, затем принял решение:

— Нет, спасибо. Вам надо поговорить о делах, и я не хочу мешать.

— Вы нам не помешаете, — быстро сказала Нора. Я заметил разочарование в ее глазах.

В этот момент я чуть было не изменил свое решение, но потом передумал. Я улыбнулся, изобретая предлог:

— Я обещал себе попробовать поохотиться на марлина. Думаю сегодня вечером выйти на катере в море и бросить якорь у Коронадо. Таким образом, я буду готов к встрече с ним с восходом солнца.

— В какое время вы завтра вернетесь? — спросила она.

— Поздно.

— Тогда я вас не увижу. Я должна быть в Сан-Франциско следующим утром.

— Мне жаль.

Сэм позвал Скаази, и мы остались одни.

— Ты позвонишь мне? — спросила она.

— Конечно.

— Нет, ты не позвонишь, — сказала она спустя мгновение. — Я знаю, что не позвонишь. Все будет точно так же, как в прошлый раз. Ты вернешься назад, и я никогда не получу от тебя весточку. Я ничего о тебе не узнаю, за исключении того, что прочту в газетах.

— Не говори глупости. Я позвоню тебе.

— Когда?

— Сразу же, как только приеду в Сан-Франциско.

— Этого может никогда не случиться, — печально произнесла Нора.

Я взял ее за руку. Она была теплой, нежной и беспомощной.

— Я позвоню тебе. Обещаю.

Она странно на меня посмотрела.

— А если с тобой что-то случится? Как я узнаю?

— Со мной ничего не случится. Теперь я в этом уверен. Ты знаешь старую поговорку о человеке, рожденном, чтобы быть повешенным?

Ушли последние журналисты. Пора было идти и мне. Я пожал руки всем присутствующим.

— Я провожу тебя до двери, — сказала Нора.

Мы вышли во внутренний дворик. Было уже темно, и тысячи крошечных звездочек освещали небо. Я закрыл за нами дверь.

— Кажется, ты не любишь прощальных слов, — сказал я. Я чувствовал, что мог бы поцеловать ее, но решил не делать этого. Если бы я поцеловал ее, я бы никогда не уехал.

Думаю, что она тоже это знала.

— Это не прощание, — прошептала она, на мгновение коснувшись моей руки. Дверь за ней закрылась, и я отправился искать такси.

Скаази пошел в свою комнату умыться, поэтому Сэм был один, когда вернулась Нора. Он вопросительно посмотрел на нее.

— Приготовь мне что-нибудь выпить, — сказала она.

Он медленно встал с кресла и налил ей шотландского виски с содовой. Нора взяла и тут же опустила бокал.

— Я собираюсь выйти за него замуж, — произнесла она почти вызывающе.

Корвин по-прежнему молчал.

— Ну, тебе что, нечего сказать? Это ведь то, чего вы с моей мамочкой хотите, не так ли?

Он удивился:

— Откуда ты знаешь?

— Я не такая уж дура, — сказала она, снова поднимая бокал с виски. — Я поняла это сразу же, как только ты сказал мне перезвонить ему. Потом, когда он сообщил мне, что моя мать дала ему мой номер телефона, моя догадка переросла в уверенность.

Теперь, когда она это сказала, он был не слишком уверен, что это доставляет ему радость.

— Брак — это серьезное дело.

Она выпила виски и поставила бокал на стол.

— Я знаю, — сказала она.

— Он, судя по всему, славный малый.

— Тем самым ты практически даешь понять, что я не такая.

— Я этого не говорил.

— Я знаю, что ты не говорил. Но ты так думаешь, не правда ли? Потому что такая, как я есть, я не буду ему хорошей женой?

Он промолчал.

— Почему я не могу ей быть? — требовательно спросила она. — У меня подходящий возраст. Мной не трудно овладеть. У меня столько денег, сколько нам когда-либо может потребоваться, и после войны я могу устроить так, что он сможет заниматься тем, чем захочет. Разве это так плохо?

— Это вопрос или утверждение?

— Это утверждение, — гневно бросила она.

Он достал свою неизменную трубку.

— В таком случае у меня есть только один вопрос. Ты любишь его?

Она уставилась на него. Это был вопрос, который она меньше всего ожидала от него услышать.

— Конечно.

— Тогда все в порядке. — Он улыбнулся. — Когда намечена свадьба?

Она увидела, как он улыбается, и ее гнев и дерзость исчезли. Она улыбнулась ему в ответ:

— Сразу же, как только я заставлю его попросить меня выйти за него замуж, — ответила она.

6

Когда я вернулся обратно на катер, я снял военную форму и снова надел свои «Леви». Топливные баки были полные — я побеспокоился об этом еще днем, когда планировал выйти в море на марлина. Однако мне не нравилось, как работают цилиндры двигателя, поэтому я принялся прочищать их. Это в свою очередь привело к очистке колец, затем клапанов, и, когда я вспомнил о времени, было уже почти 10 часов. Внезапно я почувствовал, что голоден.

Я проверил свои запасы, но там не было ничего, что бы хотелось съесть. Кроме того, мне нужно было запастись продовольствием, если я собирался провести в море весь следующий день. Я обнаружил маленькую бакалейную лавку, которая все еще была открыта, купил все, что мне было нужно, и зашел в «Гризи Спун», где взял очень плохой бифштекс и неизменную бутылку острой томатной приправы. Без нее бифштекс просто не полез бы в горло.

Неожиданно выяснилось, что даже приправа не в состоянии забить отвратительный вкус мяса. Я раздраженно посмотрел в тарелку. Если бы я не был таким дураком, то мог бы насладиться хорошим обедом.

Но только не я. Я должен быть независимым. Никаких связей для маленького старого Люка. Он шел по жизни в одиночестве. Я положил в рот еще кусок бифштекса и начал его задумчиво жевать. Что со мной случилось в конце концов?

Беда была в том, что я всегда пытался придавать всему более важное значение, чем следовало. Я не обладал достаточным умением принимать вещи такими, какие они есть. Мне обязательно нужно было во всем глубоко поковыряться, и в итоге все виделось мне чересчур значительным.

Что это было? Ее деньги? То обстоятельство, что пожилая леди практически однозначно сказала мне об этом? Это не может быть причиной. Я вспомнил поговорку, бытовавшую еще в школе: «Влюбиться в богатую девушку так же легко, как в бедную. И намного лучше».

Теперь я понял, в чем было дело. Я не стремился быть серьезно связанным с Норой, потому что боялся. Боялся, что, если я позволю себе увлечься ею, я пропаду. В ней было все, о чем я когда-либо мечтал. Класс, изящество и очарование — все яркое и блестящее, с тем внешним лоском, который обычно приходит только с годами. Все это плюс художественный талант и дикая, безудержная сексуальная страсть, которая, как я чувствовал, глубоко бурлит в ней. Жизнь с такой особой была бы нелегкой. Кроме того, с чего это я взял, что она испытывает такие же чувства? Что я мог ей предложить?

Я положил в рот еще кусок бифштекса, но он уже остыл и я отодвинул тарелку в сторону. Я вернулся к прилавку и взял свои две коробки с покупками.

На катере не было холодильника, поэтому я поставил принесенные продукты на пол в каюте и взглянул на небо. Оно было ясное, и луна светила так ярко, что казалось, что наступил день. Я посмотрел на море. Оно было таким же тихим, как знаменитые мельничные пруды. Я посмотрел на часы. Было 11.30. Я мог бы стать на якорь у Коронадо чуть позже часа. Я протянул руку и нажал на кнопку стартера, а затем вышел на палубу, чтобы отдать концы.

Поездка заняла не больше времени, чем я думал. Выключив двигатель, я бросил якорь, и брызги ударили мне в лицо. Это было так приятно. Поэтому я сбросил одежду на палубу и последовал за якорем за борт. В плавании на большой глубине есть что-то такое, что напоминает укачивание в колыбели. Колыбелью служит бег океанских волн, масса воды, которую ты ощущаешь. Ты поднимаешься и опускаешься вместе с ней, как это происходит, когда ты лежишь в объятиях женщины; движение утешает тебя, дает покой и развязывает все узлы.

Через некоторое время я вскарабкался обратно на борт и побрел по палубе босиком к каюте. Толчком распахнув дверь, я вошел внутрь. Я потянулся за полотенцем, но моя рука коснулась пустой вешалки. И в тот же момент, когда я повернулся, чтобы щелкнуть выключателем, я услышал голос, идущий из темноты:

— Ищешь полотенце, Люк?

Полотенце просвистело в воздухе, вылетев из темноты, попало в меня и упало на пол. Я нагнулся и поднял его.

Я не мог видеть ее. Она находилась в тени койки, но я слышал ее смех:

— Боже мой, ты такой тощий! Я разглядела тебя в иллюминатор. Я могла бы пересчитать все твои косточки.

Я быстро обмотался полотенцем. Я слышал, как она шевельнулась, затем ее голова заслонила лунный свет, проникающий через иллюминатор. Я почувствовал ее прикосновение к моему плечу, и в тот момент, когда он поворачивалась, луна осветила ее лицо. Я протянул к ней руки и еще до того, как мои пальцы коснулись ее, понял, что она такая же обнаженная, как и я.

Я не знаю, как долго мы так стояли в крошечной каюте; наши губы касались друг друга, наши тела слились воедино, так что я не мог сказать, где кончалось мое тело и начиналось ее.

— Я люблю тебя, Нора, — сказал я.

Я почувствовал, как она слегка дернулась в моих руках.

— Я люблю тебя, Люк. — Она прижалась щекой к моей груди. — Я говорила тебе, что это не прощание.

Я поднял ее и отнес обратно в койку.

— Нам никогда больше не придется говорить друг другу прощальные слова, ни тебе, ни мне, — прошептал я.

Ее руки протянулись вверх и увлекли меня вниз, в мир чудес, который я никогда раньше не знал.

Как сладка плоть любви!

Когда я проснулся ночью, она спала на боку, прижавшись спиной к стенке и подтянув колени так высоко, как позволяло место. Ее глаза были закрыты, но даже в лунном свете я заметил, как темны и длинны ее ресницы и как она похожа во сне на маленькую девочку. Ее глаза медленно открылись.

На одно мгновение она снова закрыла их и вновь открыла. На ее лице появилась озорная улыбка. Она потянула мою голову вниз к своей груди:

— Иди сюда, малыш.

Ее груди были похожи на маленькие спелые плоды, сладкие, твердые и теплые, словно желтые персики, растущие на деревьях в июле. Я поцеловал их и услышал, как она тихо сладострастно вскрикнула от наслаждения.

Позже, значительно позже, она лежала, зарывшись лицом в мое плечо.

— Люк, — прошептала она. — У меня ничего подобного никогда раньше не было. Никогда.

Я нежно погладил ее по волосам и ничего не ответил.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза:

— Ты ведь веришь мне?

Я молча кивнул.

— Ты должен верить мне. Ты должен, — горячо повторила она. — Независимо от того, что могут говорить люди.

— Я правда верю тебе.

К моему удивлению, она начала дрожать и неожиданно оказалась на грани слез:

— Есть люди, которые ненавидят меня! Которые завидуют всему, что у меня есть, и всему, что я делаю. Они всегда сочиняют про меня небылицы. Рассказывают лживые истории.

Я помню, каким очень-очень мудрым и намного более взрослым, чем она, я чувствовал себя в этот момент.

— Забудь о них. Такие люди всегда есть. Но я знаю тебя. И всякий, кто знает тебя, никогда не сделает такой глупости, чтобы слушать их.

Я опять прижал ее голову к моему плечу, и немного спустя она перестала дрожать.

— Люк, о чем ты думаешь? — Она посмотрела снизу мне в глаза. — Люк, я должна сделать одно ужасное признание.

Внезапно во мне шевельнулся страх. Если она лгала о чем-то, я не хотел этого знать. Я не хотел, чтобы что-либо изменилось между нами. Я молчал.

Думаю, она поняла, какие мысли обуревали меня, потому что она начала дразняще улыбаться:

— Я не умею готовить.

Облегчение, которое я мгновенно испытал, было почти комичным. Я начал смеяться. Затем я вылез из койки и пошел готовить кофе.

Когда я вернулся, то увидел, что она нашла какой-то кусок проволоки. Она спокойно сидела, играя с ним, в то время как я пил крепкий черный кофе. Вдруг я замер, очарованный зрелищем того, как проволока ожила и приняла очертания человека, собирающегося нырнуть в воду. Она заметила мой взгляд и положила проволоку.

— Не останавливайся, — сказал я. — Жаль, что я не могу делать такие штуки.

Она улыбнулась:

— Иногда я жалею, что могу их делать. Мне бы хотелось остановиться, но я не могу. Я не перестаю видеть одну вещь внутри другой, и в результате она словно сама выходит наружу.

Она одно мгновение смотрела на проволочную фигурку, затем небрежно отбросила ее в сторону.

— Да, я одна из счастливых людей, — почти горько сказала она. — А ты? Кто ты?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Я никогда об этом не думал. Полагаю, что я всего лишь простой парень, ожидающий, когда закончится война.

— А что ты будешь делать потом?

— Искать работу. Может быть, если мне повезет, я смогу построить несколько домов до того, как стану слишком старым, чтобы получать от этого удовольствие. Я не знаю, действительно ли имею какие-либо способности к этому. У меня никогда не было возможности испытать себя. Прямо из колледжа я ушел в ВВС.

— Профессор Белл говорит, что ты очень способный.

— Он небеспристрастен. Я был его любимцем.

— Может, я смогу помочь? У меня есть двоюродный брат, довольно широко известный архитектор.

— Я знаю. Джордж Хейден. «Хейден энд Каррутерс».

— Откуда ты знаешь?

— Твоя мать сказала мне об этом.

Она задумчиво на меня посмотрела, затем протянула руку за сигаретой. Я дал ей прикурить. Она глубоко затянулась.

— Мама не тратит впустую ни минуты.

Я не ответил.

Она откинулась назад:

— Здесь в открытом море так спокойно. Так величаво, безлюдно и так далеко от житейских забот. Нет шума, который врывается тебе в уши. Нет людей, которые подглядывают за тобой. Лишь огромное глубокое зеркальное море. Как будто ты один в другом мире.

Я молчал.

— Люк! — Она не смотрела на меня. — Ты хочешь жениться на мне?

— Да.

Теперь, когда она это сказала, ее глаза одновременно посветлели и потемнели.

— Тогда почему ты не просишь меня выйти за тебя замуж?

— А что бы я мог предложить такой девушке, как ты? — спросил я. — У меня ничего нет. Ни денег, ни работы, ни будущего. Я не знаю даже, буду ли я способен содержать свою жену.

— Разве это так важно? У меня достаточно…

— Для меня это важно, — сказал я, перебивая ее. — Я старомоден в делах такого рода.

Она опустилась на колени рядом со мной и взяла меня за руки.

— Это не имеет значения, Люк. Верь мне, не имеет. Попроси меня выйти за тебя замуж.

Я молча внимательно посмотрел на нее.

Она отвела взгляд в сторону:

— То есть… если ты действительно хочешь. Но ты не обязан делать это только из-за того, что произошло между нами. Я хочу, чтобы ты знал это.

Я протянул руку и повернул ее лицо к себе:

— Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?

Она не ответила, лишь взглянула на меня и кивнула, ее глаза блестели от слез. Я наклонился и нежно поцеловал ее в губы.

— Я должна буду поставить в известность Сэма.

— Сэма? — спросил я.

— Я обязана это сделать. Это часть его работы. Он должен будет выпустить пресс-релиз. Это лучше, чем позволить какому-либо репортеру отдела светской хроники первому узнать об этом и сочинить по этому поводу грязную историю.

Я не ответил.

Она положила руку на мою руку:

— Сэм хороший друг.

— Сэм — это тот мужчина, с которым у тебя было назначено свидание в тот вечер, когда я встретил тебя, — сказал я.

— О, так вот в чем дело? Ты ревнуешь меня к нему.

Я не ответил.

— Ты не должен ревновать. Сэм был моим хорошим другом многие годы. С тех пор, как я училась в школе.

— Я знаю. Он не пожалел времени, чтобы мне все это рассказать.

Какую-то секунду она пристально смотрела на меня:

— И это все, кем он был. Хорошим другом. Между нами никогда ничего не было, что бы по этому поводу ни говорили люди.

— Является ли это одной из тех вещей, о которых ты пыталась предупредить меня?

— Да. Но это лишь еще одна грязная ложь.

Именно тут я совершил первую ошибку в нашем браке. Это была, разумеется, ложь, но это была ее собственная ложь. Я не знаю, каким образом я понял это, но я понял. Может быть, дело было в честном, прямом взгляде ее глаз или в искреннем тоне ее голоса. Что-то в них не сочеталось. Ничего подобного я никогда в ней не чувствовал, это никак ей не подходило.

Однако ошибка была моей собственной, и невозможно вернуться назад и исправить ее. Одна ложь ведет к другой не только того, кто лжет, но и того, кто притворяется, что верит ему, и это продолжается до тех пор, пока правда не становится слишком страшной, чтобы каждый из них мог смотреть ей в лицо. Но тогда я этого не знал.

Тогда я подумал, что если даже и было что-то такое, чему я поверил, вопреки ее желанию, то с этим было давно покончено. Это случилось до того, как я узнал ее, и теперь это не имело значения. Я любил ее, она любила меня, а все остальное было вчерашним днем. Я наклонился и нежно поцеловал ее в щеку.

— Я верю тебе, — сказал я.

7

Я посмотрел на Дэни, сидящую рядом со мной, затем через стол на Нору, которая сидела между Харрисом Гордоном и своей матерью. После того, как мы вежливо поздоровались друг с другом, Нора старалась не встречаться со мной взглядом, особо не подчеркивая это. Я мысленно спросил, возвращались ли когда-нибудь к ней демоны памяти, чтобы мучить ее, как они это делали со мной.

Харрис Гордон взглянул на свои часы:

— Думаю, нам пора приготовиться, — сказал он. Он посмотрел через стол на Дэни и улыбнулся. — Сбегай наверх и возьми пальто, дитя.

Дэни бросила на него быстрый взгляд, затем медленно вышла из комнаты. За столом воцарилась неловкая тишина, как будто Дэни забрала с собой нечто невидимое, позволяющее нам поддерживать разговор.

Гордон откашлялся:

— Дэни может ехать в машине со своей мамой и бабушкой. — Он повернулся ко мне. — Я был бы признателен вам, полковник, если бы вы поехали со мной. Это дало бы нам возможность поговорить.

Я кивнул. Это было как раз то, чего я хотел. Я все еще знал о случившемся не больше, чем прошлой ночью после телефонного разговора. В течение завтрака мы старательно избегали говорить о том единственном, что свело нас вместе.

— Мы можем поехать в моей машине, мама, — сказала Нора. — Чарльз отвезет нас.

Поднимаясь из-за стола, миссис Хейден тихо вздохнула. Она посмотрела на меня с неуловимой невеселой улыбкой:

— Старение — это болезненный процесс. Он никогда не бывает таким приятным, каким хотелось бы нам.

Кивнув головой, я улыбнулся ей в ответ. Я понял, что именно она хотела сказать.

Когда Гордон вслед за старой леди вышел из комнаты, мы с Норой остались одни. Она подняла кофейник:

— Еще кофе?

Я кивнул.

— Сливки и сахар?

Я посмотрел на нее. Она покраснела:

— Как глупо с моей стороны! Я совсем забыла. Черный. Без сливок. Один кусочек сахара.

Мы секунду помолчали.

— Дэни очень хорошенькая, не правда ли?

— Да, она очень хорошенькая, — сказал я, отпив кофе.

— Что ты о ней думаешь?

— Я не знаю, что думать. Прошло так много времени, и я видел ее только в течение нескольких минут.

В ее голосе послышалась нотка сарказма:

— Вот уж не думала, что тебе потребуется время, чтобы решить для себя такой вопрос. Ты, бывало, говорил, что вы оба настроены на одну волну.

— Да, мы были настроены на одну волну, — произнес я в ответ. — Но это было очень давно. Теперь Дэни выросла, и с нами обоими так много разного случилось. Я не знаю, может быть, это вернется со временем.

— Ты имел обыкновение быть более уверенным в своей дочери.

Я посмотрел на нее:

— Есть много вещей, в которых я имел обыкновение быть более уверенным. Вот сейчас, например, я уверен, что ты специально делаешь слишком сильный акцент на слове «дочь». Если ты хочешь мне что-то сказать, ты можешь сделать это сейчас. Время вполне подходящее, как и любое другое.

На ее глаза набежала тень:

— Ты точно такой же, каким ты был, когда мы впервые встретились. Болезненно прямой.

— Сейчас слишком поздно произносить вежливые лживые слова, Нора. Мы совершили эту ошибку очень давно, и ни к чему хорошему это не привело. Правда проще. С ней не споткнешься, идя по жизни.

Она посмотрела вниз на скатерть.

— Зачем ты приехал? — с горечью спросила она. — Я сказала Гордону, что ты нам не нужен. Мы жили очень хорошо.

Я встал:

— Я не хотел приезжать. Но я уверен, что, если бы вы действительно жили так хорошо, как ты говоришь, в моем приезде сюда не было бы никакой необходимости.

Я повернулся и вышел в холл. В моем животе появился характерный узел. Нора не изменилась ни на йоту.

Дэни как раз спускалась по лестнице. Я взглянул на нее снизу, и во мне все замерло. Теперь вниз по ступенькам шла не маленькая девочка. Это была молодая женщина. Та, которую я очень хорошо знал. Ее мать.

На ней был дамский костюм, ее пальто было небрежно наброшено на плечи. Ее волосы были взбиты вверх (по-моему, это называется пышной прической), юные губы подкрашены свежей помадой. Девочка, которая сидела рядом со мной за столом во время завтрака, снова исчезла.

— Папочка!

Лед во мне растаял. Это был по-прежнему голос ребенка.

— Да?

Она спустилась вниз и повернулась кругом передо мной:

— Как я выгляжу?

— Как живая кукла, — улыбнулся я, протягивая к ней руки.

— Не надо, папочка, — быстро сказала она. — Ты помнешь мне прическу.

Улыбка исчезла с моего лица. Она была все еще ребенок, если это было все, что беспокоило ее. Но, возможно, дело было совсем не в этом. Нора вела себя так же, когда хотела сохранить то, что называла своим имиджем. Я спросил себя, выросла ли моя дочь настолько, чтобы и думать так же, как ее мать.

Очевидно, Дэни почувствовала мою тревогу.

— Не тревожься, папочка, — сказала она тем же самым странно успокаивающим голосом, которым ранее говорила с Норой, когда та вошла в комнату. — Все будет хорошо.

Я посмотрел на нее:

— Я уверен в этом.

— Я знаю, что так и будет, папочка, — неожиданно подчеркнула она. — Некоторые события просто должны произойти, прежде чем люди повзрослеют.

Я молча уставился на нее.

В этот момент в холл вошла старая леди, за ней Гордон и Нора.

— Скажите Чарльзу, чтобы он следовал за моей машиной, — сказал Гордон, открывая для них входную дверь.

— В какое время мы должны быть в суде? — спросила Нора, когда они проходили мимо нас.

Он недоуменно посмотрел на нее:

— Мы не едем сегодня в суд. Мы просто возвращаем ребенка под опеку администрации дома предварительного заключения несовершеннолетних.

— Я рада. Думаю, что я не готова предстать перед судом.

Гордон не ответил, лишь кивнул Норе, направлявшейся к машине.

— После вас, полковник, — вежливо сказал он.

Чарльз держал дверь «ягуара» Норы, когда я подошел к машине. Его лицо сморщилось в улыбке:

— Полковник Кэри!

— Чарльз! — Я улыбнулся и протянул руку. — Как поживаешь?

— Прекрасно, полковник. — В его голосе появилась теплота. — Несмотря на обстоятельства, приятно снова вас видеть, сэр.

— Закрой дверь, Чарльз, — раздался из машины голос Норы.

Чарльз кивнул и закрыл дверь. Он бросил на меня взгляд, торопливо обходя вокруг машины и садясь за руль.

— Вы приехали сюда на машине, полковник? — спросил Гордон.

Я указал на маленький взятый напрокат «корвэр», выглядевший настоящим пигмеем между двумя гигантами — черным «кадиллаком» Гордона и серым «ягуаром» Норы.

— В таком случае я скажу своему шоферу, чтобы он на вашей машине следовал за нами. Вам она может потребоваться, когда мы покончим с делами.

Он подал сигнал рукой, и мы начали медленно двигаться по длинной подъездной аллее, другие машины выстраивались в колонну за нами. Садовник открыл ворота, и мы проехали через них. Снаружи стояла группа репортеров, но они бросились врассыпную по машинам, когда увидели, что мы не собираемся останавливаться. Гордон снова подал сигнал, и мы повернули на запад по Калифорния-стрит мимо церкви Божьей Милости.

Мы оба одновременно протянули руки к прикуривателю на приборном щитке. Он засмеялся и показал жестом, что пропускает меня. Я закурил сигарету, затем дал ему прикурить.

— Спасибо. — Он не смотрел на меня. — Надеюсь, вы не таите на меня обиду из-за нашей предыдущей стычки?

Я взглянул на него. Я вспомнил, что однажды видел фотографию Джина Танни и Джека Демпси за каким-то обедом в честь спортивных знаменитостей. Танни радостно улыбался, лицо же Джемпси было мрачнее ночи. Теперь я знал, что он тогда чувствовал.

Независимо от того, как давно это могло случиться, никто не любит вспоминать поражения. Я не был исключением. Мне это было неприятно, но, как и все, я был вынужден привыкать к этому.

— Только позаботьтесь о том, чтобы так же хорошо поработать для моей дочери. У меня не будет жалоб.

От него не ускользнул мой уклончивый ответ, но он, очевидно, решил не обращать на это внимания.

— Хорошо. Вы можете быть во мне уверены.

Я подождал, пока мы свернули на Ток-стрит, затем сказал:

— Вся моя информация ограничивается тем, что вы мне сообщили по телефону или что я прочел в газетах. Может быть, вы введете меня в курс дела?

— Конечно. — Он бросил на меня любопытный взгляд. — Полагаю, мне нет необходимости подробно рассказывать об отношениях между Норой и Риччо?

Я покачал головой. Я знал Нору.

— Они ссорились весь день, — сказал он. — Насколько мне известно, Нора хотела прекратить их отношения, как деловые, так и личные. Она попросила его немедленно покинуть дом. Ему же там жилось очень хорошо, и он не собирался отказываться от этого.

— Нора нашла другого? — спросил я.

Опять взгляд искоса. Он пожал плечами:

— Я не знаю и не спрашивал об этом. Когда я приехал, полиция была уже там. Я счел неразумным задавать вопросы.

— Понимаю, — сказал я.

Мы опять повернули на запад по Маркет-стрит.

— Очевидно, Риччо, продолжая спорить, пошел за Норой из ее комнаты в мастерскую. Дэни была в своей комнате, где пыталась заниматься, когда услышала, как кричит ее мать. Она сбежала вниз по лестнице и увидела, что Риччо угрожающе приближается к ее матери. Схватив со стола стамеску, она бросилась между ними и ударила Риччо в живот. Когда Риччо упал на пол, обливаясь кровью, у девочки началась истерика и она стала кричать. В мастерскую прибежал Чарльз, за ним горничная Норы. Пора велела Чарльзу вызвать врача, а сама позвонила мне из мастерской. Я попросил ее сообщить о случившемся в полицию и сотрудничать с ней, но не делать никаких заявлений до моего прибытия. Я приехал туда примерно через 20 минут. Полиция прибыла по меньшей мере на 10 минут раньше меня.

Я погасил сигарету в пепельнице:

— Теперь перейдем к хозяйке дома.

— Убила ли его Нора? Это то, о чем вы думали?

Я кивнул.

Он ответил очень медленно:

— Я так не думаю. Я разговаривал с ними обеими до того, как были сделаны какие-либо заявления. Их объяснения, данные порознь, так убедительно подтверждали друг друга, что не было оснований ставить их под сомнение.

— У них было время согласовать сочиненные ими небылицы.

Гордон опять покачал головой:

— У меня слишком большой опыт в делах такого рода, чтобы попасться на удочку. Кроме того, ни одна из них не была в том состоянии, которое позволило бы сфабриковать фальшивку. Они обе находились на грани истерики и поэтому были просто не способны логически мыслить, чтобы, как вы говорите, сочинять согласованные небылицы.

— Там не было других свидетелей?

— Никого.

— Что произошло потом?

— Доктор Боннер, который прибыл раньше меня, отвел Нору наверх и сделал ей укол. Затем я попросил сержанта Флинна позвонить вам, а сам с Дэни поехал в главное полицейское управление, где она сделала заявление. Я прочел его ей, и, несмотря на мой совет, она настояла на том, чтобы поставить под ним свою подпись. Из полицейского управления мы поехали в дом предварительного заключения несовершеннолетних, где Дэни была передана под опеку администрации. К счастью, мне удалось уговорить надзирательницу позвонить в суд по делам несовершеннолетних, и судья, выслушав рекомендацию доктора Боннера, отправил Дэни на ночь домой. Я отвез ее домой к ее бабушке и именно оттуда позвонил вам.

Теперь мы были на Портола-драйв, поднимаясь вверх по холмам. Я оглянулся назад. Сразу за нами шел «ягуар» Норы, а слева я мог видеть весь распростертый город. Справа я заметил знакомые приметы стройки. Мы подъезжали к большому табло-указателю:

«ДАЙАМОНД ХАЙТС»

Это было место, куда я приехал, чтобы купить рождественские елки, когда мы с Норой поженились. Я вспомнил, что однажды рассматривал его как строительную площадку для моего первого проекта, однако из-за холмистой местности возникла проблема укрепления построек подпорками и власти упорно отказывались сотрудничать. Теперь земли было меньше, зато она стала дороже. Очевидно, власти наконец прозрели.

Я посмотрел на дома критическим взглядом. Это была хорошая работа.

Я снова повернулся к Гордону:

— В сущности, что заставило вас позвонить мне?

Он пожал плечами:

— Я, право, не знаю. Думаю, это было предчувствие. У меня возникло ощущение, что в создавшемся затруднительном положении вы являетесь именно тем человеком, который должен находиться рядом.

— Вы так думали даже после того, что сказала Нора, когда мы в последний раз были в суде?

Он ответил не сразу. Достигнув вершины холма, мы резко повернули вправо на Вудсайд-авеню. Справа от нас маячила группа тускло-зеленых зданий. Мы свернули на подъездную аллею, проехали вперед и объехали здания сзади. Я заметил маленький указатель: «Детское приемное отделение».

Гордон остановил машину и заглушил двигатель, затем повернулся и посмотрел на меня. Его голос звучал ровно, и он спокойно встретил мой взгляд:

— Что я думаю, не имеет значения. Важно то, что думаете вы. Ответственность принимаете на себя вы. Или вы ее отец, или нет.

Он открыл дверцу и вышел. Я услышал, как сзади нас остановился подъехавший автомобиль. Я взглянул в зеркало заднего вида и увидел «ягуар» Норы. Медленно я протянул руку к дверной ручке.

8

Прежде чем машина Норы остановилась, все репортеры и фотографы уже окружили нас. Гордон жестом указал мне на дверь у себя за спиной:

— Проведите ее туда как можно быстрее.

Я кивнул и протолкался к дверце машины. Нора вышла первой. Я взял ее за руку, чтобы успокоить. Сразу же заработали лампы-вспышки. Нора повернулась, и мы вдвоем помогли Дэни выйти из машины. Ее руки были холодны как лед; я чувствовал, как они дрожат в моих руках.

— Не смотри на них, любимая. Просто иди со мной.

Дэни молча кивнула, и мы пошли к двери. Репортеры надавили на нас, вынуждая остановиться.

— Задержитесь для фотографирования, пожалуйста, — крикнул один из них.

Я ощутил почти инстинктивное повиновение Дэни голосу начальника. Я продолжал слегка подталкивать ее локтем:

— Не останавливайся, детка.

Гордону удалось присоединиться к нам, и мы образовали плотный узел вокруг Дэни, проталкиваясь к двери.

— Перестаньте приставать, ребята, — умолял Гордон. — Дайте ребенку передохнуть!

— Это именно то, что мы и хотим сделать, адвокат, — хриплым голосом закричал кто-то сзади из толпы. — Фото на обложке самой юной обвиняемой в убийстве, которую ты когда-либо защищал!

Лицо Дэни побелело, и ее колени подогнулись. Одной рукой я обхватил ее за талию, а другой начал молотить налево и направо.

— Оставьте ее в покое или я переломаю ваши хилые шеи! — заорал я.

Внезапно они притихли. Я не знаю, было ли это вызвано моей яростью или их собственным смущением в связи с тем глупым выкриком, но стоявшие ближе всех к нам отпрянули назад. Я наполовину протащил Дэни через дверной проем. Нора и Гордон шли следом. Гордон обернулся и закрыл дверь. Дэни бессильно повисла на мне, ее глаза были полузакрыты. Она была так бледна, что небольшое количество косметики, положенное на ее лицо, резко выделялось на нем. Я прижал ее голову к своей груди и крепко ее обнял:

— Не принимай это близко к сердцу, крошка.

Я чувствовал, как она дрожит. Она попыталась говорить, но не смогла произнести ни одного слова. Она начала неистово трястись.

— Вон там стоит скамейка, мистер Кэри, — сказала одетая в белую униформу сестра. Я не видел, как она к нам подошла.

Я отвел Дэни к скамейке, и мы сели. Ее лицо по-прежнему прижималось к моей груди. Сестра наклонилась к нам, держа в руке флакон с нюхательной солью.

— Дайте ей понюхать это, мистер Кэри, — сочувственно произнесла она.

Я взял флакон и приблизил к лицу Дэни. До меня дошел едва уловимый едкий запах. Дэни вдохнула носом и закашлялась.

Сестра забрала флакон и дала мне стакан с водой. Я поднес его к губам Дэни. Она сделала глоток, потом медленно отпила еще.

Она посмотрела на меня. Ее лицо слегка порозовело.

— Со мной… со мной все будет в порядке, папочка, — хрипло прошептала она.

— Ты уверена?

Она кивнула. У нее были темно-лиловые глаза, как у ее матери, однако более мягкие и нежные. Теперь же в ее глазах проглянуло нечто старческое, в них затаились усталость и боль.

— Я привыкну к этому, папочка. Это только потребует немного времени.

— Ты не должна ни к чему привыкать, — сердито сказал я.

Она улыбнулась:

— Не беспокойся, папочка. Я буду в порядке.

Я поймал взгляд Норы. Я знал этот взгляд. Я много раз видел его раньше, когда она смотрела на Дэни и на меня. Как будто мы были двое с другой планеты. Вспышка давней горечи промелькнула на ее лице.

— Ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы подойти к столу? — спросила сестра.

Дэни кивнула. Когда она встала, я взял ее за руку. Она оттолкнула мою руку, и я понял, что она заметила взгляд своей матери.

— Я справлюсь сама, папочка.

Я проводил ее до небольшого регистрационного стола. На покрашенной голой стене висел указатель: «Прием девочек». Это слегка смахивало на дешевую гостиницу.

Под этим указателем была еще одна табличка, поменьше:

«Девочкам не разрешается иметь косметику, за исключением одной бледной губной помады. Все остальное должно быть сдано на этом столе перед следованием в коттеджи».

За столом сидела седая женщина со спокойным выражением лица.

— Вашей дочери нет необходимости записываться снова, мистер Кэри. Она уже записана прошлой ночью. Единственное, что она должна сейчас сделать, это сдать ценные вещи.

Дэни положила на стол свой маленький кошелек.

— Я могу оставить губную помаду и расческу?

Женщина кивнула.

Дэни открыла сумочку и достала губную помаду и расческу. Затем она сняла наручные часы и положила их в кошелек. Она подняла руки, отстегнула единственную нитку жемчуга и тоже положила ее в кошелек. Потом стала снимать с пальца кольцо, но оно никак не снималось. Она вопросительно посмотрела на женщину.

— Мне жаль, Дэни, — ласково сказала женщина. Дэни положила палец в рот и несколько мгновений его сосала. Наконец кольцо снялось с пальца, оставив на нем белую полоску. Секунду она нерешительно держала кольцо над открытым кошельком, затем повернулась и отдала его мне:

— Ты его сохранишь для меня, папочка?

В ее голосе было что-то такое, что заставило меня посмотреть на кольцо. Я почувствовал, что вокруг моего сердца образовались узлы. Словно вновь был жаркий день в Ла-Джолле, и ей было шесть лет, и я потратил свои последние пятнадцать долларов на золотое кольцо в четырнадцать каратов по случаю ее дня рождения. Я попросил выгравировать на нем ее инициалы — Д.Н.К., Дэниелль Нора Кэри. Я заметил, где его растягивали, чтобы увеличить его размер по мере того, как проходили годы. Несколько секунд я не мог выговорить ни слова. Я лишь кивнул и бережно положил кольцо в карман.

Именно в это время дверь снова открылась и вошла старая миссис Хейден:

— Эти отвратительные репортеры! Я их хорошенько отчитала.

Она подошла к нам и посмотрела на Дэни:

— С тобой все в порядке, детка?

— Да, все в порядке, бабушка.

— Пора идти, Дэни, — спокойно сказала седая женщина. — Мисс Джерати отведет тебя к коттеджам.

Внезапно Дэни показалась такой одинокой. На ее лице появилось испуганное выражение. На ее глаза легла тень, и они потемнели от страха.

Мисс Джерати заговорила успокаивающим голосом:

— Не бойся, дитя. Мы будем о тебе хорошо заботиться.

Дэни глубоко вздохнула. Она подошла к своей матери и потянулась, чтобы поцеловать Нору в щеку.

Именно этот момент выбрала Нора, чтобы устроить мелодраму.

— Тоя крошка! — закричала она. — Я не позволю им отнять тебя у меня!

Только это и нужно было ребенку. Буквально через долю секунды она уже истерично рыдала на руках у своей матери. Еще через мгновение все окружили их, сочувственно кудахтая. Это был еще один талант, которым обладала Нора. Даже у сестры, которая должна была привыкнуть к таким сценам, в глазах стояли слезы.

Быстро и профессионально сестра разъединила Дэни и Нору и вывела все еще плачущую Дэни через дверь, над которой висел указатель: «К коттеджам для девочек».

Нора повернулась к Гордону, продолжая рыдать. Он дал ей свой платок, и она быстро прикрыла им глаза. Однако я заметил выражение торжества, которое промелькнуло в них. Я наблюдал, как они вышли за дверь, потом повернулся к старой миссис Хейден. Ее лицо было хмурым и печальным.

— Не хочешь ли вернуться в дом на лэнч, Люк? Нам надо об очень многом поговорить.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Думаю, я вернусь обратно в отель и немного отдохну. Я не спал ни минуты этой ночью.

— Тогда завтра на воскресный обед? Там больше никого не будет. Только мы вдвоем.

Я спросил себя, что у нее на уме. Старая леди никогда ничего не делала без причины.

— Я подумаю. Я позвоню вам.

Несколько мгновений она молча смотрела на меня, потом глубоко вздохнула:

— Тебе незачем бояться меня, Люк. Я люблю ребенка. Я действительно люблю ее.

Ее глаза выражали почти мольбу, и это убедило меня в том, что она говорит правду. Впервые за все время я видел, как она просит, чтобы ей верили.

— Я знаю это, мама Хейден, — нежно сказал я.

Она посмотрела на меня с благодарностью:

— Пожалуйста, позвони мне в любом случае.

— Хорошо.

Она повернулась и пошла к выходу. Дверь за ней закрылась, и я обратился к седой дежурной, которая вновь вернулась к своей пишущей машинке:

— Когда я могу посетить свою дочь? — спросил я.

— Обычно прием посетителей по воскресеньям с двух тридцати до трех. Однако иногда для вновь поступивших делается исключение.

— Меня устроит это время.

— Подойдите к столу, когда приедете, мистер Кэри. Я приготовлю для вас пропуск.

— Спасибо.

Я вышел к подъезду. Машина Норы уже уехала, ушло большинство репортеров, но Гордон все еще стоял возле своего черного «кадиллака» и разговаривал с двумя оставшимися. Он жестом позвал меня, и я подошел к ним.

— Джон Морган из «Кроникл», — сказал Гордон, указывая на более высокого репортера, — и Дэн Прентисс из АП.

— Я бы хотел принести извинения за это глупое замечание, мистер Кэри, — сказал Морган. — Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, что мы все вели себя подобным образом.

— Это относится и ко мне, полковник, — быстро сказал сотрудник АП. — Я вам сочувствую, сэр, и, если в чем-то я могу вам помочь, звоните мне, не раздумывая.

— Благодарю вас, господа.

Мы пожали друг другу руки, и они ушли. Я повернулся к Гордону:

— Так, что теперь?

Он взглянул на свои часы, затем перевел взгляд на меня:

— Я должен вернуться обратно в офис. Буду очень занят весь день. Где я могу поймать вас около шести?

— Я буду в мотеле.

— Хорошо. Я позвоню вам туда, и мы назначим время, чтобы закончить наш разговор. — Внезапно он улыбнулся. — Я был прав, как видите. Вы тот самый человек, который должен находиться рядом в трудную минуту. Там, раньше, вы вели себя просто отлично.

— Я ничего не делал.

— Нет, делали. Вы реагировали совершенно правильно. Вы привлекли на нашу сторону всех настоящих репортеров.

То, как он это сказал, озадачило меня:

— Настоящих? Какой же репортер отпустил это глупое замечание?

Он улыбнулся:

— Это был не репортер, это был мой шофер. В какой-то момент я был обеспокоен тем, что он вовремя сюда не приедет.

Я уставился на него, открыв рот. Мне следовало это знать. Они не зря звали его адвокатом.

Он открыл дверцу своей машины:

— Да, кстати. Вот ваши ключи. Ваша машина припаркована ниже по улице. Я заберу своего человека в нескольких кварталах отсюда. Мне не хочется рисковать тем, что кто-то его узнает.

Я взял ключи из его протянутой руки и смотрел, как он садится в свою машину. Я стоял там несколько секунд, пока его автомобиль не скрылся за боковым крылом здания, затем медленно пошел к своей машине.

Я прошел мимо проволочного забора, за которым виднелась группа длинных зеленых сборных домов из гофрированного железа. Вытянув руку, я коснулся проволоки и немного там постоял. Где-то за этим забором находилась моя дочь. Я начал чувствовать себя все более и более опустошенным. Она должна быть такой одинокой.

Мне хотелось знать, чувствовала ли Нора все то, что чувствовал я, думая о Дэни. Чуть позже с присущим ей коварством, с которым она похищала мои мысли, Нора овладела моими чувствами, и я стал думать о прошлом.

9

Три недели, оставшиеся от моего отпуска, были нашим медовым месяцем. И в некотором отношении, думаю, они были также нашим браком. Потому что минуло почти два года, прежде чем я вернулся назад. К тому времени прошло больше года после окончания войны, но у нас никогда не было возможности набрать скорость там, где мы остановились.

Нора не приехала в аэропорт проводить меня, потому что не любила прощальных слов. Ее также не было в аэропорту, когда я вернулся назад. Но ее мать там была.

Пожилая леди стояла на летном поле, когда я спускался по трапу. Ожидание в аэровокзале было не для нее. Она протянула мне руку:

— Люк, с приездом. Хорошо, что ты вернулся.

Я поцеловал ее в щеку:

— Хорошо снова быть дома, — сказал я. — А где Нора?

— Мне жаль, Люк, но твоя телеграмма пришла только вчера. Нора в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке?

— Сегодня вечером открывается ее первая послевоенная выставка. Мы не имели ни малейшего представления, что ты возвращаешься. — Она прочла разочарование, написанное на моем лице. — Нора очень расстроилась, когда я сообщила ей по телефону о твоей телеграмме. Она хочет, чтобы ты позвонил ей, как только мы приедем домой.

Я кисло улыбнулся. Все сходилось один к одному точно так же, как это было в прошлом году. Каждый раз, когда я думал, что ухожу из армии, что-то происходило и я был вынужден оставаться. Я бы уже давно оставил службу, если бы мне не присвоили звания «полковник» и если бы меня не перевели в объединенный штаб. Все остальные ребята, с которыми я летал, уволились уже полгода назад.

— Она здорова? — спросил я. Строго говоря, Нора была не самым добросовестным корреспондентом в мире. Я был счастлив, если получал от нее в среднем одно письмо в месяц. Если бы не ее мать, я бы полностью потерял связь с семьей. Пожилая леди писала мне регулярно, не реже одного раза в неделю.

— Она чувствует себя прекрасно. Она работала очень напряженно, чтобы подготовиться к этой выставке. Но ты знаешь Нору… — Она вопросительно посмотрела на меня. — Она не может вести себя по-другому, она должна быть всегда занята.

— Угу.

Она взяла меня за руку:

— Пойдем к машине. Чарльз принесет твой багаж.

По пути домой мы много болтали о пустяках. У меня создалось впечатление, что пожилая леди заметно нервничает, хотя и старается это не показать. В известном смысле это было естественно. У нас это действительно была первая возможность проверить наши новые отношения. Я сам был несколько напряжен.

— Номер Скаази на столе в библиотеке, рядом с телефоном, — сказала она, когда мы вошли в дом.

Она стала подниматься по лестнице вслед за дворецким, несшим мои чемоданы, а я пошел в библиотеку. Листок бумаги был точно там, где она сказала. Я снял трубку и сообщил оператору номер. Мне потребовалось немного времени, чтобы дозвониться.

— Галерея Скаази, — раздался голос. Он прозвучал на фоне сильного шума голосов разговаривающих людей.

— Мисс Хейден, пожалуйста.

— Простите, кто ее спрашивает?

— Это ее муж. Я звоню из Сан-Франциско.

— Одну минуту, пожалуйста, я попытаюсь найти ее.

Я ждал, как мне казалось, бесконечно долго. Спустя какое-то время в трубке вновь раздался голос:

— Мне жаль, мистер Хейден. Судя по всему, я не могу ее найти.

Мистер Хейден. Это был первый раз, когда меня так назвали. Однако это будет не последний раз. Через некоторое время мне это осточертеет, но в тот момент меня это даже развеселило.

— Кэри моя фамилия, — сказал я. — Там есть Сэм Корвин?

— Я узнаю. Одну минуту.

Спустя мгновение Сэм взял трубку:

— Люк, старина! С приездом тебя.

— Спасибо, Сэм. Где Нора?

— Я не знаю, — сказал он. — Она была здесь минуту назад. Ждала твоего звонка. Ты знаешь, что такое открытие выставки. Может быть, вышла поесть. Она не ела целый день. У нас тут была настоящая запарка.

— Могу себе представить. Как идет дело?

— Здорово. Скаази продал большую часть наиболее ценных работ еще до открытия выставки. Сейчас он занимается некоторыми важными заказами для Норы.

Особо говорить больше было не о чем.

— Пусть она мне позвонит как можно быстрее. — Я взглянул на свои часы. Было шесть часов, значит, в Нью-Йорке было девять. — Я буду здесь весь вечер.

— Непременно, Люк. Ты в доме у матери Норы?

— Совершенно верно.

— Я скажу ей, чтобы она позвонила, как только найду ее.

— Спасибо, Сэм. До свидания.

Я положил трубку и вышел из библиотеки. Миссис Хейден ждала в холле.

— Ты говорил с Норой?

— Нет. Она вышла пообедать.

Казалось, что моя теща не удивлена:

— Я сказала ей, что ты будешь звонить около шести.

Неожиданно для себя я стал защищать Нору:

— Сэм говорит, что у нее был сумасшедший день. Вы ведь знаете, как это бывает на открытии таких мероприятий в Нью-Йорке.

Она взглянула на меня, словно собиралась что-то сказать, но затем, очевидно, передумала.

— Ты, должно быть, совершенно измотан после полета. Почему бы тебе не подняться наверх и не освежиться? Обед скоро будет подан.

Я поднялся в свою комнату, в то время как она вошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Тогда я не знал, что она немедленно снова позвонила Сэму Корвину. Он устало снял трубку, зная, кто звонит:

— Да, миссис Хейден.

Голос пожилой леди прозвучал резко и раздраженно:

— Где моя дочь?

— Я не знаю, миссис Хейден.

— Мне казалось, я сказала вам позаботиться о том, чтобы она была на месте, когда он позвонит.

— Я передал Норе то, что вы просили. Она сказала, что будет на месте.

— Где она? — повторила пожилая леди.

— Я сказал вам. Я не знаю.

— В таком случае найдите ее. Немедленно. И скажите ей, что я хочу, чтобы она сразу же позвонила домой!

— Да, миссис Хейден.

— Я также хочу, чтобы она вылетела сюда ближайшим рейсом! Позаботьтесь о том, чтобы посадить ее именно на этот рейс. Вы понимаете это, мистер Корвин? — спросила она холодным стальным голосом.

— Да, миссис Хейден. — В трубке, которую он держал в руке, раздался щелчок. Медленно положив ее на рычаг, он устало потер виски. У него были все основания ожидать сильной головной боли. Нора могла быть в любом из сотни различных мест.

Он протолкался сквозь толпу и вышел в ночь. 57-я стрит была почти безлюдна. Он посмотрел в обе стороны улицы, мысленно бросая жребий. Мгновение спустя он принял решение. Он пересек улицу и пошел к центру по Парк-авеню. Если он должен где-то начинать поиски, почему не начать их в верхней части города, а потом в зависимости от их хода двигаться вниз? «Эль-Марокко» был ничем не хуже других подобных мест.

Затем, когда он, пройдя по 54-й стрит, пересек Лексингтон-авеню, его поманили яркие огни аптеки-закусочной. Поддавшись внезапному порыву, он вошел внутрь и позвонил знакомому частному детективу.

Был уже третий час утра, когда они наконец поймали ее. В квартире на третьем этаже дома без лифта на 8-й стрит в Гринидж-Виллидж.

— Это должно быть здесь, — сказал детектив. Он втянул носом воздух. — Можно поймать кайф, просто стоя за дверью!

Сэм постучал в дверь. Нора должна быть здесь. Она встретила этого парня в баре на 8-й авеню, где болтались безработные актеры. Сэм удивился, узнав, что она встречается с ним почти постоянно с тех пор, как они прибыли в Нью-Йорк. А он-то думал, что может отчитаться за каждую минуту ее жизни!

Спустя несколько секунд из-за двери раздался голос:

— Уходите. Я занят.

Сэм постучал снова.

На этот раз голос прозвучал раздраженно:

— Я сказал, проваливай! Я занят.

Детектив оценивающе посмотрел на дверь, затем приложил ногу прямо к замку. Казалось, он не наносил сильного удара, однако дверь распахнулась с ужасным грохотом, разлетевшись на куски.

Из темноты на них бросился молодой парень. И снова детектив вроде бы не делал очень быстрых движений, но неожиданно оказался между Сэмом и этим парнем, и парень очутился на полу. Он свирепо смотрел на них, потирая рукой подбородок.

— Нора Хейден здесь? — спросил Сэм.

— Здесь нет никого с таким именем, — быстро произнес парень.

Сэм молча смотрел на него секунду-другую, затем перешагнул через него и направился к другой двери. Прежде чем он подошел к ней, она открылась.

В двери с сигаретой во рту стояла Нора. Она была совершенно голая.

— Сэм, мальчик мой! — Она рассмеялась. — Пришел поучаствовать в вечеринке? Примерно в это время в верхней части города становится немного скучно.

Она повернулась к нему спиной и пошла назад в комнату.

— Иди сюда, — позвала она через плечо. — Чая здесь хватит на целую мексиканскую армию.

Сэм быстро двинулся за ней и резко повернул ее к себе лицом. Он выхватил сигарету из ее рта и бросил на пол. Ему в нос ударил едкий запах марихуаны.

— Одевайся.

— Зачем? — примирительно спросила она.

— Ты едешь домой.

Она начала смеяться:

— Дом, милый дом. Как бы ни был он беден, а дома лучше, чем в гостях.

Рука Сэма, промелькнув в воздухе, ударила ее по лицу. От оглушительной пощечины Нора кубарем полетела назад.

— Одевайся, я сказал.

— Одну минуту! — Парень был уже на ногах. Подтягивая брюки, он пошел к Сэму. — Ты не должен делать этого! Ты ее муж или кто-то в этом роде?

Нора опять стала смеяться:

— Надо же такое придумать! Мой муж? Он всего лишь сторожевой пес, нанятый моей матерью. Мой муж находится в пяти тысячах миль отсюда!

— Твой муж дома. Он прилетел как раз сегодня вечером. Он пытался найти тебя.

— Его не было два года. Несколько дней больше или меньше — это не должно иметь никакого значения.

— Может быть, ты не расслышала, что я сказал, — спокойно заметил Сэм. — Люк дома.

Нора уставилась на него:

— Грандиозно. Когда мы проводим парад?

Внезапно ее лицо начало белеть, и она бросилась в ванную комнату. Сэм мог слышать, как она тужится и как ее рвет. Затем в уборной спустили воду, и чуть позже он услышал звук воды, которая текла в раковину. Через несколько минут Нора вышла из ванной, все еще прижимая к лицу мокрое полотенце.

— Меня мутит, Сэм. Меня мутит.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь! Никто не знает. Ты знаешь, что такое ночь за ночью ложиться спать одной, когда ты полна желания, но не можешь его удовлетворить?

— Это не так уж важно.

— Может быть, для тебя и не важно! — раздраженно сказала она. — Но я, закончив работу, чувствую себя крайне возбужденной. Я не могу спать. Мне необходимо что-то сделать, чтобы снять это напряжение.

— А ты когда-нибудь пробовала принять холодный душ?

— Очень смешно! — сказала она. — Ты думаешь, все те работы, которые я создаю, выходят отсюда? — Она коснулась своего лба. — Ну, так вот, ничего подобного. Они выходят отсюда! — Она показала на свое обнаженное тело. — Вот откуда они выходят, и каждый раз, когда это происходит, я чувствую себя чуть более голодной. И я должна получить что-либо взамен, что могло бы снова насытить меня. Вы понимаете это, мистер искусствовед?

Сэм жестом указал на ее одежду, лежащую на смятой постели:

— Одевайся. Твоя мать хочет, чтобы ты немедленно позвонила Люку.

Она странно на него посмотрела:

— Мама знает?

Его взгляд был спокоен и тверд:

— Твоя мать всегда все знала. Она сказала мне об этом в тот день, когда я согласился взяться за твои дела.

Она опустилась на постель:

— Она никогда ничего мне не говорила.

— Принесло бы это какую-либо пользу, если бы она это сделала?

Глаза Норы стали наполняться слезами.

— Я не могу это сделать, — сказала она. — Я не могу вернуться назад.

— Нет, ты можешь. Твоя мать сказала мне посадить тебя на самолет после того, как ты позвонишь Люку.

Она снизу взглянула на него:

— Она так сказала?

— Да.

— А как насчет Люка? Он тоже знает?

— Насколько мне известно, нет. Полагаю, твоя мать хочет оставить все как есть.

Нора молча сидела некоторое время, затем глубоко вздохнула:

— Ты думаешь, у меня это получится? Теперь, когда Люк дома, я больше не буду проводить ночи в одиночестве. — Она протянула руку за своей одеждой и начала одеваться. — Ты думаешь, что сможешь посадить меня на самолет сегодня ночью? — Ее голос звучал, как голос запыхавшегося, взволнованного ребенка.

— Я тебя отправлю первым же рейсом.

Теперь она была счастлива и улыбалась:

— Я буду ему хорошей женой, ты увидишь! — Она повела плечами, надевая бюстгальтер, и повернулась к нему спиной. — Застегни крючок, Сэм.

Он подошел и застегнул ей бюстгальтер. Она быстро надела платье и пошла обратно в ванную комнату. Когда через несколько минут она вышла оттуда, она выглядела такой свежей и чистой, как будто только что приняла свой утренний душ.

Она подошла и Сэму и, внезапно потянувшись вверх, поцеловала его в щеку:

— Спасибо, Сэм, за то, что нашел меня. Я боялась возвращаться. Боялась смотреть ему в лицо. Однако теперь я знаю, что все будет хорошо. Я хотела, чтобы ты нашел меня, и ты нашел меня.

Несколько мгновений он смотрел ей в лицо, потом пожал плечами:

— Если ты хотела, чтобы я нашел тебя, почему не оставила записку?

— Это должно было быть именно так, — сказала она. — В противном случае это не имело бы значения. Кто-то еще, помимо меня, должен был знать.

Он открыл дверь:

— Пойдем.

Она вошла в другую комнату и, пройдя через нее, вышла через наружную дверь, даже не взглянув на молодого парня, который сидел на стуле.

10

Чарльз поставил апельсиновый сок на стол передо мной. Это было пару месяцев спустя. Я поднял стакан и начал пить сок, когда в комнату вошла моя теща. Она улыбнулась мне:

— Доброе утро, Люк. — Она села и развернула салфетку. — Как она сегодня утром?

— Кажется, она чувствует себя хорошо, — сказал я. — Она хорошо спала. Я думаю, утренняя тошнота почти прошла.

Она кивнула:

— Нора сильная, здоровая девушка. У нее не должно быть никаких недугов.

Я согласно кивнул головой. Прошло не больше шести недель, как Нора обнаружила, что она беременна. Однажды вечером, придя с работы домой, я нашел ее в состоянии неистовой истерики. Она раскинулась на постели и яростно рыдала.

— Что случилось? — Я уже привык к некоторым ее бурным вспышкам, например тогда, когда фигуры, которые, как она думала, должны были с легкостью получиться будто живые, никак не хотели принимать нужную форму.

— Я не допущу этого! Я не верю этому! — Она села и пронзительно закричала.

Я уставился на нее:

— Не волнуйся. Не допустишь чего?

— Этот чертов врач! Он говорит, что я беременна.

Я невольно начал улыбаться:

— Такие вещи, как известно, случаются.

— Что тут смешного? Вы, мужчины, все одинаковы. Это позволяет вам чувствовать себя важными, гордыми и сильными, не так ли?

— Строго говоря, это не ухудшает моего самочувствия, — признал я.

Теперь слезы исчезли, и весь ее гнев был направлен на меня:

— Рождение ребенка не помешает твоей работе. Рождение ребенка не испортит твою фигуру, не сделает тебя широким, толстым и уродливым, таким, что никто больше не захочет на тебя смотреть!

Она бросила на меня свирепый взгляд:

— Я не допущу этого! — снова завизжала она. — Я отделаюсь от него! Я знаю врача…

Я подошел к ней:

— Ты не сделаешь ничего подобного.

— Ты не можешь помешать мне! — закричала она, вставая с кровати и направляясь к двери.

Я схватил ее за плечи и повернул к себе:

— Я могу, и я сделаю это.

Ее глаза потемнели от гнева:

— Ты не беспокоишься обо мне. Тебе наплевать, если я умру, рожая его. Все, что тебя волнует, это ребенок.

— Это неправда. Я действительно беспокоюсь о тебе. Вот почему я хочу, чтобы ты родила ребенка. Аборты опасны для жизни.

Гнев в ее глазах медленно исчез:

— Ты на самом деле беспокоишься обо мне? Правда?

— Ты знаешь, что беспокоюсь.

— И когда ребенок родится, ты по-прежнему будешь заботиться обо мне больше, чем… чем о нем?

— Ты единственное, что у меня есть, Нора. Ребенок — это что-то совсем другое.

Она немного помолчала.

— У нас будет мальчик.

— Откуда ты знаешь? Дети не лепятся в мастерской, как статуи.

Она посмотрела мне в лицо:

— Я знаю. Каждый мужчина хочет иметь сына, и у тебя тоже будет парень. Я позабочусь об этом.

— Не беспокойся об этом. Маленькая девочка вполне бы меня устроила.

Она выскользнула из моих объятий и подошла к зеркалу. Сбросив пеньюар на пол и поворачиваясь из стороны в сторону, она смотрела на отражение своего обнаженного тела:

— Мне кажется, у меня слегка растет животик.

Я улыбнулся. Она была плоской, как стиральная доска.

— Еще рановато говорить об этом.

— О, нет, не рановато. Врач говорит, что это становится заметным на некоторых женщинах раньше. Кроме того, я чувствую, что потяжелела.

— По тебе этого не видно.

— Не видно? — спросила она. Затем она повернулась и увидела мою улыбку. — Я покажу тебе!

Она засмеялась и бросилась через кровать на меня. Мы вместе рухнули на кровать, и она оказалась наверху. Она поцеловала меня, навалившись на меня всем своим весом.

— Вот тебе! Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— Прекрасно, а так ли это? — В ее голосе я узнал этот оттенок внезапно появившегося чувства голода. Она снова поцеловала меня, ее тело начало двигаться.

— Подожди минутку, — осторожно сказал я. — Ты уверена, что тебе это можно?

— Не говори глупости! Врач сказал мне, что все должно идти как обычно. Надо лишь следить за тем, чтобы на меня не давил слишком большой вес. Он рекомендовал позу, когда в роли сильного пола выступает женщина.

— Женщины как сильный пол? — спросил я, притворяясь, что не понимаю, о чем идет речь. — Я думал, что сильный пол — это мужчины.

— Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду. Это значит, что женщина находится сверху.

Я вел себя так, словно узнавал что-то новое. Однако вскоре я не мог больше себя сдерживать. Я вскинул в экстазе вверх руки и ноги:

— Возьми меня — я твой!

Мы оба скорчились от смеха, охватившего нас.

Однако в следующие несколько дней утренние часы были бурными. С тех пор ее мутило почти каждый день.

— Как идет работа в конторе? — спросила моя теща.

— Полагаю, нормально. Они все еще привыкают ко мне, а я пытаюсь разобраться, что там происходит. Фактически у меня пока еще очень мало работы.

— Эти вещи требуют времени.

— Я знаю. — Я посмотрел на нее. — Я думал, может быть, мне следует вернуться в колледж и освежить свои знания. Появилось так много новых понятий, пока я был в отъезде. Существует целая новая область использования алюминия в качестве конструкционного компонента. Я ничего об этом не знаю.

— Нет никакого смысла спешить.

Я знал, что это означало, когда она так говорила. Это означало, что она знает что-то, чего я не знаю. Но спрашивать ее было бесполезно. Она скажет мне сама, когда будет готова. Или она вообще мне ничего не скажет. Мне придется узнавать это самому.

Она была настоящей женщиной, моя теща. У нее была своя особая манера делать дела. Подобно тому, как это было тем утром, когда я впервые пошел на работу.

Она позвала меня в библиотеку, вынула из стола конверт и молча протянула мне.

Я с любопытством открыл конверт. Из него выпали несколько тщательно отпечатанных акционерных сертификатов. Я поднял их с пола и посмотрел на них. Они представляли собой 20 процентов акционерного капитала «Хейден энд Каррутерс». На обратной стороне каждого сертификата стояла ее передаточная надпись, по которой я становился их владельцем.

Я положил их обратно на стол:

— Я не заработал их.

Она улыбнулась:

— Ты их заработаешь.

— Возможно, заработаю, — сказал я. — Но прямо сейчас я не могу взять их. Я чувствовал бы себя круглым дураком. В этой конторе есть люди, которые работают там многие годы. Они были бы возмущены этим.

— Ты не видел утреннюю газету?

— Не видел.

— Тогда, может быть, тебе лучше взглянуть на нее, — сказала она, протягивая мне «Кроникл».

Газета уже была сложена на странице финансовых новостей. Я сразу увидел заголовок: «Хейден энд Каррутерс» назначает нового вице-президента». Рядом с сообщением была помещена моя фотография. Я быстро прочел небольшую заметку.

— Это действительно начало наверху, — сказал я, возвращая ей газету.

— Больше нигде Хейден начинать не может.

Не было никакого смысла говорить ей, что я не Хейден. Она рассуждала ясно и четко. Она не потеряла дочь — она приобрела сына.

— Надеюсь, мое смещение с должности не будет таким же быстрым.

— У тебя странное чувство юмора, Люк.

— Дешево досталось, легко потерялось, — сказал я.

— Не говори так! — Затем она улыбнулась. — У тебя все будет хорошо. Я знаю, что будет.

— Надеюсь, что так и будет. — Я повернулся и пошел к двери.

Ее голос остановил меня:

— Подожди, — сказала она. — Ты забыл бумаги.

— Держите их у себя. Когда я сочту, что заработал их, я, возможно, попрошу их обратно.

Тень обиды появилась в ее глазах. Это было то, чего я совершенно не желал. Я вернулся к столу:

— Пожалуйста, поймите, — сказал я. — Дело не в том, что я не ценю того, что вы стараетесь сделать. Просто я чувствовал бы себя намного лучше, если бы я сам их заработал.

Она пристально посмотрела на меня, затем смахнула сертификаты обратно в стол:

— Я понимаю. И искренне одобряю. Именно такого поступка я ожидала бы от Хейдена.

Мне было нечего на это ответить.

— Удачи.

Я улыбнулся ей в ответ:

— Спасибо.

И с тех пор я чувствовал себя неловко в этой связи.

Когда Нора спустилась вниз, мы как раз заканчивали пить кофе. Она уже была одета на выход. У меня от удивления приподнялись брови. Каждый раз, когда Нора спускалась вниз до полудня, считался выдающимся событием. Ее лицо было взволнованным:

— Тебе необходимо быть в конторе рано?

— Думаю, что нет, — сказал я. — Если бы я даже целый год не показывался на работе, сомневаюсь, что кто-либо заметил бы мое отсутствие.

— Хорошо! У меня есть кое-что, что я хочу тебе показать.

— Что это?

— Это сюрприз.

— Скажи мне. У меня было достаточно сюрпризов за то короткое время, что я нахожусь дома. Я не уверен, что смогу выдержать еще один.

Она рассмеялась:

— Тебе он понравится. — Она взглянула на свою мать, и они обе улыбнулись. — Моя подруга хочет, чтобы ты переделал для нее дом.

— Ну, что же, — сказал я. Это было больше похоже на сюрприз, чем я ожидал. Наконец я должен был что-то делать. — Где он находится?

— Это недалеко отсюда. Мы поедем туда и посмотрим его, и я расскажу тебе, что моя подруга задумала.

— Замечательно. Я готов ехать, как только ты будешь готова.

— Я готова уже сейчас. Я позавтракала наверху.

Это был сказочный дом. Три крыла и семнадцать комнат, на вершине Ноб-Хилла, обращен к бухте. В доме была чудесная лестница из старого мрамора, уходящая по спирали вверх из большого входного холла. Комнаты были огромные, не имеющие ничего общего с тем, что строится сегодня. В задней части дома находился гараж на три машины, над которым располагалось помещение для прислуги. Сам дом был из серого камня, почерневшего от времени, что придавало ему особую красоту. Его синяя черепичная крыша, казалось, впитывает свой цвет из неба.

— Он прекрасен. Надеюсь, они не хотят значительно переделывать его. Это бы только испортило его.

— Думаю, речь идет главным образом о том, чтобы модернизировать ванные комнаты, отопительную установку, и, возможно, о переделке нескольких комнат.

— В этом есть смысл, — сказал я, все еще осматривая дом.

— Им потребуется детская. И большая мастерская для жены в северном крыле, где много света. Может быть, также комбинация из рабочего кабинета и офиса для мужа, когда он захочет работать дома.

Я не был совсем тупым:

— Собственно говоря, для кого этот дом?

— А ты не догадался?

— Я боюсь гадать.

— Мама купила его для нас, — сказала Нора.

— Это великолепно! — взорвался я. — Ты знаешь, сколько стоило бы ведение хозяйства в таком доме? Больше в месяц, чем я зарабатываю за год!

— Какое это имеет значение? Нам не надо беспокоиться о деньгах. Только одного дохода от моего капитала, которым я владею по праву доверительного собственника, больше чем достаточно, чтобы обеспечить нас.

— Ты думаешь, я не знаю этого? — сказал я. — Но неужели ты ни разу не останавливалась, чтобы подумать, что мне может нравиться самому содержать свою семью? Все, о чем ты и твоя мать всегда думаете, — это деньги. Я начинаю чувствовать себя, словно сутенер.

— Ты ведешь себя, как круглый дурак! Все, что меня интересует, это приличное место, где можно было бы жить, и подходящий дом, где можно было бы вырастить ребенка.

— Ребенку не требуется семнадцатикомнатный дом на Ноб-Хилле, чтобы его должным образом воспитали. Если ты хочешь иметь свое собственное место для жилья, есть масса домов, которые мы могли бы купить. Домов, приобретение которых я могу себе позволить.

— Разумеется, — саркастически сказала она. — Но я не могу себе позволить, чтобы меня нашли мертвой в любом из них. Я должна принимать в расчет мое положение.

— Твое положение? А как насчет моего положения?

— Ты определил свое положение, когда женился на мне, — холодно произнесла она. — И когда ты пошел работать на «Хейден энд Каррутерс». И коль скоро речь идет о Сан-Франциско, то ты принадлежишь к Хейденам. Нравится тебе это или нет, ты — один из нас.

Я уставился на нее. Осознание этого обрушилось на меня, словно ледяной душ. То, что она сказала, было правдой. Война закончилась, и, может быть, для всех остальных полковнику Кэри лучше было бы умереть. Единственное, что я оставил от своей личности, было связано с ними.

— Я хочу этот дом, — спокойно сказала Нора. — И если ты не желаешь переделывать его, я найду архитектора, который сделает это.

Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, что она сказала то, что действительно думала. Я понял также, что это будет означать для меня. Если бы я позволил этому случиться, то мне стоило бы поискать работу тракториста.

— Ладно, — неохотно вымолвил я. — Я сделаю это.

— Ты не пожалеешь, дорогой! — Она заключила меня в объятия. — Ты станешь самым известным архитектором в Сан-Франциско, когда все увидят изумительную работу, которую ты сделаешь в этом доме.

Но она была недостаточно проворной и не сумела спрятать мелькнувшее в ее глазах торжество. И в эту ночь, впервые с тех пор, как я вернулся домой, она не искала моих ласк.

11

В конце концов дом перестроил не я. Я получил все необходимые полномочия, но это была чистая формальность. Фактически всем заправляла Нора. Все, что я делал, это переводил ее идеи на язык архитектуры.

Однако в одном она была права. Получилась своего рода достопримечательность, дом-витрина. Не успели мы в него въехать, как «Хаус Бьютифул» посвятил ему целый разворот, и через месяц после выхода журнала я стал самым модным архитектором в городе.

Все, кто имел хоть сколько-нибудь заметное положение на побережье, хотели, чтобы я строил им дома. Я мог иметь больше комиссионных, чем ростовщик, ссужающий деньги под пять процентов, в самый удачный день в Вашингтоне.

Молниеносный успех. Наверное, я должен был быть доволен таким положением, если бы это не выводило меня из себя. Думаю, это бросалось в глаза, потому что в первый же раз, когда я отказал заказчику, в мой кабинет вошел Джордж Хейден.

Я удивленно взглянул на него. Джордж был крупным мужчиной. Массивным, с багровым цветом лица, очень плотного телосложения, заслуживающим доверия. Это был первый случай, когда он сам пришел ко мне вместо того, чтобы вызвать меня к себе.

— Как дела, Люк?

— Все в порядке, Джордж. — Я выключил свет над моей чертежной доской. — Чем могу служить?

— По-моему, мы могли бы немного поговорить.

— Отлично. — Я жестом пригласил его сесть.

Он сел в кресло.

— Я только что просматривал месячный отчет. У меня ощущение, что ты перегружен работой.

— Ничего не имею против, — с готовностью сказал я. — Это приятный переход от безделья.

Он кивнул:

— Я подумал, что нам пора дать тебе в подчинение отдел. Ну, ты сам знаешь, несколько ребят будут выполнять все подготовительные работы, с тем чтобы ты имел возможность сосредоточиться на крупных проектах.

Этот язык я знал. Так говорили в армии. Однако я притворился, что не понимаю, о чем идет речь:

— Какие крупные проекты, Джордж? Все, с чем я работаю, это мелочевка.

— Твоя работа может давать большую прибыль, — сказал он. — Значительно большую, чем крупные проекты. Вот почему мне очень не хочется упускать что-либо только потому, что ты слишком занят. Если кто-то принимает решение построить себе дом и обращается к архитектору, а тот не может сделать эту работу, то этот человек найдет другого архитектора.

— Ты имеешь в виду мистера Робинсона, который только что ушел отсюда?

— Не только мистера Робинсона. Будут и другие. Они приходят к тебе за твоими идеями. Им будет все равно, кто фактически выполняет чертеж.

— Давай не будем обманывать себя, Джордж. Они приходят ко мне не за моими идеями. Большинство из этих идиотов абсолютно ничего в них не смыслят. Они идут ко мне, потому что совершенно неожиданно я оказался в моде.

— Ну так и что, Люк? — сказал он, проницательно глядя на меня. — Главное, чтобы они приходили.

— И как долго, ты думаешь, это будет продолжаться? Только до тех пор, пока они не обнаружат, что описание их домов в отличие от моего не появится на страницах журнала. Тогда они побегут к кому-нибудь другому.

— Это не обязательно должно так случиться. Мы можем сохранить их интерес. Для этого у нас есть представитель по связи с общественностью.

— О, прекрати это, Джордж, — с отвращением сказал я. — Мы оба знаем, что все дело в том, что это дом Норы.

Некоторое время он молча разглядывал свои руки. Они были белыми, мягкими, с тщательным маникюром. Затем он поднял голову и посмотрел на меня немигающим взглядом.

— Мы оба с тобой знаем, что я не стою и половины такого архитектора, каким был Фрэнк Каррутерс. Однако я сумел сохранить нормальную деятельность фирмы и поддержать нашу репутацию.

— Но дом Робинсона не для меня. Я просмотрел весь план. Землю. Все. Ничего особенного. Что бы ты ни делал, это всего лишь еще один дом.

— Это не всего лишь еще один дом. Они готовы выложить за него пару сотен тысяч. Это не меньше десяти тысяч в виде гонораров и комиссионных за несколько недель работы.

— Это не тот дом, который я хочу строить, — уперся я.

— Вот поэтому я и хочу, чтобы у тебя был свой отдел. Ты будешь иметь возможность сосредоточиться на том, что хочешь делать. Но заказчик также будет счастлив, просто потому, что будет знать, что ты находишься рядом.

Я протянул руку за сигаретой. В его предложении были свои достоинства. Может быть, оно сработает. В нем было нечто такое, что я хотел попробовать. Нечто более отвечающее моим склонностям.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Прежде всего позвони миссис Робинсон и сообщи ей, что ты выкроил время в своем напряженном графике, чтобы поработать над ее домом. — Джордж встал: он получил то, за чем пришел. — Позже свяжись с моей секретаршей, и мы назначим время для лэнча, за которым обговорим твои планы.

Я посмотрел, как за ним закрылась дверь. Я знал, что мне повезет, если я не умру с голоду, дожидаясь лэнча с ним.

Я подошел к чертежной доске. Я работал над наброском ванной комнаты гигантских размеров и комнаты для одевания, выходящей из основной спальни. Дом был предназначен для президента местного банка. Я сделал в финском стиле эскиз монтируемой прямо в полу ванны шириной шесть футов и длиной восемь.

Она была такой большой, что могла бы вместить всю семью, если бы они в нее залезли все сразу, и про себя я задал вопрос: а не об этом ли мечтает хозяйка дома?

Там все было в двойном комплекте: его и ее душевые умывальные, раковины и санузлы, причем все это было отделано золотой фурнитурой. Единственное, чего недоставало, — это серебряного биде, да и то только потому, что никто об этом не подумал. Пока.

Пока. Это слово было ключевым. Внезапно передо мной возникла картина моей жизни. Год за годом такого рода ванные комнаты. Моя претензия на славу. Кэри строит великолепнейшие ванные комнаты.

Это было слишком. Я выхватил лист с чертежной доски, скомкал его и пошел через холл к офису Джорджа. Не было никакого смысла дожидаться лэнча, которого никогда не будет, чтобы выяснить то, что никогда не произойдет. Когда я вошел в приемную, его секретарша предостерегающе подняла руку:

— Мистер Хейден говорит по телефону.

— Ничего не имею против, — сказал я, проходя мимо нее в его внутренний офис. Джордж как раз опускал трубку на рычаг.

— В чем дело, Люк? — раздраженно спросил он. Он не терпел, когда к нему входили без предварительного доклада.

— Ты действительно сказал то, что думал?

— Разумеется, Люк.

— Тогда почему мы не можем поговорить об этом сейчас?

Он улыбнулся мне:

— Сейчас неподходящее время.

— С чего ты взял? Ты ведь даже не знаешь, что у меня в мыслях.

Он пристально посмотрел на меня. На это ему было нечего ответить. После секундной паузы он жестом пригласил меня сесть.

— Ну, так и что же у тебя в мыслях?

Я опустился в кресло напротив него и вытащил сигарету.

— Дома по низким ценам. Массовое производство по базовому проекту. Его можно было бы использовать в трех вариантах, чтобы исключить однообразие при массовой застройке. Стоимость одного дома могла бы составить десять-одиннадцать тысяч долларов.

Он медленно кивнул:

— Чтобы подобная затея окупилась, тебе потребуется много акров земли.

Об этом я подумал:

— Есть участок площадью 80 акров за 101-й милей недалеко от Дейли-Сити. Это будет как раз то, что надо.

— Звучит хорошо, — сказал он. — У тебя есть для этого дела строитель?

Я взглянул на него:

— Я думал, это то, что мы могли бы сделать сами.

Он немного помолчал, поигрывая карандашом на столе перед собой:

— Ты забываешь одну вещь.

— Что именно?

— Мы архитекторы, а не строители.

— Возможно, нам пора заняться новым делом. Другие уже так и поступают.

— Мне наплевать, что делают другие, — сказал Джордж. — Я думаю, нам не следует идти на это. Как архитекторы мы, слава Богу, избавлены от финансового риска. Мы получили наши гонорары, и нас нет. Все остальные хлопоты ложатся на строителя.

— Строитель также получает большие деньги.

— Пусть получает, — сказал Джордж, — я не жадный.

— Итак, насколько я понял, тебя это не интересует.

— Я этого не говорил. Я всего лишь сказал, что при существующих обстоятельствах нам не следует заниматься этим. Разумеется, если ты найдешь строителя, который захочет застраховать новостройку, мы будем более чем счастливы обслужить его.

Я встал. Я знал истинное положение вещей. Он тоже знал. В стране не найдется ни одного архитектора, который отказался бы от такой работы. Здесь можно было заработать сто пятьдесят тысяч только в виде гонораров.

— Спасибо, — сказал я. — Я не ошибся, думая, что примерно таким и будет твой ответ.

Он посмотрел на меня. Голос его был обманчиво мягким:

— Я только что подумал вот о чем, Люк. Полагаю, ты должен наконец точно решить, кем ты хотел бы быть — архитектором или строителем.

Ощущение было такое, словно темная комната внезапно осветилась огнями. Джордж был совершенно прав. Я вспомнил, какими соображениями прежде всего руководствовался, изучая архитектуру. Я изучал ее потому, что хотел заниматься строительством. Впоследствии я так увлекся практической работой, что забыл о ее цели. Строить. Именно так. Строить дома, которые люди могли себе позволить купить, чтобы жить в них.

Джордж не понял, почему я вдруг неожиданно счастливо улыбнулся. Возможно, он даже расценил мою улыбку как насмешку над ним, но если он так подумал, то совершенно напрасно. Я никогда в жизни не был так искренен.

— Спасибо, Джордж, — тепло сказал я. — Спасибо за то, что благодаря тебе все стало так просто и ясно.

Новости достигли дома раньше меня. Моя теща и Нора уже ждали моего прихода.

— Вижу, что Джордж не тратил время даром, — сказал я.

Нора холодно посмотрела на меня:

— Ты мог бы по крайней мере поговорить с нами, прежде чем уйти.

Я подошел к буфету и налил себе бурбона.

— О чем тут говорить? Я сыт этим. Досюда.

— Как, по-твоему, это будет выглядеть? — спросила Нора.

— Не знаю, — я пожал плечами, отпив из стакана. — А как думаешь ты?

— Они расценят это как прямое оскорбление мамы и меня, — гневно сказала Нора. — Все знают, что мы пытались для тебя сделать.

— Может быть, поэтому ничего и не получилось. — Я взглянул на мать Норы. — Я вовсе не хотел вас оскорблять. В том, что произошло, виноват я. Когда я вернулся из армии, то позволил втянуть себя в это дело, не подумав как следует. Мне нужно был немного повременить, осмотреться и решить, чем я действительно хочу заниматься.

Теща спокойно посмотрела на меня:

— Не потому ли ты отказался взять акции?

— Возможно. Однако тогда я этого не знал.

— Что ты собираешься делать теперь? — спросила Нора.

— Осмотрюсь. Получу работу у подрядчика и научусь чему-нибудь.

— Какого рода работу ты ожидаешь получить? — язвительно спросила она. — Управлять бульдозером за 70 долларов в неделю?

— Я должен где-то начать. — Я улыбнулся ей. — Кроме того, какое это имеет значение? Мы не нуждаемся в деньгах.

— Итак, все что ты хочешь, это стать простым рабочим? После всех тех хлопот, которых мне стоило приобретение именно этого дома, чтобы ты мог получить широкую известность?

— Давай не будем обманывать друг друга, Нора. Ты беспокоилась не о моей известности, а о своей.

Она взглянула на меня, затем беспомощно вскинула вверх руки:

— Сдаюсь. — Неловко повернувшись, она вышла из комнаты.

Я смотрел на нее, когда она уходила. Невзирая на беременность, она не выглядела очень располневшей. Она очень тщательно соблюдала диету: она старалась не допускать, чтобы беременность испортила ее фигуру. Я повернулся к буфету и налил себе еще бурбона. Когда я развернулся, моя теща все еще стояла в комнате.

— Тебе не следует придавать слишком большое значение тому, что говорит Нора. Беременные женщины склонны руководствоваться больше эмоциями, чем логикой.

Я кивнул. Это была уважительная причина, какой, впрочем, могла быть и любая другая. Но теперь я уже достаточно хорошо знал свою жену. Беременная или нет, она все хотела делать по-своему.

— Джордж упомянул, что у тебя есть какая-то идея относительно жилищного строительства, — сказала миссис Хейден. — Расскажи мне об этом.

Я опустился в кресло:

— Какое это имеет значение? Он не будет заниматься этим. Это против политики.

Она села напротив меня:

— Но это не значит, что этим не будешь заниматься ты.

Я уставился на нее:

— Я не обманываю себя. У меня нет таких денег.

— Сколько у тебя есть?

На этот вопрос ответить было довольно легко. После того, как я выложил семь тысяч за катер, купленный в Ла-Джолле, у меня осталось ровно девятнадцать тысяч. Из них пятнадцать тысяч я получил по страховке за моего отца, остальную сумму составляло то, что у меня осталось от моего армейского жалованья.

— Вложил бы ты все свои деньги в подобную новостройку?

— Конечно. Но это была бы только капля в море. Только один акр земли обошелся бы в две тысячи долларов. Стоимость всего участка составила бы сто шестьдесят тысяч.

— Деньги не имеют значения, — спокойно сказала она. — Я могла бы уладить вопрос о них.

— Нет. — Я поднял руку. — Я не хочу ваших денег. Я бы оказался в том же самом положении, если бы взял их.

— Теперь ты говоришь глупости, Люк. Ты бы взял деньги, если бы тебе их предложил совершенно незнакомый человек, так?

— Это совсем другое. Это был бы чистый бизнес. Личные отношения никогда бы этого не касались.

— Наши отношения никак с этим не связаны, — быстро сказала она. — Ты веришь в то, что хочешь делать, не правда ли? Ты ведь ожидаешь, что сможешь получить значительную прибыль.

Я кивнул:

— Если все получится так, как я думаю, прибыль могла бы составить полмиллиона.

— Я не имею ничего против того, чтобы заработать деньга. — Она улыбнулась. — Почему ты должен что-то иметь?

Ее логика была безупречной. Кроме того, как я мог возражать против того, чего сам желал? На следующий день я купил землю. Два дня спустя родилась Дэниелль.

Я пережил несколько тяжелых моментов, потому что она родилась почти на два месяца раньше срока. Но врач сказал мне, что беспокоиться не о чем, так как ребенок просто прекрасен.

Не могу сказать, что я до этого видел много новорожденных, но здесь мне пришлось согласиться с врачом. Дэниелль была самым прекрасным ребенком в мире.

12

Теперь звуки ночи стали другими. Постоянно слышался нежный шепот, который, казалось, доносился из комнаты ребенка, смежной с нашей спальней. Временами в предрассветные часы Дэни начинала плакать, и тогда мы могли слышать, как шаркает няня, давая ей бутылочку, и как она затем тихо напевает песню, придерживая Дэни, пока та пьет из бутылочки, чтобы сразу же снова уснуть. Бессознательно я подчинился определенному режиму и начал слышать звуки во сне, находя успокоение в их регулярности, говорившей, что все было в порядке. Для Норы это было иначе.

Нора вернулась домой из больницы напряженной, взвинченной и нервной. Малейший звук ночью сразу же будил ее. Я чувствовал, что что-то должно случиться, но не знал, что именно. Я мог понять это по ее настроению. Что-то, находившееся в глубине ее души, поднялось наверх и ждало решающего вызова, чтобы вырваться наружу. Поэтому я был начеку, не собираясь давать ей ни малейшего повода.

Один день сменял другой, и я постоянно был настороже, надеясь, что со временем ее настроение изменится. Но я только обманывал сам себя и понял это в тот момент, когда однажды в два часа утра на ночном столике вспыхнула лампа.

Я был целый день на участке со сметчиками. Свежий воздух и возбуждение вогнали меня в глубокий сон, но я мгновенно проснулся, хотя какое-то время продолжал лежать с закрытыми глазами. Затем я приподнялся, притворяясь, что все еще сплю:

— Что случилось?

Нора сидела на постели, спиной опираясь на подушки, и пристально смотрела на меня:

— Ребенок плачет.

Я быстро взглянул на нее, потом, не позволяя ей увидеть, что я полностью проснулся, сбросил ноги с постели.

— Пойду посмотрю, все ли в порядке.

Вставив ноги в шлепанцы и накинув халат, я прошел через дверь в комнату Дэни. Няня была уже там. Она держала Дэни на руках и давала ей бутылочку. Она взглянула на меня, и в мягком ночном свете детской я заметил удивленное выражение ее глаз.

— Мистер Кэри?

— Все в порядке, миссис Холмэн?

— Конечно. Бедная малышка просто проголодалась.

Я подошел к кровати и посмотрел на Дэни. Ее глаза были закрыты, и она с довольным видом сосала из бутылочки.

— Миссис Кэри слышала, как она заплакала, — пояснил я.

— Скажите миссис Кэри, чтобы она не беспокоилась. С Дэни все в полном порядке.

Я улыбнулся ей и кивнул.

— Дэни просто проголодалась, — сообщил я, ложась обратно в постель и выключая свет. Я повернулся на бок и несколько минут лежал неподвижно, ожидая, что она заговорит. Однако она молчала, и сон всей своей тяжестью навалился на мои глаза.

Через какое-то время свет вспыхнул снова. Я вновь проделал хитрый трюк с пробуждением:

— Что случилось теперь?

Нора стояла у дальнего конца своей кровати, обхватив руками подушку и одеяло.

— Ты храпишь.

Я молча уставился на нее. Я чувствовал себя, будто напористый боксер, уже поздравлявший себя с ловким уходом от удара соперника и внезапно почувствовавший тяжесть полученного апперкота. Теперь уже было невозможно избежать схватки. Внезапно меня охватил гнев.

— Хорошо, Нора, — сказал я. — Я прекращу спать. Что ты еще хочешь?

— Тебе не следует злиться.

— Я не злюсь. Ты давно искала ссоры. Какое теперь обвинение ты хочешь на меня повесить?

Она повысила голос:

— Я не искала ссоры.

Я бросил взгляд в сторону комнаты Дэни:

— Ты разбудишь ребенка.

— Это именно то, что я и думала! — торжествующе вскричала она. — Ты всегда сначала думаешь о ребенке, а потом уже обо мне. Каждый раз, стоит только ребенку заплакать, как ты уже там, беспокоясь о ней. Ты никогда не беспокоишься обо мне! Я не в счет, я всего лишь ее мать! Я выполнила свое предназначение!

Не было никакого смысла опровергать такую глупость, и я сделал ошибку, сказав ей об этом:

— Не говори глупостей! Выключи свет и ложись спать.

— Ты говоришь не с ребенком!

Я приподнялся на локте:

— Если я говорю не с ребенком, тогда прекрати вести себя, как ребенок.

— Это как раз то, чего бы ты хотел, не так ли? Ты хотел бы больше всего, чтобы я торчала здесь целыми днями, обслуживая тебя, когда тебе заблагорассудится.

Я рассмеялся. Все, что она сказала, было совершенно смехотворным.

— Я знаю, что ты не умеешь готовить. Каким же образом ты прислуживала бы мне? Я ни разу не видел, чтобы ты хотя бы подогрела бутылочку для ребенка, не говоря уже о том, чтобы накормить ее.

— Ты завидуешь!

— Завидую чему?

— Ты завидуешь мне, потому что я художник и индивидуальность. Все, что ты хочешь, это подчинить меня своей воле, заставить меня занимать второстепенное положение по сравнению с тобой в качестве простой домохозяйки.

Я устало снова лег на спину:

— Должен признаться, что временами эта идея кажется мне привлекательной.

— Вот видишь! — торжествующе-радостно вскричала она. — Я была права!

Я был измотан:

— Прекрати это и ложись спать, Нора. Я должен рано встать и отправиться на стройку.

— Я лягу спать как полагается, — сказала она. — Но не здесь! Я по горло сыта твоим храпом и плачем ребенка, чтобы и дальше их терпеть.

По-прежнему прижимая к себе подушку и одеяло, она ушла в ванную комнату. Не успел я соскочить с кровати, как услышал шум захлопнувшейся двери в гостевую комнату. К тому времени, как я туда подбежал, она уже повернула ключ в замке.

Я медленно пошел обратно к своей кровати. Может быть, это и к лучшему. Пусть она избавится от того, что выводило ее из себя. Может, завтра к вечеру все опять придет в норму.

Но я ошибался. Когда вечером следующего дня я пришел домой, рабочие уже начали переклеивать обои в другой спальне и Нора забрала свою одежду из наших шкафов.

Я спустился по лестнице вниз, и Чарльз передал мне, что Нора уехала в центр города на обед с мистером Корвином и несколькими искусствоведами, приехавшими из северо-восточной части страны. Я пообедал один и до половины двенадцатого работал в своем кабинете, изучая схему подъездных путей к новостройке. Потом я поднялся наверх и заглянул к ребенку, что я обычно делал перед тем, как шел спать.

Дэни спала на боку, ее глазки были крепко закрыты, ее крошечный большой пальчик елозил в уголке рта. Позади меня послышался шорох. Я обернулся. Это была няня с бутылочкой.

Я отошел назад, чтобы няня могла приподнять ребенка. Дэни нашла соску на бутылочке, даже не открывая глаз.

— Позвольте мне сделать это самому, — неожиданно сказал я.

Миссис Холмэн улыбнулась. Она показала, как держать ребенка, и я взял Дэни на руки. Она открыла на мгновение глаза и взглянула на меня. Затем, очевидно решив, что мне можно доверять, она снова закрыла глаза и опять занялась бутылочкой.

Я лег в постель в начале первого, и к этому времени Нора еще не вернулась домой. Сон мой был беспокойным. Я так и не узнал, когда в ту ночь она пришла домой. Я не видел ее, пока на следующий день не пришел с работы. К этому времени настроение Норы полностью изменилось. Она встретила меня у двери, улыбаясь:

— Я приготовила коктейли в библиотеке.

Я поцеловал ее в щеку. На ней было экстравагантное черное домашнее платье.

— Ты выглядишь совсем другой, — сказал я, идя за ней в библиотеку. — Кто-то приглашен на обед?

— Да нет же, глупый. Я всего лишь сделала новую прическу.

Мне показалось, что прическа была такой же, как и раньше. Я взял стакан, который она мне подала.

— Хорошо провела день?

Она отпила коктейля. Ее глаза искрились.

— Превосходно! Это было именно то, что мне требовалось. Выйти в общество и начать опять жить активной жизнью.

Я кивнул, улыбаясь. По крайней мере, буря прошла.

— Вчера вечером я обедала с Корвином и искусствоведом Чэдвинксом Хантом. Они считают, что чем скорее я вернусь к работе, тем лучше. Скаази сообщил Сэму, что он хотел бы устроить для меня еще одну выставку не позднее этой осени.

— Ты думаешь, у тебя будет достаточно времени, чтобы подготовиться?

— Больше, чем достаточно. Я делала наброски весь день. У меня тысяча идей.

Я поднял свой стакан:

— За твои идеи.

— Спасибо. — Она улыбнулась и поцеловала меня в щеку. — Ты не сердишься из-за прошлой ночи?

— Нет, — спокойно ответил я. — Мы оба были слегка взвинчены.

Она снова поцеловала меня:

— Я рада. Я думала, тебе может не понравиться мой переезд в другую комнату. Я не знаю, почему я не подумала об этом раньше. У мамы и папы всегда были отдельные комнаты. Это намного цивилизованнее.

— В самом деле?

— Разумеется. Даже если люди женаты, они все же имеют право на некоторое уединение. — Она искренне посмотрела на меня. — Кроме того, я думаю, это сохраняет ту маленькую долю таинственности, которая так важна в любом браке.

Это было новостью для меня. Я никогда не слышал, чтобы мои родители жаловались на какую-либо нехватку уединения.

— Что я должен сделать, когда мне захочется заняться любовью?

— Теперь ты говоришь пошлости. — Спустя мгновение она озорно улыбнулась. — Все, что ты должен сделать, — это свистнуть.

— Вот так? — спросил я, поднося пальцы к губам.

— Прекрати. Чарльз подумает, что ты сошел с ума.

Я допил коктейль.

— Я сбегаю наверх, вымою руки и взгляну на Дэни.

— Ты можешь умыться здесь. Миссис Холмэн уже принесла Дэни вниз.

Я посмотрел на нее:

— Как она сегодня?

— Миссис Холмэн сказала, что она ангел. Сию же минуту быстренько умойся. Я распорядилась, чтобы кухарка приготовила мясной рулет так, как ты любишь, и мне не хочется, чтобы он потерял вкус. Я думала, что после обеда ты мог бы подняться наверх и посмотреть, насколько тебе нравится моя комната. Я сказала Чарльзу принести туда бутылку шампанского со льда.

Я начал смеяться. Итак, вот что из всего этого получилось! Может быть, она и не была так далека от меня, как я думал. Я должен был признаться себе, что это действительно привносило небольшой приятный оттенок таинственности в наши любовные отношения.

Где-то в середине ночи я поинтересовался:

— А не сочтут ли слуга слегка странным то, что, имея две спальни, мы в конечном счете пользуемся только одной?

— Ты говоришь глупости. Кого волнует то, что думают слуги?

— Меня, право же, это не волнует, — сказал я, вновь прижимая ее к себе. — Но я настаиваю на том, чтобы завтра ночью ты была моей гостьей.

Но с этого момента местом, где мы занимались любовью, служила только ее спальня. В моей комнате это не происходило никогда. Всегда все кончалось тем, что я должен был идти по холодному полу ванной комнаты, находившейся между нашими спальнями. Я научился медленно поворачивать ручку ее двери, с тем чтобы она не слышала, что я приходил к ней, поскольку иногда я обнаруживал, что ее дверь закрыта на замок. Бывали также случаи, когда я, вымотавшись на работе, валился на свою собственную постель и не знал, закрыта на замок ее дверь или нет.

Я стал чувствовать себя, как человек, вынужденный свернуть на улицу с односторонним движением, которая — и он это знает — ведет только в тупик. Я стал бояться получить очередной отказ в виде закрытой на замок двери. Мне казалось, что несколько добрых глотков бурбона, сделанных до того, как я раздевался, всегда ослабляли напряжение во мне, так что у меня пропадало желание даже пытаться открыть ее дверь.

У меня появилась привычка давать Дэни в полночь ее бутылочку, и это, казалось, тоже помогало. Так или иначе, ее теплота заполняла пустоту во мне, о существовании которой я никогда на самом деле не знал. Я целовал ее и укладывал обратно в колыбельку, затем шел в свою комнату и проваливался в сон.

Внешне все было нормально. Мы с Норой вели себя, как любая другая женатая пара. Несколько раз в неделю мы выходили в общество, нас приглашали на вечеринки, наши друзья приходили к нам в гости. Она выглядела точно такой, какой должна быть новобрачная. Любящей и внимательной.

Однако, когда наступало время ложиться спать, я делал вид, что мне надо срочно доделать какую-то работу. Я шел в свой рабочий кабинет и делал несколько глотков, чтобы дать ей время подняться наверх и заснуть, с тем чтобы она не знала, пытался я открыть ее дверь или нет.

Если во всем этом что-либо и казалось Норе странным, она ни разу ничего не сказала. Время шло, и она, судя по всему, была довольна положением дел. Она была погружена в свою работу и несколько раз в неделю по вечерам ездила на встречи и обеды специалистов в области искусства. В другие вечера она работала в своей мастерской, так что я никогда не знал, поднималась ли она в свою комнату или спала в маленькой спальне, устроенной там же внизу рядом с мастерской.

Заведенный порядок — страшная вещь. Спустя некоторое время мне стало казаться, что наша жизнь идет так, как всегда шла и как всегда будет идти. И лучше ничего быть не может.

Но я не знал, что в своем особом мире грез Нора боялась меня почти так же, как я боялся ее.

Она помнила боль. Страшную терзающую боль, которая, казалось, шла вниз из ее живота, когда ребенок рвался из нее наружу. Боль и яркие белые лампы, наставленные на нее с нежно-зеленого потолка родильной палаты. Каждый цвет был ясным и четким. Кровь на белых резиновых перчатках врача. Черная ручка на сером металлическом бачке анестезиолога. В ее снах так все всегда и было. Даже в этом она была не как все. Она видела цветные сны.

Она слышала голос врача, шепчущего ей в ухо:

— Потужьтесь, миссис Кэри. Потужьтесь, и все закончится через несколько минут.

— Я не могу! — пыталась она закричать врачу, но лишь молча шевельнула губами. — Я не могу, это слишком больно!

Она чувствовала, как из уголков ее глаз текут слезы. Она знала, как они выглядят, когда катятся по ее щекам. Как сверкающие мелкие бриллианты.

— Вы должны, миссис Кэри, — снова прошептал врач.

Она могла видеть багрово-красные сосуды сбоку на его носу, когда он склонился над ней.

— Я не могу! — опять завизжала она. — Я не могу больше терпеть боль! Бога ради, сделайте что-нибудь, или я сойду с ума! Разрежьте его и выньте из меня мелкими кусками! Заставьте его прекратить мучить меня!

Она почувствовала укол иглы в руку. Она взглянула на врача, охваченная внезапным страхом. Она только что вспомнила, что он католик, а католики считают возможным позволить матери умереть ради спасения ребенка.

— Что вы делаете?! — закричала она ему. — Не убивайте меня, убейте ребенка! Пожалуйста, я не хочу умирать!

— Не тревожьтесь, — спокойно сказал врач. — Никто не умрет.

— Я не верю вам! — Она дернулась, пытаясь встать, но чьи-то руки надавили на ее плечи вниз, удерживая ее в прежнем положении. — Я умираю! Я чувствую это! Я умираю!

— Считайте в обратном порядке, начиная с десяти, миссис Кэри, — спокойно сказал врач. — Десять, девять…

— Восемь, семь, шесть… — Она посмотрела ему в лицо. Его очертания становились расплывчатыми. Как в кинотеатре, когда во время демонстрации фильма пропадала резкость. — Восемь, семь, пять, четыре, семь, пять, три…

Она провалилась в темноту. Нежную убаюкивающую темноту.

13

Звук, донесшийся из мастерской, смежной с маленькой спальней, в которой она спала, разбудил Нору. Она рывком села на постели.

— Это ты, Чарльз?

Шаги приблизились к двери. Она открылась, и вошел Сэм Корвин.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он.

— Я работала допоздна прошлой ночью. — Она посмотрела на свои наручные часы. Было почти десять часов. Только в пять она рухнула на кровать, слишком усталая, чтобы снять с себя рабочий комбинезон.

— Что ты так рано здесь делаешь?

Сэм закурил сигарету:

— У меня важные новости для тебя.

Нора устало поднялась на ноги, потом провела пальцами по волосам. Они были грязные и полные песку.

— Какие новости?

— Твой эскиз для ООН утвержден. Это будет первая статуя на площади ООН, сотворенная женщиной. И этой женщиной будешь ты.

Усталость исчезла, уступив место подъему сил.

— Когда ты узнал об этом?

— Час назад. Мне позвонил из Нью-Йорка Скаази. Я сразу же приехал к тебе.

Она почувствовала, как ее охватила волна торжества. Она была права. Теперь даже Люк должен будет это признать. Она взглянула на Сэма:

— Ты кому-нибудь уже сообщил об этом?

Он покачал головой:

— Нет. Но сегодня утром нам придется выпустить пресс-релиз.

Она вышла в мастерскую.

— Я хочу сообщить Люку до того, как он это узнает где-то в другом месте.

— Ну что ж, — сказал он, — об этом будет сообщено по телеграфу из Нью-Йорка к середине дня.

— Тогда давай скажем ему сейчас.

Нора вместе с Сэмом, шедшим позади нее, прошла коридором и вышла в холл. Чарльз как раз спускался по лестнице.

— Мистер Кэри уже уехал, Чарльз?

— Да, мэм. Он уехал вскоре после восьми с малышкой и миссис Холмэн.

— Они уехали вместе с ним? — удивленно воскликнула Нора. — С какой же целью?

— Он сказал что-то о том, что сегодня у него большой день, мэм. День, когда завершится постройка первой группы домов и должна быть устроена церемония по этому поводу. Он просил передать вам приглашение приехать туда, если у вас будет время.

— Спасибо, Чарльз. Он действительно что-то говорил об этом. Я просто забыла.

Дворецкий кивнул и отошел в сторону, пропуская их. Сэм последовал за ней в ее комнату. Он закрыл за собой дверь:

— Ты не знала об этом, не так ли?

Она не ответила.

Он оглядел комнату. Только сейчас он осознал, что она не жила здесь вместе с Люком:

— Что это вы вдруг решили жить в разных комнатах? У тебя с Люком что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось.

— Одну минуту, — мягко сказал он. — Я твой старый друг, помнишь? Ты можешь говорить со мной обо всем.

Внезапно она разрыдалась у него на груди:

— О, Сэм, Сэм! — вскричала она. — Ты не знаешь, как это все ужасно. Он болен. Война что-то с ним сделала. Он ненормальный.

— Я не понимаю.

Она заговорила сбивчиво, бессвязно, как будто больше не могла держать это в себе:

— Ты, конечно, знаешь о его ране. Ну так вот, это вызывает у него все эти безумные прихоти.

— Ну, например?

— Ты знаешь. Половые извращения. Он заставляет меня делать это. Только так он может возбудиться. Без этого он почти импотент. Я не знаю, что мне делать. Иногда я думаю, что сойду с ума.

— Я не знал, что он ранен там. Ты предлагала ему обратиться к врачу?

— Я умоляла его. Но он не хочет и слышать об этом. Он говорит, чтобы я не лезла не в свои дела. Единственное, что он хочет от меня, — это рожать ему детей, чтобы он мог доказать, что он мужчина.

Нора резко освободилась от его объятий и взяла сигарету из коробки на столе. Сэм зажег для нее спичку.

— Он всегда все делает, чтобы досадить мне, — сказала она. — Он знает, что педиатр сказал нам не выпускать Дэни на улицу. Она простудилась. И он взял ее туда в эту мерзость, грязь и холод, чтобы только досадить мне.

— Что ты собираешься делать в этой связи?

Она уставилась на него:

— Я поеду туда и привезу ее домой. Она моя дочь, и я не позволю никому, даже ему, причинить ей вред. — Каким-то образом она почувствовала, что Сэм сомневается в том, что она говорит правду. — Ты что, не веришь мне?

— Я верю тебе.

— Может быть, ты поверишь мне, когда я тебе кое-что покажу.

Она повернулась и повела его через ванную в спальню Люка. Театральным жестом она распахнула маленькую дверцу ночного столика, стоявшего рядом с кроватью:

— Смотри!

Он заглянул туда, куда она указывала пальцем. На полке стояли две полные и одна полупустая бутылки бурбона. Он удивленно посмотрел на нее.

— Это происходит каждую ночь. Он напивается, потом идет ко мне. Затем он снова пьет до тех пор, пока не заснет в пьяном оцепенении.

Ударом ноги она захлопнула дверцу и пошла в свою комнату. Сэм последовал за ней. Некоторое время он молча смотрел на нее.

— Ты не можешь жить так дальше.

— А что еще я могу сделать?

— Ты можешь развестись с ним.

— Нет.

В нем снова шевельнулось смутное сомнение. Он внезапно почувствовал, что все было слишком точно, все слишком аккуратно сходилось.

— Почему нет?

— Ты знаешь так же хорошо, как и я. Мама не верит в развод и была бы страшно огорчена, если бы доброе имя семьи начали мусолить по судам.

— И?..

Она спокойно встретила его взгляд:

— Мой ребенок. Я видела слишком много детей, искалеченных распадом семьи. Я не хочу, чтобы что-нибудь подобное случилось с Дэни.

Он не знал, верить ей или нет.

— Я поеду на стройку с тобой, — неожиданно сказал он. Нора удивленно посмотрела на него. Она настолько увлеклась мелодрамой, которую сама же устроила, что совершенно забыла о своем намерении ехать за Дэни.

— Чтобы привезти тебя и ребенка обратно, — пояснил он.

Неожиданно она улыбнулась ему. Он поверил ей. Она поняла, что он поверил. А почему бы нет? Правда была достаточно очевидной. Она взяла его за руку:

— Спасибо, Сэм. Иди вниз и выпей чашку кофе, пока я одеваюсь. Я буду готова через несколько минут.

14

У Дэни был праздник. Ее темные глаза сияли, и она радостно вскрикнула, когда я отпустил ее и она заскользила вниз по ледяной горке прямо в объятия к миссис Холмэн. Когда я поднял ее, она стала извиваться в моих руках, стремясь вырваться и вернуться обратно на горку. Я засмеялся и вновь поставил ее на ледяную поверхность.

— Подержите ее там немножко, полковник, — закричал один из фотографов, поднимая свою камеру. — Это будет чудесный снимок.

Дэни замерла, позируя перед камерой, словно в течение всех восьми месяцев своей жизни она только этим и занималась. Няня гордо улыбнулась.

Затвор объектива щелкнул, и я снова отпустил ее. Затем я перенес ее на качели. Я пристегнул ее к маленькому сиденью и толкнул. Она гукнула от радости. От яркого солнца ее щеки порозовели, и она в своем зимнем комбинезоне выглядела, как маленькая кукла. Мы находились на игровой площадке, которую я соорудил позади образца дома, желая показать, как много места будут иметь владельцы таких домов, чтобы проводить время на открытом воздухе.

Я удовлетворенно посмотрел на новую улицу. На ней повсюду стояли автомобили и сновали коммивояжеры, показывавшие потенциальным покупателям различные дома.

Дело было не в том, что все дома сильно отличались друг от друга, а в том, что они такими казались. Все дома были в своей основе одинаковыми и имели обычную Т-образную форму с просторным верхним этажом — аттиком, который по желанию покупателя мог быть позднее переделан. Однако в результате того, что мы строили только четыре дома на площади в один акр и квартал состоял из восьми домов, нам удалось по-разному разместить каждый дом. Это создавало впечатление того, что он построен по специальному заказу.

Цена тоже была подходящей — 13 990 долларов. Не спрашивайте, почему не ровно 14 тысяч, это был еще один торговый прием: 10-долларовая скидка убеждала человека в том, что он совершает выгодную покупку. И это так и было. Покупная цена включала затраты на принудительное воздушное отопление и навес для автомобиля. Построенные нами дома по своей цене выгодно отличались от домов, находившихся ближе к городу, которые стоили на три-пять тысяч дороже. И хотя мы потеряли 25 акров земли на дороги и подъездные пути из-за требований городских властей относительно районирования, мы бы все равно имели 150 сотен чистой прибыли с каждого дома.

Дэни радостно засмеялась, когда я еще выше толкнул качели. Я знал, что она чувствует. Это был ее мир.

Я перевел взгляд от качелей в сторону. Бульдозеры уже работали в другом квартале, выравнивая и расчищая участок земли. Завтра прибудут экскаваторы и начнут копать котлованы под фундаменты, за ними последуют бетономешалки. После этого там, где была лишь пустая земля, начнут расти каркасы домов. Это также был и мой мир.

Я почувствовал, что кто-то взял меня за руку. Позади меня раздался голос Норы:

— Слишком весело проводишь время, чтобы поздороваться со своей женой?

Я удивленно повернулся. Сообщив ей через Чарльза, где буду находиться, я на самом деле не ожидал, что она приедет. До настоящего момента она не проявляла к стройке ни малейшего интереса.

— Это приятная неожиданность, Нора.

Словно по мановению волшебной палочки вновь появились репортеры и журналисты, которые уже было направлялись в бар, устроенный нами в автоприцепе, служившем нам строительной конторой. Я не обманывался. Главной приманкой для них была Нора. О Норе Хейден стоило написать. Особенно в ее родном городе.

— Что привело тебя сюда? — спросил я.

Ее взгляд встретился с моим:

— Сэм был весьма любезен и привез меня сюда на машине, чтобы я могла забрать Дэни домой.

— Домой? Для чего? Она отлично проводит время.

— Ты знаешь, что у нее еще не прошла простуда. — Она остановила качели и начала расстегивать привязной ремень.

К нам подходил Сэм, с любопытством наблюдая за нами.

— Какая простуда? — Я повернулся к миссис Холмэн. — Вы не говорили мне, что Дэни простудилась.

Няня взглянула на меня, потом на Нору и опустила голову вниз. Она пробормотала что-то невнятное. Я не расслышал, что она сказала. Дэни не хотела уезжать. Она извивалась и корчилась в руках у Норы.

Один из фотографов улыбнулся Норе:

— Дети прекрасно себя ведут, — сказал он дружеским тоном, — до тех пор, пока вы не порываетесь удержать их от того, что им хочется делать.

Лицо Норы вспыхнуло, потом побелело. Ей совершенно не импонировала мысль предстать перед прессой с орущим ребенком в руках. Это не имело ничего общего с той картиной, которую она себе представляла. Мамы, держащие в руках милых прекрасных детей, очаровательно позирующих перед фотокамерами. Она крепче обхватила руками Дэни и пошла прочь от качелей. Дэни закричала еще громче. Нора повернулась и сунула ребенка в руки няни:

— Отнесите ее в машину мистера Корвина.

Затем она повернулась ко мне.

— Посмотри, что ты наделал, — раздраженно сказала она. — Ты счастлив только тогда, когда тебе удается поставить меня в неловкое положение!

Уголком глаза я мельком увидел, как к нам приближаются репортеры. Я не знал, слышали ли они ее слова, но я не собирался больше давать им никакой пищи для газетных публикаций.

— Извини, — тихо сказал я. — Я не знал, что Дэни простудилась.

— Разрешаешь ей играть на холодной земле во всей этой мерзости и грязи. Я отвезу ее прямо к врачу.

Чувствуя, что начинаю выходить из себя, я тем не менее контролировал свой голос:

— Не переиграй, Нора. Тебе никто не поверит.

Я оказался совершенно не готовым к выражению неприкрытой ненависти, которая вспыхнула в ее глазах. Она не ответила, но этот ее взгляд, брошенный на меня, сказал мне, что разрыв в отношениях между нами зашел слишком далеко, чтобы можно было что-то исправить.

Однако мы были на виду у всех, и я должен был сделать так, чтобы все выглядело в рамках приличий, — ради ее блага, так же как и ради моего. Я принужденно улыбнулся:

— Ну, теперь, когда ты здесь, ты могла бы и посмотреть вокруг себя. Что ты думаешь о домах?

— У меня нет на это времени, — презрительно бросила она. — Мне надо отвезти Дэни домой, затем сделать необходимые приготовления к отъезду в Нью-Йорк.

На этот раз она захватила меня врасплох:

— Нью-Йорк?

— Да. Мой эскиз статуи для ООН утвержден. Они хотят, чтобы я приехала на Восточное побережье и обсудила с ними детали.

Это была новость. Даже эти репортеры из отдела строительной промышленности поняли это. Они подались вперед и обступили ее с вопросами.

Спустя мгновение Нора оказалась в центре настоящей пресс-конференции. Когда я отошел, чтобы кое-что решить относительно земляных работ, которые выполняли бульдозеры, она оттаяла и улыбалась, счастливая тем, что вновь является объектом всеобщего внимания.

Я тоже почувствовал облегчение. По крайней мере мы избежали неприятного разговора. Но так было только до тех пор, пока следующим утром я не прочел газеты. Я был на площадке, когда раздался телефонный звонок и один из рабочих нашел меня и позвал к телефону.

Звонил Стэн Бэрроус, агент по торговле недвижимостью, который занимался распродажей по сниженным цепам для нашей стройки.

Он разговаривал шепотом, словно боялся, как бы нас не подслушали:

— Немедленно приезжай в «Нэшнл Вэлли бэнк», Люк. Случилась неприятность.

— Какая неприятность? — спросил я. «Вэлли бэнк» был держателем закладных на ведение строительных работ. — Им не о чем беспокоиться. Мы не выходим за рамки финансовой сметы.

— Я не могу говорить. Немедленно приезжай сюда.

Телефон замолк. Я начал было перезванивать ему, но потом положил трубку. Если бы он хотел сообщить мне больше, он бы сообщил. Я вышел из конторы и направился к своей машине.

Когда я вошел в офис президента банка, они все уже были там. Они не знали этого, но я был больше удивлен, увидев их, чем они, увидев меня. Я обвел глазами комнату. Моя теща, Джордж Хейден, Стэн, президент банка, вице-президент, руководивший залоговым отделением.

— Я не знал, что будет совещание, — сказал я. — Меня забыли об этом известить.

Они чувствовали себя неловко, но никто не решался нарушить молчание. После небольшой паузы заговорил вице-президент:

— Ты видел утренние газеты, Люк?

— Нет. Я уезжаю на работу, когда еще темно. Они не поступают к нам на холм так рано.

— Тогда тебе лучше прочесть вот это. — Он протянул мне сложенный экземпляр «Кроникл».

Я взглянул на статью, обведенную красным карандашом. Рядом с ней была помещена фотография Норы.

НОРА ХЕЙДЕН — СОЗДАТЕЛЬ СКУЛЬПТУРЫ ДЛЯ ООН

Я поднял голову:

— Это очень мило, но я не вижу, какое это имеет отношение к нам.

— Читай дальше.

Я продолжал читать. Первые два абзаца ничего из себя не представляли. В них говорилось о премии. Зато следующие три были просто убийственны.

«Давая интервью на торжественном открытии «Кэри Истейтс», широко освещаемого жилищного строительства, спонсором которого является ее муж, полковник Люк Кэри, бывший герой войны, Нора Хейден с присущей ей откровенностью изложила свое мнение о современных американских домах, их владельцах и тех, кто их строит:

— Американский строитель с глубоким презрением относится к владельцу американского дома и домохозяйке. Будучи полностью лишенным воображения и художественного вкуса, он превращает американский дом в находящийся во власти принципа соответствия безвкусный куб, руководствуясь исключительно эгоистичными соображениями экономической выгоды, что позволяет ему получать большую прибыль. Каждый дом выглядит точной копией другого, он лишен индивидуальных особенностей, и та женщина, которая позволит засадить себя в один из таких сумасшедших домов, должна винить в этом только саму себя.

Отвечая на вопрос, относится ли это ее мнение к «Кэри Истейтс» так же, как и к другим стройкам, она заявила следующее:

— Вы можете делать такие выводы, какие пожелаете. Что касается лично меня, то я даже не могла бы себе позволить, чтобы меня нашли мертвой в таком безвкусном и дурном по стилю сооружении, не говоря уже о том, чтобы жить в нем.

Мисс Хейден собирается позднее сегодня вылететь в Нью-Йорк, чтобы обсудить с членами комитета ООН по вопросам искусства планы своей предполагаемой работы».

Я почувствовал, как сжался мой желудок, когда я закончил читать статью. Я бросил газету обратно на стол.

— Это, должно быть, какая-то ошибка. Я попрошу Нору отказаться от своего заявления.

— Это не принесет никакой пользы, — сказал Джордж Хейден. — Ущерб уже причинен.

— Какой ущерб? — раздраженно спросил я. — Средний домовладелец даже не читает подобный вздор.

— Ты ошибаешься, Люк, — спокойно заметил Стэн Бэрроус. — В нашей торговой книге вчера вечером было зафиксировано 47 обязательств и 19 заявок на покупку дома. К десяти часам утра сегодня осталось только 11 обязательств и три заявки. Я лично обзвонил большинство тех, кто аннулировал сделку, и, хотя они не хотели называть причину, по которой изменили свое решение, все они сказали, что прочитали эту статью.

— Я предъявлю иск чертовой газете за это!

— На каком основании? — презрительно спросил Джордж Хейден. — Она всего лишь цитирует твою жену.

Я не ответил. Он был прав. Я опустился в кресло и протянул руку за сигаретой.

— Может быть, если бы мы изменили название стройки, убрали оттуда мое имя, это помогло бы нам.

— Я сомневаюсь в этом, Люк. Все это дело уже ощутило поцелуй смерти.

Я молча закурил сигарету. Моя мечта рассеивалась вместе с дымом.

— Ты должен понять наше положение, Люк, — сказал президент банка. — Из-за этой стройки мы потеряли акций почти на миллион долларов и теперь должны платить. Нам придется аннулировать заем.

— Вы дадите мне возможность разместить его где-нибудь еще?

— Разумеется, но я сомневаюсь, что ты найдешь каких-либо поручителей. Мы связались не менее чем с дюжиной других банков, пытаясь создать синдикат для предоставления займа, но все они отказали нам. Наш банк был единственным, готовым остаться в деле даже за 100 тысяч.

Я повернулся к моей теще, которая на протяжении всего разговора хранила молчание:

— А что думаете вы? Вы понимаете, что это означает? Мы прогорели, и ваши триста тысяч вылетают в трубу.

Она спокойно посмотрела на меня:

— Иногда лучше признать свои убытки и рано выйти из игры. Мы можем потерять в десять раз больше, если будем пытаться спасти безнадежное положение.

Я обвел их взглядом:

— Я не могу поверить, что все это предприятие должно лопнуть из-за нескольких случайных замечаний.

Снова заговорила моя теща:

— Возможно, это не имело бы такого значения, если бы их не сделала твоя жена.

Ее умозаключение было достаточно ясным.

— Я не могу вспомнить, чтобы вам когда-либо удалось удержать ее от того, что ей хотелось сделать, — сказал я.

— Пусть это так и есть, Люк. Но в этот раз она говорила как твоя жена, а не как моя дочь. Это была твоя ответственность.

— Она не ребенок, — раздраженно бросил я. — Она знала, что говорит.

— Это все равно была твоя ответственность, — пожилая леди стояла на своем.

— Как я мог остановить ее? Заперев ее в комнате и оставив без ужина?

— Сейчас слишком поздно спорить из-за того, что уже сделано. — Кузен Джордж повернулся ко мне. — Я опасался чего-то подобного. Вот почему я хотел, чтобы ты подождал, пока сможешь лучше подготовиться.

— Чего ждать? — спросил я. — Идея была стоящей. Она и сейчас не стала хуже. Но теперь это, судя по всему, не имеет значения. Вы все приняли решение.

Я встал и направился к двери.

— Люк! — Голос моей тещи остановил меня.

— Да?

— Не переживай так сильно из-за этого. Я прослежу за тем, чтобы ты получил свои деньги назад.

Я пристально посмотрел на нее.

— Я отказался взять свою долю собственности в доме, который вы нам купили. Я отказался от акционерного капитала в «Хейден энд Каррутерс». Что заставляет вас думать, что я приму эту вашу подачку?

Ее взгляд стал холодным и жестким, но — и здесь я должен отдать должное пожилой леди — тон ее голоса ничуть не изменился.

— Не говори глупости. Всегда есть другой шанс.

Я горько улыбнулся:

— Вы хотите сказать, что я всегда могу вернуться в «Хейден энд Каррутерс», если стану примерным мальчиком и буду делать то, что мне укажут?

Она не ответила, но ее сжавшиеся губы сложились в тонкую, жесткую линию.

— Спасибо, но нет. Спасибо, — с горечью сказал я. — Это будет не первый случай, когда я падаю вниз, охваченный пламенем, но это первый случай, когда я был сбит своими же.

Я обвел взглядом комнату. Они все молчали, уставившись на меня.

— Я выживу. Я уходил от других, и я уйду и на этот раз.

— Люк! — Теперь голос моей тещи прозвучал резко и раздраженно. — Если ты сейчас уйдешь, у тебя никогда не будет другого шанса. Я могу обещать тебе это!

Внезапно я почувствовал усталость.

— Пора нам прекратить обманывать друг друга, мама Хейден, — утомленно сказал я. — Мы оба знаем, что единственный шанс, который у меня когда-либо был, состоял в том, чтобы все делать точно так, как хотели вы и Нора. Я знаю, я был глупцом, думая, что когда-нибудь смогу научиться жить подобной жизнью!

Я закрыл за собой дверь, отправился в бар и выпил там несколько рюмок. Затем я пошел домой, чтобы рассказать Норе о том, что я чувствую. Но мне так и не представилась такая возможность. К тому времени, когда я пришел домой, Нора уже вылетела в Нью-Йорк.

Я поднялся наверх в комнату Дэни. Она села в своей колыбельке и посмотрела на меня. Я подошел к ней, взял ее на руки и прижал к себе. Внезапно я почувствовал, как по моим щекам потекли слезы. Я прижался губами к ее мягкой маленькой шейке.

— Ну что, крошка Дэни, — прошептал я. — Судя по всему, твой старик превратился в настоящую бомбу.

В тот день, когда ей исполнился один год, меня освободили от уплаты долгов.

15

Жизнь со скрежетом остановилась. Один день сменяет другой, проходя мимо тебя, словно ты не человек, а призрак. Люди не видят тебя. Ты не касаешься их, они не касаются тебя. Ощущение почти такое, как будто ты никогда не существовал, и это, возможно, было бы не так уж плохо, если бы не одно обстоятельство. Ты видишь, черт побери, слишком много.

Ты обнаруживаешь, например, что склонность к трусости змеей проходит сквозь все твое нутро, а ты об этом никогда раньше и не подозревал. Страх — не всегда физическое понятие. У него много лиц. Одно из них начинает формироваться, когда ты соглашаешься с чьей-то ложью. Потом выясняется, что ты связан по рукам и ногам своим собственным соглашательством.

Мать Норы точно выполнила свое обещание. Мое имя было втоптано в грязь, все двери передо мной закрылись, и спустя какое-то время я перестал даже пытаться открыть их.

Днем у меня всегда была Дэни. Я наблюдал, как она училась ходить в парке. Я слышал, как она смеялась в зоопарке и на море в «Клиф Хаус», ища морских львов, которых там никогда не было. Но больше всего она любила опускать монеты в механические игрушки в старом «Сатро Кристал Пэлис».

Одну из них она любила особенно. Это была ферма, хозяин которой доил корову, в то время как его жена кормила цыплят и крутилась ветряная мельница. Мы запускали эту игрушку вдвоем шесть раз в ее второй день рождения.

По ночам всегда был бурбон, убивавший вкус разочарования. Во время уикэндов, когда Нора была, как правило, дома, я регулярно уезжал в Ла-Джоллу и болтался на катере. Он был единственным, что я не потерял, став банкротом, как, впрочем, и уикэнды, во время которых я только и мог чувствовать себя хоть наполовину полезным. Там всегда находилась какая-то работа — красить, ремонтировать. Иногда проходили сразу оба дня, и я не выпивал ни рюмки. Но ночью в понедельник, дома, я опять прикладывался к бутылке.

Человек, придумавший бурбон-виски, должен быть награжден медалью. Шотландское виски по вкусу напоминает лекарство, джин пахнет, как духи, а ром окисляет ваш желудок. Бурбон же — это сливки всех этих напитков. Ты никогда не напьешься пьяным с бурбона. Он всего лишь заполняет все пустоты и позволяет тебе снова чувствовать себя большим и сильным. Да и сон всегда приходит быстрее.

Но даже бурбон не мог закрыть мои глаза. Я по-прежнему видел, черт побери, слишком много. Как, например, той ночью, когда я не мог уснуть и в три часа стал спускаться вниз в поисках еще одной бутылки.

Нора вошла в дом в тот момент, когда я оказался у подножия лестницы. Она закрыла за собой дверь, и несколько минут мы молча, не двигаясь, стояли, смотря друг на друга оценивающим взглядом, почти как два незнакомца, пытающихся оживить в памяти смутное воспоминание друг о друге.

Я знал, как я выгляжу, стоя там с нечесанными волосами, в мятой пижаме и кое-как застегнутом халате. Не очень симпатично. Особенно с торчащими из-под халата босыми ногами.

Что касается Норы, то у меня было ощущение, что я вижу ее чуть ли не в первый раз. От нее исходил мускусный запах секса. Ее лицо было бледным, под ее лиловыми глазами виднелись синеватые полупрозрачные круги, которые всегда появлялись там после нашей близости и исчезали после сна. Ей не надо было говорить, что я все понял.

Я больше не мог стоять, наблюдая за ее половым актом с другим по ее глазам. Я молча отвернулся.

В ее голосе прозвучала скрытая насмешка:

— Если ты ищешь виски, то я сказала Чарльзу поставить ящик бурбона в твой кабинет.

Я не ответил.

— Ты ведь пьешь бурбон, не так ли?

Я поднял голову:

— Да.

— Я так и думала. — Она прошла мимо меня к лестнице. Поднявшись почти до середины, она повернулась и сверху взглянула на меня:

— Не забудь выключить свет, прежде чем пойдешь наверх.

Я вошел в кабинет, взял бутылку бурбона и подумал о тысяче разных вещей, которые я должен был сказать ей, но так и не сказал. Вновь ощутив в себе склонность к трусости, я плеснул на нее бурбона. Моя дочь нуждается во мне, сказал я сам себе. Она нуждается в ком-то, кто любил бы ее и брал бы ее к Сатро поиграть в механические игрушки, вместе с ней грелся бы на солнце, качался на морской волне и участвовал во всех других веселых забавах, о которых ее мать никогда не думала. Я взял бутылку с собой наверх и растянулся на постели.

Едва успев третий раз приложиться к бутылке, я услышал, как в двери повернулся ключ. Я бросил взгляд в направлении ванной комнаты. Дверь была открыта. Я уже начал было вставать, потом передумал. Вместо этого я опять потянулся к бутылке.

Торопливо сделав глоток, я вырубил свет и вытянулся на постели, но не спал. Я обнаружил, что прислушиваюсь, не раздастся ли в темноте звук из ее комнаты. Мне не пришлось долго ждать.

В ванной щелкнул выключатель и зажегся свет, который проник ко мне в спальню, когда она появилась в дверях. Она стояла там, зная, что мне видно, что под прозрачным пеньюаром на ней ничего нет.

Она тихо спросила:

— Ты не спишь, Люк?

Я сел на постели, но не ответил.

— Я отперла дверь, — сказала она.

Я продолжал молчать.

Она подошла и встала в ногах кровати, глядя на меня. Последовало резкое движение плечами, и пеньюар упал на пол.

— Я помню, как однажды ты сказал, что не хочешь иметь дело со шлюхами. — В ее голосе слышался легкий оттенок презрения. — По-прежнему испытываешь те же чувства?

Я потянулся за сигаретой и закурил. Мои руки дрожали.

Презрительный тон стал более заметным:

— Когда-то я думала, что ты мужчина. Но теперь вижу, что ошибалась. Сейчас я больше похожа на мужчину, чем ты. Ты потерял свою мужскую силу, когда снял военную форму.

Я затянулся сигаретой, впуская дым глубоко в легкие. Я чувствовал, как пот стекает в мои сжатые кулаки.

— Лучше иди обратно в свою комнату, Нора, — с трудом выговорил я.

Она села на край постели и взяла сигарету из моей руки, поднесла ее к губам, быстро затянулась и вернула ее мне.

— Может быть, тебе поможет, если я расскажу, что я сегодня ночью делала.

— Остановись, прекрати это, — хрипло пробормотал я.

Она не обратила никакого внимания на мои слова. Вместо этого она склонилась надо мной, ее лицо почти касалось моего. Я почувствовал, как ее маленькие теплые груди прижались ко мне через пижаму.

— Это было только один раз, — дразнящим голосом прошептала она. — Но ты знаешь меня. Только один раз — это словно китайская пища. Спустя час я снова голодна!

Меня охватила ярость. Я больше не мог выносить этого. Схватив ее за плечи, я неистово встряхнул ее. Внезапно в ее глазах появилось возбужденное выражение, и я почувствовал ее руку, теплую и настойчивую:

— Займись со мной любовью!

— Нора! — вскричал я и перекатился на нее.

Все кончилось едва ли не раньше, чем началось. Я лежал на постели, ощущая себя больным, бесполезным и неполноценным, и наблюдал, как она подняла с пола свой пеньюар. Она взглянула на меня сверху вниз, в ее взгляде светилось холодное торжество.

— Иногда я удивляюсь, что заставило меня думать, что мне будет тебя хватать как мужчины, — с презрением бросила она. — Даже мальчик может сделать это лучше, чем ты.

Дверь за ней захлопнулась, и я вновь потянулся к бутылке. Но на этот раз даже бурбон не мог избавить меня от боли в животе.

Я находился на катере в Ла-Джолле, когда по радио сообщили, что «красные» пересекли демаркационную линию в Корее. Я сразу же помчался по пирсу к телефону-автомату и позвонил Джимми Питерсену в Вашингтон. Мы вместе летали на Тихом океане. Он остался в армии после войны и теперь был бригадным генералом ВВС.

— Я только что услышал новости, — сказал я, когда он взял трубку. — Тебе не нужен умелый солдат на фронте?

— Конечно, нужен, но сейчас мы летаем на реактивных самолетах. Тебе придется пройти переподготовку, и я не уверен, что смогу восстановить тебя в прежнем звании.

— К черту звание, Пит. Когда я отправляюсь?

Он рассмеялся:

— Завтра утром свяжись с Биллом Киллиэном в военном городке. К этому времени я что-нибудь для тебя сделаю.

— Я буду там как штык, Пит. Спасибо.

— У тебя может пропасть желание меня благодарить, когда ты узнаешь, что снова стал капитаном.

— Генерал, — искренне сказал я, — я был бы вам благодарен, если бы вы взяли меня назад даже рядовым.

Я пошел обратно к катеру, на котором в своей переносной походной кроватке спала Дэни. Ей было тогда почти три года, и она открыла глаза, когда я взял ее на руки вместе с кроваткой и всем остальным.

— Куда мы едем, папочка? — сонным голосом спросила она.

— Нам надо ехать домой, любимая. Папочка должен кое-что сделать.

— Халясо, — прошептала она и снова закрыла паза.

Я ремнями прикрепил кроватку к сиденью машины рядом с собой и забросил наши сумки на заднее сиденье.

Я взглянул на часы. Было почти восемь. Если движение будет слабым, я смогу добраться до Сан-Франциско к четырем утра.

В течение всей поездки Дэни ни разу не открыла глаза. Машин на дороге не было. В мастерской Норы все еще горел свет, когда в три тридцать я отнес Дэни наверх и положил в колыбельку.

Через ее спальню я прошел в свою комнату и тут вспомнил о свете в мастерской. Я собирался сообщить Норе о своем решении только утром, но, коль она не спит, почему не сделать это сейчас? Я спустился по лестнице и вошел в мастерскую. Там горел свет, но в комнате никого не было.

— Нора! — позвал я.

Я услышал шум, шедший из маленькой комнатки, смежной с мастерской. Подойдя к ней, я открыл дверь. Я начал было вновь произносить ее имя, но мой голос тут же оборвался.

Они все еще лежали в постели, застыв в нелепом объятии. Нора первой пришла в себя.

— Убирайся! — закричала она.

Я почувствовал себя так, словно очутился в девяти милях над облаками. Это была классическая развязка, и я разрывался между охватившей меня яростью, будучи вынужден так неожиданно посмотреть правде в лицо, и диким желанием расхохотаться над нелепостью всей этой сцены. Победила ярость.

Я подошел к кровати и, схватив его за шиворот, оттащил от Норы. Повернув его к себе лицом, я ударил его сбоку в челюсть. Он отлетел назад и, вывалившись через открытую дверь, врезался в статую. Они оба рухнули на пол с грохотом, который разбудил бы и покойника.

Я снова бросился на него, но что-то удержало мою руку. Я посмотрел на него. Страх и вина, объединившись, сделали его беззащитным. Он был совсем еще мальчишкой. Моя рука опустилась.

В мастерскую торопливо вошел Чарльз, на ходу завязывая халат. Я увидел кухарку и служанку, отвечавшую за нижнюю часть дома, которые из-за его спины уставились в открытую дверь.

Я вернулся в спальню и, подняв вещи этого малого, выбросил их в мастерскую.

— Чарльз, — сказал я, — вышвырни отсюда этого невежливого маленького ублюдка.

Я закрыл за собой двери и повернулся к Норе. Ее лицо побелело от гнева и ненависти.

— Ты лучше тоже что-нибудь на себя набрось. Завернувшись в эту простыню, ты выглядишь точно как дешевая шлюха.

— Зачем тебе понадобилось будить слуг? Как мне теперь смотреть им в глаза?

Я уставился на нее. Ее совершенно не беспокоило то обстоятельство, что я ее застал в постели с чужим мужчиной. Единственное, что ее волновало, — как это скажется на слугах. Я покачал головой, подумав, что жизнь никогда не перестанет учить меня. Внезапно мне показалось, что я знаю ответы на все вопросы.

— Думаю, тебе не надо тревожиться насчет этого, Нора, — почти нежно сказал я. — На самом деле ты не обманывала никого. Кроме меня.

— Ты никогда не верил мне! Ты слышал разные лживые истории про меня, и я знаю, что ты верил им!

— Здесь ты ошибаешься, Нора. Я никогда не слышал никаких историй, я и сейчас нахожусь в неведении. Неужели ты не знаешь, что муж обычно последним узнает об этом?

— Чего ты ожидал от меня? Ты никогда даже близко ко мне не подходил после рождения Дэни.

Я покачал головой:

— Бесполезно, Нора. Больше ничего не получится.

Она начала плакать.

— Меня это не трогает, Нора. Слезы тоже не помогут.

Слезы прекратились так же быстро, как и появились.

— Пожалуйста, Люк, — сказала она, вставая с постели и подходя ко мне. — Это больше не повторится.

Я рассмеялся:

— В этом ты права. Со мной это не повторится. Я ухожу.

— Нет, Люк! Нет! — Она обхватила меня руками, прижимаясь ко мне. — Я все буду делать, как ты пожелаешь! Я обещаю!

— Ты так долго не проживешь!

Я оттолкнул ее. Ее глаза расширились от страха.

— Что ты собираешься делать?

Внезапно все мои муки и вся боль одновременно ожили во мне.

— То, что я давно должен был сделать. — Моя рука мелькнула в воздухе и тыльной стороной опустилась на ее лицо. Она пролетела полкомнаты и, перевалившись через кровать, упала на пол. Я вышел из комнаты раньше, чем она поднялась на ноги.

Я прошел через мастерскую и миновал коридор. Я видел слуг, уставившихся на меня. Чарльз как раз возвращался от входной двери, когда я подошел к лестнице. Бедный старик не мог смотреть мне в лицо.

Дверь мастерской открылась, и Нора, совершенно голая, выскочила в холл.

— Ты сукин сын! — завизжала она. — Я расскажу всему миру, кто ты такой! Ты даже не мужчина! Ты гомосексуалист, извращенец, пьяница!

Я взглянул на Чарльза:

— Позаботься о ней. Вызови врача, если сочтешь это необходимым.

Он молча кивнул. Она все еще визжала, когда я поднялся наверх.

Миссис Холмэн стояла у двери, смотря на меня расширившимися глазами.

— С Дэни все в порядке? — спросил я.

Она кивнула, ее лицо по-прежнему было бледным.

Я вошел в детскую. Дэни продолжала спать сном ребенка, каковым она и была. Я наклонился и поцеловал ее. Слава Богу за сон невинных!

Мне почти так же повезло в Корее, как раньше на войне. Я легко овладел пилотированием реактивных самолетов и раз девять слетал на задание, завалив МИГ, прежде чем сам был сбит. Война оказалась недостаточно продолжительной, чтобы меня могли назначить в объединенный штаб после того, как я выписался из госпиталя, поэтому меня уволили со службы по состоянию здоровья и отправили морем домой.

Я прибыл в Сан-Франциско, где встретил горячий прием. Единственный человек, ожидавший меня в аэропорту, оказался служащим суда.

— Полковник Кэри?

— Да.

— Извините, — сказал он, всунув мне в руку какую-то бумагу и умчавшись прочь со скоростью крысы, за которой гонится терьер.

Я развернул бумагу и прочел ее. Она была датирована этим днем — 20 июля 1951 года. Нора Хейден Кэри против Люка Кэри. Судебное дело о разводе, возбужденное истицей миссис Кэри. Основания — душевная жестокость, отсутствие в семье и невыполнение обязательств по ее содержанию.

— С приездом, — сказал я сам себе, засовывая бумагу в карман. Воистину нет ничего прекраснее милого старомодного возвращения домой!

Часть третья

РАССКАЗ ЛЮКА

Уикенд

1

Поднявшись на лифте из гаража, я взглянул на часы. Был почти полдень, когда я вернулся в мотель из дома предварительного заключения несовершеннолетних. Это означало два часа по чикагскому времени. Элизабет будет ждать от меня известий.

Внезапно у меня задрожали руки. Мне надо было выпить. Я вышел из лифта в главный холл и направился в бар. Я заказал один «Джек Дэниелс». Только один. Я быстро его выпил и поднялся в свой номер.

Я бросил пиджак на стул, сел на край кровати и заказал телефонный разговор. Я снял галстук и растянулся на постели, ожидая, пока меня соединят.

Ее голос, донесшийся до меня по проводу, прозвучал тепло:

— Хелло.

— Элизабет, — сказал я.

— Люк? — В ее голосе моментально послышалась забота. — С тобой все в порядке?

— У меня все хорошо, — с трудом произнес я.

— Неужели все так плохо? — спокойно спросила она.

— Достаточно плохо. Ничего не изменилось. — Я вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана рубашки. — Нора по-прежнему ненавидит меня.

— Но разве ты думал, что это изменится?

Я закурил сигарету.

— Полагаю, что нет. Только…

— Только что?

— Мне хотелось бы сделать что-нибудь большее. Сообщить Дэни, как сильно я хочу помочь ей.

— Ты ведь там, не правда ли? — спросила она.

— Да, но…

— Тогда перестань беспокоиться об этом, — спокойно сказала она. — Дэни знает. Самое главное — это то, что она не чувствует себя одинокой.

Это невольно вернуло мои мысли назад.

— А как ты? Ты не чувствуешь себя одинокой?

Она рассмеялась:

— Я не одинока. Наш маленький дружок составляет мне компанию.

— Мне бы хотелось, чтобы ты была здесь.

— Может быть, в следующий раз, — сказала она. — Ты справишься без меня.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— И я люблю тебя, Люк. В следующий раз заказывай доплатной разговор. Счет придет к нам не раньше первого числа следующего месяца.

— Хорошо, дорогая.

— Да свидания, Люк.

Я положил трубку. Мое настроение так или иначе улучшилось. Напряжение несколько ослабло. Элизабет умела таким образом воздействовать на меня. Благодаря ей все казалось лучше. Я закрыл глаза и начал вспоминать, как это было на катере много времени назад. Когда я сдал ей и ее шефу катер в наем по чартеру.

Мы стали у причала Санта-Моники, и ее босс отправился на такси в Лос-Анджелес. Элизабет осталась на катере. Ее босс разрешил взять ей выходной на уикэнд.

К тому времени мы были уже на «ты», и, когда ее босс уехал на такси, я повернулся к Элизабет:

— У меня здесь есть друг, у которого я мог бы переночевать, если тебя так больше устроит.

— Тебе так было бы удобнее, Люк? — В ее голосе не было заметно никакого искусственного кокетства.

— Я всего лишь исполнил долг джентльмена.

— Я в этом уверена. — Она посмотрела на меня своими ясными голубыми глазами. — Если бы у меня были малейшие сомнения, я бы не согласилась остаться на катере.

— Подобное милое замечание имеет своим следствием то, что ты приглашена на обед, — сказал я.

— Согласна, если ты разрешишь мне расплатиться.

— He-а. Я настаиваю. Ты моя гостья на уикэнд.

— Но это нечестно. Это уменьшит твое вознаграждение на сотню долларов.

— Это мои проблемы, — уперся я.

Она заметила выражение моего лица и положила руку мне на плечо.

— Ну, ладно, если это так много для тебя значит. А почему?

— У меня была жена, которая устроила так, что она оплачивала все счета. С меня довольно.

Она быстро убрала руку.

— Понимаю, — сказала она. — Ну, надеюсь, ты при деньгах. У нас, шведов, отличный аппетит.

Мы пошли в рыбный ресторанчик, находившийся на прибрежном шоссе между Малибу и Санта-Моникой, и она в точности подтвердила правоту своих слов. Даже я был вынужден капитулировать перед порциями поданных нам блюд, но она полностью очистила свою тарелку. Потом мы пили кофе, наблюдая через листовое стекло за тем, как пенистые волны разбиваются о берег под окнами, и разговаривали. Разговор шел легко, непринужденно, вечер пролетел совершенно незаметно, и был уже двенадцатый час, когда мы вернулись на катер.

— Я вся разбита, — вздохнула она, когда мы шли по пирсу. — Думаю, что я не привыкла ко всему этому морскому воздуху.

— Да, морской воздух имеет свойство валить человека с ног. — Я взглянул на нее в неровном желтом свете единственной лампочки, горевшей над нашими головами на краю пирса. — Ложись спать. Если ты не против, я бы ненадолго сходил на берег. Мне надо навестить друга.

Она как-то по-особенному посмотрела на меня, затем кивнула:

— Давай. И спасибо за обед.

Я улыбнулся ей:

— Это был всего лишь показательный матч. Завтра вечером все будет по-настоящему. Мягкое освещение, белые скатерти, музыка.

— Спасибо за предупреждение. Я буду голодать весь день. — Она поднялась на борт и исчезла в каюте.

Я чуть подождал, потом повернулся и зашагал к берегу. Я зашел в первый встретившийся мне бар и спросил моего друга по имени «Джек Дэниелс».

Я прилично накачался. Шел, наверное, четвертый час, когда я, шатаясь, наконец взобрался с пирса на катер. Я так старался не производить ни малейшего шума, что зацепился за якорный канат, сложенный кольцом на палубе, и с грохотом растянулся рядом с ним. К тому времени я чувствовал себя уже слишком усталым, чтобы идти в каюту, поэтому заснул там, где свалился.

Я проснулся утром, разбуженный ароматом кофе и запахом жарящегося бекона. Я сел и только тогда понял, что нахожусь в своей койке и на мне нет ничего, кроме шорт. Я потер рукой голову. Я не помнил, как добрался сюда.

Элизабет, должно быть, услышала, что я зашевелился. Она отошла от маленькой печки, находившейся в камбузе, и принесла мне стакан, наполненный томатным соком:

— На, выпей это.

Я с сомнением посмотрел на нее.

— Выпей. Это развеет туман.

Автоматически я проглотил содержимое стакана. Она оказалась права. Сок действительно рассеял туман, но заодно обжег мои зубы, горло, стенки желудка, все остальное.

— Здорово, — ловя ртом воздух, еле выговорил я. — Что в нем было? Динамит?

Она рассмеялась:

— Это старое шведское средство от похмелья. Томатный сок, перец, острая соевая и перечная приправы, очищенный спирт. Оно либо убивает, либо излечивает, бывало, говорил мой отец.

— Твой отец был прав. Это внезапная смерть. Где ты достала очищенный спирт?

— Там же, где ты прошлой ночью встретил своего друга. Полагаю, это ближайшее заведение, не так ли?

Я кивнул.

— Твой друг обладает прекрасным ударом.

— Я не в форме, — виновато сказал я. — У меня практически ничего не было выпить четыре дня. Как ты дотащила меня до кровати?

— Ты не представлял никакой проблемы. Мой отец был ростом 6 футов и 4 дюйма и весил 230 фунтов, и то я, бывало, укладывала его в постель. — Она взяла у меня из руки пустой стакан. — Есть хочешь?

Всего секунду назад меня бы вырвало при одном упоминании о еде, теперь же я внезапно почувствовал, что умираю с голоду. Я кивнул.

— В таком случае садись за стол, — сказала она, снова возвращаясь к камбузу. — В обслуживание не входит завтрак в постели. Как ты предпочитаешь, чтобы я приготовила тебе яйца?

— Яичницу-глазунью. — Я выбрался из койки и надел штаны. — Одну минуту, — запротестовал я. — Ты не обязана ничего готовить.

Однако яйца уже шипели на сковороде. Завтрак включал горячие булочки с маслом, джем, мармелад, четыре яйца, полфунта бекона и кофейник дымящегося кофе.

Я поглощал еду как сумасшедший, когда она поставила свою чашку на стол, налила в нее кофе и села, закурив сигарету.

Я подобрал последнее яйцо последней булочкой и со вздохом откинулся назад:

— Это было здорово.

— Я люблю смотреть, как ест мужчина.

— Ты только что видела профессионала. — Я снова наполнил свою чашку. — Это настоящий кофе.

— Спасибо.

Я закурил сигарету и отпил кофе. Я почувствовал себя лучше, чем чувствовал вот уже длительное время.

— У тебя есть дочь?

Я кивнул.

— Сколько ей лет?

— Восемь.

— Ее зовут Нора?

— Нет, Дэни. Полное имя Дэниелль. Нора была моей женой.

— О.

Я взглянул на нее:

— А почему ты спрашиваешь?

— Ты все время говорил о них, когда я укладывала тебя в постель. Ты очень по ним скучаешь, не так ли?

— Я скучаю по дочери, — грубо сказал я и встал. — Почему бы тебе не выйти из каюты и не подышать свежим воздухом? Я помою посуду.

— Возьми свою чашку с кофе и иди на палубу. Посуду во время уикэнда я буду мыть сама.

Я вышел из каюты и сел на одно из сидений для рыбалки. Утренний смог накатывался на море. День обещал быть жарким. Едва я успел допить кофе, как она вышла на палубу и стала позади меня.

Я повернулся и взглянул на нее:

— Хочешь сегодня пойти на пляж?

— Зачем идти на переполненный людьми пляж, когда можно воспользоваться твоим собственным катером и получить в свое распоряжение океан, где нам никто не будет мешать?

— Ты назначаешься шкипером, — сказал я, вставая. — Я схожу на берег и прихвачу кое-что для лэнча.

Она улыбнулась:

— Я уже об этом позаботилась. Включая дюжину банок пива, которые потребуются, если станет слишком жарко.

Я прошел на нос, чтобы отдать концы.

Утро было таким, каким и обещало быть. Солнце медленно двигалось по небу, и его лучи пронзали тебя до костей, так что облегчение, которое ты находил в прохладной зеленой воде, было только временным. Однако это, казалось, ее не беспокоило.

Она лежала, вытянувшись на палубе, и жарилась на солнце. Прошел почти час, прежде чем она пошевелилась.

Я лежал на банке позади штурвала под тентом. У меня не было никакого желания быть зажаренным заживо.

Я сдвинул берет с лица, чтобы он не закрывал глаза:

— Если хочешь, можешь взять в каюте лосьон для загара.

— Нет, спасибо. Я не обгораю. Я лишь чернею. Но я бы выпила еще пива. У меня пересохло горло.

Я запустил руку в холодильник и вытащил две банки пива. Открыв их, я вышел на солнце. Ощущение было такое, словно я шагнул в печь. Она повернулась и села, протянув руку за охлажденной банкой. Поднеся ее ко рту, она начала жадно пить. При этом струйка пива потекла из уголка ее рта и побежала к ее темным плечам. Я не мог заставить себя отвести глаз. Бикини и пивные банки.

Она была высокой девушкой, не ниже пяти футов и восьми дюймов, в ее фигуре все гармонировало. Тебе автоматически становилось ясно, что, если у тебя есть такая женщина, у тебя есть все и что на свете не существует другой такой.

Она вытерла лицо тыльной стороной руки и только после этого заметила мой застывший на ней взгляд. Она улыбнулась:

— Моя мама всегда говорила, что я пью неаккуратно. Как мой отец.

Я улыбнулся ей в ответ:

— Ты сказала, что тебя мучает жажда.

Она положила ладони на палубу позади себя и откинулась назад на руки, подняв лицо к солнцу:

— Боже, как хорошо! Солнце и океан. Я никогда не думала, что мне будет так не хватать моря.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы отвести от нее взгляд. Впервые в жизни я клюнул на блондинку. Прежде они всегда существовали для меня только на экране или в кордебалете в Лас-Вегасе. И только увидев настоящую живую блондинку так близко от себя, я смог по достоинству оценить ее.

— Если тебе так недостает моря, — спросил я, — как получилось, что ты оказалась в Сэндсвилле?

Она сидела, подняв лицо к солнцу и не открывая глаз.

— Я приехала в Феникс вместе с мужем. Он был летчиком ВВС. Реактивный самолет, который он пилотировал, врезался в склон горы со скоростью 600 миль в час. Когда все было кончено, я поступила на эту работу. И с тех пор я находилась там.

— Прости меня, — сказал я. Я посмотрел вдаль на море. Некоторым ребятам никогда не везет. Ни разу. — Как давно это случилось?

— Четыре года назад. Ты ведь был летчиком, не так ли, Люк?

— Был… когда-то. Но это было тогда, когда я был очень молод.

— Ты не такой уж старый и сейчас.

— Мне 36 лет и скоро будет 37.

— Это спиртное заставляет тебя так себя чувствовать. Мой отец обычно чувствовал себя так же… — Она замолчала, заметив мой пристальный взгляд, и опустила глаза. — Прости, это вырвалось нечаянно.

— Сколько тебе лет?

— 24.

— В 24 года все легко и просто.

— Все ли? — спросила она, вновь встретившись со мной взглядом. — Так же легко, как и оказаться вдовой в 20 лет?

— Теперь моя очередь просить прощения.

— Не думай об этом.

Я протянул вниз руку, взял банку и отхлебнул пива.

— Где ты узнала о том, что я был летчиком?

— Я давно знала о тебе. Вот почему я приехала сюда — я искала тебя.

— Меня?

— Ты был героем в глазах Джонни. Боевой летчик-истребитель. Полковник в 25 лет. Джонни хотел быть таким, как ты. Я должна была приехать сюда и увидеть, кем бы он стал… если бы он был жив.

— И теперь?..

— Мне больше нет смысла продолжать. Думаю, что никогда этого не узнаю. Джонни был совершенно на тебя не похож.

— Какие у тебя основания так говорить?

— Прошлой ночью, когда я укладывала тебя в постель, ты плакал. Я не могу себе представить, чтобы Джонни по какому-либо поводу плакал, став старше шести лет. Он был резким, агрессивным, иногда грубым и нетерпеливым. Ты же совершенно другой. Мягкий и нежный в душе.

— Я никогда в действительности не был героем. Война вынуждает тебя, если хочешь выжить, стать тем, кем ты на самом деле не являешься. Я был специалистом по выживанию. — Я мрачно улыбнулся. — Однако сейчас мне невдомек, какого черта я старался выжить.

Она посмотрела мне в глаза:

— Думаю, что выживание может перестать что-либо значить для тебя, если ты будешь проводить всю свою жизнь, прячась в бочке с виски.

Какое-то время я пристально смотрел ей в глаза. Они были ясными, гордыми и спокойно встретили мой взгляд. Я вздохнул:

— Думаю, я сам напросился на это. — Я взглянул на часы. — У тебя есть время еще раз окунуться, прежде чем мы будем сниматься с якоря.

Я взял свою банку пива и спустился в каюту. Там было чуть прохладнее. Я отхлебнул пива и поставил банку на стол перед собой. Через открытый иллюминатор я услышал всплеск воды, когда она нырнула в море.

Телефон, зазвонивший рядом с моей кроватью, резким толчком вернул меня в настоящее время. Я поднял трубку, освобождаясь от теплоты воспоминаний.

— Да, — пробормотал я.

— Полковник Кэри?

— Да.

— Говорит Харрис Гордон.

Теперь я проснулся:

— Да, мистер Гордон.

— Простите, что звоню так поздно. Но я был связан по рукам и ногам.

Я посмотрел на часы. Шел восьмой час. Я проспал целый день.

— Все в порядке.

— Вы не будете возражать, если мы отложим нашу встречу до завтрашнего утра? Сегодня суббота, и я узнал, что моя жена пригласила несколько человек к нам на вечер в гости.

— Я прекрасно понимаю.

— Тогда завтра утром в 9 часов?

— Отлично, — сказал я. — Встретимся в холле.

Я положил трубку, повернулся и посмотрел в окно. Смеркалось, и в городе зажигались неоновые лампы. Сан-Франциско в субботний вечер, мой старый родной город, в котором мне нечего было делать. Поэтому я закурил сигарету, откинулся назад на подушку и вернулся мыслями к Элизабет и к себе.

2

В тот вечер на Элизабет было простое белое платье. Ее волосы спадали ей на плечи и казались золотыми нитями на ее кремово-шоколадной загорелой коже. Ее появление в ресторане привело к тому, что все съехавшиеся туда на уикэнд шулера растянули свои шейные мышцы. Они привыкли видеть красивых женщин в Южной Калифорнии, особенно в районе Малибу, куда кинобогема приезжает поиграть, однако в Элизабет было нечто такое, что притягивало взгляды всех сидящих в зале.

Метрдотель был далеко не дурак. Он оценил очарование, едва увидев его. Он проводил нас к угловому столику у окна, выходящего на океан, где все посетители могли нас видеть. Затем он распорядился насчет бутылки шампанского и скрипачей.

Элизабет улыбнулась мне:

— Ты, должно быть, пользуешься здесь большой известностью.

— Дело не во мне. — Я поднял стакан. — Это все благодаря тебе. Собственно говоря, нам повезло, что он не помнит меня. В первый и последний раз, когда я посетил это заведение, меня вышвырнули отсюда, потому что я был пьян.

Она рассмеялась:

— У него изменится мнение обо мне, когда он увидит, как я ем.

Некоторое время спустя скрипачи покинули зал и появился джаз-оркестр. Я взглянул на нее, и, когда она кивнула, мы пошли на танцевальную площадку. Я обнял ее одной рукой, и в том месте, где моя рука коснулась ее обнаженной спины, я почувствовал силу, скрытую под ее кожей.

Я споткнулся, стараясь попасть в такт музыки:

— Давно не танцевал.

— Я тоже. — Затем она прижалась лицом к моей щеке, и сразу все стало легко и просто.

Я удивился, когда оркестр закончил играть. Посмотрев на свои часы, я увидел, что уже три часа ночи. Давно вечер не проходил для меня так быстро. Я расплатился и дал приличные чаевые метрдотелю за его весьма любезное отношение к нам. Выйдя в калифорнийскую ночь с ее усыпанным звездами небом, мы почувствовали запах цветов, росших на уходящих вверх холмах. Этот запах, смешиваясь с морским воздухом, просто опьянял нас.

— Хочешь погулять возле воды?

Она кивнула и взяла меня под руку. Мы пошли вниз по дорожке, которая извивалась позади ресторана и проходила возле небольшого мотеля, выходящего на побережье.

Стояла очень тихая ночь. До нас не доносился ни один звук от дороги высоко на холмах позади нас.

— Я мог бы попросить тебя понаблюдать за тем, как мелькает грунион, — сказал я.

— Я млею от всех этих рыбацких историй.

Я рассмеялся, и мы еще немного прошлись по берегу, пока не подошли к скале. Мы сели и взглянули на океан. Мы не разговаривали. Нам не было нужды это делать. Ночь была полна редким ощущением покоя. Я щелчком подбросил в воздух окурок и смотрел, как он оставляет за собой шлейф искр, падая в воду. Мы сидели совсем рядом друг с другом, наблюдая за тем, как волны набегают на песчаный берег, и, хотя наши тела не касались, мы были по-настоящему очень близки.

Она повернулась ко мне лицом:

— Люк!

Я поцеловал ее. Никаких рук, никаких неистовых объятий, только прикосновение наших губ, их знакомство и рассказ друг другу о том, как нам раньше жилось. Как одиноки мы были, как бы нам хотелось жить дальше.

Спустя некоторое время ее губы отодвинулись, и она положила голову мне на плечо. Так мы сидели долго. Потом она вздохнула и подняла голову:

— Уже поздно, Люк. Я устала. Давай вернемся на катер.

Мы молчали в такси, которое доставило нас обратно в Санта-Монику. Разговаривали только сплетенные вместе пальцы наших рук, спокойно лежавших одна в другой.

Мы спустились по пирсу к катеру и остановились у двери в каюту. Ее голос прозвучал ровно и спокойно:

— Я не из тех женщин, которые заводят романы по уикэндам, Люк. Если я отдаю себя, то это надолго, навсегда. Я не одинокая вдова, пытающаяся заполнить пустоту, которая образовалась в ее жизни. Я не хочу быть использованной как огнетушитель, чтобы погасить горящий факел.

Я посмотрел ей в глаза:

— Я понимаю.

Некоторое время она молчала, ища правду в моих глазах.

— Надеюсь, что это так, — тихо прошептала она. — Я хочу, чтобы ты понимал. — Она потянулась вверх и прижалась губами к моим губам. — Дай мне несколько минут, прежде чем войдешь.

Она исчезла в каюте, и я закурил сигарету. Внезапно мои руки задрожали и меня охватил страх. Я не знал, чего мне бояться, но я испугался. Я огляделся, ища чего-нибудь выпить, но обнаружил лишь несколько банок пива. Я открыл одну и быстро ее выпил. Пиво уже не было холодным, но, выпив его, я почувствовал себя лучше. Я выбросил сигарету в воду и вошел в каюту.

Она лежала в моей койке, натянув простыню до подбородка, ее волосы золотыми нитями разметались по моей подушке.

— Выключи свет, Люк. Я немного стесняюсь.

Я протянул руку и повернул выключатель. Через иллюминатор в каюту проникал свет с пирса, обрамляя ее лицо. Я быстро неловко снял с себя одежду, опустился на колени возле койки и поцеловал ее. Ее руки обняли меня за шею:

— Люк, Люк!

Я поднял голову и медленно откинул простыню. Теперь ее глаза были широко открыты, и она смотрела на меня. Спустя мгновение, нарушив тишину, она спросила:

— Я достаточно красива для тебя, Люк?

Ее груди были полными и гордыми. Ее талия была очень тонкой и уменьшалась, идя вниз от ребер высокой грудной клетки, живот был плоским, лишь с намеком на округлость там, где ниже он переходил в выпуклый изгиб ее бедер. Ее бедра были крепкими, а ноги длинными и стройными.

Ее голос вновь нарушил тишину:

— Я хочу быть красивой для тебя.

— Моя золотая богиня, — прошептал я, целуя ее в шею.

Ее руки крепче обняли меня:

— Владей мной, Люк! Люби меня.

Я почувствовал страсть, охватившую меня. Я поцеловал ее груди. Она тихо застонала, и я ощутил, как ее тепло раскрылось подо мной. Потом я не чувствовал ничего, кроме бешеного стука моего сердца и грохота в моем мозгу. Внезапно все виски и все распутство, к которым я прибегал, уходя от реальностей жизни, вернулись назад ко мне и прорвали плотину.

— О, нет! — закричал я, чувствуя, как ее руки, обнимавшие меня, застыли от удивления и шока. — Пожалуйста, нет!

Но все было кончено.

Несколько секунд я лежал совершенно неподвижно, затем медленно сел и потянулся за сигаретой.

— Прости меня, Элизабет, прости меня. Мне следовало лучше себя знать. Полагаю, я больше ни на что не гожусь. Я не способен быть даже приличным любовником.

Я сидел на краю койки, уставившись в пол и не осмеливаясь взглянуть на нее. Она немного помолчала, затем подняла руку и вынула сигарету у меня изо рта. Положив ее, она другой рукой повернула мое лицо к себе.

Ее голос был нежным и добрым:

— Это то, что она сделала с тобой, Люк? Она вот так разорвала тебя на части?

— Я сам разорвал себя на части, — с горечью бросил я. — Как я и сказал, думаю, что я всего лишь отвратительный любовник.

Она притянула мою голову к своей теплой груди и медленно погладила меня по волосам:

— Нет, Люк, — прошептала она. — Твоя беда в том, что ты очень сильно любишь.

Когда я проснулся утром, ее уже не было. Вместо нее я увидел записку и четыре 100-долларовые купюры. Я открыл конверт дрожащими пальцами.

«Дорогой Люк.

Пожалуйста, прости меня за то, что я ушла таким образом. Я знаю, это может показаться нечестным, но в данный момент я не могу сообразить, как можно было бы поступить иначе. Каждый несет свой собственный крест, и каждый должен вести свою собственную особую войну. Я вела свою, когда умер Джонни. Ты продолжаешь вести свою.

Если должно пройти время, прежде чем ты одержишь победу в своей войне, достаточную, чтобы выйти из укрытия и стать тем мужчиной, которым ты на самом деле являешься, мы, возможно, вместе отправимся в длительное путешествие. Потому что это то, чего я действительно хочу, то есть, если ты тоже этого хочешь. Я знаю, что в том, что я пишу, мало смысла, но, с другой стороны, я никогда не поступаю очень осмысленно, когда плачу.

С любовью,

Элизабет».

В течение трех месяцев я пытался забыть о том, что она написала, и однажды утром очнулся в камере для пьяниц, и все пропало. Катер, моя репутация, то, что осталось от самоуважения, — все сгинуло. Я получил 30 суток исправительно-трудовой колонии, когда не смог собрать необходимую сумму, чтобы уплатить штраф.

По окончании 30 суток, когда мне возвратили мою одежду, я обнаружил, что ее записка по-прежнему находится в моем кармане. Я вытащил ее и перечитал, затем посмотрел на себя в зеркало. Впервые за долгое время мои глаза были ясными. По-настоящему ясными. Я мог видеть себя.

Я подумал об Элизабет и о том, как хорошо было бы увидеть ее. Но не в таком виде. Я не хотел показываться ей в обличье бродяги. Поэтому я нанялся простым рабочим на жилищную стройку, и спустя семь месяцев, когда работа была завершена, я дослужился до помощника прораба. В кармане моих джинсов лежали 700 долларов, и, кроме того, у меня был старый ветхий автомобиль, который я мог называть своим собственным.

Я сел в свою машину и поехал без остановок в Феникс. Там я узнал, что она уехала в Таксон, где ее шеф как раз начинал новую стройку. В конце того же дня я был в Таксоне. Офис ее шефа находился на выезде из города на шоссе, и первое, что я увидел, когда остановил машину на стоянке, было объявление:

Требуются строительные рабочие

Я открыл дверь и вошел. В приемной сидела темноволосая девица. Она подняла на меня глаза:

— Да?

— В объявлении снаружи говорится, что вам нужны рабочие.

Она кивнула:

— Да. У вас есть какой-либо опыт?

— Да.

— Присядьте, пожалуйста. Мисс Андерсон переговорит с вами через минуту.

Она сняла телефонную трубку и что-то прошептала в нее. Потом она дала мне бланк:

— Заполните эту анкету, пока ждете.

Едва я успел покончить с этим, как зазвонил телефон и девица указала мне на дверь внутреннего офиса.

Элизабет не подняла головы, когда я вошел. Она пристально смотрела на лист, испещренный цифрами.

— Вы имеете опыт? — спросила она, по-прежнему не глядя на меня.

— Да, мэм.

Она продолжала смотреть на стол:

— Какого рода опыт?

— Любого, мэм.

— Любого? — нетерпеливо спросила она. — Это не очень определенный… — Она подняла голову, и слова замерли у нее в горле.

Она казалась похудевшей, ее скулы выдавались сильнее.

— Но я приехал сюда не по этой причине, мэм, — сказал я, смотря ей в глаза. — Настоящая причина состоит в том, что я приехал сюда в поисках одной женщины, которая сказала, что может захотеть отправиться со мной в длительное путешествие.

Какое-то мгновение, показавшееся мне очень долгим, она смотрела на меня, затем вскочила с кресла, обежала вокруг стола и бросилась в мои объятия. Я целовал ее, а она плакала и все время повторяла мое имя:

— Люк… Люк… Люк…

Дверь в противоположном конце ее офиса открылась, и вошел пожилой мужчина, ее шеф. Заметив нас, он повернулся, чтобы выйти назад, затем еще раз посмотрел на нас, потом кашлянул. Сунув руку в карман пиджака, он вынул очки, надел их, опять взглянул на меня и снова кашлянул.

— Итак, это вы, — сказал он. — Вам пора было приехать сюда. Может быть, теперь она перестанет хандрить и мы сможем сделать кое-какую работу.

Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, а мы повернулись друг к другу и начали смеяться.

Так или иначе, но тогда, прислушиваясь к звуку ее смеха, я понял, что мне всегда будет лучше просто от сознания того, что она находится рядом. Всегда, даже в ситуациях, подобных нынешней, когда я был в Сан-Франциско, а она — в Чикаго, дожидаясь меня в пустой квартире в субботний вечер.

3

Когда на следующий день в девять часов утра я спустился в холл, Харрис Гордон уже находился там. Мы пошли в кафе, где не было ничего, кроме пустых столов. Стояло воскресное утро.

Официантка поставила на стол кофе, и я заказал стопку оладьев размером с доллар и сосиски. Гордон покачал головой:

— Я уже позавтракал.

Когда официантка ушла, я спросил:

— Что нам делать дальше?

Он протянул руку за сигаретой:

— Нам повезло в одном отношении. Нам не грозит процесс по делу об убийстве.

— Не грозит?

— Нет, — ответил он. — По законам Калифорнии с несовершеннолетними, совершившими уголовное преступление, обращаются не так, как со взрослыми преступниками.

— В таком случае, как они устанавливают виновность и наказание ребенку?

— Это опять тот случай, когда закон работает на нас. Не существует такого понятия, как «наказание ребенка». Согласно калифорнийскому законодательству, ребенок не может нести ответственность за свои действия, даже если установлена его виновность. Вместо этого ребенок вызывается в суд по делам несовершеннолетних на слушание дела об опеке над ним с целью нахождения наилучшего решения относительно его перевоспитания и возможного возвращения в общество. — Он улыбнулся: — Я выражаюсь не слишком сложным юридическим языком?

Я покачал головой:

— Я по-прежнему следую за вашей мыслью. Продолжайте.

Официантка возвратилась с моим завтраком. Гордон подождал, пока она уйдет, затем продолжил свои объяснения:

— Суд должен определить, чья опека наилучшим образом обеспечит интересы и благополучие ребенка: одного или обоих родителей — в зависимости от обстоятельств дела, воспитательного дома, исправительной школы, такой как Лос-Гайликос, и даже больницы или психиатрической лечебницы, в случае необходимости. Но только после окончания всестороннего расследования. В случае, если суд решил бы оставить Дэни под своей опекой, она могла бы быть направлена в Перкинс, в приемный центр для несовершеннолетних преступников, находящийся в ведении калифорнийских властей, для прохождения углубленного психологического и психиатрического обследования.

— Что это означает?

— Одно это означает совершенно точно, — быстро ответил он, — а именно: если у вас есть какие-то мысли относительно получения опеки над Дэни, вам следует сразу же забыть об этом. Суд никогда не разрешит забрать ребенка за пределы штата.

Мы уставились друг на друга. По крайней мере теперь я знал свое положение. Я не должен был получить опеку над Дэни, несмотря ни на что. Сделав усилие, я спросил бесстрастным голосом:

— Итак, я не получаю ее. Кто получает?

— Откровенно говоря, я сомневаюсь, что суд когда-либо возвратит ее Норе. Остается три возможности: ее бабушка, воспитательный дом, выбранный судом, или Лос-Гайликос. Полагаю, мы можем исключить воспитательный дом. Бабушка Дэни может предложить больше преимуществ.

— В таком случае выбор будет сделан между старой леди и исправительным учреждением?

Он кивнул.

Я покончил с последней оладьей и жестом попросил принести еще кофе:

— Кому, вы думаете, будет отдано предпочтение?

— Вы желаете выслушать мое откровенное мнение?

Я кивнул.

— Шансы примерно десять к одному в пользу Лос-Гайликос.

Некоторое время я сидел молча. Мысль о том, что Дэни проведет месяцы, а возможно, и годы за забором, выходила за пределы того, с чем я мог согласиться.

— Каким образом мы можем заставить их дать нам этот один шанс?

Гордон пристально посмотрел на меня:

— Нам придется доказать, что мы могли бы дать Дэни все то, что дало бы и исправительное учреждение. Это означает неослабный контроль, обучение в школе, религиозное воспитание, при необходимости психотерапия и психоанализ. Кроме того, постоянный контакт с надзирательницей, назначенной ей.

— Почему это необходимо, если Дэни находится у своей бабушки?

— Потому что бабушка может быть только доверительным опекуном. Дэни по-прежнему будет непосредственно опекаться судом до тех пор, пока суд окончательно не убедится, что она больше не способна создать никаких социальных проблем.

— Сколько времени это может длиться?

— Основываясь на своем опыте, полагаю, что она может оставаться под опекой суда, пока ей не исполнится по крайней мере 18 лет.

— Это большой срок, чтобы жить под микроскопом, для любого. Даже для ребенка.

Гордон странно посмотрел на меня:

— Она убила человека, — заметил он. — Это навсегда.

Это было сказано достаточно прямо. Даже для меня.

— Чем я могу помочь?

— Считаю важным, чтобы вы оставались в Сан-Франциско, пока не закончатся слушания в суде по делу Дэни.

— Это невозможно, — сказал я. — Судебные процессы длятся бесконечно.

— Это не судебный процесс в обычном смысле, полковник. Здесь нет присяжных, которые определяют виновность. Это всего лишь слушание по вопросу об опеке, которое проходит в присутствии судьи и в котором участвуют только заинтересованные лица. В нем не принимают участия даже представители полиции и окружной прокурор, если только они не вызываются в суд, чтобы ответить на конкретные вопросы, касающиеся благополучия и поведения ребенка. Все дело должно быть закончено быстро. Закон направлен на то, чтобы оградить ребенка от необоснованно долгого содержания под арестом. Если Дэни будет содержаться под арестом больше 15 суток без слушания ее дела, она должна быть освобождена.

— Говоря простым английским языком, — спросил я, — как долго?

— Предварительное слушание будет проведено во вторник. Окончательное слушание дела в суде состоится через неделю после этого. Неделя начиная со следующего вторника — примерно десять дней.

— Десять дней! — взорвался я. — Моя жена должна вот-вот родить! Почему мы должны дожидаться слушания до вторника?

— Так работает эта система, полковник, — терпеливо объяснил Гордон. — Предварительное слушание назначено на вторник потому, что это именно тот день, когда судья рассматривает дела несовершеннолетних девочек. Окончательное судебное слушание назначено спустя неделю потому, что, как я ранее сказал, надзирательница должна располагать достаточным временем, чтобы тщательно расследовать каждый аспект этого дела. И это расследование имеет такое же важное значение для нас, как и для суда. Именно на основании отчета надзирательницы судья обычно принимает решение. Если же этот отчет не является убедительным, судья назначает дополнительное обследование ребенка в Перкинсе. Наша задача — убедить надзирательницу и суд в том, что интересы как Дэни, так и штата будут наилучшим образом обеспечены, если она будет отдана под опеку ее бабушки.

— Почему вы хотите, чтобы я здесь находился? Я не могу ничего сделать, чтобы убедить кого-либо в том, что старая леди должна получить Дэни.

— Я не согласен с вами, полковник. Вы можете сделать очень много, просто утверждая, что вы считаете это лучшим вариантом для Дэни.

— Н-да, — язвительно бросил я. — Мое слово очень много значит. Не имея ни гроша, и пива не выпьешь.

Он взглянул на меня:

— Вы недооцениваете себя, полковник. Ваше слово значит очень много. Люди не могут легко забыть вашу службу своей стране.

— Вы собираетесь использовать тему героя войны в качестве козырной карты?

— Везде, где это принесет нам пользу. Она уже работает на нас.

— Что вы хотите этим сказать?

Гордон жестом подозвал официантку и попросил ее принести утренние газеты. Разложив их на столе, он показал на фотографию, помещенную на первой полосе, и на заголовок рядом с ней.

На фотографии был изображен я, обхвативший одной рукой Дэни и идущий вместе с ней в дом предварительного заключения. Заголовок был простой:

Герой Войны Прибыл

на Защиту Дочери

— Почтительно, вы не находите? Газеты уже на вашей стороне. Они даже не упоминают о том, что вы вышли из себя при встрече с репортерами. За такое поведение, как ваше, любой человек был бы уже распят. Но только не вы.

Я вопросительно взглянул на него.

— Люди, вовлеченные в решение судьбы вашей дочери, — это человеческие существа. Даже судья читает ежедневные газеты, и признает он это или нет, но они оказывают на него влияние. — Гордон откинулся назад в кресле. — Если ваше дальнейшее пребывание здесь связано с финансовой стороной дела, то миссис Хейден заверила меня, что она желает помочь вам в этом.

— Мое финансовое положение не имеет к этому никакого отношения. Я еще раз говорю вам, что моя жена должна со дня на день родить.

— Общественное мнение имеет свойство меняться за одну ночь, — добавил Гордон. — В данный момент оно с большим сочувствием относится к вам и к вашей дочери. Но, стоит вам уехать до решения вопроса об опеке, люди могут прийти к выводу, что ваша дочь неисправима, что в ваших собственных глазах она не заслуживает спасения.

Я бросил на него свирепый взгляд. Он был чертовски умен. Как ловко он загнал меня в угол! Как бы я теперь ни поступил, я буду заслуживать осуждения.

— Помните вот о чем, полковник. От вашего следующего шага может в значительной степени зависеть решение вопроса о том, где Дэни проведет предстоящие четыре года — в исправительном учреждении или дома у бабушки.

— Все это вдруг оказалось моей обязанностью, — раздраженно сказал я. — Почему же суд не учел это, когда отдал Норе опеку над Дэни? Суд имел достаточно фактов, чтобы убедиться, что из себя представляет Нора. Где же тогда была справедливость? И где была старая леди, когда этот малый жил в доме Норы? Она должна была знать, что происходит. Она ведь не ослепла внезапно. Почему она не предприняла никаких шагов, чтобы забрать Дэни оттуда до того, как это случилось? Меня даже не было здесь. Мне это не было разрешено. О, нет, я был недостаточно хорош, чтобы даже приблизиться на десять футов к моей дочери! Я даже не должен был быть ее отцом! И теперь вы говорите, что это моя обязанность?!

Несколько мгновений Гордон молча смотрел на меня. Мне показалось, что в его глазах было понимание. Он мягко заметил:

— Допуская, что во всем, что вы, полковник, говорите, есть правда, я должен обратить ваше внимание на то, что это тем не менее не меняет нынешних обстоятельств. То, с чем мы сейчас имеем дело, — это горькая действительность, а не горькое прошлое. — Он попросил счет. — Не принимайте поспешного решения. Подождите по крайней мере до вторника, до окончания предварительного слушания, прежде чем определитесь.

Он встал.

— Возможно, если бы вы завтра поприсутствовали на следствии, проводимом коронером, это помогло бы вам принять решение.

— Следствие, проводимое коронером? Дэни там будет?

Гордон покачал головой:

— Нет. Но ее заявление будет зачитано в суде. И там будет Нора, которая расскажет свою историю.

— Что это докажет?

Он пожал плечами:

— Возможно, ничего. Ничего такого, чего мы не знаем. Но это могло бы помочь убедить вас в важности того, чтобы вы остались.

Когда он вышел из кафе, я заказал еще одну чашку кофе. Теперь уже не было смысла ехать к старой леди. У меня не было времени делать что-либо, пока я не увижу Дэни.

4

«Ягуар» Норы находился на стоянке позади дома предварительного заключения несовершеннолетних, когда я приехал туда. Я вышел из машины и направился к входу, когда голос Чарльза остановил меня:

— Полковник!

Я обернулся:

— Привет, Чарльз.

— Вы не сделаете мне одолжение, сэр? У меня здесь несколько свертков, которые мисс Хейден попросила меня отвезти мисс Дэни.

— А где сама мисс Хейден?

Чарльз старался не смотреть мне в глаза:

— Она сегодня… Она сегодня неважно себя чувствует. Доктор Боннер посоветовал ей остаться дома в постели и отдохнуть. Она была очень расстроена.

— Могу себе представить, — сухо сказал я. — Хорошо, я отнесу эти свертки.

— Благодарю вас, полковник. — Он повернулся и открыл дверцу машины. Оттуда он вынес небольшой чемодан и два свертка, один из которых по форме напоминал коробку конфет.

— Разрешат ли они передать ей эти вещи?

— О, да, сэр. Но они сказали мне, что вы сегодня приедете, я и подумал, что будет лучше, если вы отдадите их мисс Дэни.

Я двинулся к зданию, и Чарльз пошел со мной рядом.

— Могу я попросить вашего разрешения подождать, пока вы не выйдете оттуда, сэр? Мне бы очень хотелось услышать, как обстоят дела у мисс Дэни.

— Ну, конечно, Чарльз. Я поищу тебя, когда выйду.

— Благодарю вас, сэр. Я буду ждать в машине, сэр.

Он повернулся и зашагал назад к стоянке, а я вошел в здание. За столом сидела та же седая женщина. Она улыбнулась, увидев меня:

— Я приготовила вам пропуск, полковник.

— Спасибо, — сказал я.

Она заметила чемодан и свертки.

— Вы позволите, полковник? Такое здесь правило.

Сначала до меня не дошло, что она имела в виду. Потом я понял. Возможно, это заведение и не звалось тюрьмой, но некоторые тюремные правила здесь действовали.

Первым делом она открыла чемодан. Сверху лежали несколько блузок и юбок. Она приподняла их и переложила на стол. Ниже были два свитера, несколько пар чулок, белье, две пары туфель и стопка аккуратно сложенных носовых платков. Она просунула руки под них и провела ими по дну, а затем тщательно проверила стенки чемодана. Она улыбнулась мне, укладывая все обратно в чемодан и закрывая его. Потом наступил черед двух свертков. Я угадал — в одном из них была коробка конфет. В другом находилось несколько книг, таких, которые должны читать молодые девушки.

Дежурная виновато взглянула на меня:

— Кажется, все в порядке. Вы не представляете, что некоторые посетители пытаются пронести сюда.

— Понимаю, — сказал я.

Она протянула мне полоску бумаги и указала на дверь:

— Идите прямо до конца коридора. Затем поднимитесь на один пролет лестницы и следуйте настенным указателям. Так вы выйдете к закрытой двери. Предъявите пропуск дежурной сестре-хозяйке, и она отведет вас к вашей дочери.

— Благодарю вас.

Коридоры были клинически чистыми, стены покрашены в бледно-голубой больничный цвет. Поднявшись на один лестничный пролет, я вышел в точно такой же коридор, каким только что шел. На стене висел указатель: «К коттеджам для девочек».

Я пошел в указанном направлении, пока не достиг проволочной стены. Проволока была большого сечения и шла от пола до потолка. В середине стены была решетчатая дверь в стальной раме, сделанная из той же проволоки.

Я толкнул ее, но она была закрыта. Я потряс ее, и раздавшийся грохот гулко отозвался в пустом коридоре.

Открылась дверь, и из нее выскочила большая негритянка, на ходу застегивая впереди белый халат.

— Я только что вошла, — извинилась она.

Я показал ей мой пропуск. Она быстро взглянула на него и кивнула. Вынув ключ из кармана своего белого халата, она открыла замок. Я вошел внутрь, и она закрыла за мной дверь.

Мы пошли по коридору, в конце которого была большая приемная. По всей комнате были разбросаны стулья, и у одной стороны, напротив окон, в том месте, где он совершенно не был виден из коридора, стоял стол с несколькими стульями.

Вокруг стола собралось несколько девочек, слушавших маленький радиоприемник. Две другие девочки, одна из которых была белой, а другая негритянкой, танцевали.

Когда мы вошли в комнату, девочки посмотрели на нас. В их глазах появилось странное выражение любопытства, смешанного с безразличием, которое быстро исчезло, когда они увидели, что я пришел не к ним.

— В какой комнате Дэни Кэри? — спросила сестра.

Они тупо смотрели на нее.

— Новая девочка.

— О, новая девочка, — одна из всех ответила негритянка. — Она в двенадцатой.

— Почему ее нет здесь с вами, девочки? Разве вы не пригласили ее?

— Да, конешно, мы пригласил ее. Но она не хотела идти, мисс Мэтсон. Она хотела остаться в своей комнате. Она все еще стесняется, я думаю.

Сестра кивнула, и мы вышли из комнаты и пошли по другому коридору. Через каждые несколько футов мы проходили мимо очередной двери. У одной из них сестра остановилась и постучала:

— К тебе пришли, Дэни.

— Хорошо, — отозвалась изнутри Дэни.

— Я сообщу вам, когда закончится время посещения, — сказала сестра.

— Спасибо, — ответил я, когда она повернулась и пошла назад по коридору.

— Папочка! — вскрикнула Дэни и бросилась в мои объятия.

— Здравствуй, детка. — Я положил на пол свертки и поцеловал ее. Через широко раскрытую дверь я мог теперь оглядеть всю комнату. Она была маленькой и узкой, вдоль стены друг напротив друга стояли две койки. Высоко на стене между ними было маленькое окошко. На одной из коек сидела молодая женщина. Когда я вошел в комнату, она встала.

— Это мисс Спайсер, папочка, — сказала Дэни. — Мисс Спайсер, это мой отец.

Молодая женщина протянула руку:

— Рада познакомиться с вами, полковник Кэри. — Ее рукопожатие было твердым и дружеским. — Меня зовут Мэриан Спайсер. Я надзирательница, приставленная к Дэни.

Я уставился на нее. Термин «надзиратель» так или иначе ассоциировался у меня в сознании с суровым мужчиной. Напротив меня же стояла молодая женщина, которой было не больше двадцати восьми лет. Она была среднего роста, локоны ее каштановых волос обрамляли ее лицо и карие глаза, внимательно смотревшие на меня.

Думаю, мое удивление бросилось ей в глаза, потому что улыбка на ее лице стала еще шире.

— Здравствуйте, мисс Спайсер.

Полагаю, она привыкла к такой реакции, поскольку не обратила на нее внимания. Вместо этого она взглянула на свертки:

— Я вижу, твой папа принес тебе кое-что, Дэни. Разве это не замечательно?

Дэни вопросительно посмотрела на меня. Я понял, что она узнала чемодан.

— Твоя мать прислала это, — сказал я.

Взгляд Дэни помрачнел:

— Разве мама не приедет?

— Нет. Она не очень хорошо себя чувствует…

Теперь тень, опустившаяся на ее глаза, стала глубже. Я совсем не мог разобрать их выражение.

— Я на самом деле и не ожидала, что она приедет, папа.

— Доктор Боннер сказал ей, чтобы она оставалась в постели. Я знаю, она хотела…

Дэни перебила меня:

— Откуда ты знаешь, папа? Ты виделся с ней?

Я не ответил.

— Она, вероятно, послала сюда Чарльза, и он передал свертки тебе. Ведь это так и было, папочка? — «Возрази мне, если можешь», — говорили ее глаза.

Я кивнул.

Она почти гневно отвернулась.

— Я оставлю тебя одну с твоим отцом, Дэни, — спокойно сказала мисс Спайсер, — и вернусь попозже днем.

Дэни отошла к дальнему концу кровати и села на нее, не глядя на меня.

Я еще раз осмотрел комнату. Она была не больше размером, чем 8 на 10; вся мебель, не считая двух кроватей, состояла из одного стула и двух небольших комодов, стоявших в ногах у каждой кровати. Когда-то зеленые стены были перекрашены в кремовый цвет, впрочем, без особого успеха, они были густо покрыты непонятными метками. Я всмотрелся более внимательно и понял, что все эти закорючки на самом деле являются в основном именами мальчиков и датами. Здесь и там были записаны, судя по всему, телефонные номера. Временами встречалось непристойное приглашение из той серии, что обычно выцарапываются на стенах в общественных туалетах. Я посмотрел на Дэни.

Взрослая молодая леди, которая вчера утром спускалась по лестнице, исчезла без следа. Вместо нее на койке сидела маленькая девочка. Всю ее косметику составляла бледная губная помада, а пышную прическу сменил «конский хвост», в котором стянутые назад волосы были закреплены резинкой. В этой блузке и юбке она выглядела даже моложе своих четырнадцати лет.

Я потянулся за сигаретой.

— Дай мне одну, папочка.

Я уставился на нее:

— Я не знал, что ты куришь.

— Ты много чего не знаешь, папа, — нетерпеливо сказала она.

Я протянул ей сигарету и зажег спичку. Она курила по всем правилам. Я видел это по тому, как она затягивалась, вдыхая дым ноздрями в тот момент, когда выпускала его ртом.

— Твоя мать знает, что ты куришь?

Она кивнула, вновь бросив на меня этот вызывающий взгляд.

— Думаю, это не так уж здорово. Ты ведь еще совсем юная…

Она резко оборвала меня:

— Теперь ни к чему выступать в роли заботливого отца. Уже немного поздновато.

В сущности она была права. Меня не было рядом с ней слишком много лет. Я попытался переменить тему разговора:

— Разве ты не хочешь посмотреть на то, что прислала твоя мать?

— Я знаю, что мама мне прислала, — резко ответила она. — Конфеты, книги, одежду. То же самое, что она всегда посылает, когда я уезжаю из дома. Начиная с того первого лета, когда она отправила меня в лагерь.

Внезапно ее глаза наполнились слезами:

— По-моему, она думает, что это всего лишь другой лагерь. Да, она всегда мне что-нибудь посылала. Но она никогда не навещала меня, никогда, даже в родительский день.

Я хотел протянуть к ней руки, обнять и успокоить ее, однако нечто, что чувствовалось в ее напряженной позе, в которой она сидела на койке, удержало меня. Через несколько минут она перестала плакать.

— Почему ты никогда не приезжал ко мне, папочка? — спросила она тихим голосом. — Неужели ты совсем разлюбил меня?

5

Жюри присяжных при коронере уже заняло свое место, когда на следующий день утром я вошел в небольшой переполненный зал заседаний суда. Свободные места оставались только в первом ряду и предназначались для свидетелей. Харрис Гордон заметил, что я стою в задней части зала, встал и помахал рукой. Я пошел вперед, и он указал на место рядом с Норой. Я предпочел бы сесть где-нибудь в другом месте, но видел, что на меня смотрят внимательные глаза репортеров. Я опустился на стул.

— Чарльз сообщил мне, что он вчера тебя видел, — прошептала Нора. — Как Дэни?

Она была бледна. На ее лице почти не было косметики, и она была одета очень просто.

— Она была очень огорчена тем, что ты не смогла приехать, — сказал я.

— Я сама была очень огорчена. Я хотела поехать, но врач наотрез отказался выпустить меня из дома.

— Это именно то, что я слышал. Сейчас лучше себя чувствуешь?

Она кивнула:

— Немного.

Я отвернулся, ощущая во рту смутно знакомый горький вкус. Ничто на самом деле не изменило Нору, ничто в действительности до нее не доходило, даже теперь. Что бы ни случилось, всегда будет вежливая легкая беседа, маленькая ложь, осторожный уход от правды. Она была вчера не больней меня.

С находившегося на подиуме маленького стола, за которым сидел коронер, раздался удар молотка. В зале воцарилась тишина, когда был вызван первый свидетель — судебно-медицинский эксперт. Опытный свидетель, он давал показания быстро и умело. Он произвел вскрытие тела покойного Антони Риччо и обнаружил, что смерть наступила вследствие насильственного разрыва аорты острым предметом. Далее он установил, что смерть не могла наступить позже, чем через пятнадцать минут после нанесения такой раны, и, по всей вероятности, наступила даже раньше.

Следующим свидетельские показания давал другой врач, полицейский хирург. Также являясь судебно-медицинским экспертом, он показал, что прибыл на место происшествия по вызову главного полицейского управления и обнаружил, что Антони Риччо был уже мертв. Помимо поверхностного осмотра тела, необходимого для составления свидетельства о смерти, он ничего не делал и лишь распорядился отправить труп в морг.

Он сошел вниз, и служащий суда вызвал следующего свидетеля:

— Доктор Алоиз Боннер.

Я поднял голову, когда доктор Боннер встал с дальнего конца скамьи, на которой сидели свидетели. Прошло много времени с тех пор, как я последний раз видел его. Годы почти не изменили его. Это был по-прежнему красивый седой мужчина с важными и изысканными манерами, которые принесли ему богатейшую практику в Сан-Франциско.

Он принес присягу и сел на свидетельское место.

— Своими словами, доктор Боннер, — произнес коронер, — расскажите присяжным точно, что произошло вечером в прошлую пятницу.

Доктор Боннер повернулся в сторону присяжных, и в грязном зале заседаний красиво, с врачебным тактом зазвучал его медоточивый голос:

— Я как раз выходил из своего офиса чуть позже восьми, когда зазвонил телефон. Это был дворецкий мисс Хейден, Чарльз, который сообщил мне, что у них произошло несчастье, и спросил, не мог бы я побыстрее приехать.

— Поскольку мой офис находится лишь в одном квартале от дома мисс Хейден, я приехал туда не позднее, чем через пять минут после звонка. Меня немедленно провели в мастерскую мисс Хейден, где я увидел, что мистер Риччо лежит на полу и мисс Хейден держит его голову на своих коленях. Она прижимала к его боку окровавленное полотенце.

— Когда я спросил у нее, что случилось, она ответила, что мистер Риччо был ранен острым предметом. Я опустился на колени рядом с ним и поднял полотенце. В его боку зияла большая страшная рана, из которой обильно текла кровь. Я положил полотенце на рану и пощупал пульс мистера Риччо. Пульс был очень слабым и неровным. Я видел, что мистер Риччо испытывает сильнейшую боль и быстро слабеет. Я открыл мой чемоданчик, намереваясь ввести ему морфий, чтобы ослабить боль, но, прежде чем я сделал укол, он скончался.

Он повернулся и взглянул на коронера.

Коронер какое-то время задумчиво смотрел на него, затем перевел взгляд на мужчину, сидевшего рядом с судебной стенографисткой.

— У вас есть вопросы, мистер Картер?

— Картер из управления окружного прокурора, — прошептал Гордон, когда мужчина кивнул и встал.

— Доктор Боннер, когда-либо во время вашего осмотра, до того, как наступила смерть, говорил ли покойный что-нибудь, произносил ли он какие-нибудь слова?

— Да, говорил.

— Что он сказал?

— Он дважды повторил одну и ту же фразу: «Она зарезала меня».

— Когда мистер Риччо произнес эти слова, доктор Боннер, у вас было какое-либо представление, кого он имеет в виду?

— В то время нет, — твердо произнес врач.

Уголком глаза я заметил вспышку удовлетворения, промелькнувшую во взгляде Гордона, и понял, что он уже говорил с обходительным доктором Боннером.

— Когда вы вошли в комнату, там был еще кто-нибудь, помимо мисс Хейден и покойного?

— Там находилась также дочь мисс Хейден, — ответил врач.

— Оставалась ли она там все время, пока вы оказывали помощь покойному?

— Да, оставалась.

— Благодарю вас, доктор Боннер. — Помощник окружного прокурора вернулся на свое место и сел.

— Вы можете сойти вниз, доктор Боннер, — сказал коронер. — Благодарю вас.

— Инспектор Джералд Майрер, — раздался голос служащего суда.

С конца ряда, в котором мы сидели, поднялся хорошо сложенный, неброско одетый, коротко стриженный молодой мужчина. Он прошел вперед, принес присягу и сел на свидетельское место.

— Пожалуйста, назовите ваше имя и род занятий для сведения присяжных.

— Инспектор Джералд Майрер, полиция Сан-Франциско, отдел по расследованию убийств.

— Расскажите нам сейчас, пожалуйста, о своих действиях по делу, рассматриваемому в суде, в тот вечер, когда скончался мистер Риччо.

Инспектор вынул из кармана маленькую записную книжку и открыл ее:

— Мы получили сигнал в отделе по расследованию убийств примерно в 8.25 вечера от радиофицированной машины, которая первой ответила на вызов. Мы прибыли в дом мисс Хейден в 8.37. Там уже находились две радиофицированные машины, и стоявший у двери полицейский сообщил мне, что в мастерской был убит человек. Я сразу пошел туда.

— Покойный лежал на полу. Кроме него в комнате находились мисс Хейден, ее дочь Дэни Кэри, доктор Боннер и дворецкий Чарльз Флетчер. Мистер Харрис Гордон, адвокат, который, по словам полицейских, приехал чуть раньше меня, также был там. Я немедленно начал расследование.

Он кашлянул и посмотрел по сторонам.

— В результате моего расследования было выявлено, что мисс Хейден и ее дочь были единственными двумя лицами, которые находились в комнате в то время, когда был нанесен удар, приведший к смерти покойного. Опросив мисс Хейден и ее дочь, я выяснил, что дочь ударила покойного стамеской, находившейся в скульптурной мастерской, во время спора между ним и мисс Хейден. Стамеска была найдена на полу рядом с телом покойного. Я отправил ее в полицейскую лабораторию на обследование.

— Простите, что перебиваю вас, инспектор Майрер, — сказал коронер, — но не будете ли вы любезны сообщить нам сейчас о результатах этого обследования?

Полицейский кивнул:

— Да, могу. Из полицейской лаборатории мне сообщили, что кровь на стамеске относится к группе «О», которая совпадает с группой крови покойного. Меня также проинформировали, что на ручке стамески обнаружены три различные группы отпечатков пальцев, а именно принадлежащих мисс Хейден, ее дочери и покойному. Некоторые отпечатки пальцев были смазаны или перекрыты другими, однако было обнаружено достаточное количество отдельных отпечатков, что позволило установить, что каждый из этих трех лиц держал стамеску в руках.

— Благодарю вас, инспектор. Пожалуйста, продолжайте.

— Завершив мое расследование, я отвез дочь, Дэниелль Кэри, в главное полицейское управление. Нас сопровождал адвокат, мистер Гордон, который, как я раньше упомянул, был на месте происшествия. В управлении мисс Кэри продиктовала полицейской стенографистке заявление, которое было затем ей прочитано в присутствии мистера Гордона и которое она подписала. Потом в соответствии с законом я отвез ее в дом предварительного заключения несовершеннолетних на Вудсайд-авеню, где передал ее дежурной надзирательнице. Мистер Гордон также сопровождал нас туда.

— У вас есть при себе копия этого заявления?

— Да, сэр.

Коронер повернулся к присяжным:

— По закону штата Калифорния несовершеннолетний не должен выступать ни в каком суде, где он или она может оказаться в опасности вследствие уголовного преступления. Единственным судом, перед которым может предстать несовершеннолетний, является суд по делам несовершеннолетних. Тем не менее, поскольку единственной нашей целью является установление физической причины смерти покойного, нам дано разрешение прочесть жюри присяжных заявление, сделанное несовершеннолетней, имеющей непосредственное отношение к рассматриваемому делу.

Он снова повернулся к полицейскому:

— Не могли бы вы огласить заявление, инспектор Майрер?

Инспектор вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Он развернул его и начал читать ровным, монотонным голосом:

«Заявление мисс Дэниелль Норы Кэри, несовершеннолетней:

Мое имя Дэниелль Нора Кэри, и я живу со своей матерью, Норой Хейден, в Сан-Франциско. Я находилась наверху в своей комнате, готовясь к семестровой аттестации, когда услышала голоса, шедшие из находящейся внизу мастерской моей матери. Я знала, что моя мать и Рик целый день из-за чего-то ссорились. Обычно, когда между ними возникала ссора, я оставалась в своей комнате, потому что это всегда сильно расстраивало меня. Но эта ссора, продолжавшаяся весь день, становилась все более ожесточенной, и я начала бояться за свою мать. Однажды раньше, когда они поссорились, Рик ударил ее и она три дня не могла выйти из дома, потому что у нее был подбит глаз, а моя мать никогда не покажется на публике с подбитым глазом.

Их голоса становились все громче и громче. Потом мне показалось, что я услышала, как моя мать вскрикнула и как Рик закричал: «Я убью тебя!» Я выбежала из комнаты и начала быстро спускаться по лестнице в мастерскую. Я очень испугалась за мою мать, и когда я открыла дверь в мастерскую, то увидела, что Рик, схватив ее руку, заламывает ее назад, из-за чего моя мать ударилась спиной о стол. Я схватила стамеску со стола, стоявшего возле двери, и побежала к ним. Я закричала на него, чтобы он оставил мою мать в покое. Он выпустил ее руку и обернулся. Он сделал шаг по направлению ко мне и велел мне убираться оттуда к черту. Я забыла, что держу стамеску в руке, и ударила его в живот кулаком.

Он стоял там секунду-другую, затем приложил руки к своему животу и сказал: «Боже мой, Дэни, для чего тебе надо было прийти сюда и сделать такую глупость?» Потом я увидела стамеску, торчащую между его рук, и кровь, стекающую с нее.

Я побежала мимо него к моей матери, крича: «Я не хотела делать это!» Моя мать оттолкнула меня в сторону и подошла к Рику. Он повернулся к ней, вытащил стамеску и вложил в ее руку. Казалось, что кровь полилась из него потоком, и моя мать выронила стамеску на пол. Рик сделал один шаг к ней и затем тоже упал. Я больше не могла видеть это, поэтому я закрыла лицо руками и начала кричать.

Потом в мастерскую вбежали Чарльз и Вайолит, и Вайолит ударила меня по лицу, и я перестала кричать. Затем пришел доктор Боннер и сообщил мне, что Рик мертв. Думаю, что это все, за исключением того, что я не хотела делать этого.

Я прочла вышеизложенное заявление, которое я сделала добровольно и по своему собственному желанию, и утверждаю, что это верное и точное изложение происшествий, здесь описанных».

Полицейский взглянул на присяжных. Он по-прежнему говорил тем же ровным, монотонным голосом:

— Заявление, разумеется, подписано Дэниелль Норой Кэри.

Коронер повернулся к помощнику окружного прокурора:

— У вас есть вопросы, мистер Картер?

Картер покачал головой.

— Благодарю вас, инспектор. Вы можете спуститься вниз.

Служащий суда объявил, когда полицейский прошел мимо него:

— Нора Хейден.

Я встал, когда Нора поднялась с места и скользнула мимо меня в проход. Ее лицо было бледным, взгляд каменным, губы плотно сжатыми. Впервые я увидел в ней что-то от ее матери. Она держалась прямо, высоко подняв голову. Она шла в бой с развевающимися знаменами.

Она принесла присягу и прошла к свидетельскому креслу. Харрис Гордон занял место рядом с помощником окружного прокурора.

Голос коронера был сочувственным и мягким. Имя Хейден по-прежнему много значило в этом городе.

— Пожалуйста, сообщите присяжным, мисс Хейден, что вы знаете о событиях, о которых здесь уже говорилось.

Она заговорила тихо, но ее голос был слышен, по крайней мере, присяжным и публике, сидевшей в нескольких первых рядах. Однако я чувствовал, как напряглись посетители, сидевшие позади меня и желавшие расслышать то, что она говорит.

— Мистер Риччо и я ссорились. Несколько лет он был моим импресарио, но его услуги перестали меня удовлетворять и я уволила его. Он был недоволен выходным пособием, которое я была готова ему предложить, и продолжал спорить весь день. Наконец вечером он вошел в мастерскую, где я работала, и стал вести себя крайне непристойно. Я сказала ему, чтобы он оставил меня в покое, что я не могу так работать, что я не могу сосредоточиться, что он губит скульптуру, которую я создаю.

— В этот момент он схватил меня за плечи и начал яростно трясти, говоря, что не позволит отделаться от него под подобными предлогами. Я пыталась оттолкнуть его, но он схватил меня за руку и начал выкручивать ее назад, из-за чего я ударилась спиной о стол, испытав жуткую боль. Затем открылась дверь, и в мастерскую вбежала Дэни, крича на него. Он повернулся к Дэни и сказал, чтобы она убиралась вон.

— Я видела, как она ударила его. Помню, как это поразило меня. Я никогда раньше не замечала, чтобы Дэни кого-либо била. Она всегда была очень сдержанной и послушной девочкой, спокойной и умеющей владеть собой. Вы никогда не знали, что она дома, если не видели ее.

— Потом мистер Риччо обернулся, и я заметила кровь. Дэни бежала мимо него ко мне, крича, что она не хотела делать это. Я велела ей отойти в сторону, а сама попыталась помочь мистеру Риччо. Я не понимала, что произошло, пока не увидела стамеску в его руке. Он… дал ее мне… и она была покрыта кровью. Я выронила ее. Он стал падать. Я пыталась подхватить его, но он был уже на полу.

На ее глаза набежали слезы. Она закашлялась, попыталась снова заговорить, но не могла произнести ни слова, затем начала плакать. Но так, как плачут леди. Изящно поднеся платок к глазам.

В зале стояла абсолютная тишина, когда прозвучал мягкий, сочувственный голос коронера:

— Пожалуйста, принесите мисс Хейден стакан воды.

Служащий налил воды в стакан из графина, стоявшего на его столе, и подал ей. Она утонченно отпила несколько глотков.

— Не хотели бы вы сделать небольшой перерыв, мисс Хейден? — спросил коронер.

Нора посмотрела на него с благодарностью:

— Я… Я… думаю, что в этом нет необходимости. Сейчас я буду в полном порядке. Благодарю вас.

— Продолжайте, мисс Хейден.

Нора сделала еще один глоток и снова начала говорить. Ее голос был напряженным и слабым, но его по-прежнему можно было слышать.

— Дэни продолжала кричать, и в мастерскую вошел дворецкий. Я попросила его вызвать врача, а сама уведомила полицию. Потом я пошла к мистеру Риччо и попыталась облегчить его страдания. — Ее глаза вновь наполнились слезами. — Но я не могла ничего сделать. Никто не мог ничего сделать. Я знаю, что Дэни не хотела причинить ему вреда. Это был несчастный случай. Дэни не обидит и мухи.

Она на мгновение замолчала, и можно было видеть, как она пытается снова овладеть собой. Потом она подняла голову и посмотрела прямо на присяжных:

— Полагаю, что во всем виновата я сама, — храбро сказала она. — Я должна была быть лучшей матерью. С другой стороны, думаю, каждая мать говорит это себе.

Произнеся эти слова, она словно покрыла торт глазурью. Среди присяжных было пять женщин, и все они плакали вместе с ней.

Нора повернулась и взглянула на коронера:

— Боюсь… боюсь, что это все, что я могу сказать.

Он кашлянул:

— У вас есть вопросы, мистер Картер?

Картер встал:

— Мисс Хейден, вы сообщили нам, что попросили дворецкого вызвать врача, а сами уведомили полицию, после чего отправились оказывать помощь мистеру Риччо. Это так?

Нора кивнула:

— Да.

— Однако, когда инспектор Майрер прибыл на место происшествия, мистер Гордон, ваш адвокат, уже был там. Когда вы позвонили ему?

— Полагаю, после того, как я позвонила в полицию. Я действительно не могу сказать, когда именно это было. Я была так расстроена, что точно не помню.

Я спросил себя, понял ли Картер, что Нора лжет. Если я действительно знал Нору, то она — я был уверен — даже не отдает себе в этом отчета. Очевидно, Картер решил оставить это без внимания.

— Какие у вас были отношения с мистером Риччо?

— Он был моим импресарио, — ответила Нора.

— Но он жил в вашем доме, не так ли?

— Да.

— Это обычная практика в вашей профессии?

— Не знаю, — ответила Нора. — Но в случае со мной это была необходимость. Это было нечто большее, чем просто штатная работа.

— Тем самым вы хотите сказать, мисс Хейден, что между вами и мистером Риччо были не чисто деловые, а намного более тесные личные отношения?

Гордон встал со своего места:

— Возражаю! Вопрос несущественный и не имеющий отношения к цели данного следствия.

— Принимается.

— Собирались ли вы и мистер Риччо когда-нибудь пожениться?

— Возражаю! Я почтительно прошу суд предложить помощнику окружного прокурора ограничиться вопросами, относящимися к целям этого следствия.

— Принимается, — сказал коронер. Его голос прозвучал раздражительно, когда он обратился к Картеру: — Вы должны ограничиться только такими вопросами.

Картер взглянул на Нору:

— Вы видели, как ваша дочь взяла стамеску, которой она якобы ударила мистера Риччо?

— Нет.

— Вы видели, что она держала ее в руках, когда она ударила его?

— Нет.

— Вы знали, что стамеска лежит на столе возле двери?

— Полагаю, что да.

— Вы обычно оставляли эту стамеску там? Разумеется, вы должны были понимать, что такой острый инструмент мог быть потенциально опасным?

— Я оставляла стамеску там, где работала ею. В данном случае я положила ее на тот стол, потому что я работала именно там над статуэткой из красного дерева. — Теперь она говорила твердым голосом. — Это была моя мастерская. Помимо этой стамески там много других инструментов, относящихся к моей профессии, в том числе карбидная паяльная лампа. Я скульптор, и меня интересует только то, что я создаю, а не то, где находятся мои инструменты. Я никогда не рассматривала ни один из них как представляющий потенциальную опасность. Они — основа моего искусства.

— Больше нет вопросов, — сказал Картер и сел.

По-прежнему высоко подняв голову, Нора спустилась с места, где она давала свидетельские показания. Ее искусство было ее щитом, который она подняла перед собой, чтобы ничто в мире не могло коснуться ее. Она была за ним в полной безопасности.

Оставался еще один свидетель — Чарльз. Его показания лишь подтвердили все то, что уже раньше было сказано, и я предположил, что именно поэтому не была вызвана Вайолит. Потом коронер передал дело присяжным.

Они отсутствовали не больше пяти минут. Старшина присяжных огласил решение:

— Это жюри присяжных пришло к заключению, что покойный, Антони Риччо, встретил смерть в результате удара, нанесенного острым предметом, находившимся в руках известной Дэниелль Норы Кэри, несовершеннолетней, при законной защите ее матери.

Зал заседаний наполнился глухим шумом, и, повернувшись, я увидел, как забегали репортеры, когда коронер ударил по столу своим молотком. Я отступил в сторону, давая возможность Норе и Гордону выйти раньше меня в проход. Они вышли из зала, их сопровождали вспышки камер. Я решил подождать, пока уйдут фотографы, и снова сел.

Зал уже почти опустел. Я взглянул через проход. Там сидела молодая женщина, которая делала пометки в маленькой книжке. Она закрыла ее, посмотрела на меня и кивнула. Я машинально кивнул в ответ и только потом узнал ее. Надзирательница Дэни.

Я встал:

— Здравствуйте, мисс Спайсер.

— Полковник Кэри, — спокойно ответила она.

— Вы видели Дэни сегодня утром?

Она кивнула.

— Как она?

— Она все еще чувствует себя немного потерянной. Но она будет в полном порядке, когда привыкнет к этому. — Мисс Спайсер поднялась. — Я должна идти.

— Конечно, — сказал я.

Я шагнул в сторону и наблюдал, как она торопливо шла по проходу. Как она сказала, Дэни привыкнет к этому. Словно это было нормально. Привыкнуть к нахождению в тюрьме.

Коридоры были пустыми, когда я шел к выходу. Яркий солнечный свет ослепил меня, и я не заметил Харриса Гордона, пока он не оказался прямо передо мной.

— Ну, полковник Кэри. Что вы думаете?

Я покосился на него:

— Был это судебный процесс или нет, но они хорошо потрудились, чтобы повесить Дэни.

— Есть большая разница между убийством при смягчающих обстоятельствах и преднамеренным убийством, — сказал он, шагая рядом со мной.

— Угу, — сухо ответил я. — Мы можем быть благодарны за мелкие услуги.

— Есть одна вещь, о которой там не говорилось, но которую, я считаю, вы должны знать.

Я взглянул на него:

— Что это?

— То, что сказала Дэни, подписав это заявление в полицейском управлении.

— Почему вы позволили ей сделать заявление?

— У меня не было выбора, она настаивала на этом. Затем, когда я не хотел, чтобы она подписывала его, она также настояла на своем.

Я немного помолчал.

— Что она сказала?

Он посмотрел на меня:

— «Теперь они отправят меня в газовую камеру?» Потом она начала плакать. Я сказал ей, что они не будут этого делать, но она не верила мне. Чем больше я уверял ее, тем истеричнее она становилась. Я вызвал доктора Боннера, который приехал и сделал ей укол. Он поехал с нами в дом предварительного заключения несовершеннолетних, но даже это не помогло. Дэни впала в еще более сильную истерику. Это явилось главной причиной их решения передать ее на ночь под мою опеку. Она билась в истерике до тех пор, пока ее бабушка не решила сообщить ей то, что наконец успокоило ее.

— Что именно?

— То, что вы приезжаете, — сказал он. — То, что вы не позволите, чтобы с ней что-либо случилось.

Часть четвертая

О ДЭНИ

1

Когда Дэни была совсем маленькой и не хотела оставаться в темноте, она, бывало, смотрела на меня из своей кроватки и говорила своим детским голоском: «Папочка, выключи ночь». И я привычно щелкал выключателем маленькой лампы в ее комнате, после чего она закрывала глаза и засыпала, чувствуя себя в безопасности в хорошо знакомом ей мире.

Мне бы хотелось, чтобы и теперь это можно было делать так же легко. Однако я уже больше не мог выключать ночь, зажигая свет. Жюри присяжных при коронере позаботилось об этом.

Я наблюдал, как Гордон сел в свою машину и уехал. Я повернулся и какое-то время пристально смотрел на здание суда, затем пошел к стоянке на Голден Гейт-авеню, где оставил свою машину.

Детский стишок все время звучал у меня в ушах: «Шалтай-Болтай сидел на стене, Шалтай-Болтай свалился во сне».

Впервые я понял, кем должны были чувствовать себя подданные короля, когда не смогли вновь собрать разбившегося Шалтая-Болтая. Глупцами. Прежде всего они не должны были позволить ему свалиться со стены. Я также не должен был позволить Дэни упасть.

Может быть, я был в этом виноват. Я вспомнил, как вчера днем сидел в ее маленькой комнатке в доме предварительного заключения несовершеннолетних и пытался объяснить ей, почему я не мог приезжать к ней. Я также вспомнил, как звучало мое объяснение. Даже если это была правда, а я знал, что это именно так, я убедился, что в нее трудно было поверить.

И Дэни все еще оставалась ребенком, несмотря на то, что так умело курила. Чему она верила? Я не мог сказать. Но я мог сказать, что она хотела верить мне, что она хотела доверять мне. Тем не менее она была не совсем уверена, что она должна так поступать. Я ушел от нее прежде и мог уйти опять.

Об этом было сказано иначе. Не так многословно. Но это все равно там присутствовало — это лежало в ее мыслях, в ее действиях. Она была слишком взрослой, чтобы сказать об этом вслух, и слишком юной, чтобы скрыть это от меня. Было так много всего, что нам следовало сказать друг другу и вновь узнать друг о друге, но только для этого не было достаточно времени.

Непроизнесенные слова прицепились к нам подобно невидимому облаку, когда настало время прощаться:

— Я приду к тебе завтра.

— Нет, — сказала она. — Здесь не пускают посетителей на неделе. Но я увижусь с тобой во вторник. Мисс Спайсер сообщила мне, что в этот день состоится слушание.

— Я знаю.

— Мама будет там?

Я кивнул:

— А также бабушка. — Я нагнулся и поцеловал ее. — Будь умницей и не беспокойся ни о чем, котенок.

Внезапно она подняла руки и обняла меня за шею, прижавшись лицом к моей щеке.

— Теперь я ничего не боюсь, папочка, — с жаром прошептала она. — Теперь, когда ты снова дома.

И только оказавшись на улице при дневном свете, я понял, что она имела в виду. Но я не приехал домой, чтобы остаться жить в этом доме. Это было всего лишь временное пребывание.

Было четыре часа, когда я вернулся к себе в мотель. Сигнальная красная лампочка загоралась и гасла в моем номере. Я поднял телефонную трубку. Лампочка продолжала бы мигать красным светом до тех пор, пока я не позвонил бы оператору. Я сообщил ей свое имя и номер комнаты.

— Звонила миссис Хейден. Очень важно, чтобы вы перезвонили ей, как только придете.

— Благодарю вас. — Я на секунду положил трубку, затем набрал номер, который дала мне оператор.

На звонок ответила горничная, и сразу же трубку взяла старая леди.

— Ты один? — спросила она сдержанным тоном.

— Да.

— Мне очень важно увидеться с тобой.

— Для чего?

— Я не хочу говорить об этом по телефону, — сказала она. — Но поверь мне, Люк, это очень важно. Иначе я бы не позвонила тебе. — В ее голосе появилась напряженная нотка. — Ты можешь приехать на обед? Я позабочусь, чтобы мы были одни.

— В какое время?

— Семь часов?

— Отлично. Я буду.

— Спасибо, Люк.

Я положил трубку и стал раздеваться. Горячий душ должен был снять напряжение моих мышц. Я лениво спросил себя, чего хочет старая леди. Если она беспокоилась по поводу моей поддержки ей завтра в суде, то напрасно. В этом вопросе у меня не было выбора.

Хотя вечер был только слегка прохладным, в камине бушевал огонь, когда горничная провела меня в библиотеку большого дома. Старая леди сидела в одном из кресел лицом к огню.

— Налей себе что-нибудь выпить, Люк.

— Спасибо. — Я прошел к серванту и плеснул немного бурбона на кубики льда, затем добавил воды. Я повернулся к моей бывшей теще. — Ваше здоровье.

— Спасибо.

Виски имело тонкий букет и было приятным на вкус. Прошло много времени с тех пор, как я мог позволить себе пить подобный бурбон. Я не спеша отпил немного виски. Не было никакого смысла жадно глотать его.

— Ну так в чем дело? — спросил я.

Старая леди взглянула на меня:

— Горничная ушла?

Я кивнул.

— Удостоверься, закрыта ли дверь.

Я пересек комнату и проверил дверь. За ней никого не было. Я вернулся назад к старой леди:

— Почему такая таинственность?

Она молча взяла свою сумочку и открыла ее. Вынув конверт, она протянула его мне. Письмо было адресовано ей. Я вопросительно взглянул на нее.

— Прочти это.

Я поставил свой стакан и развернул письмо. Она было отпечатано на машинке на простой белой бумаге.

Уважаемая миссис Хейден.

Вы не знаете меня, но я длительное время был другом Тони. Несколько недель назад он дал мне пачку писем, которые, по его словам, являются очень важными, и попросил сохранить их для него. Он также сообщил мне, что у него масса хлопот с вашей дочерью и, когда придет время рассчитаться, эти письма послужат гарантией, что он получит все, что идет ему в руки. Когда я прочел в газетах в субботу утром, что с ним случилось, я развернул пачку и просмотрел письма. Они от обеих: и от вашей дочери, и от вашей внучки, причем последнее письмо написано два месяца назад. Они должны очень заинтересовать полицию и даже больше газеты, поскольку они обе были любовницами Тони. Но теперь Тони мертв, и я совершенно не заинтересован в том, чтобы доставлять кому-либо новые неприятности в дополнение к уже имеющимся. Поэтому, если вас интересуют эти письма, поместите следующее объявление в разделе «Подробности личной жизни» «Игзэминера» не позднее четверга: ПРИХОДИ ДОМОЙ. ВСЕ ПРОЩЕНО. ТЕТЯ СЕСИЛИЯ. В этом случае я свяжусь с вами, прежде чем отправлюсь с ними куда-нибудь еще. Но помните, никаких адвокатов и никаких полицейских или никакой сделки.

Письмо было без подписи. Я взглянул на нее.

— Ну, что ты думаешь? — спросила она.

— Это мог бы быть какой-то маньяк. Я слышал в новостях о психах, пишущих людям письма.

— Думаю, что это не так, Люк. Я позвонила Норе и спросила ее, писала ли она какие-либо письма Риччо, и она ответила утвердительно. Я поинтересовалась, что в них было, и она ответила, что это не мое дело. Затем я спросила, знает ли она о том, что Дэни тоже писала ему письма, и она пришла в ярость и бросила трубку.

— Это типично для Норы. Как только происходит то, с чем она не хочет сталкиваться, она уходит от этого. Вы думаете, что за этим письмом что-то кроется?

— Может быть, и нет, — сказала она. — Но я, разумеется, не хотела бы рисковать.

— Это не что иное, как дешевый шантаж. Даже если вы откупитесь, вы не будете знать, не оставили ли они у себя несколько писем для последующего вымогательства. Я бы передал это полиции.

— Неужели еще мало написано об этом в газетах? Ты хочешь большего?

Я уставился на нее:

— Неужели вы не сделали больше, чем достаточно, чтобы защитить доброе имя Хейден? — язвительно бросил я в ответ. — Неужели вы думаете, что что-то может помочь Норе утаить шило в мешке? Вы думаете, что люди так глупы, что не понимают, что творится в ее доме?

— Нет. Люди не глупы. Ты глуп! — Она сердито засунула конверт обратно в свою сумочку. — Меня больше не волнует, что пишут или печатают про Нору. Я бессильна что-либо сделать, чтобы изменить это, и, говоря откровенно, даже не собираюсь пытаться. Но, возможно, ты не прочел письмо.

— Я прочел письмо.

— Ты прочел то место, где говорится, что письма были и от Дэни и что она тоже была любовницей Риччо? — раздраженно спросила старая леди.

— Я прочел его. Но я не обратил на это никакого внимания. В конце концов Дэни всего лишь ребенок.

— В таком случае ты еще глупее, чем я думала. Дэни может быть ребенком по возрасту, но смотрел ли ты внимательно на нее? В физическом отношении она является зрелой девушкой с тех пор, как стала чуть старше одиннадцати лет. Она во всем повторяет свою мать. Нора впервые имела половые сношения, когда ей едва исполнилось тринадцать лет, сделала первый аборт, когда ей было немногим больше пятнадцати. У нее было по крайней мере еще два аборта, о которых я знаю, до того, как она вышла за тебя замуж.

Я уставился на нее:

— И вы все это знали?

Она опустила глаза:

— Я знала это, — тихим голосом призналась она. — Но я надеялась, что это останется в прошлом, если она выйдет за тебя замуж. Что она повзрослеет и увидит, какой она была дурой.

— Но вы по-прежнему стояли на ее стороне. Вы по-прежнему защищали ее.

— Я ее мать, — просто сказала старая леди. Она держалась со своего рода гордым достоинством. — Меня никогда по-настоящему не волновало имя Хейден. Все мои мысли были о моей дочери. Точно так же, как и сейчас я беспокоюсь не об имени, а о Дэни. Я не хочу, чтобы она погибла, не получив ни одного шанса на спасение. Я не хочу, чтобы она стала такой же, как ее мать. Я хочу помочь ей.

— Нора заявила, что я даже не являюсь отцом Дэни, — сказал я.

— Я знаю, что заявила Нора. Наверное, я достаточно взрослая, чтобы теперь примириться с правдой. Меня интересует, а как ты?

Я поставил свой стакан:

— Испытайте меня и увидите.

Она спокойно встретила мой взгляд:

— Думаю, даже Нора не знает, являешься ты отцом Дэни или нет.

Я промолчал.

— Итак, ты видишь, — мягко продолжала она, — все возвращается к тебе. К тому, какие чувства ты питаешь к Дэни.

Я поднял стакан и снова немного отпил из него. Кубики льда растаяли, и изысканный вкус виски потерялся в воде. Судя по всему, это всегда возвращалось ко мне. Харрис Гордон в субботу сказал то же самое, только, может быть, другими словами, которые, однако, никак не изменили сути сказанного. Или я был ее отцом, или не был.

Я повернулся к серванту и налил себе еще немного виски. Я думал о ребенке, которого любил, пока однажды не узнал то, о чем заявила Нора. Затем перед моими глазами встала малышка, с которой я играл на катере в Ла-Джолле после того, как Нора сказала, что я не ее отец. Я знал, что люблю эту крошку так же сильно, как любил бы свое собственное дитя. И так же сильно теперь, как и тогда.

Я повернулся к своей бывшей теще:

— Думаю, что отцовство — это нечто большее, чем просто деторождение, — сказал я. — Оно также требует любви.

Ее ясные старческие глаза заблестели:

— Все, чего оно требует, Люк, это любви. Все остальное на самом деле не имеет никакого значения.

Я отпил немного виски и сел.

— Итак, что мы должны сделать с письмом?

— Я уже поместила объявление. Оно появится в четверг. Сегодня понедельник. Таким образом, у нас есть три дня, чтобы выяснить, где находятся письма и у кого.

— Два дня. Завтрашний день и среда. Сегодняшний день уже подходит к концу, а значительную часть завтрашнего мы проведем в суде. Я даже не знаю, где начать. Я ничего не знаю о Риччо. Даже о том, кто были его друзья.

— Сэм Корвин должен знать.

— Сэм? — удивленно спросил я. Я совсем не подумал о Сэме. Странно, что я забыл о нем. Они с Норой поженились примерно через год после нашего развода. Несколько раз я видел его в доме, когда привозил Дэни обратно после того, как кончалось время ее пребывания у меня в гостях. Он всегда был вежлив и дружелюбен.

— Да, Сэм. Бедный Сэм. Он знал, что из себя представляет Нора, когда женился на ней, но надеялся, что сможет изменить ее. Однако после того, как она встретила Риччо, видимо, даже Сэм махнул на нее рукой. Именно из-за Риччо Сэм развелся с ней и сумел взыскать в судебном порядке свою долю общей семейной собственности.

— В таком случае у Сэма должно было быть что-то на нее? — спросил я.

— У него есть что-то на них обоих.

Дверь позади нее открылась, и в комнату вошла горничная.

— Обед подан, мэм.

Мы поднялись, и старая леди улыбнулась мне:

— Ты предложишь мне свою руку, Люк?

Я улыбнулся ей в ответ:

— Это была бы для меня большая честь.

2

Впервые я подходил к входу в это здание. Стоянка была забита автомобилями, и мне пришлось оставить свою машину в стороне за несколько кварталов. Я шел по извивающейся дорожке, идущей с улицы к зданию. Садовник в рабочем комбинезоне был занят тем, что подстригал аккуратную живую изгородь, обрамлявшую дорожку. Он взглянул на меня, когда я проходил мимо, и я заметил крупные капли пота на его лбу, вызванные лучами утреннего солнца.

Я посмотрел на стеклянные двери. Золотыми тиснеными буквами на них была сделана надпись:

ШТАТ КАЛИФОРНИЯ

ОКРУГ САН-ФРАНЦИСКО

Суд по делам несовершеннолетних

Департамент по надзору за находящимися в предварительном заключении

Администрация Калифорнии по делам несовершеннолетних

Я вошел внутрь и оказался в просторном вестибюле, заполненном репортерами и фотографами. Сработали несколько ламп-вспышек, и группа репортеров окружила меня. Они были далеко не так напористы, как на днях.

— Вы не могли бы нам сообщить что-нибудь о своих планах по защите вашей дочери, полковник Кэри?

Я покачал головой:

— Нет, не могу. Насколько я понимаю, по законам этого штата не существует такого понятия, как «судебный процесс над несовершеннолетним». Это всего лишь первое из серии слушаний по вопросу об опеке.

— Вы будете пытаться получить дочь под свою опеку?

— Такое решение — прерогатива суда. Я убежден, что при этом в первую очередь должны быть учтены интересы моей дочери.

— Вы видели вашу дочь?

— Я посетил ее в воскресенье днем.

— Ее мать была с вами?

— Нет, ее мать была больна.

— Навещала ли ее вообще ее мать?

— Не знаю. Но я точно знаю, что там были свертки от ее матери.

— Вы знаете, что в них было?

— Одежда, книги, конфеты.

— О чем вы говорили со своей дочерью?

— Ни о чем особенном. Думаю, это был обычный разговор отца с дочерью.

— Рассказала ли она вам еще что-нибудь о том, что произошло в пятницу вечером?

Я взглянул на репортера, который задал этот вопрос:

— Мы об этом не говорили совсем.

— Вы узнали что-нибудь, что могло бы пролить дополнительный свет на то, что случилось?

— Нет, — сказал я. — Мне не известно ничего, помимо того, что я услышал вчера в ходе следствия, проведенного коронером. Полагаю, что большинство из вас были там. А теперь, если бы вы были так любезны, чтобы дать мне пройти…

Они расступились и пропустили меня.

Помещение суда по делам несовершеннолетних находилось далеко от входа, слева от вестибюля. Я пошел в направлении, указанном стрелкой, по длинному коридору, затем свернул за угол. Другая стрелка указывала вниз на лестничный пролет. Я спустился вниз и вышел напротив застекленной приемной комнаты. Я прошел через комнату и открыл дверь в зал суда по делам несовершеннолетних.

Это был небольшой зал заседаний с подиумом в дальнем конце. Перед судейским столиком стояли длинный стол и вокруг него несколько стульев. Чуть в стороне от стола, между ним и скамьей, находились маленький столик и стул. Стены были выкрашены в официально выглядевший желтовато-коричневый цвет, в длинной стене были четыре больших окна. Остальное пространство было заставлено другими стульями и скамьями.

Пока я там стоял, через одну из дверей позади судейского столика в зал вошел какой-то человек. Увидев меня, он остановился.

— Здесь проводится слушание по делу Дэни Кэри? — спросил я.

— Да, но вы пришли слишком рано. Судебное заседание не открывается раньше девяти часов. Вы можете подождать снаружи в приемной. Вас вызовут.

— Благодарю вас.

В приемной было несколько скамеек. Я посмотрел на свои часы. Было 8.35. Я закурил.

Несколько минут спустя в приемную вошел еще один человек. Он взглянул на меня, тоже закурил и сел.

— Судья еще не пришел?

Я покачал головой.

— Черт побери, — сказал он. — Бьюсь об заклад, что потеряю зарплату за полдня. Каждый раз, когда я прихожу сюда, это стоит мне денег. Они никогда не приступают к моему делу в начале заседания.

— У вас здесь ребенок?

— Угу, — сказал он, дернув головой. Пепел с его сигареты упал на его грязную рабочую блузу. Он не обратил на это никакого внимания. — Они держат мою дочь здесь. Она всего лишь шлюха, вот кто она такая. Я сказал им, что в следующий раз, когда они сцапают ее, они могут держать ее, сколько захотят. Так нет, они во что бы то ни стало заставляют меня сюда приходить.

Он уставился на меня:

— Послушай, твое лицо кажется мне знакомым. Я уже видел тебя здесь раньше, а?

— Нет, мы видимся первый раз.

— Братишка, ты влип. Они заставят тебя приходить и приходить сюда, пока ты не согласишься взять свою детку опять домой. Вот что они сделали со мной. Ей тока пятнадцать с половиной, говорят они. Ты должен дать ей шанс, говорят они. Ладно, я делаю это, и что происходит? Два дня спустя она околачивается в отеле, давая всем желающим за пять долларов с брата. Полиция хватает ее, и вот я снова здесь. — Он покосился на меня через табачный дым. — Ты уверен, что я раньше тебя не видал?

Я покачал головой.

Он внимательно посмотрел на меня еще некоторое время, затем щелкнул пальцами:

— Я знаю тебя! Я видал твою фотку в газетах. Ты тот парень, чья малышка прикончила дружка своей матери?

Я промолчал.

Он наклонился ко мне и конфиденциальным тоном прошептал:

— Ну, не сука ли? Во что попадают детки сегодня! Скажи мне, этот малый трахал и ее тоже? Я бы не удивился, если бы он этим занимался. Газеты тебе и половину не расскажут того, что было.

Я почувствовал, как сжались мои кулаки. Сделав усилие, я расслабил пальцы. Не было никакого смысла приходить в ярость. Это было всего лишь то, к чему я должен привыкнуть. Я почувствовал, как кольнуло в сердце. Дэни тоже придется к этому привыкнуть. И это было еще хуже.

В комнату вошли две женщины. Они были похожи на мексиканок и взволнованно тараторили по-испански. Увидев нас, они резко замолчали, затем прошли к скамье и сели. Более молодая из них казалась беременной.

Спустя секунду в приемную вошла темнокожая девица, за ней еще мужчина и женщина. Лицо женщины было опухшее, в кровоподтеках, один глаз был подбит. Мужчина сделал попытку взять ее за руку, чтобы отвести к скамье, но она сердито отбросила его руку и села у противоположной стены. Она не смотрела на него.

Темнокожая обратилась к одной из испанок:

— Думаешь, милая, они собиратся отдать тебе твой дочка назад?

Беременная женщина отреагировала так, как обычно отвечают неосведомленные люди:

— Я не знаю, — сказала она с едва заметным испанским акцентом.

— Это пособие, из-за которого они хотят оставлять ее здесь, милая. Я уверен в этом. Если она остается здесь, это стоит только сорок в месяц, чтобы ее содержать. Они разрешают тебе взять ее домой — и тогда они должны дать тебе семьдесят. Дело в деньгах, милая.

Беременная молодая женщина пожала плечами. Она сказала что-то по-испански другой женщине, и та резко кивнула головой в знак согласия. Сидящая на скамье у стены женщина с подбитым глазом начала молча плакать.

По лестнице спустились еще несколько человек, и вскоре все скамьи были заняты. Те, кому не хватило места, начали собираться в коридоре за пределами приемной. Без пяти девять появился Харрис Гордон, за ним шли Нора и ее мать. Я поднялся и вышел из комнаты им навстречу.

Харрис Гордон бросил взгляд сквозь стеклянную дверь.

— Похоже, что комната переполнена.

— Остались только стоячие места, — сказал я. — Очевидно, что неприятности не только у нас одних.

Он странно взглянул на меня:

— Люди, попавшие в беду, редко остаются одни. Подождите здесь. Я пойду выясню, когда судья предполагает заняться нами.

Он исчез в коридоре. Я повернулся к Норе:

— Как ты себя чувствуешь? — вежливо спросил я.

Она кивнула, всматриваясь в мое лицо в поисках насмешки:

— Я в полном порядке. После того, как вчера я выдержала это судебное заседание, я отправилась домой и легла в постель. Я была совершенно измотана.

— Могу понять. То, что ты сделала, было непросто сделать.

— Я хорошо выступила? Я не хотела говорить ничего, помимо того, что должна была сказать. Я с большим трудом собралась, чтобы давать показания, но у меня не было выбора, не так ли?

— Совершенно верно. У тебя не было выбора.

Вернулся Гордон.

— Нам не придется ждать долго, — сказал он. — Наше дело третье в списке дел, назначенных к слушанию. Первые два не должны занять более пятнадцати минут, как сообщил мне служащий суда.

Я закурил и прислонился к стене. Дверь в зал заседаний открылась, и я услышал, как выкликнули чье-то имя. Повернувшись, я увидел, что поднялись две мексиканки. Дверь за ними закрылась. Было ровно девять часов.

Они пробыли там не больше десяти минут. Когда они проходили мимо нас, беременная женщина плакала. Служащий выкликнул другое имя. Это был мужчина, который пришел следом за мной.

Он вышел меньше чем через десять минут с выражением самодовольного удовлетворения на лице. Направляясь к лестнице, он остановился передо мной:

— На этот раз они собираются подержать ее подольше. Я сказал им, что они могут выбросить ключ от ее камеры и мне на это будет наплевать.

Я промолчал. Он повернулся и потопал к лестнице. Я услышал, как сзади нас раздался голос:

— Кэри.

Мы прошли через приемную и вошли в зал заседаний. Служащий суда жестом предложил нам сесть за стол, стоявший перед судейским столиком, и со скучающим выражением на лице оглядел нас.

— Вы здесь первый раз?

Мы кивнули.

— Судья вышел на минутку. Он сейчас вернется.

Не успел он сказать это, как дверь за ним открылась.

— Всем встать и повернуться к суду, — провозгласил служащий. — Да будет вам известно, что идет заседание Суда по делам несовершеннолетних, штат Калифорния, округ Сан-Франциско, под председательством достопочтенного судьи Сэмюела А. Мэрфи.

Судья был высоким мужчиной, которому шел седьмой десяток. Его волосы были белыми и тонкими, сквозь роговые очки пронизывающе смотрели его синие глаза. На нем был мятый коричневый костюм, белая рубашка и темно-бордовый галстук. Он сел и взял в руки документ со стола перед собой. Затем он кивнул служащему. Тот встал и прошел к двери с правой стороны. Открыл ее:

— Дэниелль Кэри.

Дэни вошла в зал и нерешительно оглянулась. Потом, увидев нас, она побежала к нам. Нора привстала со своего места, и они обняли друг друга. Дэни плакала:

— Мама, мама, с тобой все в порядке?

Я не мог разобрать, что бормотала Нора. На мгновение я отвернулся. Я сразу все понял и не поверил и половине того, что устроила Нора. В двери появился еще один человек. Это была мисс Спайсер, надзирательница. Она стояла и наблюдала за Дэни и Норой.

Я взглянул на судью. Он тоже наблюдал за этой сценой. У меня было ощущение, что так или иначе это имело важное значение и что судья очень тщательно поставил этот спектакль.

На этой же стороне комнаты открылась другая дверь, и в зал вошел одетый в форму полицейский. Это был шатен среднего роста. На сине-золотой нашивке на его плече виднелись знаки различия ведомства шерифа округа Сан-Франциско. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней.

Дэни отошла от Норы, поцеловала свою бабушку и подошла ко мне. Ее глаза сияли. Она поцеловала меня в щеку.

— Мама приехала, папочка. Мама приехала!

Я улыбнулся ей:

— Я говорил тебе, что она приедет.

Мисс Спайсер вошла в зал заседаний и подошла к краю стола:

— Сядь здесь рядом со мной, Дэни.

Дэни отошла от меня и села. Она взглянула на Харриса Гордона:

— Здравствуйте, мистер Гордон.

— Здравствуй, Дэни.

Судья кашлянул:

— Это весьма неформальное слушание. Тем не менее я должен знать, кто вы. Вы не могли бы любезно представиться?

— Разрешите мне, Ваша честь?

Судья кивнул:

— Пожалуйста, мистер Гордон.

— Слева от меня Нора Хейден, мать ребенка. Справа от меня миссис Сесилия Хейден, бабушка ребенка по материнской линии. Рядом с ней полковник Люк Кэри, отец ребенка.

— А вы выступаете в качестве адвоката ребенка?

— Да, Ваша честь. А также в качестве юрисконсульта семьи.

— Понимаю. Полагаю, вы все знакомы с мисс Мэриан Спайсер, которая является надзирательницей, прикрепленной к ребенку по этому делу?

— Мы знакомы, Ваша честь.

— Тогда, думаю, мы можем начать. — Он взял со своего стола лист бумаги.

«В пятницу вечером на прошлой неделе полицейское управление, действуя в соответствии с параграфом 602 закона Калифорнии, касающимся суда по делам несовершеннолетних, передало опеку над Дэниелль Норой Кэри, несовершеннолетней, надзирательнице для содержания под арестом. Основанием для этого являлось то обстоятельство, что упомянутая несовершеннолетняя совершила непреднамеренное убийство, уголовное преступление, в штате Калифорния. С этого времени, за исключением первой ночи, когда несовершеннолетняя была освобождена из заключения и передана под опеку мистеру Харрису Гордону, адвокату, по рекомендации врача и с целью защитить здоровье и благополучие упомянутой несовершеннолетней, она находилась под арестом в доме предварительного заключения несовершеннолетних в соответствии с законом.

Мы находимся здесь сегодня утром, чтобы рассмотреть ходатайство, представленное департаментом по надзору за несовершеннолетними, о продлении содержания этой несовершеннолетней под арестом до тех пор, пока департамент не расследует надлежащим образом все факты, имеющие отношение к нахождению несовершеннолетней в этом суде».

Судья положил бумаги и посмотрел на Дэни. Его голос был ласковым, даже нежным:

— Несмотря на юридическое значение всего этого, Дэниелль, это не судебный процесс и ты не имеешь дело с уголовным судебным разбирательством. Ты находишься здесь потому, что ты совершила дурной поступок, очень дурной поступок, но мы здесь собрались не для того, чтобы наказывать тебя. Мы хотим помочь тебе, если сможем, чтобы ты больше никогда не совершала дурных поступков. Ты понимаешь это, Дэниелль?

Дэни смотрела на него расширившимися в предчувствии чего-то недоброго глазами, ее лицо было бледным, как мел.

— Думаю, что да, — нерешительно сказала она.

— Я рад, что ты понимаешь, Дэниелль. Важно, чтобы ты осознала, что, хотя ты не будешь наказана в уголовном порядке, ты не можешь избежать определенных последствий, вызванных твоим дурным поступком. Я обязан по закону сообщить тебе об этих возможных последствиях и о твоих правах в этом суде. Ты следишь за моей мыслью?

— Да, сэр.

— Этот суд имеет право забрать тебя из твоего дома и поместить в дом для малолетних преступников, находящийся в ведении штата, или в исправительное заведение, где ты будешь находиться, пока не станешь совершеннолетней. Он может также поместить тебя в лечебницу штата на обследование. Он может даже поместить тебя в воспитательный дом, если сочтет, что тебе не пойдет на пользу возвращение к твоим ближайшим или каким-либо другим родственникам. Он может в любое время, пока ты находишься в юрисдикции этого, суда, держать тебя под надзором, так что, несмотря на то, с кем ты будешь жить, ты будешь продолжать находиться в контакте с надзирательницей, прикрепленной к тебе, до тех пор, пока не будешь освобождена от этого судом или не станешь совершеннолетней. Однако я хочу, чтобы ты имела в виду следующее. Какое бы решение суд ни принял, оно будет не карательным, а только таким, чтобы, как считает суд, оно наилучшим образом обеспечивало твои интересы. Ты понимаешь это, Дэниелль?

Дэни кивнула. Она смотрела на стол перед собой. Я мог видеть, как нервно сжимаются ее руки.

— Во время любой судебной процедуры в этом суде, — продолжал судья, — ты имеешь, разумеется, право на защиту. У тебя есть право вызывать свидетелей от своего собственного имени и право допрашивать любого свидетеля, если ты сочтешь, что он ущемляет твои интересы. Ты понимаешь это, Дэниелль?

— Да, сэр.

— Я обязан также уведомить твоих родителей, что они пользуются такими же правами на защиту, вызов свидетелей и перекрестный допрос.

— Теперь мы начнем слушание по ходатайству. Мисс Спайсер, не будете ли вы любезны изложить ваши соображения, побудившие вас обратиться к суду с просьбой о продлении срока нахождения под арестом этой несовершеннолетней?

Надзирательница встала. Она говорила тихим, но четким голосом:

— Эта просьба продиктована двумя соображениями, Ваша честь. Во-первых, характер действия, совершенного ребенком, указывает на нарушение душевного равновесия, более глубокое, чем могло выявить предварительное психологическое и психиатрическое обследование. В интересах благополучия и здоровья ребенка мы просим предоставить нам дополнительное время для дальнейшего изучения окружения и семейной жизни ребенка, что поможет нам дать правильную рекомендацию относительно дальнейшего ухода и лечения ребенка.

Она села.

Судья повернулся к нам:

— У вас есть какие-либо возражения против ходатайства?

Харрис Гордон поднялся с места:

— Нет, Ваша честь. Мы полностью полагаемся на опыт и мнение департамента по надзору за несовершеннолетними и его способность надлежащим образом оценить и определить все факторы, относящиеся к этому делу.

В голосе судьи появилась довольная нотка. Он знал, что Гордон не мог сказать ничего другого, ибо у него не было выбора. Ходатайства о содержании под арестом всегда удовлетворялись.

— Благодарю вас за выраженное вами доверие, мистер Гордон. Надеюсь, что мы сможем оказаться действительно достойными его.

Он на мгновение взглянул на стол перед собой, затем продолжал:

— Этот суд принимает решение, согласно которому ходатайство департамента по надзору за несовершеннолетними относительно Дэниелль Норы Кэри, несовершеннолетней, удовлетворяется и, кроме того, она признается временно находящейся под непосредственной опекой этого суда до тех пор, пока не будет принято окончательное решение. Я устанавливаю, что окончательное слушание этого дела в суде состоится ровно через неделю. Я рассчитываю, что в это время все находящиеся здесь стороны вернутся сюда и что все свидетельства и данные обследований, относящиеся к этому делу, будут лежать у меня на столе. Я также рассчитываю, что все планы относительно будущей опеки и благополучия этого ребенка будут представлены мне в письменном виде не позже чем за 24 часа до начала слушания.

Судья энергично ударил молотком по столу. Он посмотрел на Дэни, и его голос снова стал ласковым и нежным, совершенно не похожим на официальный тон, которым он только что говорил:

— Это означает, что ты вернешься обратно в коттеджи, Дэниелль, пока расследуется твое дело. Будь умницей и сотрудничай с мисс Спайсер и другими, и все будет намного легче и лучше для всех нас. Ты понимаешь?

Дэни кивнула.

Он взглянул на надзирательницу:

— Вы можете отвести Дэни и ее родителей в мой кабинет перед тем, как возвратите ее в коттеджи, мисс Спайсер.

Надзирательница кивнула и встала. Мы также поднялись.

— Благодарим вас, Ваша честь, — сказал Гордон.

Судья кивнул, и мы вышли вслед за мисс Спайсер в дверь позади подиума.

3

Кабинет судьи состоял из двух маленьких комнат, меньшая из которых принадлежала служащему суда, а большая самому судье. Мисс Спайсер проводила нас в большую комнату. Одна стена была заставлена книгами по юриспруденции, на другой висели фотографии и вставленные в рамку дипломы. Обстановку довершали опрятный стол и несколько стульев.

— Устраивайтесь поудобнее, — тактично сказала мисс Спайсер. — Мне надо отлучиться в мой офис на несколько минут. Я скоро вернусь.

Когда дверь за ней закрылась, Нора повернулась к Дэни:

— Ты выглядишь похудевшей. И почему ты не носишь то нарядное платье, которое я тебе послала? Какое впечатление, по-твоему, это произвело на судью? Он подумает, что мы недостаточно о тебе беспокоимся, если даже не одеваем тебя как подобает. Где ты взяла эти ужасные вещи? Я никогда их раньше не видела.

Я наблюдал за Дэни. На ее лице появилось любопытное выражение покорного терпения. Она подождала, пока Нора закончит свою тираду, потом в ее голосе зазвучала едва заметная насмешливая нотка:

— Это не школа мисс Рэндолф, мама. Я должна носить то, что носят все девочки. Там выдают одежду, которая положена.

Нора уставилась на нее:

— Я уверена, что, если бы ты попросила их, они разрешили бы тебе носить твои собственные вещи. Вероятно, они так поступают потому, что у большинства других детей просто нет никакой своей одежды.

Дэни промолчала.

Я вынул сигарету. Она взглянула на меня. Я бросил ей пачку, и она ловко поймала ее.

— Дэни! — крикнула Нора таким голосом, словно была шокирована.

— Ах, успокойся, Нора! — раздраженно бросила старая миссис Хейден. — Ты можешь прекратить теперь свою комедию, здесь нет зрителей. Ты прекрасно знаешь, что она курит. Я неоднократно просила тебя сказать ей, чтобы она это прекратила. Однако ты говорила, что не видишь в этом ничего плохого.

Она взглянула на Дэни:

— Иди сюда, дитя.

Дэни подошла к ней:

— Да, бабушка?

— С тобой там хорошо обращаются?

— Да, бабушка.

— Кормят достаточно?

Дэни улыбнулась:

— Более чем достаточно. Однако мне не очень хочется есть.

— Тебе надо хорошо питаться, чтобы поддерживать силы. Мы не можем позволить, чтобы вдобавок ко всему ты еще и заболела.

— Я не заболею, бабушка.

— Что-нибудь тебе прислать?

Дэни покачала головой:

— Нет, спасибо, бабушка.

Старая леди поцеловала ее в лоб:

— Поступай, как говорит судья, Дэни. Будь умницей и сотрудничай с ними, и мы добьемся, чтобы тебя вскоре выпустили оттуда.

Дэни взглянула на нее и кивнула. В ее глазах было странное выражение житейской мудрости. Словно она знала лучше, чем старая леди, что с ней должно произойти. Но она ничего не сказала. Вместо этого она повернулась ко мне:

— У тебя по-прежнему есть тот катер в Ла-Джолле?

Я покачал головой:

— Нет, Дэни.

— Очень плохо. Мне бы хотелось снова вместе с тобой выйти в море.

— Может быть, когда-нибудь и выйдем. Когда они выпустят тебя оттуда.

Она кивнула, и я понял, что она также в это не верит.

— Одна из дежурных сестер-хозяек сказала мне, что видела фотографию твоей жены в газете. По ее словам, она очень красивая. — Она взглянула мне в глаза. — В газете говорилось, что она не приехала с тобой потому, что должна родить.

— Это правда, Дэни.

— Когда?

— Теперь очень скоро, — сказал я. — Врач счел, что будет лучше, если она не поедет.

Она неожиданно улыбнулась:

— Значит, то, что писали газеты, правда? Я рада.

— Да, правда. — Я улыбнулся ей в ответ. — Неужели ты думала, что у нее будут какие-то другие причины не приезжать сюда?

Уголком глаза Дэни взглянула на Нору. Нора накладывала на губы помаду с таким видом, словно наш разговор вызывает у нее смертельную скуку.

— Я не знаю, — тихо ответила Дэни. — Сначала я думала, что она не приезжает потому, что ненавидит меня.

Я рассмеялся:

— С чего ты это взяла?

И снова взгляд искоса, брошенный на Нору.

— Не знаю. Это было всего лишь предположение.

Открылась дверь, и в комнату вошла мисс Спайсер.

Через открытую дверь я заметил фигуру дежурной сестры-хозяйки, ожидающей снаружи.

— Тебе надо ехать прямо сейчас, Дэни.

— Хорошо, — ответила Дэни. Она погасила сигарету в пепельнице и поцеловала меня. — До свидания, папочка.

Она поцеловала свою бабушку и затем подошла к Норе. Нора обняла ее и посмотрела ей в глаза:

— Ты знаешь, что я тебя люблю, Дэни?

Дэни кивнула.

— Сильнее, чем кто-либо еще?

Дэни снова кивнула.

— Как сильно, дорогая?

Я видел, что они играют в игру, в которую они часто играли раньше. Однако я не мог сказать, действительно она имела какое-то значение для Норы или нет.

— Больше всех, мама.

Нора бросила на меня взгляд, желая убедиться, слышал ли я этот ответ. Я расхохотался. Дэни повернулась и изумленно взглянула на меня. В этом явлении, которое называется телепатией, на самом деле должно быть что-то, потому что я был уверен, что она поняла, над чем я смеюсь. Она повернулась и поцеловала свою мать.

— До свидания, мама.

Нора посмотрела на меня. Ее лицо покраснело от гнева.

Она начала было что-то говорить, но прикусила губу и замолчала.

— Пока вы все здесь, — ровным голосом сказала мисс Спайсер, закрыв за Дэни дверь, — я хотела бы знать, не могли бы мы договориться о наших встречах? Это ускорило бы решение многих вопросов. — Она прошла за стол и села. — Не могла бы я посетить вас завтра днем, мисс Хейден?

— Лучше в четверг, — сказала Нора. — У слуг выходной, и мы были бы одни. У нас было бы время поговорить.

— Предпочтительней, чтобы слуги находились в доме, — заметила мисс Спайсер. — Мне бы хотелось поговорить о Дэни с ними тоже.

Нора взглянула на Гордона.

— Я не знаю. — Она колебалась. — Меня не особенно прельщает идея обсуждать мои дела со слугами. Мне сдается, что они не придумают ничего лучшего, чем начать сплетничать по своему обыкновению. Вы не получите от них никаких сведений.

— Моя задача состоит в том, чтобы узнать как можно больше о вашей дочери, мисс Хейден. Вы можете быть уверены, что я буду вести себя очень осмотрительно.

Нора опять посмотрела на Гордона. Он кивнул. Она повернулась к надзирательнице:

— Вы не могли бы прийти завтра утром?

— Днем было бы лучше. Утром у меня назначена встреча в школе мисс Рэндолф.

— В таком случае, в среду днем, — недовольно согласилась Нора. — В два часа.

— Превосходно, в два часа. — Мисс Спайсер взглянула на мать Норы. — Четверг вас устроит?

Старая леди кивнула.

— В девять утра не слишком рано?

— Я встаю рано, — ответила старая леди.

Мисс Спайсер повернулась ко мне:

— Какое время вас бы устроило, полковник?

— Любое. Вы назначайте его.

— Я не в курсе ваших планов, полковник Кэри, — сказала она. — Я знаю, что ваша жена в положении. Я не была уверена, захотите ли вы возвращаться в Чикаго и снова приезжать сюда на слушание. Я могу назначить удобное для вас время.

Я специально дожидался окончания слушания, надеясь, что мое дальнейшее пребывание здесь может стать ненужным. Но больше выжидать не было смысла. Я знал, что должен остаться. Мне придется днем позвонить Элизабет и сообщить ей, что я не возвращаюсь назад, как было намечено раньше.

— Я буду здесь, мисс Спайсер, — сказал я. — Назначайте время.

— Благодарю вас, полковник Кэри. В четыре часа дня в пятницу в вашем мотеле?

— Хорошо.

— В таком случае мы можем теперь идти? — спросила Нора.

— Всего лишь еще один момент, мисс Хейден.

— Да?

— Судья попросил меня взять у вас разрешение на получение копии протоколов судебного разбирательства по делу о расторжении брака между вами и полковником Кэри.

Нора взорвалась:

— Это просто возмутительно! Не вижу ни малейшего основания копаться в моем прошлом. Да и с какой стати? Дэни была совсем крошкой, когда брак был расторгнут.

— Суд имеет право на любую информацию, которая имеет отношение к благополучию вашей дочери. Полагаю, вам следует ее предоставить. Видите ли, у суда есть право на получение таких протоколов в судебном порядке. Не проще ли сотрудничать?

— Вы угрожаете мне, что будете держать у себя мою дочь до тех пор, пока не получите эти протоколы? — ледяным тоном спросила Нора.

Однако этот тон ничуть не испугал мисс Спайсер. Она невозмутимо взглянула на Нору.

— Я вовсе не пытаюсь вам угрожать, мисс Хейден, — спокойно сказала она. — Я всего лишь информирую вас о полномочиях этого суда. Если вы на самом деле беспокоитесь о благополучии вашей дочери, вы должны делать все, что можете, чтобы сотрудничать. Я правильно это излагаю, мистер Гордон?

— Да, мисс Спайсер, — Харрис Гордон повернулся к Норе. — Дэни временно находится под опекой суда. Это значит, что они имеют над ней неограниченную власть. Предлагаю вам дать свое разрешение.

— Я думала, что вы должны быть моим адвокатом! — раздраженно бросила Нора. — Однако все, что вы делали во время судебного заседания, — это соглашались с судьей. Теперь вы соглашаетесь с этой… этой женщиной! Я что, должна стоять тут так и слушать, как меня оскорбляют? До каких пор мы должны торчать в этом идиотском суде? Что они знают о том, как надо обращаться с такими людьми, как мы, если они обычно имеют здесь дело с людьми совершенно иного сорта?! Неужели мы не можем обратиться в суд более высокой инстанции или сделать еще что-нибудь?

— Дэни несовершеннолетняя. Согласно закону, это единственный суд, перед которым она может предстать.

Нора метнула на него свирепый взгляд, ее глаза вспыхнули от гнева:

— В таком случае, на кой черт вы мне нужны?

— Я не обращался к вам, мисс Хейден, — спокойно, с чувством собственного достоинства ответил Гордон. — Вы обратились ко мне. Я уйду в любое время, когда вы захотите.

Нора еще некоторое время смотрела на него, затем отвернулась.

— А, черт побери, делайте что хотите. Мне наплевать!

Она выскочила из кабинета, грохнув за собой дверью.

Гордон повернулся к надзирательнице:

— Прошу извинения за моего клиента. Из-за этого ужасного дела она крайне возбуждена.

— Я понимаю, мистер Гордон.

— Копии протоколов по делу о разводе имеются у меня в офисе. Вы можете их взять в любое время, когда захотите зайти ко мне. Я подготовлю их для вас.

— Благодарю вас, мистер Гордон. — Мэриан Спайсер встала. — Думаю, что на сегодня это все.

Мы повернулись и направились к двери. Старая леди шла первой, за ней Гордон, потом я. Голос надзирательницы остановил меня:

— Полковник Кэри, могу я побеспокоить вас всего лишь на минуту?

Я повернулся назад к ней:

— Да, мисс Спайсер?

Она слегка мне улыбнулась:

— Я рада, что вы остаетесь, полковник. И я уверена, что Дэни тоже будет счастлива. Она очень переживала, что вы не сможете остаться.

— Это самое меньшее, что я могу сделать. Даже совершенно чужому человеку будет трудно бросить ребенка в такой момент.

Она как-то странно на меня посмотрела, затем опустила глаза:

— Полагаю, что вы правы, полковник.

Моя бывшая теща ждала на заднем сиденье «роллс-ройса», когда я вышел. Она поманила меня, и я подошел к машине.

— Где Нора? — спросил я.

— Уехала, — ответила старая леди. — Она исчезла даже раньше, чем я вышла оттуда. — Она взглянула на дорогу. — Где ты оставил машину?

— В нескольких кварталах отсюда.

— Садись. Мы подбросим тебя туда.

Я сел на сиденье, и огромная машина величественно влилась в транспортный поток.

— Ты был у Сэма Корвина?

— Нет. Я думал зайти к нему сегодня днем. — Я угрюмо взглянул в окно.

— Ты выглядишь подавленным, — проницательно заметила она. — Мисс Спайсер сказала тебе что-то такое, о чем не сообщила нам?

Я посмотрел на нее:

— Нет. С какой стати она бы так поступила? Она просто сказала, что Дэни будет рада узнать, что я остаюсь.

— Так вот в чем дело! Ты еще не говорил своей жене?

— Нет.

— Ты думаешь, она будет огорчена? — спросила миссис Хейден и тут же, не дожидаясь моего ответа, продолжила: — Я старая дура! Конечно, она огорчится. Я бы тоже. Ждать, что ты вот-вот родишь, и оставаться дома одной!

Огромный «роллс» остановился у края тротуара. Дело далеко не только в этом, подумал я. Например, в том, хватит ли нам денег, чтобы я мог остаться здесь.

— Я могу чем-нибудь помочь? Может, мне поговорить с ней и сказать, как важно, чтобы ты остался?

Я покачал головой:

— Нет, спасибо. Я уверен, что Элизабет поймет.

Я открыл дверь и вышел. Старая леди наклонилась к двери:

— Позвони мне сегодня вечером. Сообщи мне, узнал ли ты что-нибудь.

— Обязательно. — Я посмотрел, как отъехала ее машина, потом сел в свою и вернулся в мотель.

Был как раз почти полдень, когда я дозвонился.

— Привет, — сказал я. — Уже закончила свой ленч?

— Конечно, — ответила Элизабет. — Как это было?

Я начал рассказывать ей о проведенном коронером следствии, но она прервала меня:

— Я только что прочла об этом в газетах. Что они решили насчет Дэни?

Я рассказал ей так кратко, как мог. Затем я сообщил ей про письмо. Когда я закончил, на другом конце провода было молчание.

— Элизабет, — спросил я, — ты слышала меня?

— Я слышала тебя, — очень тихо ответила она.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил я.

— Я в полном порядке, — сказала она. — Я никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо. Мне доставляет радость быть одной. Полагаю, ты хочешь остаться там еще на неделю?

Я сделал глубокий вдох:

— Мне бы хотелось, если ты не будешь против.

— Что еще ты мог бы сделать? — спросила она.

— Если я уеду сейчас, Дэни подумает, что я опять ее бросил.

— Но ты не бросал ее раньше! — сказала Элизабет. — Неужели ты не объяснил ей этого?

— Я объяснил. Но она все еще ребенок. Думаю, что она не поняла и половины того, что я рассказал. — Я потянулся за сигаретой. — Она рассчитывает на меня.

— И я тоже, — сказал Элизабет. — Что, ты думаешь, я чувствую? Когда все соседи смотрят на меня и спрашивают, как у тебя идут дела? Они читают те же газеты, что и я. Они знают, что ты видишься с ней каждый день!

Я понял, кого она имеет в виду.

— Это глупо.

— Неужели? — спросила она. — Ты уверен, что остаешься только из-за Дэни?

— Конечно, уверен! — закричал я. — Какая, черт побери, могла бы у меня быть другая причина?

— Ты не стал бы беспокоиться по поводу этих писем только ради Дэни, — резко ответила она. — Ты уже сообщил мне, что они не могут больше ничего с ней сделать. Закон защищает ее. Нора — вот кого ты стараешься защитить. Ты бы понял это, если бы потрудился быть честным с самим собой!

Я услышал, как на другом конце провода бросили трубку. Я быстро сообщил оператору, что меня разъединили, затем услышал телефонные гудки.

— Хелло. — Ее голос звучал так, словно она плакала.

— Элизабет, — сказал я. — Прости меня. Я приму меры для возвращения домой.

— Нет, не примешь, — шмыгнула она носом. — Ты останешься там до тех пор, пока все это проклятое дело не закончится.

— Но… — запротестовал я.

Она перебила меня:

— Нет, нет. Ты останешься там и вытащишь это из себя. Когда ты вернешься домой, я не хочу, чтобы что-то преследовало тебя. Я хочу, чтобы ко мне вернулся целый муж, а не преследуемая сознанием вины тень человека, каковой ты был в Ла-Джолле.

— Но как насчет денег? — спросил я.

— Не беспокойся, — сказала она. — Только что пришел твой чек от управления по делам ветеранов войны. Это 140 долларов, вполне достаточная сумма, чтобы мы прожили неделю. И я всегда могу получить пару сотен за мое кольцо, если мне придется пойти на это.

— Элизабет, — пораженный произнес я.

Я слышал, как она шмыгнула носом:

— Что?

— Элизабет, — сказал я. — Я люблю тебя.

4

Компания «Скаази-Корвин Гэллерис» имела свое собственное здание на Пост-стрит, недалеко от Гампа. Это был узкий старомодный дом, стиснутый с двух сторон двумя большими зданиями, новехонький фасад которого был выложен средиземноморским кирпичом. Входом служила тяжелая стеклянная дверь, обитая панелями и находящаяся чуть сбоку от небольшой витрины, вделанной в кирпич, как картина в раму. В ней, подобно драгоценному камню на синем бархате, была помещена маленькая абстрактная скульптура из сварной бронзы, которая в янтарных огнях рампы сверкала так, словно была выполнена из чистого золота. Имя скульптора было написано строчными черными буквами на белой табличке, зато надпись на двери была сделана солидно золотыми тиснеными буквами:

СКААЗИ-КОРВИН

Токио, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Лондон, Париж

Я открыл дверь и вошел. Молодой человек с аккуратно подстриженной вандейковской бородкой вышел вперед и поинтересовался:

— Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?

Акцент в его голосе хорошо сочетался с английским покроем его костюма.

— У меня назначена встреча с мистером Корвином.

— Лифт слева от вас, сэр. Офисы на четвертом этаже.

— Благодарю вас, — сказал я и пошел к лифту.

Дверь лифта открылась словно по мановению волшебной палочки, как только я подошел к нему.

— Четвертый этаж, пожалуйста.

— Четвертый этаж, — повторил лифтер, закрывая дверь. — Благодарю вас, сэр.

Я бросил взгляд на лифтера и почти сразу же устыдился своего шестидесятидолларового поношенного костюма на трех пуговицах. Даже мальчишка-лифтер носил костюм английского покроя.

Я вышел из лифта и оказался в изысканно обставленной приемной.

За столом сидел еще один Ван Дейк.

— У меня назначена встреча с мистером Корвином.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Люк Кэри.

Он кивнул:

— Присядьте, пожалуйста, и я узнаю, свободен ли мистер Корвин.

Я сел и взял журнал с изящного столика перед диваном. Это был «Реалитэ». Он прекрасно сочетался с интерьером. Но на французском языке. Поэтому я мог только рассматривать картинки.

Я полистал журнал. На одной из страниц была фотография Брижит Бардо на яхте в Сен-Тропезе. Я внимательно посмотрел на нее. Ни один журнал, в котором есть фотография Брижит в бикини, не мог быть совсем уж плохим. На страницу упала тень. Я поднял голову.

— Полковник Кэри? — спросила молодая привлекательная блондинка.

Я кивнул.

— Мистер Корвин примет вас сию же минуту. Пожалуйста, следуйте за мной. — Эта девица знала, как она смотрится, идя впереди мужчины, и сделала все возможное, чтобы я это понял. Это была первая приятная вещь, которая произошла со мной за целый день. Это было даже лучше, чем листать журнал.

— Благодарю вас, — сказал я, проходя в дверь, которую она для меня открыла.

Обстановка офиса Сэма была не просто выдержана в стиле всего того, что я видел снаружи, но и подчеркивала его. Стены, облицованные деревом, картины: две ярко раскрашенные Матисса, одна кисти Модильяни, на которой великолепно выписаны большие темные глаза, и одна Пикассо, которая, как мне показалось, висела вверх ногами. И, наконец, выполненная Норой скульптура, отлитая из бронзы, — «Женщина в сетях», которая принесла ей Элиофгеймскую премию. Она стояла на небольшом пьедестале в углу комнаты, ярко сверкая под единственным падающим на нее лучом света.

Сэм вошел в другую дверь с противоположной стороны. Он подошел ко мне, протянув руку:

— Люк.

Я пожал ему руку. Мне нравилось его рукопожатие. Твердое, но не слишком, и не панибратское. Я ценил это:

— Как поживаешь, Сэм?

— Сносно. Понемногу лысею, но это, пожалуй, и все. — Он посмотрел на меня. — Ты хорошо выглядишь.

— Здоровый образ жизни, — сказал я. — Это и хорошая женщина.

— Я рад. — Он прошел за стол. — Присаживайся, Люк.

Я опустился в кресло напротив него.

— Я был потрясен, услышав про Дэни.

Я промолчал, но подумал, что это так и было.

— Я люблю малышку, — сказал он. — Она была славным ребенком. Мне жаль, что это произошло с ней. Однако у меня такое ощущение, словно это должно было случиться.

— Какие у тебя основания так говорить?

Он пожал плечами:

— Нора.

— Ты знал Риччо? — спросил я.

— Да. — Он улыбнулся, но улыбка получилась кривой. — Именно я познакомил их.

— Как это произошло?

Он рассмеялся:

— Ты видел моих ребят?

— Вандейковские бородки и пиджаки?

Он кивнул.

— Ну, конечно, видел. Не могу тебе сказать, какое я испытал облегчение, увидев твою секретаршу.

Он снова засмеялся:

— Это идея Скаази. Произведения искусства здесь в основном покупают женщины. Это работает очень хорошо.

— А при чем тут Риччо?

— Когда пять лет назад я открыл это заведение, он был у меня парнем номер один. Он был также очень хорош в работе. Женщины обожали его.

— Ван Дейк и все такое?

— Это сочетается с артистической внешностью, — сказал он. — Своего рода холеный битник.

— Понимаю.

— Понимала это и Нора, — мрачно заметил Сэм. — Он носил брюки в итальянском стиле — плотно обтягивающие промежность, как у балетных танцоров. Нора не могла отвести от него глаз. — Он открыл коробку с сигаретами на своем столе и подтолкнул ее ко мне. — И ты знаешь, как это бывает. Это как песня. Что Нора желает, то Нора получает. — Он прямо посмотрел мне в глаза. — Только на этот раз, думаю, Нора получила больше того, о чем она рядилась.

— Просвети меня, — сказал я, беря сигарету. — Что ты имеешь в виду?

— Он был таким же порочным, как и она. Он трахал все, что двигалось. Пару раз он едва не попал в беду с покупателями, но ему всегда удавалось ускользать.

— Почему ты держал его?

— Он классно работал. Лучший коммивояжер, который у нас когда-либо был. И он знал свое дело.

— Как ты встретился с ним?

Сэм пристально посмотрел на меня:

— Почему ты так интересуешься Риччо?

— Я хочу узнать что-либо о нем, — сказал я. — Судя по всему, больше никто не знает. Я думал, что если я что-нибудь узнаю, то, возможно, смогу убедить суд, что его убийство было не таким уж плохим деянием в конце концов.

— Понимаю, — медленно кивнул он. — Это трогает. Но это могло бы и помочь делу.

— Именно так я и думаю. Что ты знаешь о нем? Были ли у него какие-нибудь особые друзья, которых ты можешь помнить?

Он чуть задумался, затем поднял трубку на своем столе:

— Принесите личное дело Тони Риччо.

Спустя минуту дверь открылась, и вошла секретарша Сэма. Она положила дело перед ним, взглянула на меня и вышла. Я заметил, как Сэм глазами провожал ее.

— Полезно, — сказал я. — Очень полезно. Думаю, что я не смог бы перенести потрясение, если бы ты кончил.

Он рассмеялся и открыл дело.

— Тони работал у Арлин Гейтли до того, как стал работать у меня. Он пришел сюда одновременно с ней.

— Она по-прежнему работает у тебя?

— Она погибла два года назад. В авиакатастрофе.

— О, — сказал я. — А как насчет его друзей?

— Не могу вспомнить ни одного. Он сосредотачивал свое внимание на дамах. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-либо дружил по-настоящему.

— Тогда как насчет его семьи?

— Они здесь, в Сан-Франциско. У его отца рыбная торговля на пристани. Думаю, его братья владеют лодкой.

— У тебя есть их адрес?

Он пододвинул к себе бланк и написал на нем адрес. Я взял этот листок.

— Жаль, что мне больше ничего не приходит на ум.

— Есть еще кое-что, — сказал я. — Но ты можешь мне не рассказывать, если не хочешь.

— О чем?

— О Норе и Риччо. Миссис Хейден сообщила мне, что ты вынудил ее пойти на заключение соглашения о разделе собственности. Как тебе это удалось?

Он колебался лишь один миг.

— Я знал, что происходит. Получить фотографии было лишь вопросом времени. Она повизжала, но расплатилась.

— Фотографии по-прежнему у тебя?

Он покачал головой:

— Я отдал их ей, когда решение суда стало окончательным. Я не хотел оставлять у себя ни одной. У меня было достаточно воспоминаний.

Я промолчал.

Он взглянул на меня:

— Это была справедливая договоренность. Я не тронул ничего, что на самом деле принадлежало ей. Мы разделили только то, что нажили вместе.

— Я тебя не осуждаю.

— Надеюсь, ты сможешь что-нибудь сделать. Я продолжаю помнить Дэни совсем маленькой. Она была словно потерянной какое-то время после того, как ты перестал видеться с ней.

— Я не хотел этого, — сказал я. — Нора так подстроила.

— Я не знал этого, — удивленно произнес Сэм. — Нора рассказала мне, что однажды ты просто решил больше сюда не приезжать.

Я уставился на него:

— Это похоже на Нору.

— Видишь ли, я думал, что все знаю, но… — Он погасил сигарету в пепельнице и закурил другую. — Было одно событие, которое я никогда не забуду.

— Какое именно?

— Это случилось около пяти лет назад. Дэни должно было вскоре исполниться десять лет, и она сказала что-то о том, что хочет, чтобы мы отпраздновали ее день рождения. Нора вышла из себя. Она сказала малышке, чтобы та перестала подчеркивать свой возраст, что та уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что если она будет везде ходить и рассказывать, сколько ей лет, то это поставит ее маму в очень неловкое положение. Дэни не поняла, поэтому она посмотрела вверх на Нору и спросила: «Неужели ты не хочешь, чтобы я выросла большая, мамочка?» Нора начала было отвечать, но потом увидела, что я за ней наблюдаю, и ушла, оставив малышку стоять с выражением обиды на лице.

Он затянулся сигаретой:

— Я действительно думаю, что Нора завидовала Дэни. Ее молодости, ее взрослению. Всему, что было связано с ней. Но я был бессилен что-либо сделать в этом отношении. Нора всегда давала мне ясно понять, что я не являюсь ее отцом и не имею права вмешиваться.

Какое-то время он смотрел на стол, затем поднял глаза на меня:

— Полагаю, ты задаешься вопросом, почему я женился на ней, если знал о ней все?

— Я думал об этом пару раз.

— Возможно, ты не поймешь этого, — спокойно сказал он. — Я работал искусствоведом в газете второразрядного города. Что бы там ни говорили, в мире искусств Сан-Франциско считается второразрядным городом. Я нашел нечто великое. Такое случается, может быть, раз в жизни, если тебе повезет. Но только если повезет. Я нашел Нору Хейден, и, кем бы еще она ни была, в своей области она один из великих художников. То, что она ваяет, — это правда. Настолько полная, что тебя не покидает мысль, что она выкладывает ее всю целиком в процессе своей работы и не оставляет ничего ни себе, ни кому-либо другому для обычной человеческой жизни.

— Я знал, что она из себя представляет. Но я думал, что смогу изменить ее. Я думал, что смогу сделать так, чтобы часть правды, которую я видел в ее работе, относилась и к ее собственной жизни. Но я просчитался. Я полностью просчитался.

— Я не понял именно того, что единственная правда, на которую она способна, заключается в ее работе. Ничто другое и никто другой ровно ничего не значат. Но был еще один момент.

— Какой, Сэм?

Он взглянул на меня.

— Я любил ее, — просто сказал он, затем печально улыбнулся. — Куда ушла любовь? У меня нет ничего, что дало бы ответ на этот вопрос. Лишь несколько картин на стене, да пара статуэток. Другое дело ты. Каким бы тяжелым ни казалось твое нынешнее положение, с тобой всегда будет то, что подскажет тебе, куда ушла любовь.

Я понял, что он хотел сказать. Я поднялся:

— Ты был более чем любезен, Сэм.

Он тоже встал:

— Мне бы хотелось послать Дэни кое-что. Как ты думаешь, это будет нормально?

— Я уверен, что она будет рада, Сэм.

Он протянул мне руку:

— Передай ей мой искренний привет.

— Обязательно, Сэм. Спасибо.

В этот дневной час Пост-стрит была запружена покупателями. Солнечный свет ослепил меня, когда я вышел на улицу из этой прохладной, слабо освещенной галереи. Я почувствовал, что мое тело под одеждой покрылось потом, и направился в бар в надежде охладиться. Я заказал бутылку пива. В бар вошли двое туристов и стали возле меня. Они также заказали пиво.

— Бог мой, оно теплое, — сказал один из них.

— Ты прав, старина, — заметил другой, поднеся к губам пенящийся стакан. — Но подумай, насколько жарче сейчас бедным ребятам там, на этой скале в середине залива. Держу пари, в такой день, как этот, они отдадут все за стакан холодного пива.

Я взглянул на них и подумал о скале, о которой они говорили. Алькатрас. Были также и другие скалы. Моя дочь находилась на своей собственной. И это при том, что она совсем еще ребенок.

Я спросил себя, что она сейчас делает, чтобы сохранить спокойствие в этой слепящей дневной жаре. Меня также интересовало, что о ней узнает мисс Спайсер. То, что, вероятно, я никогда бы не узнал. И никогда бы не мог знать.

5

Мэриан Спайсер узнала ботинки даже раньше, чем услышала голос. Они были так хорошо начищены, что она могла бы увидеть в них отражение своего лица, однако она знала, что если бы обладатель этих ботинок поставил ногу на пятку, то подошва отошла бы от верха и наружу выглянул бы белый нитяной носок. Она подняла голову и оторвалась от записей, разложенных на столе.

— Ах! Не хотела бы прелестная подружка выйти поиграть с Робин Гудом и скоротать время в затененной лощине Шервудского леса в жаркий день?

Она кашлянула:

— Сядь, Ред, прежде чем прольешь свой кофе на мои рабочие документы. Хорошо, что я знаю тебя. Даже ноттингемский шериф не понял бы того английского языка, на котором ты говоришь.

Он стоял и улыбался, взъерошенный, как всегда, с паутиной морщинок вокруг синих глаз. В каждой руке он держал по чашке кофе.

— Похоже на то, что ты готова выпить еще кофе, — сказал он, ставя одну чашку перед ней.

— Спасибо.

Ред оглядел кафетерий. Он был почти пустой.

— Должны быть приняты какие-то решительные меры. Служащие не используют надлежащим образом перерыв на кофе.

За одним из столиков сидели надзирательница, девочка, к которой она была прикреплена, и ее мать. Девочке было около пятнадцати лет, она была беременной и угрюмой. Мать девочки взволнованно рассказывала неприличную историю надзирательнице, которая терпеливо кивала головой.

Мэриан догадывалась, что говорит женщина. Как часто она прежде слышала такие же истории!

— Я не знала… Я никогда не подозревала… Моя собственная дочь! Это все те ребята, с которыми она…

Это было всегда одинаково. Дети попадали в беду, и родители этому всегда удивлялись. Конечно, они никогда не видели, что беда надвигается. Они всегда были слишком заняты другими делами. Некоторые их доводы были вескими, другие — нет, но все равно все в итоге сводилось к одному — суду по делам несовершеннолетних.

— Где ты был весь день? — спросила Мэриан, складывая документы в аккуратную стопку.

Ред шумно отхлебнул кофе.

— А ты как думаешь, где? Бегал по улицам в поисках этого грязного маленького гомика.

Мэриан знала, кого он имеет в виду, — шестнадцатилетнего мальчишку, чьи родители засунули его в военное училище, чтобы сделать из него человека после того, как примерно полгода назад он угодил в полицейский бредень. Через четыре дня они позвонили и сообщили, что он убежал из училища.

— Ты нашел его?

— Я нашел его. Именно там, где, как мы и считали, он будет. В мужском туалете шикарного бара в Норт-Биче.

— Не пойму, почему тебе потребовалось на это четыре дня.

— Ты знаешь, сколько там этих притонов? — негодующе спросил Ред. Затем он заметил, что она улыбается, и откинулся на спинку стула. — Жаль, что ты не видела этого малого, когда я нашел его. На нем все еще была военная форма. Было такое впечатление, что он спал в ней все четыре дня. Когда он увидел меня, то впал в истерику. Брыкался, визжал, царапался. Пришлось вызвать радиофицированную машину, чтобы привезти его сюда. — Он взглянул на нее и озорно улыбнулся. — Но даже при всем при этом я не так уж плохо поработал сегодня. Мне удалось получить пять приглашений, и один из приглашавших оказался дамой. Там это считается большим успехом. Она, очевидно, решила, что я настоящий гомосек.

— Ты сообщил его родителям?

Ред кивнул.

— Они приедут завтра. — Он пожал плечами. — Ну и жизнь! Мальчики становятся девочками.

— Бедный парень. — Это было дело именно такого рода, которым ни один из них не любил заниматься. Они чувствовали, что ни на что не годятся, так как были бессильны сделать что-либо по-настоящему конструктивное по таким делам. Все, что они могли, — это передавать их психиатрам. Но бывали случаи, когда, как она знала, даже те оказывались беспомощными.

— Ты трудолюбивая маленькая пчелка. Над чем ты работаешь? Над делом Хейден?

— Девочку зовут Кэри.

— Я знаю. Но все газеты называют это делом Хейден. В честь матери, которая является важной персоной в этом городе. — Он еще раз шумно отхлебнул кофе. — Ну, как там девочка?

Мэриан задумчиво посмотрела на него:

— Право, не знаю. Мне еще не удалось раскусить ее. Ее поведение не укладывается в обычную схему, в отличие от большинства других детей, с которыми я сталкивалась.

Ред вопросительно приподнял бровь:

— Выходит так, что из-за нее дела у тебя еще не развернулись по-настоящему, не правда ли?

Она кивнула.

— Разреши мне взглянуть.

Мэриан наблюдала, как он читает страницу, лежащую сверху. Это был отчет врача, проводившего медицинский осмотр. Каждая девочка, которая поступала сюда, проходила всестороннее физическое обследование перед тем, как ее направляли в коттеджи. Дэни обследовали в субботу на прошлой неделе, но ее психометрические анализы не были обработаны до понедельника, потому что в выходные этот кабинет был закрыт.

У Мэриан было ощущение, что где-то в своих действиях по отношению к Дэни она упускает нечто очень важное, что есть в этом ребенке, но она не знала, что именно. Ред же был на самом деле очень хорошим специалистом. Много лет он работал надзирателем. Может быть, он предложит что-нибудь, что поможет сдвинуть дело с мертвой точки.

Он закончил чтение медицинского отчета и бесстыдно посмотрел на нее:

— Я рад узнать, что хоть этот ребенок нормальный.

Мэриан поняла, о чем он говорит. «Разрыв девственной плевы полный, рубец хорошо зажил и имеет неопределенный возраст. Однако есть признаки раздражения стенок влагалища и небольшая припухлость клитора, что указывает на возможность высокого уровня половой активности в период незадолго до данного осмотра».

— Я начинаю верить, что в Сан-Франциско нет четырнадцатилетних девственниц. — Он взглянул на нее и улыбнулся. — Говоря на исторические темы, Мэриан, ты была еще девственницей в четырнадцать лет?

— Оставь эти шутки, Ред. Не позволяй этой работе искажать твое представление о жизни. Хорошие дети редко попадают сюда.

— Кто это был? Малый, которого она убила?

Мэриан уставилась на него.

— Дэни не говорит. Кто бы когда бы ни задавал этот вопрос, она словно набирает в рот воды и молчит. Посмотри психометрические анализы и сам убедишься.

Она видела, как его брови поползли вверх, когда он дошел до середины страницы. И снова она поняла, в чем причина такой реакции.

— У девочки коэффициент умственного развития 152 балла!

— Совершенно верно. Мы имеем дело с неординарным уровнем умственного развития и проницательности. Вот почему так трудно понять то, что следует за этим. Прочти до конца.

Ред продолжал молча читать. Быстро просмотрев несколько следующих страниц, он положил отчет на стол.

— Она играет с нами. Не понимаю только, зачем?

— Это именно то, что я и думаю. Ты прочел, что она сказала психиатру в конце их разговора? Она прямо признала, что совершила дурной поступок, понимает, что не должна была так поступать, вполне готова говорить обо всем, имеющем отношение к ее преступлению, но больше ничего обсуждать не хочет. Остальная ее жизнь является личной и частной, и она не считает себя обязанной что-либо о ней рассказывать, поскольку это не относится к ее поступку.

— Вот это да!

Мэриан кивнула:

— Где-то в эти выходные она вновь овладела собой. Очень жаль, что нам не удалось заняться ею в субботу, когда она сюда поступила. Тогда она была расстроена и возбуждена.

— Ты считаешь, что кто-то подсказал ей эту линию поведения?

— Единственным человеком, которого она видела, был ее отец. Ему никогда это и не пришло бы в голову. Для него она все еще маленькая девочка. Когда он ее видел в последний раз, ей было примерно восемь лет, и, хотя он понимает, что она подросла, сомневаюсь, что он до конца осознал, что она еще и повзрослела.

— Что он за человек?

— Он кажется милым и нежным малым.

— С такой военной биографией? — недоверчиво спросил Ред.

— В этом-то и заключается парадокс. Но мне жаль бедного малого. Очевидно, судя по тому, как он одет, что он не слишком состоятелен, и тем не менее он проделал этот путь из Чикаго, чтобы узнать, не может ли он чем-либо помочь своей дочери. Его жена осталась дома, готовая вот-вот родить, и его тянут в обе стороны. Он хочет сделать как лучше, но не знает точно, как ему надо поступать.

— А что из себя представляет мисс Хейден?

— Нора Хейден знает, чего она хочет. Все время. Она, возможно, и является выдающимся художником, но она еще и настоящая сука. Мне жаль ребенка, который должен был жить с ней все эти годы. Такое легко не дается.

— Думаю, что она тебе не нравится.

— Думаю, что нет. Но это не меняет главной проблемы. Как нам пронять этого ребенка и заставить ее раскрыться?

— Иногда лучше всего совсем их не трогать. Может быть, когда она будет нам немного больше доверять, она поймет, что мы хотим помочь ей, и пойдет нам навстречу.

— Так можно было бы поступить, если бы у нас было время. Но Мэрфи дал нам лишь неделю. У меня ощущение, что на него сильно давят, чтобы он побыстрей закончил это дело, и поэтому он не разрешит превысить законный срок в пятнадцать дней.

Мэриан потянулась за своей чашкой кофе. Кофе уже остыл, но она все равно его выпила.

— Я почти уверена, что мы еще и близко не подошли к правде в этом деле. Глядя на то, как уверенно владеет собой ребенок, я не могу поверить, что она совершила убийство.

— Кто тогда, по-твоему, совершил его? Ее мать?

— Это представляется намного более вероятным.

— Но все улики говорят об обратном. Ты прочла все показания. Ты была в суде, когда коронер проводил следствие, и еще раз слышала их. Все они указывают на ребенка.

— В этом-то все и дело. Это точно так же, как когда ты приходишь домой и видишь, что все находится на своем месте. Тогда ты начинаешь чувствовать, что что-то не так. Так и здесь. Все слишком гладко. И, кроме того, там был только один свидетель.

— Ее мать?

Она кивнула.

Какое-то время Ред задумчиво смотрел на нее.

— Не допусти того, чтобы неприязнь, которую ты питаешь к ее матери, привела тебя к скороспелым выводам. Я почти всегда испытываю такое же чувство, когда вижу, как глупо большинство родителей. Я бы охотно предпочел возложить вину на них, а не на их детей. Но так эти дела не делаются.

Он встал, подошел к двери в кухню и вернулся еще с двумя чашками кофе.

— Где сейчас девочка?

— В психиатрическом. Может быть, Дженнингс сегодня сумеет задеть ее душу.

— Сэлли Дженнингс работает классно. Если уж она не сможет заставить ребенка раскрыться, то никто не сможет.

— Я надеюсь на это. Тем временем мне придется заняться юридической стороной дела. Мэрфи хочет, чтобы я посмотрела копии документов о разводе родителей ребенка. Я отправляюсь за ними в офис их адвоката. — Мэриан отодвинула назад свой стул. — Как Анита, ребята?

— Как всегда. Анита хочет устроиться работать неполный рабочий день, чтобы нам было полегче с деньгами, но я сказал ей, что только через мой труп. Я слишком хорошо знаю, что случается с детьми, родители которых заняты неполный рабочий день.

Она сочувственно кивнула. Бывали дни, когда она задавала себе вопрос, каким образом некоторые женатые мужчины ухитряются содержать семью на свою зарплату. Она понимала, почему ботинки Реда всегда дожидались ремонта не меньше двух месяцев.

Он вздохнул:

— Стив, это старший, пристает к нам со своей безумной идеей насчет мотороллера. Говорит, что у всех ребят в школе есть мотороллеры.

— Ты собираешься купить ему его?

— Если найду подержанный и в хорошем состоянии за пятьдесят долларов. — Он посмотрел на стол. — Думаю, я сам себя обманываю. За такую сумму ничего приличного не достанешь.

— Может быть, тебе повезет, Ред.

— Я скрещу пальцы. Но иногда это пугает меня.

— Что ты хочешь сказать?

— Стив хороший ребенок и все такое, но я не перестаю думать обо всем том, чего он лишен. Ты понимаешь, что я имею в виду? Возможно, иногда плохо знать так много.

Она кивнула.

— Иногда я просыпаюсь среди ночи, — сказал он, — видя во сне, что нахожусь на дежурстве и в это время к нам привозят ребенка, и это Стив. Потом, когда я спрашиваю его, почему он это сделал, он говорит мне: «А чего ты ожидал, папа? Чтобы я вечно продолжал верить, что луна сделана из молодого сыра?»

Несколько мгновений Мэриан пристально смотрела на него. Эта проблема была у них у всех. Они видели и знали слишком много. Дружеским жестом она положила руку ему на плечо.

— Сегодня был длинный жаркий день. Почему бы тебе не отдохнуть остаток дня? Отправляйся домой.

Ред благодарно погладил ее руку.

— Для чего? — с улыбкой спросил он. — Чтобы Анита испугалась до полусмерти, что я заболел или со мной что-нибудь еще случилось?

6

Диплом в рамке, висевший на стене позади крошечного заваленного бумагами стола, стоявшего в таком же крошечном застекленном кабинете, был выдан магистру гуманитарных наук в области психологии университетом Висконсина. Имя владельца диплома, написанное витиеватым готическим шрифтом, было Сэлли Дженнингс. Дата выдачи — июнь 1954 года.

Сэлли Дженнингс было 38 лет, когда она получила этот диплом. За ним стояли пятнадцать лет работы надзирательницей, в течение которых она занималась и откладывала деньги, с тем чтобы достичь своей цели. Когда сумма, которую она старательно накапливала, оказалась достаточной, она взяла двухлетний отпуск и вернулась назад с дипломом. Прошло еще два года, прежде чем освободилось место в департаменте, в котором она сейчас работала.

Это была женщина с молодо выглядевшим лицом, седеющими волосами, спокойными, приятными манерами, которая с неподдельной добротой и сочувствием относилась к детям, приходившим к ней. Почти всегда они чувствовали это и отвечали ей взаимностью. Однако время от времени находился ребенок, который не поддавался ее неуловимому обаянию. Теперь был как раз такой случай.

Она посмотрела через стол на Дэни. Девочка сидела молча, со спокойным выражением лица, аккуратно сложив руки на коленях. Сэлли на днях заметила, что ногти на руках ребенка были тщательно наманикюрены. Да, самообладание девочки было полным. Сэлли потянулась за сигаретой и заметила, что взгляд ребенка последовал за ее рукой.

— Ты не хотела бы взять сигарету, Дэни? — вежливо спросила она, протягивая пачку.

Дэни колебалась.

— Все нормально, Дэни. Ты можешь курить здесь.

Дэни взяла сигарету и закурила.

— Благодарю вас, мисс Дженнингс.

Психолог прикурила свою сигарету и откинулась в кресле. Она не спеша выпустила дым и смотрела, как он медленно поднимался к потолку.

— Мне нравится наблюдать, как дым поднимается вверх, — вскользь заметила она. — Он напоминает маленькие облачка на небе, принимая всевозможные облики и формы.

— У нас была похожая игра, в которую девочки играли в школе мисс Рэндолф. Мы называли ее «быстрый Роршах»[1]. — Сэлли Дженнингс взглянула на Дэни. В глазах ребенка было еле уловимое веселое выражение. — Вы бы удивились, узнав, как истолковывали девочки увиденное. Иногда эти толкования были вообще не от мира сего.

— Ты очень хорошо разбираешься в психологии для своего юного возраста.

— Я много читала об этом. Одно время мне казалось, что я хочу стать психологом, но потом я передумала.

— Но почему, Дэни? Я полагаю, ты могла бы стать очень хорошим психологом.

— Не знаю. Может быть, дело было в том, что мне претила мысль выведывать чужие секреты. А может быть, я просто не люблю совать свой нос в чужие дела, вот и все.

— Ты считаешь, что я сую свой нос в чужие дела, Дэни?

Дэни взглянула на нее.

— В этом ваша работа, не так ли? — прямо спросила она. — Выяснить, чем я живу?

— Это только часть ее, Дэни. Самая малая часть. Главное — выяснить, не можем ли мы найти способ помочь тебе.

— Но что, если я не хочу помощи?

— Полагаю, что мы все так или иначе нуждаемся в ней, признаемся мы себе в этом или нет.

— Вы нуждаетесь в помощи?

— Думаю, что да. Бывают минуты, когда я чувствую себя совсем беспомощной.

— Вы обращаетесь к психологу в таких случаях?

Сэлли Дженнингс кивнула:

— Я занималась психоанализом последние несколько лет. С тех пор, как поняла, что должна узнать больше о себе, прежде чем смогу квалифицированно делать свою работу.

— Как часто вы обращаетесь к психологу?

— Не реже одного раза в неделю. Иногда чаще, если располагаю временем.

— Мама говорит, что только страдающие недугом обращаются к психиатру. Она говорит, что это им заменяет посещение римско-католической церкви.

Сэлли Дженнингс посмотрела на Дэни:

— Разве твоя мама всегда во всем права?

Дэни взглянула на нее, но ничего не сказала.

Психолог смотрела на девочку и видела, что между ними встает стена. Она быстро переменила тему разговора:

— Врач, которая осматривала тебя, сообщила мне о твоей жалобе на то, что у тебя болит грудь. Давно она у тебя болит?

Дэни молча кивнула.

— Как давно?

Дэни колебалась.

— Этот вопрос совсем не означает выведывания твоих мыслей. Это чисто медицинский вопрос.

— Что-нибудь не так? — быстро, беспокойным тоном спросила Дэни.

Сэлли видела, как девочка невольно подняла руки к груди, и ощутила угрызения совести за то, что оживила девичий страх.

— Нет, ничего страшного нет. Просто врачи хотят знать причины всего.

— Когда я стала расти, я имела обыкновение перевязывать грудь. Потом она начала болеть, и я перестала делать это. Но с тех пор она у меня периодически болит.

Сэлли рассмеялась:

— Зачем же ты это делала? Это в некотором роде старомодное занятие. Девочки так не поступают уже несколько лет.

— Я слышала, как моя мама рассказывала об этом своей подруге. Она сказала, что так делают гейши в Японии, чтобы выглядеть юными и не расти.

— Неужели ты не хотела вырасти, Дэни?

— Конечно, хотела, — быстро ответила Дэни.

— Тогда зачем ты так поступала? — повторила Сэлли. Ребенок промолчал. — Не потому ли, что ты думала, что это будет приятно твоей маме?

По тому, как внезапно расширились глаза ребенка, Сэлли поняла, что ее догадка была верна. Подавив в себе чувство жалости, она продолжала задавать вопросы:

— В этом и есть причина, не правда ли, Дэни? Ты перевязывала свою грудь, пока она не начала болеть, потому что думала, что твоя мама будет рада, если ты не будешь расти? Почему ты так думала, Дэни? Говорила ли тебе когда-нибудь твоя мама, что ты заставляешь ее чувствовать себя старой, потому что ты растешь?

Неожиданно девочка расплакалась, закрыв лицо руками.

Психолог осторожно вынула сигарету из пальцев Дэни и погасила ее в пепельнице.

— Большинство матерей на самом деле не хотят, чтобы их дети росли, Дэни. Они хотят, чтобы их дети оставались маленькими, потому что это позволяет им чувствовать себя более важными, более полезными, более молодыми.

— Моя мама любит меня, — рыдая, говорила Дэни сквозь пальцы. — Моя мама любит меня…

— Конечно, она любит тебя, Дэни. Но любовь сама по себе не может гарантировать, что мама никогда не ошибается.

Девочка подняла голову, в глазах блестели слезы.

— Я… я больше не хочу разговаривать, мисс Дженнингс. Можно мне вернуться в мою комнату?

Сэлли некоторое время смотрела на нее, затем кивнула.

— Конечно, Дэни, — сказала она, нажимая на кнопку на своем столе, чтобы вызвать сестру-хозяйку. — Мы снова поговорим завтра.

Через застекленные стены своего кабинета она наблюдала, как Дэни идет по коридору. Она устало вздохнула. Это был длинный день. Достигнут маленький прогресс. Возможно, завтра она добьется большего.

Звук музыки из телевизора проник в ее маленькую комнату через закрытую дверь. Ноги Дэни невольно начали двигаться в такт. Через несколько минут она больше не могла сопротивляться притягательной силе музыки, открыла дверь и вышла в коридор. Теперь звук стал громче, и, идя на него, она вошла в большую комнату отдыха, где девочки собрались перед телевизором.

Музыка прекратилась, и экран заполнило приятное гладкое лицо Дина Кларка. Из громкоговорителя непринужденно полился его голос: «Добро пожаловать на американскую танцплощадку. А чтобы сегодняшнее занятие стартовало с хода, мы начинаем его с записи бессмертной песни единственного и неповторимого Чабби Чеккера «Танцуем снова твист».

Дэни стояла и восторженно смотрела на экран, когда камера задержалась на переполненной танцевальной площадке. На большинстве ребят были спортивные пиджаки, девушки все как одна были одеты в повседневное платье. Несколько мгновений они выжидательно стояли в тишине, затем из громкоговорителя раздался оглушительный звук записи. Комнату заполнил хриплый ритмичный напев:

Танцуем снова твист,

Как и прошлым летом.

Танцуем снова твист,

Как и в прошлый год.

Несколько девочек разбились на пары и начали танцевать перед телевизором. С дальней стороны комнаты на экран смотрела дежурная сестра-хозяйка, ноги которой также двигались в такт музыке.

— Танцуешь твист, Дэни?

Дэни повернулась. Это была девочка, которая сидела с ней рядом во время приема пищи. Она кивнула:

— Да, Сильвия.

Девочка улыбнулась:

— Тогда как насчет того, чтобы показать им?

Дэни улыбнулась в ответ:

— Идет.

Подав вперед плечи, с отрешенным выражением лица девочки начали двигаться в такт музыке. В то время как их тела изгибались вперед и назад, а ноги словно прилипли к одному месту, девочки ни разу не взглянули в лицо друг другу. Взгляд каждой упирался лишь в ноги партнерши где-то на уровне колен.

После нескольких минут молчания, во время которых каждая из них оценивала танцевальное мастерство партнерши, они начали разговаривать.

— Ты хорошо танцуешь, — похвалила Сильвия.

— Однако не так хорошо, как ты.

— Я люблю танцевать, — сказала Сильвия. — Это как раз то, кем я собиралась стать. Профессиональной танцовщицей.

— Ты могла бы быть профессиональной танцовщицей уже теперь.

Сильвия гордо улыбнулась. Она была немного выше Дэни, примерно на год старше, у нее были почти светло-каштановые волосы и синие глаза.

— Давай попробуем несколько вариаций.

— Хорошо.

— Халли-галли.

Дэни улыбнулась и вслед за ней начала танцевать.

— Теперь мэдисон. — Сильвия стала вращаться, а Дэни обходила вокруг нее, потом девочки поменялись ролями.

Сильвия громко засмеялась:

— Теперь мы сразим их ватуси.

Вовремя попав в такт музыке, она стала делать почти примитивные движения африканского танца. Дэни подхватила ее движения, в то время как звук нарастал и наконец обрушился на них с грохотом, а последний вопль певца замер одновременно с музыкой.

Обе девочки стояли, тяжело дыша и смотря друг на друга.

— Похоже, что это слишком, — сказала Сильвия.

— Я обессилела, — ответила Дэни.

Музыка заиграла снова. Сильвия взглянула на Дэни:

— Еще разок?

Дэни покачала головой:

— Мне из-за курения не хватает дыхания. Я пережду этот танец.

Сильвия улыбнулась:

— У меня есть лишний десятицентовик на коку. Я поделюсь с тобой.

— Спасибо. — Дэни могла бы сама купить себе воды, но это было бы невежливо. Она заплатит за двоих в следующий раз.

Сильвия подошла к автомату и взяла бутылку кока-колы. На соседнем столе было несколько соломинок. Она воткнула две в бутылку и вернулась назад.

— Давай сядем здесь.

Они сели там, откуда могли смотреть телевизор, и потягивали кока-колу. Началась реклама, и они смотрели ее с большим вниманием, чем саму программу.

— Эта реклама жевательной резинки окончена.

На экране снова появился Дик Кларк, а за ним вернулась и музыка. Сильвия повернулась к Дэни:

— Ты сегодня опять ходила к психиатру?

Дэни кивнула.

— Кто тебе достался? Дженнингс?

— Да.

— Она не так уж плоха, с ней можно ладить. Но этот старик, кто у них тут начальник. Он выглядит, как герой триллера, когда смотрит на тебя своими рыбьими глазами.

— Я не знаю его, — сказала Дэни.

Несколько секунд они смотрели на танцоров на экране. Камера показала крупным планом танцевальный дуэт. Партнер был высоким и симпатичным, с большим коком по последней моде. На партнерше были свободный свитер и юбка. Они поняли, что камера смотрит на них, и начали слегка работать на публику.

— Этот парень выглядит очень привлекательно. Он напоминает мне моего друга.

— Он немного похож на Фэбиана[2], — сказала Дэни.

— Мой парень похож на Фэбиана, как две капли воды, — гордо заметила Сильвия. — Это прежде всего меня и привлекло. Думаю, Фэбиан самый великолепный.

— Мне больше нравятся Рики и Фрэнки Авалон. Они могут своими песнями заткнуть его за пояс.

— Так же, как и Элвис. Но я говорю не об их голосах. Фэбиан меня волнует. Все, что ему требуется сделать, — это посмотреть на меня, и я готова. — Она взглянула на Дэни. — У тебя есть парень?

— Нет.

— А раньше был?

Дэни покачала головой:

— В сущности нет. Постоянного не было.

— А не был ли тот малый твоим парнем? Тот, который…

Дэни снова покачала головой.

— Я думала, что это он и есть, — сказала Сильвия. — Потому что они поместили тебя вместе с нами. Они держат недотрог в другом коттедже. Ты хочешь сказать, что это был кто-то другой?

— Я не хочу говорить об этом.

Сильвия откинулась назад на спинку стула.

— Я скучаю по моему парню.

— Где он?

Сильвия ткнула большим пальцем в направлении окон:

— Там, в коттедже для ребят.

— А что он там делает?

— Они привезли нас сюда вместе, — сказала Сильвия. — Ричи украл машину, чтобы мы могли прокатиться. Потом мы поехали в Голден Гейт-парк. Там нас и схватила полиция.

— Не понимаю. Почему они к вам пристали?

Сильвия рассмеялась:

— Не будь такой глупой! Я же сказала тебе, что Ричи украл машину. Кроме того, было два часа ночи, мы расположились на заднем сиденье и занимались тем, о чем ты сама догадываешься. — Она допила коку. — Дорогая, это было, как во сне! Ты понимаешь, что я имею в виду? — Она вздохнула. — Верх машины опущен, луна, музыка из автомобильного радиоприемника. Мы как раз выходили на орбиту, когда появились неприкасаемые. После этого все пошло прахом.

— Я возьму еще одну коку, — сказала Дэни. Когда она вернулась, Сильвия наблюдала за выступлением на экране приглашенного певца.

— Он на самом деле не поет, — заметила Сильвия, — а просто шевелит губами под фонограмму.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ведь не видишь оркестра, не так ли? Помимо этого, его голос сильно резонирует. Это нигде не может происходить, кроме как в студии звукозаписи. — Несколько мгновений она оценивающе смотрела на певца, показываемого крупным планом. — Однако он действительно привлекательный малый, только, конечно, не в такой степени, как Фэбиан. Ты получила сегодня какие-нибудь письма?

— Нет, но я и не жду писем.

— Другие получили. Я ждала письмо от Ричи, но не получила его. Он говорил, что будет писать каждый день. — В ее голосе появилось беспокойство. — Тебе не кажется, что легавые утаивают их от меня, а?

— Я так не думаю.

— Если я не получу от него известий к завтрашнему дню, я умру!

— Не беспокойся, получишь, — утешительно сказала Дэни.

Две девочки сидели и молчали, деля между собой коку.

7

Я добрался до пристани незадолго до того, как наступила обеденная суета. Продавцы занимались тем, что выставляли продукты на свои прилавки. Они живописно раскладывали на кусках льда разделанных на части крабов, окаймляя края своих тележек ярко раскрашенными стеклянными чашками, наполненными только что приготовленными розовыми креветками. Штабелями были навалены свежеиспеченные кисло заквашенные хлеб и булочки. Над всей округой висел крепкий запах рыбного базара.

Я прошел мимо «Тарантино» к морскому музею. Рыбачьи лодки, пришвартованные на ночь, слегка покачивались на волнах. Вдоль пристани размещались еще несколько прилавков. Один, почти в середине квартала, был накрыт выцветшим брезентом. Поперек его печатными буквами было написано: «РИЧЧО».

Я остановился возле него. Человек, работавший у соседнего прилавка и ловко раскладывавший крабов, проговорил одной стороной рта:

— Они закрыты сегодня.

— Вы не знаете, где я могу найти их?

Он опустил на землю крабов и подошел ко мне.

— Ты репортер?

Я кивнул.

— Они в похоронном бюро. Похороны завтра утром. Ты пришел, чтобы взять интервью у семьи?

— В известном смысле да.

— Парень ни на что не годился, — сказал он. — Когда он был маленьким, он никогда не помогал семье за прилавком. Он не хотел пачкать руки рыбой, в отличие от своих братьев. Он был слишком чистым для них. Я говорил его отцу, что он плохо кончит.

— Чье похоронное бюро?

— Масконьи.

— Где это?

— Ты знаешь Бимбо? — спросил он.

Я кивнул.

— На другой стороне улицы напротив Бимбо, примерно в квартале отсюда.

— Спасибо. — Я повернулся и пошел к своей машине, которую оставил за квартал оттуда. На Джексон-стрит возле похоронного бюро я нашел место, где поставил машину. Это было здание, фасад которого был выложен белым камнем и мрамором. Я открыл дверь и вошел внутрь.

Я постоял в слабо освещенном холле, пока мои глаза не привыкли к полумраку, затем подошел к застекленному указателю на стене. Через мгновение у меня за спиной появился человек, одетый в темный костюм.

— Я могу вам чем-либо помочь, сэр? — приглушенно спросил он.

— Риччо?

— Прямо сюда.

Я направился вслед за ним к лифту. Он нажал на кнопку, и дверь открылась.

— Я не знаю, по-прежнему ли семья там, наверху. Они могли уйти на ужин, но вы можете расписаться в книге сразу за дверью. Комната «А».

— Спасибо.

Дверь закрылась. Когда она снова открылась, я вышел из лифта. Комната «А» находилась прямо напротив на другой стороне коридора.

Я заглянул в открытую дверь. Через сводчатый проход в дальнем конце комнаты я увидел гроб, утопающий в цветах. Мои шаги не производили ни малейшего шума, когда я направился к нему по толстому ковру, устилавшему пол. Я остановился сбоку от гроба и посмотрел вниз.

Так вот каков он, тот, кого убила моя дочь. На первый взгляд казалось, что он просто спит. Работники похоронного бюро потрудились на совесть.

Это был красивый мужчина, густые черные волосы которого росли таким образом, что образовывали неярко выраженный треугольный выступ на высоком лбу — так называемый «вдовий треугольник». У него был прямой резко очерченный нос, волевой рот, который, однако, даже теперь сохранял чувственность, и ресницы почти такой же длины, как у женщины. Я ощутил, как во мне поднялось чувство жалости. Ему едва ли было тридцать с небольшим.

Сзади раздался вздох, почти стон. Удивленный, я обернулся.

В углу алькова, в стороне от прохода на низком стуле с прямой спинкой сидел пожилой человек. Я не заметил его, когда вошел в комнату, хотя, совершенно очевидно, прошел совсем близко от него. Он посмотрел на меня своими темными глазами, блестевшими в свете горящих свечей.

— Я его отец, — сказал он. — Вы знали мой сын?

Я покачал головой и подошел к нему.

— Примите мои соболезнования, мистер Риччо.

— Граци, — горько ответил он, вглядываясь в мое лицо своими усталыми глазами. — Мой Тони, он не так плохой, как они говорят, — произнес он. — Он лишь хотел слишком многого.

— Я могу поверить этому, мистер Риччо. Ни один человек не может быть настолько плох, как о нем говорят.

Из сводчатого прохода раздались голоса:

— Папа! С кем это ты там разговариваешь?

Повернувшись, я увидел в проходе молодых мужчину и женщину. Мужчина был очень похож на покойника, лежавшего в гробу, хотя его черты были немного тяжелее и грубее. Женщина была одета во все черное, в то, что кажется, в дни траура могут носить одни только итальянки. Ее голова была покрыта кружевной шалью, а лицо выражало терпение и было отмечено печальной, утомленной красотой.

— Это другой мои сыновья, Стив, — сказал старик, — и фиданзата, невеста моего Тони, Анна Страделла.

Молодой мужчина уставился на меня. По выражению его лица было видно, что он потрясен.

— Папа! — резко сказал он. — Ты знаешь, кто это?

Старик покачал головой.

— Он отец той девчонки! Ты не должен говорить с ним. Ты ведь знаешь, что сказал адвокат.

Старик посмотрел мне в лицо, потом повернулся к своему сыну:

— Какой мне разница, что адвокат говорит? Я смотрю в лицо этот человек, когда он стоит у гроба. И я вижу на нем тот же печаль, что ощущаю в своем сердце.

— Но, папа, — запротестовал молодой мужчина, — адвокат сказал не разговаривать с ним, если мы собираемся предъявить иск. Это могло бы нанести ущерб нашему делу.

Мистер Риччо поднял руку.

— Прекрати, — твердо, со своеобразным чувством собственного достоинства произнес он. — Позже адвокаты могут драться. Сейчас мы с ним совсем одинаковы. Два отца, чьи дети принесли им печаль и позор.

Он вновь повернулся ко мне:

— Садитесь, мистер Кэри. Простите моего мальчика. Он все еще молод.

— Благодарю вас, мистер Риччо.

Молодой мужчина сердито повернулся и вышел из комнаты. Девушка продолжала стоять, глядя на нас. Я взял два стула от стены и пододвинул один из них к ней. На мгновение она заколебалась, но затем села. Я опустился на другой стул.

— Примите мои соболезнования, мисс Страделла.

Она молча кивнула, глядя на меня своими темными глазами, которые резко выделялись на ее белом лице.

— А ваша девочка? — спросил мистер Риччо. — Как она?

Я не знал, что ответить. Как жестоко прозвучали бы мои слова, что с ней все в порядке, в то время, когда его сын лежит в гробу всего в нескольких шагах от нас!

Он уловил мое смятение.

— Бедное дитя, — кротко сказал он. — Она всего лишь ребенок. — Он заглянул мне в глаза. — Зачем вы пришли сюда, мистер Кэри?

— Чтобы узнать что-либо о вашем сыне. — Я заметил, как расширились его глаза. — Не для того, чтобы принести ему позор, — быстро добавил я, — а чтобы узнать что-нибудь о моей дочери.

— Не смущайтесь, мистер Кэри. Это только правильно, хотеть помочь своей дочери.

— Благодарю вас за понимание, мистер Риччо.

— А теперь, что вы хотите узнать?

— У вашего сына были близкие друзья?

Он пожал плечами.

— Друзья? — переспросил он. — Нет, не было никаких друзей. Анна, на которой он собирался жениться, была бы ему другом. Его братья, Стив и Джон, они были бы ему друзьями. Но он не хочет никого из них. Он хочет быть большим светским человеком.

Старик горько улыбнулся, его взгляд затуманился воспоминаниями.

— Когда Тони был маленький, он говорит мне: «Пап, пап, посмотри с пристани. Туда, на вершину Ноб-Хилла. Когда-нибудь я буду жить там. Там, наверху, где не пахнет рыбой».

— Я смеюсь. «Тони, — я говорю, — иди и учи свой урок. Играй в бейсбол, как хороший мальчик. Может быть, когда-нибудь ты станешь, как братья ди Мадж, и купить своему папе большой ресторан на скале. Перестань мечтать».

— Но Тони, он всегда мечтает. Когда он оканчивает школу, он не хочет стать игрок в бейсбол, как братья ди Мадж. Он хочет быть художник. Он отращивает бородку и околачивается в кафе. Он приходит домой поздно каждый день и утром спит допоздна. Он не выходит в море на лодке со своими братьями. Его руки слишком нежные. Когда ему становится 20 лет, он начинает работать у торговца произведениями искусства. Толстая дама. Потом через год он получает другую работу. Большое место на этот раз. Возле Гамп.

— Однажды он подходит к моему прилавку с хорошенькой дамой. «Это жена моего босса», — говорит он. Они едят креветки и разделанных крабов, и они смеются, как дети. Потом они уходят. Чуть позже я читаю в газеты о боссе и его жене, они получают развод. Я тревожусь из-за работы моего Тони, затем однажды он приезжает к прилавку в совершенно новой машине. Дорогой. Не американской. Иностранной. «Пап! — он говорит. — Я добился этого. Теперь я работаю у жены босса. Это высший класс. Большие деньги. И ты знаешь, где я живу?» «Нет, — я говорю. — Где ты живешь, Тони?» Он показывает вверх на холм. «Прямо там, пап, — он говорит. — Прямо там, наверху, на Ноб-Хилле, как я всегда говорю. И ты знаешь, пап, это правда. Туда никогда не доносится запах рыбы!»

Он бросил взгляд на гроб, затем снова посмотрел на меня.

— Тони, он оттуда также не чувствует запах рыбы. Оттуда он не чувствует вообще никакого запаха.

Некоторое время я молча сидел, затем встал.

— Вы были очень любезны, согласившись поговорить со мной, мистер Риччо. Простите, что побеспокоил вас в такое время.

Старик взглянул на меня и кивнул, но его мысли были уже далеко. Он снова посмотрел на гроб, молча шевеля губами.

— Я будут молиться за вашу дочь, — произнес он, — так же, как и за моего сына.

Я посмотрел на девушку:

— Мисс Страделла.

Она бросила взгляд на старика, но он по-прежнему сидел, уставившись на гроб. Ее лицо оживилось, глаза заблестели.

— Подождите меня снаружи, — прошептала она.

Несколько мгновений я пристально смотрел на нее, затем кивнул и пошел через комнату к выходу. Я прошел мимо младшего сына старика, находившегося во внешней комнате. Он бросил на меня сердитый взгляд, когда я проходил мимо, затем направился к алькову. Я не стал ждать лифта, а спустился по лестнице и вышел на улицу.

Прислонившись к машине, я ждал. Девушка вышла из здания, и я заметил, что она ищет меня.

— Мисс Страделла! — позвал я.

Быстрым шагом она пошла к машине. Подойдя ко мне, она оглянулась через плечо на похоронное бюро:

— Лучше садитесь в машину. Стив и его отец могут выйти в любую минуту. Я не хочу, чтобы они видели, что я разговариваю с вами.

Я открыл дверцу, и она села на сиденье. Я захлопнул дверцу и, обойдя машину, подошел к другой дверце. Сев за руль, я завел машину.

— Куда ехать?

— Куда угодно, — нервно бросила она. — Куда угодно, лишь бы уехать отсюда.

Я вклинился в поток машин и повернул назад в сторону от Эмбаркадеро. Мы проехали добрые полмили, прежде чем она снова заговорила. Ее голос звучал резко и напряженно:

— Вы ищите письма?

Я бросил на нее удивленный взгляд. Я не думал, что это будет так легко.

— Они у вас?

Она не ответила.

— Шантаж — очень грязное дело, — сказал я. — За это вы можете провести в тюрьме больше лет, чем вам осталось жить.

— У меня их нет, мистер Кэри. Но я знаю, у кого они. — Затем на ее глаза набежали слезы. — Будь прокляты Тони и его душа! — гневно выругалась она. — Я никогда не должна была слушать его. Мне надо было сжечь эти проклятые письма, как только он дал их мне.

Я остановил машину у края тротуара и выключил зажигание.

— У кого они?

Она приложила к глазам носовой платок. Она не смотрела на меня.

— У моего брата.

— Где он? Я хочу поговорить с ним.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

— Я не знаю. Я отдала их ему в пятницу вечером. С тех пор я его не видела.

— Вы отдали их ему?

— Да. Он выманил их у меня. Он пришел в мою квартиру в 10.30 и сказал, что Тони попросил его взять у меня письма. Конечно, я отдала ему их. Я была рада избавиться от них. Потом в 11 часов я услышала новости по телевидению и поняла, что он собирается делать.

— Как вы узнали?

Она взглянула на меня.

— Лоренцо был совсем как Тони. Всегда в погоне за большими деньгами. Он находился в моей квартире, когда Тони передал мне письма. Он слышал, что Тони сказал насчет них. Я хотела сжечь их, но Тони мне не позволил. «Эти письма — наш страховой полис», — заявил он. Он сказал, что, когда наступит время ему избавиться от старушки, они послужат ему гарантией того, что мы получим достаточно денег, на которые сможем жить всю нашу оставшуюся жизнь.

Тони всегда мог убедить меня во всем. Он действительно обладал даром убеждения. Это всегда подавалось как большая сделка. Завтра! Когда он начал работать у вашей жены, он заявил, что это лишь вопрос времени. Он сам говорил, что не выносит ее. Его тошнило от одного прикосновения к ней, но она была от него без ума, и в свое время он будет обладателем больших денег. Всегда эти деньги. Он, бывало, приходил ко мне, чтобы не видеть ее.

— Вы читали письма?

Она покачала головой:

— Нет. Он отдал их мне в большом коричневом конверте. Конверт был заклеен.

— Рассказывал ли он вам что-либо о моей дочери?

— Нет, хотя погодите. Да, рассказывал. Один раз, примерно год назад. Он сказал, что малышка быстро взрослеет и, если ее мать не будет начеку, в семье появится настоящая красавица. И старушке это не понравится.

— Он никогда больше ничего не говорил?

— Нет, не говорил.

— Кто-нибудь, помимо вас и вашего брата, знает о письмах? Братья Тони?

— Тони воевал со своими братьями, как кошка с собаками. Они думали, что он ни к чему не пригоден, а он считал их тупицами. Он никогда ни о чем им не рассказывал.

Я вынул сигарету и закурил.

— Ренцо звонил вам? — спросила она.

— Нет. Он послал письмо моей бывшей теще. В нем он сообщил, что прочел письма и что если она хочет получить их, то должна как следует за них заплатить. — Я взглянул на нее. — Где живет ваш брат? Может быть, мы сможем найти его там.

Она рассмеялась:

— Неужели вы думаете, я не пыталась это сделать? Я отправилась туда на его поиски. Однако его домовладелица сказала мне, что он выехал в пятницу поздно вечером. И она не знает куда.

— У него есть подружка?

Она покачала головой.

— Он заговаривает зубы многим, но я не знаю никого из его девиц. Когда мама умерла два года назад, Ренцо уехал от нас. Я вижу его только тогда, когда ему нужны деньги.

— Вы живете одна? — спросил я.

Она кивнула и заплакала.

— Я всегда думала, что когда-нибудь Тони придет домой.

Он действительно пришел домой, подумал я, но не таким образом, как она предполагала.

— Мне очень жаль, мисс Страделла.

— Не надо жалости. Я плачу не из-за Тони. С этим было покончено очень давно. Я знала все, хотя его отец и находился в неведении. Теперь, может быть, Стив почувствует себя свободным и заговорит. Он никогда не осмеливался на это, пока Тони был жив.

Я подумал о молодом человеке с сердитым взглядом, которого увидел в похоронном бюро. И о том, что между ними могло что-то быть, судя по тому, как покровительственно он держал ее за руку.

— Я уверен, что так и будет.

Она опять приложила платок к глазам.

— Что вы собираетесь сделать с Ренцо?

— Ничего, — ответил я, — если найду его и заберу письма до четверга.

— А если нет?

Я постарался, чтобы мой ответ прозвучал резко:

— В четверг миссис Хейден совершит с ним сделку. Когда они встретятся, чтобы обменять деньги на письма, я буду там с полицией.

Некоторое время она молчала, обдумывая мои слова.

— Где я могу найти вас завтра днем?

— Я буду переезжать с места на место. Лучше, если я вам позвоню.

— Хорошо. — Она вытащила из своей сумочки маленькую записную книжку и записала телефонный номер. Вырвав страницу, она протянула ее мне.

— Это мой домашний номер. Позвоните мне в четыре часа. К этому времени я буду знать, смогу ли найти для вас Ренцо.

8

— Что ты думаешь, Сэлли? — спросила Мэриан Спайсер, ставя два термоса с черным кофе на стол между ними. — Действительно ли у ребенка нарушено душевное равновесие?

Психолог открыла термос и отпила кофе.

— Конечно, нарушено. Если бы это было не так, она не оказалась бы здесь. Однако трудно сказать, в какой степени. Если ты спрашиваешь, сильно ли нарушено ее душевное равновесие, скажем, обнаруживает ли она тенденции к паранойе, то я так не думаю. Во всяком случае ничего такого на данный момент мне выявить на удалось. Разумеется, всегда существует возможность, что это проявится позже.

— Она по-прежнему не говорит?

— Не очень много. Однако я узнала одну вещь.

Мэриан вопросительно посмотрела на нее.

— Это не бог весть что. Но, по крайней мере, с этого можно начать. Похоже на то, что Дэни испытывает острую потребность в подтверждении любви ее матери к ней.

— Это, очевидно, указывает на ее чувство вины по отношению к ее матери.

Психолог улыбнулась:

— Ну, полно, Мэриан. Ты не настолько глупа, чтобы делать такие выводы. Определенное чувство вины перед своими родителями есть у каждого.

— Я имею в виду вину, вызванную каким-либо конкретным поступком. На самом деле ты хочешь сказать, что Дэни чувствует себя виновной в том, что увела любовника у своей матери?

— Да. Сначала сексуально, потом физически, убив его.

Сэлли Дженнингс закурила сигарету и снова отпила кофе.

— В том, что ты говоришь, разумеется, есть доля истины. Но это имеет недавнее происхождение и не является решающим. То, что мы ищем, — это нечто сущностное, спрятанное в глубине души Дэни, то, что она не желает перед нами раскрывать. Если бы нам удалось выпытать это у нее, мы бы получили представление, каким путем идти дальше.

— Судья Мэрфи поручил мне взять копию протоколов судебного разбирательства по делу о разводе ее родителей.

— Да? — Брови Сэлли поползли вверх. — Что же ты узнала?

— Ничего особенного. Ты знаешь, как это происходит. Люди обо всем договариваются, прежде чем идут в суд. Но там был один момент. В самом конце слушания мать Норы предприняла попытку лишить полковника Кэри каких-либо прав даже видеться с ребенком.

— В известном смысле это обычное явление. Каждый родитель ревнует своего ребенка к другому родителю.

— Но она выдвинула просто сногсшибательную причину. Заявила, что полковник Кэри на самом деле не является отцом Дэни.

На какое-то время Сэлли задумалась.

— О чем ты думаешь, Сэлли?

— Не об этом. Это меня не удивляет. Меня больше ничего не удивляет, когда два родителя встречаются в суде по делу о разводе. Меня же интересует, знает ли об этом Дэни.

— Ты думаешь, она могла бы знать?

— Дети имеют свойство узнавать самые строго хранимые секреты. Если она действительно знает об этом, мы могли пойти совершенно неверным путем. — Сэлли взглянула на надзирательницу. — Если бы она только заговорила! Тогда, по крайней мере, я бы знала, какие дать рекомендации.

— А если она не заговорит?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос не хуже, чем я, Мэриан. Мне придется направить ее на три месяца в Перкинс на обследование.

Мэриан промолчала.

— Ничего другого я не могла бы сделать. Мы не можем себе позволить идти на риск. Мы должны быть уверены, что душевное спокойствие ребенка по-настоящему не нарушено, что она не страдает паранойей, прежде чем отважимся позволить ей возобновить что-либо, отдаленно напоминающее обычную жизнь.

Мэриан заметила разочарование и безысходность, прозвучавшие в голосе психолога.

— Может быть, тебе не придется прибегать к этому. Может быть, она заговорит сегодня днем.

Позже этим же днем Мэриан вслед за дворецким прошла через большой входной холл, мимо прекрасной уходящей вверх по спирали мраморной лестницы, миновала коридор, который вел в другое крыло дома. Это был сказочный дом, думала она, не похожий на другие, в которые она заходила во время расследования порученных ей дел. Все в нем отражало художественные и моральные критерии его владельца.

В конце коридора дворецкий открыл дверь:

— Проходите прямо сюда, мадам. Мисс Хейден ждет вас.

Мастерская представляла собой большую солнечную комнату, северная стена которой была выполнена из цельного стеклянного листа. Сквозь него Мэриан могла видеть порт, мост через залив и еще дальше Окленд.

Нора работала перед окном. В руке она держала дуговой сварочный аппарат, из которого било пламя. Ее лицо было закрыто тяжелой защитной маской и очками. На ней был выцветший, в пятнах рабочий комбинезон, на руках — толстые перчатки. Нора взглянула на Мэриан.

— Я закончу буквально через минуту, — сказала она приглушенным маской голосом.

Мэриан кивнула и продолжала стоять, наблюдая за ней.

Нора работала с тонкими металлическими полосами, быстро приваривая их к основному каркасу из арматуры. Форма этого сооружения была еще слишком неопределенной, чтобы Мэриан могла сказать, что это должно быть. Она повернулась и оглядела мастерскую.

На столах в беспорядке громоздились скульптуры и статуи, все в различной стадии завершения. Дерево, камень, металл, проволока. Все и вся, чем только человеческая рука могла придавать соответствующую форму. На одной большой стене висели несколько помещенных в рамку фотографий и рисунков. Мэриан подошла поближе, желая рассмотреть их.

Она увидела большой сделанный углем эскиз, первоначальный набросок статуи «Умирающий человек», которая теперь находилась в Гаггенгеймском музее в Нью-Йорке. Рядом с ней висела фотография «Женщины в сетях», которая принесла Норе Элиофгеймскую премию. Выше на стене была помещена громадная фотография каменного барельефа «Мир — жизнь женщины», выполненного по заказу ООН.

Услышав металлический звук, Мэриан обернулась. Нора убирала пламя, бившее из сварочного аппарата. Оно последний раз вспыхнуло голубым светом, и Нора положила аппарат. Она подняла маску и сняла перчатки.

— Извините, что задержала вас, мисс Спайсер, но некоторые дела просто не могут ждать.

Мэриан не ответила. Она ждала следующего вопроса. Неизбежного. «Как Дэни?» Его не последовало.

Вместо этого Нора сняла маску, испачкав рукой щеку.

— Я запаздываю со своей работой. Все это дело чертовски нарушило мой рабочий график.

— Я постараюсь не задерживать вас слишком долго, — сказала Мэриан.

Нора взглянула на нее, и Мэриан спросила себя, поняла ли она насмешку, скрытую в ее словах.

— Мы будем пить чай и разговаривать. — Нора нажала кнопку звонка на стене рядом с верстаком.

Дворецкий открыл дверь почти мгновенно.

— Да, мэм?

— Мы будем пить чай, Чарльз.

Он кивнул и закрыл дверь. Нора пересекла комнату и подошла к маленькому диванчику, который вместе с несколькими креслами и кофейным столиком составлял своеобразный уголок для беседы.

— Садитесь, пожалуйста.

Мэриан села напротив нее.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я рассказала вам о Дэни.

Мэриан кивнула.

— В сущности, я не знаю, что сказать. — Нора взяла сигарету из коробки на кофейном столике. — Дэни на самом деле совсем обычный ребенок.

Мэриан точно не поняла, означали ли эти слова Норы осуждение или одобрение. Они прозвучали почти так, словно Нора считала это своего рода недостатком.

— То, что кажется обычным в одном ребенке, является необычным в другом, — заметила Мэриан. — Мы уже выяснили на основании наших обследований, что Дэни является ребенком, обладающим высоким уровнем умственного развития и проницательности.

Нора взглянула на нее:

— Неужели? Я рада слышать это.

— Судя по всему, вы удивлены.

— В известном смысле да, — признала Нора. — Но, с другой стороны, ни один родитель толком не знает, на что способны его дети.

Мэриан промолчала. Родители, интересовавшиеся своими детьми, знают.

— Расскажите мне в общих чертах о поведении Дэни дома. У меня уже есть достаточно полное представление о том, как она вела себя в школе.

Нора с любопытством посмотрела на Мэриан:

— Вы ходили в школу мисс Рэндолф сегодня утром?

Мэриан кивнула:

— Похоже на то, что ее там очень любят. Как учителя, так и одноклассники Дэни, судя по всему, считают ее очень славной девочкой.

Она, правда, не добавила, что они находят странным, что Дэни никогда не проявляла большого интереса к обычным занятиям девочек там. Собственно говоря, ее считали одиночкой. Казалось, что она предпочитает общество взрослых компании своих сверстников, хотя на вечеринках и танцах она была как все.

— Я рада слышать это, — сказала Нора.

Вошел дворецкий, и, пока он подавал чай, они молчали. Когда Чарльз поклонился и вышел, Нора искоса взглянула на Мэриан:

— С чего мне начать?

— С чего хотите. Чем больше мы будем знать о Дэни, тем лучше будем вооружены, чтобы помочь ей.

Нора кивнула:

— Дэни вела обычную жизнь здесь, дома. Всего лишь несколько лет назад у нее еще была няня — гувернантка, которая была рядом с ней с младенческого возраста. Потом Дэни решила, что она становится слишком взрослой, поэтому я разрешила ей уйти.

— Она решила? — спросила Мэриан. — Вы хотите сказать, Дэни?

— Да. Она больше не считала себя ребенком.

— Кто ухаживал за ней потом?

— Дэни всегда была вполне самостоятельной. Вайолит — это моя горничная — заботилась о ее одежде так же, как и о моей. Помимо этого, Дэни, казалось, не нуждается в особом внимании.

— Она часто выходила на люди? Я имею в виду, встречалась с девочками и мальчиками ее возраста?

Нора чуть подумала.

— Не так часто, чтобы мне это запомнилось. И тогда, видите ли, я была очень занята. Я не следила за социальной жизнью Дэни. Я помнила, как меня, бывало, очень возмущали постоянные вопросы моей мамы о том, где я была. Мне не хотелось, чтобы Дэни прошла через это. Однажды, несколько месяцев назад, она вернулась домой с вечеринки и я поинтересовалась, как там было. Она ответила: «Нормально», но, когда я спросила ее, чем они занимались, она сказала: «Обычными вещами. Танцевали и играли в различные игры». Потом она странно на меня посмотрела и раздраженным тоном заявила: «Ты знаешь, мама, какие это вещи. Детские игры. Они такие скучные и наивные, что надоели мне». Я сразу поняла, что она имеет в виду, так как чувствовала то же самое, когда была в ее возрасте.

— Как она вела себя с мистером Риччо?

Нора бросила на нее странный взгляд.

— Прекрасно, — ответила она. «Слишком уж быстро», — заметила Мэриан. Что-то уклончивое, казалось, появилось в ее голосе. — Ей очень нравился Рик. Но, с другой стороны, ей всегда, судя по всему, намного больше нравились мои друзья, чем ее собственные.

— Вы имеете в виду мужчин?

Нора несколько мгновений колебалась, потом кивнула:

— Полагаю, да. У меня не много подруг в связи с характером моей работы.

— Вы не думаете, что у Дэни могла сформироваться своего рода привязанность к мистеру Риччо?

И снова небольшое колебание.

— Это возможно. Дэни, по-видимому, всегда отдавала предпочтение мужчинам. Я помню, что ей очень нравился мой второй муж. Когда Рик вошел в наш дом, она могла перенести это чувство на него. Полагаю, что это чувство было сродни тому, которое ребенок питает к отцу.

Мэриан кивнула.

— Видите ли, ее отец перестал навещать ее, когда ей было примерно восемь лет. Она была очень огорчена этим. Несмотря на то, что я неоднократно пыталась объяснить ей, почему он не приезжает.

— Мне бы хотелось это узнать, — сказала Мэриан. — В сущности, какова была причина того, что он перестал навещать ребенка?

— Я не могу точно сказать. В то время он много пил. Мы развелись из-за того, что он злоупотреблял спиртным. И в первые годы сразу после развода он, казалось, становился все хуже. Пил еще больше, чем раньше, и жил в Ла-Джолле на катере, который он сдавал внаем по чартеру. Думаю, что спустя некоторое время ему стало просто слишком трудно приезжать в Сан-Франциско, чтобы повидаться с Дэни.

— Понимаю, — сказала Мэриан. — А что вы сказали Дэни?

— Что ее отец занят и не может освободиться от работы, чтобы приехать и навестить ее. Что еще я могла сказать?

— Упоминала ли Дэни какого-нибудь мальчика или мальчиков, к которым она проявляла особый интерес?

Нора покачала головой:

— По-моему, нет.

— Может быть, какого-нибудь мужчину?

Мэриан показалось, что лицо Норы слегка побледнело.

— Собственно говоря, на что вы намекаете, мисс Спайсер?

Мэриан пристально смотрела на нее.

— Я пытаюсь выяснить, с кем Дэни могла иметь половые сношения.

Теперь лицо Норы определенно побледнело.

— Вы хотите сказать?..

Мэриан кивнула.

— Боже мой! — Некоторое время Нора молчала. — Она не?..

— Нет, она не беременна.

Нора вздохнула с облегчением и принужденно улыбнулась:

— Слава Богу, хоть без этого обошлось.

Мэриан заметила, что уголки ее глаз увлажнились. Впервые за все время она почувствовала жалость к этой женщине, сидевшей напротив нее.

— Вы не думаете, что это мог быть мистер Риччо? — спросила она.

— Нет! — резко ответила Нора. Затем она заколебалась. — Я хочу сказать… Я не знаю, что и думать. Уже тот факт, что у нее это было, стал для меня тяжелым ударом.

— Это всегда так бывает.

Теперь Нора говорила почти нормальным тоном:

— Полагаю, что это так и есть. Всегда неожиданно узнавать, что твой ребенок намного больше повзрослел, чем ты думала.

«Это было умело сказано, — подумала Мэриан. — Никакой истерики, осуждения или обвинения. Девочка всего лишь «намного больше повзрослела».

— Она часто оставалась одна с мистером Риччо?

— Думаю, что да. В конце концов, он жил здесь.

— Но вы не имели ни малейшего представления, что между ними что-то происходит?

— Нет, — твердо ответила Нора. — Ни малейшего. — Она взглянула на Мэриан, и в ее глазах промелькнуло выражение беспокойства: — Дэни… Дэни что-нибудь сказала?

Мэриан покачала головой:

— Дэни не желает говорить. Это одна из причин того, почему дело продвигается так трудно. Дэни вообще ни о чем не желает говорить.

Она подумала, что заметила, как вновь слегка порозовело лицо Норы.

— Еще чаю, мисс Спайсер? — спросила Нора, в голосе которой снова стали появляться вежливые нотки.

— Нет, благодарю вас.

Нора еще раз наполнила свою чашку.

— Как, по-вашему, они поступят с Дэни?

— Трудно сказать, — ответила Мэриан. — Все зависит от решения суда. В данный момент существует большая вероятность того, что ее направят в Перкинс в северокалифорнийский приемный центр на обследование. Психиатры, работающие здесь, не могут узнать от нее то, что им необходимо для дачи рекомендаций.

— Но Дэни не душевнобольная!

— Разумеется, нет, — поспешно сказала Мэриан Спайсер. — Но она действительно убила человека. Это может служить признаком паранойи. — Она внимательно наблюдала за Норой.

— Это просто нелепо! Дэни такая же душевнобольная, как и я!

«Похоже, что это так и есть», — подумала про себя Мэриан, но почти сразу же почувствовала угрызения совести. У нее не было никакого права выносить подобное суждение.

— Я направлю туда врачей, которых сама выберу, — неожиданно выпалила Нора.

— Это ваше право, мисс Хейден. И это может оказаться полезным. Возможно, врачу, которого вы сами выберете, легче будет завоевать доверие Дэни.

Нора поставила свою чашку на столик. Мэриан поняла, что интервью окончено.

— Могу ли я сообщить вам еще что-нибудь, мисс Спайсер?

Мэриан покачала головой:

— Думаю, что нет, мисс Хейден. — Она стала подниматься. — Есть еще один момент.

— Да?

— Не могла бы я осмотреть комнату Дэни?

Нора кивнула:

— Я скажу Чарльзу, чтобы он показал ее вам.

Мэриан поднималась вслед за дворецким по идущей спиралью вверх мраморной лестнице.

— Как себя чувствует мисс Дэни, мэм? — спросил Чарльз через плечо.

— С ней все в порядке.

Они поднялись на верхнюю площадку лестницы и пошли по коридору. Чарльз остановился у двери.

— Это комната мисс Дэни.

Он открыл дверь, и Мэриан вошла в комнату. Когда Чарльз последовал за ней, по внутреннему настенному телефону раздался голос Норы:

— Чарльз!

— Да, мэм.

— Не попросишь ли ты Вайолит показать мисс Спайсер комнату Дэни? У меня есть для тебя поручение.

— Сию секунду, мэм. — Дворецкий повернулся к двери как раз в тот момент, когда там появилась темнокожая горничная. — Ты слышала, что сказала мадам?

Вайолит кивнула:

— Да, сэр.

Чарльз поклонился и вышел из комнаты. В нее вошла Вайолит и закрыла за собой дверь. Мэриан стала посреди комнаты и посмотрела по сторонам.

Это была прекрасная комната. На небольшом возвышении у дальней стены стояла кровать с пологом на четырех столбиках. Телевизор, радиоприемник и проигрыватель были вмонтированы в один блок, находившийся у противоположной стены. Мэриан не нужно было осматривать его, чтобы понять, что они могут приводиться в действие с помощью дистанционного управления, панель которого крепилась к изголовью кровати. Ситцевые занавески были ярко-желтого цвета, с ними хорошо гармонировало легкое постельное покрывало из того же материала. У окна стоял стол, на котором находились портативная пишущая машинка и стопка книг. Интерьер довершали туалетный столик, комод и несколько кресел.

Мэриан повернулась к горничной:

— Неужели у Дэни не было никаких журнальных вырезок или фотографий на стенах?

Вайолит покачала головой:

— Нет, мэ. Мисс Дэни не увлекалась этим.

— А что там? — спросила Мэриан, указывая на двойные двери в противоположной стене.

— Это стенной шкаф. В ее собственная ванная комната можно пройти через ту, другую дверь.

Мэриан открыла шкаф и заглянула внутрь. Как только открылась дверца, в шкафу зажегся свет. Аккуратными рядами висели платья, обувь находилась на круглой вращающейся полке. Она закрыла дверцу и услышала щелчок, означавший, что внутренний свет погас.

— Где мисс Дэни хранит свои личные вещи?

— Там, в туалетный столик.

Мэриан открыла верхний ящик и заглянула в него. Все, что там находилось, — носовые платки и чулки, было аккуратно разложено по отделениям. То же самое можно было сказать про другие вещи. Бюстгальтеры, трусики, комбинации — все было аккуратно уложено.

Затем Мэриан подошла к столу и открыла ящик. Карандаши, ручки, бумага, — все лежало аккуратно и в строгом порядке. Мэриан спросила себя, почему она не видит обычного для подростков беспорядка. Это помещение весьма мало походило на детскую комнату. Она взглянула на горничную:

— Неужели Дэни всегда содержит свою комнату в таком виде?

Горничная кивнула:

— Да, мэ. Мисс Дэни очень аккуратная. Она не любить, чтобы ее вещи были в беспорядок.

— Что у нее здесь? — спросила Мэриан, указывая на комод.

— Она называет это «сундук с сокровищами». Она постоянно держать его закрытым.

— У тебя есть ключ?

Девушка покачала головой.

— Может быть, у ее матери?

— Нет, мэ. Мисс Дэни всегда держать ключ у себя.

— Ты не знаешь, где он?

Горничная несколько мгновений смотрела на Мэриан, потом кивнула.

— Не могла бы ты дать его мне?

Вайолит была в нерешительности:

— Мисс Дэни это не понравится.

Мэриан улыбнулась:

— Все нормально. Ты можешь спросить ее мать.

Чуть поколебавшись, горничная подошла к изголовью кровати и просунула руку за приборную панель. Вытащив оттуда ключ, она протянула его Мэриан.

Надзирательница отперла комод. Все вырезки из журналов и фотографии были здесь. Может быть, они не висели на стенах, но Дэни хранила их. Мэриан быстро их пролистала. Там были фотографии ее отца, снятые несколько лет назад, когда он еще был в военной форме. А также ее матери, причем одной из них была фотография на обложке журнала «Лайф», датированная 1944 годом. Имелись и фотографии, на которых она была снята одна и вместе со своими родителями, фотографии катера. Мэриан с трудом прочла название на белом носу катера: «Крошка Дэни».

Второй ящик был заполнен журнальными вырезками, посвященными ее матери. Дэни аккуратно расположила их в хронологическом порядке, так что они составляли историю карьеры ее матери.

Содержимое третьего ящика было точно таким же, как и второго, с той лишь разницей, что на этот раз объектом внимания был отец Дэни. Мэриан быстро просмотрела все находящиеся там предметы, думая о том, что ребенок должен был потратить очень много времени на то, чтобы собрать весь этот материал. Многие из этих фотографий относились к тому времени, когда она еще не родилась.

Нижний ящик, как сначала показалось, был забит разным хламом. Там было несколько сломанных игрушек. Детских игрушек. Истрепанный и облезлый плюшевый медведь, у которого не хватало одного стеклянного глаза.

Зеленая кожаная шкатулка. Мэриан вынула ее и открыла.

В ней находилась глянцевая размером 8×14 фотография улыбающегося очень красивого молодого мужчины. В углу наискосок черной тушью было написано: «Моей малышке с любовью». И подпись: «Рик».

Когда Мэриан взяла фотографию, желая рассмотреть ее, она заметила маленькую металлическую коробочку, лежавшую под ней. В глаза ей бросилась надпись, сделанная четким шрифтом:

ЛУЧШИЕ В АМЕРИКЕ

Мэриан не нужно было открывать коробочку, чтобы узнать, что там лежит. Она насмотрелась на них с избытком. Судя по всему, это была любимая марка подростков. Они могли купить их чуть ли не в любом общественном туалете страны, опустив в торговый автомат 50-центовую монету.

9

Сэлли Дженнингс, сидя за столом, подняла голову, когда Дэни вошла в маленький кабинет.

— Садись, Дэни. — Она подтолкнула к ней пачку сигарет. — Я освобожусь буквально через несколько минут. Мне надо закончить этот отчет.

Дэни взяла сигарету и закурила. Она сидела, наблюдая за тем, как ручка психолога летает по линованной желтой почтовой бумаге. Через некоторое время ей наскучило это занятие, и она посмотрела в окно. Стоял поздний день, и яркое желтое солнце начало неуловимо приобретать оранжевый оттенок. Внезапно ей захотелось оказаться на улице.

Дэни лениво спросила себя, какой сегодня день. Она, казалось, утратила ощущение времени.

Она посмотрела вверх на небо. Было бы здорово очутиться за пределами этого заведения. Она спросила себя, что сейчас там творится. Много ли людей слоняется по улицам, сильное ли уличное движение и даже как бы она чувствовала тротуары сквозь подошвы своих туфель. Ей хотелось увидеть улицу. Но она не могла этого сделать.

Ни из одной из этих комнат. Окна в них были слишком маленькие и располагались очень высоко.

Она снова взглянула на мисс Дженнингс, но та продолжала сосредоточенно писать, морща лоб и хмуря брови. Дэни хотелось знать, как долго еще ей придется сидеть в этом кабинете, прежде чем психолог закончит свой отчет. Она снова посмотрела на небо. Там высоко наверху скользили слегка окрашенные в оранжевый цвет облака. Она вспомнила, как однажды вечером видела похожие облака в Акапулько. Высоко в небе над скалами, с которых ребята с горящими факелами прыгали в море.

Там был один парень. Он улыбнулся ей, и на его темном лице ярко блеснули белые зубы. И она улыбнулась ему в ответ. Заметив это, Рик рассердился.

— Не смотри таким зазывающим взглядом на этих чумазых, — сказал он.

Дэни посмотрела на него широко раскрытыми глазами, выражавшими невинность, что всегда еще больше сердило его. Она знала его мнение о том, что такой взгляд, как ничто другое, делает ее еще больше похожей на ее мать.

— Почему мне нельзя на него смотреть? — спросила она. — Он кажется славным малым.

— Ты не знаешь этих парней! Они не похожи на других ребят. Они начнут приставать к тебе. Она не знают, что ты еще ребенок.

Дэни ласково улыбнулась:

— Почему нельзя, Рик?

Она заметила, как его взгляд скользнул по ее белому купальнику. Он покраснел. И она знала почему. Она замечала, что он уже много раз так смотрел на нее.

— Почему, Рик?

— Потому, что ты не выглядишь ребенком, вот почему, — сердито ответил он. — Ты не выглядишь тринадцатилетней девочкой.

— А на сколько я выгляжу, Рик?

Она заметила, что он снова посмотрел на нее, причем это получилось у него почти непроизвольно.

— Ты крупная девушка. 17, может быть, 18.

Она улыбнулась ему, затем повернулась и посмотрела на того парня, поскольку знала, что это еще сильнее рассердит Рика.

Именно в этот момент к ним подошла ее мать:

— Черт побери, Рик! Скаази хочет, чтобы я сегодня вечером прилетела в Сан-Франциско и подписала эти контракты.

— Тебе непременно нужно ехать?

— Я обязана.

— Пойду и уложу наши чемоданы, — сказал Рик, поднимаясь на ноги.

— Нет никакой необходимости нам всем туда ехать. Ты и Дэни оставайтесь здесь. Я вернусь завтра в полдень.

— Я поеду с тобой в аэропорт.

Дэни встала.

— Я тоже поеду, мама.

Когда Дэни и Рик вышли из аэропорта после того, как самолет поднялся в воздух, они прошли мимо сувенирной лавки, одной из тех ловушек для туристов, в которых продается все, начиная от дешевых ювелирных изделий и кончая крестьянскими юбками и блузками. Дэни засмотрелась на выставленные в витрине юбки.

— Хотела бы иметь такую? — спросил Рик.

Они вошли в магазин, и Рик купил ей блузку и юбку. Она надела их в тот вечер к обеду и сделала прическу по своеобразной мексиканской моде: ее волосы с загнутыми внутрь концами падали ей на плечи.

Дэни заметила, как расширились его глаза.

— Как тебе это нравится? — спросила она.

— Это действительно прекрасно. Но…

— Но что?

— Твоя мать. Интересно, что она подумает.

Дэни рассмеялась:

— Маме это совсем не понравится. Мама хотела бы, чтобы я вечно оставалась ребенком, но это не в ее силах.

Они поехали обедать в ресторан, и официант спросил ее, не желает ли она взять коктейль, словно она была взрослой. И позже, когда заиграл оркестр, она попросила Рика пригласить ее на танец.

Это было действительно как во сне. Совсем не так, как раньше, когда она танцевала с ребятами из школы. Ей нравился его запах, тонкий аромат одеколона, легкий запах виски в его дыхании. Она очень тесно прижалась к нему. Ей нравилось ощущение силы в его руках, державших ее. Она вздохнула и чувственно повела бедрами в такт латиноамериканской музыке.

Неожиданно Рик сбился с шага и выругался, затем резко отодвинулся от нее.

— Думаю, нам лучше сесть.

Дэни послушно позволила ему отвести себя назад к столу. Он заказал еще виски и быстро его выпил, не говоря ни слова.

Несколько минут спустя Дэни сказала:

— Не смущайся. Я видела, как это случалось с тобой, когда ты танцевал с мамой.

Рик бросил на нее странный взгляд:

— Иногда мне кажется, что ты слишком много видишь, черт побери.

— Я рада, что это сейчас случилось. Теперь я уверена, что я взрослая.

Он покраснел и посмотрел на свои часы:

— Двенадцатый час. Тебе давно пора быть в постели.

Дэни лежала, вытянувшись в постели и вслушиваясь в ночные звуки, идущие в открытые окна. Сочные тропические звуки, издаваемые птицами, сверчками, скрипящими деревьями и шелестящими пальмами. Потом она услышала, как в его комнате зазвонил телефон. Спустя некоторое время снова наступила тишина.

Дэни резко вскочила с постели и пошла через анфиладу общих комнат к его двери. Остановившись возле нее, она прислушалась. Из-за двери не доносилось ни звука. Она тихо повернула ручку и вошла. В темноте она могла видеть, что дверь в комнату ее матери, находившаяся чуть дальше, была открыта. Она повернулась и посмотрела на его постель:

— Это была мама?

Рик повернулся на бок, прикрывшись простыней:

— Да.

— Что она хотела?

— Ничего. Она сказала, что вернется завтра.

Дэни подошла ближе к его постели и посмотрела вниз на него.

— Она проверяла тебя. Мама не любит рисковать. Хорошо, что ты был дома.

— Я делаю, что хочу, — раздраженно ответил Рик.

— Ну да, — сказала она. — Конечно.

— Не думаешь ли ты, что теперь тебе лучше вернуться к себе и лечь спать?

— Мне не хочется спать.

— Ты не можешь остаться здесь. На мне ничего нет под этой простыней.

— Я знаю, — сказала она. — Это видно даже в темноте.

Рик сел в постели. Дэни видела, как при этом движении по его рукам и груди волной прокатились мышцы. Он произнес хриплым голосом:

— Не глупи. Ты еще ребенок.

Она подошла ближе и села на край постели.

— Ты так не думал сегодня днем, когда тот парень улыбнулся мне. Ты ревновал меня.

— Вовсе нет.

— И ты не думал, что я ребенок, когда мы с тобой танцевали. — Дэни распахнула верх своей пижамы. Она видела, как Рик повернулся и уставился на ее грудь, словно притянутый магнитом. Она улыбнулась: — Неужели я выгляжу, как ребенок?

Он смотрел ей в лицо и молчал.

Дэни положила руку на простыню. Рик схватил ее и крепко сжал.

— Что ты делаешь? — спросил он почти потрясенным голосом.

— Чего ты боишься? — Она вызывающе посмотрела на него. — Мама никогда не узнает.

Рик взглянул ей в глаза, когда она подняла его руку к своей груди.

— Я причиню тебе боль, — прошептал он.

— Я знаю. Но это будет только в первый раз.

Казалось, что он застыл на месте.

— Ты хуже, чем твоя мать.

Она рассмеялась и внезапно просунула руку под простыню.

— Не будь глупцом, Рик. Я больше не ребенок и знаю, что ты любишь меня. Я видела, как ты смотрел на меня.

— Я смотрю на многих девчонок, — сказал он.

Она начала нежно гладить его рукой.

— Дэни, — Голос мисс Дженнингс проник в ее грезы. — Дэни!

Она повернулась к психологу:

— Да, мисс Дженнингс?

Седоволосая женщина улыбнулась:

— Ты была далеко. О чем ты думала?

Дэни почувствовала, как краска стала заливать ее лицо.

— Я… я думала о том, как хорошо сейчас на улице.

Психолог посмотрела на нее. У Дэни было ощущение, что так или иначе мисс Дженнингс знала, о чем она думала. Она еще сильнее покраснела.

— Вы бы тоже думали об этом, если бы вам пришлось здесь оставаться все время!

Сэлли Дженнингс кивнула:

— Полагаю, что это так, — задумчиво сказала она. — Но я не обязана здесь оставаться. В отличие от тебя.

— Я долго здесь не задержусь. Только до следующей недели. Потом я снова буду дома.

— Ты на самом деле веришь в это, Дэни?

Дэни уставилась на нее. Впервые она почувствовала, как у нее возникают сомнения.

— Именно так все говорили мне.

— Кто? — Голос мисс Дженнингс был спокойным. — Твои родители?

Дэни не ответила.

— Очевидно, ты не обратила достаточно внимания на то, что судья Мэрфи сказал тебе в суде. Это не зависит от твоих родителей. Только судья вправе решить, как поступить с тобой. А он может совершенно запросто или держать тебя здесь, или даже послать тебя в Перкинс на обследование, или отправить тебя домой. Только он имеет право решить, что будет лучше всего для тебя.

— Он не может держать меня здесь, — резко возразила Дэни.

— Почему ты так думаешь, Дэни? — спросила мисс Дженнингс. — Неужели причина, по которой тебя доставили сюда, сама по себе недостаточно веская, чтобы держать тебя здесь?

Дэни опустила голову.

— Но я не хотела делать этого, — с недовольным видом сказала она.

— Одного лишь утверждения, что ты не хотела делать этого, недостаточно, чтобы убедить судью Мэрфи отправить тебя домой. Каждый ребенок, которого привозят сюда, говорит то же самое. — Мисс Дженнингс протянула руку за сигаретой. — Ты должна доказать судье своими действиями, что ты больше никогда не попадешь в беду, если он отпустит тебя домой.

Она порылась в бумагах на своем столе.

— Я как раз заканчиваю оформление документов на девочку, которая уже несколько раз была здесь. На этот раз судья отправляет ее далеко отсюда. Она не доказала, что ей можно доверять. — Мисс Дженнингс взглянула на Дэни. — Полагаю, ты знаешь ее. Она в соседней с тобой комнате.

— Вы имеете в виду Сильвию?

Мисс Дженнингс кивнула.

— Почему? — спросила Дэни. — Она милая девочка.

— Возможно, для тебя. Но она постоянно имеет неприятности.

— Ее единственная неприятность заключается в том, что она помешана на мальчиках.

Мисс Дженнингс улыбнулась:

— Это одна из ее неприятностей, — сказала она. — Она неразборчива в знакомствах. Это ее третье пребывание здесь. Каждый раз ее застают с новым парнем, и каждый раз она уговаривает этого парня украсть автомобиль, чтобы они могли покататься. Она не только легкомысленно относится к своей нравственности, но и оказывает отрицательное влияние на того, с кем вступает в контакт.

— Что они собираются сделать с ней?

— Вероятно, ее направят в исправительное учреждение, где она пробудет, пока ей не исполнится 18 лет.

Дэни промолчала.

— Я пыталась помочь ей. Но она не позволила мне. Она думала, что сама все знает. Но ведь это не так, не правда ли?

— Думаю, что нет, — признала Дэни.

Мисс Дженнингс сдвинула стопку документов в сторону и взяла еще один лист бумаги, держа его так, чтобы Дэни смогла прочесть написанное на нем.

— У меня есть отчет мисс Спайсер, — сказала она, нажимая коленом на кнопку магнитофона, встроенного в ее стол. — Сегодня она была у мисс Рэндолф, а после этого говорила с твоей мамой.

— Да? — вежливо сказала Дэни.

— Учителя и твои одноклассники в школе, судя по всему, очень хорошо о тебе отзываются. Они говорят, что ты прекрасно ладила со всеми.

— Это очень мило.

— Твоя мама очень удивилась, узнав, что у тебя были половые сношения с мистером Риччо.

— Кто сказал это? — раздраженным голосом сухо спросила Дэни.

— Это правда, не так ли?

— Это неправда! — резко возразила Дэни. — Кто бы это ни сказал — он лжец.

— В таком случае, что ты делала с ними? — Мисс Дженнингс вынула из стола маленькую металлическую коробочку. — Их нашли в шкатулке под его фотографией.

Дэни с яростью посмотрела на нее.

— Это Вайолит! — гневно бросила она. — Она знала, где я храню ключ.

— Кто такая Вайолит?

— Горничная моей мамы. Она увивалась вокруг меня, шпионя за мной.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос, Дэни, — резко сказала мисс Дженнингс. — Если это не мистер Риччо, то кто это был?

— Почему обязательно должен кто-то быть? — вопросом на вопрос ответила Дэни. — Лишь потому, что у меня случайно оказалось несколько этих штук в ящике?

— Ты забываешь одну вещь, Дэни. Когда ты поступила сюда, ты была осмотрена врачом. — Она взяла другой лист бумаги. — Ты хочешь, чтобы я прочла тебе результаты осмотра?

— Вам незачем делать это, — угрюмо ответила Дэни. — Это могло произойти в результате езды на лошади.

— Ты сама знаешь, что говоришь глупости. Это самая старая сказка. — Она подалась вперед. — Я всего лишь стараюсь помочь тебе, Дэни. Мне не хочется, чтобы судья отправил тебя отсюда далеко, как Сильвию.

Дэни молча на нее уставилась.

— Расскажи мне, что произошло. Он изнасиловал тебя? — Она искренне посмотрела на Дэни. — Если он это сделал, скажи мне. Это могло бы помочь судье понять, почему ты совершила такой поступок. Он учел бы это при принятии решения.

Некоторое время Дэни молчала, пристально глядя в лицо женщины.

— Да, — наконец призналась она тихим голосом, — он изнасиловал меня.

Теперь пришел черед Сэлли Дженнингс уставиться на Дэни. Она не могла произнести ни слова.

— Ну? — спросила Дэни. — Не этого ли ответа вы ждали от меня?

Психолог откинулась назад, разочарованно вздохнув.

— Нет, Дэни. Я хотела, чтобы ты сказала мне правду. Но ты этого не делаешь. Ты лжешь. — Она снова нажала кнопку, на этот раз выключая магнитофон. — Я не могу помочь тебе, когда ты лжешь мне.

Дэни опустила глаза.

— Мне не хочется говорить об этом, мисс Дженнингс. Мне не хочется даже думать о том, что случилось тогда. Я просто хочу забыть обо всем этом.

— Так просто это не получится, Дэни. Единственная возможность для тебя когда-либо избавиться от того, что тебя мучает, состоит в том, чтобы откровенно об этом рассказать и посмотреть правде в глаза. Тогда ты поймешь, почему ты совершила то, что ты совершила, и будешь знать, что надо делать, чтобы больше такое не случилось.

Дэни не ответила.

Психолог нажала кнопку, вызывая дежурную сестру.

— Хорошо, Дэни, — устало сказала она. — Ты можешь идти.

Дэни встала.

— Завтра в это же время, мисс Дженнингс?

— Вряд ли, Дэни. Думаю, мы сделали практически все, что могли. Дальнейшие беседы были бы бессмысленны, не правда ли?

Дэни взглянула на нее.

— Думаю, что да, мисс Дженнингс.

— Разумеется, я буду здесь, если ты захочешь поговорить со мной.

— Да, мисс Дженнингс.

В стеклянную дверь постучали. Психолог поднялась:

— Удачи, Дэни.

— Благодарю вас, мисс Дженнингс. — Дэни направилась к двери, затем повернулась обратно. — Мисс Дженнингс!

— Да, Дэни?

— Я насчет Сильвии, — сказала Дэни. — Вы не думаете, что у нее никогда бы не было неприятностей, если бы у всех парней, которых она знала, были свои машины?

Мисс Дженнингс подавила невольную улыбку. Это было такое же хорошее средство борьбы с отдельными видами детской преступности, как и любое другое. Дать им всем в собственность машины.

— Я так не думаю, — сказала она, стараясь держаться как можно серьезнее. — Видишь ли, те поступки, которые совершала Сильвия, были дурными поступками. Если бы это были не машины, которые она просила своих ребят украсть, то это было бы что-нибудь другое. То, что делала Сильвия, в сущности состояло в том, чтобы заставить ребят доказать, что они достойны ее услуг. Она считала, что если они действительно сделают что-нибудь плохое, то она будет избавлена от ощущения того, что совершенный ею поступок является таким уж дурным. Таким образом она как бы оправдывала свое поведение.

— Понимаю, — сказала Дэни. Она посмотрела на психолога. — Может быть, я увижу вас снова до того, как уеду отсюда?

— В любое время, Дэни, — ответила мисс Дженнингс. — Я буду здесь.

10

Барбэри Коуст — это всего лишь группа грязных серых зданий, используемых теперь главным образом в качестве складов и маленьких фабрик. Иногда в них находит приют ночной клуб, который борется за свое существование, спекулируя на пороках и романтическом ореоле давно ушедшего прошлого. Лучшие из них располагаются в выходящих на улицу помещениях складов и нажимают на джаз. К их услугам маленькие оркестрики не от мира сего либо группы, играющие в стиле оркестров Чикаго или Нового Орлеана.

Они привлекают меломанов и простаков, которые сидят там, погруженные в свои мечты, слушая странные звуки, подаваемые как новая форма искусства. Худшие из них подражают оркестрам шикарных клубов в Норт-Бич. Второразрядные «Хангри Айс» или перезрелые «Перпл аниенс».

«Мани Три» относился к категории последних. Я взглянул на свои часы, остановившись перед ним. Была почти полночь. По обе стороны от двери была помещена одна и та же длинная узкая фотография. На ней была изображена крупная пожилая дама, во взгляде которой сквозила похотливость. Она была одета в узкое усыпанное блестками вечернее платье, которое явно было размера на четыре мало для ее затянутой в корсет фигуры, а раскрытый в улыбке рот демонстрировал последние достижения в области зубного протезирования. Надпись над фотографией была сделана большими буквами:

МОД МАККЕНЗИ ЖДЕТ ВАС!

Если бы я жаждал развлечений, то эта фотография не только не привлекла бы меня, а, напротив, отпугнула бы. Но я был занят другим. Это было заведение, где работала Анна Страделла, и я договорился встретиться с ней по окончании последнего шоу. Она была клубным фотографом.

— Заходи внутрь, приятель, — сказал швейцар. — Шоу вот-вот начнется.

Я взглянул на него.

— Думаю, я так и сделаю.

Он хитро посмотрел на меня и подмигнул:

— Если тебе станет боязно сидеть одному в темноте, только скажи своему официанту, что Макс попросил его позаботиться о тебе.

— Спасибо, — сказал я и вошел.

Как и на улице снаружи, здесь царил настоящий мрак. Возникало ощущение, что твои собственные руки принадлежат кому-то другому. Из темноты блеснула белая манишка метрдотеля.

— Вы заранее заказывали столик, сэр?

Я усмехнулся про себя. Зияющие в темном зале белые пятна пустых столов были лучше любой сделанной с размахом телерекламы.

— Нет, но все в порядке. Я посижу в баре.

— Простите, сэр, — вкрадчивым голосом продолжал он, — но мы обслуживаем в баре только по выходным.

Они по-настоящему давили на тебя в этом кабаке. Дела у них, очевидно, шли неважно, если три лишних доллара за накрытый скатеркой пустой столик так много для них значили.

— У меня есть для вас чудный столик прямо у эстрады.

У него не было ничего, кроме чудных столиков прямо у эстрады.

Из находившихся в зале шестидесяти столов были заняты от силы десять. Метрдотель придержал стул, когда я садился, затем навис надо мной, ожидая чаевых. Я дал ему однодолларовую бумажку, и он исчез. Может быть, он и не был особенно счастлив, но это было все-таки лучше, чем превратиться в статую от долгого ожидания.

За моей спиной маячил официант, и я заказал бурбон. Мне не было нужды добавлять в него воду. Очевидно, они наливали ее прямо в бутылку. Я сделал глоток и посмотрел по сторонам. Анны Страделлы нигде не было видно.

Я позвонил ей сегодня днем, как она и просила.

— Вы нашли своего брата? — спросил я.

— Нет еще. Однако я надеюсь узнать кое-что сегодня вечером.

— Я могу позвонить вам попозже.

— Я вернусь домой поздно. Может быть, вам было бы лучше заехать за мной на работу. Тогда, если у меня будет какая-то информация, мы могли бы сразу начать действовать в соответствии с ней.

— Идет, где это?

— «Мани Три». Это ночной клуб на…

— Я знаю, где он находится. — Судя по всему, мне не удалось скрыть своего удивления.

— Я клубный фотограф. Работаю на концессионера. С пяти до восьми часов я занята в обеденное время в одном из ресторанов на набережной, с девяти и до конца рабочего дня — в клубе.

— Когда последнее шоу?

— Сегодня вечером только два шоу. В десять и в полночь. Последнее должно закончиться чуть позже часа ночи.

— Итак, я заеду туда за вами.

— Хорошо. Вам лучше войти внутрь. В этом случае, если мне не удастся ничего узнать, я сообщу вам об этом и вы не потеряете время зря.

— Идет.

— И не оставляйте свою машину швейцару. Они сдерут с вас два доллара за услуги. Это чистой воды обдираловка. В соседнем квартале полно места, где можно легко поставить машину.

— Спасибо.

Потом я положил трубку и набрал номер моей бывшей тещи.

— Она пока не знает, где он. Я должен встретиться с ней позже, и, если ей станет известно, где он находится, она отвезет меня к нему.

— К тому времени выйдут утренние газеты. Объявление уже будет напечатано. Он будет знать, что мы готовы платить.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Я хочу получить эти письма. Заключай с ним сделку, если будешь вынужден. Мы не можем рисковать тем, что они попадут в чужие руки.

— Они уже в чужих руках.

— Не предпринимай ничего, что усугубило бы ситуацию.

— Не буду.

— Что ты делаешь завтра днем?

— Пока не знаю.

— Сюда приедут Нора и Гордон. Мы должны обговорить поведение Дэни в суде. Доктор Боннер и директор школы также будут здесь. Я думала, ты, быть может, захочешь приехать.

— В какое время?

— В три тридцать.

— Я буду.

— Ты сообщишь мне, что произойдет сегодня вечером? Звони, как бы поздно ни было.

— Непременно.

Прошло еще полчаса, прежде чем появилась Мод Маккензи. К этому времени в зал занесло еще нескольких простаков, и теперь он был заполнен примерно на одну треть.

Мод Маккензи выглядела точно так, как на фотографии снаружи. Она возникла в ослепительно белых лучах прожектора, оглядела зал, подсчитывая зрителей, затем села за пианино и объявила, что сегодня все именно так, как она любит, — работать в узком кругу среди своих. В ее возрасте она не может себе позволить выступать на большой эстраде.

Публика засмеялась, но я заметил, что Мод Маккензи недовольна. Она, очевидно, работала за комиссионные, а это шоу получалось практически бесплатным.

Она сразу же с жаром запела о милых старых временах и о том, каких трудов ей стоило добраться до Барбэри Коуст в закрытом фургоне. Я посмотрел на старую калошу, потеющую в лучах прожектора, и про себя подумал, что было бы намного лучше, если бы по пути сюда ее перехватили индейцы.

— Не хотели бы вы получить чудесную фотографию со своим изображением, сэр?

Я повернулся. В отблеске лучей прожектора Анна Страделла выглядела так, словно только что сошла с экрана итальянского кино. Это впечатление создавали короткое платье и длинные черные чулки в сетку, которые носят танцовщицы кордебалета. Развернутые плечи, сильная грудь, узкая талия и широкие ладные бедра. Дольче вита. Сладкая жизнь. Софи Лорен, которой она тяжело достается.

Я начал было трясти головой.

Анна Страделла улыбнулась:

— Позвольте мне сфотографировать вас. — Затем еле слышно быстро прошептала: — Мой босс наблюдает за нами. Я должна иметь предлог, чтобы продолжать разговаривать.

— Ладно, — сказал я. — Но сделайте так, чтобы я хорошо получился.

Она снова улыбнулась и сделала что-то со своим фотоаппаратом. Поднесла его к своему лицу, покрутила видоискатель. Затем склонилась надо мной. Теперь я знал, куда девается все то мучное, на которое так налегают эти итальянки.

— Поверните ваш стул вот так, — громко сказала она, сдвигая меня влево. Она снова проверила видоискатель. — Так лучше.

Она отступила назад и опять поднесла аппарат к лицу. Сработала лампа-вспышка, и я начал моргать, пока не исчезли красные и зеленые пятна, застлавшие мне глаза. Она вновь подошла к столу.

— Я напишу на обратной стороне фотографии, куда вам надо будет приехать за мной, — прошептала она.

— Вы нашли его?

Она кивнула и выпрямилась. Я заметил, как она мигнула мне, и скорее почувствовал, чем увидел проходящего мимо мужчину.

— Прекрасно, сэр. Все будет готово примерно через пятнадцать минут.

Анна Страделла повернулась и ушла. Несколько секунд я наблюдал за ней. Когда мы встретились в похоронном бюро, я мог допустить, что она работает где угодно, только не здесь. Но, с другой стороны, как можно судить о человеке с первого взгляда?

— Хотите выпить еще, сэр? — спросил официант.

Я взглянул на него и кивнул. Какого черта, там все равно была половина воды! Остальная часть шоу была такой же дрянной, как и вступительная песня. Мод Маккензи не шла ни в какое сравнение с Перл Уильямс или Белл Барт, но у нее были такие же грубые манеры. И зрители, которые сидели в зале, казалось, ничего не имели против. Они проглатывали это. Думаю, они находили это более привлекательным, чем включить и выключить телевизор в среду поздним вечером.

Было без пятнадцати два, когда я подъехал к 800 кварталу на Джексон-стрит и остановился под уличным фонарем. Я выключил зажигание и вновь взглянул на фотографию. Это был неплохой снимок, особенно если учесть, где он был сделан. Я перевернул его. Записка была написана мягким карандашом, из тех, которыми фотографы пользуются для ретуширования. Я прочел в спешке неразборчиво написанные слова: «800 квартал на Джексон-ст.».

Я положил фотографию на сиденье рядом с собой и зажег сигарету. Анна Страделла приехала примерно через десять минут и вышла из такси на углу позади меня. Я взглянул в зеркало заднего вида, услышав, как хлопнула дверца машины.

Она сразу же заметила мою машину и пошла к ней. У нее был фотоаппарат в футляре, который болтался на длинном кожаном ремне, перекинутом через плечо, и ударялся о ее бок при движении. Я потянулся к дверце и распахнул ее.

— Что вы узнали? — спросил я, когда она опустилась на сиденье.

В ее глазах читалось беспокойство.

— Мне не нравится это, мистер Кэри. Ренцо в этом участвует не один. Может быть, было бы лучше, если бы мы не вмешивались.

— Вы узнали, где он остановился? — нетерпеливо спросил я.

Она кивнула. Я завел машину.

— В таком случае едем. В какую сторону?

— У Ренцо есть квартира за баром возле «Клиф Хаус».

Я включил передачу, и машина тронулась с места. Я взглянул на нее. Выражение ее лица было по-прежнему беспокойным.

— Почему такая таинственность?

— Я сказала вам, что мой брат в этом деле не один. Здесь замешаны несколько очень важных лиц.

— Вы хотите сказать, что он посчитал это дельце слишком крупным для себя? — насмешливо спросил я.

— Да. Он пошел к своему другу, который также был очень хорошим другом Тони.

— Как зовут этого парня?

— Чарли Кориано.

Я посмотрел на нее. Ее лицо было бесстрастным. Если она говорила правду, то ее братец очень далеко пошел. У Чарли Кориано была репутация человека, без участия которого не обходился ни один бесчестный рэкет в Сан-Франциско. Разумеется, никто никогда не доказал этого. В этом не было ничего удивительного, если учесть, что самое суровое наказание, которому подвергся Мики Кохен, состояло в том, что ему припаяли неуплату налогов. Но эта слава все равно тянулась за Кориано.

— Где вы об этом услышали?

— На работе. Одна из девочек сказала мне.

— А она как узнала?

— Она подружка одного из ребят Кориано.

— Но с какой стати ей вам об этом рассказывать?

Она взглянула на меня.

— Она думала, что я в этом участвую. Кориано владеет концессионной компанией, на которую я работаю.

— В таком случае у кого письма? У Кориано или у вашего брата?

— Не знаю.

— Ну, есть только одна возможность узнать.

— Я не хочу, чтобы пострадал мой брат.

— Это его дело, — сказал я. — Я не выбирал ему друзей, он сам сделал свой выбор.

Давно я не ездил этой дорогой. Я не был тут с тех пор, как брал Дэни с собой к Сатро, чтобы посмотреть на механические игрушки, когда она была совсем ребенком. Мне вспомнилось, как она была помешана на них. Я въехал на открытую стоянку и посмотрел по сторонам.

Ничего не изменилось. Те же самые киоски, торгующие горячими сосисками, пиццерии, дешевые бары. Только теперь пиво и сосиски стоили не десять, а двадцать пять центов.

Она указала жестом в сторону бара:

— Заглянем сначала туда. Он там часто околачивается.

Я вошел следом за ней в бар. Было поздно, и там было немного посетителей. Пара стойких клиентов, не спеша потягивающих содержимое своих стаканов на сон грядущий, да несколько молодых ребят, пьющих пиво.

Бармен, вытирая стойку полотенцем, подошел к нам.

— Привет, Анна.

— Привет, Джонни. Ренцо был здесь сегодня вечером?

Он бросил на меня быстрый взгляд, затем снова посмотрел на нее.

— Он был раньше. Но он ушел.

— Спасибо, Джонни. — Она повернулась, чтобы уйти, но он задержал ее.

— Мне жаль Тони. Он был славным малым. Я всегда любил его.

— Спасибо, Джонни, — повторила она.

Я вышел за ней наружу.

— Куда теперь?

— По этому проходу и вверх по лестнице с тыльной стороны дома.

Я двинулся было к переулку, но она, положив руку мне на плечо, остановила меня.

— Давайте не пойдем, — сказала она, глядя мне в глаза. — Этот бармен предостерег нас.

— Что заставляет вас так говорить?

— Он дал мне это понять, когда так говорил о Тони. Я знаю, что он ненавидел его. Однажды между ними случилась драка, и он чуть не убил Тони.

Я уставился на нее.

— Кориано также владеет и этим местом?

Она кивнула:

— Может быть, нам лучше просто позволить им устроить это по-своему? — Она продолжала держать меня за руку. — Вы такой славный. Мне бы не хотелось видеть вам избитым.

— В игре, которую они ведут, на кону — будущее моей дочери. Вы не обязаны идти вместе со мной, если не хотите. Вы можете подождать в машине.

— Нет, — нервно ответила она, дергая за ремешок футляра своего фотоаппарата. — Я пойду с вами.

Я взглянул на нее.

— Почему вы не оставили его в машине? Нет никакого смысла таскать с собой тяжелый фотоаппарат.

— Они здесь все воруют, — сказала она. — Эта штука обошлась мне в 200 долларов.

11

Это была деревянная лестница, поднимавшаяся вверх снаружи дома. Наши шаги отзывались глухим звуком, когда мы взбирались по ней. Из-под деревянной двери проступала полоска света. Я постучал в дверь. За ней послышалось шарканье ног.

— Кто там?

Я посмотрел на Анну.

— Это я, Анна, — сказала она. — Впусти меня, Ренцо.

Раздалось приглушенное ругательство, и дверь стала открываться.

— Как, черт побери, ты узнала, где я? — грубо спросил он. Потом он увидел меня и начал было закрывать дверь.

Я вставил ногу в щель и толкнул дверь. Ренцо влетел назад в комнату и уставился на меня, моргая глазами. Он был так же красив, как и его сестра, но это ему не шло. Он казался чересчур изнеженным. Одет он был броско. На нем были темные, плотно сидящие брюки европейского покроя и рубашка с короткими рукавами.

— Кто этот парень?

— Это мистер Кэри, Ренцо, — ответила Анна. — Он пришел по поводу писем.

Из задней комнаты раздался женский голос:

— Кто это, дорогой?

— Моя сестра и друг.

— Друг? Я сейчас же выйду.

— Можешь не торопиться, — угрюмо бросил он. Затем взглянул на меня. — О каких письмах она тут говорит?

Я захлопнул за собой дверь ногой.

— О письмах в конверте из манильской бумаги, которые она отдала тебе в тот вечер, когда был убит Тони Риччо.

— Она несет вздор. Я ничего не знаю ни о каких письмах.

Я посмотрел на стол за его спиной. На нем лежал только что отпечатанный номер «Игзэминера», открытый на странице объявлений.

— Ты знаешь, о каких письмах я говорю. О тех самых, про которые ты писал миссис Хейден. — Я увидел пишущую машинку в углу комнаты. — Ты печатал ей письма на этой пишущей машинке.

Из задней комнаты вышла рыжеволосая девица. На ней было голубое кимоно в стиле Грант-стрит, перевязанное в талии ярко-красным поясом.

— Представь меня своим друзьям, дорогой.

Ренцо взглянул на нее, затем перевел глаза на меня:

— Я никогда не печатал никаких писем на этой пишущей машинке.

Я пересек комнату и поднял машинку. Взяв ее подмышку, я направился к двери.

— Эй! — завизжала девица. — Куда ты идешь с моей пишущей машинкой?

Я посмотрел на Лоренцо:

— Полиция может установить идентичность шрифта. Если я не ошибаюсь, наказание за шантаж и вымогательство — от десяти до двадцати лет.

— Я говорила тебе не пользоваться моей машинкой! — завопила ему девица.

— Заткнись. — Он снова повернулся ко мне. — Подожди минутку. Ты покупаешь?

Я опустил пишущую машинку и взглянул на него.

— Может быть.

В его глазах появилось хитроватое выражение.

— Тебя послала старая леди?

— А от кого бы еще я узнал об этих письмах?

— Сколько она готова заплатить?

— Все зависит от того, что у тебя есть. Мы не собираемся покупать кота в мешке.

— Это подлинные письма, не беспокойся.

Меня внезапно осенила мысль.

— Ты не единственный, кто занимается вымогательством.

Он заволновался:

— Ты хочешь сказать, что есть и другие?

— Твое письмо было четвертым из полученных нами.

На его лице появилось озабоченное выражение.

— Откуда мы знаем, что у тебя подлинные письма? — спросил я. — Сначала я должен их увидеть.

— Неужели ты думаешь, что я настолько тупой, что буду хранить письма здесь? У меня есть партнеры в этом деле. Мы держим их в безопасном месте.

Я снова поднял пишущую машинку.

— В таком случае я буду говорить с твоими партнерами, когда они появятся с товаром.

— Подожди! Я предполагал, что нечто подобное может произойти. Поэтому на всякий случай вынул пару писем из конверта.

Я опустил пишущую машинку.

— Теперь ты говоришь дельно. Давай посмотрим их.

Ренцо взглянул на девицу.

— Надень на себя что-нибудь, спустись вниз и попроси Джонни передать тебе конверт, который я дал ему.

— Тебе незачем беспокоиться. — Я посмотрел на Анну, которая молча стояла и наблюдала за нами. — Вы не против того, чтобы сходить туда?

Она покачала головой.

Ее брат с издевкой бросил:

— Сколько он платит тебе за то, что ты служишь у него на побегушках, Анна? Смотри, чтобы это были хорошие деньги, потому что ты долго на своей работе не задержишься.

— Я не плачу ей ничего, ты, тупица! Все, чего она хочет, это уберечь тебя от тюрьмы.

Анна вышла из квартиры. Ренцо повернулся ко мне:

— Ты мог бы между делом с равным успехом дать отдохнуть своим ногам. Присаживайся и выпей рюмочку.

— Нет, спасибо.

Он подошел к стенному шкафу и вынул оттуда бутылку.

— Принеси льда, крошка, — обратился он к девице.

— Сам принеси, — хмуро ответила она.

Ренцо пожал плечами.

— Дамы! — с отвращением процедил он.

Он зашел в отгороженную часть комнаты, служившую кухней, и открыл холодильник. Взяв несколько кубиков льда, он положил их в стакан. Затем вернулся назад и плеснул в стакан немного виски. Он сел за стол напротив меня.

— Этот Тони был весьма ловким дельцом.

Я не ответил.

Ренцо отпил из стакана.

— Он имел всех, и они все его любили. Моя сестра. Твоя бывшая жена. Твоя дочь. Ему ни разу не приходилось скучать по ночам, если он того не хотел.

Я сдержал себя. Я начинал привыкать к такого рода разговорам.

— Твоя малышка была без ума от него. Подожди, пока не посмотришь эти письма. Там такое горячее желание, что возгорается бумага. Он, должно быть, обучил ее всему, что надо, она пылала к нему настоящей страстью. И она совершенно не стыдилась излагать это на бумаге — что бы ей хотелось сделать с ним, когда они снова будут вместе.

Я заскрежетал зубами. Но было бы странным, если бы я рассчитывал, приехав сюда, услышать сонеты в честь благородных дам.

— Твоя жена была тоже не промах, — продолжал он. — Хотя она прямо и откровенно об этом не говорила в отличие от малышки. Но она несомненно ревновала. В одном из писем она сообщила Тони, что не остановится перед его убийством, если уличит его в обмане. Однако малышка оказалась проворнее ее в этом, не правда ли?

Я по-прежнему молчал.

— А моя глупая сестра! Ждала тут дни и ночи напролет, как дура, когда Тони вернется обратно. — Он рассмеялся. — Он приходил только тогда, когда ему хотелось отведать немного спагетти и простой старомодной итальянской еды. Словно ему надоела вся эта изысканная снедь, которую он получал там, на холме. «Человек должен время от времени есть мясо и картошку, малыш, — бывало, говорил он мне. — Человеку могут в конце концов просто осточертеть икра и паштет из гусиной печенки». Приятель, этот Тони к каждому умел подобрать ключик.

Я услышал шаги снаружи на деревянной лестнице. Ренцо тоже их услышал. Он поднял свой стакан в моем направлении, словно в дружеском приветствии:

— За удачу.

Я услышал, как дверь за моей спиной открылась, но не обернулся. Затем острая боль пронзила мой затылок, и я рухнул на пол, провалившись в надвинувшуюся на меня темноту.

В моих глазах продолжали вспыхивать огни. Они сверкали один за другим, и в промежутках я чувствовал, что меня сначала толкали в одну сторону, потом в другую. Я застонал и попытался встать, но везде вокруг меня был густой туман и мне это не удалось. Потом вспыхнуло еще несколько огней, и спустя какое-то время они исчезли совсем. Осталась только боль в голове.

Ледяная вода привела меня в чувство, и я что-то пробормотал. Я потряс головой и открыл глаза. Надо мной стояли Джонни и Ренцо. Я посмотрел вниз на себя и обнаружил, что сижу на кровати в чем мать родила.

Услышав шелест одежды, я повернул голову, и боль рикошетом отозвалась в моем черепе. Девица с рыжими волосами как раз вновь надевала свое уличное кимоно.

Я попытался ослабить боль, которая была такой сильной, что у меня невольно возникло желание оторвать верх черепа, чтобы избавиться от нее. Я крепко зажмурил глаза и быстро открыл их. Это, казалось, помогло. И только теперь я начал понимать, что произошло. Все это было подстроено с самого начала.

— Твоя одежда на стуле, — сказал Ренцо. — Мы выйдем, пока ты одеваешься.

Они вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Я сидел на постели, слыша глухой звук их голосов, доносившийся сквозь закрытую дверь. Вытянув шею, я покрутил головой. Она чертовски болела. Но это ощущение было совершенно не похоже на то, которое возникает после обильной выпивки. Никакого тебе пребывания на седьмом небе, никаких бурных эротических видений. Просто чертовская боль.

Шатаясь, я выбрался из постели и вошел в ванную комнату. Я пустил холодную воду и подставил под нее голову. Струи воды ударили меня, словно иглы, но тем не менее цель была достигнута. Боль стала медленно проходить. Я приложил руку к затылку и нащупал небольшую шишку. Хорошо, что у меня оказался такой толстый череп.

Теперь я пустил горячую воду, затем опять холодную и так несколько раз, пока не перестали болеть шея и плечи. Сдернув грязное полотенце, единственное, которое я там нашел, я вытерся, потом оделся.

Они сидели за столом и выпивали, когда я вышел из спальни.

— Ты выглядишь так, что тебе полезно было бы выпить, — сказал Ренцо. Он налил немного виски в стакан и подтолкнул его ко мне.

Я взял его и осушил одним махом. Виски обожгло меня изнутри, и я почувствовал себя лучше.

— Где Анна?

— Я отправил ее домой, — ответил Ренцо. — Она сделала свое дело. — Он кинул мне фотографию. — Отличная работа, не правда ли?

Я поднял фотографию и посмотрел на нее. Это был полароидный снимок, который делается за 10 секунд. Теперь я вспомнил, что футляр, который носила с собой Анна, был недостаточно большим для того аппарата, что она использовала в клубе. На фотоснимке было запечатлено примерно то, что и следовало ожидать. Я был совершенно голым, как, впрочем, и рыжая девица. Поза была восточной, классической. Я протянул ему фотографию.

— Она слишком худая на мой вкус.

— Оставь ее у себя, — радушно сказал Ренцо. — Мы засняли целый ролик.

— Что теперь?

— Садись и подожди. К нам придет еще один гость.

Я засунул фотографию в карман.

— Я думаю иначе. У меня уже было столько развлечений и игр, что на сегодня, по-моему, более чем достаточно.

Я направился к двери, и Джонни, бармен, быстро встал из-за стола. Я шагнул к нему.

— Я бы не стал этого делать, если бы был на твоем месте, — небрежно бросил Ренцо. — Он не раз был чемпионом тихоокеанского побережья в легком весе.

Я двинулся вперед, и Джонни с размаха нанес мне удар правой, которым он открывал счет на всем протяжении побережья начиная от Лос-Анджелеса. Я нырком легко ушел ему под руку. Невозможно так много времени провести на площадке со строительной бригадой и не получить соответствующей подготовки.

Пропустив его кулак над плечом, я нанес ему короткий колющий в корпус. Джонни согнулся пополам, подавшись вперед, и я ударил его ребром ладони по шее сбоку. Это был лучший удар в стиле каратэ, который у меня когда-либо получался. Он рухнул, как подкошенный. Мой старый инструктор в ВВС был бы мною доволен.

Я повернулся как раз вовремя, чтобы встретить бросившегося на меня Лоренцо. Схватив его, я отшвырнул его назад к стене. Я держал его, придавив к стене, и он дергался и извивался. Девица начала визжать, когда я поднес кисть руки, ладонью вниз, к его шее.

— Ну, где остальные письма?

Его глаза стали наполняться ужасом. Он затряс головой.

Я несильно ударил его по адамову яблоку. Как раз так, чтобы он слегка задохнулся.

— Если я ударю достаточно сильно, то ты окажешься в том же самом поле с маргаритками, что и твой герой Риччо.

— У меня их нет, — хрипло, задыхаясь, произнес он. — Я их отдал Кориано.

Я сделал угрожающее движение.

— Честно!

— Фотографии, — сказал я.

— Они у Джонни. — Ренцо трясся от страха.

Я ударил его по щеке ладонью и позволил ему сползти на пол. Девица подбежала к нему.

— Ренцо, мальчик мой! Он причинил тебе боль?

Я пошел к Джонни. Он начал уже слегка шевелиться. Я перевернул его на спину, радуясь, что не убил его. Я опустился на колени и стал осматривать его карманы. Только я нашел фотографии, как дверь открылась.

Первое, что я увидел, когда обернулся назад, было дуло пистолета 38 калибра. Оно было направлено прямо в мой живот, и с того места, где я находился, казалось 50-миллиметровым орудием. Только потом я заметил стоявшего за ним толстого низенького человечка, глаза-бусинки которого почти совсем спрятались в складках жира вокруг них.

— Я возьму эти фотографии, если ты не против.

Я протянул их ему, не говоря ни слова.

— Просто положи их на стол и отойди спиной вперед к стене.

Нет смысла спорить с орудием. Я сделал то, что мне было сказано.

— Теперь повернись кругом, подними высоко руки, положи их на стену и упрись в нее. Ты понимаешь, что я имею в виду. Как это показывают по телевизору.

Я понимал, что он имеет в виду. Я слышал, как он двинулся к столу и как зашелестела бумага.

— Теперь можешь повернуться, полковник.

Я повернулся кругом.

— Ты Кориано?

Он кивнул. Он бросил взгляд на Джонни, затем на Лоренцо и приветливо мне улыбнулся:

— Немножко повеселился с моими ребятами?

— Да, они сделали все возможное для этого, — сказал я.

— У обоих на плечах не голова, а задница. Но это не имеет значения. Я уже заключил сделку насчет писем с твоей бывшей.

Он выдвинул стул и сел на него.

— Ты понимаешь, полковник, в этом нет ничего личного. Голый бизнес.

Я посмотрел на низенького толстого человечка. Он казался таким довольным собой, сидя за этим столом, что я был просто обязан по меньшей мере несколько сбить с него спесь.

— Сколько она тебе заплатила?

Он небрежно взмахнул револьвером:

— 25 тысяч.

— Тебя надули. Старая леди была готова пойти на сто тысяч.

Несколько мгновений он пристально смотрел на меня, потом пожал плечами.

— Такова жизнь, — философски заметил он. — Мне точно так же везет, когда я выхожу на рынок. Акции всегда поднимаются в цене после того, как я продаю их.

— А как насчет фотографий? — спросил я.

— Страховка, полковник. Для меня и для дамы, которая купила письма. — Он взглянул на фотографии. — Большое сходство, не правда ли?

Я направился мимо него к двери. Кориано по-прежнему наблюдал за мной. То же самое делали Ренцо и его подружка. Единственным, кто этого не делал, был Джонни. Он лежал на спине на полу. Я печально покачал головой, как бы соболезнуя им всем, и вышел.

Моя машина по-прежнему находилась там, где я ее оставил. Я стал было открывать дверцу, когда услышал голос Анны:

— Мистер Кэри?

Я забрался на сиденье рядом с ней.

— С вами все в порядке?

— Думаю, что да.

— Я не могла ничего сделать, мистер Кэри. — Она начала плакать. — Они заставили меня сделать это. Кориано был в баре, когда я спустилась вниз.

— Конечно, Анна, конечно. — Я постучал по кожаному футляру, лежавшему на сиденье между нами. — Разумеется, ты чисто случайно взяла с собой «Полароид»?

— Совершенно верно. Кориано увидел фотоаппарат, и у него возникла эта идея. Он сказал, что это удержит вас от обращения с жалобой в полицию. Я проследила за тем, чтобы на всех снимках у вас были закрыты глаза и вы по крайней мере могли доказать, что находились без сознания.

Я повернулся и посмотрел на нее. Доказать, что я был без сознания? Черта с два. Я выглядел так, словно находился в экстазе.

— Я была вынуждена сделать это, мистер Кэри, — искренне сказала она. — Если бы я отказалась, Кориано никогда бы не разрешил мне опять работать.

— Все в порядке, Анна, — ответил я. — А теперь скажи мне, где ты живешь, и я отвезу тебя домой.

Я высадил ее и когда примерно через час вошел в свой номер, то увидел, что сигнальная лампочка на телефоне мигает красным светом. Я снял трубку. Старая леди только что звонила и просила, чтобы я ей перезвонил. Я набрал ее номер. Ее голос был бодрым и резким.

— Ну, Люк, — потребовала она. — Ты достал их?

— Нет.

— Что ты хочешь сказать? — сердито спросила она.

— Не было ничего, что можно было бы купить. Нора добралась до них раньше нас.

— Нора? — удивленно прозвучал ее голос.

— Кто же еще?

Она хмыкнула:

— Я должна была подумать об этом. Нора не захотела, чтобы мы получили эти письма. Ну, по крайней мере нам больше незачем беспокоиться.

— Разумеется, — сказал я и повесил трубку. Никому, кроме меня. У меня еле хватило сил, чтобы раздеться и свалиться в постель. Это была действительно длинная ночь.

12

Дежурная сестра-хозяйка открыла дверь в комнату Дэни.

— Твоя мама приехала, чтобы навестить тебя.

Дэни встала с кровати.

— Где она?

— Ждет в кафетерии.

Дэни пошла за сестрой по коридору и вышла через стальную дверь. Потом они спустились на лифте на этаж, на котором находился кафетерий. Часы как раз показывали три, и в кафетерии почти никого не было. Вместе с ее матерью сидели незнакомый мужчина и мисс Дженнингс.

Нора подставила Дэни щеку:

— Привет, дорогая.

Дэни взглянула на мисс Дженнингс, затем на мужчину.

— Привет, мама. Здравствуйте, мисс Дженнингс.

Сэлли Дженнингс поднялась.

— Здравствуй, Дэни. — Она повернулась к двум другим взрослым. — Ну, мне надо возвращаться к себе в кабинет.

Они кивнули, и она ушла.

— Не стой там, Дэни, — несколько резко бросила Нора. — Садись.

Дэни послушно села.

— Что она хотела?

— Она ничего не хотела. Мы хотели поговорить с ней.

— О чем? — подозрительно спросила Дэни.

— О тебе. Судя по всему, ты создаешь массу хлопот.

Дэни пристально посмотрела на свою мать, затем перевела взгляд на мужчину.

— Кто он? — грубо спросила она.

— Дэни! — Нора была явно шокирована. — Ты можешь себя вести более прилично.

В голосе Дэни сквозило нетерпение:

— Только не здесь, мама. У меня нет времени, чтобы следить здесь за своими манерами. Кто он?

Нора выразительно взглянула на мужчину.

— Это доктор Вейдман, Дэни. Я попросила его осмотреть тебя.

— Для чего?

— Для твоего собственного благополучия! Очевидно, они не могут выяснить, что с тобой происходит.

— Это что — еще один охотник за чужими мыслями?

В голосе Норы зазвучал гнев:

— Он психиатр, Дэни.

— У меня нет желания говорить с ним.

— Ты должна! — настаивала Нора.

— Почему, мама? Неужели ты думаешь, что со мной что-то происходит?

— Что я думаю, не имеет значения, Дэни. Важно то, что они думают. Они могут услать тебя далеко и надолго.

Дэни продолжала пристально смотреть на свою мать.

— Мне важно, что ты думаешь, мама. Думаешь ли ты, что со мной что-то происходит?

Теперь уже Нора внимательно посмотрела на нее, затем глубоко вздохнула:

— Разумеется, нет, дорогая. Но…

— В таком случае я не хочу говорить с ним.

Врач поднялся, улыбаясь:

— Думаю, у вас нет никаких оснований беспокоиться, мисс Хейден. У мисс Дженнингс блестящая репутация, и, по-моему, вы можете положиться на ее мнение. — Он повернулся к Дэни: — Было бы неплохо, юная леди, если бы вы чуточку больше доверяли мисс Дженнингс. Самое плохое, что она может сделать, — это помочь вам.

С этими словами он слегка поклонился и вышел.

Они сидели молча, не отрывая взгляда друг от друга.

— У тебя есть десятицентовик, мама? Я хочу взять коку.

Нора рассеянно посмотрела на нее. Дэни поняла, что ее мать думала о чем-то другом. Она всегда думала о постороннем, когда на ее лице появлялось такое выражение.

— Десятицентовик, мама, — мягко повторила Дэни.

Нора открыла кошелек:

— Как ты думаешь, ты сможешь взять мне чашку кофе?

— Разумеется, мама.

Дэни встала и пошла назад к двери в кухню.

— Эй, Чарли! Могу я взять чашку кофе для моей мамы?

В двери появилось блестящее темнокожее лицо.

— Конечно, Дэни.

Дэни принесла чашку кофе и поставила ее на стол, потом отправилась за кокой для себя. Когда она вернулась и села, Нора закурила. Дэни взглянула на нее, и Нора, вздохнув, неохотно подтолкнула к ней пачку. Дэни взяла из нее сигарету и зажгла.

— Мне казалось, что ты не веришь в охотников за чужими мыслями.

— Я больше не знаю, во что верить.

Дэни с любопытством взглянула на мать. Это было не похоже на нее. Нора обычно весьма определенно судила обо всем.

Нора отпила кофе и поморщилась.

Дэни улыбнулась:

— Он не очень похож на кофе, который ты пьешь дома, мама.

— Думаю, что это так, — сказала Нора. Она посмотрела на свою дочь. — Еда такая же плохая?

— Еда нормальная.

— Я видела письма, которые ты писала Рику, — тихо обронила Нора. — Почему ты мне ничего не сказала о них?

Дэни почувствовала, как краска стала заливать ее лицо.

— Я не думала об этом. Я забыла.

— Если бы они попали к кому-нибудь другому, было бы намного хуже. Я… я не знала, что это продолжалось так долго, — неловко сказала Нора.

Дэни ощутила, что у нее перехватило дыхание. Не говоря ни слова, она бросила ответный взгляд на свою мать.

Нора снова опустила глаза.

— Когда это началось?

— В тот раз в Акапулько. Помнишь, ты должна была лететь в Сан-Франциско? Именно тогда это и случилось.

— Тебе следовало рассказать мне, Дэни. Что он с тобой сделал?

— Он не сделал со мной ничего, мама, — ровным голосом ответила Дэни. — Я сделала это с ним.

В уголках глаз Норы заблестели слезы.

— Почему, Дэни, почему?

— Я хотела этого, мама. Мне так надоело притворяться, что я маленькая девочка.

Она замолчала, пристально глядя на свою мать и затягиваясь сигаретой.

— Думаю, что особо говорить больше не о чем, не правда ли, мама?

Нора покачала головой.

— Думаю, что нет.

Им надо было об очень многом поговорить, но Дэни не могла разговаривать с Норой, а та — с ней, так же как, впрочем, и со своей матерью. Каждое поколение жило своей собственной жизнью, словно изолированный от других остров.

Нора сделала еще одну попытку.

— Дэни, — искренне сказала она, — пожалуйста, поговори с мисс Дженнингс. Она, может быть, сумеет помочь тебе… помочь нам.

— Я не осмеливаюсь, мама. В разговоре с ней не всегда можно остановиться там, где хочется. Одно откровение приведет к другому, и не успеешь оглянуться, как она будет знать всю правду о том, что произошло той ночью. А я не хочу, чтобы кто-либо знал об этом, кроме тебя.

Нора посмотрела на свою дочь. Так вот к чему все это свелось, подумала она. Единственное, что их объединяло, была их общая вина.

Дэни взглянула на настенные часы. Было почти половина четвертого.

— Мне надо возвращаться, — нерешительно солгала она. — У меня занятия.

Нора кивнула. Дэни встала со стула, обошла вокруг стола и поцеловала мать в щеку. Поддавшись внезапному порыву, Нора обняла ее.

— Не волнуйся, мама. Все будет хорошо.

Нора принужденно улыбнулась:

— Конечно, дорогая. Я навещу тебя в воскресенье.

Она наблюдала за тем, как дежурная сестра встала и вслед за Дэни вышла в коридор, потом двустворчатая дверь закрылась, и Нора больше не могла их видеть. Она взглянула на пепельницу. Ее сигарета все еще дымилась. Она медленно загасила ее и взяла свою сумочку. Вынув из нее зеркальце, она чуть поправила свою косметику и ушла.

— Твоя мама очень красивая, Дэни, — сказала сестра, когда они возвращались в комнату Дэни.

Дэни посмотрела на сестру. Все всегда говорили так, когда первый раз видели ее мать, потом же, когда они видели ее, она могла почти ощущать их разочарование. «Какой прелестный ребенок», — обычно говорили они. Но она знала, что они на самом деле чувствовали…

Дэни вошла в комнату и закрыла дверь. Несколько секунд она смотрела на исцарапанные и исписанные карандашом стены, затем легла, вытянувшись, на кровать.

Красивая и талантливая. Такой была ее мать. Она обладала всем тем, чего не было в ней. Дэни вспомнила, как, бывало, тайком пробиралась в мастерскую, когда мама была в отъезде, и пыталась копировать некоторые чудесные творения, которые изваяла ее мать. Однако все, что она ни делала, оказывалось никудышным, и она выбрасывала это прочь, чтобы никто не видел.

Неожиданно для себя Дэни обнаружила, что молча плачет. Спустя некоторое время слезы прекратились, она встала с кровати и посмотрела на себя в маленькое зеркало. Ее мать даже после того, как плакала, по-прежнему выглядела красивой. Ясные глаза, бледная, блестящая кожа. Ничего общего с этим — припухшие красные глаза, опухшее лицо.

Она вынула увлажненную бумажную салфетку из пачки, которую ей прислала ее мать, и разорвала обертку из фольги. Приложив салфетку к лицу, она ощутила, как холодная, чуть пахнущая ментолом влага успокаивает ее кожу.

Ей вспомнилось, как Рик, бывало, дразнил ее, зная, что эти салфетки ей так нравились. Она всегда носила несколько штук в своей сумочке. Однажды, после их близости, когда Рик лежал рядом с ней с закрытыми глазами, она вытащила одну салфетку с намерением освежить его.

Однако Рик чуть не выпрыгнул из постели, когда она коснулась его салфеткой.

— Ради Бога, малыш, что ты делаешь?

— Я всего лишь пыталась помочь тебе чувствовать себя лучше.

Она засмеялся и притянул ее на себя. Она почувствовала легкое царапание его бороды, когда он уткнулся носом в ее шею.

— Ну, знаешь, ты просто сумасшедшая девчонка! — Потом он обнял ее, и его руки стали делать все те чудесные движения, которые заставляли ее чувствовать, как она нужна ему.

Она ощутила, как слезы снова набежали на ее глаза, и начала моргать, чтобы не расплакаться. Теперь не имело смысла плакать. Рядом с ней не было никого, к кому она могла бы обратиться. Когда прежде ее одолевала такая печаль, она всегда могла пойти к нему. Он обычно улыбался, касался ее, и вся печаль исчезала. Но больше этого не будет никогда.

Она внимательно просчитала дни. Сильвию отослали вчера. Получалось, что сегодня пятница. Похороны Рика должны были уже состояться. Она тщетно спросила себя, послала ли ее мать цветы.

Вероятно, нет. Вероятно, нет, если только она на самом деле знала ее. Ее мать уже совсем забыла его. Кроме того, в глубине ее души все еще сохранялось слишком острое чувство ревности.

Она вспомнила, какая ярость охватила ее мать, когда та застала ее в комнате Рика. Она стала кричать на него, оставив в гневе своими пальцами красные следы на его обнаженных плечах. Она думала, что ее мать убьет его.

— Нет! Мама, нет! — закричала она.

Тогда ее мать выволокла ее, совсем голую, в коридор и швырнула в ее комнату. Она вспомнила, как наспех там одевалась, попеременно вздрагивая и плача по мере того, как их схватка бушевала по всему дому.

Нет, теперь она была уверена, что ее мать не послала никаких цветов. Но она была убеждена и в том, что ее мать тоже не забыла Рика. В ее глазах ощущались сухость и жжение. Она достала еще одну салфетку и, приложив ее к лицу, похлопала по ней ладонями. Затем она скомкала салфетку и выбросила ее в корзину для мусора.

Внезапно она почувствовала себя очень одинокой. Словно использованные салфетки служили связью с прошлым, а теперь эта связь оборвалась. Только Рик пытался понять ее, но сейчас рядом с ней не осталось никого. Никого. Она снова начала плакать.

Сэлли Дженнингс бросила взгляд на часы. Было без четверти шесть. Она нетерпеливо посмотрела на свой стол. Ей надо было завершить так много отчетов. Она стала аккуратно складывать их в свой портфель. Может быть, она сумеет приняться за некоторые из них после того, как вернется домой из театра.

Она так долго ждала возможности достать билеты на этот спектакль, и сегодня был как раз такой вечер, когда ничто не должно было помешать ей посмотреть его. К тому моменту, когда она приедет домой и переоденется, а затем вновь поедет в центр, у нее останется время только на то, чтобы быстро перекусить перед началом спектакля.

В дверь нерешительно постучали.

— Да, — нетерпеливо отозвалась она.

Сначала все, что она могла увидеть, был белый халат дежурной сестры-хозяйки за стеклянной дверью, затем дверь открылась и в кабинет вошла Дэни.

Дэни осталась стоять в двери.

— Мисс Дженнингс, — тонким голосом тихо спросила она, — можно мне поговорить с вами?

Психолог некоторое время смотрела на нее. Девочка плакала, это легко можно было заметить, и к тому же выглядела такой одинокой и жалкой, как никогда раньше.

— Конечно, Дэни.

Дэни взглянула на открытый портфель.

— Если вы уходите, мисс Дженнингс, я могу снова прийти утром.

Сэлли Дженнингс закрыла портфель и поставила его на пол за стол.

— Нет, я не ухожу. Собственно говоря, я собиралась сегодня вечером остаться здесь и поработать.

Дэни прошла в кабинет.

— Мне не хотелось беспокоить вас.

Мисс Дженнингс улыбнулась ей, и эта улыбка неожиданно сделала ее очень молодой.

— Послушай, а что если мы вместе поужинаем в кафетерии? Будет так здорово для разнообразия иметь в твоем лице собеседника, с которым можно было бы поболтать.

Дэни бросила взгляд через плечо на сестру, которая все еще ждала ее за пределами кабинета.

— Вы думаете… вы думаете, они разрешат мне?

Сэлли Дженнингс протянула руку к телефону и набрала номер старшей надзирательницы. Она накрыла рукой микрофон.

— Полагаю, это можно устроить.

Может быть, то, что психолог заметила в глазах Дэни, и не было облегчением или благодарностью, но внезапно ей показалось, что выражение одиночества исчезло с лица ребенка. Так же неожиданно Сэлли почувствовала, что спектакль, который ей так давно хотелось увидеть, больше не имеет для нее никакого значения.

13

— Впервые я узнала, что люди не вечны, когда мой отец перестал навещать меня. — Дэни взглянула через стол на мисс Дженнингс. Они только что вернулись к ней после ужина. — Вы понимаете, что я имею в виду? Когда ты маленькая, тебе кажется, что ты в центре всего мира, однако, когда подрастешь, выясняется, что это не так. Я плакала каждый день целый месяц. Потом я привыкла к этому.

— Дядя Сэм, это мистер Корвин, был очень добрым. Мама вышла за него замуж после того, как развелась с моим отцом. Думаю, у него было своего рода чувство жалости ко мне. Он, бывало, брал меня с собой из дома, как это делал мой отец. На прогулки в парки и в зоопарк. Однажды он даже взял меня покататься по морю. Но я себя не чувствовала с ним, как с папой. Когда я была с папой, у меня было ощущение, что он никогда не думал ни о чем другом, кроме как обо мне. С дядей Сэмом было по-другому. Он очень старался, но я была лишь кусочком его жизни. И все равно я любила его. Но однажды он уехал совсем. Я помню этот день.

Дэни замолчала, глядя вниз на дымящуюся сигарету, зажатую между ее пальцами.

— Продолжай, Дэни, — настойчиво попросила психолог. — Ты помнишь этот день. Почему он тебе запомнился?

Сине-белый многоместный автомобиль-фургон, на дверце которого красовалась изящная надпись «Школа мисс Рэндолф», въехал на подъездную дорогу и остановился. Водитель, одетый в нарядную серую униформу, вышел из машины и открыл дверцу. Дэни буквально вылетела оттуда. Ее длинные черные волосы развевались по ветру у нее за спиной, ее белая блузка и темно-синяя плиссированная юбка ярко выделялись в лучах солнца. Она побежала по ступенькам к парадной двери.

— Желаю хорошо провести уикэнд, мисс Дэни! — крикнул ей вслед водитель.

Стоя у двери, она в ответ сверкнула веселой улыбкой:

— И тебе тоже, Аксель!

Она бросила свои книги на стол в холле и, держа в руке табель успеваемости, промчалась мимо уходящей вверх по спирали лестницы и дальше коридором в мастерскую.

Распахнув настежь дверь, она вбежала в комнату и закричала:

— Мама! Мама! Я получила «А» по искусству!

Она забежала далеко в комнату, по-прежнему держа табель в руке, и только тогда поняла, что там никого нет. Она направилась к маленькой комнате, смежной с мастерской.

Дверь в нее была закрыта. Она негромко в нее постучала.

— Мама! Мама, ты здесь?

Ей никто не ответил.

Осторожно открыв дверь, она заглянула внутрь. Комната была пуста. Озадаченная, она медленно закрыла дверь. Обычно ее мама работала в это время дня.

Она пошла назад в холл. Взяв со стола свои книги, она стала подниматься по лестнице. Как раз в это время из комнаты дяди Сэма выходил Чарльз.

— Добрый день, мисс Дэни.

Она взглянула на него снизу вверх.

— Где мама?

Дворецкий, как ей показалось, чувствовал себя как-то неловко.

— Она уехала, мисс Дэни.

— Она сказала, когда вернется? — Дэни подняла табель успеваемости. — Я получила «А» по искусству. Мне хочется, чтобы она увидела его.

— Ну не замечательно ли это, мисс Дэни! — Затем голос дворецкого изменился. — Мадам не сказала, когда она вернется.

— О, — разочарованно вздохнула Дэни. Она пошла было в свою комнату, но тут же остановилась и оглянулась назад. — Сообщи мне, когда она приедет домой, Чарльз. Я хочу, чтобы она увидела его.

— Конечно, мисс Дэни.

Миссис Холмэн развешивала платья в стенном шкафу, когда Дэни вошла в свою комнату. На лице няни появилась широкая улыбка, когда она увидела девочку.

— Итак, ты здесь. А я как раз задавалась вопросом, когда ты приедешь домой. Ты получила его?

Дэни улыбнулась:

— А как ты думаешь?

— Дай мне посмотреть, — сказала старая няня. — Я не могу ждать!

Озорничая, Дэни убрала табель за спину:

— Я не покажу его тебе, нянечка, пока ты не выполнишь своего обещания.

— Торт у меня уже испечен.

— Тогда ладно! — Дэни протянула ей табель.

— Я должна найти очки, — сказала миссис Холмэн. — Я так разволновалась, что не могу ничего прочесть.

Она нашла их в кармане своего халата, надела и быстро посмотрела табель.

— О, Дэни! — воскликнула няня. — «А» по искусству!

Няня притянула Дэни к себе.

— Я так горжусь тобой, — тепло сказала она и поцеловала ее в щеку. — Твоя мама также будет гордиться тобой, когда она увидит его.

— А где мама? Ее не было в мастерской.

На лице гувернантки появилось то же самое выражение, которое она заметила в глазах Чарльза.

— Твоей маме неожиданно пришлось отправиться в деловую поездку. Она вернется в понедельник.

— О! — Ее мама в последнее время совершила уже несколько таких неожиданных деловых поездок на выходные дни. Она забрала табель у гувернантки. — Надеюсь, она приедет вовремя, чтобы подписать мой табель. Мне надо вернуть его в понедельник.

— Я уверена, что она вернется вовремя. А теперь, почему бы нам не пойти на кухню и не попросить кухарочку выставить на стол молоко и торт? Мы устроим небольшую вечеринку, на которой будем только втроем.

Дэни взглянула на старушку. Ей наскучили вечеринки с ней. Было бы чудесно, если бы для разнообразия хотя бы на одну из них пришла ее мама.

— У меня нет настроения устраивать вечеринку.

— Делай то, что тебе говорит твоя няня, — с показной суровостью бросила гувернантка. Она понимала, о чем думает Дэни.

— Хорошо. — Дэни повернулась и вышла из комнаты. В коридоре она увидела дядю Сэма и Чарльза. Каждый из них нес по нескольку чемоданов.

— Дядя Сэм! — закричала Дэни и побежала к нему.

Он повернулся и остановился, поджидая ее. Чарльз же продолжал спускаться по лестнице с вещами.

— Да, Дэни?

— Я получила «А» по искусству.

— Это здорово, Дэни.

В голосе дяди Сэма прозвучало нечто такое, что заставило ее посмотреть вверх прямо ему в лицо. Он выглядел усталым, и она почувствовала в нем какую-то печаль. Она взглянула на чемоданы.

— Ты тоже уезжаешь на выходные? Ты собираешься встретить маму?

— Я уезжаю, Дэни. Но я не буду встречать твою маму.

— О! А я думала, что если ты увидишь ее, то расскажешь ей.

Казалось, что он думает о чем-то другом.

— Рассказать о чем?

— О том, что я получила «А» по искусству.

— Я не увижу ее, Дэни.

— Ты вернешься в понедельник?

Несколько мгновений он молча смотрел на нее сверху вниз, потом опустил вещи на пол.

— Нет, Дэни, я не вернусь в понедельник. Я не вернусь вообще.

— Никогда? — недоуменно спросила она.

— Нет. Я уезжаю совсем.

Внезапно ее глаза наполнились слезами. Это было точно так же, как тогда с папочкой. В один из дней он уехал и через некоторое время перестал навещать ее.

— Почему? Неужели ты нас не любишь?

Увидев слезы в ее глазах и услышав беспокойство в ее голосе, он взял ее за руку.

— Причина не в этом, Дэни. Дело не в тебе. Но иногда все идет не так, как надо. Мы с твоей мамой разводимся.

— Как мама и папочка?

Он кивнул.

— Значит, ты больше не будешь меня навещать? — Она расплакалась. — Теперь никто не будет меня навещать.

Он неловко обнял ее рукой.

— Мне бы хотелось навещать тебя, Дэни. Но я не могу.

— Почему не можешь? — спросила она. — Мама Сьюзи Колтер была разведена пять раз, и все ее папы навещают ее. Я знаю это, потому что она сидит рядом со мной в классе и всегда показывает мне подарки, которые они приносят ей.

— Твоей маме это не понравилось бы.

— Почему она не может уехать, когда разводится? — требовательно спросила Дэни, начиная сердиться. — Почему всегда должен уезжать папа?

— Я не знаю.

Охваченная внезапным порывом, она обняла его:

— Не уходи, дядя Сэм! Я буду по тебе страшно скучать!

Он улыбнулся и прикоснулся к ее щеке:

— Я тоже буду по тебе скучать, Дэни. А теперь будь умницей и разреши мне уйти, и я буду время от времени присылать тебе подарки. Ты можешь показывать их своей подружке, чтобы она знала, что она не единственная, кому папа делает подарки.

— Хорошо, — нерешительно сказала Дэни. Она поцеловала его в щеку. — Но я все равно буду скучать по тебе.

Сэм еще раз поцеловал ее и выпрямился. Он поднял свои чемоданы.

— Мне надо спешить.

Она шла за ним вниз по лестнице.

— Ты едешь в Ла-Джоллу и будешь жить на катере, как мой папочка?

Он рассмеялся:

— Нет, Дэни. Я собираюсь некоторое время жить в Нью-Йорке.

В ее голосе прозвучало разочарование:

— Если бы ты жил на катере, мы могли бы покататься по морю.

Он снова рассмеялся:

— Я не такой хороший моряк, как твой папа.

Дэни проводила его до двери и видела, как Чарльз положил чемоданы в такси. Дядя Сэм наклонился и вновь поцеловал ее:

— Да свидания, Дэни.

Она помахала ему рукой, когда такси тронулось с места.

— До свидания, дядя Сэм! — крикнула она и затем, не зная, что еще сказать, добавила: — Желаю тебе хорошо провести время!

Задумавшись, она прошла по дому и вошла в кухню. Чарльз, кухарка и няня ждали ее. Это были все слуги, проживавшие в их доме, за исключением Вайолит — горничной ее мамы. Вайолит никогда не было рядом с ними, когда ее мама находилась в отъезде.

— Мама и дядя Сэм разводятся, — объявила она. — Дядя Сэм собирается жить в Нью-Йорке.

Миссис Холмэн вынула шоколадный слоеный торт и поставила его на стол.

— Как тебе нравится этот торт?

Дэни посмотрела на него.

— Он чудесный, — сказала она, но ее голос прозвучал равнодушно.

— Садись за стол, и я отрежу тебе кусок, — произнесла кухарка.

Дэни послушно села. Кухарка отрезала большой кусок треугольной формы и положила ей на тарелку рядом со стаканом молока. Затем она отрезала по куску всем остальным, и они тоже сели за стол. Дэни понимала, что они ждут, когда она попробует торт, чтобы потом начать есть его самим. Отломив вилкой кусочек торта, она положила его в рот.

— Очень вкусно, — пробормотала она.

— Не разговаривай с набитым ртом, Дэни.

Они все начали есть.

— Торт просто отменный, миссис Холмэн, — сказал Чарльз.

— Ну, ну, смотри, не перехвали, — смеясь, пригрозила кухарка.

— Разумеется, твои торты тоже очень вкусные, кухарочка, — добавил Чарльз, понимая, что сейчас далеко не просто найти хорошего повара.

— Почему они разводятся? — неожиданно спросила Дэни.

Слуги обменялись смущенными взглядами. Ей ответила няня:

— Мы не знаем, дитя. Это нас не касается.

— Это оттого, что мама такая красивая и у нее много друзей?

Они не отвечали.

— Я слышала, как дядя Сэм и мама ссорились несколько дней назад. Дядя Сэм сказал, что ему осточертели ее партнеры. Я знаю, что дядя Сэм и мистер Скаази были партнерами, но мне было неизвестно, что у мамы тоже есть партнеры. Почему я об этом не знала?

— Это не наше дело, дитя, — сурово сказала миссис Холмэн. — И не твое тоже. Ты, давай, ешь свой торт и беспокойся только о том, что тебя касается.

Дэни несколько минут молча ела, потом подняла голову:

— Дядя Сэм сказал, что будет присылать мне подарки, чтобы я могла доказать Сьюзи Колтер, что она не единственная, кто получает подарки от своих пап.

Две недели спустя ей исполнилось десять лет и она получила из Нью-Йорка большую коробку, полную подарков. Дядя Сэм сдержал свое слово. После этого она чувствовала себя немного лучше, но по-своему скучала без него.

Когда занятия в школе закончились, мать отправила ее на лето на построенное в современном стиле ранчо вблизи озера Тахо. Мама сказала, что ей пришлось так поступить, чтобы получить развод, но Дэни не возражала. Там было очень весело. Каждое утро она ездила верхом на лошади и все дни проводила на озере. Рик тоже был там. Он был новым импрессарио ее матери. Он, должно быть, был одним из тех партнеров, из-за которых, как она сама слышала, дядя Сэм и мама ссорились, потому что время от времени она видела его выходящим по утрам из маминой комнаты.

Но ей Рик все равно нравился. Он с наслаждением проделывал все то, что и она. Он ездил с ней верхом и учил ее кататься на водных лыжах. И он часто смеялся. Ее мать при этом говорила, что Рик выглядит таким же ребенком, как и Дэни.

Мама не любила ездить верхом на лошади и проводить много времени на воде. Она говорила, что это вредно для ее кожи, так как она быстро обгорает. Вместо этого она проводила большую часть дня в комнате, в которой она устроила для себя мастерскую. По вечерам она обычно нарядно одевалась и вместе с Риком уезжала в Рено. Возвратившись оттуда, она спала допоздна. Но Рик каждое утро вставал рано, чтобы вместе с Дэни покататься на лошадях. Он, бывало, называл ее «маленькой наездницей».

В то время он носил усы. Безукоризненно ровная ниточка, чуть шире карандашного штриха, касалась уголков его широкого рта. Ей казалось, усы делали его привлекательным. Похожим на Кларка Гейбла. Однажды она сказала об этом своей матери и та почему-то рассердилась. Ее мать велела Рику, чтобы он сбрил эти дурацкие усы.

Дэни расплакалась, сама не зная почему.

— Не сбривай их, — умоляла она. — Пожалуйста, не надо.

— Перестань вести себя, как маленькая дурочка! — крикнула ее мать.

Дэни, повернувшись, бросила на нее гневный взгляд:

— Ты хочешь, чтобы он сбрил их, только потому, что я сказала тебе, что они мне нравятся! Тебе не хочется, чтобы кто-нибудь меня любил или чтобы я кого-то любила! — Она повернулась к Рику. — Скажи ей, что ты не будешь их сбривать!

Рик взглянул на нее, потом посмотрел на ее мать. Он был в нерешительности.

В этот момент ее мать улыбнулась. Это была весьма странная улыбка. Такая улыбка появлялась на ее лице, когда она хотела кого-либо заставить сделать то, что ему не хочется.

— Ты свободный, белый, двадцатиоднолетний молодой человек, Рик. Сам подумай и реши, как тебе хочется поступить.

Рик немного постоял молча, затем повернулся и ушел в свою комнату. Когда через несколько минут он вышел оттуда, усов на его лице уже не было.

Дэни уставилась на него. Он казался каким-то другим. На том месте, где были усы, виднелась странная белая полоска. Он больше не был похож на Кларка Гейбла. Она разрыдалась и побежала в свою комнату.

После этого Рик больше не ездил вместе с ней верхом на лошадях. Он также не брал ее с собой на быстроходном катере кататься на водных лыжах. Но в сущности это не имело значения, поскольку их совместный отдых уже почти закончился. На оставшуюся часть лета мать отправила ее в лагерь.

14

Нора оторвалась от работы, услышав тихий стук в дверь мастерской.

— Войдите.

Дверь слегка приоткрылась, и Нора увидела миссис Холмэн, которая в нерешительности остановилась в проеме.

— Могу я поговорить с мадам? — официально спросила она.

Нора кивнула:

— Конечно. — Она положила кусок глины и начисто вытерла руки.

Няня неловко вошла в комнату. Это был один из тех редких случаев, когда она заходила в мастерскую.

— Мне бы хотелось поговорить с вами насчет Дэниелль. — Она взглянула на Рика, который стоял рядом.

— Что насчет нее? — спросила Нора.

Миссис Холмэн опять посмотрела на Рика. Она колебалась. Рик понял намек.

— Я оставлю вас вдвоем. — Он вышел в другую комнату, оставив дверь открытой.

— Ну? — спросила Нора.

Пожилая женщина по-прежнему чувствовала себя неловко.

— Дэниелль взрослеет.

— Разумеется, — сказала Нора. — Мы все знаем это.

— Она больше уже не маленький ребенок. Она быстро становится юной леди.

Нора молча на нее посмотрела.

— Я имею в виду, — продолжала няня, в голосе которой все еще чувствовалась неловкость, — что мне нелегко объяснять ей определенные вещи.

— Какие вещи? — раздраженно спросила Нора. — Я уверена, что нет никакой необходимости объяснять ей факты жизни. Это весьма квалифицированно делается в школе мисс Рэндолф.

— В том-то и дело! — взволнованно произнесла миссис Холмэн. — Она знает.

Нора покачала головой:

— Разумеется, знает. Она должна знать.

— Она знает, — сказала старая няня. — И она видит.

Нора несколько мгновений молчала.

— Собственно говоря, к чему вы клоните, миссис Холмэн?

Няня не смотрела на нее.

— Дэниелль видит, что происходит в этом доме. И она понимает это, как может. Вообще нехорошо, когда девочка видит такое в собственном доме.

— Вы говорите мне, что я должна делать в моем собственном доме?!

Няня быстро покачала головой:

— Нет, мисс Хейден. Я всего лишь рассказываю вам о вашей дочери. То, что она видит, и то, что она знает, — слишком много, чтобы такой ребенок, как она, мог это понять. Она представляет это все в неверном свете. — Няня прямо встретила взгляд Норы. — Я больше не в состоянии объяснять ей, что она на самом деле видит не то, что происходит.

— Думаю, что это вас никак не касается, миссис Холмэн, — холодно сказала Нора.

На лице старой няни появилось упрямое выражение.

— В известном смысле вы правы, мисс Хейден. Но я являюсь няней Дэни со дня ее рождения. Я не чувствовала бы себя спокойно, если бы не сообщила вам, как это отрицательно сказывается на Дэни.

— Благодарю вас, миссис Холмэн, — все так же холодно сказала Нора. — Но запомните, пожалуйста, что я являюсь матерью Дэни и поэтому ответственность за нее несу я, а не вы.

Няня посмотрела на свою хозяйку.

— Да, мисс Хейден. — Она повернулась и вышла из мастерской.

Как только дверь за ней закрылась, из соседней комнаты появился Рик.

— Слышал, что она сказала? — спросила Нора.

Рик взглянул на нее.

— Старуха должна уйти.

— В некотором отношении она права. Дэни взрослеет. — Нора взяла в руки кусок глины. — Мы должны вести себя осторожнее.

— Осторожнее?! — взорвался Рик. — Насколько осторожнее нам следует себя вести? Попробовала бы ты тайком выбираться из этого дома в предрассветные часы и возвращаться в то жилище над гаражом. Держу пари, пол-округи знает, чем я занимаюсь!

Нора рассмеялась:

— Ты мог бы попытаться с меньшим шумом закрывать двери.

— Попробуй, попытайся! Особенно когда льет дождь и все заедает. Я наполовину промокаю.

Нора опустила глину.

— Да, нам надо что-то предпринять.

— Мы могли бы пожениться, — сказал Рик. — Это положило бы конец всему этому ненужному шуму.

— Нет. — Нора твердо посмотрела на него. — Мы не созданы для женитьбы. Я пыталась дважды и знаю. И, говоря откровенно, в этом плане ты такой же, как я.

Он подошел к Норе и обнял ее:

— Но мы с тобой даже не пытались пойти на это, крошка! Для нас все было бы по-другому.

Нора оттолкнула его:

— Не обманывай сам себя. Ни один из нас не способен быть связан семейными узами. Мы с тобой одинаковы. Нам обоим время от времени хочется чего-то новенького.

— Только не мне, крошка. Я мог бы быть счастлив только с тобой.

Она уклонилась от его объятий.

— А что бы ты объяснял своим дружкам, когда не смог бы уходить из дома по вечерам во вторник и в четверг? И в первую очередь своей маленькой итальяночке, фотографу в ночном клубе, которая готовит для тебя спагетти в свободные от работы вечера? Что бы ты сказал ей, ждущей все это время, когда ты на ней женишься?

Покраснев, он уставился на Нору:

— Ты знаешь о ней?

Нора улыбнулась:

— Я знаю все о тебе. Не такая уж я дура. — Она пожала плечами и взяла сигарету. Подождав, когда он даст ей прикурить, она продолжала: — Но в сущности я ничего не имею против. Ты можешь делать все что желаешь, пока я получаю то, что хочу.

Его губы медленно растянулись в улыбке:

— И я знаю, чего ты хочешь. Это так, крошка?

Он потянулся к ней. На этот раз она не противилась ему. Рик вынул сигарету у нее изо рта и положил в пепельницу. Он поцеловал Нору, и его поцелуй был жадным и грубым.

Не закрывая глаз, она смотрела ему прямо в лицо.

Придавив ее спиной к столу, он запустил руку ей под юбку.

— Окно, — произнесла она, указывая на огромных размеров стекло, перед которым они стояли.

— К черту окно, я не могу ждать! Пусть у соседей глаза на лоб вылезут.

Чарльз встретил Дэни на станции, когда она вернулась домой из лагеря. Посмотрев по сторонам, она не увидела миссис Холмэн, которая обычно приезжала вместе с ним.

— А где нянечка?

Чарльз не смотрел на нее, когда принимал ее дорожные вещи.

— А разве вы не знали, мисс Дэни? Миссис Холмэн ушла от нас.

Дэни внезапно остановилась.

— Нянечка покинула меня?

Чарльз был явно смущен.

— Я думал, что вы знаете, мисс Дэни. Она нашла себе другую работу.

На лице Дэни появилось сердитое выражение.

— Это мама прогнала ее?

— Я не знаю, мисс Дэни. Это случилось сразу после того, как вы уехали в лагерь. — Он открыл для нее дверцу машины.

— Ты знаешь, где нянечка сейчас работает?

Чарльз кивнул.

— Я хочу, чтобы ты отвез меня туда.

Чарльз был в нерешительности:

— Я не знаю. Ваша мама…

— Я хочу, чтобы ты отвез меня туда! — гневно сказала Дэни. — И немедленно!

— Мисс Дэни, ваша мама очень на меня рассердится.

— Я ей не скажу. Отвези меня туда!

Дэни забралась на заднее сиденье, и Чарльз закрыл дверцу. Сев за руль, он сделал еще одну попытку переубедить ее:

— Мисс Дэни…

Внезапно голос маленькой девочки зазвучал так же холодно, как и голос ее матери:

— Если ты не отвезешь меня туда, я скажу маме, что ты меня отвозил.

Это была одна из групп новых домов в Сент-Франсис Вуд.

Няня как раз выходила на прогулку, толкая перед собой небольшую серую детскую коляску. Дэни выскочила из машины чуть ли не раньше, чем та остановилась.

— Нянечка! — закричала она, бросившись бежать к ней. — Нянечка!

Пожилая женщина остановилась и сощурилась, глядя на яркое дневное солнце. Она прикрыла глаза рукой.

— Дэни? — Затем ее взгляд прояснился, и она широко развела в стороны руки, чтобы обнять подбегающую к ней девочку. — Дэни! — вскрикнула она, и ее глаза стали наполняться слезами. — Дэни, майн кляйнес кинд!

Дэни тоже плакала.

— Почему ты ушла от меня, нянечка? Почему ты ушла от меня?

Няня поцеловала ее в обе щеки.

— Моя крошка, — проникновенно повторила она. — Моя маленькая девочка! Дай мне посмотреть на тебя. Какая ты стала большая, как хорошо загорела!

Дэни уткнулась лицом в обширную грудь няни.

— Ты должна была сказать мне, — плакала она. — Ты не должна была так от меня уходить!

И только теперь пожилая женщина поняла, что Дэни имеет в виду. Она подняла голову и посмотрела поверх Дэни на Чарльза. Дворецкий медленно покачал головой.

Интуитивно она догадалась, что он хотел сказать, и снова взглянула на ребенка.

— Ты теперь уже большая, Дэни. Слишком взрослая, чтобы нуждаться в няне.

— Ты должна была сказать мне, — повторила Дэни, в глазах которой по-прежнему стояли слезы. — Это было нехорошо!

— Моя работа на самом деле состоит в том, чтобы возиться с маленькими детьми, малышка Дэни. Детишки нуждаются во мне.

— Я нуждаюсь в тебе, — сказала Дэни. — Ты должна вернуться домой вместе со мной.

Няня медленно покачала головой:

— Я не могу, Дэни.

— Почему?

Миссис Холмэн положила руку на коляску.

— Эта крошка тоже нуждается во мне, — просто ответила она.

— Я нуждаюсь в тебе больше, чем она. Ты всегда была со мной.

— И сейчас настало время тебе научиться обходиться без меня, — сказала пожилая женщина. — Ты теперь уже большая. Что я буду делать? Сидеть рядом и смотреть, как ты приходишь и уходишь? Ты можешь сама заботиться о себе. Не обходилась ли ты все это лето без меня? Почему все должно быть совсем по-другому лишь на том основании, что ты дома?

— Но я люблю тебя, нянечка!

Няня снова обняла ее:

— И я люблю тебя, моя маленькая Дэни.

— В таком случае ты должна поехать домой вместе со мной.

— Нет, Дэни, — сказала пожилая женщина. — Я не могу поехать с тобой. Твоя мама была права. Она сказала, что это когда-то все равно должно случиться.

— Моя мама? Значит, я была права! Она действительно выгнала тебя!

— Рано или поздно, Дэни, — печально заметила няня, — это случилось бы. Тебе уже двенадцать. Почти молодая леди. Вскоре к тебе будут приходить ребята. Ты будешь уходить на свидания и вечеринки. Для чего тебе нужна няня, без дела слоняющаяся по дому? Ты будешь жить своей собственной жизнью.

— Мама выгнала тебя? — упрямо спросила Дэни.

— Мы договорились, что так будет лучше всего. Твоя мама проявила большую доброту ко мне в связи с этим. Она предоставила мне выходное пособие в размере жалования за целый год.

— Ты все равно должна была рассказать мне об этом, — произнесла Дэни. — Ты была не ее нянечкой, а моей.

Пожилая женщина промолчала. Логика ребенка была для нее слишком тяжелым испытанием.

— Думаю, теперь тебе лучше уехать. Твоя мама будет волноваться, не случилось ли что с тобой. Кроме того, она приготовила тебе очень милый сюрприз.

— Меня не интересует ее сюрприз, — бросила Дэни. — Могу я приезжать к тебе? Время от времени, я хочу сказать. То есть, если ты не сможешь приезжать ко мне.

Миссис Холмэн крепко обняла ее:

— Конечно, Дэни. У меня выходной каждый второй четверг. Может быть, я смогу видеться с тобой после школы.

Дэни поцеловала няню в щеку:

— Я буду ужасно по тебе скучать.

— Я тоже буду скучать по тебе, — сказала миссис Холмэн. Она, казалось, вот-вот снова заплачет. — Теперь иди, а то у Чарльза будут неприятности.

Они вновь поцеловались, и Дэни медленно побрела назад к машине. Она молчала почти всю дорогу домой. Когда они подъезжали к дому, Дэни подалась вперед к переднему сиденью.

— Какого рода сюрприз мама приготовила мне?

— Я не могу сказать вам. Ваша мама взяла с меня слово хранить это в тайне.

Но в конце концов Дэни узнала об этом именно от Чарльза. У ее матери как раз в это время была встреча в мастерской, и Нора передала, чтобы ее не беспокоили. Дэни, за которой следовал Чарльз с ее вещами, поднялась по лестнице и повернула к своей комнате.

— Не туда, мисс Дэни. Вот сюда. — Чарльз повернулся и направился к другому концу коридора, в сторону от ее старой комнаты и комнаты ее матери.

Она пошла вслед за ним.

— Это и есть сюрприз?

Он кивнул, и они остановились перед дверью помещения, служившего раньше самой большой гостевой комнатой. Торжественным жестом Чарльз открыл дверь:

— После вас, мисс Дэни.

Комната по своим размерам была в два с лишним раза больше ее прежней.

Все в ней было новое, начиная от чудесной кровати с пологом и кончая проигрывателем и телевизором, встроенными в один блок, находившийся у стены. Там были также большой стенной шкаф, такой же как у ее матери, и новая ванная комната с вмонтированной в пол ванной и альковом для переодевания.

— Вы можете приводить в действие проигрыватель и телевизор с помощью панели, прикрепленной к изголовью кровати, — гордо сообщил Чарльз.

— Это очень мило, — лишенным энтузиазма голосом обронила Дэни. Она оглядела комнату. — А где мой сундук с сокровищами?

— Он не гармонировал с новыми вещами, поэтому ваша мама распорядилась поставить его в аттик.

— Принеси его сюда.

— Да, мисс Дэни.

— Что сталось с моей прежней комнатой?

— Ваша мама велела переделать ее в офис для мистера Риччо. А комната миссис Холмэн теперь стала его спальней.

— О! — сказала Дэни. Она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что это значит. Все девочки в лагере шепотом рассказывали о том, что происходит между воспитателями-мужчинами и женщинами, живущими в соседних комнатах.

Чарльз внес в комнату ее вещи. Чемодан, с которым она ездила в лагерь, уже был там.

— Я пришлю Вайолит, чтобы она помогла вам распаковать вещи. Мы ждали, чтобы вы принесли ключ от чемодана.

— Мне не нужна ничья помощь.

— Как это нет? Конечно, нужна! — Из — за открытой двери раздался голос ее матери. — Ты просто не сможешь распаковать все это сама.

Дэни повернулась и бросила взгляд на свою мать:

— Я уложила все это сама, — сказала она. — Мне не нужна помощь Вайолит.

Нора посмотрела на нее. Она поняла, что что-то случилось. Затем она перевела глаза на Чарльза. Он кивнул.

— Разве так ты должна здороваться со своей мамой после того, как все лето провела в отъезде? Подойди сюда и дай мне поглядеть на тебя.

Нора слегка наклонилась вперед, чтобы Дэни могла поцеловать ее в щеку. Дэни послушно поступила так, как диктовал обычай. Чарльз вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Почему ты выгнала няню? — спросила Дэни в ту же секунду, как захлопнулась дверь.

— Неужели именно с этого ты решила начать разговаривать со мной после всех тех хлопот, через которые я прошла, чтобы устроить для тебя эту комнату? Самое малое, что ты могла бы сделать, — это сказать мне, как ока тебе нравится.

— Она очень милая, — ответила Дэни совершенно безразличным тоном.

— Телевизор и проигрыватель приводятся в действие дистанционным управлением в изголовье кровати.

— Я знаю. Чарльз уже сказал мне об этом.

Дэни, очевидно, ждала ответа на свой вопрос, а Нора была так же настроена на то, чтобы его не давать.

— Ты подросла. Теперь ты почти такая же высокая, как и я. Какой у тебя сейчас рост?

— Пять и полтора.

— Повернись кругом, — сказала ее мать. — Дай мне посмотреть на тебя.

Дэни послушно повернулась, не говоря ни слова.

— Ты подросла и в другом отношении. Теперь ты настоящая юная леди.

— Я ношу бюстгальтер 32 размера, — заявила Дэни голосом, в котором прозвучала нотка гордости. — Но у меня очень широкая спина. Учитывая то, как я расту, мой воспитатель думает, что к следующему лету мне потребуется бюстгальтер по меньшей мере 34 размера.

В голосе Норы появилось недовольство:

— Юные леди не говорят о таких вещах. Я пришлю Вайолит, чтобы она помогла тебе распаковать вещи.

— Мне не нужна Вайолит, — ответила Дэни тоном, в котором все явственнее ощущалась строптивость. — Мне нужна няня.

Нора раздраженно повернулась к ней:

— Так вот, няни здесь больше нет. Если ты не хочешь, чтобы Вайолит помогла тебе, то тебе придется обходиться без нее.

— В таком случае мне никто не нужен! — резко ответила Дэни. Ее глаза стали увлажняться. — Почему ты не сказала мне, что собираешься выгнать няню? Почему ты держала это в тайне?

— Я не держала это в тайне! — В голосе Норы слышался гнев. — Ты уже большая девочка и не нуждаешься в няне, которая вытирала бы тебе нос.

Дэни расплакалась.

— Ты могла бы сказать мне.

— Перестань вести себя, как малое дитя! Я не обязана ничего тебе говорить. Я поступаю так, как считаю нужным.

— Это ты всегда и говоришь! Именно это ты сказала, когда прогнала папу. Именно это ты сказала, когда прогнала дядю Сэма. Каждый раз, когда ты видишь, что кто-то любит меня больше, чем тебя, ты прогоняешь его! Вот почему ты так поступила с няней!

— Заткнись! — И впервые в жизни мать ударила Дэни по лицу.

Девочка прижала руку к щеке и бросила на свою мать ненавидящий взгляд.

— Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Когда-нибудь ты полюбишь кого-нибудь так же сильно, как я, и я уведу его от тебя! Посмотрим, как тогда тебе это понравится!

Нора упала на колени перед дочерью.

— Прости меня, Дэни, — прошептала она. — Прости, я не хотела делать этого!

Несколько мгновений Дэни пристально смотрела ей в глаза, затем повернулась и убежала в ванную.

— Уходи! Оставь меня в покое! — кричала она через закрытую дверь. — Я ненавижу тебя! Я…

— …ненавижу тебя, — закончила она свой рассказ.

Сэлли Дженнингс посмотрела на нее через стол. Глаза девочки были красными от рыданий. На ее щеках виднелись грязные следы от слез. Сэлли подтолкнула к ней пачку «Клинекс».

Дэни взяла одну салфетку и вытерла лицо. Она благодарно взглянула на психолога.

— Я не хотела этого. Я действительно не хотела этого. Но по-другому я не могла разговаривать с моей мамой. Если бы я не визжала, или не кричала, или не впадала в истерику, она никогда бы не обращала на меня внимания.

Сэлли кивнула. Она бросила взгляд на часы.

— Думаю, это все на сегодня, — мягко сказала она. — Возвращайся к себе и постарайся немного поспать.

Дэни поднялась:

— Да, мисс Дженнингс. Я увижу вас в понедельник?

Психолог покачала головой:

— Боюсь, что нет, Дэни. Я должна поработать в больнице. Меня не будет здесь целый день.

— А во вторник у меня слушание. Тогда я тоже не смогу поговорить с вами.

Сэлли кивнула:

— Это верно. Но не переживай из-за этого, Дэни. Мы найдем возможность как-нибудь выйти из положения.

Она наблюдала за тем, как дежурная сестра вела девочку по коридору. Потом откинулась назад в кресло и протянула руку за сигаретой. Закурив, она включила магнитофон. Она получила не все, что хотела, но по крайней мере ей было с чего начать. В этом и состояла тяжесть данной работы. Ей никогда не хватало времени, чтобы по-настоящему довести дело до конца.

15

Я подошел к окну и выглянул наружу. Улица по-прежнему была окутана густым туманом. Я нервно закурил и, повернувшись, бросил взгляд на телефон. Может быть, мне следует попробовать еще раз дозвониться до Элизабет? Но потом я передумал. Никакого ответа не будет. Она просто не брала трубку. Я оказался глупцом. Я не должен был ни в коем случае посылать ей эту фотографию.

Когда я позвонил Элизабет и рассказал ей о том, что со мной случилось, она восприняла это весьма спокойно.

— Это безумие, — сказала она. — Что могла Нора надеяться извлечь из всего этого?

— Не знаю. Возможно, как сказал тот человек, она страховалась или просто решила использовать это в качестве дубинки, занесенной над моей головой. Вот почему я посылаю тебе фотографию.

— Не посылай мне ее, Люк. Я не хочу видеть ее. Уничтожь.

— Не могу, — ответил я. — Мой единственный шанс — послать ее тебе. Если бы это не была подделка, я бы не стал. Я пришлю письмо авиапочтой специальным заказным. Ты можешь не вскрывать его. Просто положи ее в безопасное место.

— Ты слишком много просишь. Ты ведь знаешь, что я не смогу удержаться, чтобы не посмотреть на нее.

— В таком случае посмотри на нее и увидишь, за какого подонка ты вышла замуж.

Она немного помолчала.

— Я жалею о том, что позволила тебе поехать туда.

— Теперь об этом слишком поздно думать.

Она вновь замолчала.

— С тобой все в порядке?

— Да.

— Ты уверена?

— Уверена. Мы оба ждем твоего возвращения домой.

Это было в четверг утром. Я отправил письмо и позвонил ей на следующий день, прикинув, что она уже получила его. Как только я услышал ее голос, мне сразу стало ясно, что я попал в беду. Ее голос звучал так, словно она плакала:

— Возвращайся домой немедленно!

— Но, Элизабет, — запротестовал я, — осталось всего лишь несколько дней до слушания в суде по вопросу об опеке.

— Мне все равно! — бросила она. — Возвращайся домой.

— Ты видела фотографию?

— Фотография не имеет к этому ни малейшего отношения.

— Я уже сказал тебе, что меня подставили.

— Даже если это так и случилось, — разрыдалась она, — тебе вовсе не обязательно было выглядеть таким чертовски счастливым по этому поводу!

— Элизабет, будь благоразумна!

— Я была благоразумной достаточно долго. Теперь я веду себя просто как женщина. Больше я не хочу с тобой разговаривать. Пришли мне телеграмму, когда будешь готов выехать.

С этими словами она повесила трубку. Я сразу же перезвонил ей. Однако в течение всего следующего часа все, что я слышал, были гудки, означавшие, что телефон занят. Она, должно быть, сняла трубку. Потом мне позвонили от портье и сообщили, что меня ждет мисс Спайсер, и я направился вниз.

Мы побеседовали в кафе.

— Как дела у Дэни? — спросил я после того, как официантка принесла нам кофе.

— Гораздо лучше, — ответила она. — В последние несколько дней она намного больше сотрудничает с нами.

— Рад слышать это.

Она посмотрела на меня.

— Дэни все еще очень больна.

— Что заставляет вас так говорить?

— То, что беспокоит ее, спрятано в глубине ее души. Мы пока не выяснили, почему она взорвалась таким образом. В ней есть нечто такое, чего мы просто не в состоянии понять.

— Что именно? — спросил я. — Может быть, я смогу помочь.

— Будучи ребенком, не была ли она подвержена приступам раздражения, вспыльчивости, безудержной ярости, когда что-то расстраивало ее?

Я покачал головой:

— Ничего подобного не припоминаю. Как правило, она была полной противоположностью тому, что вы сказали. Когда она была чем-то огорчена, она обычно тихо уходила к себе в комнату или к няне. В других же случаях она пыталась делать вид, что ничего не случилось. Тогда она становилась особенно внимательной и заботливой, больше старалась угодить.

— Вела ли она себя так по отношению к вам?

Я рассмеялся:

— Боюсь, что ей незачем было так поступать. Дэни всегда могла вить из меня веревки.

— А по отношению к своей матери?

Я колебался.

— Пожалуйста, расскажите мне, — попросила она. — Мне не хочется, чтобы вы думали, что я выпытываю чужие секреты или побуждаю вас стать жестоким. Но в данный момент любая частица информации имеет важное значение.

— Нора в сущности ни разу не обращалась с ней плохо, — сказал я. — То, из-за чего расстраивалась Дэни, было связано главным образом не с какими-то действиями Норы по отношению к ней, а с их отсутствием.

— Вы с мисс Хейден часто ссорились в присутствии ребенка?

Я взглянул на нее и рассмеялся:

— Наши отношения были весьма цивилизованными, по крайней мере по словам Норы. Мы жили в постоянном состоянии холодной войны, которая ни разу не вылилась в открытый конфликт.

— Что заставило вас перестать навещать вашу дочь?

— Мне так было сказано.

— Кем? Мисс Хейден?

Я кивнул.

— Нет никакого судебного протокола, прекращающего ваше право навещать свою дочь. Вы не поднимали этот вопрос, когда мисс Хейден запретила ваши посещения?

— Я был бессилен что-либо сделать. Я был разорен.

— Как же вы тогда поступили?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Напился, — просто сказал я.

— Вы не пытались рассказать вашей дочери о том, почему не могли навещать ее?

Я покачал головой:

— Какую пользу это принесло бы? Это ничего бы не изменило.

Мисс Спайсер промолчала. Спустя несколько секунд она сказала:

— Вчера я видела вашу бывшую тещу. Полагаю, вы осведомлены о ее планах относительно Дэни?

— Да.

Я принимал участие во встрече, на которой обсуждался этот вопрос. Старая леди сотворила чудеса за то короткое время, которым располагала. Это должно было стоить ей огромных денег, но Дэни уже была принята в новую школу, славящуюся своими особыми условиями для учебы «трудных» детей. На данной встрече присутствовал и доктор Вейдман, известный детский психиатр, который был также связан с этой школой и был готов взять на себя ответственность за исправление Дэни.

— Вы одобряете этот план?

— Думаю, это исключительно хороший план. Мне кажется, что в случае его принятия Дэни получит значительно лучший уход, нежели тот, который может обеспечить штат Калифорния.

— Вы не возражаете против того, чтобы Дэни стала подопечной своей бабушки?

— Нет. Это представляется мне единственным реальным решением проблемы. Мисс Хейден — исключительно ответственная женщина. Она позаботится о том, чтобы у Дэни было все, в чем она нуждается.

— Я уверена в этом, — сухо заметила мисс Спайсер. — Но в таком случае если все, что вы сказали мне, правда, то ее мать поступала так же.

Я понял, что она имеет в виду. Нора дала Дэни все, в чем только та нуждалась, и тем не менее это не предотвратило случившегося.

— Миссис Хейден сможет уделять Дэни намного больше внимания. У нее нет посторонних интересов, как у Норы.

— Вы, конечно, знаете, полковник, что ваша дочь не девственница. По всей вероятности, у нее была любовная связь с мужчиной, которого она убила.

— Я тоже так думаю, — откровенно признал я.

— Мисс Хейден заявила, что не знала об этом.

На это мне нечего было сказать.

— Нам кажется, что у Дэни очень слабое представление о половой морали. И, судя по тому, что нам удалось узнать, ее мать не служила ей хорошим примером в этом отношении.

— Думаю, мы все понимаем это, — сказал я. — Это одна из тех причин, по которым, как мне кажется, Дэни будет лучше жить у своей бабушки.

Мисс Спайсер посмотрела на меня.

— Возможно, вы и правы. Тем не менее мы испытываем определенное беспокойство по этому поводу. Если бабушка оказалась бессильной обуздать желания собственной дочери, насколько успешным окажется ее воздействие на ее внучку? — Она допила кофе. — Может быть, лучше всего для ребенка было бы полностью удалить ее из этого окружения?

Она встала:

— Большое вам спасибо за то, что вы поговорили со мной, полковник.

В холле она ненадолго задержалась:

— Есть два момента, которые по-прежнему озадачивают меня.

— Какие именно?

— Почему Дэни убила Риччо, если она любила его?

— А другой?

— Если она действительно убила его, почему тогда так происходит, что, в каком бы направлении мы ни шли, мы не находим никаких доказательств того, что у Дэни были приступы безудержной вспыльчивости, способной вылиться в убийство? — Она на секунду заколебалась. — Если бы только у нас было больше времени!

— Как бы это помогло?

— Мы должны сначала найти причину, прежде чем рекомендовать лечение, — ответила она. — Мы стараемся уложиться в установленный нам срок. Мы рекомендуем курс лечения и надеемся на то, что оказались правы. Но если нам не удается установить причину, мы вынуждены рекомендовать направить ребенка в Перкинс для углубленного обследования. Мы должны быть уверены в том, что ребенок больше не попадет в беду.

— Каков средний уровень ваших успехов? — спросил я.

Она взглянула на меня и неожиданно улыбнулась:

— Как ни странно, высокий. Это всегда служило для меня источником удивления.

— Может быть, вы лучше, чем сами о себе думаете?

— Надеюсь, что это так, — серьезно сказала она. — Больше для блага детей, нежели нас самих.

Я наблюдал за тем, как она вышла из холла, затем вернулся к себе в номер. Там я снова позвонил Элизабет, но в трубке слышались лишь гудки. Наконец я сдался и зашел напротив в «Томми Джойнт», где взял на обед большую порцию колбасы по-немецки с фасолью и кружку пива.

В воскресенье я поехал в дом предварительного заключения несовершеннолетних. Дэни, как мне показалось, была в хорошем настроении.

— Мама приезжала ко мне дважды на этой неделе. Ты чуть опоздал, она только что ушла. Мама сказала, что они устраивают это таким образом, чтобы я могла жить у бабушки, когда меня выпустят. Оба раза она приезжала с доктором Вейдманом. Ты знаешь его, папочка?

— Я встречался с ним.

— Он охотник за чужими мыслями. Мне кажется, он нравится маме.

— Почему ты так думаешь?

Она лукаво мне улыбнулась:

— Он мамин тип мужчины. Ну, ты знаешь, много болтает и все ни о чем. Искусство и вся эта дребедень.

Я рассмеялся.

— Как насчет коки?

— Идет.

Я дал ей два десятицентовика и наблюдал, как она направилась к автомату. В зале было занято довольно много столиков. Все это напоминало скорее родительский день в школе, чем дом предварительного заключения. Однако стоило лишь увидеть стоявших в дверях дежурных сестер и решетки на высоких окнах, как это впечатление сразу исчезало. Дэни вернулась назад и поставила две бутылки на стол.

— Тебе дать соломинку, папочка?

— Нет, спасибо. Я свою выпью прямо из горлышка. — Поднеся бутылку ко рту, я сделал глоток.

Дэни посмотрела на меня поверх соломинки:

— Когда я делаю так, мама говорит, что это вульгарно.

— Твоя мама большой специалист по вульгарности, — резко сказал я и тут же пожалел о своих словах. Некоторое время мы молчали.

— Ты по-прежнему пьешь так же, как это бывало раньше, папочка? — неожиданно спросила Дэни.

Я удивленно уставился на нее:

— С чего это ты вдруг спросила?

— Я просто вспомнила кое-что, — ответила она. — Как от тебя обычно пахло, когда ты приходил и брал меня на руки. Но это неважно. Я просто вспомнила об этом, вот и все.

— Нет, я больше так не пью.

— Это было из-за мамы?

Я немного подумал. Было бы довольно легко сказать «да». Но это было бы не вся правда.

— Нет, — ответил я. — Дело было не в ней.

— Тогда почему ты так поступал, папочка?

— По многим причинам. Но главным образом потому, что я пытался спрятаться от себя. Мне не хотелось признавать тот факт, что я оказался неудачником.

Дэни помолчала, обдумывая мои слова. Затем она нашла свой ответ:

— Но ведь ты не был неудачником, папочка, — сказала она. — У тебя был твой катер.

Я улыбнулся, думая о том, какой простой вывод подсказала ей ее логика. Но в некотором смысле она была права. Она, вероятно, просто не знала, что я пытался заниматься другими делами.

— Я был архитектором. Мне хотелось стать строителем, но из этого ничего не получилось.

— Но теперь ты строитель. Одна из газет писала об этом.

— На самом деле нет. Я всего лишь работаю у строителя. Фактически я строительный рабочий.

— Мне бы хотелось стать строителем, — неожиданно сказала она. — Я бы строила счастливые дома.

— Каким же образом ты бы делала это?

— Я бы не строила дом ни для какой семьи до тех пор, пока она не была бы счастлива вместе и не хотела бы оставаться вместе.

Я улыбнулся. Она была совершенно права. Она назвала единственный фундамент, на котором можно что-то строить. Но кто даст гарантии? Бог?

— Коль скоро мы заговорили начистоту, — как можно более беспечным тоном произнес я, — не могла бы ты рассказать мне кое о чем?

В ее глазах появилось настороженное выражение:

— О чем именно, папочка?

— Чей, собственно говоря, любовник был Риччо — твой или твоей матери?

Она заколебалась:

— Мамы.

— Но ты… — Теперь уже я был в нерешительности.

Она прямо встретила мой взгляд:

— Они сообщили тебе, что мы сожительствовали?

Я кивнул.

Она опустила глаза:

— Это правда, папа. Мы были любовниками.

— Почему, Дэни? Почему именно он? Почему не кто-либо другой?

— Ты знаешь маму. Ей нравится заправлять всем и вся. Хотя бы на этот раз мне хотелось показать ей, что это не всегда будет так.

— И ты показала? Именно поэтому ты и убила его?

Дэни отвела глаза в сторону.

— Я не хотела делать этого, — прошептала она. — Это был несчастный случай.

— Ты ревновала его к своей матери, Дэни? В этом причина?

Она покачала головой.

— Я не хочу говорить об этом, — упрямо сказала она. — Я все уже рассказала им в полицейском участке, перед тем как они доставили меня сюда.

— Пока ты не расскажешь им правду, Дэни, — заметил я, — они могут не разрешить тебе жить у бабушки.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

— Они не могут держать меня бесконечно. Когда мне исполнится восемнадцать, им придется меня выпустить. Мне известно об этом.

— Три с половиной года за решеткой — это большой период жизни любого человека.

— А тебе-то что? — Она вызывающе взглянула на меня. — В следующий вторник, когда это все закончится, ты уедешь домой и, вероятно, больше никогда сюда не вернешься, чтобы навестить меня. Точно так же, как и раньше.

— Но я действительно беспокоюсь о тебе, Дэни. Вот почему я сейчас здесь. Я рассказал тебе, почему не мог приезжать раньше.

В ее голосе появились гневные нотки:

— Все это брехня! Если бы ты на самом деле тревожился, ты бы приехал. — Она снова посмотрела на свою бутылку коки.

Я мысленно задал себе вопрос, что такого интересного она увидела в коричневой жидкости через зеленое стекло.

— Тебе легко приезжать сюда и говорить все это, — тихо сказала она. — Всегда легко произносить правильные слова. Куда труднее поступать правильно.

— Я знаю это, Дэни. Я первый признаю, что совершал ошибки.

— Ладно, папа. — Она подняла голову и неожиданно для себя я обнаружил, что маленькая девочка, с которой я только что разговаривал, исчезла. Передо мной сидела молодая женщина. — Итак, мы все совершали ошибки. Давай оставим эту тему. Я уже сказала, что не хочу больше об этом говорить. Это моя жизнь, и, что бы ты ни сказал, это ничего для меня не изменит. Сейчас уже слишком поздно. Тебя не было слишком долго.

Она была права и неправа. Точно так же, как ничто не может быть совершенно белым или черным.

— Был ли у тебя когда-либо еще кто-нибудь? Другие мужчины, я хочу сказать.

Она покачала головой:

— Нет.

— Ты не обманываешь меня, Дэни?

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Нет, папочка. Я не лгу. Я не могла быть близкой ни с кем другим. Я могла начать это, желая проучить свою маму, но это все закончилось несколько иначе.

— Чем это закончилось?

Ее глаза были ясными, нежными, и в них таилась печаль.

— Я полюбила его, папочка, — спокойно сказала она. — И он полюбил меня. Мы собирались убежать и пожениться, как только я достигну необходимого возраста.

Солнце наконец начало пробиваться через туман. Охваченный беспокойством, я отошел от окна. Взяв газету, я открыл ее на странице, содержащей анонс развлечений. У меня мелькнула мысль пойти в кино, но оказалось, что я уже видел почти все фильмы, которые шли в городе. Тогда я включил телевизор. Десять минут спустя я его выключил. Предлагаемые дневные развлечения были рассчитаны либо на старшее, либо на младшее поколение. Я же оказался в промежутке.

Потом зазвонил телефон, и я метнулся к нему. Может быть, Элизабет пришла в себя и успокоилась?

— Полковник Кэри?

— Да.

— Говорит Лоренцо Страделла. Помните те два письма, за которыми мы послали Анну?

— Что насчет них?

— Так вот, они все еще у меня.

— Для чего ты мне звонишь? Ты знаешь, кто купил их.

— Совершенно верно. Но она уже заплатила. Мне сдается, что эти два письма должны заинтересовать вас.

— Не испытываю к ним ни малейшего интереса. Отдай их мисс Хейден.

— Одну минуту! Не вешайте трубку.

— Я жду.

— Я не могу отдать их ей. Я предложу вам хорошую сделку.

Внезапно я все понял. Конечно же, он не мог отдать их Норе, потому что она сообщит об этом Кориано. А Кориано не любил, когда его ребята утаивали от него что-либо. Я проверил правильность своей догадки:

— Идет, но я не веду дела с мелкой сошкой. Передай Кориано, чтобы он связался со мной. В этом случае, возможно, я буду уверен, что никаких других писем позже не появится.

Моя догадка оказалась правильной.

— Никакого Кориано. Это сделка между вами и мной.

— Кориано это не понравится.

— Я предложу такую дешевую цену, что ему не нужно будет и знать.

— Какую именно? — спросил я.

— Пять сотен.

— До свидания, Чарли, — сказал я и повесил трубку. У меня едва хватило времени зажечь сигарету, прежде чем он снова позвонил.

На этот раз его голос звучал несколько мягче:

— А что вы считаете дешевой ценой?

— Пятьдесят долларов.

— Это же гроши!

— Ты разговариваешь с настоящим нищим. Я принадлежу к бедной половине семьи.

— Я облегчу это для вас. Двести пятьдесят.

— Сто — это все, на что я могу пойти.

Он молчал несколько секунд, очевидно, обдумывая мое предложение.

— Это дармовые деньги, — сказал я.

— По рукам.

— Принеси их сюда.

— Не так быстро. Вы из разряда справедливых и можете пригласить туда полицию.

— Не будь тупицей.

— Будьте в своем номере сегодня в 11 часов вечера. Я пришлю кого-нибудь с письмами.

— Хорошо, — сказал я.

— Запомните: никаких шуток. Отдаете деньги — получаете письма.

Телефон замолк, и я положил трубку. Подойдя к столу, я выписал чек на сто долларов. Затем я спустился вниз и получил по нему наличными. Скрестив пальцы, я держал их в таком положении в течение всего времени, пока кассир считал деньги. Моя единственная надежда была на то, что мой счет в банке окажется достаточным, чтобы покрыть эту сумму.

16

Когда я вернулся к себе, красная сигнальная лампочка загоралась и гасла. Нора звонила и просила, чтобы я перезвонил ей. Я набрал номер.

— Это мистер Кэри, Чарльз, — сказал я. — Мисс Хейден дома?

— Одну минуту, сэр. Я соединю ее с вами.

Я услышал щелчок и затем ее голос:

— Люк?

— Да, — ответил я. — Что ты хочешь?

— Я хочу поговорить с тобой. Ты можешь прийти на обед?

— Думаю, что нет. Это выглядело бы неприлично.

— Не будь старомодным. Я не съем тебя. Мне надо поговорить с тобой насчет Дэни.

— О чем конкретно?

— Мы поговорим об этом за обедом.

Я заколебался. Хорошая еда мне бы не помешала. Я уже был почти по горло сыт немецкой колбасой и фасолью.

— В какое время?

— Приезжай пораньше, на стаканчик. Около семи?

— До встречи, — сказал я и повесил трубку, спрашивая себя, какого черта она вдруг решила все это затеять.

Когда я позвонил в дверь в семь часов, Чарльз открыл почти мгновенно.

— Добрый вечер, полковник.

— Добрый вечер, Чарльз.

Все это выглядело так, словно я никогда никуда не уезжал.

— Мадам в библиотеке. Вы знаете, как туда пройти, — сказал он с чуть заметной улыбкой.

— Знаю, — скривив губы, согласился я.

Я постучал в дверь библиотеки и вошел. Нора поднялась с большого дивана, обращенного к столу, и сразу же за ней встал доктор Вейдман. Она подошла ко мне и протянула руку:

— Люк, я рада, что ты смог прийти.

Мне был знаком этот тон. Он был теплым и дружеским, как будто мы никогда ни о чем по-настоящему не ссорились. Это был голос для посторонних, которым она всегда говорила, когда находилась в компании.

По-прежнему держа мою руку в своей, она повернулась к врачу:

— Ты помнишь доктора Вейдмана? Он был у мамы.

Мог ли я забыть! Особенно после того, что мне рассказала Дэни. Что я должен был делать? Уступить невесту?

— Как поживаете, доктор? — Я бы протянул ему руку, но по непонятной мне причине Нора все еще держала ее в своей руке.

Он слегка поклонился:

— Рад снова видеть вас, полковник.

Только теперь Нора отпустила мою руку.

— В баре имеется только что купленная бутылка бурбона. Это по-прежнему твой любимый напиток, не так ли?

Я кивнул. Она сказала сущую правду. Я подошел к бару.

— Тебе налить чего-нибудь? — машинально спросил я. Было такое ощущение, словно я по-прежнему живу здесь. Я обычно всегда задавал этот вопрос, когда мы выпивали в библиотеке.

— Нет, спасибо. Мы с доктором пьем мартини.

Я повернулся и посмотрел на них. Это был один из четких признаков того, что Нора проявляет интерес к врачу. Нора пила в основном шотландское виски, но, как только она заводила нового мужчину, она первым делом выясняла два момента: марку сигарет, которые он курит, и спиртное, которое он пьет.

— За все хорошее, — сказал я, поднимая свой стакан.

Мы все отпили по глотку. И только сев, я осознал, что прошел за стол к своему старому креслу. Отхлебнув еще немного бурбона, я поставил стакан на стол.

— Здесь ничего не изменилось, — заметил я, оглядев комнату.

— Не было никакой причины что-либо менять, Люк, — быстро сказала Нора. — Это всегда была твоя комната.

Я мысленно спросил себя, почему она так сказала. Нора не страдала сентиментальностью по поводу таких вещей.

— Мне сдается, я бы здесь изменил все, — отметил я. — Хотя бы лишь для того, чтобы избавиться от воспоминаний.

Она улыбнулась:

— Мне не от чего избавляться.

Доктор Вейдман допил свой мартини и поднялся:

— Ну что ж, мне действительно пора, Нора.

— Вы уверены, что не можете остаться на обед, доктор?

Он с сожалением покачал головой:

— Я должен вернуться в свой офис. На восемь часов у меня назначена встреча.

Нора поставила свой стакан и встала:

— Я провожу вас до двери.

Вейдман повернулся ко мне. На этот раз мы пожали друг другу руки.

— Рад был снова видеть вас, полковник.

— До свидания, доктор.

Я наблюдал за тем, как они вышли из комнаты, потом вновь сел за стол. От нечего делать я не спеша выдвинул один из ящиков. В нем лежал старый чертеж. Вынув чертеж, я взглянул на него. Это был проект экспериментального дома моей первой стройки.

С тех пор прошло так много лет, и тем не менее у меня возникло ощущение, словно это было вчера. Я всмотрелся в чертеж. Это по-прежнему был хороший дом. Если бы я строил его сегодня, то изменил бы в нем совсем немногое.

Нора остановилась в дверях, наблюдая за мной.

— Ну, видишь, ничего не изменилось, Люк. Я даже не освободила стол.

— Я вижу. — Положив чертеж назад, я закрыл ящик. — Собственно говоря, зачем ты пригласила меня на обед?

Она улыбнулась и затворила за собой дверь.

— Это может подождать до окончания обеда. Ты намного более рассудителен на полный желудок.

Она подошла поближе и остановилась перед столом, глядя на меня сверху вниз.

— Я всегда говорила, что комнаты предназначены для людей. Так или иначе, эта комната все время казалась мне какой-то пустой без тебя.

— Прекрати это, Нора. — Я улыбнулся, чтобы смягчить резкость своих слов. — Зрители ушли, ты ведь далеко не сентиментальна насчет таких глупостей.

Она неожиданно рассмеялась:

— У нас не осталось никаких иллюзий, не правда ли, Люк?

Я покачал головой:

— Думаю, что да.

Нора подошла к своему стакану и подняла его. Посмотрев на него несколько мгновений, она неожиданно с глухим стуком поставила его обратно на стол:

— Будь человеком, Люк. Налей мне шотландского с содовой. Я не понимаю, как можно пить эти чертовы мартини. Они пахнут, как дешевый одеколон!

Я встал и налил ей виски с содовой, затем отнес стакан к дивану. Она сделала глоток и кивнула:

— Вот это намного лучше.

Вернувшись на свое место, я взял свой стакан. Откинувшись в кресле, я поднял стакан в ее направлении. Она подняла свой. Мы оба выпили.

— У доктора Вейдмана такое интересное лицо. Ты не находишь, Люк?

Я неопределенно развел руками.

— Ты знаешь его имя?

— Нет.

— Изидор. Можешь себе это представить? Изидор. В наше-то время! Казалось бы, ему следует изменить такое имя.

— Может быть, ему оно нравится.

— Думаю, что нет, — задумчиво сказала она. — Но он слишком гордый, чтобы признаться в этом. Я заметила одну особенность в этих еврейских врачах. Они очень гордые.

— У них есть все основания быть такими.

— Они носят свою религию, как плащ. А ты знаешь, что еще я заметила в них?

— Что?

— У них у всех такие печальные глаза, — ответила она. — Будто у Христа, сошедшего с картины.

Дверь открылась, и в библиотеку вошел Чарльз.

— Обед подан, мадам.

Обед был просто великолепен. Сначала нам были принесены разделанные крабы на листьях салата, положенных на куски льда. К ним был подан тот чудесный острый горчичный соус, который, казалось, только Чарльз был способен сотворить. За крабами последовала чиоппино — приготовленная в белом вине рыба по сан-францисски — блюдо, которое больше походило на тушеную, чем на вареную рыбу, и в котором было все, что только мог предложить Тихий океан. Затем был подан ростбиф — громадный кусок мяса с все еще торчащим из него ребрышком, умеренно зажаренный, с кровью, сочащейся из него на тарелку.

Пиршество завершали огромные, разрезанные пополам, но не до конца желтые персики, утопающие в ароматном шоколадном мороженом, — как раз так, как я любил. Я посмотрел на Чарльза, наливавшего кофе в мою чашку.

Он улыбнулся. Он вспомнил, как сильно я любил консервированные персики. Поначалу он пришел в ужас от моего вкуса и заказывал свежие персики специально для меня. Однако спустя некоторое время он сдался и стал покупать персики в консервированном виде. Он также вспомнил, что после обеда я люблю выпить большую чашку, а не какую-то крохотную чашечку кофе.

— Это был грандиозный обед, Нора, — сказал я.

Она улыбнулась:

— Я рада, что он тебе понравился, Люк.

Мне он действительно понравился. Я набросился на еду, словно голодный волк, в то время как она в своей обычной манере едва прикасалась к тому, что лежало у нее на тарелке.

— Зная тебя достаточно хорошо, думаю, ты не будешь возражать, если я схожу на кухню и скажу кухарке, насколько это было великолепно.

Нора поднялась из-за стола:

— Конечно, сходи. Мы выпьем кофе и брэнди в мастерской, когда ты вернешься.

Я пошел на кухню. Кухарка находилась там, ее лицо от стояния у плиты было красным и потным, таким, каким я всегда помнил его. Только теперь ее волосы поседели, напоминая мне о прошедшем времени.

— Полковник Кэри! — радостно воскликнула она.

— Кухарочка! Я не мог уйти, не сказав тебе, какой это был чудесный обед.

— Я с удовольствием готовила его для вас, полковник. Вы всегда были хорошим едоком. — Затем ее лицо помрачнело. — Не хватало только одного. Мне хотелось, чтобы мисс Дэни также была здесь.

— Возможно, она скоро вернется домой, — мягко сказал я.

— Вы в самом деле так думаете, полковник?

— Я надеюсь на это, кухарочка.

— Я тоже. Если бы только мы были дома в тот день, может быть, это никогда бы и не случилось!

Я уже начал было отворачиваться от нее, но тут снова повернулся к ней лицом.

— Вас не было дома в тот день?

— Да, не было, сэр. Четверг — наш выходной. Но поскольку мисс Хейден находилась в Лос-Анджелесе и должна была вернуться домой только поздно вечером в пятницу, мистер Риччо отпустил нас также и на пятницу.

— Я не знал этого.

— Я поехала в Окленд навестить мою сестру и вернулась поздно. К тому времени все уже было кончено.

Я перевел взгляд на Чарльза:

— А ты?

— Я вернулся в шесть часов, — ответил он. — Мисс Хейден была уже дома.

— А как насчет Вайолит?

— Вайолит пришла через несколько минут после меня.

— В таком случае вы должны были слышать что-то из той ссоры.

Чарльз покачал головой:

— Нет, сэр. Никто не хотел есть холодный ужин, который я приготовил, поэтому Вайолит и я остались на кухне. Отсюда не слышно ничего из того, что происходит в доме.

В этом он был прав. Я вспомнил, как в свое время производил планировку дома с таким расчетом, чтобы кухня и помещение для слуг находились в стороне от его жилой части. Нора неоднократно повторяла, что ничто так не раздражает, как попытки вести разговор под звон моющихся на кухне тарелок.

Я снова повернулся к кухарке и улыбнулся ей:

— Тем не менее это был великолепный обед, кухарочка. Большое тебе спасибо.

Она улыбнулась мне в ответ:

— Благодарю вас, полковник.

Брэнди и кофе уже находились на коктейльном столике, помещенном в центре сгруппированной таким образом части мебели мастерской, что она составляла своеобразный небольшой уголок для беседы. Когда я вошел в комнату, Нора, сидевшая в кресле, подняла голову и улыбнулась. Я сразу понял, что она готова перейти к делу.

— Как это было? — спросила она. — Кухарка была рада видеть тебя?

— Это было так, словно я неделю прожил в этом доме. — Закрыв дверь, я сел напротив нее.

Она налила немного брэнди в стаканы и протянула мне один из них. Я обхватил ладонями донышко стакана и взболтнул круговым движением содержащееся в нем брэнди, желая согреть его. Затем потянул носом запах, шедший из стакана. Букет был тонким, в нем ощущалось тепло, и он взорвался у меня в носу, будто крошечный фейерверк.

Нора наблюдала за мной.

— Ну, так что? — спросил я.

Она взяла свой стакан и немного отпила из него. Когда она заговорила, ее голос прозвучал хрипло:

— Я хочу, чтобы ты помог мне вернуть Дэни сюда, где ее место.

У меня возникло ощущение, что гора наконец пришла к Магомету.

— Почему я? — в конце концов спросил я.

Ее голос был по-прежнему хриплым:

— Потому что вместе мы могли бы сделать это. Ты и я… Мы могли бы вернуть Дэни домой.

Я отпил глоток брэнди.

— Ты забываешь одно обстоятельство. Я больше здесь не живу.

— Это можно было бы устроить, — вкрадчиво сказала она.

Я сидел и, не веря своим ушам, смотрел на нее. И тут внезапно я понял, что она совсем не изменилась. Единственное, что для нее имело значение, было то, что она хотела сделать. Какой вред она нанесет, кому причинит боль, было неважно.

— Ага, — произнес я.

— Подумай об этом. Дэни было бы с нами лучше, чем с мамой, и, уж конечно, намного лучше, чем в одном из этих домов для несовершеннолетних. Гордон считает, что мы могли бы этого добиться, если бы пришли к соглашению. Доктор Вейдман полагает, что с точки зрения психологии это звучит убедительно и суд должен будет согласиться с этим.

— Это могло бы быть хорошей идеей, если бы я по-прежнему был холост, — сказал я. — Но я женат.

— Ты говорил, что твоя жена — понимающая женщина. Она должна знать, что ты чувствуешь к Дэни, иначе бы она не позволила тебе приехать сюда. Мы можем сделать это очень привлекательным для нее. Ей не придется беспокоиться о деньгах всю ее оставшуюся жизнь!

— Не трать попусту слова, Нора, — сказал я. — Это невозможно.

Поставив стакан с брэнди на стол, я начал было подниматься. Она подалась вперед в кресле и, взяв меня за руку, посмотрела мне в лицо:

— Люк!

Я уставился на нее. Я почувствовал возбуждение, охватывающее меня под воздействием давления ее пальцев. Я замер, не в силах вымолвить ни слова.

— Помнишь, как это обычно было, Люк? — нежно спросила она.

— Помню.

Давление ее пальцев усилилось.

— Это снова может быть так же, Люк. Ведь никогда ни с кем другим не было так, как у нас с тобой, не правда ли?

У меня было ощущение, словно я нахожусь под гипнозом.

— Нет, — ответил я.

— Это может опять быть так же.

Я сердито вырвал свою руку, злясь при этом больше на себя, чем на нее. Я знал, что испытываю ложное чувство, что Нора всегда пыталась быть правой, настоять на своем. Чары рассеялись.

— Нет, — резко сказал я. — Ничто больше не могло бы быть прежним. Что бы это ни было, это никогда не имело ничего общего с правдой. Это никогда не было реальным. Я не могу возвращаться к тому, чтобы вновь жить во лжи.

— Вот именно, Люк. Нам это совершенно не нужно. Теперь ведь не осталось никаких иллюзий, помнишь? Это может быть весьма разумное соглашение.

— Не будь круглой дурой, Нора!

— У меня есть моя работа, — сказала она, по-прежнему глядя на меня. — У тебя будет своя. Я говорила с кузеном Джорджем. Он сообщил, что они будут рады принять тебя обратно. И, самое важное, у нас будет дом, куда сможет вернуться Дэни.

Внезапно я ощутил страшную усталость. Нора не упустила ничего, но она не могла понять, что все это было нереальным. Я почувствовал к ней жалость.

— Нет, Нора, — мягко сказал я.

Она откинулась назад в кресле, в ее голосе появилась нотка гнева:

— Ты так громко орал насчет своей дочери, — грубо сказала она. — О том, как крепко ты любишь ее, как много ты хочешь для нее сделать. И теперь, когда у тебя есть возможность сделать для нее нечто реальное, ты не желаешь пошевельнуть и пальцем!

И только теперь, когда до меня дошел смысл сказанного Норой, я начал многое понимать. Например то, что имела в виду Элизабет, говоря о своем желании, чтобы я вернулся домой, освободившись от демонов, которые так долго мучили меня. Каким-то образом она должна была знать, что дело дойдет до этого. Что мне придется делать выбор между ней и Дэни.

Я почувствовал, как заныло мое сердце. Она знала и все равно позволила мне приехать сюда. Любой мужчина вряд ли мог просить большего у своей жены.

Я посмотрел на Нору, и у меня невольно возникло ощущение, что я вижу ее впервые. Сэм Корвин был прав, когда сказал, что единственное, чем она жила, было ее искусство. Помимо этого, не было ничего, что она могла бы с кем-либо разделить.

— Я приехал сюда, чтобы помочь Дэни, — спокойно заметил я. — Только не путем создания для нее жизни, основанной на обмане и разрушении.

— Как благородно! Дальше, полагаю, ты начнешь рассказывать мне сказки о том, как ты любишь свою жену!

Я задумчиво посмотрел на нее, затем неожиданно улыбнулся. Она сама сформулировала правильный ответ.

— Совершенно верно, Нора. Люблю.

— Как крепко, ты думаешь, она будет любить тебя после того, как я пошлю ей эти фотографии?

Я ждал этого и не ответил на ее вопрос.

— Какая у тебя тогда будет причина отказать мне?

— Самая лучшая в мире причина, Нора. Я просто не люблю тебя.

Любовь умирает, когда произносятся такие слова. Она загорается и уничтожает себя, сталкиваясь с языком ненависти и взаимных упреков. Ее разрывают на части гнев и насилие. Но после взрыва от нее все еще остается какая-то частица, память о страсти, цепляющаяся за рассудок и сердце, подобно надежде, которая так и не сбылась. Потом, когда звучат несколько простых, почти детских слов, умирает и она.

И пропадают демоны, и исчезают все грехи. Именно так это и было, именно так это и должно было быть. Независимо от того, что ты сделал.

Возвращаясь в мотель, я опустил стекла в маленькой машине. Прохладный чистый ночной воздух развеял даже ненависть, которую я чувствовал в своей душе. Нора не значила для меня так много. Больше не значила.

17

Я вернулся в мотель без четверти одиннадцать и сразу же направился в свой номер. Ровно в одиннадцать раздался стук в дверь. Я открыл ее.

Передо мной стояла Анна Страделла с почти испуганным выражением на лице.

Я отступил назад.

— Заходи, Анна. — Я закрыл за ней дверь. — Почему он послал тебя?

— Потому что он думал, что вы не сдадите меня полицейским, если они окажутся здесь.

— Тебе не нужно бояться. Их здесь нет.

В ее глазах мелькнуло выражение облегчения:

— Я и не думала, что они здесь появятся.

— Письма у тебя?

Она молча открыла свою сумочку. Вынув оттуда письма, она протянула их мне.

— А если бы я сказал, что у меня нет денег?

Она пожала плечами:

— Это не имело бы значения.

— Что бы ты сказала своему брату?

Она повернулась ко мне, и я увидел, что ее глаза наполнились затаенной обидой:

— Я не обязана ничего ему говорить. Я дала ему сто долларов, прежде чем он отдал мне письма.

— Почему ты так поступила? — спросил я.

— Потому что я хотела, чтобы вы получили эти письма. Мы причинили вам достаточно вреда.

Она начала плакать. Я стоял и смотрел на нее.

— Анна, — сказал я, — пожалуйста, не плачь. У меня есть деньги.

— Я плачу не из-за этого, — ответила она. Теперь слезы катились по ее щекам, оставляя на них широкие борозды растекшейся туши. — Все так перепуталось!

— Что именно? — спросил я. — Из-за чего ты плачешь?

— Стив. Сегодня он попросил меня выйти за него замуж. И я не знала, что сказать ему.

Я улыбнулся. Я по-прежнему не понимал женщин.

— Мне казалось, что это именно то, чего ты хочешь.

— Да. — Она шмыгнула носом в салфетку, которую достала из своей сумочки.

— Тогда в чем загвоздка? Он знает про твоего брата?

Она взглянула на меня:

— Он знает про Тони. Но больше ни о чем другом.

— О чём еще он должен знать?

— О том, о чем знал Тони, — ответила она. — Девица работает на Кориано, делает разные штучки.

Я глубоко вздохнул.

— Ты хочешь выйти за него замуж?

Она кивнула.

Я положил руку ей на плечо:

— Тогда полный вперед. Что бы еще ты ни делала, не имеет значения.

Она посмотрела на меня:

— Вы на самом деле так думаете?

— Он любит тебя, иначе не хотел бы жениться на тебе. Это единственное, что имеет значение.

Она начала улыбаться.

— А сейчас иди в ванную и умойся. Я позвоню вниз и попрошу принести нам кофе. Нам обоим не мешает выпить по чашечке.

Она вошла в ванную и закрыла за собой дверь. Я позвонил в отдел обслуживания номеров, затем сел и взглянул на письма.

Сначала я открыл то, которое написала Дэни. Я почувствовал, что меня мутит, когда прочел его. Это было письмо, которое мог написать только ребенок, но в нем описывалось такое, что ни одному ребенку знать не следовало. Это было письмо именно такого рода, о котором говорил Лоренцо.

В дверь постучали. «Обслуживание номеров здесь работает очень быстро», — подумал я, направляясь к двери и открывая ее.

Это была Нора. Я стоял в двери, вытаращив на нее глаза.

— Можно мне войти? — спросила она и прошла мимо меня в комнату. — Я пришла, чтобы извиниться, Люк. — Она вынула конверт из своей сумочки. — Вот фотографии. Я бы не стала использовать их.

Машинально я взял конверт. Я не успел произнести ни слова, когда дверь ванной открылась и оттуда вышла Анна.

Она все еще держала в руках полотенце, с ее лица была смыта косметика.

— Кофе уже подан, мистер Кэри? — спросила она. Тут она увидела Нору и замолкла.

Несколько мгновений они разглядывали друг друга, потом Нора повернулась ко мне. То, что я когда-либо видел на ее лице прежде, теперь исчезло. Она выглядела оскорбленной, рассерженной и обманутой.

— Мне следовало это знать, — холодно заметила она. — А то я уже начала верить всему, что ты сказал.

Я положил руку ей на плечо, желая остановить ее:

— Нора!

Резким движением она сбросила мою руку и пристально посмотрела мне в глаза.

— Ты можешь теперь перестать притворяться, Люк. Ты не бог. Ты всего лишь говоришь, как он!

Дверь с грохотом захлопнулась за ней.

— Простите меня, мистер Кэри. Я всегда все порчу, не правда ли?

Я уставился на закрытую дверь. Прежде я не слышал, чтобы Нора за что-то извинялась. Никогда. Я взглянул на конверт, который держал в руке. В нем действительно находились фотографии. Я положил их себе в карман.

В дверь опять постучали. На сей раз это было обслуживание номеров. Я заплатил за кофе и налил его в чашки.

— Держи, — сказал я, протягивая ей чашку. — Выпей это, и тебе станет лучше.

Затем я вернулся к столу. Анна сидела напротив меня, ее большие глаза выражали печаль. Я взял письмо Норы и начал читать его.

Внезапно мне почудилось, что в комнате больше никого нет. В письме было все. Все! Все недостающие ключи. Ответы на все вопросы, которые я искал, сам не зная этого. Просто чтобы убедиться в этом, я еще раз прочел последний абзац:

«А теперь, мой дорогой, после того, как мы окончательно решили назначить нашу свадьбу на День благодарения, разреши мне предупредить тебя об одном. Я ревнивая и собственническая натура, и если когда-нибудь поймаю тебя хотя бы на том, что ты смотришь на другую женщину, я разрежу твое сердце на крохотные кусочки. Поэтому будь осторожен.

Со всей любовью,

Нора».

Голос Анны, казалось, шел откуда-то издалека:

— Что случилось? — спросила она. — Вы бледны, как мел!

Я поднял голову. Боль, сдавившая мои виски, стала проходить, когда я заметил выражение беспокойства в глазах Анны.

— Все в порядке, — хрипло сказал я. — Ничего не случилось.

Теперь все стало на свои места. Все частицы и кусочки. Все бесчестные ходы и накрученная ложь. Теперь я знал правду, однако был единственным, кто знал ее, помимо Дэни и Норы. Теперь осталась всего лишь одна проблема. Доказать суду, что моя дочь не совершала убийства. И что его совершила ее мать.

Часть пятая

РАССКАЗ ЛЮКА

Суд

1

Дэни казалась бледной и напряженной, когда вошла в зал заседаний суда. Она остановилась в двери позади Мэриан Спайсер и огляделась.

Мы сидели за длинным столом, как и на последнем слушании, только на этот раз доктор Вейдман сидел рядом с Норой, а Харрис Гордон — между Норой и ее матерью. В результате я оказался на противоположном конце стола по отношению к тому месту, где должны были сидеть Дэни и ее надзирательница.

Судья же расположился в своем кресле, служащий суда и протоколист со стенографической машинкой также заняли свои места. Судебный исполнитель, одетый в форму заместителя шерифа, прислонился в своей обычной небрежной манере к закрытой двери.

Я потянулся и коснулся руки Дэни, когда она проходила сзади меня, направляясь к своему месту. Ее рука была холодной, как лед. Я ободряюще ей улыбнулся.

Она в ответ принужденно улыбнулась, но это было жалкое подобие улыбки. Я поднял вверх большой палец: мол, мужайся! Дэни кивнула и прошла мимо. Она на секунду остановилась, чтобы поцеловать старую леди и Нору, затем проследовала на свое место.

Судья не тратил время попусту. Его молоток ударил по столу чуть ли не раньше, чем Дэни опустилась в кресло.

— Цель этого слушания, — объявил он, — определить будущую опеку и уход за Дэниелль Норой Кэри, несовершеннолетней, которые наилучшим образом отвечали бы ее собственным интересам и интересам штата. — Он посмотрел вниз на Дэни. — Ты понимаешь это, Дэниелль?

Дэни кивнула:

— Да, сэр.

— Ты можешь также помнить, — продолжал судья, — что, когда на прошлой неделе ты находилась в этом суде, я сообщил тебе, что ты обладаешь определенными правами: правом вызывать свидетелей от своего имени, правом пользоваться услугами адвоката, правом ставить под сомнение любое заявление, касающееся тебя, которое ты сочтешь ущемляющим твои интересы или причиняющим тебе вред.

— Да, сэр.

— Насколько я понимаю, ты и твоя семья согласились с тем, чтобы мистер Гордон представлял всех вас вместе. Ты согласилась с этим, Дэниелль?

Она не поднимала глаз:

— Да, сэр.

Судья оглядел нас всех.

— В таком случае мы пойдем дальше, — сказал он, беря со стола перед собой несколько листов бумаги. — Перед нами два отдельных ходатайства об опеке этого ребенка. Одно из них подано надзирательницей, мисс Мэриан Спайсер. В нем содержится просьба, чтобы штат сохранил опеку над ребенком до тех пор, пока ребенок не пройдет надлежащее перевоспитание, не получит должное лечение и уход и мы не сможем быть вполне уверены в том, что своими действиями она больше не причинит вреда себе или другим. Второе ходатайство представлено мистером Гордоном, действующим от имени родителей и родственников ребенка, и в нем излагается просьба признать ребенка подопечной и в доверительном порядке передать опеку над ней миссис Хейден, бабушке ребенка по материнской линии. Она будет осуществлять обучение, воспитание и уход за ребенком до достижения ею совершеннолетия. Оба ходатайства заканчиваются рекомендациями, содержащими конкретные предложения по вопросам лечения, ухода и воспитания ребенка. Если нет возражений, то мы начнем наше слушание с рассмотрения ходатайства департамента по надзору над несовершеннолетними.

— У меня нет возражений, Ваша честь, — сказал Гордон.

— Хорошо. — Судья взглянул на надзирательницу. — Мисс Спайсер, не будете ли вы любезны изложить суду причины вашей просьбы о том, чтобы штат сохранил свою опеку над ребенком?

Мэриан Спайсер нервно откашлялась и встала.

— Существует несколько причин, Ваша честь.

Она начала говорить тонким, напряженным голосом. Затем по мере того, как она говорила, ее нервозность постепенно исчезала и голос зазвучал более уверенно.

— Мы должны признать, что этот ребенок был передан в ведение департамента по надзору над несовершеннолетними и предстал перед судом вследствие предъявленного ей обвинения в совершении тяжкого уголовного преступления — убийства.

— Возражаю! — быстро поднялся Харрис Гордон. — В решении судебного заседания, проведенного коронером, записано: «убийство при законной защите ее матери».

Я мог видеть, как заволновалась мисс Спайсер. Она взглянула на судью.

— Возражение принимается и вносится в протокол, — сказал он, смотря вниз на Гордона. — Но могу я обратить ваше внимание на то, что, согласно законодательству о несовершеннолетних, все такие возражения автоматически делаются и протоколируются от имени ребенка? Однако, поскольку в состав данного суда не включены присяжные заседатели, что требует наказа по этим вопросам, мы не находим необходимым выражать свое мнение об этих возражениях.

Судья посмотрел на надзирательницу:

— Вы можете продолжать, мисс Спайсер.

Мэриан Спайсер взглянула на бумаги, лежавшие на столе перед ней, и снова заговорила:

— Разумеется, департамент по надзору над несовершеннолетними озабочен не только самим обвинением, но и причинами, по которым ребенок совершил это преступление, и также всеми теми шагами, которые могут быть предприняты, чтобы не допустить повторения аналогичного проступка со стороны ребенка в будущем.

— Как вы заметили в нашем отчете, Ваша честь, мы провели скрупулезное изучение окружения ребенка и обстоятельств, в которых она совершила свой проступок. Мы также подвергли ребенка физическому и психологическому обследованию, тщательному, насколько позволили обстоятельства.

Мэриан Спайсер бросила быстрый взгляд на Нору.

— На основании физического и медицинского обследования ребенка мы пришли к заключению, что состояние ее здоровья в основном хорошее, но она вела активную половую жизнь в течение периода времени, непосредственно предшествовавшего ее поступлению к нам. По мнению врача, проводившего осмотр, она доставляла себе удовольствие половыми сношениями в течение не менее года до этого. Таким образом, ей было чуть больше тринадцати, когда она начала проявлять такого рода активность.

Я взглянул на Дэни. Ее лицо было бледным, и она, не отрываясь, смотрела вниз на стол. Надзирательница продолжала:

— Когда мы спросили Дэни насчет этого, она отказалась разговаривать на данную тему. Она не хотела говорить нам, с кем она совершала эти акты, так же как она не подтверждала и не отрицала, что эти половые сношения были инициированы ею. Когда мы указали на то, что ее отказ обсуждать эти вопросы может неблагоприятно сказаться на ее положении, она упрямо утверждала, что это ее поведение не имеет никакого отношения к делу, по которому она была доставлена сюда.

Судья кашлянул.

— Дэни, — строго сказал он, — ты понимаешь, что говорит мисс Спайсер?

Дэни не поднимала глаз:

— Да, сэр.

— Ты знаешь, разумеется, что такие действия являются очень дурными? — спросил он тем же голосом. — Что хорошие девочки не совершают таких поступков? Что такое поведение противоречит всем нормам морали и считается очень грешным?

Дэни по-прежнему не поднимала голову:

— Да, сэр.

— В таком случае тебе нечего сказать нам по этому поводу в оправдание своего поведения?

Дэни подняла на него глаза.

— Нет, сэр, — твердо ответила она.

Судья смотрел на нее несколько мгновений, потом снова повернулся к мисс Спайсер:

— Пожалуйста, продолжайте.

— Ребенок имел несколько бесед с мисс Сэлли Дженнингс, нашим штатным психологом, в ходе которых она также отказывалась обсуждать эти вопросы на том основании, что они носят слишком личный характер. Тем не менее она охотно обсуждала многие другие вопросы с мисс Дженнингс, чей отчет также включен в ходатайство департамента.

Мисс Спайсер взяла со стола лист бумаги.

— Вот изложение отчета мисс Дженнингс. Я цитирую:

«После ряда встреч с Дэниелль Норой Кэри я пришла к следующим выводам. За внешней оболочкой благополучия и спокойствия в душе ребенка живет глубоко укоренившееся и умело ею скрываемое чувство враждебности и ревности к ее матери. Это чувство неоднократно выражалось, по словам самого ребенка, в том, что она взрывалась и спорила со своей матерью. Она находит утешение в том, что ее мать действительно заботится о ней, поскольку обращает на нее внимание во время таких вспышек неповиновения.

В других случаях Дэни кажется твердо убежденной в том, что ее мать не проявляет к ней ни малейшего интереса. Дэни полагает, что ее мать завидует ей, и тут же противоречит сама себе, утверждая, что ее мать любит ее. Есть признаки того, что за этими проявлениями может скрываться легкая форма паранойи, но на данной стадии нашего наблюдения в этом трудно быть уверенной. Мне представляется невозможным определенно утверждать, может ли при известных обстоятельствах эта скрытая форма паранойи снова вылиться в насилие. Я настоятельно рекомендую сохранить опеку над ребенком до тех пор, пока все такие проявления не будут тщательно изучены и оценены».

Мисс Спайсер положила документ на стол и опять посмотрела на судью.

— Как обычно в таких случаях, мы внимательно изучили жизнь ребенка в школе и дома. Ее школьная характеристика схоластически исключительно хорошая. Она первая ученица в своем классе. В социальном плане она пользуется расположением своих одноклассников, хотя они считают, что она проявляет свое превосходство над ними в области знаний и в житейских делах. Все те немногие ребята, с которыми она общалась, отмечали, что она вела себя так, словно ей было несколько скучно в их компании.

— Мы также разговаривали с мисс Хейден, матерью ребенка, которая выразила удивление нашей осведомленностью о половой активности Дэни. Она утверждает, что никогда об этом ничего не знала. В ходе нашего изучения мисс Хейден выявилось, что, хотя она обеспечивала хороший физический уход за ребенком, нормы ее собственного поведения как у нее в доме, так и за его пределами являлись крайне сомнительными и, разумеется, не создавали нормальный моральный климат для ее дочери. Не пытаясь осуждать мисс Хейден, поскольку мы понимаем, что как художник она живет в своем собственном особом мире, совершенно определенно утверждаем, что изощренность и правила поведения, принятые в этом мире, не могли бы оказывать должного влияния на Дэни в том, что обычно считается хорошим или плохим. Не рассматривая конкретные примеры поступков мисс Хейден, которых у нас имеется достаточно много, мы тем не менее считаем это обстоятельство само по себе исключительно опасным, чтобы можно было передать ребенка под ее опеку.

Я взглянул на Нору. Плотно сжав губы, она свирепо посмотрела на надзирательницу. Если бы глазами можно было убивать, надзирательница была бы мертва.

Мисс Спайсер даже не удостоила ее взглядом, обращая все свое внимание на судью.

— Мы разговаривали также с бабушкой ребенка по материнской линии, миссис Хейден, которая желала бы взять на себя ответственность за этого ребенка. Миссис Хейден имеет превосходную репутацию в обществе и пользуется всеобщим уважением. Однако есть один недостаток, который мы считаем крайне опасным. В настоящее время миссис Хейден 74 года, и, хотя состояние ее физического здоровья кажется отличным, мы отдаем себе отчет в том, что она не сможет лично присматривать за ребенком. Она обязательно должна полагаться на других в выполнении физических действий, которые сама не в состоянии осуществить, и, несмотря на то, что у нее замечательные намерения, мы сомневаемся, будет ли она способна выполнить все те обязанности, которые желает на себя возложить. Таким образом, хотя мы относимся к миссис Хейден с величайшим уважением, мы не хотели бы давать рекомендацию поручить ей в данный момент уход за ребенком.

Выражение глаз старой леди было бесстрастным. Она спокойно смотрела на надзирательницу. Очевидно, она с самого начала ждала этого возражения.

Мисс Спайсер добралась до меня в последнюю очередь:

— Мы также разговаривали с полковником Кэри, отцом ребенка. Он автоматически неправомочен осуществлять уход за ребенком в силу того обстоятельства, что проживает за пределами штата. Имеются и другие факторы, которые могли бы исключить возможность взятия им на себя ответственности за ребенка. В течение многих лет он не виделся и не имел никакой связи со своей дочерью. Они жили вдали друг от друга, и их разделяет нечто большее, чем обычные обстоятельства, связанные с повзрослением ребенка. Мы сомневаемся, обладает ли он опытом и возможностями как финансовыми, так и личными, чтобы взять на себя ответственность за судьбу своей дочери.

Теперь я понял, почему Мэриан Спайсер сказала, что они не заваливают много дел. Я поднял голову и посмотрел на судью, желая убедиться, находится ли он под тем же впечатлением от ее выступления, что и я.

— Ввиду вышеизложенной информации, — продолжала Мэриан Спайсер, — мы обращаемся к суду с просьбой передать ребенка в Северокалифорнийский приемный центр в Перкинсе, находящийся в ведении администрации Калифорнии по делам несовершеннолетних. Мы надеемся, что после того, как они проведут свое обследование ребенка, они направят ее в исправительную школу Лос-Гайликос в Санта-Розе, где она будет находиться под компетентным наблюдением и пройдет курс надлежащей психотерапии, пока не достигнет совершеннолетия и не будет освобождена под подписку о невыезде.

В зале воцарилась тишина, когда надзирательница села на свое место. Никто из нас не смотрел на другого. В известной степени, полагаю, все мы чувствовали себя пристыженными.

Тишину нарушил голос судьи:

— У вас есть вопросы, касающиеся рекомендации, которая содержится в ходатайстве департамента по надзору над несовершеннолетними?

Харрис Гордон поднялся с места.

— Имеется ряд возражений, которые — суд это, без сомнения, понимает — в обычных обстоятельствах я должен внести в соответствующий судебный протокол. Но я уверен, что суд видит их так же четко, как и я, и они будут надлежащим образом запротоколированы.

Судья кивнул:

— Они будут учтены именно так, мистер Гордон.

— Благодарю вас, Ваша честь, — подобострастно сказал Гордон. — Мы считаем, что в нашем ходатайстве ясно выражены наша позиция и все вопросы, которые у нас могли бы возникнуть относительно ходатайства департамента по надзору над несовершеннолетними. Мы полагаем, что расследование, проведенное департаментом, во многих отношениях было крайне поверхностным и субъективным. При других обстоятельствах, думаю, это не имело бы большого значения, но департамент должен ясно понимать, что способность семьи гарантировать надлежащий уход за ребенком надежно обеспечивается ее возможностями, как физическими, так и финансовыми. Лучший уход, чем, возможно, сумеет позволить себе сам штат.

— Суд прочел ваше ходатайство, мистер Гордон. Теперь мы готовы рассмотреть его. Не будете ли вы любезны продолжить?

Гордон кивнул. Он по-прежнему оставался стоять.

— Ваша честь, в интересах этого ходатайства пусть будет известно, что ходатаем по данному делу является миссис Маргэрит Сесилия Хейден, бабушка ребенка по материнской линии.

— Суд подтверждает это.

— Благодарю вас, Ваша честь. Разрешите мне, будучи беспристрастным в отношении ребенка, сказать, что ходатай ясно представляет себе многие факторы, имеющиеся в этом деле, о которых также говорилось в ходатайстве департамента по надзору над несовершеннолетними. Однако, с точки зрения ходатая, департамент по надзору вследствие своих ограниченных физических возможностей, а также штата вследствие многих тягот, возложенных на него, не могут дать ребенку тот уход, необходимый для ее полного исправления, который вполне по силам ходатаю.

В отличие от неопределенных утверждений общего характера относительно содержания в заключении и лечения этого ребенка, имеющихся в ходатайстве департамента по надзору над несовершеннолетними, мы предложили и готовы осуществить конкретную методику лечения и ухода за ребенком.

Мы уже заключили соглашение с абингдонской школой для девочек по поводу немедленного зачисления туда ребенка. Мне незачем говорить о репутации абингдонской школы. Я уверен, что она хорошо известна суду. Школа добилась, возможно, самых успешных результатов в работе с так называемыми трудными детьми по сравнению со всеми другими школами страны.

Одна из причин такого успеха, как считается, состоит в том, что ребенок не лишается всех связей с обычной домашней жизнью. Ребенок получает уход в совершенно нормальной обстановке и каждый вечер возвращается домой, как и из любой другой школы.

На этом заседании суда присутствует доктор Изидор Вейдман, известный детский психиатр. Он тесно связан с абингдонской школой и возьмет на себя психиатрическое и психологическое лечение и уход за этим ребенком. Он согласился присутствовать здесь на тот случай, если возникнут какие-то вопросы, касающиеся его конкретных планов относительно этого ребенка. — Гордон остановился и вопросительно посмотрел на судью.

— Суду известен доктор Вейдман, — сказал судья, — и он с большим уважением относится к его способностям и суждениям. Однако в данный момент у суда нет оснований задавать ему вопросы.

Гордон кивнул.

— Миссис Хейден также предприняла необходимые шаги, чтобы ее внучка посещала церковь Святого Томаса и могла начать руководствоваться здоровыми христианскими заповедями. Его преподобие Дж. Дж. Уиллистон из церкви Святого Томаса, который, к сожалению, не смог присутствовать на данном слушании сегодня утром, намерен, однако, прибыть в этот суд сегодня позднее в удобное для суда время, если возникнет необходимость в его присутствии для проведения консультаций.

— Суд будет иметь это в виду, адвокат.

— Миссис Хейден также отвела анфиладу комнат в своем доме для переделки и предоставления в распоряжение ребенка. Она готова окружить ребенка такой заботой как в физическом отношении, так и в моральном, которую должен проявлять родитель. Что касается беспокойства департамента по надзору над несовершеннолетними по поводу физического состояния миссис Хейден, то…

Гордон взял со стола стакан с водой и отпил из него.

Поставив затем стакан обратно на стол, он снова повернулся к судье:

— …миссис Хейден в настоящее время является членом совета директоров одиннадцати различных корпораций и активно участвует в деятельности четырех из них. Она также попечитель колледжа искусств и наук при университете и член правления общества «Дочери основателей Сан-Франциско».

Несколько дней назад миссис Хейден по моей просьбе отправилась в городскую больницу общего типа, где прошла полное медицинское обследование. У меня здесь имеется письменный отчет о том обследовании, выдержки из которого я хотел бы зачитать.

Он взял лист бумаги:

— «По заключению врачей, проводивших обследование, чьи подписи стоят под этим отчетом, миссис Маргарит Сесилия Хейден, 74 лет, имеет превосходное здоровье, очень бодра и не обнаруживает никаких особых недостатков, обычно свойственных людям ее возраста. Более того, мы считаем, что, если не произойдет несчастный случай или не возникнут какие-либо непредвиденные обстоятельства, миссис Хейден будет пользоваться преимуществами своего нынешнего хорошего состояния здоровья в течение еще многих лет».

Гордон сделал паузу и посмотрел на судью.

— Данный отчет подписан доктором Уолтером Луэллином, профессором геронтологии из медицинского колледжа при Южнокалифорнийском университете, руководителем группы врачей, проводившей обследование. Имеются подписи и пяти других врачей. Я назову их, если таково будет желание суда.

— Суд принимает к сведению заявление адвоката. Нет необходимости называть поименно других врачей.

Гордон снова отпил воды из стакана.

— Осталось очень немногое, что я могу добавить к ходатайству, за исключением одного момента. — Он взглянул через стол на Дэни. — Мы просим суд иметь в виду, что для ребенка нет более сильного или более мощного лекарства, чем быть любимым и сохранять душевное спокойствие, зная, что тебя любят. Без этого все наши знания медицины и психиатрии бесполезны. При наличии же этого фактора лечение обязательно даст эффект.

Наша точка зрения такова, что миссис Хейден может сделать все и больше, чем штат, для своей внучки. Плюс этот дополнительный важный фактор — любовь, которую они питают друг к другу. Любовь, которую учреждение, какими бы добрыми намерениями оно ни руководствовалось, не способно обеспечить.

Судья посмотрел на мисс Спайсер:

— У вас есть вопросы относительно этого ходатайства?

Надзирательница встала.

— Департамент по надзору над несовершеннолетними очень внимательно обсудил ходатайство миссис Хейден, но по-прежнему считает, что интересы ребенка и штата наилучшим образом будут обеспечены реализацией его собственного предложения. Если бы мы думали по-другому, мы присоединились бы к их рекомендации.

Судья посмотрел вниз на Дэни:

— Дэниелль, у тебя есть вопросы относительно какого-либо из этих ходатайств?

— Нет, сэр, — тихо ответила она.

— Ты понимаешь, что сейчас мне надо принять решение? — спросил он. — Сейчас я должен решить, как с тобой поступить. Должна ли ты остаться под опекой штата или отправиться к своей бабушке. Чем больше я буду знать о тебе, тем более правильное решение смогу принять. Есть ли что-нибудь еще, что ты хочешь мне сейчас сообщить?

Дэни не поднимала на него глаз:

— Нет, сэр.

— Ты не только совершила ужасный поступок, — сказал судья таким мрачным тоном, на какой только был способен, — но и призналась в крайне аморальном и неподобающем поведении. Таком поведении, которое, как мы оба знаем, является очень дурным и которому ни при каких обстоятельствах не может быть позволено продолжаться. Ты можешь мне сообщить что-либо, что могло бы убедить меня удовлетворить ходатайство твоей бабушки?

Она по-прежнему не поднимала головы:

— Нет, сэр.

— Если ты не хочешь сообщить мне об этом в зале заседаний, то, может быть, поговоришь со мной наедине? В моем кабинете, где никто посторонний не сможет нас услышать?

— Нет, сэр.

Он вздохнул:

— Знаешь, ты не оставляешь мне большого выбора. Не так ли?

Ее голос был еле слышен:

— Нет, сэр.

Мне показалось, что в глазах судьи промелькнула печаль, когда он откинулся назад в кресле. Он сидел так несколько секунд, затем слегка повернулся и оглядел нас всех. На его лице появилось торжественное выражение. Он кашлянул, словно собираясь начать говорить.

Мы наблюдали за судьей так внимательно, будто от него зависела наша жизнь или смерть. Он вновь кашлянул, протянув руку к молотку.

— Ваша честь! — воскликнул я, внезапно вскакивая с места.

— Да, полковник Кэри?

Я обвел взглядом сидящих за столом. Я скорее чувствовал, что у них на лицах застыло выражение изумления и потрясения. Единственное лицо, которое я по-настоящему разглядел, было лицо Дэни.

Она пристально смотрела на меня своими большими и расширившимися глазами, резко выделявшимися на ее бледном лице. Я заметил чуть обозначившиеся синие круги под ними и понял, что она, очевидно, плакала, прежде чем прибыла в суд. Повернувшись, я посмотрел на судью.

Это был мой последний шанс сделать что-нибудь для моей дочери.

2

Я откашлялся.

— У меня есть право задать несколько вопросов, Ваша честь?

— Вы имеете такие же права в этом суде, как и ваша дочь, полковник Кэри, — ответил судья. — Вы имеете право пользоваться услугами адвоката, право вызывать в суд и допрашивать свидетелей по вопросам, относящимся к данному слушанию.

— Благодарю вас, судья, — сказал я. — У меня есть вопрос к мисс Спайсер.

— Вы можете задать его.

Я повернулся к надзирательнице:

— Мисс Спайсер, вы верите, что моя дочь способна совершить убийство?

Гордон мгновенно вскочил с места.

— Возражаю, Ваша честь! — сердито заявил он. — Полковник Кэри задает вопрос, который мог бы нанести ущерб моему клиенту.

Судья взглянул на него.

— Мистер Гордон, — сказал он слегка раздраженным голосом, — мне казалось, мы уже объяснили вам, что все возражения от имени ребенка делаются автоматически. — Он повернулся к мисс Спайсер: — Вы можете отвечать на этот вопрос.

Надзирательница была в нерешительности:

— Я не знаю.

— Вы сказали мне на днях, что вам трудно поверить в то, что такой ребенок, как Дэни, может совершить убийство, — заметил я, — что вы чувствовали бы себя спокойнее, если бы смогли установить обоснованный психологический мотив ее действий. Почему вы так считали?

Мэриан Спайсер подняла голову и посмотрела на судью.

— Ни мисс Дженнингс, ни я не смогли установить достаточно тесный контакт с Дэниелль, чтобы определить, на что она действительно способна. Мы считаем, что она обнаруживает необычно высокий уровень самообладания для ребенка в таком юном возрасте.

— Вы находились в зале заседаний и слышали показания, данные жюри присяжных при коронере? Вы согласились с их решением?

Она взглянула на меня:

— Я приняла их решение.

— Это не то, о чем я спрашиваю, мисс Спайсер. С учетом того, что вы теперь знаете о моей дочери, думаете ли вы, что она могла убить человека, как было заявлено на том судебном заседании?

Надзирательница снова заколебалась:

— Думаю, это возможно.

— Но у вас все-таки есть сомнения?

Она кивнула:

— Сомнения всегда есть, полковник. Но мы должны иметь дело с фактами, которыми располагаем, и не можем позволить, чтобы наши личные чувства брали верх над ними. Факты, которые у нас есть, подкрепляют решение того суда. Поэтому мы должны действовать, опираясь на него.

— Благодарю вас, мисс Спайсер.

Я снова повернулся к судье. Он подался вперед через стол, наблюдая за мной. Казалось, ему было интересно, что я буду делать дальше.

Гордон опять встал с места:

— Я должен заявить протест, Ваша честь. Мне непонятно, чего полковник Кэри надеется добиться, задавая эти вопросы. Весь этот порядок судебного разбирательства представляется мне совершенно ненормальным.

Судья повернулся ко мне:

— Я должен признаться в своем собственном смущении, полковник Кэри. Собственно говоря, чего вы надеетесь добиться?

— Я не знаю точно, Ваша честь, но несколько моментов беспокоят меня.

— Какие это моменты, полковник Кэри?

— Если бы моя дочь не была несовершеннолетней, а, напротив, являлась взрослым человеком и в решении суда было записано: «убийство в целях самозащиты», по всей вероятности, она бы сейчас была свободна и могла возобновить нормальную жизнь. Разве это не так?

Судья кивнул.

— Однако, поскольку моя дочь несовершеннолетняя, она до сих пор подлежит наказанию и именно поэтому находится сейчас в этом суде?

— Это неверно, полковник, — ответил судья. — Здесь идет не судебный процесс над вашей дочерью по делу об убийстве. Это слушание по вопросу об опеке, проводимое главным образом в интересах ее собственного благополучия и на благо ей.

— Простите меня за мою бестолковость, Ваша честь. Я не юрист. Для меня уже тот факт, что ей угрожает заключение, является наказанием. Каково бы ни было основание — убийство, в котором бы она обвинялась, или какое-то другое основание, представленное штатом, мне по-прежнему кажется, что это сводится к тому же самому.

— Вы можете быть уверены, полковник, что карательные меры — это последнее, о чем мог думать этот суд, — официальным тоном заявил судья.

— Благодарю вас, судья. Но есть еще один вопрос, который беспокоит меня.

— Какой же это вопрос?

— Если бы я был обвинен в убийстве решением жюри присяжных при коронере, я был бы вынужден предстать перед судом для проведения судебного разбирательства по моему делу. Там я имел бы право защищаться от таких обвинений, чтобы совершенно определенно раз и навсегда была установлена моя невиновность или вина.

Судья снова кивнул.

— Однако в случае с моей дочерью это не было сочтено необходимым. С самой первой минуты, когда я прибыл сюда, мне старательно объясняли, что нет никакой необходимости беспокоиться насчет наказания, так как Дэни несовершеннолетняя, что наша единственная забота — это опека над ней. И только сегодня я понял, что отсутствует один очень важный момент.

У меня пересохло в горле, и я налил себе стакан воды. Судья взглянул на меня с любопытством, когда я снова начал говорить.

— Нигде на протяжении всего этого разбирательства я не заметил ничего, что хотя бы напоминало защиту моей дочери. Несомненно, она имеет право защищать себя.

— Она не лишена ни одного из ее прав, полковник, — довольно раздраженно заявил судья. — Мне кажется, что вы и ее мать воспользовались услугами самого способного адвоката, который должен действовать в ее интересах. Мистер Гордон присутствовал здесь на всех слушаниях. Если у вас есть какие-либо жалобы на ведение им защиты, то этот зал, конечно же, не то место, где их следует выдвигать.

Я почувствовал, что запутался в лабиринте законодательных догм. С моей стороны глупо было думать, что мне удастся прорвать паутину юридической казуистики, которой они опутали Дэни.

— Ваша честь, — с отчаянием произнес я, — то, что я пытаюсь выяснить, на простом языке, это… Что мне надо сделать, чтобы принести правду о моей дочери в этот суд?

Судья долго смотрел на меня, затем откинулся назад в своем кресле.

— Если это все, что вы желаете, полковник, — медленно сказал он, — продолжайте действовать так, как вы сочтете полезным. Этот суд так же стремится добиться правды, как и вы.

Гордон снова поднялся со своего места.

— Это крайне ненормально, Ваша честь, — запротестовал он. — Все, что полковник Кэри может сделать, — это неоправданно затянуть решение данного вопроса. Присяжные при коронере уже приняли решение. Мне непонятно, какой смысл переформулировать прежние доводы. Мы все прекрасно понимаем, что это — слушание по вопросу об опеке, и я возражаю против того, чтобы его превращали во что-то другое.

— В любом другом суде моя дочь имела бы право на апелляцию, судья, — сказал я. — Не мог бы этот суд дать ей в сущности такую же возможность?

Судья посмотрел вниз на нас:

— В компетенцию этого суда не входит пересмотр решений какого-либо другого суда. Тем не менее этот суд намерен выслушать все, что могло бы способствовать принятию им правильного решения по рассматриваемому вопросу. Обязанность этого суда — любым способом удостовериться, что ребенок защищен даже от своих собственных действий. Поскольку это слушание проводится более или менее неформально, я не вижу ничего плохого в том, чтобы выслушать полковника.

— Благодарю вас, Ваша честь.

Гордон бросил на меня странный взгляд, когда садился на свое место.

— Я могу вызвать свидетеля?

Судья кивнул.

Я прошел в заднюю часть зала заседаний и открыл дверь в приемную комнату. Анна сидела в дальнем углу комнаты, возле стеклянных окон. Я позвал ее кивком, и она вошла в зал.

— Ваша честь, — сказал я. — Это Анна Страделла.

Лицо Норы побелело от гнева. Я заметил, как она шепчет что-то Гордону. Лицо старой леди выражало спокойствие, Дэни — просто любопытство.

— Садитесь, пожалуйста, мисс Страделла, — сказал судья. Он указал на кресло возле себя. Как только Анна опустилась в кресло, вперед выступил служащий суда, держа в руке Библию. Он быстро привел Анну к присяге и сел на свое место.

— Вы можете продолжать, полковник, — объявил судья. Теперь его глаза за очками ожили, в них появился интерес, которого прежде не было.

Анна была одета во все черное, но этот цвет ее одежды не мог скрыть пышность ее фигуры. Она сидела спокойно, сложив руки на своей сумочке.

— Не расскажете ли вы суду о том, как мы встретились, Анна? — спросил я.

— Я встретилась с полковником Кэри, когда он пришел в похоронное бюро, чтобы поговорить с семьей Тони Риччо.

Уголком глаза я заметил, как Дэни внезапно подалась вперед через стол и пристально посмотрела на девушку.

— Почему вы находились там, Анна?

— Тони был моим женихом, — спокойно ответила она. — Мы были помолвлены и собирались пожениться.

— Как долго вы были помолвлены?

— Девять лет.

— Это весьма длительная помолвка в наши дни, не правда ли?

— Думаю, что это так, — согласилась она. — Но Тони хотел дождаться, пока разбогатеет.

— Понимаю. Вы знали, что он стал работать у мисс Хейден, не так ли?

Она кивнула.

— Обсуждали ли вы с Тони когда-нибудь эту работу?

Она покачала головой:

— Нет, я никогда не поднимала этот вопрос. Но Тони часто говорил о мисс Хейден.

— Что он рассказывал о ней?

Гордон сорвался со своего места:

— Я должен самым решительным образом возразить против такой линии допроса, Ваша честь! Весь этот предмет разговора совершенно несущественен и не имеет отношения к вопросам, рассматриваемым этим судом.

— Возражение отклоняется, — почти небрежно бросил судья. Я мог видеть, что ему интересно наблюдать за тем, что я делаю. — Продолжайте, полковник Кэри.

— Он говорил, что это средних лет дама и когда-нибудь он получит от нее кучу денег.

Я бросил взгляд на Нору. Она сидела бледная, с выражением злости на лице. Я снова повернулся к Анне.

— У него было что сказать о своих отношениях с семьей его хозяйки?

— Да, — почти шепотом ответила она. — Он говорил, что, имея дело и с малышкой и с ее матерью, не знает, кто из них первой одержит над ним верх.

— Этими словами, полагаю, он хотел сказать, что имеет половые сношения с ними обеими?

— Да.

— Имел ли он в это же время половую связь и с вами?

Анна опустила глаза в пол.

— Да, — прошептала она.

— Вы не возражали против его поведения в отношении мисс Хейден и ее дочери?

— Какой толк был бы в том, если бы я возражала? — печально спросила она. — Он говорил мне, что должен так поступать. Это было частью его работы.

— Это ложь! — внезапно закричала Дэни. — Это грязная ложь!

Судья резко ударил по столу своим молотком.

— Успокойся, Дэниелль, — сделал он ей замечание. — В противном случае мне придется вывести тебя из зала заседаний.

На лице Дэни застыло выражение гнева, и она бросила на меня свирепый взгляд. Теперь я знал, что чувствовал Иуда, когда посмотрел в глаза Христу. Я снова повернулся к Анне.

— Когда вы последний раз видели своего жениха живым? — спросил я.

— Примерно за две недели до того, как он умер.

— Что он вам сообщил в тот раз?

— Он дал мне большой конверт из манильской бумаги и попросил сохранить для него этот конверт, — ответила Анна. — Он сказал, что в конверт вложены адресованные ему письма мисс Хейден и ее дочери и что в свое время эти письма принесут нам много денег. Достаточно, чтобы мы могли пожениться и жить на них.

— Вы читали эти письма?

— Нет. Конверт был заклеен.

— Как вы потом с ними поступили?

— Я спрятала их, — сказала она. — Потом однажды мой брат сообщил мне, что Тони хочет получить их назад, и я отдала конверт ему. И только после того, как мой брат ушел от меня, я узнала, что Тони был уже мертв.

— Что ваш брат сделал с этими письмами?

— Он продал их.

— Кому?

— Мисс Хейден.

— Но мисс Хейден не получила все письма, не так ли? — спросил я.

— Да. Мой брат утаил два из них.

— И как он поступил с ними?

Она посмотрела мне в лицо:

— Он продал их вам за 100 долларов.

На этот раз настал черед Норы вскочить со своего места:

— Грязный маленький воришка!

Гордон силой усадил ее обратно, и я мог видеть, что он удивлен не меньше, чем остальные. Вероятно, он даже и не подозревал о существовании писем.

Я вынул два письма из кармана.

— Это те письма, которые ваш брат дал вам, чтобы вы доставили их мне?

Она взглянула на них:

— Да.

— Это все, Анна. Благодарю вас.

Она встала и направилась к выходу. Остановившись у открытой двери, она на секунду оглянулась назад, а затем вышла, закрыв за собой дверь.

— Мне бы хотелось зачитать отрывок из одного из этих писем, — сказал я и, не дожидаясь разрешения судьи, прочел последний абзац из письма Норы.

— Ты не говорила мне, что собираешься выйти за него замуж, мама! — воскликнула Дэни. Она бросила осуждающий взгляд через стол. — Ты не говорила мне!

— Успокойся, Дэни! — Надзирательница положила руку на плечо девочки.

Гордон снова встал со своего места:

— Вношу предложение вычеркнуть из протокола целиком показания этой женщины и отрывок из письма как несущественные и не имеющие отношения к рассматриваемому вопросу.

— Принимается, — небрежно сказал судья. — Таково решение суда. — Он взглянул на меня. — У вас есть еще какие-нибудь сюрпризы, полковник Кэри?

— Да, Ваша честь. Я бы хотел допросить мисс Хейден.

Гордон опять был на ногах:

— Возражаю, Ваша честь.

— Отклоняется.

— Прошу сделать небольшой перерыв, чтобы я мог посовещаться с моим клиентом, — сказал Гордон.

Судья подался вперед в своем кресле и посмотрел вниз:

— У вас, судя по всему, избыток клиентов в этом зале, мистер Гордон. Какого клиента вы имеете в виду?

Гордон покраснел:

— Мисс Хейден, Ваша честь.

Судья кивнул и ударил по столу молотком:

— Суд объявляет 15-минутный перерыв.

Мы все встали, когда он выходил из зала заседаний. Мисс Спайсер отвела Дэни в приемную комнату для девочек. Как только дверь за ними закрылась, Гордон повернулся ко мне. Его голос прозвучал хрипло и раздраженно:

— Что, черт побери, ты пытаешься сделать, Люк?

3

— Твою работу, защитник, — в том же тоне ответил я. — Защитить мою дочь!

— Ты ведешь себя глупо, Люк. Ты только ухудшишь ее положение!

— Насколько хуже оно может быть? Судья готов отослать ее подальше.

— Ты не можешь знать этого, — сказал он. — Судья еще не объявил своего решения. И если он действительно пойдет против нас, мы завтра подадим ходатайство о повторном рассмотрении этого вопроса. У нас есть такое право.

— Какую пользу это принесло бы? Дэни по-прежнему находилась бы за решеткой. Отчего ты так боишься, что я могу откопать правду? Или ты тоже в этом участвуешь?

— В чем «этом»?

Я видел, что он искренне озадачен.

— Нора боялась, что я случайно натолкнусь на правду о том, что на самом деле произошло в тот вечер. Вот почему она попросила Кориано подставить меня, когда я отправился за письмами.

— Подставить тебя?

Я достал из кармана фотографии, показал их ему и рассказал, что случилось. Его лицо побледнело, когда я положил фотографии обратно в карман.

— Она предупредила меня держаться подальше от этого, иначе пошлет их моей жене.

— Мне ни в коем случае не следовало отдавать их тебе! — гневно бросила Нора. — Должно быть, я была не в себе!

Гордон также был разъярен. Он почти грубо схватил ее за руку и оттащил прочь.

Я наблюдал за тем, как они отошли в заднюю часть зала. Обрывки их разговора, который они вели шепотом, долетали до меня, но я не мог понять, о чем они совещаются. Я сел и протянул руку за стаканом воды. Мне хотелось курить, но я не знал, можно ли это делать в суде.

— Ваша дочь очень расстроена этим, полковник, — сказал доктор Вейдман.

Я поднял голову. Мне показалось, что в его глазах было выражение искреннего сочувствия. Я выпил воды.

— Лучше я доставлю ей некоторое огорчение сейчас, доктор, чем потом буду пытаться ликвидировать ущерб, нанесенный ей трехлетним пребыванием в исправительной школе.

Вейдман промолчал. Я достал сигарету и закурил. К черту все правила! Я чувствовал, как у меня дрожат руки.

Старая леди подошла ко мне и положила свою руку на мою. Ее голос был таким же мягким и сердечным, как и прикосновение ее руки:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Люк.

Я посмотрел на нее. Казалось, что она была единственной из нас, кто сохранил здравомыслие. Ответным движением я пожал ей руку:

— Надеюсь, что это так и есть.

Внезапно мне захотелось, чтобы здесь была Элизабет. Она бы знала, что мне следует делать, она смогла бы рассеять внезапные опасения и сомнения, которые начали подниматься и моей душе. Возможно, Гордон был прав. Может быть, я принесу больше вреда, чем пользы. Я не знал. Я не помнил, когда еще чувствовал себя таким одиноким.

Дверь кабинета судьи открылась, и он вновь вошел в зал заседаний. Мы поднялись со своих мест и стояли, пока удар его молотка не пригласил нас сесть. Гордон и Нора вернулись назад к столу. Я заметил, что на все еще красном лице Гордона осталось сердитое выражение.

— Пусть заместитель шерифа вызовет ребенка, — сказал судья.

Заместитель шерифа подошел к приемной для девочек и постучал в дверь. Мгновение спустя Дэни и надзирательница вернулись в зал.

Казалось, что синие круги под глазами Дэни углубились. Я понял, что она снова плакала. Она не смотрела на меня, когда садилась в свое кресло.

— Вы можете продолжать, полковник Кэри, — сказал судья.

Гордон поднялся быстрее меня:

— Я должен вновь заявить протест против такого порядка, Ваша честь. Он в высшей степени ненормален, и если позволить этому продолжаться, то в конце концов этот суд может быть обвинен в пристрастности и необъективности.

Лицо судьи Мэрфи внезапно приобрело ледяное выражение:

— Вы угрожаете этому суду, адвокат?

— Нет, Ваша честь. Я просто выражаю обдуманное юридическое мнение.

— Суд уважает мнение такого эрудированного адвоката, — заявил судья, голос которого по-прежнему звучал холодно. — Он ценит его беспокойство. Однако суд намерен указать на то, что если его обвинят в пристрастности и необъективности ради ребенка, представшего перед ним, то он только выполняет свою функцию. Согласно закону, общепризнанная цель данного суда состоит в том, чтобы защищать несовершеннолетних, которые предстают перед ним.

Гордон молча сел на свое место. Судья взглянул на меня и спокойно сказал:

— Вы можете продолжать, полковник.

Я встал со стула.

— Мне бы хотелось допросить мисс Хейден.

— Мисс Хейден, не займете ли вы это место? — спросил судья, указывая на кресло, в котором до этого сидела Анна.

Нора посмотрела на Гордона. Он кивнул, она встала и пошла к креслу. Служащий суда подошел к ней и привел ее к присяге.

Нора опустилась в кресло и взглянула на меня. Ее лицо было спокойным и бесстрастным, словно вырезанным из одной из заготовок в ее мастерской.

Я глубоко вздохнул.

— Нора, — начал я, — во время следствия, проведенного коронером на прошлой неделе, вы показали, что ссорились с Тони Риччо в тот день, когда он был убит. Не можете ли вы нам сообщить, в какое время началась эта ссора?

— Я не помню точно.

— Примерно. Было ли это восемь часов утра? Девять? Двенадцать? Два часа дня?

Я мог видеть, как в ее глазах потух свет. Она знала, к чему я клоню.

— Мне трудно назвать точное время.

— Возможно, я сумею освежить вашу память, — сказал я. — Вы пробыли в Лос-Анджелесе весь день в четверг. «Уестерн Эйрлайнс» сообщила мне, что вы числились в списке пассажиров самолета, следовавшего рейсом из Лос-Анджелеса и прибывшего в Сан-Франциско в десять минут пятого днем в пятницу. С учетом обоснованных транспортных задержек вы должны были быть дома, скажем, в пять часов. Примерно в это время и началась ссора?

В ее глазах появилось холодное и гневное выражение:

— Примерно в это время.

— Таким образом, ссора, о которой вы упоминали, не продолжалась весь день, а началась примерно в пять часов дня? Это верно?

— Да.

Гордон вновь сорвался с места подобно игрушечной фигурке, выскакивающей из ящика.

— Ваша честь, — начал он. — Я отказываюсь…

— Мистер Гордон! — рассерженно прогремел голос судьи. — Пожалуйста, воздержитесь от дальнейшего вмешательства в действия этого суда. Будучи адвокатом, якобы представляющим интересы ребенка, представшего перед этим судом, вы должны быть рады любой информации, которая могла бы пролить свет на ее действия и помочь в ее защите. Этому суду начинает казаться, что вы обслуживаете слишком много клиентов и предрешаете слишком много фактов. Позвольте мне повторить вам, что я судья в этом суде и что у вас будут все возможности выразить ваше мнение в свое время. Теперь, пожалуйста, займите свое место.

Гордон сел. Его лицо было почти багровым от ярости. Судья снова повернулся ко мне:

— Пожалуйста, продолжайте, полковник Кэри.

— Был ли кто-нибудь в доме, когда вы вошли в него? — спросил я.

Впервые Нора заколебалась:

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Был кто-нибудь из слуг дома?

— Нет, думаю, что нет.

— Были там Дэни или Тони Риччо?

— Да.

— Оба?

— Оба.

— Вы видели их, когда вошли в дом?

— Нет. — Она покачала головой. — Я сразу пошла в мастерскую. Я хотела набросать некоторые идеи, прежде чем они вылетят у меня из головы.

— В какое время вы наконец увидели их?

Она взглянула на меня. В первый раз я видел мольбу в ее глазах. Казалось, что она умоляет меня остановиться.

— В какое время? — холодно повторил я.

— Примерно… примерно в семь тридцать.

— В таком случае ссора не начиналась до семи тридцати, не говоря уже о пяти часах?

Она посмотрела вниз на свои руки:

— Да.

— Вы также показали на следствии, проведенном коронером, что ваша ссора с Тони Риччо была вызвана деловыми вопросами. Это была не настоящая причина, не так ли?

— Да, не настоящая.

— И когда вы сообщили мисс Спайсер, что не знаете о половой связи Дэни с Риччо, — сказал я, — это также была неправда, не так ли?

Она начала молча плакать, слезы набегали на ее нижние веки и катились по щекам. Ее руки стали нервно сжиматься.

— Да, неправда.

— Где вы увидели их?

— Когда я поднялась наверх, чтобы переодеться к обеду, — полушепотом ответила она.

— Где, а не когда. В какой комнате?

Она не поднимала головы:

— В комнате Рика.

— Что они делали?

— Они были… — Голос ее звучал безжизненно, взгляд стал тусклым и остекленевшим. — Они были в постели.

Я посмотрел на нее:

— Почему вы так не показывали на следствии?

— Это и так уже было довольно плохо, — прошептала она. — Я не думала…

— Вы не думали! — гневно прервал я ее. — Здесь-то и зарыта собака! На самом деле вы думали. Вы знали, что, если сообщите об этом, вам придется рассказать всю правду. Обо всем, что произошло в тот вечер.

— Я… я не понимаю, — пролепетала она, и взгляд ее был озадаченным и испуганным.

— Ты все понимаешь! — грубо сказал я. — Мне не известно, как тебе удалось уговорить Дэни согласиться с этим, но ты знала, что если ты скажешь хотя бы часть правды, не удастся замолчать и остальное — то, что именно ты зарезала Тони Риччо, а не Дэни!

Я видел, как она стареет у меня на глазах. Ее лицо застыло, и его прорезали морщины, которых никогда раньше не было.

И в этот момент позади меня раздался дикий крик:

— Нет, мамочка! Нет! Он не может заставить тебя сказать, что ты сделала это!

Я наполовину повернулся в направлении Дэни, но она уже вскочила со своего места и бежала к своей матери. Она крепко обняла Нору и застыла так. Ее руки обхватили Нору, словно защищая ее. По щекам Норы продолжали катиться слезы, а глаза Дэни вспыхивали гневом и ненавистью ко мне.

— Ты думаешь, что очень много знаешь! — закричала она. — Ты возвращаешься после двух лет и думаешь, что все знаешь! Ты чужой! Всего лишь чужой. Ты не знаешь меня. Я не знаю тебя. Все, что мы знаем друг о друге, — это наши имена!

Я уставился на нее:

— Но, Дэни…

— Я рассказала тебе правду! — кричала она. — Но ты не захотел верить мне. Я сказала тебе, что это был несчастный случай, что я не хотела делать этого, но ты не поверил мне. Ты так сильно ненавидишь мою маму, что не захотел слушать!

— Ты так страстно хотел услышать правду, папочка, так слушай же ее! Тот, кого я пыталась убить тогда вечером в мастерской, был не Рик! Это была моя мама!

4

Я посмотрел по сторонам. В зале стояла мертвая тишина. Все не отрывали глаз от Дэни. Даже стенографист, который оставался невозмутимым все утро, смотрел невидяще перед собой, в то время как его пальцы быстро летали по клавишам стенографической машинки.

— Мы были в постели Рика, когда мама нашла нас, — сказала Дэни спокойным, будничным голосом. — Мы знали, что уже поздно, но мне не хотелось уходить от него. Он настаивал, чтобы я ушла, но я отказывалась. Мы ничего не слышали, поэтому думали, что по-прежнему одни. Мы находились в постели почти двое суток, за вычетом времени на еду, с того момента, как покинули дом слуги. И все равно мне не хотелось уходить.

В глазах Дэни появилось вызывающее выражение, которое я уже научился узнавать.

— Хотел бы ты знать, чем мы занимались, когда мама нашла нас, папочка? — спросила она. — Хотел бы?

Я не ответил.

— Мы оба были голые в постели. Он лежал на спине, а я стояла на четвереньках. Ты понимаешь, что я имею в виду, папочка? Я пыталась сделать это так, чтобы он хотел меня снова и мне не пришлось бы уходить.

Я почувствовал, как к горлу стала подступать тошнота. Это, должно быть, отразилось на моем лице, потому что теперь вызывающим стал и ее голос.

— Ты знаешь, что я хочу сказать, папочка, не так ли? — участливо спросила она. — Но тебе не хочется представить себе это. Даже самому себе. Тебе по-прежнему хочется представлять себе меня все той же маленькой девочкой, которую ты бросил шесть лет назад. Ну, так вот, я не такая. Ты не хочешь представить себе, что я знаю о таких вещах — все способы, какие только есть, чтобы делать это. Но я знаю. Тебе не хочется представлять себе, что твоя маленькая девочка могла бы делать все эти вещи. Но я делала.

Голос Дэни зазвучал чуть выше, и ее глаза заблестели от надвигающихся слез:

— И я делала их снова, снова и снова. Столько, сколько могла!

Она пристально смотрела мне в глаза, и узлы у меня в животе сжимались все сильней и сильней.

— Тебе не хочется слышать это, не правда ли, папочка?

Я не ответил. Я не мог.

— Мама вошла к нам через комнату, которая раньше была твоей. Помнишь, как ты, бывало, приходил в мою комнату через свою? Этим путем она и вошла. Только теперь эта комната принадлежит Рику — принадлежала Рику. Мама выволокла меня из постели, протащила по коридору и заперла в моей комнате. Я плакала. Я сказала ей, что мы с Риком собираемся пожениться, но она не захотела слушать меня. Я никогда прежде не видела, чтобы она была так разгневана.

Потом мама спустилась по лестнице в мастерскую, а продолжала сидеть на своей постели, пока не услышала, как открылась дверь в комнату Рика. Затем я услышала его шаги на лестнице и поняла, что он спускается вниз, чтобы поговорить с мамой. Я как можно быстрее оделась и вышла из комнаты через ванную, которую мама забыла запереть.

Я кралась вниз так тихо, как могла. Я слышала голоса Чарльза и Вайолит в кухне в другом крыле дома. Затем я крадучись прошла коридором и остановилась у двери в мастерскую, прислушиваясь. Мне было слышно почти каждое слово из их разговора.

Я слышала, как мама сказала Рику, что в его распоряжении только один час, чтобы убраться из дома. На это Рик заявил, что у него имеется достаточно всего на нас обеих, чтобы поведать всему миру, какие мы шлюхи. Мама предупредила его, что если он не покинет дом, то дело для него закончится тюрьмой за… — Дэни споткнулась на слове, — наказуемое по закону изнасилование.

В зале возникло оживление.

— Я слышала, как потом мама, рассмеявшись, сказала, что она ожидала от него нечто подобное, и спросила, сколько он хочет. И Тони тоже засмеялся. «Вот это больше похоже на дело, — сказал он. — 50 тысяч долларов». Мама сказала, что он ненормальный, что 10 тысяч — это все, что она дает ему. «25», — сказал он. «Хорошо», — услышала я решение мамы. И затем я помешалась!

Глаза Дэни наполнились слезами, которые покатились по ее щекам.

— Я действительно помешалась. Я не могла думать ни о чем, кроме как о том, что она снова это делает. То же, что делала со всеми, кого я любила. То же, что делала со всеми, кто любил меня. Она выгоняла Тони!

Я рывком распахнула дверь и закричала на нее: «Ты не вправе этого делать! Ты не имеешь права выгонять его!» Мама взглянула на меня и велела возвращаться наверх в мою комнату. Я посмотрела на Рика, и он сказал мне, что надо поступать так, как велела мама.

Потом я увидела стамеску на столе возле двери. Схватив ее, я подбежала к маме. «Ты не имеешь права выгонять его! — закричала я. — Прежде я убью тебя!» Подняв руку, я ударила маму, но словно из ниоткуда между нами внезапно оказался Рик, и из его живота торчала стамеска. «Боже мой, Дэни, для чего тебе надо было прийти сюда и сделать такую глупость?» — произнес он. Потом я увидела кровь, текущую сквозь его пальцы, и побежала мимо него к маме, крича: «Я не хотела делать это! Я не хотела делать это, мамочка!» «Я знаю, что не хотела, деточка, — участливо вновь и вновь говорила мне мама. — Я знаю, что ты не хотела делать это».

Она сказала, что мы расскажем всем, что он бил ее и что я сделала это, чтобы защитить ее. Тогда никто никогда не узнает, что было между Тони и мной. Она повторяла мне это раз за разом, чтобы быть уверенной, что я буду говорить то же самое. Потом я закрыла лицо руками, и в это время открылась дверь и в комнату вошел Чарльз.

Теперь они стояли прижавшись друг к другу, и обе плакали. Я уставился на них. Это было почти все равно, что смотреть на стереослайд без прибора для его просмотра. Все равно что два отдельных снимка одного и того же человека. Они были так похожи, у обеих даже слезы одинаково катились по щекам. Мать и дочь. Одно и то же.

У меня было ощущение, что я загипнотизирован. Затем внезапно как будто бы чары рассеялись. Теперь слезы Дэни высохли, хотя Нора продолжала плакать.

— Теперь, когда ты знаешь правду, папочка, — спокойным тоном спросила Дэни, — ты себя чувствуешь лучше?

Я заглянул глубоко ей в глаза. Не знаю, что я там увидел, но узлы у меня в животе исчезли. Я знал правду. Я не знаю, как это получилось, поскольку она так и не сказала ее, но теперь это, в сущности, не имело значения. Потому что это было так, как того хотела Дэни. Потому что это было так, как и должно быть. А также потому, что в глубине души я по-прежнему знал, что она не совершала убийства.

Судья распорядился сделать 10-минутный перерыв. Когда он вернулся назад в зал заседаний, мы все заняли свои места и он объявил свое решение.

— Этот суд принимает решение, что штат Калифорния сохраняет опеку над несовершеннолетней Дэниелль Норой Кэри, как это и рекомендовано в ходатайстве департамента по надзору над несовершеннолетними. Поэтому настоящим она передается под опеку калифорнийской администрации по делам несовершеннолетних и будет доставлена надзирательницей в Северокалифорнийский приемный центр в Перкинс, Калифорния, на обычный диагностический период продолжительностью шесть недель. В конце этого периода и с согласия администрации она будет переведена в школу Лос-Гайликос в Санта-Розу, Калифорния, где, как это и рекомендовано, пройдет курс исправления продолжительностью не менее шести месяцев. По окончании этого периода суд рассмотрит ходатайство о передаче ее под опеку ее бабушке по материнской линии, в котором сейчас вынужден отказать.

Несовершеннолетняя Дэниелль Нора Кэри настоящим объявляется подопечной штата Калифорния до достижения совершеннолетнего возраста 18 лет или освобождения этим судом. Родителям этой несовершеннолетней настоящим предписано достичь соглашения с департаментом по надзору над несовершеннолетними, с тем чтобы ежемесячно выплачивать штату Калифорния сумму в размере 40 долларов за каждый месяц, в течение которого несовершеннолетняя остается под опекой штата.

Судья ударил по столу молотком, затем повернулся к Дэни:

— Лос-Гайликос, Дэниелль, — это очень хорошая школа, и, если ты будешь себя примерно вести и покажешь, что делаешь все возможное, чтобы исправиться, тебе нечего будет бояться. Если ты будешь сотрудничать с ними, они будут сотрудничать с тобой и постараются вернуть тебя домой как можно быстрее.

Мы все встали, и он величественно прошествовал в свой кабинет.

— Вы сможете навестить Дэни завтра, — сказала мисс Спайсер, затем повела Дэни к двери и открыла ее. Дэни оглянулась и несколько мгновений смотрела на нас, потом вышла из зала. Дверь за ней закрылась.

Нора начала плакать. Доктор Вейдман обнял ее, и она склонила голову ему на плечо, когда они направились к выходу.

Гордон, улыбаясь, подошел ко мне:

— Ну, что ж, в конце концов это вышло не так уж плохо.

Я уставился на него.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Он мог засадить ее под опеку штата на весь срок, до тех пор, пока ей не исполнится 18 лет. Теперь же есть хороший шанс на то, что она освободится через шесть-восемь месяцев.

Я ничего не ответил, и он пошел вслед за Норой.

Потом моя рука почувствовала пожатие. Старая леди заглянула мне в лицо. В ее глазах было понимание.

— Спасибо тебе за все, что ты пытался делать, Люк, — нежно сказала она. — Я постараюсь заботиться о ней, когда она приедет домой.

— Я знаю, что вы постараетесь, миссис Хейден. Простите меня. Из-за Норы, я хочу сказать.

— Теперь это все позади, Люк. Мы все сделали все, что могли. До свидания. И удачи.

— Спасибо.

Она направилась к двери и вышла в коридор. Я взглянул на лестницу. Они все ушли. Я колебался лишь мгновение, затем пошел по коридору и свернул к приемной комнате для девочек департамента по надзору над несовершеннолетними.

Мисс Спайсер сидела за своим столом, когда я вошел туда.

— Мне надо сегодня днем возвращаться в Чикаго, — сказал я. — Не мог бы я увидеть Дэни сейчас вместо завтрашнего дня?

— Я узнаю, хочет ли Дэни увидеться с вами, — вежливо ответила она и вышла из комнаты.

Мне хватило времени только на то, чтобы зажечь сигарету, прежде чем мисс Спайсер вернулась назад вместе с Дэни.

— Вы можете поговорить здесь, — сказала она. — Я подожду снаружи.

Дверь за ней закрылась. Я раскрыл объятия, и моя дочь прильнула ко мне:

— Прости меня, папочка!

— Все хорошо, Дэни, — ласково сказал я. — Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, но теперь я понимаю.

Она посмотрела мне в лицо.

— Ты ведь не ненавидишь ее так сильно, чтобы хотеть видеть ее в газовой камере?

— Нет, Дэни. Сейчас я ее нисколько не ненавижу. Больше нет. Раньше я, бывало, боялся ее, но сейчас мне ее просто жаль.

— У нее всегда должен быть кто-то, кто любит ее сильнее, чем кто-либо еще, папочка. У каждого должен быть. У тебя есть твоя жена. Она любит тебя больше, чем кто-либо другой.

— А у твоей матери есть ты, Дэни.

Внезапно ее глаза заблестели:

— Когда-нибудь, может быть, ты сможешь приехать и навестить меня. Или я могу приехать и навестить тебя.

— Когда-нибудь, — сказал я.

Дверь открылась.

— Мне жаль, Дэни, но время вышло.

Дэни потянулась вверх и поцеловала меня в щеку.

— Ты будешь мне писать, папочка?

Я поцеловал ее в лоб.

— Я буду писать тебе, малышка.

Я наблюдал за тем, как она шла по коридору, громко стуча по полу своими низенькими каблучками с металлическими набойками. Потом они повернули за угол и Дэни ушла.

До свидания, Дэни. До свидания, моя маленькая краснолицая крошка. Я помню день, когда ты родилась. Я помню, как смотрел внутрь сквозь стеклянное окно и ты сморщила свое крошечное личико и заплакала и как у меня в душе все сломалось и разбилось, потому что я знал, что ты моя, а я твой и ты самый прекрасный ребенок в мире.

Куда бы ни ушла любовь, она уходит вместе с тобой.

Было 9.30 вечера, когда большой реактивный самолет коснулся колесами бетонной полосы аэропорта О’Хара в Чикаго. В салон ворвался холодный воздух, когда распахнулась дверца люка. Я первым выскочил наружу. У меня не было времени быть вежливым. Я спросил себя, получила ли Элизабет мою телеграмму.

Я почти пробежал через летное поле к недостроенному зданию для прибывающих пассажиров. Сначала я ее не увидел, поскольку кругом были толпы людей. Затем наконец я заметил ее и стал махать ей рукой, смеясь и плача одновременно.

Я подбежал к ней, и мир перестал трястись, и все боли исчезли. Я обнял ее и крепко прижал к себе.

— Я люблю тебя и скучал по тебе, — сказал я. — И я скучал по тебе и люблю тебя.

Потом мы оторвались друг от друга, я поднял мой чемодан, и мы пошли к машине. Я открыл заднюю дверцу, чтобы положить мой багаж, и увидел на сиденье еще один чемодан. Я повернулся к ней.

Она улыбнулась мне:

— О, разве я тебе не сказала? Отсюда нам надо ехать в больницу.

— Ты имеешь в виду прямо сейчас?

— Прямо сейчас!

— Почему ты ничего не сказала? — заорал я. — Вместо того, чтобы терять все это время! Быстрее! Садись в машину!

— Тебе незачем спешить. Еще есть время. Схватки происходят примерно один раз каждый час. — Она взглянула на большие электрические часы «Бенрас», висящие над входом на стоянку. — Между прочим, очередные должны начаться где-то прямо сейчас.

— В таком случае не стой там! — снова заорал я. — Садись в машину!

Едва она успела опуститься на сиденье, как ее словно ударило. Я заметил, как ее лицо побелело и напряглось, затем боль прошла и оно снова стало приобретать нормальный цвет.

— Видишь, это было не так уж страшно.

Мы домчались до больницы Святого Джозефа, как на самолете. Должно быть, полицейские все как один отправились на обед.

Как только мы вошли в больницу, ее сразу же проводили наверх. Через 15 минут она уже находилась на столе-каталке и они отправляли ее в родильную палату.

Я стоял перед дверью лифта и смотрел вниз на нее. Лицо Элизабет было бледным, но она улыбалась:

— Не смотри так тревожно, — сказала она. — Мы, шведы, не приносим горе. Мы приносим детей.

Я наклонился и поцеловал ее.

— Ты только будь уверена, что у тебя все в порядке.

Двери открылись, и сестра начала вкатывать ее в лифт.

— У меня все будет хорошо. Ты только контролируй себя. Пожалуйста, не сорвись, слышишь?

— Слышу, — сказал я, и двери закрылись.

Я пошел по коридору в комнату, которая получила название «клуб». Там находились еще несколько будущих отцов. Они подняли головы, когда я вошел. Я один раз обвел глазами комнату и вышел оттуда. У меня не было особого настроения сидеть вместе с ними. Они выглядели слишком хмурыми.

Я пошел вниз и купил еще пачку сигарет. Я зажег одну, затянулся несколько раз, выбросил ее и двинулся по коридору.

Я пошел назад в «клуб». Находиться даже среди этих хмурых людей было лучше, чем быть одному.

— Я здесь уже девять часов, — сообщил мне один из них, когда я сел.

— Угу, — ответил я, зажигая сигарету. Я посмотрел по сторонам. Все имеющиеся в наличии юмористические рисунки висели на стене — «Мы пока не потеряли отца». Очень смешно.

Вошла сестра и стала в двери, и все наши головы повернулись к ней, будто мы марионетки.

— Мистер Кэри? — спросила она.

— Это я, — сказал я, вставая. У меня слегка кружилась голова.

— Вот счастливчик, черт побери! — услышал я, как пробормотал тот же мужчина. — Я торчу здесь девять часов, а он пробыл лишь пять минут.

Сестра тоже услыхала его, потому что улыбнулась, подходя ко мне.

— Совершенно верно, — кивнула она. — Вы очень счастливый человек…

Примечания

1

Герман Роршах — швейцарский психолог, автор методики оценки личности путем анализа способности испытуемого истолковывать 10 чернильных клякс различной формы.

2

Фэбиан (наст. имя Fabian Forte, 1943-) — американский певец и актер, кумир подростков во второй половине 1950-х — начале 1960-х гг.

Content

ГАРОЛЬД
РОББИНС
Куда ушла любовь

Часть первая РАССКАЗ ЛЮКА В пятницу ночью

1

2

3

4

Часть вторая О НОРЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть третья РАССКАЗ ЛЮКА Уикенд

1

2

3

4

5

Часть четвертая О ДЭНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть пятая РАССКАЗ ЛЮКА Суд

1

2

3

4

Примечания