Джон Данн МАКДОНАЛЬД

Расставание в голубом

Глаза с желтизной

РАССТАВАНИЕ В ГОЛУБОМ[1]

Глава 1

Я собирался спокойно провести этот вечер дома, а точнее, в похожем на баржу шестнадцатиметровом жилом судне, «Дутом флэше»; причал Е-18, Бахья Мар, Лодердейл.

Яхта — это уединение. Задерни повсюду глухие шторы, задрай люки, включи кондиционер, чтобы его мягкое гудение заглушало доносящийся снаружи шум, — и вот ты уже полностью отрезан от беспорядочной жизни на соседнем судне. С таким же успехом можно находиться в ракете по ту сторону Венеры или затаиться под толщей полярных льдов.

Большую каюту я назвал салоном, потому что так принято у моряков и потому что это слово в какой-то степени говорит о безделье — основном состоянии моей жизни.

Развалясь на угловом диванчике, я изучал карты рифов и отмелей, пытаясь раздуть в себе хоть слабую искру жизненной энергии и отправиться на поиски новой стоянки «Дутого флэша». Пара «геркулесовских» двигателей по 58 лошадиных сил каждый выжимали верных 6 узлов в час. И все же я не хотел трогаться с места. Лодердейл мне нравился. Но я болтался здесь так долго, что уже не был уверен, хорошо это или плохо.

Чуки Макколл ставила какие-то бестолковые спектакли. Она перебралась ко мне, потому что у меня было тихо и просторно. Распихала всю мебель по углам, принесла пару зеркал из капитанской каюты и водрузила на столик свой маленький трескучий метроном. Она появлялась обычно в своем старом выцветшем леотарде[2], рыжем и как бы покрытом ржавчиной. Кое-где он был залатан черной лентой. Темные волосы Чуки были едва прикрыты легким шарфом.

Она много работала. Раз за разом повторяя сценку и постоянно что-то в ней меняя, она, наконец, добивалась желаемого результата и тут же поспешно делала пометки в своем блокноте.

Танцовщице вообще приходиться вкалывать, как шахтеру в забое. Она топала стройными ножками, шипела и корчилась, извиваясь всем телом. А на ее фигуру стоило полюбоваться. Несмотря на кондиционер, в салоне чувствовался легкий запах пота сильной и крепкой разгоряченной девушки. Приятно было время от времени поглядывать на нее. В неярком свете плафона ее кожа слегка лоснилась.

— А, черт! — сказала она, мрачно изучая свои записи.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, ничего страшного. Просто надо точно определить, кто где будет стоять, а то получится, что они у меня лупят друг дружку руками и ногами. Я иногда и сама путаюсь.

Она принялась что-то вычеркивать в своем блокноте, а я вернулся к изучению отмелей на северо-востоке от Рифов Успокоения. Чука поработала еще минут десять, снова занесла пару строк в блокнот и, тяжело дыша, оперлась на край стола.

— Трэв, милый…

— Ммм?

— Мы как-то говорили о том, чем ты зарабатываешь на жизнь… ты не дурачил меня тогда?

— А что я сказал?

— Звучало это диковато, однако, я склонна тебе верить. Ты заявил, что если у «X» есть что-то ценное, но вдруг появляется «Y», который отнимает это что-то, а у «X» нет абсолютно никакого шанса вернуть свое добро назад, то появляешься ты, вместе с «X», забираешь ценности у «Y» и оставляешь половину себе. Потом… ты просто живешь на эти деньги, пока они не кончатся. Это и в самом деле так?

— Ты все немного упрощаешь, Чуки, но в общем все верно.

— И ты никогда не попадал в переделки?

— Когда как. В положении «Y» большого шума не поднимают. Поскольку для клиента я что-то вроде последней надежды, моя доля составляет пятьдесят процентов. Половина для «X» много лучше, чем вообще ничего.

— И ты потом держишь язык за зубами.

— Чуки, а я ведь еще не заказал себе визитные карточки. Что бы мне на них написать? Трэвис Макги — Возвращатель?

— Но Боже мой, Трэв, сколько таких дел ты сможешь отыскать, лежа на диване, когда деньги у тебя кончаются?

— Вполне достаточно, чтобы выбрать из них наиболее выгодное. Это сложная материя, дорогая. Чем замысловатей становится наше общество, тем больше появляется законных способов изымать чужое имущество. Иногда старые клиенты наводят меня на след. А если взять кипу газет и внимательно читать между строк, то легко можно наткнуться и на толстого счастливого «Y» и на костолома «X». А потом, немного потрудившись, разумный человек обеспечивает себе очередной период заслуженного отдыха. Вместо пенсии, которую я имею шансы получить только после шестидесяти, я получаю ее по частям на протяжении всей жизни.

— Ну, а если тебе сейчас подвернется что-нибудь в этом роде?

— Давайте сменим тему, мисс Макколл. Почему бы тебе не взять небольшой отпуск и не раскрутить Френка? Мы бы собрали небольшую компанию и сплавали вниз к Маратону. Скажем так, четыре джентльмена и шесть леди. Никаких пьянчуг, нытиков, разведенных баб, сомнительного секса, маньяков-фотографов, личностей, обгорающих на солнце или не умеющих плавать…

— Макги, прекрати пожалуйста. Я говорю совершенно серьезно.

— И я тоже.

— Я хочу, чтобы ты встретился с одной девушкой. Я взяла ее в труппу пару месяцев назад. Она чуть постарше остальных. Раньше танцевала и, веришь, теперь быстро вспоминает забытое. Но… мне кажется, ей нужна помощь. И не знаю, к кому еще она могла бы обратиться. Ее зовут Кэтти Керр.

— Мне очень жаль, Чуки, но сейчас у меня полно денег. А работаю я лучше всего, когда начинаю нервничать.

— Но она считает, что речь идет о баснословных деньгах!

Я удивленно посмотрел на Чуки.

— Только она так думает?

— Ну, точно ей ничего не известно.

— То есть?

— Однажды ночью она немного напилась и много плакала. А я прониклась к ней сочувствием, ну, она мне все и выложила. Но пусть лучше она сама тебе расскажет.

— Как она могла потерять то, о чем почти ничего не знает.

На лице Чуки промелькнула довольная улыбка опытного рыболова: рыбка заглотнула наживку.

— Мне очень сложно все это объяснить, не стоит и пытаться. Я могу все перепутать. Ну как, Трэвис? Поговоришь с Кэтти?

Я вздохнул.

— Ну, приведи ее как-нибудь.

Гибким движением Чуки потянулась ко мне, поймала за запястье и посмотрела на часы. Дыхание ее успокоилось. Леотард потемнел от пота и обтягивал ее тело почти так же плотно, как собственная кожа.

— Я знала, что ты будешь умницей, Трэв. Она придет через двадцать минут.

Я взглянул на нее снизу вверх.

— Вы прирожденная актриса, мисс Макколл!

Чуки погладила мои волосы.

— Но Кэтти, правда, замечательная. Она тебе понравится.

Вернувшись на середину салона, Чуки снова запустила свой метроном, просмотрела заметки и вернулась к работе, подпрыгивая, легко касаясь ступнями пола и вздыхая от напряжения. Это зрелище на таком близком расстоянии не всегда выглядит достаточно эстетично, поэтому, посещая балет, я никогда не сажусь в первый ряд.

Посмотрев на танцовщицу, я вновь попытался вернуться к своей карте, но так и не смог сосредоточиться. Теперь мне придется разговаривать с этой девицей. А я вовсе не собирался ввязываться в какую-нибудь идиотскую историю. Следующее дело ждало меня. Да и других замыслов в запасе было предостаточно. Еще одна авантюра казалась мне явно лишней. Меня позабавил интерес Чуки, заинтересовавшейся, как и где я нахожу себе работу. Ведь она на собственном опыте убедилась, что не я ищу работу, а она ищет меня.

Около девяти раздался сигнал судового колокола, который я подсоединил к кнопке в будке на пирсе. Если кто-нибудь, проигнорировав этот звон, перешагнул бы через мою цепочку, спустился по трапу и вступил на большой мат, устилающий палубу, он был бы встречен достаточно эффективными защитными мерами. Жизнь отбила у меня охоту к неожиданным сюрпризам. Слишком многое мне пришлось испытать, и они меня огорчают. Умение избежать всякого риска, если, разумеется, это возможно, наиболее надежный способ остаться в живых.

Я врубил свет на палубе и вышел из салона на корму. За мной, тяжело дыша, следовала Чуки Макколл.

Поднявшись по трапу, я поднял цепочку и пропустил гостью. Подруга Чуки оказалась песочной блондинкой с этакой стрижкой английского школьника, когда из-под растрепанной соломенной челки на вас смотрят большие глаза. Ради визита ко мне она принарядилась, в основном в черное: в ушах — жемчужные клипсы, в руках — поблескивающая сумочка.

Чуки представила нас друг другу, и мы прошли в салон. Теперь я убедился, что по меркам Чуки гостья и впрямь старовата. Лет двадцать шесть или двадцать семь. Кареокая блондинка с беспомощными скорбными глазами и мелкими морщинками вокруг. В освещенной каюте я понял, что ей дорого дался ее черный туалет. Руки девушки казались не слишком ухоженными. Под слегка присборенной юбкой безошибочно угадывались сильные ноги танцовщицы.

— Чуки сказала… — беспомощно произнесла она.

— Кэтти, не стесняйся и расскажи все Трэвису Макги, как рассказала мне. Я закругляюсь, так что оставляю вас одних. Пойду приму ванну, если ты не против, Трэв?

— Да уж, пожалуйста, прими ванну.

Она дала мне подзатыльник и скрылась, притворив за собой дверь в капитанскую каюту.

Кэтти Керр держалась напряженно. Я предложил ей выпить, и бурбон со льдом был встречен с должной признательностью.

— Не знаю, чем вы можете мне помочь, — сказала она.

— Наверное довольно глупо было к вам обращаться. Я вообще не представляю, что тут можно предпринять.

— Не исключено, что ничего нельзя. Давайте сразу решим, что это безнадежно, и все же перейдем к делу.

— Как-то ночью я много выпила после выступления и рассказала Чуки о том, о чем вовсе не следовало болтать.

Ее легкую, чуть в нос, манеру говорить дополнял певучий акцент, по которому можно легко распознать уроженца островов.

— Я замужем, в некотором роде, — сказала она с вызовом. — Муж бросил меня три года назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала. У меня есть пятилетний сынишка, он живет у сестры, на острове Кендл Ки; я и сама оттуда. Все это несладко, не столько для меня, сколько для малыша Дэви. А ведь так хочется, чтобы у ребенка было все самое лучшее. Может, я слишком много мечтала. Не знаю, ей-Богу.

При первой беседе с клиентом я вынужден мириться с тем, что каждый подходит к сути разговора со своей колокольни.

Кэтти отхлебнула бурбон, вздохнула и поежилась.

— Когда это все случилось, мне было девять лет. Шел сорок пятый. Отец, сержант Дэвид Бэрри, тогда вернулся с войны. Это моя девичья фамилия, Кэтрин Бэрри. Я назвала моего сына в честь своего отца, хотя, когда мальчик родился, он уже давно сидел в тюрьме. Я думаю, когда отец воевал во Вторую мировую, он умудрился зашибить немало денег и, похоже, больших. И нашел какой-то способ привезти их с собой. Какой — не знаю. Он воевал в Бирме и Индии, два года отсутствовал дома. Он пил, мистер Макги, но был сильным человеком, с характером. Вернулся с фронта морем и сошел в Сан-Франциско. Его собирались перевести куда-то во Флориду и уволить в запас, так что скоро он должен был вернуться домой. Но во Фриско он напился и убил какого-то военного. Тут он понял, что если его заберут, он нас больше вообще не увидит. Поэтому он бежал. Сумел добраться до дома.

Он появился у нас среди ночи, и, когда мы проснулись, он стоял на причале и смотрел на воду. День был пасмурный. Он объяснил матери, что случилось. Сказал, что за ним придут. Никогда, ни до, ни после, я не видела, чтобы женщина так плакала. Как он и предполагал, вскоре появилась полиция. Суд был военный, трибунал. Отцу очень повредил побег. Его приговорили к пожизненному заключению, ведь убитый был офицером. Отца отправили в Ливенуорт, в Канзас. Под Рождество мать села в автобус и отправилась к нему. С тех пор так и ездила на каждое Рождество, пока он не умер два года назад. Если удавалось наскрести достаточно денег, она брала с собой меня или мою сестру. Я ездила дважды, сестра — трижды.

Кэтти замолчала, на какое-то время погрузившись в воспоминания. Потом взглянула на меня и продолжала:

— Извините. Отец надеялся, что его все-таки рано или поздно выпустят. Думаю, они могли бы его освободить, но им все время что-то мешало. Он не хотел, как это удается некоторым, угомониться даже в тюрьме. Отец был слишком гордым человеком, мистер Макги. Но я должна рассказать вам еще об одном эпизоде.

Это случилось до того, как его забрали. Мне было девять, моей сестре — семь. Он сидел на крыльце, обняв нас обеих, и рассказывал о разных прекрасных вещах, которые нас ждут после его освобождения. «У нас, говорил он, будут свои катера и красивые лошади. Мы объездим весь свет. Каждый день будем покупать новые красивые платья». Я никогда потом не забывала об этом. Когда я стала старше, напомнила о том разговоре матери. Я думала, что она посмеется надо мной. Но она стала очень серьезной и велела никогда нигде об этом не болтать. Она сказала, что отец сам во всем разберется, и в один прекрасный день жизнь наша изменится. Как видите, этот день так и не наступил. В прошлом году к нам приехал веселый улыбающийся человек с веснушчатым лицом. Его звали Джуниор Аллен.

Он сказал, что провел пять лет в той же тюрьме, что отец, и хорошо знал его. Ему было известно о нас столько, сколько мог знать человек, постоянно общавшийся с отцом. Поэтому мы хорошо его приняли. Он заявил, что совсем одинок, поселился у нас и получил работу на автозаправке. Деньги нам были тогда весьма кстати, да к тому же у Джуниора были золотые руки. Мать уже плохо себя чувствовала, но могла еще присматривать за тремя детьми, так как моя сестра Кристина и я работали. Было бы хорошо, если б Джуниор сблизился с Кристиной. Ее муж, Джейми Хассон, погиб в шестьдесят первом во время урагана: его задавило обломками ракушечника. Осталось двое детей. Нашим мужчинам вечно не везло. — Она попыталась улыбнуться.

— Беда редко приходит одна.

— Бог знает, сколько нам пришлось испытать. Но Джуниору приглянулась я. Когда мы сблизились, моя мать была уже так больна, что не обращала на нас особенного внимания. Есть такие люди, которые все больше и более уходят в себя и не замечают ничего вокруг. Кристина знала, что происходит между нами, и осуждала меня. Но Джуниор считал, что раз Велли Керр бросил меня на произвол судьбы, я все равно что разведена. Он, правда, объяснял, что пока не пройдет семь лет, на развод подавать бессмысленно. Теперь-то я знаю, что он лгал.

Я жила с Джуниором Алленом и любила его. Когда мать умерла, мне было легче от того, что он рядом. Это случилось под Рождество. Она мыла овощи и вдруг согнулась над раковиной, издала короткий звук, словно замяукал котенок, и стала сползать на пол. Больше она не встала, мистер Макги. Кристине пришлось бросить работу и сидеть с детьми, но я и Джуниор трудились вовсю. Так что нам хватало на жизнь. Была у него одна странность. Я думала, это из-за того, что он очень сблизился в тюрьме с отцом. Он обожал говорить о нем, расспрашивал, что тот любил делать, куда ездил, словно пытался жить той же жизнью, как и отец до войны. Мне тогда было столько же лет, сколько сейчас Дэви. Теперь я понимаю, чем объяснялись всякие мелочи его поведения, которые казались тогда не такими подозрительными, как сейчас.

Я вспоминаю рыбацкую хижину, которую мой папа построил на маленьком безымянном островке. О ней я рассказала Джуниору. На следующий день он ушел, долго плавал на ялике, вернулся смертельно усталый и жутко злой. Были и другие случаи вроде этого. Теперь я знаю, мистер Макги, что он искал. Охотился за тем, что спрятал, вернувшись, мой отец. За тем, что должно было составить наше богатство: все эти платья, яхты и красивые лошади. Под разными предлогами он перекопал весь сад. Однажды мы проснулись и не увидели Джуниора. А столбы по обе стороны дороги, ведущей к дому, выворочены с корнем. Мой отец давным-давно вытесал их из каменных глыб. Они были слишком велики и шикарны для такой маленькой аллейки, но зато поставлены на века.

Джуниор повалил их и дал деру. На месте левого столба осталось какие-то ржавые обломки, гнилая одежда, похожая на остатки военной формы, кусок проволоки, наподобие большой скрепки, рассыпавшаяся маленькая цепочка и еще что-то похожее на крышку непонятного предназначения.

А свои вещички он забрал с собой, так что я поняла: все повторилось, как с Велли Керром. Значит, искать его без толку. Но он сам объявился на Кэндл-Ки три недели спустя. Но не затем, чтобы встретиться со мной. Он вернулся повидать мисс Аткинсон, очень красивую женщину. У нее там новый большой дом, и я думаю, он познакомился с ней на заправке, заливая бензин в бак ее «вандерберда». Люди рассказали мне, что он живет на ее вилле, вернулся на своем собственном катере, шикарно одетый, и сразу же поселился у нее. Мне все это рассказывали и смотрели, как я буду реагировать. На четвертый день мы столкнулись в городе. Я попыталась заговорить с ним, он отвернулся и зашагал в другую сторону. Проклиная все на свете, я побежала вслед за ним. Он сел в машину мисс Аткинсон и с искаженным лицом стал хлопать себя по карманам и материться, потому что не мог найти ключа. Я плакала и и пыталась добиться, чтобы он объяснил причину своего поступка. Он назвал меня дешевкой, велел возвращаться в свою помойку, из которой я вылезла, и умчался. Многие это видели. Так что было о чем посудачить.

Его большой катер стоял неподалеку. Прямо у причала Джуниора встретила мисс Аткинсон. Они сели в катер и уплыли. Я знаю, что она денег на ветер не бросает и оплатить катер ему не могла. А ведь, живя с нами, Джуниор никогда не имел лишнего доллара. Но он все искал, искал, искал — и, наконец, видимо, нашел, что ему нужно. Уехал и вернулся с деньгами. Я не знаю, что тут можно предпринять. Чуки велела все рассказать вам, вот я и рассказала. Не представляю, где он теперь. Не знаю, известно ли это мисс Аткинсон, если он, конечно, оставил ее. Но даже если удастся его найти, то что тут можно сделать?

— Вы не заметили название катера и порт приписки? — спросил я.

— «Плэй Пен», из Майами. Неновое судно, но название новое. Он показывал кое-кому бумаги, подтверждающие его права. Я бы сказала, что это таможенный катер метров двенадцати длиной, белые надстройки, серый корпус с синей полосой.

— Почему вы покинули Кэндл-Ки?

— Вскоре мне пришлось уехать. Если бы работала только одна из нас, нам просто не хватило бы денег. Когда я была маленькой, одна туристка заметила, что я люблю танцевать в одиночестве, и каждую зиму, приезжая, давала мне бесплатные уроки. До замужества я два года была танцовщицей в Майами. Теперь снова занялась этим, неплохо зарабатываю и посылаю Кристине достаточно, чтобы ей хватало на жизнь. Но в любом случае я не хочу больше возвращаться на Кэндл-Ки.

Кэтти подняла на меня виноватые карие глаза. Она надела лучшее платье, чтобы понравится мне. Мир сделал все, чтобы унизить и растоптать эту женщину, но ее дух, здоровый и сильный, остался несломленным. Я почувствовал необъяснимую неприязнь к Джуниору Аллену, человеку, который так славно улыбался, а я бываю не на высоте, когда руководствуюсь эмоциями. Я им вообще не доверяю, как и многим другим вещам вроде пластиковых кредитных карточек, понижения зарплаты, страховых полисов, пенсионных выплат, сбережений на старость, тиканья часов, газет, закладных, проповедей, залогов, дезодорантов, регистратур, почасовой оплаты, политических партий, библиотечных абонементов, телевидения, актрис, торговых палат, карнавальных шествий, прогресса и предсказаний судьбы.

Не доверяю я и всей унылой, мертвящей, распланированной сумятице, которую мы затолкали в рамки такой неустойчивой сверкающей конструкции, что, кроме блеска и жалких следов неуклюжих ремонтных работ, смотреть в этом сооружении уже не на что.

Истина — в покорных глазах, и невысказанное ужасное обвинение — тоже в покорных глазах измученной молодой женщины, утратившей всякую надежду и теперь с немой просьбой смотрящей на меня. Но это еще не значило, что я принял решение. Кроме всего прочего, я не доверяю полной откровенности.

— Мне надо поразмыслить об этом, Кэтти.

— Конечно, — сказала она, отставляя в сторону пустой стакан.

— Выпьете еще?

— Спасибо, но я лучше пойду?

— Можно связаться с вами через Чуки?

— Конечно.

Я проводил ее до дверей. И заметил одну маленькую и трогательную деталь. Несмотря на все беды и невзгоды, ее походка профессиональной танцовщицы была быстрой, легкой, уверенной и словно проникнутой чувством какого-то природного оптимизма.

Глава 2

Пройдясь по салону, я постучал в дверь и вошел в капитанскую каюту. Чистая одежда Чуки была выложена на моей постели, а промокшее трико, словно скинутая кожа, валялось на полу. Из ванной доносилось невнятное пение вперемешку с шумом и плеском воды.

— Эй! — крикнул я в полуприкрытую дверь.

— Входи, милый. Я не стесняюсь.

Вся ванная была заполнена паром. Престарелый сибарит из Палм-Бич, который на склоне лет заказал себе эту увеселительную баржу, устроил тут много маленьких приятных сюрпризов. Одним из них была ванна, бледно-голубое сооружение двух с лишним метров в длину и полутора в ширину, наполовину утопленное в полу. Чуки растянулась в ней во весь рост, чуть погружаясь и снова поднимаясь из воды, вся в пене, обрамленная шапкой черных волос, роскошная и восхитительная. Она сделала приглашающий жест, и я присел на широкий бортик у ее ног.

Чуки, наверное, года двадцать три — двадцать четыре. Впрочем, на внешний вид ей можно дать немного больше.

Ее строгий взгляд — это взгляд индианок с Дикого Запада, какими их изображали на старых рисунках. В лучшие минуты лицо Чуки становится властным и суровым, излучая силу и величие. В худшие — оно порой похоже на маску переодетого для шутовского кордебалета парня из Дартмута. Но это тело, которое я впервые увидел обнаженным, было образцом женского совершенства, смуглым, лоснящимся, с маленькими, аккуратными грудками и хорошо натренированными мышцами.

Приглашение в ванную — это был откровенный вызов, и я еще не знал, как к нему отнестись. Я только чувствовал, что нельзя позволять себе любовных игр всегда и со всякой, особенно с девушкой вроде Чуки, наделенной душевной силой и разборчивой в людях. Она бросила мне этот вызов, но была не так дерзка, как старалась показать.

— Как тебе Кэтти? — сказала она нарочито небрежным тоном.

— Слегка пообтрепалась по краям.

— Еще бы. Как насчет того, чтобы ей помочь?

— Сначала надо многое выяснить. Возможно, даже слишком многое — найти то, не знаю чего. Может быть, на это понадобится слишком много времени и обойдется мне слишком дорого.

— Но как ты можешь рассуждать об этом, совершенно ничего не разузнав?

— Но я могу предполагать.

— Ничего при этом не делая?

— Зачем тебе все это, Чуки?

— Кэтти мне нравится. И жизнь обошлась с ней жестоко.

— На свете полно симпатичных людей, которых постоянно бьют под дых. Они предрасположены к несчастью. Время от времени небеса обрушиваются им на голову. И ты никак не можешь этого предотвратить.

Чуки изменила позу и насупилась. Левой рукой я опирался о край ванны. Вдруг она вскинула длинную, разгоряченную, блестящую ногу и влажной голой пяткой прижала к бортику мою ладонь. Ее пальчики легли мне на запястье, и я почувствовал странное слабое пожатие. Смущенная собственной дерзостью, она настороженно взглянула на меня и сказала чуть хриплым голосом:

— В воде хорошо, правда?

Это прозвучало не без намека.

— Кого ты из себя строишь?

Она растерялась.

— Мне просто захотелось тебе это сказать.

— Ты, Чуки Макколл, весьма решительная, честолюбивая и не склонная к импульсивным выходкам особа. Мы знакомы уже несколько месяцев. Я сразу подъехал к тебе, и ты выпроводила меня очень вежливо и твердо. Что теперь у тебя на уме?

Чуки убрала ногу.

— К чему твои вопросы, Трэв? Может, это действительно моя импульсивная выходка. Зачем эти расспросы?

— Затем, что я тебя неплохо знаю и догадываюсь: на твоем счету и так немало пострадавших.

— Что ты имеешь в виду?

— Чуки, милая, ты недостаточно банальна для чисто сексуальных забав. Ты сложнее. И это лестное и неожиданное предложение должно быть частью какой-то хорошо продуманной программы, тонко рассчитанного плана.

Она отвела взгляд, и я понял, что попал в точку.

— Как бы там ни было, дорогой, ты здорово меня срезал.

Я улыбнулся.

— Если это просто развлечение, дорогая, без претензий, условий и вечной скорби в конце, я к твоим услугам. Я люблю тебя. Настолько, чтобы не обманывать, даже если, как сейчас, безумно хочется поддаться искушению. Но потом ты увязнешь в самооправданиях, потому что, как я уже сказал, ты не простая женщина. И сильная. И твое будущее — не я, даже если временами тебе так не кажется.

Я встал и еще раз взглянул на нее.

— Так что тебе решать. Если надумаешь — только свистни.

Вернувшись в салон, я подумал, что, показав свой характер, не стоит ли теперь в одиночестве немного побиться головой о стенку. На моих ладонях остались забавные маленькие канавки от ногтей. Я навострил уши и ходил взад-вперед, все время поворачиваясь к двери в ожидании тихих призывов.

Когда танцовщица, наконец, вышла, на ней были широкие белые брюки, черная блузка и красная косынка на влажных волосах. В маленькой полотняной сумке она уносила свой рабочий костюм. Вид у нее был усталый, пристыженный и жалкий. Она медленно приблизилась ко мне, то и дело заглядывая в глаза. В этой одежде она казалась худой и совсем юной. Взяв пальцами за подбородок, я поцеловал ее в мягкие, теплые, покорные индейские губы.

— Что это было? — спросил я ее.

— Мои счеты с Фрэнком. Довольно грязное дело. Похоже, я пыталась что-то доказать. Теперь чувствую себя последней идиоткой.

— Не стоит.

Она вздохнула.

— Если бы все повернулось иначе, наверное, было бы еще хуже. Да. Так что спасибо. Ты меня понимаешь лучше, чем я себя.

— Мне это далось не легко, моя дорогая.

Она взглянула на меня исподлобья.

— Что со мной такое? Почему я должна любить его, а не тебя? Он же ужасный человек. С ним я деградирую, Трэв. Но когда он входит в комнату, я порой чувствую, что готова растаять от любви. Наверное, поэтому… я так сочувствую Кэтти. Фрэнк — это мой Джуниор Аллен. Пожалуйста, помоги ей.

Я ответил, что подумаю и отпустил Чуки в ласковую теплую ночь, долго глядя вслед ее маленькой машине, с шуршанием увозившей Чуки и всю ее нетронутую зрелость обратно к угрюмому Фрэнку. Я ждал рева аплодисментов, грома фанфар и речей в свой адрес, а услышал лишь шепелявый шепот воды, мягкое жужжание машин, проносившихся по гладкому асфальту, отделявшему нашу бухту от общественного пляжа, мешанину бессмысленных фраз, сдобренный алкоголем смех на катерах и песню комара, садящегося мне на шею.

Я пнул бетонный пирс и отбил себе пальцы на ноге. Да, я испытал на себе отношения чистого партнерства и решил не переходить границы. Считается, что место действия кишит восхитительно аморальными красотками, для которых секс это синоним лестного общественного признания. Новая культура. И такие красотки действительно есть, и они вполне доступны. Но на всем этом лежит отпечаток удивительной безвкусицы. Женщины, не берегущие себя, не могут иметь большой ценности для мужчины. Они становятся маленьким милым удобством, вроде полотенца для гостей. И все их характерные словечки и томные стоны, означающие удовольствие и раскрепощенность, так же нарочиты, как вышитые инициалы на этих полотенцах. Только гордая, непростая женщина, душа которой полна глубоких сильных чувств, достойна акта любви. Есть лишь две возможности заполучить такую. Или ты лжешь, омрачая отношения ощущением собственной подлости, или берешь на себя бремя душевной ответственности, соучастия и постоянства, которые принадлежат ей по праву. Только тогда можно сказать: «Люблю».

Но желание расслабиться — тоже реальность жизни, и я направился к большому, ярко наряженному колесному пароходу. Им владел некто Тигр из Алабамы. Веселье здесь продолжалось день и ночь. Меня приветствовали невнятными возгласами. Баюкая стакан, я становлюсь особенно дружелюбным, в меру таинственным и остроумным, в общем — парень что надо. Внимательно изучив компании за столиками, я выделил две кандидатуры и в конце концов остановился на цветущей рыжеволосой девушке из Вако в Техасе по имени Молли Би Луччер. Я аккуратно извлек ее из колоды и отбуксовал, слегка подвыпившую, на «Дутый флэш».

Она изъявила полную готовность и нашла, что «Флэш» — восхитительное суденышко. Би носилась по моей барже, словно котенок, взад и вперед, ахая и охая над разными деталями и приспособлениями, пока не подошло неизбежное время ложиться в постель. Там она принялась исполнять свой очаровательный общественный долг с большим искусством и врожденным прилежанием. Потом мы отдыхали, обменивались необходимыми комплиментами. Она рассказывала мне о своих проблемах — то ли ей вернуться в колледж на последний курс, то ли выйти замуж за одного восхитительного парнишку, ужасно в нее влюбленного, то ли, наконец, поехать в Хьюстон работать в одной шикарной страховой компании. Потом Би вздохнула, одарила меня сестринским поцелуйчиком и дружеским шлепком, встала, привела себя в порядок, втиснулась обратно в шорты и прочую свою сбрую, и, после того как я смешал еще пару коктейлей в стаканах, которые мы прихватили с попойки Тигра, я проводил ее назад. Пробыв на пароходе еще минут пятнадцать, я выразил тем самым некоторую благодарность своей случайной подружке.

Лежа в темноте в постели, я почувствовал себя одиноким, дряхлым, безразличным ко всему и обведенным вокруг пальца. Молли Би имела такое же отношение к моей жизни, какое могла бы иметь резиновая кукла вроде тех, что моряки покупают в японских портах.

Мне вспомнились покорные карие глаза Кэтти Керр под копной соломенных волос. Молли Би, обладательница тугих белых грудей, слегка позолоченных веснушками, никогда не будет так унижена жизнью, ибо не попадет в самую ее гущу. Никто не растопчет ее иллюзий просто потому, что для них нет подходящей почвы. Когда старые иллюзии исчезнут, Молли всегда найдет новые. Кэтти же от своих неотделима. Ее любовь злым колдовством осталась в памяти, как нечто стыдное и позорное.

В этот момент я презирал ту часть самого себя, которая ничем не отличалась от Джуниора Аллена. В какое изумление могли бы повергнуть мои ночные мысли беззаботных компаньонов жизнерадостного Трэвиса Макги, большого, смуглого, разболтанного морского бродяги; светлоглазого, жестковолосого охотника за девочками; грозу рыб и рыбешек; праздношатающегося любителя джина и острого словца; искателя приключений; ниспровергателя; неверующего спорщика; подвижную, покрытую шрамами парию запрограммированного общества.

Но чувства сострадания, гнева и вины лучше прятать поглубже от любых веселых приятелей и предаваться им только ночью, а днем уверять всех, что знаешь, как жить и оставаться восхитительным малым.

Я собирался спокойно провести этот вечер дома, но появилась Кэтти Керр и принесла с собой тревогу. Я, наконец, признал, что отдающий резиной эпизод с техасской рыжей девчонкой произошел не из-за того, что я не позволил себе принять ванну с Чуки, а из-за Кэтти, призыв которой пытался игнорировать. Еще на несколько месяцев я мог бы спокойно залечь в дрейф, но Кэтти заронила в мою душу зерна беспокойства, негодования и осознания постыдной необходимости вскарабкиваться на верную клячу, стряхивать ржавчину с доспехов, брать наперевес старое погнутое копье и вопить «ура».

Стоило только принять это решение, как сон сразу же сморил меня.

Глава 3

На следующее утро, договорившись с прачечной, я отвязал свой велосипед и направился к гаражу, в котором держал «Мисс Агнесс», оберегая ее от солнца и соленых брызг. В свои преклонные годы она нуждалась в любви и заботе. Уверен, что «Мисс Агнесс» — единственный в Америке «роллс-ройс», переделанный в пикап. Это машина благородного урожая 1936 года; видимо, при одном из прежних владельцев, с крышей, во всяком случае задней ее частью, приключилось какое-то невероятное несчастье, и хозяин исправил положение таким вот экстравагантным способом, превратив в пикап. «Мисс Агнес» из племени больших автомобилей и, несмотря на жестокость хирургов, остается верна семейной традиции не издавать ни звука в течение дня, прожитого на скорости 130 км/ч. Другой ее владелец, еще больший идиот, покрасил машину в ужасающий голубой «металлик». Увидев это авто впервые, съежившееся и пристыженное, в последнем ряду гигантской автостоянки, я купил его не раздумывая, и назвал в честь своей учительницы рисования, которая красила волосы в голубой цвет того же оттенка.

«Мисс Агнесс» домчала меня до Майами, и я начал обходить торговцев катерами и яхтами, задавая им разные окольные вопросы. После второго завтрака я, наконец, обнаружил нужную контору. Она называлась «Кимби и Мейер». Согласно их записям, Амброз А. Аллен купил двенадцатиметровый таможенный катер марки «Штадль» еще в марте. В графе «Адрес» значилось: «Отель Прибрежный». Самого маклера, по имени Джо Честно, на месте не было. Ожидая его возвращения, я позвонил в «Прибрежный». А. А. Аллен у них не проживал. Джо Честно появился в два тридцать, попахивая хорошим бурбоном. Это был подвижный человечек с дубленой кожей. Каждую свою фразу он сопровождал смешками и подмигиваниями, словно рассказывал очередной анекдот. Узнав, что я не потенциальный покупатель, он слегка загрустил, но вскоре вновь просветлел, когда я предложил ему выпить. Мы отправились в одно местечко неподалеку, где каждый знал его как родного, и не успели усесться на табуреты у стойки, как он уже отхлебывал из молниеносно поданного стакана.

— Честно говоря, я не верил, что ему действительно нужен катер, — сказал Джо Честно. — Уж я-то знаю, как выглядят люди, покупающие такие суда. А этот мистер Аллен больше походил на матроса, которого наняли прощупать почву. Грязь под ногтями, на запястье татуировка. Очень крутой тип, загорелый, широкоплечий, я бы сказал — могучий мужик. И все время улыбался. Я ему кое-что предложил, и он сразу шустро так заговорил о цене. Тут уж я начал принимать его всерьез. Он остановился на «Джессике-III», как она тогда называлась.

— Хорошее судно?

— Прекрасное, мистер Макги. На яхте много плавали, но и хорошо за ней следили. Моторы сдвоенные по 155 лошадей, к тому же форсированные. Лучше не придумаешь, если нужны и скорость и дальность поездок. Отличное оборудование. Думаю, был спущен на воду в пятьдесят шестом. Минимум бортовой качки при большой волне. Вышли мы попробовать катер в море. Он — за штурвалом, и я понял, что мой покупатель отнюдь не новичок. А вот когда мы швартовались, он заставил меня поволноваться. Я думал, мы снесем весь причал. Но тут он вовремя дал полный назад — я как раз стоял на носу, — и касание было таким легким, как поцелуй ребенка. Да и судно осматривал он грамотно: все проверил. Не понадобилось никаких пояснений. И купил он катер не торгуясь. Отдал ровно двадцать четыре штуки.

Джо Честно подвинул стакан бармену, посмотрел на меня и сказал:

— Вы бы хоть сказали, что именно вас интересует?

— Да мне просто нужно найти его, Джо. Небольшая услуга нашему общему другу.

— Я малость волновался за эту сделку и поделился своими опасениями с мистером Кимби, а он связался с адвокатом. И тот объяснил ему: где бы Аллен ни взял эти деньги, по закону они уже наши.

— А чем вам не нравятся его деньги?

— Не похож он на тех, у кого водятся такие деньжищи. Вот и все. Но как спросишь, где он их взял? Может, он какой-нибудь эксцентричный миллионер или скопидом. У него было пять чеков, все из разных банков, причем из нью-йоркских. Четыре по пять тысяч и один на две пятьсот. Разницу он доплачивал стодолларовыми купюрами. Согласно договоренности мы сменили название, взяли оформление документов на себя и оказали еще некоторые услуги: так, ничего существенного. Покрасили ялик, заменили якорный канат, и все такое. Пока мы этим занимались, банк подтвердил прием чеков. Мы встретились в доке, я вручил ему бумаги, и он принял судно. Знаете, он все время улыбался! Светлые вьющиеся волосы, выгоревшие чуть не до седины, маленькие голубые глазки и улыбка на лице. По тому, как он вел катер, я все-таки решил, что он покупает его не для себя, хотя он и зарегистрировал его на свое имя. Какой-нибудь фокус с налогами, или что-нибудь в таком роде. Я хочу сказать, уж больно лихо он он бросался этими чеками. Одежда на нем была очень дорогая, но почему-то плохо сидела.

— И с тех пор вы его не видели?

— Не видел и ничего о нем не слышал. Но думаю, он остался доволен покупкой.

— А сколько ему лет?

Джо Честно сдвинул брови.

— Трудно сказать. На вид тридцать восемь. В прекрасной форме: быстрый и ловкий. Когда мы чалились, он спрыгнул с борта и, пока я привязывал носовой канат, успел принайтовить и бортовой и кормовой и чуть не бантиками их украсил.

Я предложил Джо налить еще стаканчик, заплатил и оставил его допивать свой ром в компании приятелей.

Джуниор Аллен понемногу обретал живые черты. И они становились все более грозными. Он покинул Кэндл-Ки в конце февраля, сумел заполучить там солидный кусок, перебрался в Нью-Йорк и обратил свою добычу — всю или частично — в деньги. Несколько недель спустя он вернулся в Майами, купил катер и вернулся на Кэндл-Ки к мисс Аткинсон. Но для такого визита ему следовало бы быть очень уверенным в себе, или даже безрассудным. Иначе человек с судимостью за плечами не стал бы сорить деньгами, особенно там, где разъяренная женщина вполне могла бы сдать его полиции.

Но сделка с катером была очень удачной. Прежде всего, у него теперь есть жилье. Бумаги в порядке, а приобретенное по всем правилам судно способно пройти осмотр Береговой охраны. Теперь ему вряд ли станут задавать лишние вопросы: людей, имеющих посудину длиннее десяти метров, редко в чем-нибудь подозревают. Я по собственному опыту знал, что судно вроде «Дутого флэша» — самое подходящее место для всякого рода бунтарей. Превратности жизни обходят тебя стороной, все к тебе снисходительны и с первым же приливом всегда можно смыться.

Но была тут одна закавыка, о которой Джуниор Аллен, возможно, не догадывался. Парни из налоговой инспекции живо заинтересуются всяким регистрируемым судном такого размера. Они не любят выпускать людей с большими доходами из своего поля зрения. Так что эта сделка вполне могла заинтриговать какого-нибудь маленького въедливого человечка где-нибудь в Джексонвиле и возбудить в нем настойчивое желание переговорить с Амброзом А. Алленом, покупателем. Но сначала ему придется упомянутого Амброза найти. Любопытно, смогу ли я сделать это раньше.

Первый визит я нанес в отель «Прибрежный». Он больше походил на континентальный, небольшой, тихий и полный неброской роскоши. Уютный холл напоминал гостиную частного дома. Бледный портье выслушал мой вопрос, растворился в полумраке и долго отсутствовал. Вернувшись, он сообщил, что А. А. Аллен в марте останавливался у них на пять дней и уехал, не оставив нового адреса. При регистрации места жительства он указал Кэндл-Ки, до востребования. Аллен занимал 301-й, один из самых скромных здешних номеров. Мы с портье улыбнулись друг другу. Он с трудом сдержал зевок, прикрыв рот холеной рукой, а я вышел из тенистой прохлады в душное, шумное пекло майамского дня.

Теперь следовало обдумать план действий. Мне не хотелось слишком близко приближаться к Джуниору Аллену. Когда выслеживаешь дичь, неплохо знать, чем она питается, куда ходит на водопой и где отлеживается и не имеется ли у нее каких-нибудь дурных привычек, вроде склонности запутывать следы и кидаться на преследователя. Я не знал еще всех вопросов, которые придется задать, но было у кого искать ответы. У Кэтти, ее сестры, мисс Аткинсон и, возможно, у кое-кого в Канзасе. А еще неплохо было бы найти кого-нибудь, кто служил с сержантом Дэвидом Бэрри на той давней войне. Он явно получил неплохую контрибуцию.

Время приближалось к пяти, а я все еще обдумывал вопросы, которые задам Кэтти. Потом побрел обратно к своей барже. «Мисс Агнесс» я оставил рядом с домом — на случай, если мне самому придется съездить к Кэтти.

Я разделся до плавок и целый час приводил в порядок «Дутый флэш»: извлек подгнившую секцию в левой части верхней палубы и заменил ее на новую, сделанную по моему заказу. Солнце слепило в глаза, пот лил градом. Еще одна секция — и с этой частью чертовой посудины будет покончено, а потом я поменяю все покрытие на виниловое, так удачно имитирующее тиковое дерево. Может, через годы напряженного труда мне, наконец, удастся довести «Дутый флэш» до кондиции. Тогда для поддержания порядка будет достаточно нормальных сорока часов в неделю.

Я выиграл этот катер в стад-покер[3] в Палм Бич, после тридцати часов непрерывного напряжения. К концу четырнадцатого часа у меня оставалось только то, что уже лежало на столе, где-то около полутора тысяч. В этой игре я оставался с двумя двойками, двойкой червей сверху и двойкой пик внизу. Один уже бросил карты и нас оставалось трое. Они знали, как я обычно играю, и понимали, что у меня должна быть либо пара, либо туз или король в запасе. Я глядел на «две восьмерки», а другой игрок как раз получил парную карту. Четверку. «Восьмерки» вычислили его четверки, я оказался между ними и сделал максимальную ставку в шесть сотен. «Две восьмерки» думал слишком долго. Он решил, что я не прикупаю, потому что не хочу рисковать. Решил, что блефую, будто уже что-то прикупил на мелочи, а сам придерживаю либо туза, либо короля червей. К счастью, ни одна из этих карт еще не выходила.

Он бросил карты. «Пара четверок» реально был вторым. И пришел к тем же выводам. Я взял деньги, стасовал мои выигрышные карты и кинул их банкомету, но одна из них как-то выскользнула из моих пальцев и открылась. Черная двойка. И я знал: они запомнили этот дутый флэш и дальше уже играли все, что бы я ни заказывал. Да, они играли более двенадцати часов. Было очень-очень много удачных партий и куча старых добрых денег на столе. В последние часы я поставил десять тысяч против этого плавучего дома, а когда проиграл — поставил еще десять, отыграл свои и потом поставил еще раз. Суденышко стало моим. «Пара четверок» решил продолжать, опять по десять, и собирался поставить на кон свою бразильскую любовницу, но друзья оттащили его прочь. На этом игра и закончилась. Я назвал корабль в честь той достопамятной игры «Дутым флэшем» и продал старину «Крадущегося», где жил, пока находился в стесненных обстоятельствах.

Покончив с физической работой, я побаловал себя теплой ванной и охлажденной бутылкой «Дос-Экьюса», черного мексиканского пива, качество которого выше всяких похвал. Потом вытерся и надел костюм, подходящий для летней ночной жизни. С наступлением сумерек появилась Молли Би с высоким стаканом в руке, обожженная солнцем до розовых пятен, по-детски непосредственная, в компании темной гладкокожей хохотушки, которой она собиралась показать мое восхитительное суденышко. Ее звали Конни. Это была такая же штучка, созданная для возни и игр, как и ее подружка. Конни постоянно выкидывала разные коленца и всячески давала мне понять, что она уже обсудила меня с Молли Би и полностью одобрила. Я, кажется, произвел на нее впечатление, потому что она уже приготовилась уединиться со мной, сплавив Молли Би обратно к Тигру. Однако по окончании обзорной экскурсии я отослал их обеих, запер лавочку и отправился в центр города. Там есть кафе, где подают туристские праздничные отбивные за будничную цену, приемлемую для аборигенов. После чего зашагал к набережной, в «Багама Рум». На фасаде ресторана я увидел большую афишу: «Вас приветствует Джой Миррис. Мы начинаем наше Большое Летнее Представление, в котором участвуют певица Шейла Моррейн и Чуки Маккол со своими «Танцующими островитянками»! По понедельникам закрыто».

Джой Миррис был безвкусным исполнителем унылых пошлостей и непристойных поз. Оркестр — сборный, очень громкий и очень скучный. Шейла Моррейн обладала милым, неплохим голоском, деревенскими ухватками и мимикой, а также поразительной фигурой, задрапированной в ткань, напоминающую мокрую паутину. Но Чуки и ее Шестеро-В-Одной-Упряжке были хороши. Она распоряжалась всем — костюмами, светом, хореографией, разными мелочами, тщательно отбирала девушек и безжалостно гоняла их на репетициях. За ночь было три выхода. И именно на танцовщицах держалось все заведение, что прекрасно понимал его владелец-управляющий Адам Тиболт.

Первое отделение продолжалось часа два с четвертью. Зрителей, желающих посмотреть восьмичасовое шоу, собралось по крайней мере семьдесят человек. Я нашел свободный табурет в самом конце гудящей как улей стойки бара и, не глядя на Мирриса и Моррейн, сосредоточил все свое внимание на «Танцующих островитянках». Гардероб тех семерых казался настолько незначительным, что его можно было сложить в один котелок. В потоках голубого света я хорошо видел Кэтти Керр, танцующую в унисон с остальными. Улыбка, застывшая на ее лице, казалась какой-то искусственной; стройное, мускулистое тело двигаюсь легко, быстро и без видимых усилий. Ни одной складочки на теле, как у всякого хорошего танцора. Они строго следят за фигурой и не позволяют себе ничего лишнего. Только влажный блеск упругой золотой плоти выдает скрытое напряжение. Оркестрик, как всегда, старался для Чуки изо всех сил, особенно в той части представления, которая остроумно пародировала все подобные шоу на побережье.

Когда номер закончился, я послал Кэтти записку и перешел в кафетерий отеля. Через пять минут она присоединилась ко мне — в старенькой блузке, дешевой юбке и еще не смытом, ярком сценическом гриме. Мы заняли угловой столик. За стеклянной стенкой был виден освещенный бассейн и его вечерние посетители.

— Кэтти, я хочу выяснить, удастся ли что-нибудь для нас сделать.

Карие глаза танцовщицы внимательно изучали мое лицо.

— Я глубоко тронута, мистер Макги.

— Зовите меня Трэв. Сокращенное от Трэвис.

— Спасибо, Трэв. Как вы думаете, что-нибудь получится?

— Еще не знаю. Но нам следует заключить что-то вроде соглашения.

— Какого рода?

— Джуниор Аллен нашел то, что прятал ваш отец. Если я узнаю, что это такое или чем это было, и где он это взял, то, возможно, найдется и человек, которому все это принадлежит по праву. Не исключено, что и вашим отцом было что-то украдено. Может быть, удастся хоть что-нибудь вернуть вам, Кэтти. Но сначала я вычту свои издержки. То, что останется, мы поделим пополам.

Кэтти немного подумала и потом сказала:

— Мне кажется, это справедливо. Ведь иначе я не получу ничего.

— И никому не рассказывайте, о чем мы с вами договорились. Если спросят обо мне, то я просто ваш друг.

— Я надеюсь, что так оно и есть. Скажите, а если мы ничего не получим, кто же покроет ваши издержки?

— Ну, здесь я рискую.

— Неужели я когда-нибудь вылезу из долгов! Бог ты мой, я столько всем должна, даже Чуки немного.

— Теперь я хочу задать вам несколько вопросов.

— Спрашивайте, не стесняясь.

— Знаете ли вы кого-нибудь, кто служил вместе с вашим отцом?

— Нет. Видите ли, он мечтал о полетах. Пытался добиться допуска, но то ли был недостаточно молод, то ли недостаточно тренирован, то ли были еще какие-то причины. Его призвали в сорок втором. Когда он уехал, мне было шесть лет. Отца готовили где-то в Техасе, и в конце концов он оказался… в Отделе воздушных перевозок, кажется.

— ВТА? Военно-транспортная авиация?

— Вот-вот. Точно, Так он и оказался в небе. Не был пилотом, но все-таки летал. Стал командиром экипажа. Мы получали часть его жалования, и нередко это были стодолларовые чеки. Так что дела у него шли хорошо. Однажды пришло сразу три чека сразу. Мама откладывала что могла, ожидая его возвращения. Как оказалось, она делала это не напрасно.

— С кем же он служил, вы не знаете?

Она наморщила лоб.

— Иногда в письмах упоминались какие-то люди. Он не часто писал. Но моя мать хранила все письма. Не знаю, может, сестра их выбросила после ее смерти? Или они еще лежат где-нибудь? Да, порой в них встречались какие-то имена.

— Мы можем завтра поехать к вам домой и поискать?

— Думаю, да.

— Я хотел бы встретиться с вашей сестрой.

— Зачем?

— Любопытно, что она скажет о Джуниоре Аллене.

— Ответит, что предупреждала меня. Он ей не очень нравился. Могу я ей рассказать, зачем я к вам обратилась?

— Нет. Лучше не стоит, Кэтти. Представьте меня как друга. Я сумею навести ее на разговор о Джуниоре Аллене.

— Но что она сможет рассказать вам?

— Может быть, и ничего. А, может быть, что-то такое, на что вы не обращали внимания.

— Я буду рада лишний раз повидать Дэви.

— За что Аллена посадили в тюрьму?

— Он говорил, что это чудовищное недоразумение. Он решил стать кадровым военным. Был рулевым, плавал в ВМС, на маленьких судах. Аварийках, как их называют. Потом перевелся в отдел снабжения, а в пятьдесят седьмом его арестовали за продажу армейского имущества одной гражданской компании. Он признавал, что продавал понемногу, но не в таких количествах, как утверждало обвинение. Однако на него навесили все недостачи, разжаловали и упекли на восемь лет в Ливенуорт. Он, правда, вышел лет через пять. Там он оказался в одной камере с отцом и, когда приехал к нам, говорил, что отец очень просил его нам помочь. Вот такие сказки он нам рассказывал.

— Откуда он родом?

— Из-под Билокси. Он вырос на катерах, поэтому его и в армии определили во флот. Он говорил, что друзей у него там не осталось.

— И вы в него влюбились?

Кэтти взглянула на меня настороженно и взволнованно.

— Не знаю, была ли это любовь. Я сначала не хотела этого. Вот так… прямо в моем родном доме, при еще живой тогда матери, и Дэви здесь же, да еще Кристина и ее двое малышей. Мне было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Теперь я не понимаю, как такое могло случиться. Трэв, я же все-таки уже побывала замужем, и у меня был еще один мужчина, кроме мужа и Джуниора Аллена.

Но Джуниор — он совсем другой. Мне трудно все это рассказывать постороннему, но вдруг вам важно будет все знать. Так вот, в первый раз он принудил меня силой. Бывал и нежным, и любящим, но всегда после этого. Извинялся. А потом снова набрасывался, как дикий зверь, слишком грубо и слишком часто. Он утверждал, что с ним всегда так, вроде он не может с собой совладать. В конце концов его грубость уже перестала казаться мне наглостью. Я не стала обращать внимание и считать, сколько раз и когда он на меня накидывался. Я жила словно во сне, никогда не высыпаясь, чувствуя себя податливой и одурманенной. Его косые взгляды уже не действовали на меня. Я знала только, что он хочет меня, а я его. Он сильный человек и за все время, что мы были вместе, продолжал жить со мной так же активно. Обращайся так с женщиной — и голова у нее пойдет кругом. И все же его претензии переходили всякие границы. Но его невозможно было остановить, а потом я уже и сама привыкла к этой сумасшедшей жизни. Так что, когда он вернулся и поселился у этой мисс Аткинсон… Я все думала и думала, как же…

Она вздрогнула, словно мокрый щенок, и с жалкой улыбкой сказала наконец:

— Как же он в два счета сумел превратить меня в такую идиотку? Я просто была очень удобной ширмой для него, пока он искал то, что спрятал мой отец. А я-то думала все это время, что он меня все-таки любит. — Она взглянула на часы на стене. — Я должна идти, мне еще готовиться к следующему выступлению. Когда вы хотите отправиться?.

— Может, я зайду за вами в половине десятого?

— Лучше я сама подойду утром к вашему катеру, если вы не против.

— Буду рад, Кэтти.

Она привстала, потом снова села, быстро и легко дотронулась до моей руки и тут же отдернула пальцы.

— Вы не причините ему вреда?

— Что?

— Я не хотела бы, чтобы кто-нибудь причинил ему зло. Да еще по моей вине. Умом я понимаю, что он дурной человек и заслуживает наказания, но сердцем жалею, не хочу, чтобы с ним поступили слишком жестоко.

— Хорошо. Я не трону его, если, конечно, он сам меня не вынудит…

— Постарайтесь, чтобы не вынудил.

— Ладно, обещаю.

— Это все, что я хотела. — Она тряхнула головой. — Мне кажется, вы умный человек. Но он хитер. Он хитер, как зверь. Вы понимаете разницу?.

— Да.

Кэтти снова дотронулась до моей руки.

— Будьте осторожны.

Глава 4

Кэтти Керр чопорно восседала рядом со мной на благородных кожаных подушках старушки «Мисс Агнесс». Мы быстро оставили позади Перрати, потом Наранно, потом Флорида-Сити, промчались через Ки-Ларго, Рок-Харбор, Тавернье и, миновав очередной мост, оказались на Кэндл-Ки. Когда Кэтти показывала мне поворот, а затем метров через сто, въезд в аллейку с двумя каменными столбиками по бокам, стало заметно, с каким нетерпением моя спутница ждет встречи со своим ребенком. Узкая дорога вела к старому бревенчатому дому на берегу. Выстроенный из черного кипариса и крепкой сосны, он изрядно просел и потемнел от времени, однако, прочно стоял на своем фундаменте, готовый спокойно встретить ураганы, сметающие до основания куда более прочные сооружения.

Банда маленьких загорелых ребятишек с криками выскочила из-за сарая и атаковала нас. Когда вопли стихли, я увидел, что их всего трое, все с фамильными льняными кудрями. Кэтти крепко обняла и поцеловала каждого, а потом показала мне Дэви. Она выдала малышам по леденцу, и мальчишки умчались, визжа от удовольствия и облизывая угощение.

Из дома вышла Кристина. Она была крупнее и смуглее Кэтти в своих обрезанных выше колен выцветших джинсах и разорванной на плече белой мужской футболке. Поправляя волосы, женщина направилась к нам. Ее походка ничем не напоминала грациозную танцующую поступь Кэтти, но Кристина тоже была по-своему привлекательна — спокойная, сосредоточенная, с волнующим, притягивающим взглядом.

Кэтти представила нас друг другу. Сестра посмотрела на меня с чуть отсутствующим видом, словно гладкая кожа, плавность движений и тепло крепкого тела надежно отделяли ее от остального мира. Она была из тех женщин, которые предпочитают приспосабливаться к окружающей жизни чисто физически, примитивно чувственным образом; они вынашивают своих детенышей, неосознанно стремясь к физическому удовлетворению. Обычно безмятежные, неопрятные, даже запущенные, они не ценят прелестей тонкой любовной игры и изящных поз. Питают слабость ко всему земному: обильной еде, солнцу, крепкому сну, материнским заботам и страстным ласкам. В них скрыто неуловимое великолепие, горячее и буйное, как у львицы.

Она поцеловала сестру, почесала свою голую руку, сказала, что рада меня видеть, и предложила пройти в дом. Тем более что кофе, по ее словам, как раз готов.

В доме было не убрано, повсюду валялись раздавленные ракушки, сломанные игрушки, одежда и всякий мусор. В гостиной лежал потрепанный травянисто-зеленый ковер, и громоздилась викторианская мебель черного дерева, вся исцарапанная, с выцветшей обивкой в пятнах. Кристина принесла кофе в белых кружках — густой, терпкий и очень вкусный.

Потом она устроилась на диване, подвернув под себя загорелые ноги, и сказала:

— Я тут подумала. Лорели Хату подыскивает себе работу. Она могла бы приходить сюда днем за двадцать пять в неделю, а я смогла бы устроиться официанткой в Кариби. Получала бы сорок-сорок пять. Правда, добираться не так близко. Да и наш сад в порядке. Шесть долларов я получила от Геса за крабов на прошлой неделе. Так что с тем, что ты присылаешь, нам хватает. Поэтому вся моя затея, наверное, пустая болтовня. Разве что временами бывает одиноко и поговорить-то не с кем, кроме маленьких детей.

— Ты разобралась с налогами? — спросила Кэтти.

— Я сама отвезла деньги, и мистер Олни объяснил мне, откуда набежали эти полпроцента в месяц. Квитанция там, в хлебнице, сестричка.

— Кристина, ну а как ты вообще живешь?

Сестра ответила с легкой улыбкой:

— Макс все еще бывает здесь.

— Ты же собиралась его выгнать.

— Я еще не решила окончательно, — вздохнула Кристина. Потом еще раз оглядела меня. — Вы работаете вместе с Кэтти, мистер Макги?

— Нет. Мы познакомились через Чуки Макколл. У меня тут дело в этом районе, ну я и подвез вашу сестру.

Ни с того ни с сего Кэтти спросила:

— Ты выбросила папины письма, когда разбирала мамины вещи?

— Думаю, нет. Зачем они тебе понадобились?

— Хочу перечитать еще раз.

— Если они где и лежат, то скорее всего в сундуке в задней комнате, где-нибудь сверху.

Кэтти вышла. Я услышал ее быстрые шаги по деревянным ступеням.

— У вас с ней роман? — спросила Кристина.

— Нет.

— Вы женаты?

— Нет.

— Официально она еще замужем за Керром, но может потребовать фактического признания развода и через полгода будет свободна. Она сильная, красивая и умеет работать. Сейчас, конечно, выбита из колеи, но тот, кто подарит ей немного радости, увидит совсем другую женщину. Она умеет любить и, когда счастлива, все время смеется и поет.

— Похоже, ее выбила из колеи история с Джуниором Алленом?

Кристина удивилась.

— Вы все о нем знаете?

— Думаю, почти все.

— Вы, должно быть, очень ей понравились, если она рассказала вам о Джуниоре. Кэтти старше меня по годам, но моложе душой. Она плохо разбирается в людях. Я его хотела выставить отсюда. Все эти смешки да улыбочки, а глаза — холодные. Потом он взялся за нее, вскружил голову, и было уже поздно его гнать. Не стоило даже рассказывать ей, как он лапал меня при любой возможности и хохотал в лицо, когда я обзывала его разными словами. Я знала, что он околачивается здесь не просто так. Он искал, это было видно. Но что и где — я не знала. Аллен подло с ней обошелся, мистер Макги, а потом смылся. Лучше б он никогда здесь больше не появлялся, но он вернулся с нашими деньгами, стал жить с богатой женщиной. А мы что могли сделать?

— А полиция?

— Полиция? Что бы он там ни нашел, один раз это уже было украдено. А полиция никогда не жаловала семью Бэрри. Когда твой отец умирает в тюрьме, то начинаешь смотреть на полицию исподлобья.

— Когда Аллен в последний раз здесь показывался?

Безмятежное лицо Кристины напряглось, она вся сжалась от неожиданного подозрения.

— А вы, случайно, не из полиции?

— Нет. Ничего похожего.

Кристина замолчала, видимо, поняла, что страхи ее напрасны. Наконец она слегка кивнула.

— Он приезжал и уезжал. Они вместе с мадам уплывали на его катере, или же жили у ней на вилле. А около месяца назад, в один прекрасный день катер исчез, и она осталась одна. На воротах ее дома висит объявление о продаже. Мадам почти не выходит и, говорят, в последнее время много пьет. Так что, может, оно и к лучшему, что Джуниор Аллен отбыл.

— Может, и для Кэтти это к лучшему.

— Он позорил ее. Люди видели, что происходит. Они знали, что Керр ушел от нее, а Джуниор Аллен обзывал разными словами. И все это слышали. Над ней смеялись. Однажды я до крови расцарапала одному типу морду, так что при мне они уже больше не смеются. Что Кэтти точно не нужно — так это новые неприятности. Помните об этом. Я не уверена, что какая-нибудь очередная соломинка не переломит ей спину.

— Я не собираюсь причинять ей неприятности.

— Она теперь хорошо выглядит. Хрупкая, как девочка. — Кристина вздохнула: — А я, похоже, все толстею и толстею.

Тут с грохотом спустилась Кэтти, неся перетянутую резинками мятую картонную коробку.

— Они лежали в самом низу, — сказала она. — И еще там был этот снимок.

Она показала карточку Кристине, потом передала мне. Это была любительская фотография: крепкий мужчина, улыбаясь, сидел на верхней ступеньке крыльца старого дома. А рядом с ним безмятежная хорошенькая женщина в пестром платье. Мужчина одной рукой обнимал смущенную, русоволосую девочку лет пяти, которая прижималась к нему. Младшая устроилась на коленях у матери, засунув пальцы в рот.

— Старые, добрые времена, — сказала Кэтти задумчиво. — Представь, кто-то пришел бы к нам в тот день и рассказал, чем все это кончится. Думаешь, что-нибудь изменилось бы?

— Хотела бы я, чтоб этот кто-то явился прямо сейчас, — сказала Кристина. — Я бы сумела воспользоваться его предсказаниями. Мы заждались удачи, сестренка. Мы обе.

Я поднялся.

— Поеду по своим делам и на обратном пути заберу тебя, Кэт.

— Ждать вас к обеду? — спросила Кристина.

— Лучше не надо. Не знаю, сколько времени у меня уйдет.

Город на Кэндл-Ки вытянулся вдоль скоростной автострады. Остров в этом месте сужался. Неподалеку начинался мост, по которому машины выезжали с острова и мчались на юго-запад. Город здорово потрепало в шестидесятом, но он выглядел свежим и начищенным, с новыми бензоколонками, прибрежными мотелями, ресторанами, магазинами сувениров и морских снастей, причалами и почтовыми отделениями.

Я остановился у большой бензоколонки. Управляющий составлял у стойки опись имущества. Это был сутулый, сморщенный человечек, бледный, как утопленник, с неопрятной черной шевелюрой. Звали его Ролло Уртис. Он встретил меня настороженным взглядом, обычным у продавцов.

— Мистер Уртис, моя фамиля Макги. Я пытаюсь разыскать некоего Амброза Аллена. По моим сведениям, он несколько месяцев работал на вас.

— Джуниор Аллен. Да, он здесь работал. А в чем, собственно, дело?

— Да дело-то известное. — Я достал из бумажника клочок бумаги, посмотрел на него и положил обратно. — Вот тут неоплаченный счет, двести двенадцать долларов двенадцать центов. Из отеля «Прибрежный», в Майами, еще мартовский. Они передали его в наше агентство, а у них он отметился, как прибывший из Кэндл-Ки.

Уртис обнажил в ухмылке зубы.

— Это теперь для него мелочь. Мистер Джуниор Аллен не обращает внимания на такую ерунду. Если вам удастся его найти, он скорее всего, рассчитается сразу, крупными купюрами, и обронит: «Сдачи не надо, это вам за труды».

— Я не вполне вас понял, мистер Уртис.

— Он уволился в феврале и внезапно разбогател.

— Получил наследство?

— Не уверен, что это так. Люди разное болтают. Его не было около месяца, потом он вернулся на собственном большом катере, одетый с иголочки, с золотыми часами не меньше долларовой монеты на руке. Скорее всего, какая-нибудь женщина сама отдала ему свои денежки. Он из тех, кто вынуждает женщин делать вещи, которые по трезвом размышлении им бы вовсе не понравились. Приехав сюда, он сразу поселился у сестер Бэрри. Тогда, год назад, еще была жива их мать. Девчонкам сильно не везло — и той, и другой. Кэтти хороша, как картинка, но он быстро заморочил ей голову. А когда получил деньги, бросил ее и переехал к мисс Аткинсон. Это моя давняя клиентка, и я готов был поклясться, что она на такие штучки не клюнет. Но клюнула! И в результате у меня стало клиенткой меньше. Бог знает, где Джуниор сейчас. Возможно, мисс Аткинсон это и известно, но она вряд ли сообщит вам. Для нее это больная тема. Уже больше месяца Джуниора Аллена тут никто не видел, вот что я вам скажу.

— Он устраивал вас как работник, мистер Уртис?

— Если б не устраивал, я бы его не держал. Нет, он был вполне на высоте. Расторопный, хороший ремонтник, просто незаменимый, когда у нас аврал. Коллеги его любили. Он все время улыбался и всегда чинил здесь что-нибудь или поправлял. Разве что был излишне вежлив с женщинами, которых обслуживал. Я имею в виду хорошеньких женщин. Ну, втирал иногда очки, но никто не жаловался. Откровенно говоря, я огорчился, когда он уволился. В нынешние времена люди не хотят работать.

— Можно было на него положиться в денежных делах?

— Я бы сказал, да. Не думаю, чтобы он остался кому-нибудь должен после того, как уволился, а если даже и задолжал, то наверняка сумел расплатиться, через месяц, когда вернулся. По-моему, он как-то вытянул эти деньги из мисс Аткинсон. Если так, то она может иметь к нему претензии, ну а мне жаловаться нечего.

— Где я могу ее найти?

— Кого? Мисс Аткинсон? Видите вывеску впереди на шоссе? Сразу после нее поворачивайте направо, езжайте прямо до набережной и опять направо. Ее дом будет второй по правой стороне, белого цвета, невысокий и длинный.

Это был один из тех флоридских домов, которые я ненавижу. Всюду камень, кафель, стекло, алюминий. Ледяная, прямо-таки больничная атмосфера. Все эти дома кажутся просто сложной системой коридоров, тамбуром перед так и не построенным вместилищем настоящего тепла и уюта. Попав в комнаты, начинаешь ловить себя на мысли, что все время ждешь какой-то неприятности… Чувствуешь, что сейчас распахнется дверь, тебя вызовут и произойдет что-то ужасное, прежде чем удастся отсюда выбраться. В таком доме жильцы не оставляют следов, и после их отъезда помещение выгладит так, словно здесь лишь недавно смыли кровь.

Чахлые и высохшие кусты заполняли палисадник. Грязно-белый «тандерберд» примостился в двойном гараже. Свежая красно-белая вывеска гласила, что Джефф Бока будет счастлив продать это владение кому угодно. У главного входа я остановился и нажал на пластиковую кнопку. Раздалось треньканье, потом послышались приближающееся шлепки сандалий по кафелю. Белая дверь распахнулась, и я отбросил все, что успел навоображать о внешности мисс Аткинсон.

Она оказалась высокой, стройной женщиной, на вид чуть за тридцать. Кожа была такая белая, что выделялась пятном в полумраке, словно изображение на мелкозернистой пленке, и чуть светилась, как у ребенка или у манекенщицы. Длинные прекрасные руки и хрупкие запястья, темная волна волос, нежные подвижные черты точеного лица — все это производило впечатление чего-то слишком тонко сработанного, слишком тщательно взращенного, слишком красиво нарисованного и совершенно несовместимого с естественными состоянием человека. Большие, чуть раскосые глаза, очень темные и широко расставленные. На ней были темные бермуды, сандалии и накрахмаленная бело-голубая блузка. Никаких украшений. Губы лишь слегка тронуты помадой.

— Кто вы? Что вам угодно?

Говорила она тихо, быстро и напряженно, прекрасные губы подрагивали. Казалось, она на грани нервного срыва и с огромным трудом держит себя в руках. От нее шел густой и тяжелый запах бренди, впрочем, ее и без того выдавали неуверенные движения и бегающий взгляд, который она явно не могла сфокусировать.

— Мисс Аткинсон, меня зовут Трэвис Макги.

— Ну? Ну? Что вам нужно?

Я попробовал принять безразличный, спокойный вид. Это я умею. У меня подходящее лицо. Загорелый американец. Светлые глаза и ослепительно белые зубы на смуглой скуластой физиономии. Симпатичные морщинки киногероя в уголках глаз и застенчивая подкупающая улыбка. Мне говорили, что, когда меня вынуждают применять силу, я похож на дьявола, выскочившего из самых жутких закоулков ада. Однако сам я так не думаю. В зеркале я неизменно вижу лицо этакого молодого инженера из старых фильмов, строящего мост через реку, несмотря на всевозможные напасти, вплоть до отравленной стрелы, торчащей из его мужественного плеча.

Так что внешность моя должна была ее обезоружить. Когда тебе что-то дано природой, то нельзя этим не воспользоваться. Многие грабители выглядят как люди, заслуживающие абсолютного доверия.

Ты используешь свою мимику, чтобы строить гримасы, играть роль, подхватывать реплики. Ежедневно при каждой встрече с разными людьми ты становишься таким, каким, по твоему мнению, тебя хотят видеть, или, если у тебя другие цели, то таким, каким не хотят. Будь это не так, спрятаться было бы невозможно.

— Я всего лишь хотел поговорить с вами о…

— Я показываю дом только по предварительной договоренности. Таковы условия. Мне очень жаль.

Эту дикцию им прививают еще в тех маленьких школах, куда они ходят, прежде чем поступить в те большие колледжи, названия которых у всех на слуху.

— Я хотел поговорить с вами о Джуниоре Аллене.

Я предвидел с полсотни возможных реакций на эту фразу, но того, что случилось, никак не ожидал. Глаза ее потускнели, точеные ноздри расширились, челюсть отвисла. Вся ее великолепная стать пропала, и поза стала уродливой.

— Вот и началось, — сказала она дрожащим голосом и повторила. — Вот и началось. Я что, подарок? Что-то было оплачено?

Она повернулась и заспешила прочь, споткнулась и чуть не упала в конце прихожей. Хлопнула дверь. Я постоял в тишине. Потом услышал приглушенный звук, совсем тихий, агонизирующий. Видимо, ее рвало. Лучи полуденного солнца скользнули по светлой поверхности стен. Я вступил в полумрак дома, навстречу прохладному дуновению кондиционера, и, соблюдая формальности, прикрыл дверь.

Ей все еще было дурно. Быстро и без шума я обследовал весь дом. Он был захламлен так же, как и дом Кристины, но это была другая разновидность мусора. Стаканы, грязные пепельницы, нетронутая еда, одежда, разбитые в гневе вещи. Но никакие жизненные бури не могли оставить в этом ледяном доме даже царапины. Обработать все в течение тридцати секунд пожарным рукавом — и все заблестит в каплях росы. Кроме нас здесь никого не было. В этом большом доме мисс Аткинсон жила, словно слабое и больное животное в клетке.

Я услышал звук льющейся воды и постучал в закрытую дверь.

— С вами все в порядке?

Послышалось невнятное бормотание. Слов я разобрать не мог, но голос звучал скорее утвердительно. Я бродил по дому, и он вызывал у меня раздражение. В кухне я обнаружил гигантскую посудомойку. Найдя большой поднос, прошелся по комнатам, собирая чашки, стаканы и тарелки. Пришлось трижды возвращаться. Засохшую еду я счистил в мусорный бак. Макги — домохозяка. Включив машину, я почувствовал себя немного лучше. Вернулся к двери и прислушался. Ни звука.

— Эй! С вами все в порядке?

Дверь отворилась, она вышла и прислонилась к стене прямо возле ванной. Мертвенная бледность покрывала ее лицо, круги под глазами стали еще больше.

— Вы согласны сюда въехать? — спросила она без всякого выражения.

— Я пришел лишь затем…

— Утром я глянула в зеркало и подумала, что с чего-то надо начать, так что я хорошенько вымылась. Несколько раз намылила голову, все терла и терла, потом застелила кровать, нашла даже ящик с чистым бельем — совершенно случайно. Вам везет, не так ли, а? Удивительное совпадение, если только вы хотите начать с чистой страницы.

— Мисс Аткинсон, не думаю, что вы…

В ее взгляде мелькнула жуткая пародия на чувственность, жалкое неприкрытое вожделение.

— Надеюсь, ты в курсе всех моих привычек и склонностей, милый?

— Да выслушайте же меня, наконец!

— И ты не рассердишься, если я сначала выпью. После нескольких рюмок я все проделываю много лучше.

— Ей-Богу, мисс, я не от Джуниора Аллена, я не видел его ни разу в жизни.

— Он разве не предупреждал тебя, что я стала жутко костлявой и… — Она оборвала свой отвратительный водевиль и уставилась на меня: — Что вы сказали?

— Я ни разу в жизни не видел Джуниора Аллена.

Она отерла губы тыльной стороной ладони.

— Зачем же вы тогда пришли ко мне?

— Я хочу вам помочь.

— В чем?

— Вы сами сказали. С чего-то нужно начать.

Она смотрела на меня, не понимая, потом — с тяжелым сомнением, и, наконец, постепенно, в ее глазах появилось доверие. Прежде чем я успел поймать ее, она обмякла и рухнула вниз, с размаху ударившись коленями о каменный пол. Скорчившись у плинтуса, она замотала головой и разразилась воющими, протяжными рыданиями. Я сгреб ее в охапку. Ее всю передернуло, когда я к ней прикоснулся. Она казалась легкой, как пушинка. Я отнес мисс в спальню и уложил ее на свежезастеленную кровать. Рыдания внезапно прекратились. Она замерла, как засохшая ветка и, закусив губы, следила за мной пустыми остекленевшими глазами. Я снял с нее сандалии и накрыл пледом. Чтобы ослабить свет, прикрыл жалюзи. Она все так же беспомощно смотрела на меня. Я принес табуретку, поставил возле кровати, сел, взял ее узкую руку, покрытую испариной, и сказал:

— Ну вот. Как вас зовут?

— Лоис.

— Лоис, все в порядке. Поплачьте. Пусть горе выйдет из вас со слезами. Расслабьтесь.

— Я не могу, — прошептала она. И вдруг снова начала рыдать. Выдернув руку, она отвернулась и зарылась лицом в подушки. Рыдания сотрясали ее тело.

Я мог лишь догадываться, что пойдет ей на пользу, а что — во вред. Приходилось действовать наудачу. Я основывался на своем знании психологии одиноких людей. Обычно они жаждут излить душу. Я погладил ее, совершенно отстраненно, словно успокаивая испуганного зверька. Сначала она отшатывалась и дергалась при каждом прикосновении, потом — лишь вздрагивала, но вскоре и это прошло. Икнув, Лоис свернулась клубочком и затихла, погрузившись в сон.

Я отыскал ее ключи. Оставив Лоис в затененной комнате, вышел, закрыв за собой дверь. Узнав расписание автобусов, вернулся к Кэтти и отвез ее на автобусную станцию, чтобы она вовремя успела на работу. Я объяснил ей ситуацию, не вдаваясь в подробности. Впрочем, она и не спрашивала, почему мне пришлось здесь задержаться.

Глава 5

Доктора звали Рамирес. Он был похож на шведа. Осмотр Лоис продолжался долго.

Наконец доктор вышел, и я усадил его пить плохой кофе моего собственного приготовления.

— Как она?

— Как вы впутались в это дело, Макги?

— Я просто заехал задать ей парочку вопросов, и тут она грохнулась в обморок.

Он помешал ложечкой кофе.

— Милосердный самаритянин, да?

— Что-то вроде того.

— Нужно оповестить ее близких.

— Думаете, таковые имеются?

— Тогда нужно учредить опеку. Каково ее финансовое положение?

— Понятия не имею.

— Прекрасный дом. Прекрасная машина.

— Доктор, как она себя чувствует?

— На нее подействовало сразу несколько факторов. Недоедание. И такая высокая степень алкогольного отравления, что у нее появились слуховые галлюцинации. Но первопричина ее состояния — сильнейший эмоциональный стресс.

— Ваш прогноз?

Он смерил меня оценивающим взглядом.

— Начистоту? Клубок нервов и кусочек гордости — вот все, что от нее осталось. Держите ее на транквилизаторах. Восстановите силы, давайте столько калорийной пищи, сколько она сможет съесть. Пусть больше спит. И главное — никакого контакта с тем, кто довел ее до этого срыва.

— Неужели мужчина может привести ее в такое состояние?

— Да, определенный тип мужчин способен поступить так. Мужчина вроде того, что жил с ней.

— Вы знали его?

— Нет. Но я слышал. Сначала он был с Кэтрин Керр, потом — вот с этой. Резкий взлет по социальной лестнице, а?

— Следует ли с ней говорить об Аллене?

— Если она захочет. Если сможет вам довериться, такой разговор пойдет ей на пользу.

— Хотел бы я знать, что все-таки случилось?

— Нечто такое, с чем она не могла смириться, просто не могла так жить.

— Интересно, что же это такое было?

— Макги, думаю, можно без особого преувеличений сказать, что вы спасли ей жизнь.

— Но вдруг она не захочет довериться мне?

— Как и любому другому. Это тоже следствие душевного расстройства. Сомневаюсь, стоит ли ей оставаться здесь.

— Когда она сможет встать с постели?

— Я забегу завтра примерно в это же время. Тогда и смогу ответить на ваш вопрос. Давайте ей эти таблетки — по одной каждые четыре часа. Вы останетесь здесь с ней?

— Да.

— Омлеты, наваристый суп — столько, сколько она способна съесть. Если вдруг появится сильное возбуждение, пусть примет одну из этих пилюль. Уговорите ее поспать. И беседуйте с ней! Завтра мы подумаем о сиделке. Похоже, с ней скверно обращались, может, даже били, но у нее крепкий организм.

— Если я останусь здесь, кто-нибудь поднимет шум?

— Вы оба взрослые люди. И вы не похожи на идиота, Макги, а тем более на убийцу, который попробовал бы заняться с ней любовью в ее нынешнем состоянии. Я верю вам на слово. И уж если кому не понравится ваше временное пребывание здесь в роли санитара, можете сослаться на то, что я вас прислал.

— Я буду слишком занят по хозяйству, чтобы вести лишние разговоры.

— Она совершенно опустошена и разбита. Думаю, теперь будет спать долго. Но лучше, чтобы кто-то был здесь, когда она проснется.

Пока Лоис спала, я собрал всю грязную одежду и постельное белье, отвез в город и сдал в прачечную. Накупил разной снеди. Когда я вернулся, она лежала почти в той же позе, в которой я ее оставил, и тихо посапывала. До сумерек я прибирался в доме, время от времени заглядывая к ней.

Потом я услышал тихий возглас из спальни. Лоис сидела на кровати. Я включил свет. Она смотрела на меня широко раскрытыми и затуманенными глазами.

Соблюдая дистанцию в три метра, я произнес:

— Меня зовут Трэвис Макги. Вам стало плохо. Здесь побывал доктор Рамирес. Он вернется завтра. Я останусь в доме, так что вы будете в полной безопасности.

— Я словно возвращаюсь откуда-то издалека, — прошептала она. — Я не видела снов, если только… если это не сон.

— Я собираюсь приготовить вам немного супа. И дам таблетку.

— Я ничего не хочу.

Я зажег все лампы. Она долго разглядывала меня. Я уже выяснил, где и что здесь лежит. Достал не слишком броскую ночную рубашку и халат из китайского шелка и разложил вещи у нее в ногах.

— Если вы в силах, Лоис, переоденьтесь и приготовьтесь ко сну, пока я варю суп. Ванна вымыта.

— Что здесь происходит? Кто вы?

— Мамочка Макги, — усмехнулся я. — Не спрашивайте. Принимайте все как должное.

Я разогрел консервированный суп, добавил в него сметаны и поджарил один тост с маслом. Когда я вернулся, она уже была в постели. Надела ночную рубашку и пижамную куртку. Свои спутанные черные волосы собрала на затылке и стерла с губ последние следы помады.

— Меня знобит, — сказала она тихим дрожащим голосом. — Можно мне выпить?

— Это зависит от того, как вы справитесь с супом и тостом.

— С супом — да, с тостом — нет.

— Вы можете есть сами?

— Разумеется.

— Примите таблетку?

— Что это?

— Доктор Рамирес сказал, что это слабый транквилизатор.

Я присел рядом. Она зачерпнула ложкой суп. Рука дрожала, ненакрашенные ногти обломались, на изящной шее лиловел старый синяк. Она нервничала, ощущая мой пристальный взгляд, поэтому я принялся болтать о том о сем. Ознакомил ее с умозрительной теорией Макги насчет туристов. Любому жителю Огайо, пересекающему границу Флориды, необходимо прикрепить к поясу металлический ящичек. Каждые девяносто секунд звонит звонок, и из ящичка выскакивает долларовая бумажка. Ближайший абориген хватает ее. Это полностью решает проблему чаевых. В местах, где скапливаются сотни приезжих, стоял бы постоянный трезвон.

Но Лоис трудно было рассмешить. Еще немного, и она бы совсем сломалась. Самое большее, что мне удалось — это вызвать на ее лице едва уловимую тень улыбки, быстро промелькнувшей на ее лице. Она съела почти весь суп и дважды надкусила тост. Я отставил еду в сторону. Лоис прилегла и зевнула.

— Нальете мне?

— Попозже.

Она хотела что-то сказать, но глаза ее затуманились и закрылись. Через несколько секунд она спала. Во сне Лоис расслабилась и помолодела. Я погасил в спальне свет. Через час зазвонил телефон. Некто хотел продать мне симпатичную виллу в Марадон-Хейтс.

Пока Лоис спала, я отправился на поиски личных бумаг и вскоре обнаружил в гостиной за книгами традиционную железную коробку. Она с готовностью открылась, легко поддавшись домогательствам согнутой скрепки.

Свидетельство о рождении, брачный контракт, постановление о разводе, ключи от банковского сейфа, разные фамильные документы, декларации о доходах.

Я разложил все это на столе и постепенно составил себе представление о ее нынешнем положении. Три года назад она получила при разводе долю имущества, частью которого был этот дом. Доход ей приносил капитал, помещенный в банк в Хартфорде, штат Коннектикут. Это были семейные деньги, они давали ей немногим больше семи сотен долларов в месяц, без права распоряжения основным капиталом. В девичестве ее фамилия была Фейрли. Ее старший брат, Д. Харпер Фейрли, живет в Нью-Хейвене. На столике в прихожей громоздилась куча нераспечатанной почты. Я просмотрел ее и обнаружил, что самые разные люди гневно требуют оплаты своих счетов. Еще я нашел конверты с чеками из ее банка, тоже нераспечатанные — за май, июнь и июль. Ее собственная чековая книжка лежала в верхнем ящике бюро в гостиной. Бюро представляло из себя этакую новомодную штуку, встроенную в стену. Лоис уже некоторое время не производила перерасчеты, и на глаз я прикинул, что у нее на счету еще осталась пара сотен долларов.

В девять тридцать я позвонил О. Харперу Фейрли в Нью-Хейвен. Мне сказали, что он болен и не может подойти к телефону. Я попросил позвать его жену, услышал мягкий приятный голос и представился.

— Мистер Макги, — ответила супруга, — Лоис, возможно, говорила вам, что пару месяцев назад у Харпера случился тяжелый сердечный приступ. Уже несколько недель он прикован к постели, и сколько это все еще продлится, неизвестно. Уверяю вас, ее переезд сюда совершенно невозможен. Хотя он ее единственный близкий родственник. А я-то удивлялась, что ее давно не слышно. Если она попала в переделку и нуждается в помощи, мы можем только надеяться, что все обойдется. А пока мы в самом деле ни на что большее не способны. У нас трое детей-школьников, мистер Макги. Я даже не хочу говорить обо всем этом Харпу. Боюсь лишний раз его волновать. Я уже врала ему, что Лоис звонила, с ней все в порядке и она беспокоится за брата.

— Через несколько дней я точно выясню, что с ней, — сказал я. — И что нужно предпринять.

— Но ведь у нее хорошие друзья.

— В последнее время никого нет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне кажется, она порвала со своими хорошими друзьями.

— Попросите ее, пожалуйста, позвонить мне, когда она будет в состоянии. Я очень переживаю. Но ничем не могу помочь! Я не вправе оставить Харпа сейчас и не имею возможности принять ее у себя.

Итак, помощи от родных ждать не приходиться. К тому же эта женщина стала усиленно интересоваться, кто я такой. Я почувствовал, что Лоис не очень-то ладила с женой брата. А я-то надеялся, что кто-нибудь явится сюда и возьмет заботу о больной на себя. Да, похоже я встал здесь на прикол, по крайней мере на время.

Я постелил себе в соседней со спальней комнате, оставив обе двери открытыми.

Среди ночи меня разбудил звук разбитого стекла. Натянув брюки, я пошел посмотреть, что происходит. Кровать была пуста. Ночная рубашка, изодранная в клочья, и пижамная куртка валялись на полу.

Я обнаружил Лоис в кухонной нише, где она воевала с бутылками. Я включил свет и в белом сиянии флюоресцентных ламп увидел ее совершенно голую среди разлитого ликера и разбитого стекла. Женщина смотрела прямо на меня, но вряд ли узнавала.

— Где Фанка? — выкрикнула она. — Где Фанка? Я слышала, как она пела.

Лоис была прекрасно сложена, но слишком худа. Под кожей проступали кости, торчали ребра. Кроме худосочной груди и бедер на ее теле больше не было ни грамма жировой ткани, а живот припух, как у голодающей. Я поднял ее на руки. Чудом она не порезалась. Вдруг с неожиданной силой Лоис принялась вырываться, скуля, царапаясь и кусаясь. Я отнес ее назад в постель и, когда она перестала сопротивляться, заставил проглотить еще одну таблетку. Та вскоре подействовала. Я выключил свет и сел рядом. Лоис крепко держала меня за руку и боролась с действием лекарства, то погружалась в полусон, то снова пытаясь встряхнуться. Я мало что понимал из ее бормотания. Казалось, она то обращалась ко мне, то снова уходила в воспоминания о недавнем прошлом.

Вдруг, совершенно внятно и твердо, с глубоким возмущением, она вполне сознательно произнесла:

— Я не буду этого делать!

Спустя минуту, она вновь повторила, но теперь уже дрожащим голосом готового расплакаться ребенка:

— Я не буду этого делать!

Сердце мое готово было разорваться от жалости.

Наконец, она заснула. Я умылся, припрятал оставшийся ликер и лег в постель.

Утром Лоис уже была способна здраво рассуждать и даже почувствовала голод. Она съела омлет и ломтик тоста, вздремнула немного, а потом пожелала поговорить со мной.

— Вначале мне было очень нелегко, — сказала она. — Живешь здесь круглый год и хочется, чтобы люди хорошо о тебе отзывались. Стараешься понравиться. Здесь ведь все про всех знают. Я встретила его на заправке. Он был очень приветлив и обходителен, только немного дерзок. Если бы я сразу осадила его… Но я не слишком опытна в таких делах. Похоже, я всегда была застенчивой. Не люблю жаловаться на тех, кто меня обслуживает. А сталкиваясь с уверенным в себе человеком, я не знаю, как себя с ним держать. Все дело было в том, как он говорил со мной и как на меня смотрел. А однажды, на заправке — верх у машины был опущен — он стоял у двери с моей стороны и вдруг положил мне руку на плечо. Никто ничего не заметил. Он просто положил руку, а я попросила его этого не делать. Он засмеялся, руку убрал, но после этого случая вел себя со мной все более откровенно.

Я не пожаловалась его хозяину, а просто решила там больше не заправляться. Потом я как-то забежала на рынок, а, когда вышла, увидела, что он сидит в моей машине. Очень вежливо он попросил меня подбросить его до станции. Я сказала: «конечно». Чувствовала, что он что-нибудь выкинет, сама не знаю что. Подумала: если он станет приставать, я остановлю машину и велю ему выйти. В конце концов, сейчас не ночь. Но, как только я села в машину, захлопнула дверцу и включила зажигание, он повернулся и… обнял меня. Это было настолько… настолько немыслимо, Трэв, и в то же время ужасно, что просто парализовало меня. Я думала, что потеряю сознание. Мимо шли люди, но им не было видно, что творится в машине. Я не могла пошевелиться, не могла ни слова сказать, даже собраться с мыслями. Люди вроде меня, уж если реагируют, то слишком сильно.

Наконец, я отпихнула его и заорала, чтобы он убирался. Не переставая улыбаться, он не спеша вылез из машины. А потом сунул голову в окошко и спросил что-то вроде того, не отнеслась бы я к нему получше, будь он богат. Я крикнула, что не продамся ни за какие богатства мира. Знаете, есть что-то завораживающее в его курчавых белых волосах, в смуглом лице и маленьких голубых глазках. Когда ему повезет, заявил Аллен, он вернется и посмотрит, как я себя поведу. В общем, что-то в этом духе…

Эта часть ее воспоминаний была высказана четко и сознательно, что совсем не вязалось с тем сумбуром, который творился в ее голове. Мозг отказывался пока ей служить, но чувствовалось, что у нее — острый и проницательный ум. Уже засыпая, она искоса взглянула на меня и прошептала:

— Думаю, таких, как я, много. Мы раскрываемся либо слишком рано, либо слишком поздно, либо замыкаемся в себе. Беспокойные, нервные, не от мира сего. Возможно, мы жертвы. А Джуниоры Аллены не сомневаются ни в себе, ни в нас. Они знают, как нас использовать, как завлечь, прежде чем мы сообразим, как этому воспротивиться. — Она нахмурилась. — Похоже, они инстинктивно угадывают, как сыграть на нашем потаенном желании подчиняться такому диктату. Трэв, я была одинока. Я старалась быть приветливой и дружелюбной. Пыталась не выпасть из окружающей жизни, хотела стать ее частью.

Рамирес приехал после обеда, как раз тогда, когда она на спор съела больше, чем сама ожидала. Он осмотрел ее и сказал мне:

— Уже получше. Организм — очень сложная и запутанная штука, Макги. Вот, все физические ресурсы были полностью исчерпаны. Оставались только нервы, да и те на пределе. Может, нам удастся снять напряжение. Вы не поверите, но ее организм удивительно живуч…

Я рассказал ему о переговорах с родственниками и о полуночном поединке на кухне.

— Ее опять может охватить возбуждение, хотя уже, видимо, и не такое сильное.

— Может, подумать о санатории?

Он пожал плечами.

— Если вам все это осточертело, давайте подумаем. Но так для нее лучше. Я думаю, так она быстрее поправится. Хотя не исключено, что она попадет в эмоциональную зависимость от вас, если привыкнет изливать вам душу.

— Мы с ней уже разговаривали.

Он уставился на меня.

— Не возьму в толк, почему вы так с ней возитесь!

— Жалость, наверное.

— Одна из самых коварных ловушек, Макги.

— Чего теперь ожидать?

— Думаю, по мере выздоровления она будет становиться все более спокойной, сонливой, апатичной. И, повторяю, попадет к вам в зависимость!

— Вчера вы сказали, что ей лучше уехать отсюда.

— Посмотрим. Я приду проведать ее завтра.

Был вторник. Грозовые тучи вскоре закрыли все небо. После долгого, душного затишья задул ветер и хлынул дождь. Шум ливня испугал Лоис. В нем ей слышались разговоры и смех сотен людей, словно все комнаты этого стерильного дома были набиты подвыпившими гостями. Она пришла в такое возбуждение, что мне пришлось дать ей вторую таблетку успокоительного. Проснулась Лоис уже в темноте, простыня и матрас были влажны от пота. Она сказала, что вполне в силах принять душ, пока я буду менять белье. Я нашел последний чистый комплект. Вдруг она еле слышно позвала меня. Лоис скорчилась на полу ванной, мокрая, голая и бледная как смерть. Я завернул ее в большой желтый махровый халат, насухо вытер и отнес в кровать. Ее зубы стучали. Я принес теплого молока. Она долго не могла согреться. Дыхание было прерывистым, изо рта пахло чем-то кислым.

Лоис проспала до одиннадцати, немного поела и поболтала со мной. Она не желала говорить при свете и не отпускала мою руку, чтобы постоянно чувствовать мое присутствие.

На этот раз я узнал гораздо больше, хотя и в общих чертах. Она была уверена, что Джуниор Аллен исчез навсегда, а он вернулся на сверкающем катере, в новеньком светлом костюме, трогательно покорный, раскаявшийся и мечтающий заслужить ее благосклонность. Он причалил у ее пирса, прямо через дорогу от дома. Она просила оставить ее в покое. Выглядывая из окон, наблюдала, как он безутешно сидит у нового катера. Как-то раз она, не выдержав, в сумерках вышла к причалу, выслушала очередную порцию оправданий, а потом поднялась на борт осмотреть судно. Как только они оказались в каюте, он снова заулыбался, стал напорист, груб и попытался овладеть ею. Она долго отбивалась, но он мало обращал на это внимания. Поблизости никого не было и никто не услышал ее криков. В конце концов, измученная и отупевшая, она отдалась ему, понимая, что он не совсем в себе, и надеясь, что на этом все закончится. Но ничего не закончилось. Он продержал ее на катере два дня и две ночи. А когда почувствовал, что она настолько утратила чувство реальности, опустошена и связана с ним грехом, что не оказывает даже символического сопротивления, то перебрался к ней в дом.

— Я не могу этого до конца объяснить, — прошептала она в темноте. — От прошлого не осталось и следа. Единственное прошлое, которое я знала, был он. Настоящее он заполнял целиком, а будущего не было вовсе. Я не чувствовала к нему даже отвращения. Вообще не воспринимала его как человека. Он был силой, которой я должна была подчиняться. Постепенно самым важным для меня стало угодить ему — едой, которую я готовила, коктейлями, которые смешивала, одеждой, которую стирала, и непрерывным сексом. Легче было все время оставаться навеселе. Если он был удовлетворен, то даже такую жизнь можно было вынести. Этот человек превратил меня в существо, озабоченное только его прихотями. Поминутно я смотрела на него, пытаясь убедиться, что выполняю его желания. Я зависела от него. — Ее рука крепко сжала мою. — Даже секс был не удовольствием, а зависимостью. Что-то вроде смертельного освобождения, взрыва, разрушения. Он знал, как этого добиться, и смеялся надо мной. Потом мы уплывали на катере, и все продолжалось. А когда возвращались — опять начиналось одно и тоже. Я уже не ждала, что это когда-нибудь кончится. Некогда было об этом думать, каждую минуту я была занята.

Утомившись долгим рассказом, Лоис заснула.

Я решил прогуляться и вышел из дома. Тропическая ночь опустилась на остров. От почвы шли влажные испарения, стрекотали насекомые, ухали древесные жабы. Залив так и лоснился под луной. Я сидел в конце пирса, отгонял сигаретным дымком москитов и думал, почему отношусь к Лоис с таким цинизмом.

Несомненно, она тонко чувствующая и мыслящая женщина, несомненно также, что Джуниор Аллен жесток и груб, и все же я никак не мог понять, каким образом он сумел довести ее до такого состояния. Конечно, с викторианской точки зрения, такая жизнь хуже смерти, но ведь Лоис — взрослый человек! Неважно каким способом, но Джуниор стал ее любовником и со временем добился взаимности — хотя бы чисто физической. Я обдумывал причины, по которым потерпел фиаско ее брак, и мне пришло в голову, что, возможно, Лоис — просто истеричка, вообще склонная к нервным срывам, а Джуниор Аллен сумел ускорить этот процесс.

Я следил за движущимися огнями судна, входившего в пролив, слушал надсадные стенания какой-то ночной птицы и обиженные вопли одинокой кошки. Потом вернулся в дом, убедился, что Лоис крепко спит, и улегся в соседней комнате.

Глава 6

Утром она плотно позавтракала и вообще выглядела бодрее, чем накануне, так что я решил, что на время могу покинуть Лоис.

Я вывел из гаража «Мисс Агнесс», прихватил белье из прачечной, после чего позвонил Джеффу Бока, дельцу, чей рекламный щит красовался перед домом Лоис Аткинсон.

Его розовая круглая голова была похожа на детский мяч. У него полностью, почти до неприличия, отсутствовали волосы, как это бывает после болезни. Лысый череп, ни малейшего намека на брови и ресницы. На гладком лице выделялись янтарно-желтые глаза, а когда он заговорил, я увидел мелкие острые зубки такого же цвета.

— Конечно, я бы в момент загнал эту хибару. Но тогда следовало бы показать ее клиентам. А этого я не могу, пока идиотка Лоис гадит там в каждом углу. Я привозил покупателей. Дважды. Ну и чем это кончилось? Весь дом в дерьме, и она сама в дерьме. Первый раз держалась минут десять, потом начала орать на моих клиентов. Второй раз вообще не пустила нас на порог. Хибара принадлежит только ей, и катитесь отсюда подальше!

— Просторный дом с видом на море, — сказал Джефф, — в прекрасном районе. Я завтра же толкнул бы его тысяч за сорок пять — пятьдесят, но, приятель, никто ведь не станет покупать кота в мешке, то есть дом, который нельзя осмотреть… — Он сердито тряхнул головой. — Буду в тех краях, уберу свою табличку к чертовой матери.

— Если она все же захочет его продать, то после отъезда Аткинсон я оставлю вам ключи.

— А в каком сейчас виде дом?

— Будет в полном порядке.

— Кстати, что вы имели в виду, когда сказали: если она все же…

— Ну, если по трезвому размышлению она не изменит своего решения.

— Лучше бы ей уехать. Здесь у нее были друзья. Хорошие, между прочим, люди. Пока этот ковбой с бензоколонки не переехал к ней, и она не начала заливать за воротник.

— А вы, я вижу, этого не одобряете!

Он показал мне свои зубки.

— Здесь — приличное место!

— Все они, эти женщины, такие, приятель.

Я пошел прочь, а он продолжал стоять в дверях своего шлакоблочного оффиса. В ярких лучах солнца его лысый розовый череп отливал серебром.

Рамирес приехал во второй половине дня и очень удивился, обнаружив насколько улучшилось состояние Лоис. После обеда она оделась. Правда, держалась замкнуто, выглядела сонной и двигалась с явным трудом. Вечером у нее опять случился срыв. И снова, лежа в темноте, она заговорила.

— Вопреки ему, Трэв, я начала возвращаться к жизни. Стала осознавать, что он пытается уничтожить меня, но поняла, что сделать это ему не удастся. Оказывается, в моей душе еще остался уголок, куда я могла бы от него спрятаться. И вот теперь, к чему бы он ни принуждал меня, я ничего больше не воспринимала. Я почувствовала, что он уже обрушил на меня все мерзости, на какие только был способен, и в некотором смысле оказалась сильнее его. Знала, что переживу этот кошмар, одержу над Алленом победу и освобожусь от него. Обнаружила, что в состоянии поднять голову и подумать о том, как от него избавиться. Но… он, конечно, не мог этого допустить. Не мог позволить мне сбросить путы.

Ей трудно было поведать мне о том, как он лишил ее всех путей к спасению. Рассказ стал путаным. К счастью, многого она просто не могла вспомнить. Он заставлял ее пить, постепенно приучая к спиртному, чтобы с ней легче было справиться. Теперь он был почти уверен — оставшись без присмотра, она уже ничего не выкинет.

Во время их последнего плавания Джуниор Аллен повел катер к Бимини. Там он взял на борт маленькую таитянку-потаскушку, Фанку, которая все делала быстрее, чем ее даже успевали попросить, и они отправились в уединенную бухту одного из островов Бэрри. Неделю простояли там на якоре и окончательно развратили Лоис Аткинсон, полностью лишив ее остатков человеческого достоинства. Обратного пути на Кэндл-Ки она не запомнила. А позже, в июне, он уехал, куда — было известно лишь ему одному; покинул Лоис, совершенно уверенный, что оставил этой кроткой женщине достаточно жутких, как взрывы, видений и ранящих, словно осколки, воспоминаний, чтобы те быстро доконали ее.

Когда Лоис стало клонить в сон, я задумался: чем объяснить поведение этого мужчины? Конечно, на свете есть люди, стремящиеся разрушить все хрупкие и прекрасные вещи, до которых они в состоянии дотронуться. Так скверный ребенок бьет и крушит все ценные безделушки в доме, мечтая привлечь к себе всеобщее внимание.

Лоис, застенчивая, милая, чувствительная, изящная и ухоженная, самим фактом своего существования бросала Джуниору Аллену вызов. Отвергнув его ухаживания, она невольно превратила этот вызов в прямое оскорбление. И хотя возвращаться на Кэндл-Ки после того, как Джуниор нашел и присвоил то, что спрятал сержант Дэвид Бэрри, было явной неосторожностью, Аллен не мог не принять такого вызова и полностью сосредоточился на том, чтобы поглотить этот редкостный тропический плод, куда более изысканный, чем Кэтти Кэрр.

Самые страшные преступления мужчины против женщины не караются законом. Улыбчивый парень, быстрый и ловкий как кошка, играющий мускулами, защищенный деньгами, свободно охотится в беззаботном и незащищенном мире, ненасытный, словно лис в курятнике. Я теперь знал, к чему влекло Джуниора. К убийству! И за символическим убийством Лоис легко могло последовать другое — уже самое настоящее кровавое и жестокое.

Пронырливый и бесшабашный, откровенный и деспотичный. Сатир с раздвоенным копытом, заросшими шерстью ушами и вечной улыбкой на лице. Вот он стоит за штурвалом своего катера собственной персоной. Любите его, поймите его, простите его и, опустив глаза, оправдайте — хоть по Фрейду, хоть по Христу. Иначе придется согласиться с непопулярным нынче мнением, что зло, порожденное отнюдь не несчастным детством подлецов и негодяев, абсолютное зло все же существует в нашем мире, существует ради известных лишь ему самому целей, словно извергающий гной последыш дьявола.

Я поцеловал Лоис в мокрый висок и прикрыл одеялом ее худенькое плечо. Она — воплощение слабости. И Джуниор — воплощение дьявола. Ну, а кто же тогда я? Макги в образе карающего ангела — это что-то несусветное. Я надеялся уравновесить бушующую в моей душе жажду отмщения собственной же алчностью или наоборот. В любом случае это упрощало рассуждения.

Вскоре у Лоис появился волчий аппетит. На нее снизошел долгожданный покой, неся с собой слабую отсутствующую улыбку, постоянную зевоту и вечную сонливость. Однако она одевалась, мы гуляли, и, по мере того, как выступающие кости вновь быстро обрастали плотью, наши ночные беседы становились все реже.

Я ухаживал за женщиной-растением, мягкой и дружелюбной, живущей в каком-то ином мире, где не надо задавать вопросов, а необходимо всего лишь есть, пить, спать и совершать неторопливые прогулки, воспринимая все это как лекарство.

Рамирес взял причитавшиеся ему деньги и ушел, не оставив на будущее никаких рекомендаций. Лоис позвонила жене брата и объявила, что с ней все в полном порядке. Со мной она теперь делилась светлыми воспоминаниями детства. Но дом ей не нравился, она все же решила от него избавиться, да и от машины тоже. Я занялся устройством ее финансовых дел, она подписала кучу квитанций и мелких чеков всем, кому задолжала. Ей хотелось сменить обстановку, но каким образом — она не задумывалась. Была не способна на усилие, необходимое для того, чтобы строить какие-то планы.

Мы собрали вещи — она почти ничего не хотела брать с собой. Полугрузовая «Мисс Агнесс» с готовностью приняла небольшой багаж. Ключи я отвез Бока, оставив ему адрес, по которому он сможет связаться с Лоис. Она подписала доверенность, я продал машину и положил деньги на ее счет.

Лоис сообщила также на почту, куда ей отправлять корреспонденцию.

Напоследок я прошелся по дому. Лоис уже сидела в машине. Я проверил окна, выключил кондиционер и захлопнул входную дверь.

Когда мы отъезжали, она даже не оглянулась. Сидела с мечтательной улыбкой на лице, обхватив руками колени.

Некоторые люди, побывав на островах, возвращаются с ракушками-пепельницами, прибитыми к доскам рыбинами или статуэтками фламинго. Трэвис Макги возвращался с Лоис Аткинсон. Неодолимая любовь к сувенирам — главная опора индустрии туризма.

— Можешь пожить у меня на яхте, пока не подыщешь место по вкусу, — сказал я ей.

— Спасибо.

— Возможно тебе захочется вернуться в Нью Хейвен, чтобы быть поближе к брату.

— Может быть…

— Ты скоро совсем окрепнешь и сможешь путешествовать.

— Наверное…

— Может, сразу подыскать для тебя отдельный дом?

— Как хочешь.

— А ты-то что хочешь??

Усилие, которое заставляло ее сделать выбор, вывело Лоис из оцепенения. Она сжала кулачки и закусила губу.

— Думаю, мне нужно остаться с тобой. — Да, на некоторое время.

Итак, ей нужно оставаться со мной. Пациент стал эмоционально зависеть от психотерапевта. Она произнесла последнюю фразу бесстрастно, ни секунды не сомневаясь в том, что я — так же, как и она — посчитаю ее решение совершенно естественным. Чуть позже она привалилась к дверце и уснула. Я разозлился. С какой стати она так уверена, что не попала в руки очередного Джуниора Аллена? Откуда берется это удушающее доверие? Вот вам зрелая женщина, которая не подозревает, что мир населен монстрами, даже столкнувшись с одним впечатляющим экземпляром. Я чувствовал: объяви я ей, что мы направляемся во владение каннибалов, где я продам ее на бифштексы, она все равно продолжала бы улыбаться мне той же джокондовской улыбкой, готовая идти за мной куда угодно.

Лично я не столь доверчив.

В каютах «Дутого флэша» стояла затхлая духота и невероятная сырость. Из-за перебоев с электричеством вырубился кондиционер. Уезжая, я оставил его работающим на самой малой мощности именно для того, чтобы избежать безобразия, которое в итоге и получил. Я включил кондиционер на всю катушку. Да, свежий воздух здесь подует не скоро. И я повез Лоис завтракать, потом доставил обратно. Она поднялась на борт, следом я втащил ее пожитки. Лоис огляделась с безмятежным интересом. Я разместил ее и ее вещи в отдельной каюте. Она приняла душ и отправилась спать.

За девять дней почтовый ящик просто вспучило. Но в результате осталось лишь несколько счетов и два личных письма.

Разобравшись с корреспонденцией, я позвонил Чуки. Она поинтересовалась, куда это я запропастился… Я был рад, что Кэтти ничего ей не сказала. Объяснил, что ухаживал за больным другом. Она дала мне телефон Кэтти, который я тут же и набрал. Кэтти говорила со мной очень сдержанно, но призналась, что она одна, и разрешила приехать, объяснив, как ее найти. Жила Кэтти на другом конце города, на верхнем этаже дешевого двухквартирного дома, который прятался за чередой магазинов и забегаловок, тянувшихся вдоль главной улицы.

«Пицца», «Гарантийная замена шин», «Листовое железо Смитти», «Таможенный склад» — ее дом был весь облеплен неновыми вывесками и растрепанными обрывками афиш, которые оповещали о давно позабытых распродажах.

Наверху было чертовски душно. Всюду голая штукатурка. Истертые сидения, солома и старый бамбук. Большой вентилятор надсадно гудел и покачивался у окна, перелопачивая горячий воздух.

На Кэтти были узкие шорты и выцветшая открытая майка. Как она объяснила, здесь живет еще одна танцовщица и девушка с местного телевидения. Сдвинув вместе два ломберных столика, Кэтти подгоняла под свою фигуру новые костюмы.

— Я не обращаюсь к портнихам, экономлю, — заметила она и предложила мне охлажденный чай.

Я сел в плетеное кресло, ощутив горячее дыхание вентилятора, и рассказал ей про мисс Аткинсон. Правда, не все. Она слушала, не переставая шить. Я откинулся назад, и моя майка прилипла к прутьям спинки. Пока я торчал на острове, наступил август. Кэтти скользила вокруг столиков, подкалывая и пришивая, подгибая и переворачивая; блестевшие от пота красивые стройные ноги и крепкие, как орех, ягодицы танцовщицы так и лезли мне в глаза. То, о чем я умолчал, рассказывая о Лоис, она в два счета могла додумать. Рот ее был полон булавок, под руками переливалась бело-золотая ткань.

— Я думала, что вы оставите эту затею, — призналась она.

— Нет.

— А почему нет, Трэв? — Булавки явно мешали ей говорить.

— В письмах к матери есть имена и адреса? — спросил я.

Она выпрямилась.

— Да. Я сложила их отдельно. Могу показать.

Она принесла мне пачку писем. Я читал, она работала. Маленький синий радиоприемник был включен, музыку слегка заглушал гул вентилятора. Радио Гавана. Голос земли мира, свободы и братства. Никаких реклам. Продавать там было уже нечего.

Я принялся за старые письма — полевая почта, отзвук давно отгремевшей войны.

«Милая женушка, у меня все в порядке и надеюсь, что у тебя тоже, и у девочек. Раздобыл чек, вышлю позже, не пытайся все вр. откладывать, покупай то, что нужно. В этот заход массу времени провожу в воздухе, это тянется уже два месяца, но у меня транспортные полеты, это не опасно ничуть, так что не волнуйся. Здесь все время дожди, даже больше, чем дома, такой сезон. У нас новый пилот. Сластену куда-то услали. Зовут его У-м Колловелл из Трои, Нью-Йорк, старлей, хороший и надежный пилот. Мы с Джорджем с ним ладим, так что об этом не беспокойся. Кормят не от пуза, но я питаюсь хорошо и чувствую себя отлично. Расскажешь Кэтти. Я рад, что ей нравится ее учитель, поцелуй ее за меня и Кристи тоже, а я целую тебя много раз. Как всегда твой любящий муж, Дейв».

В других письмах встречались другие имена. Невнятные упоминания. Верн из Кервилла, штат Техас. Деган из Калифорнии. Я выписал все названные места. Кэтти сидела, держа в руке паутинку трико, и легко и аккуратно орудовала иглой…

— Я не знала, что мисс Аткинсон такая, — задумчиво проговорила она.

— Лоис не хотела иметь с ним дело, но он заставил ее…

— Да и я тоже. Она очень милая…

Карие глаза мельком взглянули на меня.

— Вы поселили ее на своем катере?

— Да, пока ей не станет лучше.

Кэтти пересекла комнату, сложила костюмы в чемоданчик, защелкнула замок и сказала:

— Возможно, она больше моего нуждается в помощи, куда больше.

— Ей нужна другая помощь.

— И что вы собираетесь теперь делать?

— Если получится, то попытаюсь выяснить, откуда ваш отец взял те деньги.

— Сколько сейчас времени?

— Чуть больше пяти.

— Мне пора переодеваться и выходить.

— Как вы добираетесь?

— Обычно на автобусе.

— Могу подождать и подвезти вас.

— Не хочу обременять вас, Трэв.

Я все же подождал. Она быстро приняла душ и вышла из ванной в розовой блузе и белой юбке. Блуза тут же стала влажной и начала прилипать к ее телу. Я отвез Кэтти к Тиболту, потом вернулся назад к Бахья Мар. Моя команда была уже на ногах. Лоис так хорошо выспалась, что у нее даже припухли веки, но зато, проснувшись, уже успела ознакомиться с моим камбузом, где блестело оборудование из нержавеющей стали; надеть красивое хлопчатобумажное платье, которое уже почти не болталось на ней; достать из холодильника два внушительных куска мяса и положить их размораживаться. Теперь, похоже, сложившаяся ситуация беспокоила ее несколько больше. Она стеснялась и чувствовала, что может стать для меня обузой.

— Я буду готовить, убирать, ходить в прачечную и все такое, — сказала она, — в общем, все, что захочешь, Трэв.

— Делай то, что тебе по душе.

— Я не хочу висеть у тебя на шее.

— Твоя работа — поправляться.

Тут я почувствовал, что не слишком тактичен. У меня холостяцкие привычки, склонность к строгому распорядку и рутине. Одно дело — юная экзальтированная гостья в течение нескольких дней или круиз в компании с друзьями. Но дома, с женщиной, на собственном катере, да еще постоянно. Это значит вести жизнь в постоянном напряжении.

— Я могу оплачивать свое проживание, — сказала она тихим голосом.

— Да ради Бога! — в ярости прорычал я.

Она юркнула в свою каюту и осторожно прикрыла дверь. Через двадцать минут я, наконец, устыдился и отправился проведать ее. Раскинувшись по диагонали на большой кровати, она крепко спала. Я налил себе рюмку и ходил с ней, пока не выпил все до капельки. Потом плеснул еще раз, пошел и разбудил ее.

— Если хочешь готовить, то пора.

— Конечно, Трэв.

— Не поджаривай мясо слишком сильно.

— Да, дорогой.

— И не смей быть такой смиренной!

— Я попробую.

После того, как мы пообедали и она вымыла камбуз, я привел ее в салон и спросил, чувствует ли она себя в силах отвечать на вопросы.

— Вопросы о чем? — спросила Лоис.

— О Джуниоре Аллене.

Ее губы задергались, и на секунду она прикрыла глаза. Потом подняла веки и вздохнула:

— Спрашивай.

Но сначала я должен был ей кое-что рассказать. Я хотел, чтобы до нее дошло, почему я мучаю ее вопросами и что хочу узнать. В городке до Лоис доходили слухи о Джуниоре Аллене и сестрах Бэрри. Я выложил ей все, что знал сам.

В какой-то момент вновь обретенное ей спокойствие стало рассеиваться как дым. Она посмотрела на меня, стоя против света, и проговорила:

— Когда он вернулся, у него было с собой много денег. Я ничего ему не давала. Значит, и катер, и все остальное он купил после того, как нашел что-то там, где жил?

— Другого объяснения нет.

— Но что он нашел?

— Что-то такое, с чем ему пришлось ехать в Нью-Йорк, чтобы обратить в деньги.

— Скажи, Трэвис, а тебе-то что до этого?

Я попробовал ответить ей доброй улыбкой, но судя по ее лицу, у меня это плохо получилось.

— Я хочу отобрать у него это что-то, — признался я севшим голосом.

— Не понимаю.

— Ну, часть оставить себе, а часть отдать Кэтти.

— Она для тебя что-то значит?

— То же, что и ты.

Она обдумала мой ответ.

— Этим ты зарабатываешь себе на жизнь?

— Да, я взялся за одно из тех дел, которыми занимаюсь, когда испытываю необходимость в деньгах.

— Но… он ведь такой опасный человек. И, может, уже все потратил. Но даже если и нет, каким образом ты собираешься что-то отнять у него? Мне кажется, не расправившись с ним, этого не сделать.

— Я расцениваю свою работу, как обычный деловой риск, Лоис.

Недавно появившийся на ее щеках румянец исчез, кровь отхлынула от нежного лица.

— Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Со мной ведь… ты был таким великодушным.

— И какая связь?

— Но, видишь ли…

— Вижу, что ты полная идиотка, Лоис. Ты прочла то, что написано на обложке моей книги жизни. И отнесла меня к определенной категории людей. Если теперь я не подхожу под сложившийся у тебя в сознании образ, это уж не моя вина.

После долгой паузы она спросила:

— Но разве ты не растрачиваешь… попусту?

— Не растрачиваю — что?

— Себя! Разве ты не начинаешь понемногу деградировать? Прости, что я так говорю. Но это — как в фильмах об Африке. Лев убивает, потом появляются хитрые шакалы, отхватывают по куску и убегают. Трэв, у тебя светлая голова, и ты так чувствуешь людей. И у тебя… дар нежности. И сострадания. Перед тобой же открыты все дороги.

— Ну, конечно! — Я вскочил и принялась мерить шагами салон. — Как я об этом не подумал! Сижу тут, трачу лучшие годы на этой вшивой посудине, по уши уйдя в заботы о раненой голубке, вместо того, чтобы бороться и искать? Да кто я такой, что тяну эту лямку? Кто я такой, чтобы не беспокоиться о собственности и о том, как ее уберечь? Я бы миллионы мог заработать на страховании жизни. Большому кораблю — большое плаванье! И, может быть, еще не поздно! Подыскать себе девочку, а потом с головой во все это. Акции, курсы, фонды, пикнички, полированный стол, голосование, стрижка бобиком типа «чем-могу-служить». А уж когда стану уважаемым гражданином, смогу оглянуться на…

Я оглянулся, услышав тихие рыдания. Она сидела, низко склонив голову. Я подошел, взял ее за подбородок, поднял голову и посмотрел в заплаканные глаза.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она.

— Ты будишь во мне худшее, девочка.

— Я знаю, это не мое дело. Но не могу согласиться!

— Лоис, никогда я не узнаю тебя настолько хорошо, чтобы перед тобой исповедаться.

Она попыталась улыбнуться.

— Да уж, яснее некуда.

— И как бы ты ни окружала меня в своих фантазиях романтическим ореолом, я вовсе не трагический герой. Я слишком люблю себя, девушка.

— Будь это правдой, ты бы так не говорил.

— Прости мне мои маленькие шалости.

Она поежилась, собираясь с мыслями.

— Я благодарна тебе. Попробую ответить на вопросы.

— Что он говорил о деньгах?

Она очень старалась. Сидела прямо и послушно, как прилежная ученица на уроке.

— Он говорил, что ему больше никогда не придется себя ограничивать. Да, он повторял это на все лады. И еще сказал, что никогда ни цента не потратит на женщину. У него на катере был какой-то тайник, где он держал наличные. А, может, и не только наличные… — произнесла она странным голосом.

— А что еще?

— Дай вспомнить, — поморщилась она.

Лицо ее застыло. Она словно вслушивалась в себя, как это бывает с каждым, кто пытается уловить смутные обрывки воспоминаний.

— Какой-то неровный синий осколок, похожий на детский стеклянный шарик, — наконец проговорила она. — В тот день было очень жарко. И ни намека на ветерок. Ослепительно сверкала вода. Я выпила слишком много и еле держалась на ногах. Голоса Джуниора и таитянки доходили до меня как сквозь вату. Они вечно о чем-нибудь спорили и орали друг на друга. Он что-то ей показывал, и это «что-то» упало на палубу, такой синий осколок… Он покатился по циновке прямо к ней. Она кинулась к нему, схватила и засунула за щеку, как ребенок. Думаю, ей не было и восемнадцати, но она была стара, как все зло этого мира.

Он страшно разозлился и рванулся к ней, а она побежала, смеясь над ним. Он гонялся за ней по всему кораблю, и, когда загнал ее в угол, она прыгнула за борт. Высунув голову из воды, она визжала и хохотала. Она была совсем голая, и под водой ее тело казалось черной тенью, которая колыхалась на белом песчаном дне. Он принес ружье. Странно: я почти не слышала выстрелов, но фонтанчики от пуль взлетели вверх совсем близко от нее. Она сразу подплыла к лесенке и вскарабкалась на борт. Когда Джуниор схватил таитянку за плечо, она выплюнула синий осколок в подставленную ладонь. Потом он избил ее так, что остаток дня она прохныкала на койке в трюме. Осколок был темно-синего цвета. Он все не мог успокоиться, опять разошелся и орал внизу, понося ее на чем свет стоит. Один или два раза он спускался в трюм и снова бил ее.

Лоис посмотрела на меня мертвыми глазами и медленно произнесла:

— Видимо, я запомнила это потому, что больше они не оставляли меня в покое так надолго. Потом я все время думала о ружье. Пыталась найти его, но не могла. Однажды он застал меня за этими поисками и обо всем догадался. Джуниор бросил меня таитянке и смотрел, как та избивает меня. Она делала вид, что колотит сильнее, чем на самом деле. Не потому, что она жалела. Просто боялась, что я выйду из строя и не смогу больше ей помогать. Фанка была очень крепкой, жилистой и выносливой. Ее икры и бедра напоминали тяжелое полированное дерево. Фанка хохотала без причины и вечно пела противным визгливым голосом на скверном французском. До твоего приезда, Трэв, пока я жила одна, мне все время слышалось это ее пение, громкое и отчетливое, словно из соседней комнаты.

Отблеск прежнего безумного огня появился в ее глазах.

— Хочешь, я спою тебе, как Фанка?

— Милая, успокойся.

— Хочешь, буду плясать и смеяться, как Фанка?

Ее начало трясти. Я бросился за таблетками и дал ей одну из тех, что посильнее. Она не пыталась сопротивляться. Через четверть часа она спала в своей кровати.

Заставив себя позабыть о черной Фанке, я принялся обдумывать план действий. Меня не слишком привлекала поездка в Ливенуорт. Стараться что-то вытянуть из служащих тюрьмы — пустая затея. Они живут по инструкции, им требуются документы, удостоверения и бумаги, подтверждающие твои полномочия, а если ты всего этого предъявить не можешь, то сразу начинают интересоваться, не намерен ли ты устроить чей-нибудь побег. Я решил оставить этот вариант на крайний случай. Подергаю сначала за остальные ниточки и, если уж все они оборвутся и другого выхода не будет, отправлюсь в Канзас, прощупаю там почву и попробую кого-нибудь расколоть.

Перед тем, как лечь, я проведал свою команду. В слабом свете дня Лоис нельзя было дать больше девятнадцати. Она лежала спокойная, кроткая, без единой морщинки на прекрасном лице.

Глава 7

С утра я решил копнуть Уильяма Колловелла из Трои, штат Нью Йорк.

Я не переоценивал шансов на успех. Если даже он пережил войну, не попал в поле зрения полиции и избежал гражданских неурядиц, он вполне мог оказаться непоседой и сменить в нашем быстро меняющемся мире уже десятка два адресов.

Однако в Трое их было даже двое — Уильям Б. и Уильям М. Предупредительный оператор узнал для меня оба номера, и я попросил набрать их в алфавитном порядке. По домашнему Уильяма Б. нам дали другой телефон, девушка проворковала, что это «Эй-Ай-Пластик», и через три минуты я услышал настороженный голос Уильяма Б. Летчик второй мировой? Да что вы, ему двадцать шесть, он инженер-химик, живет в Трое меньше года. Да, он тоже обнаружил однофамильца в телефонной книге, но ничего о нем не знает. Большое спасибо. Всегда пожалуйста.

Оператор не отключил меня, и я слышал, как по номеру Уильяма М. ответила женщина. У нее был тихий, неуверенный голос. Но говорила она вполне официально.

— Сожалею, но вынуждена вас огорчить. Мистер Колловелл преставился еще в марте.

Я попросил соединить меня с вдовой.

— Мисс Колловелл, примите мои соболезнования.

— Бог смилостивился над моим мужем, я молила избавить его от земных страданий.

— Я только хотел уточнить, тот ли это мистер Колловелл, которого я разыскиваю. Он ведь служил летчиком во время войны?

— О Боже, разумеется, нет! Вы, должно быть, имеете в виду моего сына. Мужу было восемьдесят три.

— Могу я поговорить с вашим сыном, мисс Колловелл?

— Конечно, позвони вы вчера, вы могли бы с ним поговорить. Мы прекрасно провели время.

— А как мне с ним связаться?

— Телефонист сказал, что вы звоните из Флориды. Это очень срочно?

— Я бы хотел встретиться с ним.

— Подождите минутку. Тут где-то у меня записано. Живет-то он в Ричмонде, штат Вирджиния. Дайте-ка сообразить. Сегодня… сегодня у нас, третье, да? До вторника, до девятого, он будет на конференции в Нью-Йорке. Собирался остановиться в отеле «Американка». Попробуйте поймать его там. Он, правда, говорил, что у него масса дел и он будет очень занят.

— Огромное вам спасибо, мисс Колловелл. Кстати, а где служил ваш сын?

— В Индии. Он всегда мечтал вернуться туда и взглянуть на эту страну еще раз. Он присылал оттуда такие замечательные письма, я их все храню. Может, когда-нибудь он сумеет туда выбраться.

Я повесил трубку и допил остатки крепкого кофе. Позвонил в аэропорт. Один из рейсов, вылет в 14–50, меня устраивал. Лоис, казалось, очень расстроила перспектива снова остаться в одиночестве. Она сжимала челюсти так, словно боялась, что у нее от страха застучат зубы, и глядела на меня умоляюще. Собираясь, я дал ей массу разных указаний и заставил их записать. Почта, стирка, телефонные звонки, продукты, где включать кондиционер, если он вырубится, куда выбрасывать мусор, где найти врача, как запираться перед сном. И еще — никакого телевизора по ночам, если что… если что — вот огнетушители… Ну, и далее несколько специфических мелочей из корабельной жизни. Закусив губу, она все старательно записала. Ни машина, ни велосипед не нужны: до любого места в городке, в том числе и до пляжа, можно дойти пешком. Принимать белую таблетку каждые четыре часа. Если начнет трясти, проглотить одну розовую.

У трапа я поцеловал ее, словно муж перед каждодневным отъездом на службу, велел беречься и заспешил к «Мисс Агнесс», проверяя на ходу деньги, ключи и кредитные карточки. Безработному кредитки недоступны, но у меня был поручитель, человек, для которого я сделал достаточно грязное и опасное дело и имя которого заставляло банкиров вытягиваться по стойке смирно. Эти карточки удобны, но я терпеть не могу ими пользоваться. С ними я чувствую себя, как Торо[4] с фотоаппаратом и «Жизнью животных» под мышкой. Маленькие пальчики действительности, тянущиеся к вашему горлу. Человек с кредитной карточной — заложник собственных представлений о себе.

Но время, когда ты имеешь право хоть на какой-то выбор, уже кончается. В нержавеющих роддомах будущего полисмены вытатуируют на запястье каждого визжащего розовощекого младенца совмещенный налоговый и кредитный номер, пока на другом запястье связисты станут изображать уникальный пожизненный номер телефона (наверняка уже видеофона). Умираешь, и твой номер освобождается. Уж он-то неподвластен даже смерти.

Манхеттен в августе — повторение лондонской Великой Чумы. Страждущие влачатся в поредевшей толпе, ловя ртом воздух и норовя откинуть копыта. Те, кто еще здоров, перебегают от одного кондиционера к другому, проводя минимум времени под смертоносными лучами взбесившегося солнца.

Меня мигом зарегистрировали в отеле. У них была уйма свободных мест. Три конференции работали вовсю, а в отеле — масса незанятых комнат. Войдя в гостиницу, я вновь очутился в Майами.

Тот же запашок в охлажденном воздухе, то же недоверчивое подобострастие, тот же помпезный декор — словно какой-то бразильский архитектор скрестил терминал аэропорта с макаронной фабрикой. Светло и волнующе. Вот-вот откроется какой-либо из восьми баров и из него выплывет поп-звезда, разразится песней, а за ней прогалопирует кордебалет. Коленки выше, девочки, не забывайте улыбаться!

У. М. Колловелл значился в списке постояльцев, как представитель фирмы «Хопкин-Колловелл, Инкорпорейтед», которая занимала номера с 1012 по 1018. Я поинтересовался у служащего, что это за конференция.

— Строительство, — ответил он. — Вроде дороги прокладывают.

В соответствующем номере к телефону подошел вежливый человек, который приглушенным голосом обещал сейчас же справиться у мистера Колловелла о его дальнейших планах. Через секунду секретарь вернулся и еще более приглушенно проговорил:

— Сэр, он только что пришел с заседания. Они тут пропускают по рюмочке, сэр.

— И долго он здесь пробудет?

— Думаю, никак не меньше получаса.

Зеркало во весь рост продемонстрировало все мои достоинства. Я улыбнулся мистеру Трэвису Макги. Цвет темного загара — штука непростая. Если костюм хоть чуть-чуть ярковат, ты выглядишь как попугай. Если же он слишком строг, то похож на отставного лыжного инструктора. Мой летний городской костюм был немного консервативен, в стиле слуги народа, темный, из легкого орлона, напоминавшего, но не слишком, японский шелк. Строгий воротничок белой рубашки. Солидный галстук. Блеск ботинок. Поезжай и продай. Сверкай зубами. Смотри им прямо в глаза. Что посеешь, то и пожнешь. Улыбка делает чудеса. Пожимай руку так, словно давно мечтал о встрече с ее обладателем. И не забывай имен.

В большой комнате сидело человек десять. Они громко разговаривали, хохотали, курили большие сигары и пили из больших бокалов, наполненных виски. Сошки помельче работали за барменов, готовые не слишком громко рассмеяться в нужный момент, при каждом проблеске остроумия. Ни у кого в этой компании не было на лацканах карточек с именами. Примета небольших, но важных конференций — никаких табличек, бумажных шляп или воздушных шаров. Каждый выступающий известен по всей стране. И никаких комплексных обедов.

Один из помощников сказал мне, что мистер Колловелл — это вот тот, у широкого окна, в очках с большими усами. На вид ему было лет сорок пять. Среднего роста, довольно солидный. Трудно было понять, как он выглядит на самом деле. Густые черные волосы, стоящие торчком, и большая черная трубка в зубах. Тело мистера Коловелла практически почти все скрывала одежда. Единственной характерной деталью его облика был крупный мясистый нос с хорошо заметным узором багровых прожилок. Мистер Колловелл беседовал с двумя другими мужчинами. Разговор прервался, как только я подошел поближе, все трое тут же повернулись и уставились на меня.

— Простите, — сказал я. — Мистер Колловелл, я хотел бы с вами кое-что обсудить, когда вам будет удобно.

— Вы недавно поступили в Бюро? — спросил один из собеседников.

— Нет. Моя фамилия Макги. Я по личному вопросу.

— Если это насчет предстоящего пуска, то вы выбрали неподходящее время и место для консультации, мистер Макги, — заявил Колловелл мягко, но весьма недружелюбно.

— Предстоящего пуска? Я бросил работать на чужого дядю, когда мне исполнилось двадцать. Я буду ждать вас в холле, мистер Колловелл.

Я знал, что эти слова мгновенно заставят его выйти. Таким людям нужно сразу показывать, кто ты есть. Своим проницательным директорским глазом они с первого взгляда способны определить твой годовой доход, ошибаясь максимум на десять процентов. Элементарный инстинкт самосохранения! Укрепившись на вершине горы, они хотят точно знать, кто там карабкается к ним снизу и с какой скоростью.

Он подошел ко мне вразвалочку, на ходу уминая пальцем свежую порцию табака в трубке.

— Что за личный вопрос?

— Я только что прилетел из Флориды специально, чтобы повидаться с вами.

— Вы могли позвонить, и я бы вам сказал, что слишком занят здесь для личных вопросов.

— Это не отнимет много времени. Вы помните начальника военно-транспортной команды сержанта Дэвида Бэрри?

Одной фразой я вернул его далеко в прошлое. И выражение его глаз и осанка сразу стали совсем другими.

— Бэрри! Помню его. Как он?

— Два года назад умер в тюрьме.

— Я не знал! Ничего об этом не слышал. Как он оказался там?

— В сорок пятом в Сан-Франциско убил офицера.

— О, Господи! И все же — причем тут я?

— Я пытаюсь помочь его дочерям. Сейчас им это необходимо.

— Вы адвокат, мистер Макги?

— Нет.

— Вы хотите, чтобы я поддержал дочерей Бэрри материально?

— Нет. Мне нужны дополнительные сведения о Дэвиде Бэрри.

— Я был знаком с ним не слишком близко и не слишком долго.

— Что бы вы ни рассказали, мне все пригодится.

Он тряхнул головой.

— Это было так давно. Сейчас у меня мало времени.

Он взглянул на часы.

— Вы можете прийти ко мне к одиннадцати? Я остановился здесь же, — сказал я.

— Тем лучше. Я загляну к вам после одиннадцати, сразу же, как только сумею.

— Комната семнадцать-двадцать, мистер Колловелл.

Он постучал в мою дверь в одиннадцать двадцать. Колловелл уже выпил изрядное количество хорошего бурбона, съел отменный ужин и, возможно, добавил к этому великолепного бренди. Это несколько притупило его ум, что он чувствовал и потому держался чуть более осторожно. От спиртного он отказался. Погрузившись в удобное кресло, Колловелл некоторое время набивал и разжигал трубку.

— Я не совсем понял, чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Макги?

— Я на пенсии.

Он приподнял одну из своих черных бровей.

— Для этого вы слишком молоды.

— Я занимаюсь разными небольшими проектами.

— Вроде этого?

— Да.

— Думаю, мне лучше узнать о нем немного больше.

— Давайте раскроем карты, мистер Колловелл. Я не собираюсь на вас наживаться. С войны Бэрри вернулся домой богатым. Я хотел бы узнать, каким образом он разбогател. И, если мне удастся это выяснить, я, возможно, смогу что-то вернуть его девочкам. Жена Бэрри умерла. Все, что от вас требуется, это потратить немного времени. И напрячь память.

Тут мне показалось, что сначала он решил вздремнуть. Но он пошевелился и вздохнул.

— Да, там была возможность разбогатеть. Поговаривали, что в начале войны шансов было еще больше. Бэрри появился в части задолго до меня. Мы служили в военно-транспортной авиации. Летал он на С-46 из Чабуйти, в Ассаме, с пассажирами и грузами в Калькутту, Нью-Дели и через Гамп в Канмин. Поднимаешься в натужно скрипящей жестянке километров до семи и — вниз сквозь снег и лед. Изволь не прозевать первый же просвет и посадить самолет в этом Канмине, потому что второго такого шанса уже не будет. Думаю, с Бэрри мы совершили вылетов двадцать пять, не больше. Я не успел сойтись с ним поближе. В тех условиях состав экипажей часто менялся. С первым — я вылетел впервые — мы сразу же попали в аварию. Что-то отказало, заело шасси, и мы как следует проехались по полю на брюхе. Экипаж состоял из трех человек, и нас всех рассовали по другим машинам. Я попал в одну команду с Бэрри. С Бэрри и Джорджем Бреллем, вторым пилотом. Я чувствовал себя неловко, боялся, что Брелль на меня злится, ведь он так и не получил повышения. Их пилот ухитрился куда-то перевестись.

— Сластена?

— Точно, это его кличка. Он потом погиб. А у меня все сложилось неплохо. Брелль не держал на меня зла. Он и Бэрри — оба были опытными профессионалами, но не очень дружелюбными ребятами. Бэрри знал свое дело, однако вечно хмурился и помалкивал. Я бы сказал, что он был из породы одиночек. Вместе мы совершили где-то вылетов двадцать пять, из них около десятка окольными путями в Китай. Потом однажды ночью вылетели в Калькутту, и вдруг правый мотор вспыхнул, а высота была всего метров триста. Заполыхало так, что система пожаротушения уже не могла помочь. Мы карабкались вверх, пока я не почувствовал, что через мгновение будет поздно, выровнял машину, и на счет «три» мы выпрыгнули из люка. Мой парашют раскрылся, а через пять секунд самолет развалился на куски и рухнул вниз. Я приземлился посреди цветочной клумбы, прямо перед дивизионным госпиталем — вывихнул лодыжку и колено. Очень удачно получилось. Ко мне выбежала сестра милосердия необъятных размеров, я обнял ее и заковылял в госпиталь. Бэрри и Брелль, прихватив бутылку, навестили меня, благодарили, но больше я их не видел.

— А не ходили ли тогда какие-нибудь слухи о том, как Бэрри разбогател?

— Да, кажется, припоминаю всякие туманные намеки… Он ведь был из тех, кто ловит рыбку в мутной воде. Тертый калач, не болтливый и весьма оборотистый.

— И каким способом он мог, по-вашему, сколотить себе состояние?

— В те времена это было проще всего сделать, занимаясь контрабандой золота. Покупаешь в Калькутте, перепродаешь на черном рынке в Канмине в полтора раза дороже. Получаешь доллары. Или берешь рупиями, привозишь их обратно и меняешь на доллары в Люйдс-Банке. Или на рупии снова покупаешь доллары. Довольно гибкая схема. Но за этим следили и старались пресечь такие штучки. Я считал, что риск слишком велик. И знал, что если бы Брелль или Бэрри за это взялись и их поймали, это бросило бы тень на меня. Так что я глядел в оба. Тогда в Китае с золотом многое можно было провернуть. Инфляция галопировала как бешеная, а золота поступало чертовски мало. Можно было делать деньги, даже провозя в Китай просто рупии в крупных банкнотах. Говорят, китайцы платили рупиями при сделках с японцами, а тем они были нужны для шпионских операций в Индии. Китайцы меняли вьючных животных на японскую соль и занимались еще черт знает чем. Маленькая война — большой бизнес. Думаю, Бэрри был одним из таких челноков. В нем чувствовалась этакая врожденная оборотистость. И потом у него был талант манипулировать людьми. Однажды мне показалось, что, разговаривая со мной, он зондирует почву, но схватить его за руку я не смог, а мои ответы, видимо, пришлись ему не по вкусу.

— С Джорджем Бреллем он был на короткой ноге?

— Я бы сказал, они были ближе, чем обычно бывают сержант с лейтенантом, даже в авиакоманде. Какое-то время они казались просто неразлучными.

— Значит, Брелль следующий, с кем мне надо поговорить, конечно, если он еще жив.

— Я знаю, где вы можете его найти.

— В самом деле?

Он медлил. Это вечный комплекс делового человека! Этот коммерсант владел чем-то, что хотел получить другой, и, следовательно, нужно было на минуту остановиться и быстро обдумать, нельзя ли с этого что-нибудь поиметь.

Неистребимый рефлекс вернул его в настоящее с той старой, сто раз обруганной войны, на которой он был лейтенантом Колловеллом, проворным, ловким и сильно озабоченным тем, как бы скрыть от других и побороть в самом себе страх, что терзал его ежедневно и ежечасно. Он снова превратился в осанистого мистера Уильяма М. Колловелла, избалованного деньгами и властью, умного и рискового бизнесмена, в глубине души, возможно, переживающего из-за пониженной потенции, налоговых инспекций и сердечных приступов. Я чувствовал, что он не слишком часто думает о войне. Есть дети весьма солидного возраста, каждый день вспоминающие свою школу или свою войну, но люди, которые вырастают и становятся мужчинами, не нуждаются более в этом слабом отблеске прежних успехов. Именно таким и был Колловелл.

Он снова зажег трубку, кресло закряхтело под его тяжелым телом.

— Пару лет назад в «Ньюсуик» появилась заметка об одном нашем подряде, связанном с федеральной программой строительства дорог. Они там опубликовали мою фотографию. Мне написали многие, о ком я не слышал годами. Письмо Брелля пришло из Харлингена, в Техасе. Этакое задушевное послание от старого фронтового друга, каким он для меня никогда не был. Фирменный бланк, плотный роскошный конверт, замысловатый шрифт. Название что-то вроде «Брелль Энтерпрайзис». В первом абзаце он поздравлял меня, потом на трех страницах трубил о своих успехах и в конце выражал надежду, что мы встретимся и вспомним старые времена. Я ответил кратко и с прохладцей. С тех пор ничего о нем не слышал.

— Вижу, вы не слишком его жалуете.

— Не знаю даже почему, мистер Макги. Мы вместе несли тяжелую, грязную, опасную службу, но, в конце концов, это была только военно-транспортная авиация. Брелль любил щегольское обмундирование, носил значок «Сто полетов». Когда мы базировались в Калькутте, он часто нацеплял на себя подходящие побрякушки и превращался в Летающего Тигра, так что девчонки висли на нем гроздьями. И всюду таскал с собой офицерский пистолет тридцать восьмого калибра с лакированной рукояткой вместо уставного срок пятого. И очень не любил посадок. Когда ему приходилось сажать самолет, он жутко потел и напрягался.

— Похоже, он может кое-что знать о делишках Дэвида Бэрри.

— Только захочет ли говорить об этом? Если он был замешан в тогдашних аферах и имел левые доходы, с чего ему откровенничать с первым встречным?

— Я вел с вами честную игру, мистер Колловелл, но с Бреллем я ведь могу говорить и иначе.

— И будете упоминать мое имя, мистер Макги?

— Не исключено.

— Я бы не советовал вам этого делать. Наши адвокаты давно маются без работы, прямо места себе на находят и буквально рвутся в бой.

— Я учту это.

— Не часто мне приходится рассуждать по столь незначительному поводу, мистер Макги. Вы располагаете к себе, внимательно слушаете и сочувственно улыбаетесь именно там, где нужно. Это позволяет вам водить людей за нос. И мне, разумеется, вы не сказали всей правды.

— Ну зачем вы так!

Усмехнувшись, он выбрался из кресла.

— Заседание окончено, мистер Макги. Доброй ночи и удачи вам. — В дверях он обернулся и добавил: — Мне, конечно, придется навести о вас справки. Так, на всякий случай. Я, знаете ли, жутко осторожный и въедливый человек.

— Не облегчить вам задачу? Могу сообщить свой адрес.

Он подмигнул.

— Я знаю: причал Е-18, Бахья Мар, Лодердейл.

— Я потрясен, мистер Колловелл.

— Мистер Макги, каждому относительно честному человеку в нашем деле приходится либо держать собственное ЦРУ, либо скоренько отбросить копыта.

Он еще раз усмехнулся и, оставляя за собой шлейф благоуханного дыма, заковылял к лифту.

Глава 8

С утра я заказал разговор с Джорджем Бреллем в Харлингене. Лениво отозвавшийся оператор соединил меня с резкоголосой секретаршей. Та заявила, что мистер Брелль в конторе еще не появлялся. Поскольку звонок шел через телефониста в Харлингене и звучал для нее как местный, я пропустил мимо ушей ее вопросы и обещал перезвонить позднее.

Потом я связался со своей баржей и после трех гудков услышал тихий, напряженный, осторожный голос.

— Алло?

— Говорит ваша ночная сиделка.

— Трэв! Слава Богу.

— Что случилось? Что-нибудь не в порядке?

— Да нет, ничего конкретного. Просто… сама не знаю… какая-то тревога. Я так привыкла, что ты рядом. Слышу звуки, вскакиваю. И вижу дурные сны.

— Поджарь их на солнце.

— Я и собираюсь. Может, даже на пляже. Когда тебя ждать?

— Сегодня я отправляюсь в Техас.

— Куда?

— Хочу повидать одного человека. Может, обернусь до пятницы, но не уверен. Принимай таблетки, милая. Не перевозбуждайся. Ешь, спи и не бездельничай. Бояться тебе нечего, там вокруг сотни катеров и тысячи людей.

— Трэв, звонила девушка, она очень хотела с тобой поговорить. Утверждала, что у нее срочное дело. По-моему, ее покоробило, что трубку сняла женщина и объявила о твоем отъезде. Я сказала, что ты, возможно, будешь звонить. Тогда она попросила передать, чтобы ты обязательно связался с ней. Мисс Макколл, а имя у нее очень странное, но, может быть, я неправильно записала.

— Чуки.

— Точно.

Я велел ей полистать мою книжку, и Лоис назвала номер. К концу разговора ее голос повеселел. Я мрачно размышлял, полный ли я идиот, что не запер бар на ключ или хотя бы не договорился с кем-нибудь, кто мог присмотреть за Лоис. Поспеши домой, мальчик Макги. Обычно люди носят самодельные доспехи, тщательно сконструированные из жестов, мимики и ни к чему не обязывающей болтовни.

Всю эту защитную оболочку с Лоис безжалостно сорвали, и я узнал ее лучше, чем это удавалось в прошлом или удастся в будущем кому-нибудь другому. Мне было известно о ней и ее жизни все — от молочных зубов до любимой яблони, от операции аппендицита в детстве до первой брачной ночи в юности. Теперь ей пора было обзаводиться новым панцирем, который отделит ее от меня. Я застал ее врасплох, вторгся в ее мир без спросу и хотел теперь, когда она выздоравливала, перерезать связавшую нас пуповину.

…Чуки подняла трубку лишь после восьмого гудка, отозвавшись с естественным раздражением человека, которого вытащили из постели. Но ее интонация мгновенно изменилась, едва она узнала мой голос.

— Трэв! Я тебе звонила прошлой ночью. Что это за миссис Аткинсон?

— Одна из твоих более удачливых соперниц.

— Я серьезно. Это та самая, к которой небезызвестный Джуниор ушел от Кэтти?

— Да.

— Трэв, я хотела рассказать тебе о Кэтти. Вчера ночью она отыграла в первом представлении, выглядела прекрасно. А потом ее нашли жестоко избитой, без сознания, на пляже возле гостиницы. Лицо — один сплошной синяк, два сломанных пальца. Возможно, есть и внутренние повреждения. Прежде чем ее доставили в госпиталь, она пришла в себя. Полицейские стали ее расспрашивать. Она сказала, что вышла на пляж пройтись, но тут кто-то набросился на нее и принялся избивать. Как выглядел этот негодяй — она описать не могла. После того, как ей дали успокоительное, я переговорила с ней. Она вела себя очень странно. Думаю, Трэв, это был он. Кэтти не сумеет выйти на сцену как минимум две недели, может быть, и дольше. На ней живого места нет.

— Она хочет встретиться со мной?

— Она никого не желает видеть. Об этом случае написали в сегодняшней газете. Нападение на танцовщицу на закрытом пляже. Таинственный преступник и так далее.

— Ты собираешься навестить ее сегодня?

— Да, естественно.

— Я, возможно, не вернусь до субботы. Если получится, присмотри за Лоис Аткинсон. Наш знакомый оставил ее в довольно скверном состоянии. А она из благородных.

— В самом деле?

— С ободранными краями. Думаю, она тебе понравится. Пусть девочка говорит. Попробую позвонить тебе ночью в отель, и ты мне расскажешь о них обеих.

— В клинику доктора Макги?

— Нет. В клуб брошенных Джуниором Алленом женщин. Будь осторожна.

В туристском бюро отеля мне помогли составить лучший маршрут в долину Рио Гранде. Прямым «Боингом-707» из Айдл Уайлда до Хьюстона, затем двухчасовое окно — и местный рейс в Харлинген с посадкой в Корпус Кристи. На более удобный самолет я немного опоздал, так что в Айдл Уайлд мог не торопиться.

Взлетевший «боинг» был полупустым. Земля таяла в светлой дымке, теряя привычные очертания под высоким летним солнцем, за которым мы следовали, растягивая полдень.

Когда население страны достигает ста восьмидесяти миллионов, самое худшее — смотреть вниз и видеть, как много свободного места еще осталось. Стюардесса явно проявляла к моей персоне повышенный интерес. Она была немного крупнее, немного старше, чем требовал стандарт. Бог несомненно создал ее для обильного кормления грудью, форменная блузка стюардессе откровенно мешала. У меня возникло любопытное чувство. Мне показалось, что я уже видел где-то эту широкую белозубую улыбку и коровью грацию. Я даже вспомнил, где. В примечательной книге Марка Харриса «Медленней бей в барабан» описана точно такая же стюардесса, которую герой встречает по дороге к Майо. Моя стюардесса, выгнув спину и улыбаясь, примостилась на краешке соседнего кресла.

— В Хьюстоне страшная жара, — защебетала она. — Я собираюсь сразу нырнуть в гостиничный бассейн и вылезать иногда затем только, чтобы глотнуть чего-нибудь освежающего. Можно, конечно, просто поваляться в комнате, но там уж слишком прохладно. У меня от этого гайморит разыгрывается. Я свободна до завтрашнего утра, должна быть на борту в десять, а в Хьюстоне, знаете, всегда такая скучища…

Голубые глаза с поволокой наблюдали за мной, рот улыбался, она ждала моего ответного хода. Где угодно можно наткнуться все на ту же «Пирушку на Плаву», как у Тигра из Алабамы. Даже на высоте 8000 метров, даже на скорости 240 миль в час, как у армейской пули сорок пятого калибра. Никто не оставляет следов ни в чьей душе. Встречаются по касательной, сцепляются на мгновение и разлетаются в разные стороны. Она станет той стюардессой, с которой я был в Хьюстоне, а я стану одним загорелым типом из Флориды — плюс краткое воспоминание о хлорированной воде бассейна, фруктовом соке и джине, о непрожаренном стейке и о здоровых ритмах в задрапированной полутьме номера, в могильном холоде которого я буду объезжать поверженную плоть этой реактивной валькирии. Безобидное удовольствие для уравновешенных синтетических людей, которым нет износу и которые обожают создавать видимость романтики.

Но отказываться от закуски, не добавив при этом, что она одним своим видом возбуждает аппетит, — это уже откровенное хамство.

— Я с удовольствием остановился бы в Хьюстоне, — вздохнул я, изображая грустную задумчивость, — но билет-то у меня транзитный, до Харлингена.

Ее улыбка не изменилась, но взгляд стал чуть отсутствующим. Она еще немного пощебетала, а потом отправилась вышагивать по проходу, предлагая обещанные в проспектах услуги. Большинство стюардесс находит себе мужей, кое-кто взрывается или сгорает среди пустынного поля, а некоторые безнадежно, словно по принуждению, увязают в случайных связях, превращаются в небесных моряков, имеющих по мужчине в каждом порту, становятся жертвами поспешных пересадок, когда каждый полет — просто прыжок из постели в постель.

Позже я увидел ее в хьюстонском аэропорту; она уходила вдаль, смеясь и болтая с каким-то цветущим молодцом в пятилитровой шляпе.

В Харлингене я оказался в самом начале шестого, солнце стояло высоко и палило вовсю, накачивая воздух плотной сырой духотой, точно точно так же, как во Флориде. Я взял на прокат «гэлекси» с кондиционером, отыскал многоэтажный мотель со стеклянными стенами, бассейном, фонтаном и зеленой лужайкой поблизости и зарегистрировался, выбрав затемненный номер с видом на сверкающую воду. Принял душ и переоделся в легкие брюки и спортивную майку. После чего отправился в город.

На самом деле это была большая деревня, старавшаяся не забывать, что надо называть себя городом. Высокие бледные здания были понатыканы в самых неожиданных местах с совершенно непонятными целями. С Браунсвиллем городишко связывало двадцатипятимильное ответвление от 77-го шоссе. Дом Джорджа Брелля, под номером 18, стоял на улице Линденвей, в Вентвуде. Обширные участки, широкие плавные асфальтовые дороги. Коттеджи по индивидуальным проектам, навесы, внутренние дворики, фонтанчики поливалок на газонах, выложенные темной галькой подъездные дорожки, декоративные пальмы и прочие растения, садовники-мексиканцы, домохозяйки в шортах, кованые вензеля под старину на воротах. Номер восемнадцатый был выстроен из светлого камня, стекла, красного дерева и увенчан шиферной крышей. Вокруг распланированная зелень. Черный «линкольн» и белый «триумф» при въезде, а также черный пудель в окне дома — все дружно пялились на мир за оградой.

Я спустился с небес на грешную землю и отыскал пивнушку. Разговор начался классическим дебютом: «Ну и жара». Последовал стандартный ответ: «Да уж».

Пиво было настолько холодным, что потеряло всякий вкус. Из динамика лились жалобные горские напевы. Я подсел к одному общительному торговцу. Краткие сведения о местной экономике: чертов городишко слишком долго был отдан на милость военно-воздушным силам. Открываем базу, закрываем базу, и все такое. Основная специализация — апельсины и грейпфруты. Один холодный год — и все идет прахом. В сезон, который здесь называют зимой, туристский бизнес приносит неплохую прибыль. Имеются какие-никакие местные достопримечательности. В городок заскакивают автомобилисты и пассажиры, отправляющиеся в Мексику. Но сейчас мексиканцы все к черту перекрыли, чинят свой кусок шоссе от Матамороса до Виктории. А так — самый короткий путь из Штатов в столицу Мексики. Речь моего собеседника лилась широким, но прихотливо изгибающимся потоком.

Я навел его на истории о местных богачах и, когда он дошел до Джорджа Брелля, слегка попридержал его.

— У старины Джорджа много предприятий. Его жена владела шахтами, а он их еще прикупил. Это первая его жена, она уже умерла. Еще у него Бог знает сколько этих закусочных вдоль шоссе. Дюжина, а то и больше. Кроме того, сделки с недвижимостью, оптовая торговля и новая затея с грузовыми перевозками впридачу.

— Неглупый, должно быть, человек.

— Ну, скажем так, занятой. Не сидит на месте. Поговаривают, что у него вечные неприятности с налогами и что наличными он и тысячи не наскребет, однако живет на широкую ногу. И речи громкие произносит. Любит, чтобы вокруг все время было много людей.

— Вы сказали, он женился еще раз?

— Уж несколько лет. Девчонка — пальчики оближешь, но, сдается мне, всего года на три старше его дочери от первого брака. Зовут ее Джерри. Здесь он отгрохал ей шикарный особняк.

Моему торговцу пора было возвращаться домой. После его ухода я закрылся в кабине и набрал номер Джорджа Брелля. Было десять минут восьмого. Он подошел к телефону, голос звучал многозначительно. Я сказал, что хочу увидеться с ним по личному делу. Он заосторожничал. Тогда я упомянул, что обратиться к нему мне посоветовал Билл Колловелл.

— Колловелл? Мой старый друг, пилот? Мистер Макги, бросайте все и приезжайте прямо ко мне. Мы тут как раз выпиваем, и ваша рюмка вас ждет не дождется.

И я отправился к нему. Перед домом стояло с полдюжины машин. Слуга распахнул передо мной дверь. Брелль поспешил навстречу и сжал мою руку. Он оказался стройным мужчиной лет под пятьдесят, с красивой, темной, чуть легкомысленной копной волос. Когда я пригляделся, мне показалось, что на нем очень дорогой и умело сработанный парик. Мужчина из тех, что рано лысеют, со звучным голосом и несколько театральными манерами. Одет он был в деревенского покроя штаны из саржи и до хруста накрахмаленную сорочку с голубыми полосками. Через десять секунд мы были на «ты», и он провел меня через холл на застекленную террасу, где собралось все общество — двенадцать человек, семеро мужчин и пять женщин, изысканно одетых, дружелюбно настроенных, уже слегка под градусом. Джордж представил мне гостей, и у меня создалось впечатление, что все мужчины работают на него и исключительно ему обязаны своим достатком, а все женщины в него влюблены. В свою очередь, он дал им понять, что я — близкий друг одного из наиболее влиятельных людей в сфере дорожного строительства, того парня, который летал с ним, Джорджем Бреллем, на самые опасные задания и возвращался только потому, что Джордж был рядом. Жена Брелля, Джерри, и впрямь оказалась сногсшибательной блондинкой, высокой и грациозной, вот только ее холодный взгляд странно контрастировал с чарующей улыбкой.

Мы расселись по плетеным креслам и кожаным стульям и повели легкую беседу. Сумерки сгустились и превратились в ночную тьму. Две группы гостей отбыли, и мы остались впятером — Брелли, молодая пара по фамилии Хингдон и я. Нечего было и думать о том, чтобы уехать, не отужинав. Незадолго до того, как сесть за стол, Брелль увел Хингдона, чтобы обсудить с ним какие-то деловые вопросы, миссис Хингдон отправилась в ванную, а Джерри Брелль, извинившись, пошла на кухню проследить за приготовлениями к ужину.

Надеясь скоротать время, я решил побродить по дому. Он был большим, поражал нетрадиционной планировкой и являл собой шедевр совместного творчества архитектора и декоратора. Въехали сюда недавно и еще не успели добавить ничего такого, что испортило бы общее впечатление. По соседству с гостиной я обнаружил небольшую комнату, залитую мягким светом. На дальней стене здесь висела картина, сразу заинтересовавшая меня. Стоя у приоткрытой двери, я прислушался. Из комнатки не доносилось ни звука. Наверное, сюда недавно заходили Хингдон и Брелль. Я решил рассмотреть картину поближе. Но дойдя до середины комнаты, расслышал возню и чье-то тяжелое дыхание. Я обернулся и на низком диване справа от двери увидел двоих. Из-за высоких подлокотников я не мог разглядеть эту парочку раньше.

Светловолосая девушка лет семнадцати лежала, откинувшись, среди подушек. Весь ее костюм состоял из коротких шортов защитного цвета и расстегнутой до пояса светло-серой блузки. Ее роскошное тело так и притягивало взгляд. Она тяжело дышала, погружаясь в состояние той откровенной расслабленности и опустошенности, которое приходит на смену долгому сексуальному возбуждению. Рот и глаза, как у ребенка, а лицо — женщины с влажными и блестящими губами. Она не спешила возвращаться из волшебной страны эроса. Парень выглядел старше, ему можно было дать лет двадцать. Крупный, массивный корпус, сплошные мускулы под волосатой кожей и квадратная челюсть да взбешенные сузившиеся глазки на лице.

Предоставленный самому себе, я бы на цыпочках удалился оттуда. Но этот сопливый рыцарь не оставил мне такой возможности.

— Почему ты не постучался, паршивый ублюдок? — проговорил он замогильным голосом.

— Не думал, что это спальня, приятель.

Он вскочил на ноги. Габариты его фигуры впечатляли.

— Вы оскорбили эту даму!

Дама сидела, выпрямив спину, и застегивала блузку.

— А ну вмажь ему, Лью! — распорядилась она.

— Взять его? — спросил он и кинулся на меня, послушный, как собака.

Я тоже высок. Это только кажется, что во мне восемьдесят неуклюжих, разболтанных килограмм костей и мяса. Тот, кто повнимательнее присмотрится к моим запястьям, может получить более точное представление о моей физической форме. На самом деле, когда мой вес достигает девяноста шести, я начинаю волноваться и сбавляю его до девяноста двух. Что же до неловкости и внешней замедленности реакций, то мне ни разу в жизни не пришлось прибегнуть к помощи мухобойки. Мою боевую стойку легко спутать с позой слегка напуганного человека, готового немедленно извиниться. Предпочитаю самонадеянных противников.

Лью, верный пес, хотел разом покончить со всем этим делом. Он работал обеими руками, пыхтя и набычившись, с хорошим замахом, левой-правой, левой-правой. Кулаки у него были каменные и вполне могли причинить боль. Они были способны травмировать мои плечи, предплечья, локти, а один раз даже верхнюю часть головы. Уловив ритм, я контратаковал и прямым справа раскрыл ему рот. Его руки перестали взбивать пену и легли в дрейф. Коротким крюком слева я захлопнул ему пасть. Руки он уже опустил. Тогда я послал свою правую в прежнее место, так что рухнул он все-таки с открытым ртом. Глаза его закатились.

— Что тут происходит? — закричал с порога Брелль. — Что тут, черт возьми, происходит?

Для миндальничания и обходительного разговора в гостиной я был слишком зол.

— Я вошел посмотреть картину. Думал, что здесь пусто. Этот мясистый Ромео уже включил и разогрел свою девицу, им не пришлось по вкусу мое вторжение, и она велела ему врезать мне. Но у него ничего не вышло.

— Анжи! Неужели это правда?

Она посмотрела на Лью, потом на меня, а затем на своего отца. Глаза ее сверкали.

— Какое тебе дело, кто кого тут трахает!

Она разревелась, проскочила мимо него и убежала.

Ошеломленный, он чуть замешкался, потом устремился за ней. Хлопнула дверь. Он все еще звал ее… Взревел мотор. Взвизгнули шины. Перескакивая с тональности на тональность, звук, с которым улетала прочь все быстрее мчавшаяся машина, поднялся до максимума и замер вдали.

— Боже мой, — пробормотала вошедшая в комнату вместе с мужем Джерри Брелль.

Взяв со столика вазу, она некоторое время задумчиво разглядывала Лью, а потом вывернула ему на голову эту посудину вместе с цветами и всем, что там находилось. Хингдоны и я были заняты тем, что старались не смотреть друг на друга.

Лью оторвал свое тело от пола и сел. Он был похож на толстого обиженного младенца и никак не мог сфокусировать свой взгляд. Джерри присела рядом с ним на корточки, взяла за мясистое плечо и легонько встряхнула.

— Дорогуша, лучше всего вам унести отсюда ноги прямо сейчас. Если я хоть чуть-чуть знаю Джорджа Брелля, то в эту минуту он заряжает свое ружье.

Глаза Лью наконец стали осмысленными, округлились и расширились от страха. Не сказав ни слова и ни на кого не глядя, он вскочил и унесся прочь нетвердыми тяжелыми прыжками.

Джерри улыбнулась нам и сказала:

— Прошу прощения, — и отправилась искать Джорджа.

Когда мы вернулись в большую гостиную, миниатюрная Бесс Хингдон старалась держаться поближе к своему крупному и довольно церемонному, несмотря на молодость, мужу.

— Дорогой, я думаю, нам лучше уехать.

— Просто уехать? — заколебался Хингдон.

Их окружал симпатичный ореол, этакий аромат удачного брака. Даже находясь в разных концах заполненной людьми комнаты, они все равно были вместе, не забывая друг о друге.

— Пойду поищу Джерри, — сказала она и вышла.

Сэм Хингдон с любопытством оглядел меня и заметил:

— Этот Лью Дагг крутой парень. Просто танк. Тренируют его профессионалы, так что через годик-другой…

— Учат его ударам вроде того, которым я его уложил?

Хингдон улыбнулся.

— Вроде бы учат.

— Ну, может, он просто не в форме. Следовало бы использовать лето для упорных занятий. Эта Анжи у Джорджа старшая?

— Младшая. Она еще живет с родителями. Старшая — Гиджи. Выскочила замуж за студента медицинского колледжа в Новом Орлеане. А Томми служит в авиации. Это все дети Марты.

В гостиную быстро вошла Бесс, сжимая в руке свою сумочку.

— Все в порядке, милый. Мы можем ехать. Спокойной ночи, мистер Макги. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я отправился на террасу и смешал себе некрепкий коктейль. Сюда доносились голоса кричавших друг на друга Джерри и Джорджа. Мотив этой песни был ясен, но я не мог разобрать слов. В общем, гнев и взаимные обвинения. Хорошенькая служанка в форменном платьице и с волосами, заплетенными в черные косички, проскользнула на террасу, собрала стаканы и остатки закусок, одарила меня застенчивым взглядом и удалилась неслышной кошачьей походкой.

Наконец появился Джордж. Выглядел он кисло. Покосившись на меня, он что-то буркнул, плеснул бурбона на кубик льда и опрокинул получившуюся смесь в рот прежде, чем тот смог возыметь хоть какое-то действие на спиртное. Потом Брелль со стуком поставил стакан на стол.

— Трэв, у Джерри разболелась голова. Она просит простить ее. Боже, ну и вечерок!

— Лучше передай ей мои извинения. Я ведь даже не дал себе труда задуматься, что это твоя дочь, и выражался довольно грубо. Я был слишком зол. Что касается того мальчика, которого я отшлепал, то он просто не оставил мне выбора.

Джордж посмотрел на меня с нескрываемым отчаянием.

— Макги, признайся честно, что они там делали?

— Я бы не сказал, что они занимались чем-то ужасным. Он расстегнул на ней блузку и лифчик, но шорты оставались на месте.

— Ведь она только осенью поступила в колледж. Проклятый павиан! Пошли отсюда, Трэв.

Мы вышли и сели в «линкольн». Он дал газ, и машина понеслась по длинному лабиринту петляющих дорог. У дома, столь же вычурного, как его собственный, Джордж слегка притормозил, и я успел заметить спортивный «триумф». Мотор снова взвыл.

— Джерри так и сказала, что девочка отправится сюда. Здесь живет ее ближайшая подружка.

Он не проронил больше ни слова, пока мы не выехали на 77-е шоссе и не помчались на юг.

— Ты впервые у меня в гостях — и сразу такая история.

— Тебе хуже, чем мне.

— Ну как, спрашивается, мне уследить за ней? Этим должна заниматься Джерри, а ей на это плевать. Говорит, что не может с ней справиться, что Анжи не желает ее слушать. А я, черт возьми, занятой человек. Нужно бы отправить девочку куда-нибудь, но куда? Куда ее пристроишь в августе? Никаких тебе родственников, никого. Ты слышал, что она мне заявила?

Тут он вмазал по баранке ребром ладони.

— Как ты считаешь, Макги, этот павиан действительно трахает мою дочь?

— Я считаю, что ты слишком быстро ведешь машину. И не думаю, что она делает то, что ты сказал. По крайней мере сейчас.

— Извини. А почему ты думаешь, что он не..?

— Потому, что если бы он с ней это делал, то это случилось бы там, где их никто не потревожил. Но, судя по ее поведению, Джордж, до настоящего секса у нее остался один шаг.

Он сбавил скорость.

— Знаешь, это звучит правдоподобно. Очень похоже, что так и есть. Наверно, он пытается ее уломать. Крутится возле уже месяц. Трэв, это вторая услуга, которую ты мне оказал вечером.

— Кстати, она не слишком увлечена этим малым.

— Откуда ты знаешь?

— Когда она убежала, он еще не очухался. Я ведь мог и убить его, а она даже не взглянула в его сторону.

— Точно! Прямо бальзам на раны! А у тебя, похоже, недурной удар, Макги.

— Этого парня очень легко отколотить. А ты опять гонишь.

Мы въехали в Браунсвиль. Джордж поворачивал то направо, то налево, словно запутывая следы, и, наконец, припарковал машину на маленькой стоянке в конце тихой улочки.

Сквозь душную ночь мы прошли полквартала и оказались у обшарпанного входа в небольшой частный клуб. Внутри вкусно пахло жареным мясом, бар был уютный, а в игорном зале под низкими зелеными абажурами обосновалась группа весьма серьезных игроков в покер.

Мы остановились у стойки, и Джордж скомандовал:

— Ключ моему другу, Кларенс.

Бармен открыл шкафчик, достал медный ключ и положил передо мной.

— Кларенс, это мистер Трэвис Макги. Трэв, этот ключ твой до скончания века. Пожизненное членство стоит один доллар, так что вручи Кларенсу нужную сумму.

Я вручил.

— Наличные на стол — и все здесь твое. Никаких чаевых, взносов и обязательных собраний.

Мы взяли наши стаканы, и я последовал за Джорджем к столику в углу зала.

— Прямо здесь потом и закусим, — сказал он и нахмурился. — Ума не приложу, что делать с этой девчонкой.

— А Гиджи и Томми разве плохо справляются сейчас со своими проблемами?

Мой вопрос поразил его.

— Нет. У них все прекрасно.

— Так и за Анжи не волнуйся. С виду она — крепкая девочка; надеюсь, глаза меня не обманывают, и она действительно здорова. А что касается всего прочего… Если б ты знал, что вытворяли в этом возрасте Гиджи и Томми, ты давно бы уже поседел.

— Ей-богу, Макги, был бы ты на двадцать лет постарше, я бы нанял тебя присматривать за ней до конца лета.

— Даже тогда я не рискнул бы на твоем месте доверить мне дочь.

— Ладно. В любом случае, за чем бы ты ни приехал ко мне, считай, что дело у тебя в кармане. Я уже слишком многим тебе обязан.

— Мне нужна информация.

— Она твоя.

— Сколько Дэвид Берри наворовал за океаном, как ему это удалось и каким образом он переправил добычу в Штаты?

Его словно обухом по голове ударили, настолько неожиданным был мой вопрос. Лицо Брелля стало желтым, глаза забегали, будто искали какое-нибудь укрытие. Трижды Джордж открывал рот, собираясь заговорить, и трижды снова закрывал его. Наконец он с расстановкой произнес:

— Вы из налоговой инспекции?

— Нет.

— Чем вы занимаетесь?

— Так, перебиваюсь разными делишками. Это тебе должно быть понятно.

— Да, когда-то я знавал сержанта Дэвида Берри.

— Это все, что ты хочешь мне сообщить?

— Все, что могу сообщить.

— Чего ты боишься, Джордж?

— Боюсь?

— Тебе нечего страшиться Берри. Он уже два года как умер.

Моему собеседнику полегчало, но еще не совсем.

— Умер? Я не знал. Он скончался на свободе?

— Нет, в тюрьме.

— Я не открою никакой тайны, если скажу, что меня допрашивали по его делу. Я до сих пор под подозрением. Меня вызывали туда, где он сидел. Я заявил, что служил с ним два года. Он был отличным специалистом и вечным молчуном. Добавил еще, что много раз видел, как он выходил из себя, но что на моей памяти он никому не причинил ни малейшего вреда. Хотя и попивал. Но, видишь ты, как получилось: какой-то толстозадый лейтенант с новенькими лычками, который и Штатов-то никогда не покидал, вздумал придраться к Берри: тот, дескать, не так отдал ему честь. И стал муштровать Дэви прямо на улице. Минут пять он терпел, а потом просто врезал этому идиоту. Но не смог вовремя остановиться: все поднимал лейтенантика и бил, поднимал и бил… А потом сделал ноги… Если бы он ударил только один раз или хотя бы не сбежал… Впрочем, думаю, тебе все это прекрасно известно.

— Так зачем же ты мне об этом рассказываешь? Я хочу знать только одно: что, в каком количестве и каким образом он ввез в Штаты?

— Приятель, но тут я не в курсе. Абсолютно!

— Потому, что ты занимался тем же самым и привез кое-что домой, как и Джордж?

— Поверь, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Опасаешься, что я веду официальное следствие?

— Разные люди в течение долгого времени задавали мне множество вопросов, Макги, и все получили одинаковый ответ. Вот и ты попробовал. Скажу прямо, это была неплохая попытка. А теперь давай поужинаем.

Самообладание быстро возвращалось к нему.

Мы покинули это укромное заведение в полночь. Он держался немножко нахально и вместе с тем настороженно, но был, впрочем, вполне дружелюбен. Когда он отпер замок и распахнул дверцу «линкольна», я рубанул его ребром ладони ниже уха, подхватил обмякшее тело и запихнул в машину. И почувствовал неожиданное отвращение к себе. В моих руках оказался нелепый петушок, гроша ломаного не стоящий, хотя и называвший себя мужчиной. Он был никчемным и заносчивым, бежал изо всех сил только для того, чтобы оставаться на одном месте, но при этом все же носил звание живого существа, а я силой вторгся в его мир. Птица, лошадь, собака, мужчина, девочка или кошка — принося им вред, ты унижаешь себя. Ведь то же самое можно проделать и с тобой. Все заботы этого человечка были сейчас словно в шкатулке заперты в бессильно свесившейся голове, а его организм спешно приноравливался к внезапной встряске, продолжая поддерживать жизнь. Когда-то он сосал грудь, выполнял домашние задания, мечтал стать рыцарем, писал знакомой девушке стихи. В один не слишком прекрасный день его похоронят и получат за него страховку. А в промежутке между этими событиями некий чужак вдруг растоптал все его человеческое достоинство и вертит им, как бессловесной куклой.

На обратном пути все прошло спокойно, только раз он попробовал пошевелиться, но я нащупал на шее нужное место и утихомирил его. Удостоверившись, что за мной не наблюдают, я доставил Джорджа в мое зябкое гнездышко, опустил шторы и приготовился вести дознание.

Я раздел и связал его, заткнул ему рот и засунул этот куль, недавно бывший мыслящим существом, в корыто, заменявшее в мотеле ванну. Брелль и правда носил парик. Я сорвал его и швырнул на сливной бачок. Там он свернулся, словно маленький послушный звереныш.

Голый человек, не способный двигаться и разговаривать, не знающий, ночь сейчас или день, не понимающий, как и где он очутился, раскалывается обычно очень быстро.

Холодная вода привела Джорджа в чувство. Я не уменьшал струи, пока не убедился, что он в полном сознании. Тогда я присел на стул возле душа и закрутил кран. Брелль весь дрожал и глядел на меня крайне недоброжелательно.

— Как ты полагаешь, Джордж, разрешило бы мне так действовать хоть одно государственное ведомство? У меня есть несколько способов навсегда избавиться от тебя. И все совершенно безопасные. Ты долго спал, Джордж, и тебя, конечно, уже разыскивают. Но вовсе не там, где надо. Похищение людей преследуется законом. Так что, Джордж, нам придется договориться, или я не смогу тебя отпустить.

В его глазах нарастала паника, но он уверял себя, что никогда не сдастся.

— Я ищу один сверток, принадлежавший Берри, и мне нужна твоя помощь. Когда будешь готов говорить, кивни головой. Иначе я сварю тебя, как цыпленка.

Я привстал и включил горячую воду. В хороших мотелях ее нагревают градусов до восьмидесяти, так что из крана быстро начинает хлестать кипяток. Джорджу хватило облака пара и капельки горячей воды. Он выгнулся на дне ванны и заорал в полотенце, которое превратило его крик в тихое бульканье. Обезумевшие глаза Брелля вылезли из орбит, и он забыл кивнуть. Я повторил процедуру еще раз и, когда пар рассеялся, увидел, что Джордж энергично трясет головой. Для верности я снова приоткрыл кран, он мило подпрыгнул и закивал с такой силой, что его затылок заколотился о стену.

Я снова привстал и выдернул свой самодельный кляп. Он застонал.

— Боже, ты меня ошпарил. Что ты со мной делаешь? Ради Бога, Макги, чего ты хочешь?

Я протянул руку и взялся за горячий кран.

— Нет! — заорал Джордж.

— Потише, дружище. Ты становишься послушным и розовым. Теперь давай поговорим. Расскажи мне поподробнее, как вы работали с Дэвидом Берри. А если что-нибудь покажется мне не совсем правдоподобным, я немножко подогрею тебя — просто на всякий случай.

С моей помощью он справился с поставленной задачей весьма неплохо. Они с Берри с самого начала орудовали вместе. Сначала занимались ценными бумагами: покупали в Китае, отправляли одному другу в Штаты, а тот представлял их к оплате и посылал обратно деньги на покупку новых. Капитал удваивался на каждом обороте. Когда это дело прикрыли, в ход пошло золото. Действовали они сообща, но выручку хранили отдельно.

Приятели не слишком доверяли друг другу. Но доходы Берри всегда были выше: он не тратил на себя ни одной лишней рупии и все деньги снова вкладывал в золото. Именно Берри отыскал в Калькутте ювелира, который стал для него изготовлять из чистого золота точные копии деталей самолета. Берри их слегка зачищал, красил под алюминий и привинчивал на место. Потом парень в Канмине снова переплавлял их в стандартные слитки. Это было уже после того, как ужесточились досмотры. Когда, наконец, пришел их черед возвращаться на родину, у Брелля в кармане было более шестидесяти тысяч долларов, а у Дэвида Берри, по его собственным словам, раза в три больше. Они взяли отпуск и махнули на Цейлон. Эта идея принадлежала Берри. Он хорошенько обмозговал ситуацию и разузнал все, что только можно, о драгоценных камнях. Бреллю тоже не хотелось проносить через американскую таможню пачки наличных, так что он последовал за Берри. Без малого десять дней они с утра до вечера скупали у цейлонских торговцев лучшие драгоценные камни. Темно-синие сапфиры, темные и лучистые бирманские рубины. Некоторые из них не пролезали в горлышки армейских фляжек, тогда они расклепали их, положили драгоценности внутрь и вновь заделали швы. Потом налили во фляги немного расплавленного воска, чтобы камешки не гремели. Когда воск застыл, они наполнили их водой, пристегнули к поясам и вернулись домой богатые, но неспокойные.

— По-моему, Дэйва ни в чем не подозревали. Он всегда держал рот на замке. А вот после рюмки-другой мог и сболтнуть лишнего. Видимо, кто-то что-то заподозрил. Поэтому, когда он вернулся домой, то сразу спрятал камешки и не решался к ним даже притронуться. Я тогда был освобожден условно, до вызова в суд. Когда Берри получил пожизненное заключение, я сумел увидеться с ним с глазу на глаз и попытался договориться. Он сообщает мне, где спрятана ею доля, я беру себе из нее разумное вознаграждение и обязуюсь проследить, чтобы о его семье позаботились. Но ничего не вышло, он мне не доверял. Отказывался признать, что человек может быть одновременно и ловким, и порядочным. Нет, он собирался рано или поздно выбраться из тюрьмы и распорядиться своим богатством без помех, мечтал озолотить жену и дочек.

К своей доле я не прикасался три года. Потом мне понадобились деньги. Продавался участок, который грех было упустить. Но я не хотел рисковать, продавая камни в этой стране. Мы с Мартой взяли отпуск и отправились в Мексику, там я нашел нужных людей. Это была жуткая морока, но, по крайней мере, я чувствовал себя в безопасности. Выручил чуть больше сорока тысяч, ввез их обратно и стал понемногу пускать в дело. Я был очень осторожен, но меня все равно вычислили, умудрились сложить все мои затраты, хотели пришить дело о мошенничестве, кричали, что я занимаюсь сокрытием доходов. Мне пришлось выложить сто тысяч, чтобы избежать наказания за те паршивые сорок. Я не мог тебе об этом рассказывать, не имел права рисковать. По делам об уклонении от уплаты налогов не существует срока давности, меня все еще могут судить за те деньги. Взяли на карандаш, трясут каждый год и конца этому не видно. А теперь, ради Бога, выпусти меня отсюда.

Когда я развязал его, пришлось помочь ему подняться и перенести в спальню. Присев на край кровати, он уткнулся лысой головой в голые волосатые колени и расплакался.

— Мне плохо, — проговорил он. — Макги, мне правда плохо.

Он весь съежился, зубы застучали, губы посинели. Я кинул ему его вещи, и он быстро оделся.

— Где мы?

— Примерно в двух милях от твоего дома. Мы покинули клуб в Браунсвиле три с половиной часа назад. Никто тебя не ищет.

Он посмотрел на меня.

— Знаешь, как ты выглядишь? Ты выглядишь так, словно был бы рад убить меня.

— Мне не хочется обсуждать этот вопрос, Джордж.

— Я ведь не мог оказать тебе никакого сопротивления.

— И никто бы не смог.

Он ощупал свою лысую голову.

— Где парик?

— В ванной.

Нетвердой походкой Джордж поплелся туда и через несколько секунд вернулся уже в парике, но измученное лицо явно контрастировало с искусственными волосами. Он снова присел на край кровати. Мы были вдвоем — палач и жертва. Обычно предполагается, что такая ситуация порождает лишь ненависть и вражду. Но очень часто все получается по-другому. То, что произошло, оказалось слишком сильной эмоциональной встряской для нас обоих. Жестокость воспринималась теперь как какая-то внешняя сила, вроде пронесшегося урагана. Но вот она исчезла, а мы остались, разделив общий жизненный опыт. Джорджа заботило, понимаю ли я, какое сокровище он мне передал. А я старался убедить его, что мог противопоставить его стойкости лишь грубое физическое воздействие.

— Ты друг Колловелла?

— Нет.

— Я написал этому толстому ублюдку такое теплое письмо, а получил лишь холодный ответ.

— Через него я вышел на тебя.

Джордж, казалось, меня не слышал.

— Колловелл вечно трясся, когда чуял запах жареного. Как он проверял тот самолет! Все рыскал вокруг, а прямо над его жирным загривком торчали кронштейны из чистого золота. Я пробовал шутить на этот счет с Дэйвом, но он не видел тут ничего смешного. Он всегда был убийственно серьезен. Бог мой, он даже домой деньги посылал, хотя знал, что может пустить их в оборот и снова удвоить. А я слишком много растранжирил. В Калькутте у меня был личный гараж с собственной машиной. Хотя дома ждали жена и двое ребятишек. Но разница между Дэйвом и мной состояла в том, что он, по-моему, собирался жить вечно.

Джордж вздрогнул всем телом.

— Трэв, ты не мог бы отвезти меня домой? Я чувствую себя ужасно.

Я доставил его в «линкольне». Машина, которую я взял днем напрокат, стояла у резиденции Бреллей, «триумф» тоже был на месте, в гараже на три автомобиля возле маленького вагончика техобслуживания.

Я вкатил «линкольн» на пустое место. В глубине дома горел свет. Мы с Джорджем зашли в большую кухню. В центре, словно остров, высился каменный разделочный стол, на резной полке выстроились медные кастрюли.

В розовом стеганом халате с широкими белыми отворотами появилась, щурясь на свет, Джерри Брелль. Ее светлые волосы были в беспорядке.

— Дорогая, мне нехорошо, — простонал Джордж.

— Его лихорадит, — добавил я.

Джерри подхватила мужа под руку. В дверях она обернулась и сказала:

— Трэв, дождитесь меня.

Я обследовал холодильники и во втором обнаружил ледяной «Тюборг». Привалившись к стенке, я принялся за пиво. Меня преследовало какое-то странное ощущение. Жизнь удивительно напоминала строительные леса, доски которых опасно прогибались, и нога порой соскальзывала в пустоту. Если ходить так слишком долго, то можно, наконец, наткнуться на прогнивший участок и сорваться в бездну. А там, похоже, — черным-черно.

Через пятнадцать минут Джерри вернулась в кухню, посмотрела, что я пью, и присоединилась ко мне. Волосы ее были причесаны, глаза смотрели спокойно.

Опершись об одну из стальных моек и глядя на меня, она глотнула из бутылки. Потом сказала:

— Он отключился. Одеяло с подогревом и таблетка снотворного.

— Думаю, он просто расстроен.

— Славное у вас получилось знакомство с семейством Бреллей, не так ли?

— Почему вы попросили меня остаться?

— Не будьте таким нетерпеливым. Доберемся и до этого.

— Четыре утра — не лучшее время для долгих разговоров.

— У вас, что были для него плохие новости?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Джордж балансирует на краю пропасти и удержаться ему все труднее. Я предлагала начать жить более скромно, но он и слышать об этом не желает. Любой пустяк может оказаться последней каплей, и тогда все рухнет.

— А вдруг я именно этого и добиваюсь?

Она совсем приуныла.

— Значит, я сильно в вас ошиблась. А Джордж рассказывал вам что-нибудь обо мне?

— Нет. Но теперь мы, кажется, добрались, наконец, до того, ради чего вы просили меня остаться.

— На что вы намекаете?

— Надеюсь, когда девочка вернулась, у вас состоялась с ней долгая интересная беседа.

— Но ведь я должна была поговорить с ней, не так ли? Не как мачеха с падчерицей, разумеется. Как женщина с женщиной. Считайте, что заключено вооруженное перемирие.

— Когда она в очередной раз выкинет такой же фортель, Джерри, загадочка может оказаться Джорджу не по зубам.

— По-моему, я сумела ей объяснить, что если она любит своего отца, то делать весьма непрозрачные намеки на мою неверность — не лучший способ продемонстрировать дочерние чувства. Мир — чертовски сложная штука, мистер Макги. Девочка решила вываляться в грязи, потому что доверяла мне, а я надувала ее отца.

— А она это точно знает?

Джерри нервно рассмеялась.

— Очевидцы обычно уверены, что им все известно. Это случилось в июне. Дети — такие идеалисты! Ну как я могла ей объяснить, что на самом деле все это ерунда, что мы встретились со старым другом и просто вспомнили былое… Этакий внезапный сентиментальный порыв… Обычно я не занимаюсь такими вещами. Но тогда… тогда я услышала звук открывающейся двери, повернула голову и увидела ее, бледную как смерть… Потом она убежала прочь. С тех пор я мучаюсь и кляну себя. Ведь мы только-только начали привязываться друг к другу! А теперь она считает меня чудовищем. Сегодня, терзая себя, она пыталась сделать больно мне. Я очень надеюсь, что Джордж забыл ее слова. Его суждения в последнее время и так достаточно сумбурны.

— Он вообще не вспоминал об этой реплике.

— Ну слава Богу. Неужели эта история с Анжи так выбила его из колеи?

— Я думаю — да.

Она склонила свою хорошенькую головку, изучающе разглядывая меня.

— Трэв, вы кажетесь таким спокойным и уверенным в себе. Возможно, наши проблемы кажутся вам смешными. Но, похоже, вы достаточно хорошо знаете людей, чтобы посоветовать мне, как быть с Анжи.

— Я не настолько самонадеян.

— Хоть бы знать, как к ней подступиться. Она замкнулась в себе и смотрит на меня с ненавистью. Я никогда не смогу ей ничего объяснить.

— А вы хороший человек, Джерри? Ну, скажем, если все хорошее, что есть в вас положить на одну чашу, перевесит ли она?

Мой вопрос ее озадачил.

— Даже не знаю. Никогда не оценивала себя с этой точки зрения. Наверное, слишком люблю шикарную жизнь. Потому-то и вышла за Джорджа. Потом — я тщеславна. Мне нравится, когда мужчины восхищаются мной. Ну, еще могу вдруг вспылить некстати… Но я очень стараюсь… стараюсь жить, опираясь на то хорошее, что во мне есть. Я пытаюсь стать лучше, Трэв, я ведь родом ниоткуда, из грязной дыры, где всегда было слишком мало комнат и слишком много детей. Жертвы песчаной бури, наводнения, пожары — это все о нас. Потом я выросла и обнаружила, что если надеть узкую юбку и красные туфли, то можно насладиться всеми теми удовольствиями, о которых я так мечтала. Но я была уже достаточно умна, чтобы понять: дешевые девочки получают дешевые удовольствия. Этот дом, этот образ жизни — весьма дорогое удовольствие, однако, и оно — результат решения все той же задачи. Может, я и не плохая, но стрелка этих чертовых весов будет слишком долго колебаться, прежде чем склонится в мою сторону.

— Тогда расскажите девочке все. История с Лью доказала, что ей уже не пять лет. Говорите с ней, как с равной. Пусть она знает, кто вы на самом деле. Полное жизнеописание Джерри Белль — вплоть до вашего маленького сентиментального приключения. И не скрывайте от Анжи своих чувств. А главное — не разрешайте Джорджу отсылать ее. Пусть останется здесь, пока не разберется во всем.

— Она будет презирать меня.

— Она уже вас презирает.

Джерри на миг замерла.

— Сегодня, пожалуй, мне уже не стоит ложиться. Надо побродить, обдумать все, что вы сказали. — Она поставила пустую бутылку на стол и добавила: — У меня такое чувство, что я вас больше не увижу.

— Нет, мне придется еще раз встретиться с Джорджем.

Глава 9

Ночь за окнами моего номера уже превратилась в предрассветный полумрак — и в этот-то неурочный час я позвонил Чуки. Она пришла в бешенство, но потом сменила гнев на милость и доложила, что Кэтти лежит в госпитале, безразличная ко всему, и дает на все вопросы тихие краткие ответы. Еще Чуки навестила Лоис Аткинсон — и та ей очень понравилась. Норовистая, с дикими глазами, но славная. Они поговорили о танцах. Лоис в детстве училась в балетной школе, но потом быстро выросла, и ее отчислили. Она спросила, когда я собираюсь вернуться? Возможно, этим вечером, сказал я, а может быть в пятницу. Во Флориде солнце уже встало, а до меня еще не добралось. Она пытается найти Кэтти временную замену. Новенькая очень старается, но совсем не умеет дышать, и ее сопение слышно в зале.

Я проспал до десяти. Проснулся, заказал авиабилет на вторую половину дня и позвонил по своим делам в Нью-Йорк одному старому другу, пронырливому и хитрому любителю биллиарда. От случая к случаю он занимался всем на свете — от поддельных картин до профсоюзных долгов, от заметок в бульварных газетенках до политических убийств. Я сказал, что еще свяжусь с ним.

Потом я выписался из мотеля, наскоро позавтракал и отправился к Джорджу Бреллю. Хорошенькая служанка, та самая, которую я видел ночью, заставила меня ждать у дверей, пока ходила докладывать о моем приходе. Наконец она вернулась и провела меня к Бреллю. Он сидел, откинувшись на подушки, в гигантской круглой кровати, задрапированной розовым покрывалом, читал газету и пил кофе. В этой большой, роскошной, откровенно женской спальне Джордж казался высохшим и был неуместен, словно дохлый червяк в праздничном пироге.

Отбросив газету, он резко проговорил:

— Закрой дверь, Макги, пододвинь кресло и сядь.

Самолюбие быстро возводит заново рухнувшие было стены и по мере надобности перекраивает прошлое.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты очень умен, парень. Я напился, был жутко расстроен из-за Анжи, да и устал после трудного дня.

— Я обманул тебя, Джордж.

— Я чертовски много болтал и даже не могу толком вспомнить, что вчера плел. И вообще, я подцепил грипп.

— Я был довольно груб с тобой. Извини.

— Я хочу знать, Макги, как наши дела.

— То есть?

— Мой мальчик, я тебя предупреждаю: не пытайся играть против меня. Это станет самой большой ошибкой в твоей жизни. Я не собираюсь откупаться от тебя, если это то, чего ты добиваешься. Я тоже могут быть жестоким. Дьявольски жестоким.

— Ты и правда решил действовать именно так?

— Пока я обдумываю все варианты.

— По-моему, если бы ребята из налоговой инспекции знали, где искать и какие исторические факты твоей биографии раскрывать, они уже пришли бы к тебе и не с пустыми руками, Джордж.

Он сглотнул, на ощупь вытащил из пачки сигарету и сказал:

— Тебе не удастся запугать меня.

— Мне кажется, нам стоит все забыть и простить друг друга, Джордж.

Он приподнялся и посмотрел мне в глаза.

— Ты ведь здесь не для того, чтобы подставить меня?

— По правде говоря, я не считаю тебя настолько богатым, чтобы возиться с тобой — даже если бы такие дела были по моей части.

— Я состоятельный человек, — обиделся он.

— Джордж, ты живешь не по средствам, и я буду очень удивлен, если через пару лет у тебя останется хоть что-то. Мне нужна только информация, но я должен быть уверен, что ты не блефуешь. Я пришел за тем, что Дэйв привез в Штаты. Насколько мне известно, наследники обнаружили то, что осталось от скряги. А осталось немного после восемнадцатилетнего хранения в тропическом климате.

— Значит, кто-то опередил тебя?

— Да. Но он не мог далеко уйти, Джордж.

Он выдавил из себя слабую улыбку.

— И что же тебе надо от меня?

— Я уже попытался объяснить тебе это.

Он сел.

— Когда бы ты ни приехал в долину, Трэв, мой дом в твоем распоряжении. Ты хочешь попытать счастья в другом месте, а у меня дела здесь. Даже не было времени заняться кладом Дэйва. Через десяток лет этот городок будет самым…

Я прервал его восторженную и речь и уже выходил из комнаты, когда он окликнул меня. Я вернулся. Джордж облизнул губы.

— Если у тебя возникнут какие-нибудь сложности…

— Лучше пожелай мне ни пуха ни пера.

Джордж выполнил мою просьбу, я послал его к черту, и он откинулся на подушки.

Двигаясь через застекленную террасу к выходу, я случайно бросил взгляд во двор. Джерри и Анжи стояли на дальнем краю бассейна; пользуясь тем, что было еще не слишком жарко, они подставили свои спины солнцу, загорали и что-то бурно обсуждали. На Анжи был строгий закрытый купальник, а ее мачеха надела бикини. Издали они казались ровесницами. Тот, кто знал, как волнующе выглядела Джерри в платье, почувствовал бы сейчас легкое разочарование. У нее была небольшая, хотя и высокая грудь, но слишком длинное туловище. Гибкий торс плавно переходил в полные бедра и короткие крепкие ноги. Пока я разглядывал их, Анджела резко повернулась и побежала. Джерри догнала ее, поймала за руку и остановила. Анджела стояла нахохлившись, пока мачеха ей что-то втолковывала. Затем девушка разрешила отвести себя обратно к шезлонгу и вытянулась на нем, подставив лицо солнцу. Джерри придвинула к ней белый металлический стул, села и, склонившись над падчерицей, продолжала ей что-то объяснять. Может, это была только игра света и тени, но мне почудилось, что я заметил мокрую дорожку от слез на щеке Анжи.

Эта семья была похожа на эквилибриста, балансирующего на крохотной дощечке, укрепленной на верхнем конце длинного шеста, и раскачивающегося посреди толпы, которая вздыхает: «а-а-а-ах», трепеща в ожидании неминуемой катастрофы. Тщеславный глуповатый мужчина, его беспечная молодая жена и несчастная девочка, с трудом сохраняющая равновесие на тонкой, натянутой как струна проволоке. Если они разорятся, то их дом пойдет с молотка, а «линкольн» приобретет мексиканский дантист. Кто из них уцелеет? Вероятно, Джордж, ему-то падать не с такой головокружительной высоты, как остальным.

На длинном, мягко идущим под уклон юго-восточном участке скоростного шоссе Хьюстон — Майами, высоко над седым притихшим заливом я вспомнил о суровом, несгибаемом Дэвиде Берри и представил, как он волновался ночью, опасаясь, что кто-нибудь из домашних проснется и увидит его, выкапывающим огромные каменные глыбы и зарывающим сокровища у основания массивного столба. Берри верил в свою звезду, давал клятву выжить и вернуться домой, понимая, что его жене не под силу такая сложная операция, как превращение голубых кристалликов углерода в деньги. И еще он знал, что никому не может довериться. И все же Джуниор Аллен сумел подобраться к нему, поскольку обладал врожденным нюхом на роковые тайны и способностью подглядывать, подслушивать, вмешиваться в чужие дела…

Возможно, Дэвид Берри в отчаянии решил заключить с Джуниором Алленом сделку. Но то ли старый летчик просчитался, то ли смерть пришла к нему слишком рано. Однако Джуниору уже было известно, где искать. Он долго жил в доме Берри, все хорошенько обдумал, облазил окрестности и, наконец, нашел, что хотел.

Скорее всего это был комок воска, похожий на огромный толстый блин. Ведь дожди, жара и соляные испарения наверняка разъели контейнер. И еще там, надо полагать, были жуки, давно пристрастившиеся к этому воску. Сверкая на фоне бледных корневищ и грязи, они растерянно таращились на коленопреклоненного Аллена и удивленно слушали его прерывистое дыхание и гулкие удары сердца, которое бешено колотилось, когда он извлекал их вместе с остатками фляжки из земли.

Эти жуки по-прежнему будут есть воск. Пожирать старую парусину. Но однажды произойдет мутация, и на свет появится новое поколение насекомых — переваривающих бетон, разлагающих на молекулы сталь, жадно пьющих кислотные лужи, жирующих на пластмассе, смакующих стекло. Тогда города падут, и человек будет отброшен обратно в океан, из которого в незапамятные времена вышел на сушу.

Когда я свернул с Бахья Мар и обнаружил, что нахожусь уже недалеко от «Дутого флэша», то заметил свет больших желтоватых фар «Мисс Агнесс», прорезавший сумерки. Этот свет был удивительно домашним. Добро пожаловать, путешественник! Я просигналил, желая избавить Лоис от лишних волнений, перешагнул через цепь и двинулся внутрь. Но Лоис все же немного испугалась, когда я распахнул дверь в салон.

Она попятилась и улыбнулась:

— Привет, или добро пожаловать домой. Что-то в этом духе, Трэв.

За три дня с ней произошла разительная перемена. Темно-голубые брюки со смешными маленькими желтыми тюльпанчиками. Нежная бежевая блузка с рукавами ниже локтя. Волосы стали короче, а лицо, шея и руки покрылись золотистым загаром.

— Настоящая туристка! — сказал я.

— Я подумала, что буду выглядеть в этом не такой костлявой.

— Ты чертовски красива!

— Ты так считаешь? По-твоему, это мне идет?

Меня провели по всей яхте — и мне пришлось признать, что я в восхищении. Стены коридора вымыты и вновь покрашены в более симпатичный цвет. В ванной — новые шторки. Блестящий ряд металлических шаров для галереи. Палубу она решила показать мне днем, чтоб я смог оценить ее труды по достоинству.

Я отнес свой чемодан в каюту, вернулся в салон и объявил, что она оказалась полезным гостем. Мы стояли и улыбались друг другу, затем она вдруг прижалась ко мне, всхлипнула и отошла, шмыгая носом.

— В чем дело?

— Ничего…

— Успокойся, Лоис. Что случилось?

Она резко обернулась.

— А разве что-то должно случиться? Может, я просто рада, что ты вернулся. Сама не знаю…

Она заново учится использовать все свои женские штучки, хитрит, пытается провести меня и увиливает от ответа. Что ж, это награда за ее труды. Лоис выздоравливала, и я был этому страшно рад. Мне совсем не хотелось лишать ее в таких муках обретенного покоя. Слишком уж неожиданно она изменилась…

— Я приготовлю тебе выпить, — сказала она. — Я продала дом.

— Деньги получила?

— Нет, но скоро получу.

— Прости, но..?

— Ты о доме? Это самое обычное жилище. Я ведь пряталась в этой Богом забытой деревушке, потому что мне казалось, что никогда не смогу стать хорошей женой.

Она принесла стакан и протянула его мне.

— Ты кажется, немножко поправилась, дорогая? — спросил я.

Она лучезарно улыбнулась.

— Сегодня днем объем бедер — 107.

— Это твоя норма?

— О нет, 118 или 120. — Она похлопала себя по бедрам. — После 120 все идет сюда.

— Итак, если игра в прятки окончена, что ты собираешься делать?

Это был глупый слишком прозаический вопрос, который мог ее озадачить. Но слово не воробей. Вылетит — не поймаешь. Она вспомнила о долге. Она могла день за днем находить работу рукам, не поднимая головы. А я грубо разрушил такую хрупкую еще гармонию, воцарившуюся было в ее душе. Темные раскосые глаза Лоис сразу стали похожи на глазенки загнанного зверька, она прикусила губу и сжала кулачки.

— Не сейчас, — попытался я исправить положение, — когда-нибудь…

— Я не знаю. А как тебе Нью-Йорк, Трэв?

— Там было жарко, Лоис.

— А Техас, Трэв?

— Я бы не сказал, что весело, даже не соображу, как это назвать.

Она ответила полуулыбкой.

— Мы идем куда-нибудь сегодня вечером? — спросил я миролюбиво.

— Нет, я сама приготовлю ужин, честное слово.

Я поглядел на часы.

— Мне нужно съездить в больницу. Засеки время, я вернусь минут через сорок. К этому времени ты должна принять душ и переодеться.

— Да, сэр. Ой, я должна тебе 6 долларов 30 центов за телефонный разговор.

— Эти брюки чересчур сексуальны, миссис Аткинсон.

— Я звонила брату. И поболтала с Люсиль. Я ничего-ничего ей не сказала. Только сообщила, что болела, а сейчас чувствую себя лучше.

— Вы краснеете, миссис Аткинсон.

— Тогда не говори про эти штаны. Я купила их сегодня и подозреваю, что зря.

Кэтти лежала в шестиместной палате. Я пододвинул стул к кровати, поцеловал свою клиентку в лоб и сел рядом с ней. Надеюсь, она не заметила испуга на моем лице. Болезненно задумчивая, симпатичная, неуверенная мордашка исчезла. Передо мной был грозовой закат, спелый помидор, странно раздувшийся гриб. И единственная узенькая щелочка глаза. Левая рука — в бинтах.

— Привет, — проговорила она глухо, с трудом шевеля распухшими губами.

Я встал, отдернул занавески и снова сел, взяв ее за здоровую руку. Та так и осталась в моей — вялая, сухая и горячая.

— Джуниор Аллен? — тихо спросил я.

— Не стоит переживать из-за меня, мистер Макги.

— А я-то думал, что мы давно Кэтти и Трэв… Почему он это сделал?

Невозможно уловить выражение того куска мяса, в которое превратилось ее лицо. Она наблюдала за мной из-под странной маски унижения и боли.

— Это не имеет к вам никакого отношения.

— Я хочу знать об этом — ты мой друг.

Щелочка глаза надолго закрылась, и я подумал, что Кэтти уснула. Но она снова взглянула на меня.

— Он заглянул в «Багама Рум» — тут-то все и завертелось. Он меня увидел, может быть, случайно, а, может, слышал, что я там выступаю… Ну вот, я побежала одеваться и заторопилась, когда заметила, что он уходит. Выскочила на улицу, увидела, как он пересекает стоянку, догнала и крикнула, что хочу с ним поговорить. Он приостановился и заявил, что говорить нам не о чем. «Почему? Мы можем обсудить финансовые вопросы», — прошептала я. Он заколебался, а потом зашагал к берегу. Я сказала, что если он даст мне немного денег, хотя бы тысячу долларов, то я не стану больше создавать ему проблем. Он поинтересовался, что я имею в виду. Тогда я напомнила, что он присвоил себе чужую вещь, не так ли? Он рассмеялся — коротко и грубо — и пояснил, что я плохо себе представляю, что значит иметь проблемы. И тут он прыгнул ко мне, схватил одной рукой за горло, а другой сильно ударил по лицу и пару раз в живот. Я потеряла сознание, пока он молотил меня, а очнулась уже в больнице. Сейчас… сейчас даже не очень больно.

— Кэтти, почему ты не обратилась в полицию?

— Я уже почти собралась это сделать.

— И..?

— Не стала, и не потому, что я его боюсь. Но ведь тогда всплывет вся эта история. И я уж точно не верну себе ни гроша. И… это может смешать твои карты, Трэв. Тебя же тоже потащат в полицию?

Ну что тут скажешь? Я поднес ее руку к губам и поцеловал разбитые пальцы.

— Ты молодец, Кэтти.

— Я уже не чувствую себя живой.

— Зато у меня неплохие новости. Никому не удастся выяснить, откуда взялись спрятанные твоим отцом сокровища и вернуть их прежнему владельцу.

— А что это было?

— Все узнаешь, когда отсюда выйдешь.

— Они не говорят, скоро ли меня отпустят. Но я все-таки встану на ноги! Даже в нищете, даже сбитая с ног, даже по шею в дерьме — я всегда держалась, как подобает настоящей леди! Так что, возможно, я проваляюсь здесь не очень долго.

Когда я прощался с ней, она шепнула:

— Молодец, что навестил меня. Спасибо.

В тот вечер я долго разговаривал с Лоис, вкратце описав ей свои приключения. Затем отправился к себе. Засыпая, я слышал, как она возится в душе.

Лоис плавно вошла в мой сон и оказалась в моей кровати, разбудив меня поцелуем. Как ни странно, я совсем не удивился, поскольку подсознательно ждал этого. Женщины — поразительные создания, такие утонченные, деликатные и чистые. На ней было нечто воздушное, державшееся на завязочках вокруг шеи — и оно с готовностью распахнулось, открыв моему затуманенному взору ее теплое и невероятно нежное тело. Она прерывисто дышала, одаривая меня сотней быстрых легких поцелуев. Ее ласки были мимолетными и трепетными, а тело пылало жаром и плавно скользило, словно изменяясь в этом захватывающе великолепном показе: губы шептали «милый», а волосы, шелковистые и благоуханные, падали мне на лицо. В темноте она походила на расположенную к вам кошку, упорно теребящую вас лапкой, мурлыкающую, трущуюся головой о вашу руку, настойчиво требующую внимания и ласки. Я хотел овладеть ею, лежа на спине и осторожно готовил ее к этому. Я ласкал ее тело, имитируя любовный танец, полный вопросов и ответов, требований и желаний, доводя его до кульминации, которую за неимением лучшего обозначения можно назвать пиком страсти.

Но вдруг что-то изменилось. Будто невидимая стена выросла между нами. Лоис пыталась разжечь в себе угасающее желание, но его вспышки были все слабее и реже. Ее тело перестало чутко отзываться на мои прикосновения.

Наконец она шумно вздохнула и отстранилась, повернувшись ко мне спиной и сжавшись в комочек. Я дотронулся до нее. Лоис вся была словно натянутая струна.

— Лоис, милая.

— Не трогай меня!

— Милая, ты только…

— Гадкий, гадкий, гадкий! — сказала она дрожащим плачущим голосом, сильно растягивая гласные звуки.

Я попытался заставить ее выговориться. Она была в том напряженном состоянии, которое обычно предшествует истерике.

— Гадкий и отвратительный, — простонала она. — Ты не знаешь всех этих мерзких штучек, и мне никогда больше не будет хорошо. А ведь я решила — будь что будет. Отважилась! И перестала сопротивляться.

— Дай себе время забыть, Лоис.

— Я… тебя… люблю, — всхлипнула она жалобно и протестующе.

— Ты слишком рано пришла ко мне.

— Я тебя хотела.

— Все еще впереди.

— Не у меня. Я не могу отключить память. Всегда будут всплывать воспоминания о том, что он проделывал со мной.

Я закинул руки за голову и погрузился в размышления. Ситуация, конечно, трогательная. Трепетная душа, которую отмыли, отскоблили, зашпаклевали и спрыснули духами, жаждала теперь награды за пережитые муки. Награды, достойно завершающей историю ее чудесного спасения.

Тогда, в темноте Джуниор Аллен лишь издевался над Лоис, мгновенно растоптав все ее чувство собственного достоинства, столь необходимое каждой женщине. Но Лоис упорно берегла свой дар, дар любви и нежности, и теперь мечтала осчастливить им меня. Однако он вдруг оказался кучей дерьма, упакованного в яркую блестящую обертку. Лоис слишком рано захотела отрешиться от прошлого, а я постарался, чтобы первые же мои прикосновения разочаровали ее: чем быстрее она столкнется с этой проблемой, тем менее тяжелыми будут последствия. Но хотел бы я знать, что легче: узнать правду сразу или перенести шок потом?

— Очень, очень плохо, милая Лоис.

— А?

— Печально. Навсегда потерянная и абсолютно безнадежная, с подмоченной репутацией, запятнанная на всю оставшуюся жизнь. Развращенная потаскушка из Кэндл Ки. Господи, какая драма!

Она медленно и осторожно повернулась, сохраняя расстояние между нами и украдкой натягивая одеяло до подбородка.

— Не будь таким жестоким и отвратительным, — произнесла она бесцветным голосом. — Попытайся хотя бы посочувствовать.

— Это кому же? Здоровой тридцатилетней бабе? Не думаешь ли ты, что мне так нужна женщина, что я немедленно наброшусь на любую? Порой, когда я немного глупею или впадаю в депрессию, я поступаю именно так, но потом остается неприятный осадок. А все потому, что я неисправимый романтик и свято верю: отношения между мужчиной и женщиной не должны оставаться на уровне кроличьих инстинктов. Нет, дорогая, кролики нам не подходят. Милая моя, если бы я считал тебя клубком разврата, разве ты задела бы романтические струны моей души? Нет, Лоис, ты чистая и нежная, каждая клеточка твоего тела излучает свежесть и здоровье… А еще ты — очаровательная глупышка.

— Черт тебя подери!

— Я кое-чего не сказал тебе, дорогая. Кэтти избил Джуниор Аллен. По ее словам, он схватил ее одной рукой за горло, а другой молотил по лицу, пока оно не превратилось в кровавую маску. Но она не стала ему мстить — и не потому, что испугалась. Кэтти подумала, что я помогал ей и, значит, тоже буду втянут в судебное разбирательство, а это может нарушить мои планы. Я сравниваю ее беду с твоими неприятностями — и ты на этом фоне выглядишь весьма бледно. Прикинь сама.

Она долго молчала. Я не мог угадать, что она мне ответит, но понимал: приближается тот критический момент, который определит, по какому пути пойдет ее дальнейшая жизнь. И в эту минуту я презирал себя вместе со всеми остальными психологами-любителями, доморощенными мыслителями и кабинетными мудрецами.

— Но я же болела! — проговорила она тонким, несчастным и очень смешным голоском. И тут до меня дошло, что с ней все будет в порядке. Я расхохотался, и вскоре мы уже смеялись вместе. Заливались до слез, как дети, то затихая, то вновь разражались хохотом, и я был страшно рад, что ей не приходится заставлять себя смеяться.

Затем она поднялась, бледная тонкая тень в темноте, отыскала свою прозрачную накидку, завернулась в нее и тихонько выскользнула из моей каюты, осторожно захлопнув дверь. Я услышал шум льющейся воды и увидел под дверью полоску света. Через некоторое время он погас. Мне показалось, что я знаю, о чем Лоис сейчас думает, и я ждал. Дверь негромко скрипнула. Застенчивая тень приблизилась ко мне, и все началось сначала.

Часто она замирала. И мне приходилось возвращать ее к действительности. Я был очень терпелив, ласков и мягок. И шептал ей всякие нежности. Наградой мне стал глубокий вздох, вырвавшийся у нее, когда она вслушивалась в свое вновь обретенное и с благодарностью принятое мною тело.

Позже Лоис свернулась клубочком у меня на груди, ее дыхание успокаивалось, сердце стало биться медленнее.

— Ты прелесть, — пробормотала она, погружаясь в сон.

Я бы тоже заснул сразу, если бы смог убедить себя, что все идет как надо. Но мне казалось, что я сам себя загнал в грязный тесный угол. Где кончается ответственность? Вот вы, например, рассылаете калекам ваксу и обувные щетки? Я почувствовал, что стал полновластным хозяином этого маленького спящего существа. Да, экземпляр мне попался великолепный — крепкий костяк, верное сердце и обольстительное тело. Она могла вкусно готовить, безмерно восхищаться мною и страстно любить. Оденьте ее в рубище и бросьте в грязь — все равно она останется истинной леди. С ней не стыдно появиться где угодно.

Но я не был создан ни для такой привязанности, ни для любых длительных и прочных отношений. Я мог только поднять ей дух, продолжать же нашу связь — это значило разбить ее любящее сердце. Через некоторое время она, конечно, поймет, что прогадала, но будет уже поздно…

Крошечные божки иронии должны смеяться, плакать и кататься в корчах на своем Олимпе, взахлеб рассказывая друг другу по ночам о некоторых изумительно бессмысленных мужчинах.

Глава 10

Я не представлял себе, какой она будет утром. Я лишь надеялся, что не увижу ее надутой, ребячливой или застенчивой. Когда я переступил порог камбуза, она разливала по стаканам сок и повернулась, подставив щеку для поцелуя, словно осознала, что это ее долг. Легкий кивок темноволосой головки, быстрый оценивающий взгляд чуть раскосых глаз.

— Температура и пульс в норме, пациент просит есть, — отрапортовала она.

— Чего?

— Клиника доктора Макги. Утренний доклад.

— Болтушка.

— Так точно.

Завтрак прошел в молчании, но без напряжения.

После второй чашки кофе она внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Меня волнует, что я доставляю тебе хлопоты, Трэв.

— А уж меня это как волнует!

— Спасибо тебе за терпение и участие. Ты завоевал Премию Лоис.

— Добавляю ее к своим прочим наградам.

— Я любовалась с палубы рассветом. Было здорово, с зарницами. За это время я все обдумала — и пришла к выводу: пока в моей душе не выросло что-то большое и важное — не стоит пытаться это отдавать. Иначе получится просто ерунда.

— Утром я что-то плохо понимаю некоторые слова.

— Если в будущем возникнут какие-нибудь осложнения, я обязательно поставлю тебя в известность.

— Звучит серьезно.

— Но если ничего такого не произойдет, то даже не пытайся догадаться о моих мыслях. Прошлой ночью я набиралась уверенности в себе. Заранее.

— О’кей.

— Допивай кофе и пойдем, поглядим, сколько сил я потратила на твою посудину.

Проделанная работа безусловно была достойна искреннего восхищения, которое я поспешил выразить. Потом я погнал Лоис со всем ее купальным барахлом на берег. Через три минуты она вернулась, чтобы уведомить меня: она уже выздоровела и потому не может обещать, что отныне в ее жизни не будет ни одного романа. Лоис небрежно прошествовала в сторону пляжа, сверкая зеркальными солнечными очками и покачивая изумительными бедрами. Она казалась совсем юной, и в то же время древней, как море, по берегу которого шла.

Телефонист разыскал Гарри в Нью-Йорке, методично обзвонив всюду, где мог появиться мой приятель.

— Я отвечу на твой вопрос, приятель, — сказал он. — И ответ, похоже, будет утвердительный. Несколько месяцев назад то здесь, то там стали всплывать разные симпатичные вещицы, те самые, которые ты мне описал, один к одному, как по страховому полису. Совпадение просто классическое. Но мне сказали, что камешки чистые. Все азиатские компании с раздутыми штатами сотрудников, имеющих право подписи, скупают такие вещи, уменьшая прибыль своих клиентов. Так вот, эти перекупщики болтались повсюду, появлялись на Уолл-стрит, и каждый приносил понемногу. Сейчас почти все эти штучки уже в руках лучших семейств, и ты можешь увидеть, как одна из них рекламируется в качестве подарка в «Нью-Йоркере», на восемьдесят первой странице, прямо как щипцы для завивки последних моих трех волосинок. Кто-то неплохо заработал на этом деле. Коллекция была отличная, высший класс, вещичек 10 или 15. Что же касается источников, парень, то я поймал словечко здесь, словечко там, и везде говорят об улыбающемся грубоватом человеке. Он совсем не дурак, время от времени заходит к посредникам, продает камни без спешки и за очень приличные деньги. Обещает, что скоро принесет много новенького.

— И сколько он пока что выручил?

— Не меньше 40 тысяч. Это жутко выгодный товар, парень. А теперь тот мужик будет ждать, пока не появятся доказательства, что камешки не горячие. Конечно, когда требуешь в уплату наличные, цена немного падает, но он стравливал покупателей и проворачивал все очень лихо.

— А ты мог бы так же ловко пристроить подобный товар? Пять процентов за хлопоты.

— У меня прямо захватывает дух. Я сумею проделать все намного лучше. Но за десять процентов.

— Если товар будет, договоримся.

— Не бросай слов на ветер. А то мое старое сердце не выдержит.

— Гарри, ты можешь достать мне страз[5] большого голубого звездного сапфира такого размера, чтобы ювелир на миг остолбенел?

— У нас есть только два вида стразов. Очень плохие и очень хорошие. Но хорошие стоят дорого.

— Сколько?

— Как сторгуешься.

— Ты можешь продать или одолжить мне один такой и переслать по почте?

— Хочешь, чтобы я засветился? Это очень вредно для здоровья!

— Ничего такого в мои планы и не входит.

— Ну, возможно, я и сумею все это устроить.

— Не сомневаюсь. Я же тебя знаю! Ты сможешь организовать все сегодня?

— Дорогуша!

— Мне очень не хочется обращаться к кому-нибудь другому, особенно если потом у меня появятся настоящие камни.

— Заметано.

Повесив трубку, я раскрыл «Йеллоу Падж» и принялся изучать список компаний, поставляющих судовое оборудование: весь этот нескончаемый поток бронзы, меди, хрома, фибергласа, дерева, капитанских фуражек, военно-морских нейлоновых линей и прочих поблескивающих и мигающих, работающих и неисправных предметов, а также насосов, занимающих невероятно много места. Образцовая яхта должна выглядеть так: кубрик обшит панелями из тикового дерева и в меру заполнен загорелыми красотками, а капитан Орлиный Глаз стоит за штурвалом, твердой рукой проводя «Милую крошку» между торчащими вверх половинками разведенного моста. В это время на обоих берегах скапливается сотня автомобилей, ожидающих на солнцепеке, когда же проклятый мост наконец опустится. И водители провожают злобными взглядами медленно проплывающую мимо них, полную ленивой неги секс-экспозицию, которую вывезли на веселую прогулку крепкие, смуглые парни, поигрывающие мускулами на палубе.

Но на самом деле все обычно выглядит несколько иначе: прелестная «Милая крошка» болтается в зоне противной мелкой зыби, на палубе визжат обгоревшие девицы, а герой-шкипер хватается промасленными руками за гаечный ключ явно неподходящего размера и изрыгает что-то нецензурное в адрес всех дьяволов океана, опустошающих его кошелек и съедающих его морскую страховку.

Но автомобили все равно должны стоять и ждать.

Однако, если у тех, что живет на суше, есть возможность выбора, те, чьим домом стало всего лишь сорокафутовое судно, почти лишены свободы маневра.

Итак, я около часа потратил на звонки, задавая собеседникам один и тот же вопрос: обслуживали ли они яхту «Плэй Пэн»?

Полученные ответы не оставили мне никаких надежд на то, что Аллен пришвартовал свою посудину где-то в районе Милли О’Бич. Чего-то я недоучел, и теперь приходилось опрашивать все конторы на побережье.

Лоис вернулась с пляжа. Я, весь взмокший, сидел у телефона. Она медленно приближалась ко мне, слегка порозовевшая, с тонким налетом соли на волосах, держа в руке какую-то безделушку, прикрепленную к узкому пальмовому листу, — трогательно невинную, маленькую очаровательную белоснежную ракушку. Голосом, слегка пьяным от солнца и жары, она произнесла:

— Это, похоже, первое совершенное творение, которое мне довелось увидеть! Крошечный белый домик, чей хозяин умер или слишком вырос. Почему вещи выглядят такими чистыми и значительными? Ведь ничего особенного, мелкие штучки…

Я присел на стул, проклиная телефонные звонки.

— Что случилось? — спросила она, невзначай коснувшись бедром моего плеча. Это вышло вроде бы совершенно непроизвольно, и она тут же отстранилась, словно испугавшись самой себя.

— Где, по-твоему, мог пришвартоваться Джуниор Аллен?

Она устало шагнула к диванчику и присела на покатый краешек.

— В небольшом местечке. Где нет крупных яхт. Мне кажется, ему нравится, когда его судно выглядит самым большим… Там, где можно пополнить запас топлива и перезарядить аккумуляторы. И где свято блюдут право частной собственности. Он предпочитает узкие длинные причалы и пристает поблизости от главного дока.

— Я уже обзвонил все такие места.

— Но ведь после случая с миссис Кэрр он, наверное, скрылся?

— Похоже на то. Но где он стоял до этого? Он же не рассчитывал, что дело так повернется. По-моему, он снялся с якоря, опасаясь, что она обратится в полицию.

— И подался назад, на Багамы?

— Не исключено. Я думал, мне удастся разузнать, где он был, расспросив всех вокруг, и потом вычислить, куда его понесло. Он когда-нибудь делился с тобой своими планами?

— Как-то обмолвился о том, что собирается проплыть вдоль побережья до Техаса.

— Уже что-то.

— Трэв, ты знаешь, он мог поставить судно в частном доке, как швартовался раньше у меня.

— Тоже неплохая подсказка, — усмехнулся я.

— Ты меня сам спросил, а я только пытаюсь тебе помочь.

Лоис изучающе поглядела на меня. Она была венцом эволюции, продолжавшейся шестьдесят миллионов лет. У природы было много экспериментов, случайных проб и тупиковых ветвей. Например, огромные чешуйчатые ящеры с крохотным мозгом так и вымерли, не достигнув более высокого уровня развития. Хотя акулы, скорпионы и тараканы, все эти живые реликты прошлых лет, неплохо существуют и сегодня. Свирепость, злоба и коварство — полезнейшие качества для существ, которые стремятся выжить. А сидящий передо мной представитель класса млекопитающих, казалось, вовсе не имеет качеств, необходимых для выживания. Эту женщину доконает одна ночь в болоте. Но за хрупкостью Лоис скрывалась невероятная стойкость. Джуниор Аллен занимал на лестнице эволюции гораздо более низкую ступень: он недалеко ушел от древних обитателей пещер. Лоис и Джуниор были двумя крайними точками, между которыми располагалось все остальное человечество. Если эта тенденция сохранится, мы будем размножаться и развиваться, стремясь к большей душевной тонкости и постепенно уходя от морали троглодитов. Но слишком уж много семян разбросал вокруг Джуниор Аллен…

— Найди мне эту яхту, — попросил я Лоис.

— Что ты имеешь в виду?

— Каковы ее особенности или хотя бы общие приметы. Я должен знать, чтобы суметь вычислить эту посудину?

Лоис медленно встала и в задумчивости отправилась принимать душ. Мне уже было известно, что это подбадривает ее. Она старалась вычеркнуть из памяти все, что касалось самого страшного периода ее жизни, а я принуждал ее мысленно возвращаться к нему… За это я получу туманные обрывки впечатлений, удерживающиеся в затуманенном алкоголем сознании…

Вдруг она влетела в салон, завернувшись в одну из моих голубых купальных простыней словно в сари, с белым полотенцем вокруг головы. Лицо Лоис выглядело худеньким и решительным, его черты стали еще тоньше и нежнее.

— Я вспомнила последнее путешествие, — проговорила она. — Не знаю, важно ли это. Мы остановились у какого-то причала в Майами. Я даже не могу вспомнить, как он назывался. Что-то случилось с генератором. Аллен все жаловался, что тот шумит. Ремонтники открыли палубные люки, залезли в трюм и долго там копались. А потом сказали: потребуется много времени, чтобы достать деталь, которая нужна Джуниору. Это его взбесило. Но он подтвердил заказ и заплатил деньги. А просил он какую-то новую модель, только-только поступившую в продажу.

Она присела рядом, и мы стали просматривать «Йеллоу Падж». Она пробежала кончиком тонкого пальчика по моему списку и остановилась возле одного названия.

— Это!

«Робсон Рэнд между Игмановским шоссе и Диннер Ки. Стоянка яхт, продуктовые и промышленные склады». Ни много, ни мало.

— Может, он еще там не появлялся? — тонким голосом проговорила она, вздрогнув. — Я боюсь, Трэв. Надеюсь, он уже побывал там, забрал генератор и отчалил. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь нашел его.

Купив Лоис перекусить, я отправил ее назад на яхту, а сам вскоре припарковал «Мисс Агнес» в Робсон Рэнд. Даже при экваториальном штиле это было неспокойное местечко. Склады казались набитыми битком. У берега я увидел длинные крытые причалы и две стоянки для мелких суденышек.

Магазин размещался в большом металлическом ангаре. Шум пил, паяльных ламп и прочих инструментов создавал рабочую атмосферу даже в субботний полдень, но мне подумалось, что работает лишь дежурная бригада. На территории маленького порта было много стапелей, лебедок, рельсов для спуска судов на воду и прочих приспособлений. Офис располагался напротив магазина, возле грузового дока.

Там одиноко сидела девица, рыжая, полная, с незапоминающимся лицом и слегка косящим глазом.

— Мы еще не открылись, — заявила она.

— Я только хочу узнать, поступил ли выписанный нами генератор.

Она вздохнула, как будто я послал ее пешком в Далут.

— Кто заказчик? — и снова тяжелый вздох.

— А. А. Аллен.

Она встала, подошла к картотеке и стала быстро перебирать карточки.

— Для «Плей Пэн?» — опять вздохнула девица.

— Верно.

Девица выдернула карточку и неодобрительно посмотрела на нее.

— Заказ принят 2 июня. Заказан «Колер-6,5-А-23». Но ведь он должен поступить только на днях!

— А разве у вас не отмечено, когда придет агрегат?

— День поступления мы не указываем в карточке. — Она вздохнула. — Все, что я могу сказать, мы еще ничего не получили и не устанавливали!

— А у вас отмечено, кто принимал заказ?

— Конечно. — Девица снова вздохнула. — Мистер Викер. Его сегодня нет.

— Джо Викер?

— Нет, Говард Викер. Но все зовут его просто Хэк.

— Вы ведете учет судов, которые находятся у вас на стоянке?

— Конечно, мы ведем учет судов, которые находятся у нас на стоянке. Внизу, в помещении офиса.

— Конечно же, вы ведете учет кораблей, которые находятся у вас на стоянке. Внизу, в помещении офиса. Огромное спасибо, — сказал я, вздыхая и повторяя ее манеру передразнивать посетителя.

Она смутилась.

— Извините, кондиционер барахлит и телефон все время трезвонит. Люди без конца заходят. — Она опять тяжело вздохнула.

— Я тоже прошу прощения. Не унывай, Рыжик!

Она улыбнулась, подмигнув мне косящим глазом, и отправилась назад оглушительно стучать по клавишам пишущей машинки.

Из прохладной забегаловки я позвонил единственному человеку, значившемуся в моем списке, Говарду Викеру. К телефону подошел ребенок и сказал:

— Привет.

Что бы я ни говорил, он продолжал повторять тоже самое. Я умолял его позвать папочку, а он отвечал «Привет». Но вдруг ребенок издал гневный вопль, и я услышал раздраженный женский голос:

— Хэк вышел. Не кладите трубку.

Ребенок тут же схватил ее и снова стал потчевать меня своими приветами. Кошмар!

— Да, — рявкнул Викер.

— Простите за беспокойство, я знаю, что у вас выходной. Мне сказали, что вы устанавливали «Колер-6,5А-23» на сорокафутовую яхту, и я хотел уточнить, как он работает.

— Что? А! Я не понял, о чем вы. Это хорошая машина. Если для нее есть место и вы не расходуете больше 700 ватт, она будет работать, как часы.

— Я имею в виду шум, вибрацию…

— Все в норме. Вы говорите о яхте «Плэй Пэн»?

— По-моему, она называется именно так.

— Мы получили генератор в прошлый понедельник или вторник, но до сих пор не установили его. Клиент несколько раз звонил и просил об отсрочке. Я думаю, на неделе он опять свяжется с нами. Потом пригонит яхту, и мы возьмемся за дело. Если вы интересуетесь, как ставят эту штуковину, можете понаблюдать.

Я подумал, что девица в конторе даже не удосужилась посмотреть внимательно карточку, раз они получили агрегат.

— А вы, что хотите сменить генератор? — спросил Викер. — Что у вас сейчас?

— Старый дизельный «Самсун-10-KW». Развалюха, да и ревет сильно. И слишком большой к тому же.

— Все зависит от максимального уровня, не исключено, что ваш «Самсун» еще можно подправить.

Я заверил Винкера, что буду чрезвычайно благодарен, если он сообщит мне о прибытии «Плэй Пэн». Надо лишь позвонить в Лодердейл. Он обещал и записал номер.

— Эта канитель долго не протянется, правда? — на прощанье спросил у него. — «Плэй Пэн» где-то поблизости.

— Да, насколько я знаю. Они в курсе, что агрегат уже получен.

Назад я отправился в послеполуденный зной. Небо потемнело и стало ядовито-синим. Потом хлынул ливень. С небес низвергались струи и потоки, сверкали розоватые молнии… Вода поднялась до колен, серебрясь в зеленых, сгустившихся раньше времени, сумерках.

«Мисс Агнес» ждала меня на прежнем месте. Она гордо противостояла ударам стихии, позволив мне вновь сосредоточиться на поисках Джуниора Аллена. Судьба держала его, как и большинство малолетних преступников, стучащихся в двери какого-нибудь «Фонда Боба Адамса», на коротком поводке. Она вцепилась в него железной хваткой. На том тщательно задокументированном пути, по которому мы довольно неравномерно движемся от первого взвешивания до последнего прощания, лишь самый умный и хладнокровный человек может попробовать прокатиться на халяву в обнимку со своей удачей. А Джуниор Аллен — жалкая шпана. Может, он и не дурак, но рассудительности ему явно не хватает. Было глупо возвращаться в Кэндл Ки, чтобы похитить и изнасиловать одинокую женщину, у которой он не вызывал ничего, кроме отвращения. Избиение Кэтти — тоже идиотская выходка. Показывать драгоценности маленькой карибской девчонке мог только бесшабашный и до тупости самоуверенный человек. Он был заносчивым морячком с деньжатами в кармане, но если и впредь намерен оставаться столь же беспечным, недолго ему наслаждаться богатством, да и жизнью тоже. Ему просто потрясающе везло. Его жертвы, сколько бы их ни было, держали язык за зубами. Но вдруг какая-нибудь новая жертва окажется менее покорной? Тогда в дело вмешается полиция, и я не успею осуществить свой план…

Желтые лучи солнца пронзили сумрак, дождь кончился. Я отправился в больницу. Сегодня Кэтти смотрела на меня уже обоими глазами, ее рот приобрел знакомые очертания. Чуки принесла ей какие-то симпатичные обновки. С разрешения медсестры Кэтти перебралась с кровати в кресло-каталку, и я повез ее в солярий, который размещался в конце коридора.

— Завтра меня выпишут, — сообщила она.

Я пододвинул стул поближе к ее креслу. Старые синяки стали теперь зелеными и желтыми. Но опухоль по-прежнему не позволяла карим глазам полностью раскрыться.

— Возможно, я скоро встречусь с ним, Кэтти.

— И что ты будешь делать?

— Импровизировать.

— Было бы просто замечательно, если бы ты сумел прибить его, не влипнув при этом сам.

— Не думал, что ты такая жестокая.

— Жестокая? Ничего подобного. Но если мужик тебя так отделает, то лучше ему умереть заранее. Я была круглой дурой, Трэв. Даже после всего случившегося я еще на что-то рассчитывала. Надеялась: вдруг он понял, что ему лучше быть со мной? Глупо, да? Я от самой себя скрывала, что хочу этого. Но когда он молотил меня тогда в темноте, затащив в такое место, где никто ничего не услышит, он невольно сделал доброе дело, хотя чуть не забил меня до смерти. Я увидела его лицо, когда он волок меня к свету: знаешь, он улыбался… Так что мозги он мне прочистил на славу!

— Аллен приходил на представление, чтобы найти тебя?

— Об этом он мне не доложил.

— А ты как думаешь?

— По-моему, это была случайность. Здесь не так много заведений с летними шоу; любой знакомый Аллена мог, проходя мимо, заглянуть к нам — и так же удивиться, встретив Джуниора, как изумилась я. Трэв, будь с ним осторожен. Он опасен, как мерзкая болотная тварь!

— Постараюсь.

— Мне кажется, он долго не протянет, и я не хотела бы, чтобы он утащил тебя с собой… По-моему, когда его засадили на пять лет, у него что-то случилось с головой. Или с душой. Что-то в нем умерло. Ну, что-то такое, что есть во всех нормальных людях. И он очень коварен. Он, должно быть, сумел провести моего папочку, а тот, говорят, сам был хитер как лис.

Кэтти задумчиво посмотрела на меня.

— Я думаю, ты тоже хитрый. По твоему лицу ничего не поймешь. Но все же будь с ним осторожен, как с ядовитой гадиной.

На «Дутый флэш» я вернулся к половине седьмого. Ливень превратил закат в великолепное зрелище. Приятный восточный ветерок расшевелил народ. Группки подтягивались к своим судам и лениво перебрасывались словами, готовясь к воскресной ночи. Бадди Дей, наемный шкипер, служивший на большом катере, владельцем которого была страховая компания «Атлант», загрузил на борт с десяток отдыхающих девиц из офиса. У Бадди было всего два помощника, и они явно нуждались в подкреплении. Он пытался привлечь меня, но я вежливо отказался. Бадди сказал, что его пассажирки очаровательны. Девицы действительны были навеселе и все время хихикали, глядя по телевизору какую-то комедию. То, что Бадди называл грозой, лишь пролило на это стадо благотворную свежесть. Мне показалось, что если я подойду чуть ближе, секретарши с визгом втащат меня своими цепкими ручонками на судно. Они целый год вкалывали, предвкушая сладостный отпуск.

Я заспешил к своей шаланде. Несмотря на все мои попытки, дверь никак не открывалась, и я уже решил, что мне не суждено попасть внутрь. Когда Лоис все же открыла, она, увидев меня, рухнула на диванчик и зарыдала.

— Что случилось?

Судорога исказила лицо Лоис, и она прошептала:

— Он здесь.

— Джуниор Аллен?

— Он меня видел.

Она была слишком расстроена и говорила бессвязно, но я все понял. Она отправилась в магазинчик купить мне небольшой подарок. Прошла между газохранилищем и маяком и у заправки наткнулась на «Плэй Пэн». Джуниор Аллен выпрямился, вгляделся в нее, оскалился — и тут она убежала.

— Он не преследовал тебя?

— Нет, не думаю.

— Аллен был один?

— Нет.

— С кем?

— Не знаю. Молодежь. Трое или четверо. Не помню. Я видела только его.

— В котором часу это было?

— О-около половины шестого, по-моему.

Глава 11

Уилли Лазер — один из моих шапочных знакомых. У него большие зубы и большие ноги. Он ненавидит наш климат, наше правительство и свою жену. Тяжкий груз ненависти доставил ему больше горестей, чем радостей. А внешне Лазер похож на Фрэнка Синатру — будто с того содрали кожу и натянули на Уилли. Я знал, что он уходит со службы в шесть, с час пьет пиво, чтоб не идти домой, и помнил, где его можно застать. В баре я подсел к Уилли. Он тупо уставился на меня, с трудом узнавая. Пивной час был на исходе. Я слегка подхлестнул его память.

— «Плэй Пэн», «Плэй Пэн»… А, я видел сегодня эту посудину.

— Сорокафутовая яхта, белая палуба, серый корпус с голубой полосой. Капитан — крепкий загорелый парень со светлыми вьющимися волосами, маленькими голубыми глазами и широкой улыбкой.

— Ну.

— Я хочу выяснить, где она причалила.

— Господи, Макги, откуда мне знать?

— Но ты запомнил его?

— Он платил.

— Зашел после пяти?

— Ну.

— Что за люди с ним, Уилли?

— Симпатичные ребята.

— Путешествующие студенты колледжа?

Некоторое время Лазер смотрел сквозь меня.

— Я знаю одну девицу.

— Из этой компании?

— А о чем же, черт возьми, мы толкуем? Да, одну из них. Видел местечко над мостом справа, там потом понастроили домов? Этот район называется Чарли, ресторанчик «Ша-Бруа».

— Да, представляю.

— Я встречал ее там. Официантка. Молодая девчонка. Они прикалывают к блузкам маленькие карточки с именами. Ее зовут так забавно… Вспомнил… Дилин. Я не сталкивался с ней уже пару месяцев. Запомнил ее, ведь она разревелась, когда принесла мне совсем не то, что я заказывал.

Это было все, что удалось выжать из Лазера. Я поспешил назад к Лоис. Она держала в руке стакан бурбона; по виду напиток больше походил на охлажденный кофе. Лоис потерянно улыбнулась сквозь слезы, подняв на меня остекленевшие глаза. Я отобрал у нее стакан и повел ее в каюту. С тихим измученным стоном Лоис тяжело отшатнулась от меня. Я положил ее на кровать и снял с нее туфли. Через три минуты она сонно засопела. Я запер дверь и отправился на охоту за Дилин.

«Ша-Бруа» провонял горелым маслом. Она больше там не работала. Но осталась ее подруга Марианна, симпатичная особа с заячьей губой, из-за которой девушке никак не удавалось закрыть рот. Пожалуй, ей было лет девятнадцать. Убедившись, что я не полицейский, она согласилась поговорить со мной в подсобке.

— Ди уволили, когда поменяли управляющего. Прежний все время таскал ее на склад. И в конце концов кто-то об этом всем растрепал. Я сказала ей, что она ведет себя неправильно. Потом она работала еще в нескольких местах, но недолго, а затем куда-то пропала. Но недавно я ее встретила. Не знаю… Есть вещи, которые дурно пахнут, понимаете? Веселая жизнь — это разумеется, здорово, но порой она становится очень и очень горькой… Однажды Ди явилась ко мне с человеком, который годился нам в отцы. Понимаете? Она брала у него деньги! Сама мне их показала. Я спросила, что я обо всем этом думаю? А думаю я, что раз она влипла в скверную историю, так пусть хоть меня не втягивает! Не могу я на это спокойно смотреть, понимаете?

— Где она живет?

— Если не переехала, — она часто переезжает — то в «Цитрус Инн». Это прямо напротив дирфильдского пляжа, что-то вроде гостиницы, такой старый и грязный дом. Там Ди и обретается, в номере 2А, вместе с девицей по имени Корри; во всяком случае, так было, когда ее выгнали с этой работы.

Больше Марианна не могла говорить со мной. Она выскользнула из подсобки, разглаживая бело-голубую форменную нейлоновую юбочку. Похоже, она поняла, какие выводы я сделал из нашей беседы, и выглядела чуточку расстроенной. Ее крепко сбитая фигурка благодаря длинной шее и небольшой изящной головке казалась более хрупкой, чем была на самом деле. Если присмотреться, эта девушка была ничего, особенно ее красивые шелковистые русые волосы.

— Не впутывайте меня в это дело с Ди, — попросила она на прощание, остановившись в дверях, — не думайте, я не наговариваю на нее. Просто в юности у нее был один очень неудачный роман.

— А сколько ей сейчас?

— О, уже двадцать.

Она в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Девушке хотелось закончить разговор какой-нибудь значительной фразой. Как в телесериалах. Она облизнула маленькую заячью губку, закрыла глаза, раздула ноздри, изогнула спину, наклонилась и просипела:

— Скоро увидимся, а?

— Обязательно, Марианна, обязательно.

Храни их Господь, этих трогательных зайчиков. Им нет места в нашем беспокойном мире. Они ждут прекрасного принца, а их пустоватые, прыщавые кавалеры, окончив университеты, немедленно сталкиваются с проблемой переизбытка квалифицированной рабочей силы и с необходимостью бороться даже за должность рассыльного в супермаркете. Зайчики трудятся, чтобы выжить и имеют лишь то, на что смогли заработать; все их достояние — безделушки и мелочевка, купленная в лавках и кафешках. Они болтают о моде и дорогих украшениях и мечтают о незнакомце, который вытащил бы их из этого мерзкого болота, отравленного безработицей и инфляцией, поделился бы с ними сладким куском своего пирога, осчастливил бы крохами и непринужденно ввел бы в тот круг, представители которого обитают в шикарных домах и после каждой трапезы причесываются перед роскошными зеркалами.

Но большинство тоскующих женщин-зайчиков выходят замуж за недотеп и держатся на плаву лишь благодаря работе. Вскоре они обнаруживают, что их мечты разбиты. А зайчики выросли с мыслью о том, что если ты улыбчив, честен, симпатичен и дружелюбен, значит мир твой, со всей этой сменой блюд, круглосуточным обслуживанием, визитными карточками, друзьями к обеду, кухонным комбайном, цветными фотографиями детей и идеальным воплощением верного рыцаря с улыбкой и рассуждениями в стиле Рока Хадсона. С такими представлениями зайчики — сияющие, самоуверенные, ничему не обученные — и вступают в скрежещущую и гремящую шестеренками жизнь, а через несколько лет понимают, что нужно обламываться и черстветь, никому не доверять и всех ненавидеть. И их чистые сердца превращаются в руины и трущобы. Боже, благослови зайчиков! Ведь это новое поколение людей, а мы не оставляем им места рядом с собой. Заманиваем их надеждой, словно морковкой, а потом заявляем: прости дружище, тебе ничего не досталось! И школы, где мы не преподаем им искусство выживания, столь дивно разукрашены, что им никогда уже не жить в таких домах. Их ждет, скорее всего, печальный конец — какая-нибудь неизлечимая болезнь…

Я ехал вдоль берега на север среди бесконечного мигания неоновых огней, по обетованной земле, давно превратившейся в асфальт и густо засыпанной вечным листопадом целлофана, конфетных фантиков, обрывков билетов, оберток, резины и прочего мусора. Одна из подружек Джуниора Аллена была сейчас искалечена, другая почти спилась. Теперь я искал третью.

Оказалось, что «Цитрус Инн» — старый, построенный в 1925 году трехэтажный кирпичный куб с потрескавшимися и кое-как подновленными стенами, с тремя подъездами, тремя лестничными пролетами и тремя блоками маленьких квартирок, расположенных одна над другой. Здание стояло в тупике, который находился в деловой части города; через дорогу от дома раскинулся большой железнодорожный склад, а рядом с «Цитрус Инн» с одной стороны расположился магазин судовых мелочей, а с другой — заведение «Пиво — Наживка — Лодки» с закусочной, специализирующейся на бутербродах с жареной рыбой. За этими тремя строениями я обнаружил узкий, перегороженный дамбой канал со стоячей водой.

Жильцы «Цитрус Инн» могли пользоваться полуразрушенным доком, примыкающим к дамбе. Я припарковался перед ним и зашагал вдоль неосвещенной стены гостиницы. И тут, взглянув на док, резко остановился, отпрянув в тень. Там стояло три больших темных судна. На одном из них горел свет; тусклые фонари дока позволяли разглядеть правый борт и кубрик яхты, а также спасательный круг с надписью «Плэй Пэн». В кубрике можно было с трудом разглядеть несколько человек. Звучала музыка, слабо доносились ритмы босановы. Какая-то девушка принужденно смеялась. Пронзительный мужской голос прокричал:

— Папаш, мы тут скоро прикончим все пиво, черт меня дери! Кому-нибудь надо сбегать к чертям собачьим, к Барни. Ты что, хочешь вообще заточить нас в своей тюрьме, а Папаша? Или все-таки разрешишь пополнить запасы продовольствия?

Какой-то человек глухо пророкотал что-то ему в ответ, потом заговорила девушка, но ее слова заглушала музыка. Вскоре двое прошли мимо меня к закусочной. Я хорошо разглядел их, пока они карабкались на стенку дока, — рослого парня с бачками и невыразительным лицом и длинноногую неуклюжую девчонку в очках. Поравнявшись со мной, она спросила своего спутника:

— Ты ведь не будешь у них все время мальчиком на на побегушках, Пит?

— Заткнись, Патти. Папаше нравится… Зачем портить ему веселье?

Так я впервые столкнулся с Джуниором Алленом. Впрочем, особо запоминать было нечего. Лишь тень в кубрике корабля, да глухие раскаты низкого голоса. И еще смех. Аллен был единственным, кто там смеялся.

Когда я вернулся на «Дутый флэш», Лоис все еще была в отключке. Я усадил ее. Она тяжело привалилась ко мне головой, по-прежнему не открывая глаз. Я взял ее на руки, перенес на берег и прогуливал до тех пор, пока она не восстановила дыхания настолько, что смогла заныть и захныкать. Она еле плелась за мной, как заигравшийся непослушный ребенок. Но я безжалостно водил ее взад-вперед, пока ее сознание не прояснилось; затем мы сели на скамейку, и она перевела дух.

— У меня раскалывается голова, — заявила Лоис.

— Не удивительно.

— Прости, Трэв. Правда. Но увидеть его… Я так испугалась…

— Или обрадовалась, что появился повод надраться?

— Не будь таким жестоким.

— Просто мне больно видеть, как ты сама разрушаешь все то, чего с таким трудом достигла.

— Больше такого не случится.

— Какого — «такого»?

— Я не знаю. Не хочу, чтобы это повторилось. Но я думаю… он ведь может появиться здесь!

— Не сегодня. Сейчас он занят.

— Что?

Я рассказал ей, где и как разыскал Джуниора. В обществе парня с бачками и трех девиц — Дилин, Пэтти и Корри.

— Из того, что я услышал, ясно: он везет их на Багамы. Эти юнцы думают, что работают у него, и радуются: нашли нежного опекуна! Они зовут его Папашей.

— Неужели эти бедняги не раскололи его?

— Кэтти же не расколола. Да и ты тоже.

— И что ты собираешься делать?

— Завтра попробую с ним встретиться.

— А если они уплывут?

— Не уплывут. На яхте нужно сменить генератор.

— А вдруг они успеют это сделать утром и отчалят?

— Если тебе будет страшно, ты всегда сможешь напиться.

— Опять ты злишься.

— Просто я чуть-чуть в тебе разочаровался.

— Я понимаю. Прости.

— Как твоя голова?

— По-моему, получше. И знаешь, Трэв…

— Что, дорогая?

— Трэв, я такая голодная, что могу съесть эту скамейку.

Когда в субботу утром я выглянул в иллюминатор, мне сразу стало ясно: никуда они от меня не денутся. Был великолепный день, с северо-востока дул сильный и ровный ветер, приводя в движение все вокруг. Волнение, которое начинается на море при таком ветре, может сильно потрепать даже яхту Аллена. Волны достигают порой семи-восьми футов и бывают очень коварными.

Я дождался полудня и отправился в «Цитрус Инн». Комната 2А находилась на втором этаже, в центре здания. На мне была летняя модификация парадного костюма: майка, слаксы цвета хаки, бейсбольная шапочка, парусиновые туфли. Изобразив на лице сладкую улыбочку, я выставил вперед бутылочку хорошего бурбона в коричневом бумажном пакете. Потом я пару раз постучал в украшенную затейливой резьбой старую деревянную дверь. Девичий голос раздраженно прокричал в ответ:

— Минутку!

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на миллиметр с четвертью, и я увидел взъерошенные черные волосы, кусочек загорелой кожи и холодный недружелюбный зеленый глаз.

— Чего надо?

— Я ищу Дилин.

— Ее здесь нет.

— Вы Корри?

— Черт возьми, а вы кто?

— Друг ее подруги.

— Какой такой подруги?

— Марианны, она работает в «Ша-Бруа».

— У этой девки нет друзей.

Если бы я попросил ее о чем-либо или извинился, она бы захлопнула дверь. Но я просто стоял и улыбался: именно так всегда надо вести себя в решающий момент.

Если ты хорошо выглядишь, не суетишься и демонстрируешь легкое равнодушие к собеседнику — это интригует. В случае с Корри мне повезло больше, чем я рассчитывал, и грех было не воспользоваться ситуацией. Не стоит продолжать приставать к человеку, настроенному подозрительно и враждебно, тем самым ты только усиливаешь его антипатию к себе. Я не стал наседать на Корри — и вскоре ее глаз смотрел на меня уже с меньшим недоверием.

— И что же такое случилось с Марианной, что вам понадобилась Дилин? Что-то я не врублюсь…

— Не хочу смущать тебя, Корри.

— И чего же это меня так смутит?

— Я встречал Дилин в разных местах, но все никак не мог понять, что она за человек. А потом она пропала, и я подумал, что Дилин уехала из города. Стал расспрашивать Марианну, а та сказала, что, может, она здесь. У меня выдался свободный денек, вот я и решил заглянуть сюда, — вдруг увижу ее. Но если она так же приветлива, как ты, отправлюсь-ка я лучше домой…

Корри разглядывала меня примерно секунд десять.

— Подожди минутку, — буркнула она наконец и закрыла дверь. Снова девушка появилась минут через пятнадцать. Она растрепала стоявшие торчком волосы так, что они стали похожи на японский парик, и накинула поверх купальника пляжный халатик. Черно-белый закрытый купальник плотно обтягивал ее фигуру, но черный цвет слегка полинял, а белый испачкался. В целом Корри была ничего, хотя ее немного портили полноватые бедра и бульдожья челюсть. Она прикрыла за собой дверь, улыбнулась мне и сказала:

— Ты прямо великан, а? Имя-то у тебя есть?

— Трэв.

— На катере твоя Дилин отсыпается. Ее полночи тошнило с пива. Пошли, я тебе покажу.

Я двинулся за ней по короткому коридору к окну, выходившему на склад. Девушка в очень открытом бикини лежала на матрасе на крыше каюты «Плэй Пэн». Я взглянул на нее из-за плеча Корри. Та лукаво посмотрела на меня.

— А тебя можно понять. Недаром ты на нее так уставился. Она неплоха, а?

— Восхитительна.

— Но если ты пришел сюда за ней, то можешь нарваться на неприятности. Она теперь подружка хозяина яхты.

— Здесь много яхт. А кто владелец этой?

— Взрослый парень. Фамилия его — Аллен, мы прозвали его Папашей. Мы поплывем на этой лодке далеко-далеко, аж на Багамы. Поверишь, он сказал, что трудно было найти людей и сколотить команду! Это, оказывается, чертовская проблема. Но судя по тому, как идут дела, ей придется расплачиваться натурой.

Корри повернулась ко мне, встав в стандартную позу фотомодели, этой миниатюрной машинки для демонстрации вещей, и глянула на меня с еле уловимым намеком.

— Ну?

Корри предлагала мне полюбоваться ей, что я и сделал, а затем сказал:

— Тебе нужно сообразить, когда лучше выйти из игры. Иначе можешь остаться не у дел.

— Вообще-то, — протянула она, — мне жаль, что я тебе огорчила. Я имею в виду Ди.

Это была маленькая скрытая игра оценок и одобрений, призывов и атак. Она свела ее к единственному ответу, который жаждала услышать от меня, чтобы хоть немного самоутвердиться. И я отреагировал так, как она хотела:

— Если бы ты, Корри, загорала там внизу, а Ди была бы здесь со мной, вот тогда я действительно огорчился бы.

Корри ухмыльнулась, просияла, подхватила меня под руку и потащила в док.

— Эй, — крикнула она.

Дилин, похожая в огромных темных очках на сову, села и уставилась на нас.

— А где все? — поинтересовалась Корри, когда я помог ей забраться на борт.

— Папаша разгружает машину Пита. А Пит пошел разузнать, достал ли Митч мотор для маленькой лодки. С Пэтти все в порядке?

— Какое там! Валяется наверху как бревно.

Дилин поднялась с матраса и стала медленно и осторожно спускаться в кубрик. На расстоянии тридцати футов она казалась очень привлекательной — крепкая молодая девушка со смазливым личиком. Но чем ближе она подходила, тем больше бросалась в глаза грубая и неряшливая работа природы, слишком небрежно отнесшейся к своему созданию. Завитки кудрей Ди, напоминавшие цветом оконную замазку, выглядели такими же неживыми, как театральный парик. Резинка крошечных трусиков врезалась в пухлый живот, поглотивший слишком много пива и коктейлей, гамбургеров и хрустящего картофеля. Бедра зримо свидетельствовали о пагубности сидячего образа жизни. Подмышки заросли рыжими волосками, а ноги покрывала давно не бритая щетина; на ногтях алели пятна облезшего лака.

— Дилин, Трэв хочет с тобой поговорить, — объявила Корри.

— А… — протянула Дилин, оглядывая меня.

У нее был большой рот, и я заметил на зубе пятно розовой помады. Она явно ожидала дальнейших объяснений.

— Эта Марианна, которая работает в «Ша-Бруа». Она трепанула ему, что мы здесь, и он пришел. Я рассказала, что мы отправляемся с Папашей в круиз.

Все это Корри прощебетала с самым невинным видом, но смысл ее слов был предельно ясен и сводился к следующему: «Дорогая подруга, Трэв, конечно, притащился к тебе, но я растолковала ему что почем, и он переключился на меня».

Дилин слегка пожала плечами, давая понять, что уловила мысль Корри, и плюхнулась в плетеное кресло, широко расставив ноги и обмякнув на солнце. На ее талии образовалась небольшая складочка жира.

Несколько лет назад она, наверное, была чертовски хороша и даже сейчас, в мерцающем свете ночных огней, среди бутылок, стаканов и пьяного смеха могла произвести обманчивое впечатление юной, свежей, элегантной девушки. И все же облик этой двадцатилетней особы красноречиво говорил о том, что она позволила себе чересчур много веселых поездок и частых посещений темных складов, гаражей и сараев. Все это изрядно потрепало ее.

Тело Дилин словно деградировало одновременно с ее душой, и теперь, тяжелая, мясистая и равнодушная ко всему на свете, она валялась на солнце, нечувствительная к доброте и нежности, словно оказавшаяся в больнице проститутка.

— И как же поживает эта бледная Марианна? — без всякого интереса спросила она.

— Да так, по-старому.

Корри сбросила купальный халат и растянулась на палубе, подложив под голову парусиновую подушку. Девицы перестали изучать меня. Я прошел испытание.

— Даже при таком ветре чертовски жарко, — пробормотала Корри.

— Ну, чем займемся?

— Я подожду, что скажет Папаша.

Корри пододвинулась поближе к Ди, исключая меня из разговора.

— Все было так, как ты и думала? — спросила она.

Ди невесело рассмеялась.

— Даже более того.

— Кто-нибудь хочет выпить? — спросил я.

Они обе повернулись, словно удивившись, что я все еще тут.

— Конечно, — кивнула Дилин. — А чего?

— Бурбон.

— Пойдет, — согласилась Корри.

— Но он запер дверь, когда уходил, — сказала Ди. — Так что нам не добраться ни до льда, но до стаканов… Корри, ты не хочешь слетать за всем этим хозяйством домой?

— Это — к нему, — ухмыльнулась Корри, показывая на меня. — Он принесет все из заведения Барни, правда?

У Барни обслуживали медленно, и он заломил втридорога за чашки, кока-колу и лед. Когда я вернулся на «Плэй Пэн», девушки уже ерзали, поджидая меня и сгорая от нетерпения. Корри, игриво поглаживая мне спину, дала понять, что моя кандидатура одобрена и принята. Мы перебрались под тент, спрятавшись от палящих лучей солнца. Дул легкий ветерок, и в целом погода была вполне сносной. Чуть-чуть захмелев, девицы стали болтать со мной более непринужденно. Мы обсудили их будущее путешествие. Вскоре появился Пит. У него было железное рукопожатие, а ладонь походила на грубую перчатку, набитую горячим песком. Корри отдала ему ключ от комнаты 2А, и он пошел проведать Пэтти. Завязалась дискуссия, стоит ли брать ее в круиз.

И тут на причале возник Джуниор Аллен. Размеренной походкой он приблизился к яхте, перепрыгнул через борт и легко приземлился рядом с нами. На нем была белая спортивная рубашка, белые слаксы, бледно-голубая кепочка. Мне показалось, что ему около сорока. Я не ожидал, что он будет выглядеть столь значительно и достойно. Джуниор был широк и мощен, невероятно мускулистые плечи даже придавали ему некоторое сходство с обезьяной. Это впечатление усиливали слишком длинные, тяжелые, загорелые руки, покрытые татуировками, и короткие кривоватые ноги. Его лицо было смуглым, морщинистым, опухшим, широким, с веселой открытой улыбкой, которая превращала маленькие голубые глаза в раскосые щелки. Улыбка была дружеской и приятной. Я никак не реагировал, пока он оглядывал меня.

— Привет, детки, — проговорил он. Голос Аллена громыхнул железными раскатами. Взъерошив мертвенные волосы Ди своей большой загорелой ладонью, Джуниор поинтересовался: — Кто к нам пришел, дорогуша?

Она вся преобразилась. Стала шаловливой, лепечущей, обожающей его. Этакий хохочущий маленький ребенок.

— Это Трэв, любимый. Он с Корри. Трэв, это Папаша Аллен, владелец этой лодки. Милое у нее имя, правда?

— Очень милое, — ответил я.

Джуниор Аллен был проворен. Он молниеносно схватил и сжал мою руку — не хотелось бы мне, чтобы ее так сжимали — и уставился мне в рот, размалывая косточки пальцев.

— Рад, что тебе понравилось, — заявил он. — Добро пожаловать на борт.

Ален достал ключи и отпер люк, ведущий в кабину. Затем поставил Ди на ноги, шлепнул по голой спине и распорядился:

— Малышка, принеси-ка нам немного водки и приличные стаканы.

Малышка захихикала, изогнулась и послушно спустилась вниз. Джуниор Аллен сел на ее место, пробарабанил пальцами по голой коленке Корри и спросил:

— А чем ты занимаешься, Трэв?

— Да чем придется. Небольшие сезонные чартерные рейсы. Перегоняю лодки на север и юг — на зимнюю стоянку. Умею готовить помаленьку. Немного разбираюсь в технике. В общем, сам увидишь.

Тут малышка принесла бутылку и стаканы, и Джуниор Аллен полностью сосредоточился на выпивке. Потом он одарил меня лучезарной улыбкой.

— Эти ребятки рассказывали тебе о наших планах? Я возьму их четверых и покажу острова. Черт побери, у меня есть лодка, время и деньги. Это самое малое, что я могу предложить.

Не знай я всей подноготной, я бы с готовностью купился на его улыбочки — такую светлую личность он из себя строил. Жалкий придурок, набитый деньгами, заарканенный потасканными прелестями своей малышки и решивший отправиться с ней и тремя ее друзьями в небольшое тропическое путешествие…

— А нельзя ли пополнить список пассажиров? — спросил я, улыбаясь в ответ.

Выражение его глаз сразу изменилось, но улыбка осталась прежней.

— Если Пит и я будем спать на двух койках на носу, это освободит каюту для девчонок. Я, конечно, могу спать и вшестером, но они уж очень сдружились. — Он разразился хохотом. — Прости, но мы не можем включить тебя в список, парень.

— А я, значит, буду пятым колесом в вашей телеге, — горько вздохнула Корри.

— Как это, девочка?

Она холодно взглянула на него.

— Что так трудно понять, Папаша? Ты с Ди, Пит с Пэтти. И старушка Корри. Черт побери, возьми его. Мне же нужно с кем-то разговаривать. Может, и тебе понадобится какая-нибудь помощь.

— Мне никогда не требовались подручные на яхте, — улыбаясь, проговорил он. — И в других делах — тоже, малышка.

— Меня зовут Корри. Это она малышка, Папаша.

Он опять хлопнул Корри по коленке и улыбнулся ей.

— Тебе будет весело, не психуй! И помолчи хотя бы минуту.

— Вечно она скулит, — пожаловалась Ди. — Вечно!..

Появились Пит и Пэтти. И в следующий миг я уже знал, что задумал Джуниор Аллен.

На первый взгляд Пэтти казалась непривлекательной, неуклюжей и очкастой. Девицы и Аллен стали грубо смеяться над ее ночными страданиями. Она отвечала им, дурачась. Сводить все в шутку — вот в чем была ее защита. Я любовался ее высокой, еще не до конца развившейся грудью, обтянутой тканью кофточки; длинными не успевшими загореть, очень красивыми ногами; жеребячьей грацией юного тела; очаровательными серыми глазами, прятавшимися за толстыми линзами очков и твердо очерченным, теплым чувственным ртом… Это была Лоис, но на десять лет моложе и на несколько социальных ступеней ниже. Она сохла по неотесанному и недалекому Питу — свежая, хрупкая и ранимая.

Вот она-то и есть очередная жертва. Придет время, и Аллен возьмет всех четверых за горло там, где им некуда будет от него деться. Впрочем, ему придется приложить немало усилий, чтобы превратить друзей в своих сообщников. Хотя они уже достаточно огрубели. И помогут Джуниору Аллену научить жизни эту смешную девчонку, затащить в страшный омут, где ее уже не спасет никакое шутовство.

Мы выпили. Юные дружки Аллена относились к своему «Папаше» снисходительно. Ди приставала к нему. Корри высмеивала. Пит не обращал на него внимания. А Джуниор Аллен без конца ухмылялся. Но инстинктивно он почувствовал во мне скрытую угрозу. Стоило мне посмотреть на него, и я видел широченную улыбку. А небольшие голубые глаза внимательно изучали меня. Он походил на большого старого кота, милостиво наблюдающего, как резвятся мышки. Ему не нужен был другой кот на этом празднике. Поживы на двоих здесь не хватит. Но я уже узнал все, что хотел.

Отвечая на вопросы Пэтти, Пит объяснил, что они отправятся, как только Джуниор Аллен приведет в порядок яхту. Они захватят новый генератор и спустятся до Майами, где закончат ремонт. Потом двинутся оттуда на Багамы. Путешествие займет дней семь-десять. Папаша оплатит все расходы. А знакомым Пэтти должна сказать, что едет к подружке, которая живет в Джексонвилле. К словам Пита Папаша добавил, что они, вероятно, отчалят во вторник или в среду и не надо набирать с собой много барахла. Все равно придется выбросить.

Перекусив бутербродами с рыбой от Барни, мы переключились на пиво. Часам к четырем наша компания распалась. Пит повел Пэтти домой. Папаша и Ди остались, а я отправился с Корри к ней на квартиру. Это были маленькие темные комнатушки, с высокими потолками. Слишком много слоев краски на стенах, грязные коврики, дешевая мебель вся в пятнах и трещинах, максимально упрощенные удобства.

Весь последний час Корри пролежала, подставив спину солнцу, и сейчас была пьяна от жары и пива. Дома она дала мне полистать альбом — толстенный фолиант, полный ее прелестных романтических фотографий. Я разглядывал снимки полу- и совершенно обнаженной девочки, сделанные не без помощи сложных световых эффектов. Здесь ей на пару лет меньше, решил я. Одни карточки были очень симпатичными, другие — удивительно безвкусными, но на всех повторялось одно и то же: рыжевато-коричневая, подсвеченная сзади выпуклость грудей и бедер и штампованная ослепительно-призывная улыбка влажного рта. Корри пояснила, что приятель фотографа продал кучу этих снимков в магазин. Что ж, вполне возможно. Фигура модели соответствовала стандартам, техника исполнения — то же. После того, как я просмотрел альбом и сообразил, что в ванной давно стих шум льющейся воды, Корри негромко позвала меня. Я шагнул в спальню. Корри опустила желтые шторы, устроив в обшарпанной комнатенке золотистый полумрак. Теперь девушка лежала на кровати обнаженная с черным полотенцем поперек бедер.

— Привет, дорогой, — выдохнула она и улыбнулась так же, как на фотографии, только более вяло.

— Привет, — ответил я.

Нижняя челюсть была у Корри, как у борца. Я с трудом различил еще и сонные зеленые глаза, а также тяжелые загорелые мягкие бедра. Она зевнула и пробормотала:

— Давай немножко позанимаемся любовью, а потом я чуток вздремну, милый.

— Но сначала я, пожалуй, приму душ, — ответил я.

— Конечно. Иди. Но поторопись. У меня такое чудесное настроение, дорогой.

Я прошел в ванную. Там было полным-полно несвежего белья и прокисших купальников, вонь, затхлость, сырость и кругом мыло. Я удивился, не обнаружив плесени на стенах, грибов по углам и папоротника в сортире. Напор воды был слабым, а сама вода — тепловатой. Я вытерся единственным влажным полотенцем, которое смог отыскать. Потом осторожно приоткрыл дверь ванной. Как я и ожидал, Корри задремала, издавая тихий ритмичный храп.

Я тихонько оделся, подкрался к кровати, взял черное полотенце и забросил его в ванную, потом поставил свою пустую пивную банку на пол рядом с кроватью. Уже уходя, я заметил открытку и огрызок карандаша. Быстро написал: «Милая Корри. Ты восхитительна, даже когда спишь. Я позвоню тебе, дорогая». Положив открытку на свободную подушку, я поспешно убрался из квартирки, ухмыляясь, как идиот. Или как Папаша. Но усмешка получилась горьковатой. Эти малышки, проигравшие в кроличьих бегах, потеряли совсем не то, что бесконечные Марианны, которых ты видишь вечерами в магазинах, у касс, в стареньких машинах или в освещенных проходах метро, где они устало покрикивают на противных сонных детей. Дилин и Корри сохранили тоску по лучшему выступлению в Лучшем Клубе. Их фотокарточки могут стать гвоздем чьего-то эротического альбома. Глянул — и пребываешь в приятном возбуждении. Возраст — 20 и 21. От мужиков нет отбоя. Постоянно звонит телефон. У друзей есть друзья. Это тело не изнашивается, парень! И не похоже на то, что разговоры о тебе прекратятся. А ты уже чувствуешь себя немного усталой или немного разбитой — или просто заскучала и потому бросила эту полную фальшивого блеска круговерть. И все — мечта о карьере закончили ничем. И ты изучаешь способы, как получить здесь или там там небольшие подарки. Такие, как этот круиз. Просто дружеские сувениры. Ведь не деньги же! Те, кто берет за свои услуги деньги, то и дело нарываются на неприятности с полицией и все такое прочее. А ты иногда работаешь официанткой. А в остальное время, конечно же, поклонники, свидания, смех и веселье, а если ты поиздержалась, ну что ж приятель с удовольствием одолжит тебе. И есть другие телефонные номера, куда можно позвонить, если нужно подзанять деньжат…

Такова темная, тошнотворная жизнь этих куколок, которые никогда по-настоящему не работали, потому что не научились этому. Скоро они становятся замызганными и неопрятными, а когда юность уходит, то от них почти ничего не остается… Только потухшие глаза и маленькие складочки жира да грустное чувство, что удача отвернулась от них, когда в какой-то миг они не уследили за ней.

Они в седле с 15 до 25, а потом стареют — быстро и безобразно. Это не зайчики, которые так и не нашли себе дома.

Я вернулся к Лоис. Яхту окутало душное голубое марево. Она встретила меня словно благонравная школьница: в коротком матросском костюмчике, голубом с широким белым отложным воротником. Темные волосы Лоис были собраны в тугой пучок. Похоже, она решила посвятить остаток жизни добрым делам, потрясая всех своим благоразумием. Я простил ей все дурацкие выходки, и ее темные глаза вспыхнули. После обеда я рассказал Лоис о круизе и поведал о своих планах. Мы внесли вместе коррективы и проверили мои задумки на прочность. Мы не говорили о завершении операции, хотя конец был предопределен заранее.

Она быстро поцеловала меня на ночь холодными губами, скромно опустив свои темные бездонные глаза.

В постели я вспомнил грубые жесткие руки Джуниора Аллена. За приятной улыбкой этой гадины скрывался волчий оскал. Зверь в маске, на которой намалеван ухмыляющийся рот. Умная, хитрая сволочь, любитель растлевать невинность и опошлять доброту в надежде на то, что это как-то заполнит его собственную пустую душу. И я подумал о той мягкой и нежной женщине, которая находилась рядом со мной. Я скрупулезно поддерживал дистанцию между нами. Примерно 21 фут от угла одной до угла другой кровати. Не будет ли это хуже для ее морального состояния — ощутить себя объектом вожделения? И потом, оставшись одна, не будет ли она с агрессивным подозрением относиться ко всем мужчинам? И не приобретет ли ее утонченная податливость тяжелый привкус мясистой девки из «Цитрус Инн»? Вероломный Макги. Рационалист. Потребитель женщин. Спи!

Интересно, лежит ли она сейчас на правом боку? Или на левом? Тоже ворочается без сна? И ее открытые глаза устремлены в ту же темноту? Прислушивается ли, как и я, к шороху вентилятора? Удивляется ли, что я не иду к ней? Ради Бога, Макги, спи! Или ты хочешь потерять свою независимость?

Я сел. Сердце бухало в груди, было трудно дышать. Я пошел к ней, проскользнув в ее каюту неслышно, словно сигаретный дым. Если она спит, я тут же повернусь и так же тихо уберусь отсюда.

Я осторожно приблизился к кровати, едва различая темные завитки волос Лоис на подушке. Затаив дыхание, пытался уловить ее сонное посапывание. Но Лоис издала еле слышный горловой звук, в котором слились удовлетворение и искренняя радость, подскочила и, нащупав мою руку, подтащила меня к себе, откинула простыни и одеяла, открыв себя всю и командуя мной с коварной простотой. Ее страстная готовность и долгая ликующая дрожь лучше всяких слов говорили, о чем она думала в ночной тьме. Однако через несколько секунд она прервала наши сладкие объятия, сказав:

— Подожди, мой хороший. Пожалуйста. Я про то, что мы обсуждали вечером. Я даже не могу на тебя смотреть. И ты не можешь смотреть на меня. Потому что мы избегали говорить о том, чем все это все кончится. И теперь мысль об убийстве, словно черная тень, омрачает наши души. Ты ведь сам знаешь, что это так.

— Другого выхода нет.

— Неправда! Есть! Я могу обвинить его в изнасиловании. И тебе известно, что это не ложь. Я могу попробовать. И тогда его засадят.

— Не очень-то тебе это подходит. Стоять рядом с ним.

— Наплевать! Меня волнует только то, что ты думаешь обо мне, а я о тебе. И больше ничего. Он терроризировал меня. Я сформулирую все очень четко. И найду какого-нибудь человека, который заявит, что видел, как все это было. Поговорю с Кэтти, и она опознает в Аллене хулигана, избившего ее. Между нами говоря, можно не сомневаться, что его упекут — и надолго. Осуществляй первую часть своего плана, а пока он соберется тебе отомстить, мы заявим в полицию, Кэтти и я.

— Не думаю, что…

— Я хочу, чтоб было так. Обещай.

— Но…

Она крепко взяла меня за горло и сильно сжала:

— Обещай.

— Ты застала меня врасплох.

— Вот именно, Макги! Обещай!

— Ну ладно.

Она еще сильней сдавила мне горло и широко раскрыла рот у моего плеча в страстной, пылкой, безмолвной и неодолимой мольбе. А потом сонно свернулась калачиком рядом со мной, шепча в полудреме слова любви.

Когда она отключилась, у меня появилось время подумать о своем обещании. Я трезво оценил ситуацию. Просьба Лоис была наивной и глупой. Джуниор Аллен, даже загнанный в угол, все равно будет постоянно гадить. Он станет торговаться и заключать сделки, используя удачу сержанта Дэвида Бэрри, чтобы непрерывно пить из окружающих кровь… Хорошо же мне придется! И все-таки я знал, что сдержу обещание. Пытаясь таким образом спасти хотя бы душу Лоис.

Она застонала. Ее длинные ноги судорожно вздрогнули. Во сне она убегала от жуткого кошмара. Я нежно погладил ее руку, поцеловал закрытые глаза. Чуть было не проснувшись, она вздохнула и снова погрузилась в сон.

Если все пойдет наперекосяк, сможет ли кто-нибудь вот так же утешить Пэтти Девлан?

Глава 12

В понедельник, когда я вернулся с почты с маленькой посылочкой от Гарри, Лоис возбужденно рассказала мне о том, что звонил Говард Викер. Он просил передать: новый генератор будут устанавливать на «Плэй Пэн» во вторник утром.

— Как быстро развиваются события! — воскликнула она изумленно.

Я вскрыл посылку и достал страз. Это была настоящая темно-голубая звезда размером с яйцо певчей птицы. И тут я сделал глупость. Нагнулся и выпустил подделку из рук. Страз покатился к Лоис. Она побледнела, задрожала и стремительно отшатнулась, словно к ней подползала ядовитая змея.

— Как похож, — прошептала она побелевшими губами. — Подними его сам.

Она еще долго стояла в замешательстве, но потом протянула руку и взяла камень, после чего потихоньку начала приходить в себя.

Затем Лоис внимательно изучила страз и спросила:

— Он правда ненастоящий?

— Думаю, нет — или мой приятель совершил ужасную ошибку.

— Как он прекрасен!

— Васильково-голубой, когда-то, давным-давно, такие камни были амулетами влюбленных. Да, но знатока этим не проведешь.

— А Джуниор Аллен клюнет?

— Надеюсь, что да.

— Я умоляю тебя, Трэв, будь осторожен.

Я взял у нее страз, достал из коробочки салфетку, завернул камень и положил в карман.

На Лоис были голубые шорты, которые я прежде не видел, и блузочка в бело-голубую узкую полоску. Это утро мы впервые провели с ней вместе, но все получилось как-то неловко. Ночью я остался у нее, а когда нас разбудил рев мотора отплывающей рыбацкой лодки, занялись любовью. Никто не произнес ни слова. А потом она перевернулась на живот, уткнулась в подушку и заплакала, не объясняя почему и никак не желая успокоиться. Потом она первой приняла душ, а когда вышел я, то уже готовила завтрак. Маленький ротик, аккуратное личико, неуловимое выражение глаз…

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— У меня кое-какие проблемы в связи с продажей дома. Думаю, это не займет много времени.

— Не забивай себе этим голову и постарайся поскорее освободиться:

Я предложил подвезти ее на «Мисс Агнесс», но она решила нанять одну из лодок, которые во множестве скользили вокруг.

Я расстелил карту и прикинул, что Джуниор Аллен со своей компанией юных счастливчиков должен отплыть около семи, чтобы прибыть к десяти в Робинсон Рэнд. Внезапно план, казавшийся столь надежным, стал скопищем упущений и недочетов. И почему я решил, что Джуниор прячет всю свою добычу на борту «Плэй Пэн»?

Хотя лучшего места невозможно было вообразить.

Мастер на все руки, он, наверное, потратил немало времени, чтобы соорудить на судне тайник. Сорокафутовая яхта была настолько хорошо оснащена, что для ее тщательного обследования понадобились бы не одни сутки. Я снова задумался над планом действий и не обнаружил ни одной серьезной причины, по которой он мог бы не сработать. Да и случайные факторы обычно не так уж и случайны. И если они не выйдут из-под контроля, то Аллену повезет больше, чем он того заслуживает.

Я завершал изучение личности Аллена. Теперь я знаю его как человека и как тирана, знаю, чего он стоит, — и надеюсь, что ни одна мелочь не упущена.

Переоценить возможности противника — гораздо опаснее, чем недооценить их.

Он был хитрецом и счастливчиком, этот Джуниор Аллен. Набравшись наглости и терпения, он прошел тот этап, когда был в этой жизни простым сержантом, но сейчас, извлекая пользу из всего, что подворачивалось под руки, он с безрассудной страстью предавался извращенным наслаждениям.

Здоровье — вещь относительная. Возможно, пять лет заключения попросту привели к чудовищному сексуальному перевозбуждению, которое толкало Аллена на поиски все новых и новых жертв. Он упивался в тюрьме эротическими фантазиями, полными картин звериной страсти, грубого насилия и извращений, объектами которых становились смиренные, трепещущие женщины. Но вот благосклонная фортуна выпустила его наконец на волю, — и он смог претворить свои бредовые мечты в жизнь. Жертвами оказались и Кэтти, и Лоис Аткинсон, а следующей будет Пэтти Девлан. И чтобы этот монстр испытывал все более острые ощущения, его жертвы должны быть ранимыми и беззащитными… Но человеку быстро приедаются однообразные удовольствия. И вы, разумеется, поднимаете, что сколько веревочке не виться, а конец будет один — убийство! Ведь Джуниору Аллену прекрасно известно, что даже на самый маленький роток не накинешь платок.

Старый добрый Папаша… Ты всего лишь хочешь поплавать с симпатичными ребятами на славной посудине? А не будет ли это похоже на какой-то десятидневный кошмар?

Пять человек на борту судна, отрезанные от цивилизации, полные животной страсти, которой пропитан воздух тропических островов; горстка людей на крошечном пространстве яхты, где есть выпивка, доступные девочки и пища для размышления. Все это позволяло установить в компании те отношения, о которых мечтал Джуниор Аллен.

Он уже различал слабые сигналы тревоги, подаваемые мисс Пэтти. А вот Карри, Дилин и Пит, одуревшие от солнца и крепких напитков, не обращали на эти сигналы никакого внимания. Да, приятели вряд ли уберегут девушку от коварного и злобного Аллена.

Пэтти — бедная, обезумевшая от всего происходящего, маленький клоун, скрывающий свое очарование за толстыми линзами очков, громким хохотом и преувеличенной неуклюжестью, съешь какую-нибудь вкусную конфетку, малыш, и помаши на прощанье ручкой всем своим подругам, прежде чем умчаться с каким-нибудь славным парнем в его машине.

У меня был номер телефона квартирки в «Цитрус Инн», и я позвонил туда. Трубку взяла Дилин.

— Кто? Да, конечно. Привет! Тебе Корри? Но ее здесь нет. А ты что, хочешь позвать к себе эту сучку, когда я уеду?

— Что случилось?

— Да просто я все видела. Правда, видела! Ты бы, наверное, удивился. О! Что это был за вечер! Она выпила и стала совершенно несносна — это я тебе говорю!

— А круиз уже закончился?

— Нет, черт подери! Мы отчаливаем отсюда завтра в половине седьмого утра, плывем куда-то за каким-то генератором, а отправляемся на Бимини. Ночью. При свете луны. Я так и сказала этой дряни Корри: пусть она убирается отсюда до моего возвращения. Она обещала убраться. Ну почему она такая?! Но я ее раскусила! Кому она нужна?! Вот и старается всем нагадить! Ну зачем, зачем она отбила Пита?! Да, он, конечно, славный парень, но она ведь знала, что уже несколько месяцев они встречаются с Пэтти. Бог знает почему, но ведь это же их дело. Ей даже в голову не пришло, что ее дурацкие штучки могут испортить и круиз, и вообще все. Боже, что тут вчера творилось! Пэтти все глаза выплакала. Корри, конечно, наделала дел, но испакостить нам путешествие ей не удастся! Так мы решили вчера, когда они с Питом вернулись на яхту. Ну, мы с Папашей и Пэтти им задали! Просто по стенке размазали! Не знаю, где они были, да и знать не хочу! Во время круиза Пэтти и думать забудет об этом придурке! Ну ладно, поимел бы он с Корри то, чего пока не может дать ему Пэтти, — тут беда невелика. Но вернувшись, Корри принялась хвастаться. И это стало для Пэтти страшным ударом.

— С чего все началось, Ди?

— Не знаю. Может, просто с какой-то шутки. Корри обиделась на слова Папаши, а Пит — на замечание Пэтти о Корри… Потом Корри ушла, а следом за ней выскочил Пит.

Меня восхищала ловкость Джуниора Аллена. Как просто и естественно он шагал к цели! А его жертвы даже не подозревали о том, что пляшут под его дудку, лишь Кэтти чувствовала это с самого начала. Итак, он спокойно мог отправляться в развеселое путешествие, таща с собой своего маленького поросенка с засаленными волосенками и жертву, еще не опомнившуюся от ссоры с любовником и потрясенную его предательством.

— Ди, я собираюсь побыть здесь еще немного. Что ж, желаю тебе хорошо провести время на сегодняшней вечеринке. И привет всей вашей компании.

— Сейчас я тут одна. Папаша закупает продовольствие. Пэтти уехала домой. Вернется вечером и останется у меня, а отчалим мы в полседьмого, как и хочет Папаша. Мои вещи уже на яхте, может, я там и переночую. Да и Пэтти тоже, если захочет. Слушай, Трэв, приходи к нам вечером, вчетвером выпивать всегда лучше, чем втроем.

— А ты не думаешь, что Корри вернется?

— Да нет. Шатается теперь, наверное, где-нибудь с Питом. Забудь о ней, Трэв. И очень советую тебе повнимательнее приглядеться к Пэтти. Она не просто смазливая куколка, и комната сейчас есть, так что, может, присоединишься к нам? Пэтти нас стесняется, а ей ох как необходимо утешение. Знаешь, у нее славненькая фигурка, а когда она в хорошем настроении, то загибает такое, что животики надорвешь.

— Все зависит от Папаши.

— Говорю тебе, приходи, если нравится мой план. А после мы его спросим, нельзя ли тебе отправиться с нами. А ты честно всем скажешь, что положил глаз на Пэтти. Она, кстати, думала тебя пригласить, но испугалась, что ли? Не знаю, может это испортить круиз? Если Папаша все-таки упрется, я заставлю его сделать все, что захочу. Действуй, ведь путешествие было прежде всего моей идеей.

— Надеюсь, он меня не прогонит.

— Парень такого типа всегда берет от жизни все, что ему надо. Ну, а я беру то, что надо мне. Получается очень славно, вот он и старается сохранить такое положение. Итак, ты скоро будешь?

— Да.

— И еще, милый, не беспокойся о выпивке. Папаша уже погрузил на яхту несколько ящиков…

Вернулась моя Лоис. Пронизывающий взгляд, прилипшая к ногам белая юбочка и крохотные бисеринки пота над верхней губой и на лбу.

Я взял ее за руки и закружил по палубе.

— Ты прелесть, просто прелесть.

— Что с тобой?

— Ничего! Просто мне нравятся красивые женщины, а ты действуешь на меня как солнечный свет.

— Пусти, мне жарко, и я вся потная.

— И богатая?

— Я отправила чек в банк.

Я смотрел на нее с сияющей улыбкой. Она снова спросила меня:

— Что происходит?

— Наверное, меня потрясли контрасты жизни. И мне стало хорошо от того, что ты можешь плакать, сама не зная почему. И еще от того, что я огляделся по сторонам и увидел твою зубную щетку и не успевшие высохнуть прозрачные капельки воды на стенах в нашем душе. И от того, что у тебя дивные бедра, и в минуту страсти каждое твое движение передает все, чем полно твое сердце. Но пойми меня правильно, я вовсе не собираюсь говорить тебе пошлости. Нет!

— Ты что, выпил?

— Я совершенно пьян! Мститель Макги снова наносит удар. Джуниор Аллен — жалкий мошенник, и Макги собирается отстранить его от дел.

Она встрепенулась.

— Дорогой, он страшный человек!

— В гневе я еще страшнее! А уж в пылу страсти! Кстати, как это было?

— Ты что, не запомнил?

— Не оставляй волос в раковине и убери масло.

Она посмотрела на меня по-совиному и осведомилась:

— Так мы уже помолвлены?

— Спросишь меня об этом тогда, когда мы разберем этого хитрого придурка по винтикам и разложим по коробочкам.

Она замерла:

— Мы?

— Потребуется твоя помощь. Но ты должна полностью доверять мне.

— А разве я тебе не доверяю?

— Доверяешь, но не совсем.

— Тебе будет грозить опасность?

— Да нет, я же все про него знаю, Лоис, он не настолько ужасен. Злой человек, но не всесильный злодей. Хитрец, но не провидец. Настанет день, он оступится, сорвется с каната и очень сильно расшибется. А уж закон сметет венчиком его и все, что на нем висело, в одну кучку.

Лоис сидела напротив меня бледная и задумчивая.

— Трэвис, — наконец выдохнула она, — что я должна делать?

В просторном кубрике «Плэй Пэн» мы сидим втроем, вальяжно развалившись в креслах. Даже в сгущающихся сумерках хорошо видны мощные челюсти и окруженные сетью морщин глаза старого доброго Папаши, сияющие безупречной белизной белков. Почти утонувшая в мягких подушках умиротворенная Дилин, затолкавшая свои телеса в коротенькие шорты, которые держатся на бедрах лишь благодаря тоненькой тесемочке. И бесстрашный Макги в бледно-голубых бриджах и выцветшей от времени тенниске. Макги со старым белым шелковым платочком в кармане, на уголке которого можно различить четкое изображение птичьей головки. Стоял чудовищно душный вечер.

— В любом случае Пэтти отправится с нами, — зевнув, сказала Дилин.

Она лениво почесала живот ногтями, и у Папаши мурашки побежали по коже от этих возбуждающих звуков.

— Любимый, а что если мы возьмем и Трэва?

— Да я и сам-то еще не решил, — вставил я.

— Он хочет поближе познакомиться с нашей Пэтти, — хихикнула Ди.

— А мы его еще не пригласили? — осклабился Джуниор Аллен.

— Вот я прямо сейчас и приглашаю! — отозвалась Ди. — И подарите мне одно из этих ведер со стеклами, я хочу любоваться кораллами и рыбками, а еще я хочу походить по магазинам в Нассау. Милый, ты ведь дашь мне денег?

— Сколько пожелаешь, — радостно пообещал Аллен и осветил ночь своей белозубой улыбкой.

Огни отражались в черной воде канала, и звуки голосов растворялись в мягкой тишине ночи.

— Дорогой, я думаю, можно трогаться в путь, как только подойдет Пэтти.

— А как она сюда доберется? — поинтересовался я.

— На попутке, наверное.

Ди подняла руки и наклонила бокал, но кусочек льда все-таки проскользнул мимо ее губ. Ее бокал был пуст, мой — тоже, а Джуниор Аллен вел себя куда глупее, чем, обычный полудурок. Я встал, взял наши бокалы и спросил:

— Смешать пару коктейлей?

— Действуй! — кивнул он мне.

Я спустился вниз. На камбузе горел свет. Он сиял ослепительной белизной, как и положено на аккуратном и благополучном судне. Я вскрыл две ампулы и вылил их содержимое в бокал Ди, потом наполнил его ликером. «Ликер перебьет вкус снадобья», — подумал я, перемешивая это пойло. Да сильная штука эти барбитураты, особенно в сочетании с алкоголем. Ди была крепкой, как молодая кобыла, и я не сомневался, что не причиню ей никакого вреда: просто, выпив этот коктейль, она через какие-нибудь пятнадцать минут заснет как убитая. Часиков через пятнадцать проснется, но еще два дня будет находиться в состоянии сонного дурмана. Я не без иронии подумал о том, как собирался поступить с ней сам Джуниор Аллен. Может быть, я просто немного опередил события? Или он отвел ей роль соучастницы? Я налил ликер в свой стакан. Когда, вернувшись в кубрик, я подал Ди напиток, она промурлыкала в ответ:

— Спасибо.

Да, она пила именно так, как я и предполагал. Один глоток зараз, минута между глотками — и так до дна. Ее нисколько не смутил странный привкус.

Яхта слегка покачивалась на волнах.

— Пэтти вот-вот подойдет, — сказала Ди. — А если нет, черт с ней, кому она нужна, милый?

— Она придет, — заметил Аллен.

— А мы можем развлекаться и втроем. Зачем она нам?

Ди зевнула.

— К тому же она все равно будет плакать из-за Пита…

А сумерки все сгущались, и я увидел звезды и огоньки двух самолетов и услышал звуки музыки, сливающиеся с пением цикад.

— Дорогой, глаза слипаются, можно, я пока чуть-чуть посплю? — спросила Ди, многозначительно зевнув.

Она с трудом встала, послала Аллену воздушный поцелуй и, проходя мимо моего кресла, лениво потрепала меня по щеке своими пальчиками. Глядя на то, как она шла, покачиваясь из стороны в сторону, можно было подумать, что «Плэй Пэн» находится в бурном море. Она медленно опустилась на койку и улеглась поудобнее. Узкая полоска света с камбуза освещала лишь часть ее спины, глубокий изгиб талии и диагональ излишне округлого бедра. Милая девочка, тебе снятся сладкие сны. Но стремясь воплотить их в жизнь, ты встала на скользкий путь, который приведет тебя прямиком к падению. Даже если тебе удастся выпутаться из этой грязной истории.

Я болтал с Джуниором Алленом. А он даже ничего не подозревал. Притаился в чаще и насторожился, готовый броситься на свою добычу. Он сгорал от желания вонзить зубы в молоденькую козочку и терпеливо ждал, когда по горной тропке простучат копытца. Я начал потихоньку понимать, почему меня сюда пригласили. Тут Аллен резко поднялся, хлопнул дверью, ловко перепрыгнул на причал, зажег там свет, отладил кранец и вернулся на борт, оставаясь все таким же беспокойным.

Вдруг на палубе появился человек в какой-то безвкусной рубахе, мятых штанах и ярко-красной рыбацкой шляпе.

— Есть тут мистер Аллен? — спросил он мягко.

— Это я.

Мужчина достал из кармана рубашки записку и прочел:

— «Мистер Аллен, позвоните леди по этому телефону».

Джуниор выхватил записку и взглянул на нее.

— Что за леди? Это она вам дала?

— Нет сэр, я услышал это по радио и записал. Просили найти вас и передать это сообщение. — Посланец выпрямился, на секунду замялся, а потом вышел так же незаметно, как и вошел.

— Наверное, от Пэтти, — предположил я.

Аллен замешкался, и я почувствовал, что он обдумывает, как бы высадить меня на берег и где-нибудь запереть, а Ди оставить на лодке — тоже под замком.

Я поудобнее устроился в шезлонге и сказал:

— Если это не от нее, а она придет в тот момент, когда вы будете звонить с пристани, я скажу ей, что вы вот-вот вернетесь.

— Хорошо, — кивнул он и быстро вышел.

Я смотрел, как он удаляется своей пружинистой, энергичной походкой. Затем я сосчитал до десяти и потом от десяти до единицы, нашел выключатель и зажег свет. Я метался по яхте как сумасшедший и искал, искал, понимая, что мне придется прочесать судно более тщательно. И как только я, суетясь, что-то ронял или сбрасывал на пол, слышал голос Лоис: «Милый, все идет, как надо. Веди его. Он на крючке».

Мы даже придумали заранее, что можно наговорить этому монстру. Несмотря на устроенный мною шум, Дилин даже не пошевелилась…

Я старательно выбрал освещенное место, куда сразу должен упасть его взгляд, и положил туда сапфировый страз. Именно так он и мог выпасть в спешке из руки вора. Пятидесятидолларовую банкноту я бросил в кубрике на пол, на самом виду, под яркую лампу. Потом выскочил на пристань, выключил свет и быстро забрался наверх, в закуток между каютами, где облюбовал себе наблюдательный пункт за резиновой лодкой. Отсюда, держась за поручни и наклонившись вперед, я мог видеть все, что происходит в маленькой передней каюте, а чуть отступив назад, имел возможность следить сквозь небольшое отверстие за тем, что делается в большой.

Хотя я точно знал, что он предпримет в сложившихся обстоятельствах, Лоис сильно сомневалась в успехе именно этой части операции. Кроме того, она боялась, что может прийти кто-нибудь еще, но я считал, что ее опасения беспочвенны.

И вот с пристани донесся звук его торопливых шагов. Затем последовал глухой удар. Зверь прыгнул на яхту. Вскоре я услышал злобное бормотание, вызванное, наверное, испугом.

Он должен был заметить камень, причем сразу. Я осторожно перегнулся через поручни и внимательно следил за событиями, которые разворачивались в кубрике. Аллен поднял камень, тупо уставился на него, потом сунул в карман. В смятении он подошел к радиостанции. Под ней находился деревянный ящичек, который он схватил и с силой выдернул из укромного места. Послышался какой-то странный свист. Он потянулся к гнезду, в котором раньше стоял ящик. Свист прекратился. Аллен начал что-то искать. Когда он наконец выпрямился, в руках у него были два мешочка, один матерчатый, а другой целлофановый, полный банкнот.

Внимательно осмотрев их, Аллен положил свои сокровища на место. Снова раздался свист, который смолк, как только Аллен задвинул ящик в гнездо. Потом Джуниор подошел к спящей Дилин, потрепал ее по волосам, приподнял и повернул лицом к себе. Ко мне он стоял спиной. Ди широко открыла глаза: они казались совершенно безумными, и я отпрянул от отверстия, через которое наблюдал за этой парочкой. Мне почудилось, что Дилин смотрит прямо на меня. Потом она опустила веки. Аллен положил ее на спину и легонько похлопал по щеке. Ди спала. Вдруг Аллен полез в карман, достал камень и, подойдя к ближайшей лампе, стал пристально разглядывать его. Джуниор застыл в напряженной позе, втянув голову в плечи. Я отполз от окошка и притаился, иначе, обернувшись, он в любой момент мог заметить меня. Я уже крался к корме, как вдруг внизу начали гаснуть лампа за лампой. На это я никак не рассчитывал. На мгновение я зажмурился, пытаясь спрогнозировать ход событий. Я слышал, как Аллен приближается ко мне. А мне нужен был один хороший шанс, и пришлось рискнуть, чтобы этот шанс заполучить. Как только Джуниор поднялся наверх, я спрятался за выступ стены. То ли он услышал, то ли почувствовал мое движение. Аллен обернулся, и я понял, что нахожусь в еще более выгодном положении, чем ожидал. Он рванулся ко мне и упал на четвереньки. Я бросился на него, как только он попытался встать. Нанеся ему несколько сильных ударов, я крепко схватил его запястья. Джуниор согнулся и лишь только начал выпрямляться, как я снова сильно вмазал ему в левое ухо. Руки Аллена безжизненно повисли, а лицо исказила гримаса, но я отлично знал, насколько он крепок. Джуниор вполне был готов еще не раз схватиться со мной. Немного поразмыслив, я решил его связать, а потом вплотную подойти к изъятию добычи мистера Аллена и приведению его посудины в состояние полной негодности.

Устройство ящичка-тайника было мудреным. Свист издавал аппаратик, укрепленный на задней стенке. У меня не было времени искать выключатель: ведь совсем рядом, за ящиком, была перегородка со скользящей крышкой, а там… Засунув в карман деньги, я встряхнул маленький матерчатый мешочек. Послышался стеклянный звон, разбудивший воспоминания о давних победах на школьном дворе. Я бросил мешочек за пазуху и кожей ощутил какой-то странный холод. Возможно, это был холод Гималаев, краденого золота, тюремной камеры и милых мне голубых глаз.

Я вспомнил о стразе. Если я не верну его Гарри, тот сдерет с меня втридорога. Подойдя к Аллену, я присел рядом с ним на корточки и нащупал камень в правом кармане его брюк. Но как только я засунул руку в карман, он мгновенно подмял ее под себя, и я оказался в весьма невыигрышной позиции. Он лежал на спине, придавив мою правую кисть. Обхватив меня левой рукой за шею и притянув голову к себе, он начал сильно бить меня свободной рукой по лицу. И с каждым новым ударом мое сознание затуманивалось все больше и больше. Но я успел дважды врезать ему, прежде чем он сбил меня с колен, взобрался на спину и, заблокировав мои руки, с силой шарахнул головой о палубу. Все вокруг поплыло… Я смутно помню, как, развернувшись, вмазал ему в челюсть. Со злостью и остервенением он наносил удары по руке, которой я удерживал его, и вот-вот оглушил бы меня, если бы я не сбросил его ногами. Но схватив какую-то тяжелую деревяшку, Джуниор Аллен с проворством кота снова вспрыгнул мне на плечи. Первый сокрушительный удар я получил по плечу, а второй — прямо в левое ухо. В моей голове зазвонил большой белый колокол… Потом из медленно рассеивающегося тумана выплыла не слишком четкая картина действительности. Мир представлялся мне мерцавшим в конце длинного темного зала телеэкраном с неясным звуком и расплывчатым изображением. Кто-то, широко улыбаясь, свесился через перила и, затаив дыхание, уставился на меня. Я бы не шелохнулся и даже бровью бы не повел, если бы этот кто-то начал меня сейчас резать или жечь.

Он принялся убирать кубрик. В мозгу всплыл мотив песни «Любовь, любовь, как ты прекрасна» Вильяма Холдена. Я увидел Дженифер Джонс, идущую по отмели в Гонконге в белом купальнике, но не мог сфокусировать на ней внимание. Папаша постоянно пинал меня, потом нанес страшный удар по голове. Телевизор неспешно перемещается то вправо, то влево, экран все уменьшается, сжимается до размеров маленькой белой точки и исчезает.

Я потихоньку прихожу в себя. Где-то неподалеку тоненько и безнадежно надрывается женский голосок:

— Нет. Нет. Ну, пожалуйста, больше не надо.

Оглядевшись, я обнаруживаю, что лежу в углу кубрика на корме. Начинаю узнавать этот голос. Малышка Пэтти. Ну как она здесь оказалась? Ведь я же ее предупредил!

— Ты прелестная булочка с нежным мяском, — хрипел Аллен. — Ты лакомый кусочек.

Я открыл правый глаз. Сделать это было не легче, чем поднять грузовик домкратом. Блистательная ночь! Монстр предвкушал насыщение… Как медведь навалился он на беднягу Пэтти, сжимая одной рукой оба ее тоненьких запястья, а другой яростно шаря под блузкой. Он почти оторвал девушку от пола, и она стояла на цыпочках. И все это происходило совсем рядом со мной!

Внезапно он отпустил ее и пошел наверх, к штурвалу. Видимо, решил, что нужно скорректировать курс и включить автопилот, а потом сколько угодно забавляться с Пэт. Но я-то знал, что не дам ее в обиду. Она дрожала и всхлипывала — такая маленькая и сгорбившаяся, что я быстро — насколько это было возможно в моем состоянии — подошел к ней. Я казался себе тогда существом, имеющим 40 футов в высоту, дюйм — в ширину, а вместо головы — тяжелый шар, наполненный угарным газом. Пока Джуниор стоял за штурвалом, я обхватил своей онемевшей рукой Пэт за талию и аккуратно перенес через поручни. Теперь прямо перед нами бурлила черная вода канала. Замерев на четвереньках, мы уставились на работающий винт. Прыгнув за борт, вполне можно было угодить в эту мясорубку и превратиться в отменный фарш. Оставалось ждать.

Я пригляделся к береговым огням, чтобы как-то сориентироваться. Мы примерно на милю удалились от того места, где Аллен оглушил меня. Канал здесь сужался. На Пэт страшно было смотреть: бледная, с прилипшими к голове черными, как ночное море, волосами… Внешний вид девушки вполне соответствовал ее истерическому состоянию. Винт на мгновение замер. Указав мисс Девлан самый короткий путь к берегу, я скомандовал:

— Плыви!

Она все сделала, как надо, ибо действительно хорошо плавала. Я же чувствовал, что колочу по воде переломанными руками и ногами, а каждый вдох воспринимал как новый удар Аллена в живот. При всех выгодах нашего положения до берега — не менее 50 футов. По моим подсчетам Аллен должен повернуть назад не раньше, чем через 150 ярдов. Я слышал, как он снова запустил мотор яхты.

— Плыви, плыви, — кричал я. — Бери левее.

Нас осветили прожекторы. Пэт замерла на воде, и я принялся ее успокаивать. Стрельба из пистолета по воде похожа на бессмысленный стук капель, и звук у нее такой же глухой.

Тзи-к, тзи-к — рядом просвистели две пули. Пэтти решила нырнуть и попытаться добраться до берега под водой. Я тоже, набрав в легкие побольше воздуха, погрузился в глубины канала.

Когда я вновь вынырнул на поверхность, чтобы судорожно вздохнуть, Пэт рядом не было. Я обернулся и взглянул на «Плэй Пэн». Раньше яхта находилась в районе большой излучины, а теперь держала курс на юг, к Лодердейлу.

— Пэтти? — крикнул я.

— Я здесь, — отозвалась она, барахтаясь где-то в десяти футах позади меня. Я подплыл к ней и, почувствовав под ногами бугристый устричный кряж, встал на него.

— Он… он… собирался…

— Но у него же ничего не вышло.

— Но он… собирался, — невнятно лепетала Пэт.

— Все. Его здесь больше нет. Соберись с силами.

Я обхватил ее рукой. А она все шептала:

— Как, Господи, как он мог?

— Ну-ну! Прекрати, Пэт!

— Он выкинул за борт мои очки, сказал, что больше они мне не понадобятся. Но я, я же без них ничего не вижу.

— Ну все, Пэтти, все! Аллен уплыл со своей закадычной подружкой. Они друг друга стоят. А ты, пожалуйста, приди в себя и плыви к берегу.

Приблизительно в двухстах ярдах перед нами во мраке ночи сиял неоновыми лампами берег. Розовые, голубые и зеленые отблески этого сияния играли на черных волосах Пэт. Мы снова поплыли. Она — совсем ребенок, на вид ей можно было дать не больше двенадцати, и лишь просвечивающие сквозь блузку маленькие, словно два персика, грудки делали ее похожей на четырнадцатилетнюю девушку.

— Как ты попала на «Плэй Пэн», ведь я же звонил твоей маме и объяснил, в какую историю ты можешь влипнуть?

— Так это был ты? А я вылезла из окна и удрала… Просто хотелось повеселиться.

— Ну конечно, Папаша — большой весельчак.

— Не надо. Он говорил мне, что ему нужна только я… Но когда я пришла на яхту, все показалось мне таким странным… Ты лежал как труп, весь в крови, и я подумала, что ты и правда умер. Аллен попросил меня спуститься и разбудить Ди, но я не смогла и решила уже вернуться домой, но тут он заявил мне: «Не беспокойся и не уходи, у нас будет отличный круиз». А про тебя Папаша сказал, что ты хотел его ограбить, и вскоре он сдаст тебя полиции, а пока надо поймать еще одного твоего сообщника. Мне Аллен велел следить за тобой и, если ты вдруг очнешься, позвать его. Я сидела и думала про Пита и эту девчонку, как вдруг на пристани появилась высокая симпатичная женщина и громко спросила: «Что твои дружки с ним сделали, что они сделали с Трэвисом Макги?». Но с пристани она тебя не видела…

— О Господи! Лоис ждала меня в машине. Конечно же, почувствовав, что что-то неладно, она прибежала на причал.

— Вдруг, откуда ни возьмись, выскочил Аллен, ловко сгреб ее в охапку и спрыгнул вместе с ней на палубу. Она начала было его царапать, но вдруг остановилась, увидев тебя, и замерла. В тот момент, когда она неподвижно смотрела на тебя, он ударил ее кулаком. Это было так ужасно, что у меня душа ушла в пятки. Милая женщина упала, как тряпочная кукла, и он отволок ее на койку. Я бросилась бежать, но он схватил меня и вернул обратно. Потом отчалил и, когда вышел из маленького канала, очень быстро рванул дальше по главному, затем бросил штурвал, спустился вниз и начал ко мне приставать. Сначала я подумала, что надо спрыгнуть за борт, а после не могла думать уже вообще ни о чем, а потом…

— Давай, давай, Пэт.

Мы плыли и плыли, но мне казалось, что мы двигаемся дьявольски медленно. Наконец, добравшись до поросшего ракушками и водорослями пятифутового волнореза, мы ощутили твердую почву под ногами. Я взобрался на волнорез, подал Пэт руки и втащил ее наверх. Оступившись, она упала в траву под кокосовой пальмой. Я поднял ее, и она побрела вслед за мной. Мне нужен был телефон. Неподалеку раскинулся комплекс мотелей «Бипетч».

Чтобы попасть в него, мы прошли через маленький сад. Люди занимались своим маленьким летним бизнесом. Учитель танцев показывал туристам какие-то па, а в игорном зале разыгрывали партию в покер. И в это феерическое заведение входили мы — избитые, мокрые, в раскисшей от воды обуви.

К нам поспешили ребята из обслуживающего персонала.

— Телефон, — потребовал я.

— Но в таком виде сюда нельзя…

Я сунул первому из них, парню в шелковом блейзере, горсть чаевых, и он указал на ближайший телефон. Когда я попросил диспетчера соединить меня с офисом шерифа, она голосом, севшим от полуночных купаний, осведомилась, живу ли я в отеле. Я ответил, что если ровно через секунду не буду говорить с офисом, то начну в ярости выкидывать всех гостей из окон мотеля. Пэтти стояла рядом.

Слава Богу! Служащий офиса, который принял мое сообщение, соображал настолько хорошо и формулировал свои вопросы настолько четко, что это помогло и мне собраться с мыслями. Я прекрасно сознавал, что танцующие замерли, игроки отложили карты, официанты окаменели, и за моей спиной воцарилось гробовое молчание, Я описал яхту, уточнил, что она покинула «Цитрус Инн» примерно сорок минут назад и держит курс на юг.

На борту: А. А. Аллен Джуниор — вероятно, маньяк, молодая девушка по имени Дилин в состоянии наркотического опьянения и миссис Лоис Аткинсон, оказавшаяся на борту против своей воли. Из Лодердейла судно может отплыть на Багамы.

— Кто вы и откуда звоните?

— Мотель «Бипетч». Тут со мной девушка, ей необходима помощь, а потом ее надо отправить домой. Мисс Девлан…

— Нами разыскивается Девлан Патриция, восемнадцати лет, волосы темные, телосложение худощавое.

— Это она. На нее было совершено нападение с целью похищения. Вы можете приехать сюда и забрать ее.

— Как ваше имя?

Я повесил трубку и обернулся… Когда я двинулся к выходу, пятьдесят пар широко раскрытых, горящих глаз смотрели мне вслед. Я миновал цветник, потом — стоянку. При каждом вздохе я ощущал мучительную колющую боль в груди. Подошел к рекламному щиту и сориентировался. До «Мисс Агнес» не меньше мили. В таких случаях сержант командовал: «Пятьдесят метров бегом, столько же — шагом». Вот и машина, ключа правда нет, но в маленьком магнитном ящичке всегда лежит запасной.

Я поехал домой, содрогаясь от рыданий, похожих на громкую икоту. Моя грустная, милая, бесстрашная девочка, ты мне верила. Ты не сомневалась, что Макги надежен, как скала. Черт побери, ну когда же все они перестанут мне доверять? Я мчался сквозь ночь и проклинал этого самого Макги.

Глава 13

Рубашка и брюки высохли. На палубе огромного корабля, куда я пришел к своему другу Тигру из Алабамы, никто не обратил на меня внимания. Он был остряком и весельчаком, этот парень, и знал не одну сотню способов ускоренного врачевания физических и душевных ран. Поинтересовавшись, кто тащил меня за ноги вниз по лестнице, он предложил мне, чтобы немного прийти в себя, временно воспользоваться услугами любой из его медсестер-любительниц. Но я сказал, что лучше возьму у него напрокат «Рут Край». Он не спросил — зачем, а просто кивнул: «Бери».

«Рут Край» — лодка с двадцатифутовым корпусом, большими цистернами и двумя мощными моторами на корме; она могла пришвартоваться к яхте борт о борт и была достаточно легкой и маневренной. Щебечущая стайка девочек Тигра помогла мне снять парус, отвязать канаты и отчалить от берега, а как только взревел мотор, эти куколки дружно замахали мне на прощание.

Устроившись поудобнее на небольшом прорезиненном сиденьице, я включил бегущие огни и, описав красивый полукруг, повел лодку в Атлантику. Как только я вышел из канала, сразу же прикинул приблизительный курс на Бимини. Когда скорость подошла к сорока узлам, я заметил, что с лодкой не все в порядке: стрелки приборов трепетали и прыгали. Я почувствовал неустойчивость суденышка, услышал шумы и перебои в работе двигателя. Вибрация корпуса отдавалась в каждой моей ссадине острой, колющей болью. Я вновь выверил курс, сбавил ход до тридцати и, когда перестал сомневаться в том, что двигаюсь теперь в нужном направлении, вырубил бегущие огни. Дул юго-западный ветер, морское течение не менялось. Я решил, что Аллен делает узлов пятнадцать… Значит, за час я легко могу пройти столько, сколько он за два. Судя по бакену, он опережает меня на два часа, нет, положим, на полтора, то есть нас разделяет двадцать две мили. Я засек время: четверть десятого. Итак, я должно быть настигну его через сорок пять минут. Прибавим десять минут на время, пока я разгляжу его и подберусь у вплотную. Ну, и на всякий случай еще минут двадцать. Если все мои предположения верны, то я долечу до «Плэй Пэн» к половине одиннадцатого.

Проплывая мимо длинных песчаных отмелей, я сбрасывал скорость до минимума и шел с предельной осторожностью. Потом встал и, держа руку на штурвале взлетающей на гребни волн лодки, принялся все пристальнее вглядываться в залитую лунным светом морскую даль. И когда я, наконец, увидел огни к северо-востоку от своего суденышка, мое сердце екнуло. Но получше приглядевшись к темной громадине, я понял, что это легло в дрейф какое-то грузовое судно.

Я снова сел, оперся подбородком о штурвал и задумался, ощупывая языком во рту непривычное место, где у меня откололся кусочек зуба. Бесстрашный слюнтяй и дурак Макги… Кстати, «Плэй Пэн» могла идти и без огней. Джуниор Аллен был достаточно хитер и осторожен, чтобы поступить именно так. Он же отлично управляет яхтой и знает в районе Кэндел Ки множество укромных уголков, где можно спрятаться от погони.

Холодный свет звезд действовал на меня угнетающе. Жалкий человечек в маленькой лодке, вытянувший ноги в безбрежном океане… Небольшая волна разбилась о борт и оросила мое лицо морской водой, соленой, словно слезы.

Скорее всего, власти не снизойдут до того, чтобы броситься в погоню в кромешной тьме. Они будут ждать рассвета, а тогда уж вызовут лесную авиацию и парочку самолетов из резерва, пригласив ребят, которые хотят налетать побольше часов.

Вдруг я заметил, что с поверхности моря исчез серебряный глянец. Я взглянул на небо. Большая розовая туча закрыла луну. Сквозь черную завесу пробивалась лишь неширокая голубоватая полоска света. Надвигался шторм, и я должен был совершить невозможное, чтобы уйти от бури и не потерять времени. Я медленно дал задний ход и выправил отклонившуюся от курса лодку. И еще я посмотрел на берег, где в необъятной розовой дымке виднелся Майами.

Внезапно краем глаза я зафиксировал голубоватый отсвет молнии и какую-то крошечную точку. Сначала я даже подумал, что она мне просто померещилась, но затем снова увидел ее. Никаких огней — лишь черная точка на фоне бледной полоски лунного света во мраке ночи. А потом эта точка вдруг показалась мне такой громадной, что потерять ее было уже невозможно. Я держал курс прямо на нее. Совсем близко сверкнула еще одна молния, ярко осветив яхту. Это была «Плей Пэн».

Я подал назад и двинулся за ними на одинаковой скорости, выдерживая дистанцию в двести ярдов. Яхта находилась как раз между мной и полосой шторма и делала по десять узлов в час — наверное, экономя топливо. Взглянув на компас, я удостоверился, что Аллен держит курс прямо на юг, к Бимини. Но он мог также войти в Багама Бэнк, бросить там якорь, а с первыми лучами солнца отправиться к островам Берри, заправившись на Фрейзере Хот Кай.

В любом случае передо мной стояла проблема: как подобраться к яхте, не выдав себя? Когда я переодевался, случайно нашел маленький пистолет «кзеч-автоматик» и засунул его за ремень, но в схватке он будет слабым подспорьем и не сделает меня менее уязвимым, когда я пойду на абордаж.

А стихия бушевала, вспышки молний участились, резко пахло озоном, слышались звуки надвигающегося дождя. Буря взметнула волны вокруг «Плэй Пэн», поглотив ее. Я увеличил скорость, чтобы не терять его из вида. И тут дождь забарабанил по корме моего суденышка. Я вывернул руль и помчался к «Плэй Пэн», выжимая из своих моторов все, на что они были способны. О лучшем прикрытии, чем гроза, нельзя было и мечтать. Все заглушало рев движущейся лодки — и раскаты грома, и шум дождя.

Я следовал за яхтой вслепую, но вскоре снова увидел ее. Рискуя упустить руль, я нащупал веревку, достал ее и быстро закрепил на носу, зажав другой конец веревки в зубах. Потом дал задний ход. Яхта оставляла за собой шлейф белой пены, и если бы я быстро проскочил его, то проплыл бы рядом с «Плэй Пэн» в спокойной воде. Было жутко холодно. Тяжелые капли дождя падали словно крупные градины. После двух фальшстартов я все-таки пересек пенящийся след в том месте, где хотел, заглушил моторы и перегнулся через борт, крепко держась за поручни. Повиснув на них, я разглядел в свете молний Джуниора Аллена, сгорбившегося над штурвалом. Я быстро повернулся и, схватив канат, пошел на абордаж. Я даже не предполагал, что канат с балластом упадет так тихо… Проделав все за считанные секунды, я оказался на борту «Плэй Пэн» и кинулся искать Джуниора Аллена. Молния осветила самопроизвольно вращающийся штурвал. Аллен ушел.

Дождь внезапно прекратился. «Плэй Пэн» тем временем описала большой круг, уходя влево. Я взглянул через плечо на «Рут Край». Она была полностью в поле моей видимости и тянулась за «Плэй Пэн», иногда поднимаясь на гребнях волн. Появилась эта проклятая луна, и я выглядел как черный жук в серебряной коробке. Что-то дважды щелкнуло. Я перекатился в дальний угол кубрика, оперся на руку и лежал притаившись. Слегка подтянувшись, я смог увидеть кабину и понял, что моторы заглушены. Мы практически стояли на месте.

«Рут Край» подвинулась, и ударился о корму. Нас качнуло. Я схватил стул, который мы не разбили в предыдущую драку и швырнул его в темноту на крышу кабины, туда, где, по моим предположениям, мог быть Аллен, а сам отскочил вперед. Я был хорошо освещен лунным светом, но и он никак не мог бы добраться до меня незамеченным.

Дождь и ветер безжалостно трепали прогулочную лодочку Тигра. Я напряженно думал, но ничего путного на ум не приходило. Я прокручивал в голове возможные варианты нападения, однако мне казалось странным, что Аллен до сих пор никак себя не проявил. Я начал нервничать. Один раз он уже победил меня, и я смог по достоинству оценить его молниеносную реакцию и медвежью силу. А я был не в форме, но никогда в жизни больше не позволю себе так проиграть, даже если не нанесу ему сейчас серьезных увечий. Я ошибался, возводя его в ранг человека. Нет, это был зверь, даже рептилия — и теперь она явно что-то замышляла. Внезапно я заметил, что «Рут Край» потихоньку приближается к яхте. Продвинувшись немного вперед, я понял, что ее подтягивает Аллен. В бледном лунном свете ясно вырисовывался силуэт сидящего на корточках человека. Он обернулся, и я нырнул в темноту, словно черепаха в панцирь. И тут до меня дошло, чем он занимался все это время: доставал из тайника свои сокровища.

Наконец я понял: маленькая быстрая лодочка — это же для него подарок судьбы! Там ведь достаточно топлива, чтобы добраться до берега. О, adios compadre[6]. Бегство стало бы для Аллена наилучшим выходом. Ему было известно, я на борту, и, значит, дела его пойдут плохо. И он нашел возможность их поправить: надо только завладеть лодкой, взять курс на темнеющую вдали сушу и, бросив потом суденышко на берег, спокойно играть в других местах в другие игры. К сожалению, я не мог причинить ему больше вреда, чем уже причинил, а вот ему было совершенно все равно — оставить меня на «Плэй Пэн» живым или мертвым.

Он отвязал веревку и приготовился спускаться на «Рут Край». Что ж, он получил шанс на спасение. Эта тварь уходила от меня!

Я выждал сколько смог. «Плэй Пэн» сначала швыряло, мотало, а потом огромная волна и вовсе залила всю палубу водой. Но благодаря усовершенствованной конструкции судна, палуба которого находилась выше нормальной ватерлинии, вода быстро стекла через отверстия, расположенные по углам.

Когда «Рут Край» на миг оказалась рядом, борт о борт, с «Плэй Пэн», я сорвал закрепленную на носу крошечную шлюпку и обрушил ее на палубу; лодочка с диким грохотом проехала до самой кормы. Я двинулся следом. Этот шум заставил Аллена вздрогнуть, и он упустил трос, за который удерживал «Рут Край». Перекинутый через поручни канат стремительно заскользил вниз. Ведь ураган всегда сильнее раскачивает большое судно. Да, я выбрал нужный момент и удачно кинул шлюпку. Теперь я ждал схватки с Джуниором Алленом, сжимая пистолет обеими руками. Судьбе было угодно, чтобы наш второй поединок получился еще более причудливым, чем первый. Каждый искал возможность нанести противнику сокрушительный удар. Как только Аллен заметил, что конец троса падает с правого поручня вниз, он яростно царапая палубу, бросился к ускользающему от него канату. В лунном свете я видел мелькнувший в воздухе хвостик белой веревки, который Аллену так и не удалось поймать. Тогда он повернулся ко мне. Яхта содрогнулась от резкого толчка: моторка была где-то рядом и колотилась о борт «Плэй Пэн». Присев на корточки, я шарил по палубе в поисках выпавшего из рук пистолета. Но и Аллен был безоружен. Наверное, уронил свой пистолет за борт. Он рванулся ко мне, потом резко затормозил; его развернуло влево, окатило водой — и Джуниор нырнул в глубокую тень. Я понимал, что он уже выработал план действий. Аллену нужно избавиться от меня и воспользоваться маленькой шлюпкой, которая валялась сейчас на палубе. Итак, главная помеха на его пути — я. Мне удалось, наконец, нащупать кончиками пальцев пистолет. Я судорожно вцепился в него. Впрочем, оружие поможет мне в единственном случае, — если Джуниор прыгнет на меня справа, но он ведь может подползти откуда угодно. И все-таки я его заметил и успел дважды выстрелить в его жесткое как подошва брюхо, но, похоже, промазал, и мы схватились врукопашную. Каждый его вздох сопровождался каким-то странным свистом, казалось, это вырывается наружу его неистовая злоба.

Он обхватил меня за шею, но по тому, как быстро я вывернулся, стало ясно: его правая рука ослабла. Он хорошо владел приемами, но уже не мог вложить в них былую сокрушительную силу. Я вырвался, и мы оба оказались на четвереньках, нос к носу. Ни один из нас не рискнул подняться. Я снова потерял пистолет. Мы сцепились: он действовал левой рукой, а я — правой. Я знал, что если выдержу, то выиграю время. Он явно был ранен и, возможно, чувствовал, что теряет сознание. Вдруг я заметил, что он запускает левую руку себе за пазуху. Что там? Нож? Пистолет? Чтобы покончить с этим, я попытался врезать ему кулаком изо всех сил, но он с кошачьей ловкостью выскользнул из моих рук. Тут я, потеряв равновесие, отлетел в сторону, но успел заметить, что он занес кулак над моей головой. На меня обрушился страшный удар, а потом что-то упало и рассыпалось по палубе. Это были его камешки. Они запрыгали и раскатились в разные стороны, играя и переливаясь в лунном свете, бесценные сокровища из холщового мешочка. Джуниор Аллен издал неистовый звериный рык и стал разбрасывать камни, в бешенстве поддевая их ногами. А волны, перехлестывая через палубу, уносили их на корму и смывали за борт, хороня в морских глубинах.

Аллен на время даже забыл о моем присутствии. Воспользовавшись этим, я присел и, выждав удачный момент, прыгнул на него, как раз в тот миг, когда он начал приходить в себя. Всей массой своего тела я повис у него на плечах, прижав его простреленное брюхо к поручням правого борта. У него подломились ноги, и, приложив небольшое усилие, я сбросил его в бушующее море.

Сам не знаю почему, но я думал, что он камнем пойдет ко дну. Однако он, упав в воду, затряс головой и, сориентировавшись, поплыл к «Рут Край» с вывихнутой рукой и пулей в животе. Что ж, я еще раз убедился в нечеловеческой силе и выносливости этого существа.

В ярости я чем-то запустил в него. «Плэй Пэн» медленно разворачивалась. И тут я вспомнил, что в открытом люке находится большой данфортский якорь. Я выволок его, ухватил за стержень и со всего маху швырнул в море. Я не ошибся. Якорь обрушился прямо Аллену на спину. Его накрыло волной, а когда пена постепенно рассеялась, на поверхности уже никого не было. Я еще долго не решался вытащить якорь, а когда начал его поднимать, делал это медленно и осторожно, вглядываясь вниз. Я высматривал Аллена, и мне казалось, что нет такой силы, которая может его уничтожить. Балансируя на качающейся палубе, я шагнул в сторону и наступил на что-то вроде гальки. Нагнувшись, я поднял камешек и сунул его в карман. Нужно было взять себя в руки и начинать действовать. Я врубил моторы и повел судно сначала на самой малой скорости, потом — быстрее, с трудом справляясь со штурвалом. Ужасно болела рассеченная надвое верхняя губа. Я включил бегущие огни. В ночи замелькали их отсветы.

Теперь можно было искать Лоис. Несмотря на все, что творилось вокруг, обе женщины так и не пришли в себя; они неподвижно лежали в углу кубрика. Я перевернул Ди на спину, но она была в полной отключке и ничего не почувствовала.

Потом я осторожно поднял Лоис, уложил на койку и осветил ее лицо. Оно было цвета сырых дрожжей, поблекшие губы слились с кожей, слева чернел огромный синяк. Я не мог поверить, что Лоис жива, но приложив ухо к ее груди, услышал тихий и слабенький стук борющегося сердечка.

Я укрыл Лоис и Ди, подоткнув простыни. Моя голова, которая, казалось, была битком набита здравыми идеями, что-то, конечно, соображала, но не могла предусмотреть всего. Задумавшись над тем, что лодка Тигра мне сейчас нужнее, чем «Плэй Пэн», я внезапно вспомнил о проклятом якоре. Я ведь полностью не вытащил его! Включив автопилот, я заспешил на корму. Подниму сейчас якорь и дам полный вперед. Я наклонился — и тут увидел внизу лицо Джуниора Аллена. Ни вскрикнуть, ни подумать я больше не мог. Реальный мир разлетелся вдребезги и превратился в чудовищный ночной кошмар. Этого просто не могло быть! И только приглядевшись, я понял, в чем дело.

Голова Аллена застряла между крыльями якоря; острые выступы зажали ее чуть позади челюстей, растянув рот мертвеца в зловещей улыбке. Ослабевшими от потрясения руками я принялся разматывать трос, и якорь увлек тело Аллена под воду. Внезапно я обнаружил, что яхта подошла слишком близко к «Рут Край». Бросившись к штурвалу, я поспешно отвел «Плэй Пэн» от моторки.

Выверив курс судна, я снова спустился к Лоис. Ее руки были ледяными, но я нащупал губами пульс и понял, что она жива.

Я отправился в радиорубку и принялся вызывать береговой пункт неотложной медицинской помощи. С третьей попытки мне удалось установить хорошую связь без всяких помех. Я объяснил им, кто я и где нахожусь, а также — кому и по какой причине срочно требуется врач. Было уже за полночь. Мне мешала говорить разбитая губа, но я упрямо продолжал задавать одни и те же вопросы: можно ли прислать за Лоис вертолет? Мне сказали, что нужно подождать, и велели проверить ее зрачки. Я ответил им, что один зрачок маленький, а другой сильно расширен. Они еще раз повторили, что надо подождать. Я вышел на палубу и, пристально вглядевшись вдаль, заметил наконец красный огонек скуттера.

Связавшись с ними снова, я получил 5-градусную поправку курса и рекомендацию как можно быстрее двигаться в сторону Лодердейла и идти прямо на Пайс 66, где будет ждать катер спасательной службы.

Я сделал все, что мог. Они неслись мне навстречу с полным запасом горючего, мои же баки были почти пусты, да я еще тащил за собой лодку Тигра, которую мне удалось снова взять на буксир.

Я подошел к доку, над которым мелькали ярко-красные вращающиеся огни. На борт быстро поднялись санитары и с профессиональной осторожностью вынесли Лоис. Я поехал в больницу вместе с ними. Там мне зашили рот, обработали раны и вернули нос в прежнее положение. В это время Лоис побрили голову и начали делать трепанацию черепа. Операция шла успешно, но, несмотря на это, через три дня Лоис умерла от пневмонии на моих глазах… И не помогло то, что я сидел рядом, пристально следил за ее состоянием через пленку кислородной камеры и страстно молил это хрупкое тело бороться за каждый удар сердца до последнего вздоха…

Глава 14

— А что бы вы делали, если бы у вас погасли бортовые огни? — спросили меня в полиции. Потом мне задавали еще и еще вопросы.

Было много людей. Власти столкнулись с тем, что они именуют интересной юридической проблемой. И ты перестаешь понимать, много или мало им сказал. Инстинктивная предосторожность берет верх, и ты стараешься упрощать свои ответы. Я не знаю, откуда у него деньги, и Кэтти тоже не знала. Она просто предполагала, что Аллен ее надул. А я — ее друг и потому хотел разобраться в этой истории.

Дилин была сердита, как разъяренный тигр, и жалела, что проспала все на свете. Пэтти же с безупречной точностью излагала обвинения в адрес Аллена, доказывая, что тот грубо нарушил закон по всем перечисленным ею пунктам.

А свою версию событий я вызубрил наизусть, ибо излагал ее раз сорок, не меньше. Да, сэр, я предпринял глупую попытку найти его ночью в океане. Он позволил мне подняться на борт и сильно ударил меня. Когда я пришел в себя, он пытался перелезть в другую лодку, но потерял равновесие и упал. Я видел, как он плывет к «Рут Край», но ничем не мог ему помочь. Я слышал, что он вроде бы закричал; тогда я запустил моторы яхты, чтобы посмотреть, что с ним случилось, но когда приблизился к «Рут Край», она была пуста.

Я говорил легко и свободно, мог двадцать минут подряд рассуждать о характеристиках «Плэй Пэн» и «Рут Край», мог прочесть целую лекцию о том, как вести корабль по компасу, мог точно вспомнить, какая была погода. Я уже обратил внимание на всеобщее внимание к таким рассказам. Меня вежливо слушали, потирая руками глаза и прикрывая зевающие рты. Конечно, я не доложил им, как убил этого монстра и как пережил последний ночной кошмар — зрелище зацепившейся за якорь головы Аллена и медленно танцующих в струях течения ног трупа.

Да, у моей истории было много нюансов… И почти все они покрыты мраком.

Так вот и учишься использовать темноту, узнавая разные ее оттенки. Темноту горячего солнца на пляже, бокала с ликером и глаз девочек Тигра.

А как только вам начинают задавать новые вопросы, вы с готовностью отвечаете — слегка глуповато, но очень вежливо.

Неприятно то, что однажды я осознал: я сижу на мели, а ввязался-то в это дело ради денег. Смешно. Где-то в глубине души я слышал тихую мелодию. Этакая милая песенка. И над кем же мы смеемся?..

В общем, я взял с собой кое-что из последних сбережений, поехал в Нью-Йорк и там в дешевой гостинице нашел Гарри. Я показал ему, чем располагаю, и увидев, как загорелись его глаза, решил отдать ему то, что представляло для меня наименьшую ценность. Мы договорились, что он получит свои семь процентов, и через сутки он привез мне тридцать девять сотен и еще тринадцать долларов.

На следующий день он избавился от товара в два раза быстрее, и я получил чуть больше четырех тысяч долларов. Потом он принес мне около пяти, и у меня возникло подозрение, что больше Гарри я не увижу. Тогда я сказал ему, что остальное попридержу у себя: я ведь могут обойтись и без посредников. Он сразу захотел посмотреть, что там у меня в загашнике, и я обещал ему показать, когда он рассчитается со мной за шестой камень.

Ему непросто было решиться на такое: думаете, легко обуздать собственную жадность? И все же Гарри не оставалось ничего другого, как вновь появиться с деньгами, и он вручил мне еще пять тысяч. Я не увидел на его лице ни тени разочарования, когда объявил, что больше камней у меня нет.

Расставшись с Гарри, я знал, что он с лихвой покрыл все свои проигрыши, а я — свои затраты. Дело было сделано, и через сорок минут я уже мчался на поезде в Филадельфию, а оттуда долетел до Флориды.

В один из дней я назначил свидание блондинке с карими печальными глазами. Она появилась в полинявшем от многочисленных стирок голубом платье и такой же голубой выгоревшей на солнце шляпке. И все это — платье, шляпка, непосредственная манера общения, легкая походка, прекрасная фигура и спортивные ножки — все это была Кэтти.

— Стоило мне позвать тебя, как ты сразу же пришла, просто взяла и пришла, Кэтти?

— Ну конечно.

— Ты ведь очень скромная девочка, правда?

— Не знаю, наверное. Мистер Макги, не сердитесь на меня. Честное слово, я не хотела, я же вам говорила, вы помните. Мне действительно жаль, что все так получилось с этой женщиной…

Она покраснела и смущенно опустила глаза, рассматривая свои руки. Может, она поняла, почему я напился, а может, почувствовала это по моему голосу, когда я позвонил ей.

— Твое сострадание греет мне душу, — ухмыльнулся я.

Она глубоко вздохнула.

— Ты можешь быть грубым, если тебе так легче и если плевать, что у других в эти дни все валится из рук…

Кэтти сидела на желтой кушетке. Я принес маленький столик, поставил его перед ней и выложил три пачки денег — одну большую и две поменьше.

— Джуниор проигрывал их и тратил на удовольствия. Что-то, конечно, удалось получить назад. Я знал, что это скользкое дело, но этот опустившийся тип утянул меня за собой… Впрочем, я особо об этом не задумывался… Я взял пять камней. Остальные упали за борт. Я продал драгоценности в Нью-Йорке и выручил двадцать две тысячи шестьсот шестьдесят девять долларов.

Кэтти посмотрела на деньги и подняла на меня глаза послушной школьницы.

— Это должно покрыть мои расходы, — объяснил я. — Я сильно поистратился. В другой пачке — тысяча, я беру ее как гонорар. И остается двадцать тысяч. Они — твои.

— Но ты же говорил — пополам.

— Кэтти, я не собираюсь с тобой спорить. Гонорар нужен мне для самоутверждения. Все прочее — твое.

— Да я ни разу в жизни не держала в руках таких денег! Возьми себе половину.

— Послушай, идиотка. Ну почему ты отказываешься? Может, я украл у него гораздо больше, почему ты должна верить моим словам?

— Ты прав, я действительно ничего не знаю. Но мы договаривались поделить то, что ты мне принесешь, пополам.

Я взял ее пачку, быстро пересчитал банкноты и твердо сказал:

— Я получил все, что хотел.

— Хорошо. Раз ты хочешь, чтобы я взяла эти деньги — я их возьму. И спасибо тебе за все, Трэвис.

Я отшвырнул с дороги стол и плюхнулся на кушетку рядом с ней. О! Проклятое женское сердце, самоотверженное и нежное, всепонимающее и всепрощающее. Как я хотел ее ударить, сделать что-нибудь ужасное, чтобы навсегда освободить себя от этой ее немой благодарности. И вдруг обнял ее за шею и страстно поцеловал. Кэтти расслабилась, ее губы ответили мне, а прежнее напряжение осталось лишь в складочке между бровями.

— Ну, — сказал я.

— Если ты намекаешь, что хочешь меня и ждешь моего согласия, то я отвечу тебе «да» и постараюсь, чтобы тебе было хорошо. Из-за меня на тебя свалилась куча неприятностей, но все это можно и нужно пережить.

Я встал, взял ее за руку и потянул за собой. Конечно же, она пошла в мою каюту. Я опустился на кровать, а она оглядываясь вокруг, расстегивала молнию голубого платья. Потом быстро покосилась на меня, сняла платье через голову и повесила на спинку стула. Кэтти с трудом удержала равновесие, аккуратно ставя на коврик туфельки, и я обратил внимание на то, что она очень белокожая, и что у нее потрясающе красивая грудь.

— О Господи, Кэтти, это же я тебя заставил, ты вовсе не должна…

— Тебе больно? — спросила она.

— Оденься!

— Что?

— Мне пришла в голову дурацкая идея одеться и уйти.

На глазах у Кэтти выступили слезы, но выражение лица не изменилось.

— Ты уже понял, чего хочешь? — вздохнула она. — Я вот нет, а ты, оказывается, просто пьян.

Я сел.

— Извини, я совсем не то имел в виду. Давай уйдем отсюда?

Я услышал дыхание Кэтти и был уверен, что она стоит и смотрит на меня. Потом она обошла кровать и бросилась в мои объятия. От нее пахло какими-то слабыми цветочными духами. Оплетя вокруг Кэтти руки и ноги, я прильнул к ее душистой, мягкой шее.

— Кэтти, я совсем не…

— Молчи, — сказал она. — У меня было мало мужчин, но я знаю, что вы любите бить, мять, колотить. Милый, мне известно все это — и еще многое другое. Господь благосклонен к тебе, а я — лишь одна из тех, кто оказался рядом, чтобы тебе помогать и тебя поддерживать. Я не интересуюсь ни твоими делами, ни твоими планами. Ты приближаешь женщину к себе, а потом отпускаешь, она уходит, и ты не чувствуешь за собой никакой вины. Пока же я здесь, с тобой для того, чтобы кто-то был возле тебя. Ты можешь заниматься чем угодно: любить меня, кричать, разговаривать или плакать, если, конечно, ты умеешь плакать. А теперь решай — уйти тебе или остаться.

— Я думаю… остаться.

— Хорошо, милый.

Пальцами свободной руки она гладила меня, снимая напряжение с моей шеи и плеч. Я даже представить себе не мог, в каком состоянии находился. Мне нужно было расслабиться и перестать обижать Кэтти…

В темноте она сказала своим мурлыкающим голоском:

— С такой суммой денег я могу быть рядом со своим сыном. Заменю Кристину, которая сейчас присматривает за детьми. Она ведь мечтает вновь стать официанткой, и я дам ей знать, что она может спокойно искать работу. А ты, дорогой, должен сходить в порт, договориться. Тебя возьмут в наш старый док, ты ведь на все руки мастер. И иногда мы могли бы брать Дэви на рыбалку, как берут других ребят. А что касается наших отношений… Думаю, нам просто будет хорошо вместе. Но как только ты почувствуешь, что настало время уходить, я отпущу тебя, Трэвис.

Так мы и сделали. Я пробыл у Кэтти так долго, что даже сам удивился: неужели можно столько времени сидеть на одном месте?

И однажды, в конце ноября, когда я собрался в путь, она вытерла слезы, и мы обменялись привычными шутками. Она держала за руку сынишку, и они махали мне на прощанье, пока моя яхта не обошла остров и не скрылась вдали.

ГЛАЗА С ЖЕЛТИЗНОЙ[7]

Глава 1

Мы уже собирались уходить, решив, что на сегодня хватит, когда в реку прямо с моста сбросили молодую девушку.

Невидимая снизу машина с шумом затормозила у нас над головой. Девушку перекинули через перила и смылись.

Стояла вторая половина теплой июньской лунной ночи с понедельника на вторник. Прилив только начался. Мошкара устремлялась на нас несметными полчищами, едва стихал ветер.

Я сидел в скифе[8] под мостом, невдалеке от берега, вместе со своим приятелем Мейером. Отсюда, от Маратона, начинался зтот первый автомобильный мост в направлении Ки Уеста.

Мой холостяцкий плавучий дом, «Дутый флеш», стоял здесь на якоре уже с субботы, когда я позвонил из Бахья Мар в Лодердейл Мейеру, где он обосновался на своем «крейсере». Конечно, это можно было бы сделать и пораньше, но у меня была одна превосходная идея, касающаяся нас обоих. Я сказал Мейеру, что если он соизволит добраться до Маратона автобусом, я отвезу его к омуту в самое подходящее время года, при самой полной луне и приливе, а потом он сможет вернуться со мной на «Дутом флеше» в Бахья Мар. Тогда мы попадем туда в среду вечером, что, впрочем, не так уж и важно.

Лучшей компании, чем Мейер, и не сыскать, потому что он знает, когда следует говорить, а когда молчать, и старается выполнять большую часть рутинной работы, а не только ту, что приходится на его долю.

До того, как я попросил его приехать и получил от него согласие, мне казалось, что лучше было бы провести несколько дней в полном одиночестве.

Десять дней я проторчал на «Флеше» в компании старой приятельницы Вирджинии, более известной как Виджи. Она метеором принеслась из Атланты, вся в растрепанных чувствах, пытаясь вспомнить, кем же она была три года назад до того, как неудачное замужество нарушило ее привычный образ жизни. В прежние времена она никогда не была столь экспансивной. Просто тихая, милая, хорошенькая девчонка, обожавшая всякие игры и шутки и твердо обещавшая стать хорошей женой.

После трех лет жизни с Чарли она стала мрачной, резкой, издерганной и не могла ответить на простой вопрос так, чтобы не удариться в истерику. Вот я и взял ее с собой поплавать. В такой ситуации женщине надо дать выговориться. Она чувствовала себя страшно виноватой за то, что их брак с Чарли распался. Но чем больше она говорила, тем лучше я понимал, что иначе и не могло случиться. Виджи была слишком пассивной, слишком покладистой, слишком покорной для такого эмоционального фашиста, как Чарли. Он все время перегибал палку, подорвав ее уверенность в себе и в своих способностях: от общения с людьми до готовки обеда и вождения машины. В конце концов, он стал проходиться и по ее сексуальным способностям. На мой взгляд, подобное обсуждение следует приравнять к кастрации. Люди типа Чарли идут напролом к постоянному и полному превосходству. Они просто паразитируют на своем партнере. И Виджи даже не осознавала, что бегство от него стало своеобразной формой самосохранения, попыткой спасти свою личность и последние крохи гордости.

Сначала она говорила, не переставая. Виджи никак не могла понять, что произошло. Она без конца повторяла, каким он был классным парнем и как она делала все не так. На третий день, став вечерком на якорь в тихом уголке Флоридского залива, я ухитрился влить в нее изрядное количество сыворотки правды доктора Трэвиса Макги. Чистого, неразбавленного плимутского джина. Виджи пыталась спорить со мной, а я выдвигал все новые и новые доводы и умудрился все-таки подвести ее поближе к истине. Перед тем, как окончательно вырубиться, Виджи, наконец, сломала этот барьер самоистязания и принялась описывать, как она в действительности ненавидела бесчинствующего, самодовольного сукиного сына Чарли. Это был весьма красочный рассказ, и она понятия не имела, что я записывал его на пленку. На следующий день, проспав более половины суток, она стала покорной и жалкой. А вечером, когда вновь попыталась изложить мне все те же сказки про Чарли и про то, как она все делала не так, я прокрутил ей записанную накануне пленку. У нее началась истерика, завершившаяся хорошими долгими рыданиями.

После этого она захотела подкрепиться и быстро справилась с полукилограммовым бифштексом из филейной части. Затем снова проспала больше двенадцати часов и проснулась примиренная с мыслью о том, что, пожалуй, бессмысленно предпринимать новые попытки восстановить свой брак. Когда-то давно у нас с Виджи были не совсем тривиальные отношения. И было бы лучше, если бы мы нашли общий язык. Но мы скрывали друг от друга нашу привязанность до тех пор, пока в дело не вмешалась суровая реальность. Все попытки оживить эту приятную ностальгию провалились с треском. Чарли так основательно критиковал ее сексуальные способности, что от них и следа не осталось. Теперь Виджи была уверена в своей фригидности.

Я испробовал еще одно патентованное средство доктора Макги. Я поднял ее рано утром и устроил отличный денек с купанием, рыбалкой, нырянием, подводным плаванием, а также легким ремонтом и работой на кухне. Такой день напомнил бы любому моряку учебный лагерь для новобранцев. Вечером, когда полная луна встала над яхтой и сильный бриз разогнал комаров, а Виджи была слишком вымотана для того, чтобы нервничать или же предаваться мрачным предчувствиям, я перелез к ней на надувной матрас и осторожно вытряхнул из шортиков. Она тихо замурлыкала сквозь сон, то ли от удовольствия, то ли из чувства протеста. И когда она окончательно проснулась, внезапно осознав, что все идет прекрасно, ей было уже не до того, чтобы будоражить себя всеми этими дурацкими мыслями о своей неполноценности, которые ей внушил Чарли. Когда же все закончилось, то она была настолько счастлива и уверена в себе, что, погружаясь в глубокий сон, время от времени начинала радостно улыбаться.

Я отнес ее, полностью вырубившуюся, к себе в каюту, где, через несколько часов, в золотисто-оранжевых лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь зашторенные иллюминаторы, она доказала себе, что вечернее приключение было вовсе не счастливой случайностью.

Когда я ссадил ее во Фламинго, она выглядела хорошо загоревшей и помолодевшей года на два. И начала снова приходить в себя. Руки уже не дрожали, голос утратил свою визгливость и резкость. Теперь Виджи часто и беспричинно улыбалась. По корабельно-береговой морской связи Майами я добрался до ее сестры, и та быстренько приехала за ней.

Мне удалось отвести сестрицу в сторонку и объяснить ей, что если Виджи сдастся и вернется к Чарли, то он может добить ее окончательно. В ответ сестра спокойно, сухо и без лишней горячности сказала, что если у Виджи появятся хотя бы слабые намеки на желание возвратиться к этому монстру, то она лично, перевязав посылку ленточкой, вышлет ее мне обратно в Лондервилль. Впрочем, я думаю, она заметила, что такая перспектива не вызвала у меня особого энтузиазма.

Конечно, в миссионерской работе много приятного, но после близкого контакта с клубком нервов у вас неделями будет звенеть в ушах. Виджи была неплохим воспоминанием для того, чтобы вызвать легкую ностальгию, но не настолько замечательным, чтобы я бросился за ней очертя голову. Что больше всего действовало мне на нервы, так это необходимость жестко контролировать все свои разговоры в течение десяти дней. Я старался восстановить ее моральное состояние и вернуть ей независимость, а неудачное и несвоевременное замечание могло моментально вернуть Виджи в отправную точку.

На самом деле чувствуешь себя легко и непринужденно только с теми людьми, которым ты можешь сказать все, что на ум взбредет. Когда уверен, что они отреагируют должным образом, и любое недопонимание будет сразу высказано, а не похоронено, угрожая обернуться внезапным надрывом.

Виджи, как и множество других милых и мягких людей, была прирожденной жертвой. Судьба так хорошо обходилась с ней до двадцати лет, что ей не выпала возможность самостоятельно встать на ноги и духовно окрепнуть. Когда она любила, она отдавала себя полностью. И стала бы потрясающим подарком для какого-нибудь парня, сумевшего оценить это. Сотни таких девиц, как Виджи, так никогда и не узнают, что они принесены в жертву. Они живут среди нормальных людей. Но если одной из них на роду написано повстречать такого вот Чарли — ее сожрут. Их можно встретить потом, призрачных, молчаливых, стоящих на краю жизни. Время от времени они нервно улыбаются и изредка, как бы извиняясь, покашливают. Так и Виджи попала в лапы к Чарли — этому цветущему коротышке с яркими галстуками, плоскими шуточками, беспричинным смехом и намечающейся лысиной.

Когда я отплывал из Фламинго, высадив там свою пассажирку, меня не покидало предчувствие, что Чарли снова ее поймает и удвоит наказание за попытку к бегству.

У меня забарахлил правый двигатель, и я вспомнил об одном приятеле в Маратоне, который мог бы посмотреть, в чем там дело, не пытаясь при этом найти какое-нибудь правдоподобное объяснение, чтобы вывернуть мои карманы.

А они были отнюдь не пусты. Во всяком случае их содержимого хватало, чтобы дать мне возможность в очередной раз насладиться своей временной отставкой. К концу года придется браться за расследование очередного дельца, если кто-нибудь так захочет вернуть свою законную собственность, что готов будет отдать мне половину за возможность получить ее назад. А ведь половина — это много лучше, чем ничего.

Я прибыл в Маратон и приступил к ремонту. Поломка оказалась сущим пустяком, я бы и сам с ней справился, если бы знал, в чем дело. Потом я услышал об омуте и вспомнил Мейера — этого крупного специалиста по ловле рыбы.

Вот так и получилось, что в ночь с понедельника на вторник мы оказались под мостом во взятом напрокат скифе, привязанном к одной из мостовых опор, с поплавками, дергающимися на поверхности омута. Начался прилив, и клев был потрясающий. Я добился блестящих результатов, используя «раненое привидение» — леску с болтающимися на ней железками, которыми можно пугать рыб, поднимая их со дна. Нам попались по меньшей мере десяток рыбин. Семь из них мы потеряли, вытягивая между опор моста, зато три остальных тянули каждая от трех до пяти килограммов.

Нас с Мейером охватил настоящий азарт. В июне, в понедельник после полуночи, движение на мосту почти прекращается. Тот пролет, под которым мы сидели, возвышался над водой метров на восемь, и его тень делала нас совершенно невидимыми. Внезапно наверху взвизгнули тормоза. А мгновение спустя с моста полетела девушка. Ногами вниз. Светлая юбка задралась, обнажая длинные ноги. Окатив нас брызгами, она скрылась под водой в полутора метрах от борта. Мотор наверху взревел, и машина умчалась прочь.

Девушка пролетела метров шестнадцать. Восемь — в воздухе и восемь — в воде. Может быть, я бы и подождал, пока она выплывет, если не одно обстоятельство. Девица попала прямо мне на крючок. Поплавок бешено запрыгал — она тащила его вместе с собой на дно. Вытащить теперь удочку, леска которой зацепилась за драгу, было невозможно.

На катушке у меня висел пятикилограммовый груз. Я дернул за него, но леска лишь натянулся как струна. Я швырнул бумажник на дно скифа, передал свою удочку Мейеру и попросил держать ее покрепче. Потом сбросил ботинки, прыгнул за борт, вдохнул поглубже, выдохнул и заскользил вниз, зажимая леску между большими пальцами ноги. Скоро в кромешной тьме я коснулся волос, запустил в них пальцы, покрепче ухватился и попытался начать подъем. Две руки с необыкновенной нежностью меркнущего сознания мягко сошлись на моем запястье. Но что-то держало девушку на дне.

Я опустился поближе к ней, потом еще ниже, к коленям, пытаясь понять, почему мне не удается поднять ее. И почувствовал под руками двойную петлю от провода, врезавшегося в нежную кожу. Провод уходил вниз: он был пропущен сквозь одно из трех овальных отверстий в тяжелом бетонном блоке. Я быстро нащупал место, где он был прикручен. Стоило мне подняться, чтобы глотнуть воздуха, а потом вернуться, девушку уже не удалось бы оживить. Мои легкие требовали воздуха, так что приходилось собрать всю волю, чтобы не открыть рот под натиском окружающей темной массы. Толстый провод был закручен плоскогубцами, но я понял, как его можно раскрутить. Кожа на подушечках пальцев была разодрана в кровь. Тогда я схватился за карман рубашки, оторвал его, обмотал им острые концы провода и стал крутить изо всех сил. Мир уже становился нереальным, тянуло в сон. Все поплыло перед глазами. Но провод стал отматываться, и петля ослабела. Мне хотелось зевнуть или запеть какую-нибудь старую, печальную песню, после чего немедленно всплыть на поверхность и долго лежать, покачиваясь на тихих волнах прилива. Наконец провод был отмотан. Я вытащил концы из цементного блока, посильнее оттолкнулся ото дна и медленно всплыл, улыбаясь, чуть покачивая головой и небрежно поддерживая за бедра девушку.

Выбравшись из недр вечного сна, я яростно откашливался, отплевывался и отрыгивал в неровном лунном свете, стараясь держать ее тело так, чтобы лицо оставалось на поверхности. Потом я увидел темный силуэт Мейера, стоящего в скифе и осторожно вытягивающего нас, как двух больших рыбин, стараясь подвести поближе к борту. Вскоре я уже смог помочь ему. Он стал на колени, принял девушку и втащил ее в скиф со стороны кормы. Ухватившись за борт, чтобы отдышаться перед тем, как влезть, я увидел, как он грубо швырнул ее лицом на сиденье, сам встал, широко раздвинув ноги, подсунул ладони под тело, медленно приподнял, отпустил и с размаху шлепнул по спине чуть повыше талии.

Мои ноги стало относить в сторону усиливающимся приливом. Если бы девицу сбросили пятью минутами позже, мне бы до нее не добраться.

Я перелез через борт и сел, тяжело дыша.

— Пока ты там был, — Мейер говорил с трудом, запыхавшись от усилий, — я успел в город смотаться и пару банок пива выпить.

— Старик, она была жива, когда я туда спустился. За запястье меня ухватила. Пришлось кабель отматывать, чтобы освободить ее от якоря.

— Какой-нибудь галантный рыцарь, — сказал Мейер, — никак не мог решиться сообщить ей, что между ними все кончено. Ему легче было убить ее, чем нанести такой удар.

— Твои слова — лучший способ воскрешать утопленников?

— Заткнись. Это мой метод. И, по-моему, срабатывает.

Я нащупал ящик с инструментами и достал свой фонарик. Он вспыхнул ярким светом — я совсем недавно менял батарейки. Ее мокрая юбка задралась, прикрывая лишь бедра. «Как жаль, — подумал я, — сбрасывать с моста такую чудную пару длинных и стройных ног». Я положил фонарик так, чтобы он освещал ее колени, нагнулся и плоскогубцами перекусил провод. Освобожденные от пут ножки слегка раздвинулись, обе босые ступни оказались развернутыми вовнутрь. Нагнувшись, я заметил, как что-то блеснуло под самым краешком юбки. Протянул руку и увидел свое «раненое привидение», впившееся в левое бедро. Крючки заднего ряда глубоко засели в ногу. Я выдернул первый крючок прямо за ушко. Девушка зашлась сухим кашлем, выплюнула воду на дно скифа, потом из ее горла вырвался хрип, и она застонала.

— Ну что, будешь меня критиковать? — спросил Мейер.

— А подавать воздух изо рта в рот не пробовал?

— Это слишком возбуждает и отвлекает от дела, Макги.

Покашляв еще немного, девушка дала понять, что оживление можно прекратить. Мейер, ловкий, как косолапый медведь, перевернул ее, сложил пополам и посадил на дно скифа, прислонив спиной к планширу. Я посветил ей в лицо. Темные волосы сползли на один глаз. Она медленно подняла руку, убрала прядь за ухо, прищурилась и, отвернувшись от яркого света, сказала:

— Пожалуйста…

Я отвел луч, пораженный до глубины души. Ее лицо не уступало ножкам, если не сказать больше. Даже в полубессознательном состоянии, когда девушка едва вышла из состояния, которое нельзя назвать иначе, как последний и вечный сон, оно было нежное, овальное, милое, с глазами, напоминающими ягоды терновника.

Вытаскивая удочки, Мейер сказал:

— Ты чертовски ловок, Трэвис. Только лишился девушки, как тебе сбрасывают новую. Кончай вздыхать и заводи мотор!

Глава 2

Вернувшись в Маратон, я подвел скиф к корме «Дутого флеша», привязаного у пристани Бахья Мар в Лодердейле.

Пока Мейер удерживал скиф, я влез на борт. Он поднял девушку, я перегнулся через перила, подхватил ее, втащил на борт, попытался поставить на ноги и еле успел поддержать, иначе она бы упала. Мейер уплыл на скифе, чтобы вернуть его обратно на лодочную станцию.

Я повел спасенную в салон, потом дальше, через камбуз, к себе в каюту. Она еле стояла на ногах, держась за спинку стула и склонив голову, пока я зажигал свет и зашторивал иллюминаторы со стороны пристани. Потом она взглянула на меня и попыталась что-то сказать, но у нее так стучали зубы, что ничего нельзя было разобрать. Я достал из стенного шкафа свой самый толстый халат и швырнул на широкую кровать, потом снял с верхней полки полотенце и сказал:

— Снимайте все мокрое и хорошенько разотритесь.

Потом отправился к бару, нашел бренди «Метакса» и налил добрых полбокала. Постучал в двери каюты, и девушка дрожащим голосом разрешила войти. Она как раз завязывала пояс халата. Я передал ей стакан. Стуча зубами о край, она выпила три глотка, передернула плечами и, съежившись, села на край постели.

В дверях появился Мейер.

— Знобит? Хм. От шока. Реакция организма. Мисс, если у вас хватит сил, надо принять горячий душ или, даже лучше, ванну. И еще выпить. Идет?

Она еле заметно кивнула. Мейер собрал мокрую одежду. Вскоре я услышал шум воды, наполняющей огромную, элегантную и роскошную ванну, поставленную здесь первым владельцем, потакавшем вкусам своей бразильской любовницы. Я выиграл у него это судно — правда, без любовницы — в покер на Палм Бич.

— У м-ме-меня… что-то за-а-стряло в-в-в ноге, — сказала девушка.

Я взял тонкие плоскогубцы и хорошие кусачки; доктор Мейер ассистировал. Мы уложили ее ничком на огромную кровать, также доставшуюся мне от предыдущего владельца. Мейер закатал халат и обнаружил еще один ряд рыболовных крючков, насаженных на общее основание. Я укрепил большую настольную лампу так, чтобы она освещала наш операционный стол сверху. Для таких ног, как эти, существует слишком много банальных слов: слоновая кость, мрамор греческих статуй и так далее. Лично я гораздо больше привык к загорелым до черноты.

Эти же были почти совсем белыми, чуть тронутыми легким загаром. Но про ее бледные ноги пока что нельзя было сказать, что они нежные. Время от времени их сводило судорогой, и тогда кожа на икрах бугрилась хорошо развитыми мышцами. Это были крепкие мускулы танцовщицы. Они не в лучшую сторону меняли форму этих ног, такую элегантную в расслабленном состоянии. Кожа на бедрах была матовая, гладкая, в мелких пупырышках, а под коленками просвечивали голубые вены.

Нам приходилось оперировать в перерывах между судорогами, хотя они постепенно ослабевали по мере действия бренди. Сперва Мейер фиксировал плоскогубцами трезубец вошедшего в кожу крючка, а я аккуратно отсоединял основание с помощью кусачек. Два крючка засели глубоко, по самую зазубрину. Пока Мейер держал трезубец, я откусил свободную часть крючков.

— Сейчас будет больно, милая, — сказал Мейер.

— Давайте, — прошептала девушка.

Есть только один способ вытащить рыболовный крючок: протолкнуть его как можно дальше и вытащить острием вперед из другого участка кожи.

Мейер изменил угол захвата плоскогубцев, дождался окончания очередной судороги, а потом медленно, но твердо повернул руку. Два зазубренных острия приподняли кожу бугорками и, с трудом пробуравливая упругую и плотную мякоть человеческого тела, одновременно прорвались наружу. Оперируемая не издала ни звука, даже не шевельнулась. Я заглянул ей в лицо, проверить, не обморок ли у нее. Нет. Она лежала, расслабившись, с открытыми глазами.

Я осторожно откусил зазубрины. Темные и яркие капельки крови выступили на бледной коже. Я продернул крючки сквозь гладкую поверхность, а Мейер, не меняя захвата плоскогубцев, повернул руку и вытащил кривые кусочки проволоки обратно, через тот же канал, куда они вошли. Затем капнул йодом в каждую из четырех дырочек и смазал их вокруг. Образовалось янтарное пятно, размером с крупную монету.

— Доктор, — сказал я, — было большой честью ассистировать вам во время операции, носящей ваше имя.

Прикрывая ноги спасенной халатом, Мейер гортанно произнес:

— Можете охставить пхедмет, кодорый ми вынулы, зебе на памать, дьетка.

— Паяцы, — пробормотала девушка. — О, Боже мой!

Мейер быстро вышел и выключил воду в ванной.

— Ваша ванна готова, миледи, — сказал он. — Через несколько минут я постучу, войду, глядя в сторону, и протяну вам второй бокал в направлении ванны. Вода очень горячая. Заставьте себя влезть в нее. Как прикажете вас называть?

Она медленно села, поглядела по очереди на каждого из нас. Ее темные с желтизной глаза казались двумя одинаковыми входами в глубокие-глубокие пещеры. В этих пещерах не было ничего живого. Может, когда-то что-то и было, давным-давно. Но теперь остались лишь кусочки костей, каракули на стенах да немного серого пепла на месте костра.

— Джейн Доу[9] вполне подойдет, — сказала она.

— С вами на арене Мейер и Макги, — произнес мой друг. — Мейер, известный под псевдонимом Мейер. А красавчик — это Макги, известный также как Трэвис. Находимся мы в его маленьком и простеньком плавучем доме, мисс Доу.

— Очень приятно, — проговорила она, почти не разжимая губ, потом встала, прошла мимо нас в ванну и прикрыла за собой дверь.

Я пошел в каюту для гостей, где жил Мейер. Там под кроватью был выдвижной ящик. Как-то его в шутку окрестили «большой помойкой», и, к сожалению, я не придумал лучшего названия. Там я нашел женскую пижаму, домашнее фланелевое платьице в белую и голубую полоску. А также какие-то черные морские дакроновые брюки двенадцатого размера и мятую белую блузку с длинными рукавами из того же материала с кружевной отделкой на воротнике и манжетах. Потом я вытащил небольшой, еще не вскрытый пакетик, из тех, какими обеспечивают гостей женского пола в лучших отелях, если, конечно, авиакомпания доставила их багаж совсем не по месту назначения. Основные предметы туалета со стилизованным изображением блондинки или брюнетки на гибком пластике.

Я сложил все это на огромную кровать хозяина яхты, поразмышлял, менять ли постель, но вспомнил, что Макги спал на этих простынях всего раз или два, а в ее состоянии люди не особо привередничают. В это время из ванной показался Мейер, относивший выпивку пострадавшей.

— Пойдем, поглядим, — сказал он.

Я двинулся за ним на камбуз. Он налил в тазик пресной воды и сложил туда ее одежду, чтобы отстоялась соль. Матушка Мейер.

— Чем мы располагаем, доктор Ватсон, — сказал он, — так это блузкой без рукавов из натурального шелка и слегка пропахшей шерстяной юбкой. На обоих предметах метки: «Кукольный домик». Бровард Бич. И еще у нас есть голубые трусики и в тон к ним лифчик, примерно третьего размера, на мой взгляд, прекрасного качества и безо всяких меток, видимо, из магазина готового платья. Туфель нет. И как вы могли заметить: ни часов, ни драгоценностей. Однако уши проколоты, след от кольца на пальце правой руки и, хотя она не загорела, бледная полоска на левом запястье, как раз там, где носят часы.

Я прошел за ним в салон.

— А возраст мистер Холмс?

— Примесь восточной крови. Это усложняет дело. Я бы сказал, этак, двадцать шесть, ну, плюс-минус два года.

— А как насчет длинных ногтей с маникюром, мистер Холмс? Не слишком ли они длинны для физического труда? А ногти на среднем и безымянном пальце правой руки, не обломаны ли они во время борьбы?

— Очень хорошо, доктор Ватсон, хорошо, дружище. Больше ничего, что следовало бы отметить?

— Ну, может быть, шрам на правой щеке?

— Сам по себе ничего не означающий. Давайте дальше!

Я сдался. Тогда он сказал:

— Я вам немного подскажу, доктор. Представьте себе, как бы повела себя другая женщина в тех же обстоятельствах?

Я подумал о Виджи. Она бы не вытерпела боли при извлечении рыболовного крючка. Она бы билась, вопила и несла всякую чушь. И уж точно потребовала бы врача и полицию. Поэтому я отметил, что Джейн Доу чересчур мужественно приняла нашу помощь. Он смерил меня взглядом и объяснил, что мускулистость, шикарная фигура и поведение в сложившейся ситуации, все вместе взятые, указывают, видимо, на принадлежность нашей дамы к сфере развлечений. Возможно, это так называемая экзотическая танцовщица, исполнительница танца живота в портовом кабаке, пышечка из секс-клуба, певичка на каком-нибудь второсортном теплоходике. По всем физическим признакам она была на волосок от смерти, но эмоционально, похоже, приняла это так спокойно, словно обладала каким-то сверхъестественным чутьем. Как будто знала, что мир это такое место, где рано или поздно вас сбрасывают с моста.

Мы услыхали, как открылась дверь, забулькала вытекающая из ванны вода, потом раздался звук закрывающейся двери в каюту. Через несколько минут мы, как члены небольшого комитета, постучались к ней в дверь, и она милостиво разрешила войти. Джейн лежала посреди огромной кровати под покрывалом, одетая в полосатую пижаму. Голова в тюрбане из коричневого полотенца покоилась на двух подушках. Лицо порозовело. Мы остановились в ногах.

— Ну как, вам лучше? — спросил Мейер.

— Голова чуть-чуть кружится от выпитого бренди. И, к тому же, я, кажется, с завтрака ничего в рот не брала.

— Так мы вам сейчас что-нибудь приготовим, Джейн Доу, — сказал я.

Она нахмурилась.

— Не знаю. По-моему я к еде теперь долго не притронусь. Может, немного теплого молока и парочку таблеток аспирина, мистер… я забыла, как вас зовут.

— Трэвис Макги. А этот — волосатый — Мейер. Как насчет гоголь-моголя с ванилью и ореховой пастой?

Она задумалась.

— Вы знаете, Макги, когда я была совсем маленькой… тогда я это очень любила. А сейчас… И все же это, наверное, будет здорово, правда. — Она взглянула на стул, где была сложена одежда. — А что, на борту есть девушка?

Иногда, когда пытаешься принять независимый вид, это совсем не удается. Думаешь, что прошлое уже забыто, раны зажили, и вдруг, когда меньше всего ожидаешь, начинаешь понимать — боль никогда не проходила.

— Девушка, которой это принадлежало, умерла, — у меня дрогнул голос.

Обычно на это автоматически отвечают что-то вроде: «мне очень жаль». Но она равнодушно сказала:

— Ну, это скоро пройдет. Вот я лежала в вашей огромной голубой ванной и думала, может, я умерла. А когда ты мертв, то, возможно, на том свете многое превращается в реальность. Ну, я и подумала, если завтра проснусь, то все узнаю наверняка.

— Утром, — сказал Мейер, — когда будете чувствовать себя лучше, сможете рассказать обо всем полиции.

И снова я увидел все ту же абсолютную пустоту за этими темными глазами и еще что-то позади: такой ледяной, горький юмор, который проявляется тогда, когда палач затягивает петлю.

— А о чем рассказывать? — спросила она. — Я пыталась покончить с собой и неудачно.

Я добавил:

— Взяли под мышку цементный блок и с перил сиганули?

— Это было непросто. А вы про гоголь-моголь не забыли?

Мейер, абсолютно небрежно и как бы между прочим, пробормотал нечто невразумительное, состоящее из одних гласных.

Джейн сказала:

— Нет, я… — Потом она замолчала, посмотрела на него сощурившись и до крови прикусила губу.

— Чертов трепач, — промолвила она затем.

Мейер радостно улыбнулся.

— Джейн Доу с главной улицы Гонолулу[10]. Прошу прощения. Я всего лишь обратил внимание на ваш легкий островной акцент. И эта неповторимая гавайская смесь кровей, милая.

— Угу. Я оттуда.

Никогда еще я не слышал, чтобы женщина говорила о себе с такой горечью.

Мейер обернулся ко мне.

— Индонезийская кровь и добавьте еще гавайской, французской и немного японской. Перемешайте все как следует в течение нескольких поколений в тропическом климате, и результаты опровергнут суждения всех противников смешения рас. — Он взглянул на девушку. — Я экономист, милочка. И проводил опрос на Островах за несколько лет до получения ими статуса штата. Предварительное исследование налоговой системы.

Вы можете наблюдать, как срабатывает волшебство Мейера, но не поймете, как это происходит. У него шкура и размеры среднего черного медведя. Он может пройтись по набережной, заглянуть в любой бар, подойти к бильярду, покорив людей таким превосходством, какое бывает у голубой саржи над корпией. Новые друзья верят, что знают его целую вечность. Может, потому, что он действительно внимательно вас слушает и близко к сердцу принимает ваш рассказ. Во всяком случае, он заставляет поверить, что день пропал бы для него впустую, если бы ему не посчастливилось встретить вас. Он задает вопросы, которые вам хотелось бы услышать. Так что вы можете излить душу, отвечая на них, снимая внутреннее напряжение и расслабляясь. И это вовсе не искусные проделки. Мейер мог бы стать величайшим гипнотизером всех времен. Или великим психиатром. Или основать новую религию. Мейеризм.

Однажды, когда Лондервиль был местом сборища школьников, я как-то раз наткнулся на Мейера, загорающего на пляже. Рядом полукругом расположилось по меньшей мере сорок ребят, не сводивших с него глаз. У них на лицах был написан восторг. Каждые несколько минут раздавался взрыв хохота. И это были крутые ребята, из тех, что глядят сквозь взрослых, не замечая их. Так их отцы и матери разглядывают манекен на витрине. И Мейер каким-то чудом стал частью этой группы. Когда я приблизился, сорок пар глаз просто заморозили меня взглядом, а Мейер обернулся и подмигнул. Я подошел. Парнишка медленно подбирал аккорды на гитаре. Сидящий в центре Мейер что-то декламировал. Позднее я спросил его, какого черта он там делал. Он сказал, что это были отличные ребята. С потрясающим чувством абсурда. Мейер изобразил им пародию на Гинсберга[11] под названием «Путаница», а потом выдумал монолог девицы, пытающейся изложить понятие социальной значимости белому рабу, пилотирующему ее самолет в Ирак. Озаглавил он его так: «Двудолларовое непонимание». И это было еще не все. Он распределил между ребятами роли и устроил представление, изобразив выступление Ричарда Бертона и Лиз Тейлор в саду Белого дома на приеме в честь деятелей культуры.

А как-то раз я видел, как типичная почтенная матрона, побеседовав три минуты по душам в уголке с Мейером, причем не выпив ни капли, вдруг бросилась ему на широкую грудь, всхлипывая как обиженный ребенок. Он так и не сказал мне, что это ее вдруг прорвало. Его кодекс чести запрещает такие откровения и, возможно, в этом-то и состоит один из его секретов.

Маленький, удобный «крейсер» Мейера «Джон Мэйнард Кинес» стоит на рейде в трех метрах от «Слип Эф-18». В часы заката Мейер обычно толкает речь перед абсолютно разными людьми, постукивая по доскам кубрика, усаживаясь на перила или же на парапет причала, болтая в воде ногами. И вокруг всегда полно юнцов от шестнадцати до двадцати, у которых глаза слезятся от восхищения, счастливых просто хотя бы тем, что сидят радом с ним. Не меньшее впечатление Мейер производит и на тех суровых типов, что устраивают галдеж в гостиничных номерах. Будь Мейер не таким принципиальным, он мог бы нести чушь до бесконечности на средства обожающих его молодых людей. Но вместо этого раза три в год он возится с одной из представительниц того племени, которое он сам, скорее с теплом, чем с иронией, окрестил железными девушками. Это суровые, зрелые, агрессивные дамы, которые уже показали миру, на что способны, и, видимо, намереваются в дальнейшем подтвердить это. Сформировавшиеся актрисы, музыкантши, директора домов моделей и прочих конкурентоспособных фирм, администраторы, издательницы, управляющие. Он обращается с ними ласково, как с очаровательными юными дурочками, и уезжает с очередной железной женщиной на пару недель. Когда он привозит своих женщин обратно, их губы становятся нежными, голоса утрачивают командирскую резкость, а глаза полны такой преданности, которую ни с чем не спутаешь.

Когда я как-то проявил излишнее любопытство, то он посоветовал мне прочитать, что писал Марк Твен о выборе любовниц. Правда, он заметил, что обнаружил один фактор, пропущенный Твеном. Женщина, достигшая положения и власти, обычно так умна, что ловит на лету все твои слова. Ей легко внушить, что она знает секрет молодости, легко сделать ее несчастной и глупой, дать ей почувствовать твое превосходство, доказать, что с ней обращаются не просто, как с женщиной, а как с маленьким ребенком, каким она была еще до того, как заперла себя в клетку тщательно мотивированных поступков, которые так безжалостно вознесли ее наверх.

— Им хочется иметь бантик в волосах, — объяснил он. — И чтобы был кто-нибудь, кто совершенно не собирается использовать их высокое положение; кто никогда не будет размахивать их скальпом на острие копья после того, как они вернутся на тропу войны; кто не посмотрит когда-нибудь на них снизу вверх на приеме в посольстве или в служебном кабинете.

На этот раз он протянул руку и потрепал колено Джейн Доу через покрывало и простыню.

— Милая, вы теперь должны выспаться так, как месяцами не удавалось. Только постарайтесь не проспать знаменитый гоголь-моголь Макги.

Она улыбнулась почти радостно.

— Хорошо.

Когда я внес гоголь-моголь, она уже засыпала, но подняла голову, оперлась на локоть и стала отпивать по несколько глоточков, пока не допила почти все. После чего она сонно посмотрела на меня и сказала:

— Я ведь сейчас могла лежать там под водой, мертвая. Но, может, как раз там-то и испытываешь такое блаженство.

— Что вы! Мы вполне реальные люди.

Она допила, протянув мне высокий бокал.

— Да, вы реальны. А вот насчет Мейера я не уверена.

Я выключил свет. Сказал в дверях «спокойной ночи», но она уже спала. Мейер в светлых пижамных штанах сидел на кровати в каюте для гостей, почесывая свою мохнатую черную шкуру на груди.

— Вырубилась? — спросил он.

— Как в колодец ухнула.

— Я думаю, вам следует перебазировать меня, капитан. Могу поспать в салоне.

— И жаловаться потом всю оставшуюся жизнь? Нет уж, спасибо.

— Именно этого ответа я от тебя и ожидал. Ты только посмотри на время! Десять минут третьего. Я-то уж свой отдых заслужил. Пока ты там девице гоголь-моголь сдаивал, я вышел на палубу, быстро разделал наших храбрых рыбин, завернул каждое филе в фольгу и положил на вторую полку в большом холодильнике, за бифштексами.

— Спасибо. Я совсем и забыл про них.

— Да и я чуть не забыл, Трэвис. Эта девица способна отвлечь от чего угодно. Оставив в стороне ее женские качества, скажи, что ты об этом думаешь?

Я оперся о ящик и наклонился к нему.

— Скажу, что не нравится мне все это. Знаешь, как говорят, когда охотишься на пантеру, никогда не ясно, кто кого выслеживает. Мейер, она чертовски хорошо себя контролирует. И, похоже, убивали ее очень профессионально. Это не муж, избавляющийся от надоедливой жены. У кого-то был очень серьезный повод приводить в действие столь качественный механизм. И дала им его она. Они ничего не сделали, чтобы облегчить ей дорогу. Нет бы веслом пристукнуть перед тем, как вниз сбросить. Мне кажется, она изрядно потрясена, но ни за что этого не покажет. И уж фараонов не позовет. Она крепкий орешек, Мейер. У меня такое впечатление, что… нервы у нее, как у настоящего игрока. Попробовала и проиграла. И смирилась с проигрышем, зная, что он означает. Потом вдруг получила неожиданную передышку, на которую и прав-то не имела. Я чувствую, тут деньгами пахнет. И она играет с крутой командой.

Мейер вздохнул.

— Кое-какие ответы мы от нее получим, если она решит, что сможет нас хоть как-то использовать. Я одно отметил. У любой девушки, которая настолько привлекательна, всегда есть в запасе дюжина чисто автоматических штучек. Она может показать, как держится, смотрит на мужчину, разговаривает с ним. Наша дама не кокетлива, но это еще не означает, что она не знает об оружии, которое всегда при ней, или о том, как им воспользоваться. Тут я попытался перебрать в уме все категории женщин, которые хорошо управляют этим арсеналом, вооружаясь им по своему желанию: опытные медсестры, преданные своему делу актрисы, балерины… и шлюхи. И мы никогда не узнаем, почему эти двое мужиков сбросили ее с моста, пока она сама не решит сообщить нам хоть что-нибудь.

— Почему двое?

— По меньше мере двое, а то и больше. Прошло слишком мало времени с тех пор, как притормозила машина, и она плюхнулась в воду, чтобы выволочь ее из «седана» с этим блоком, прикрученным к коленям. Я сомневаюсь, что они ее, как дохлую мышь, прикрутили к ограде. И, к тому же, я не слышал, чтобы они хлопали дверцей машины. Она так рванула с моста, что у того, кто ее сбросил, едва ли было время сесть за руль. Кроме того, мотор они даже не выключали. Я так и представляю нервного мужика за баранкой, а сильного и властного на заднем сидении, вместе с ней. Сильного и проворного. Он выскочил из машины, выволок ее — пятьдесят килограмм девушки плюс цементный блок — швырнул через парапет. Она полетела вниз ногами, он сиганул в машину, а тот, что сидел за рулем, газанул. Я думаю, они останавливались на берегу, у самого моста, с выключенными фарами, чтобы убедиться в том, что никто не едет ни в том, ни в другом направлении. А так как она знала, что ее ждет, то это ожидание было поистине ужасным. Но, готов поспорить, она не хныкала и не молила о пощаде.

Я восхищенно покачал головой.

— Профессор, а вы никогда не сомневались в своих предположениях!

— У меня все в порядке с логикой, Макги. Я делаю вывод обо всех возможных событиях и рассчитываю вероятности их осуществления, исходя из тех данных, которыми располагаю. Боже мой, старик, по сравнению с туманной экономической теорией и практикой, мир реальных событий кажется почти тривиальным. Там наименее специфический элемент — это какое-нибудь корпоративное финансовое утверждение. Если человек может читать между строчками, то он способен с тем же успехом хранить деньги в дупле. «У злодея ярко-голубые, обрамленные морщинками, маленькие улыбающиеся глазки и нос картошкой». Не переоценивай мои таланты, мальчик. Твои функции в том и заключаются, чтобы заниматься теми областями, где я беспомощен, как ребенок. Я не смог бы нырнуть за ней, а тем более продержаться там внизу, даже если бы понял, что это единственный способ ее спасти.

— Макги — это сплошные рефлексы и мускулы.

— И иллюзии. Один из последних романтиков, старающийся убедить самого себя в том, что он прожженный портовый циник. Ты, Трэвис, позволяешь себе роскошь высказывать мораль в мире, внушающем нам, что человек — это всего лишь продукт своего происхождения и окружающей среды. Ты считаешь, что обладаешь критическим взглядом и чертовской гибкостью, но ведь тебя можно убить и не сгибая. В этой гибкости и твоя сила, и твоя слабость.

— Профессор, а не слишком ли вы нынче погорячились?

Он прикрыл ладонью рот, чтобы не зевнуть.

— Боюсь, что да. Есть у меня такое смешное предчувствие, что не принесет нам эта мисс Джейн Доу ничего хорошего. И я видел, как ты воспринял эту загадку. Влез по уши. Аж прослезился. И негодование заставляет тебя идти на дурацкий риск. Потом это замечательное, ироничное расследование полетит ко всем чертям, когда ты обнаружишь дракона где-нибудь в кустах поблизости. Я не хочу, чтобы ты удостоился того же высокопрофессионального обслуживания, что и она. Мне тебя будет не хватать. Где мне потом искать другого голубка для королевского гамбита? Или для того, чтобы показать Мейеру, где хороший клев? Спокойной ночи, голубок.

Угнездившись на большой желтой кушетке в салоне и выключив свет, я простил Мейеру все его подначки. Ему свойственно сгущать краски. Временами, разумеется, я действительно чересчур близко сходился с клиентами. И если не можешь им помочь, то это надолго оставляет что-то вроде синяка. Но я уже бывал там, за гранью, и всегда возвращался обратно, так что мой билет прокомпостирован. И независимо от того, как я отношусь к этим жирным котам, занимающимся узаконенным воровством, я научился не давать им ни малейшего шанса проколоть загорелую кожу Макги. Я уже уже давно осознал: несмотря на все чудеса современной медицины, больница — это место, где тебе делают больно, где ты обливаешься ледяным потом и в глазах у тебя темнеет. Я понял, что у меня есть некоторые составные части, которые в случае чего никто не в силах заменить. А в уютной могилке среди червей не останется ни единого шанса ни выступить на стороне наивных и обиженных, ни вырвать мясо из пасти жирного кота.

Скелет с косой не вызывает у Макги особой теплоты и симпатии. Кроме того, мне вполне хватило бы деньжат на несколько месяцев приятной лени. Чтобы плавать на яхте, нырять, весело проводить времечко с добрыми друзьями, развлекаться с веселыми и хорошенькими пляжными кисками, хлопать комаров да подкалывать всех дураков, попадающихся на моем пути. А когда придется взяться за следующее выгодное дельце, то это будет спасение кого-нибудь куда более беспомощного, чем наша евразийская Джейн Доу.

Но вот ножки у нее действительно фантастические.

Глава 3

Я рано принялся возиться на камбузе, оба гостя, наверняка, еще спали. Я даже удивился, когда Мейер появился на борту. Он прошел по задней палубе и тихо постучал в запертую дверь салона. Я вышел и впустил его.

— Запираешь двери? А зачем?

— Вчера вечером я закрыл на яхте все, что можно, после того, как ты ушел спать. И тут подумал, не остался ли кто-нибудь на мосту, убедиться, что она не выплывет. Вряд ли, конечно. Но и запереть двери — невелика забота. А ты где был?

— Да так, утренняя разминка. Вид с моста. Три километра туда, три обратно. Нагулял аппетит, чтобы поглотить шесть яиц на завтрак. Хотел проверить кое-какие догадки.

— А именно?

— Судя по звуку, они, похоже, уехали в сторону Майами. Я проверил следы шин. Машина свернула на встречную полосу моста, чтобы избавиться от своего нежного груза. Тормозной путь. И потом те же следы там, где они газанули и встали на свою полосу. Они останавливались почти в самом конце моста, в середине он основательно приподнят, так что с того места, где машина остановилась, нельзя увидеть, что у тебя сзади. Но с верхней точки подъема открывается отличный обзор километров на пять в южном направлении. А с того места, где они ее сбросили, видно километра на два перед собой. У них были выключены фары, так что никто, кто бы ни ехал из Маратона, не мог их заметить, когда они встали не на свою полосу. Но им нужно было в этом убедиться. Поэтому я прошел дальше, метров двести к югу от моста, там достаточно места, чтобы припарковать машину и оглядеться. Шины примяли траву. — Мейер достал из кармана рубашки довольно большой окурок сигары, не менее семи сантиметров, в папиросной бумаге. Положил на свою огромную ладонь, потыкал толстым волосатым пальцем. — Помнишь, вчера около восьми был сильный дождь? Так вот, сигара под дождь не попала. Неплохая находка, а? Я нашел окурок там, у самых кустов. Его выбросили из машины. Не думаю, что с шоссе можно так далеко забросить. И потом, такой длинный окурок обычно не бросают. Только в том случае, если закуриваешь, чтобы успокоить нервишки, а потом кто-то говорит: «Поехали!», и минуту спустя тебе придется перебрасывать девчонку через перила моста. Тогда хочешь не хочешь, а выбросишь хорошую сигару. Отличные следы зубов, Трэвис. Большие резцы. Сильно вдавленные отметины будут заметны и после того, как окурок высохнет. Так что будь добр, уважь престарелого экономиста и спрячь его куда-нибудь в надежное местечко. Может, один из нас еще встретится с этим типом.

Мейер аккуратно завернул окурок и отдал мне.

— Что-нибудь еще, инспектор?

— Ах, да. Прикинувшись ничего не ведающим туристом, я поинтересовался у старичка-прохожего начет того, какие здесь глубины. Всюду, кроме главного пролета, не больше метра при низкой воде. Исключение составляет лишь омут, где мы удили, там прилив настоящий водоворот устраивает. Метров пятнадцать в диаметре и пять-девять в глубину. Местные жители знают об этом и очень осторожно подрубают столбы моста. Над главным пролетом парапет значительно выше, слишком высок, чтобы перекидывать девушку. Так что либо человек с сигарой, либо тот парень, что запускал двигатель, либо кто-то третий, если таковой был, хорошо знают местные воды. На самом деле, милый мой, там внизу может оказаться несколько бетонных блоков с пустыми петлями проволоки. Когда крабы и прочие твари, питающиеся падалью, объедают мясо, связки перетираются и скелет распадается на отдельные части. Тонкие кости икр выпадают из петель, как только съедена ступня. Но, к тому времени, думаю, это уже не имеет значения. Мы могли бы обнаружить на юго-востоке целый склад местных шлюх. Такие фатальные последствия могла бы иметь не одна темная ночь, а, мой мальчик? Ты только представь: последний медленный танец при погружении в ледяную пустоту и тьму, распущенные волосы плавают вокруг. А беспомощные взмахи ручек и медленно покачивающиеся от подводного течения холодные бедра…

— Мейер! Может, в восемь утра не стоит, а?

— Просто я страшно голоден, а такие сцены усиливают мое поэтическое воображение. Трэвис, приятель, тебе что, нехорошо?

— Да, стало как-то не по себе на минутку. Видишь ли, Мейер, я-то там был. Там черным-черно. И когда я запустил руку в волосы, чтобы поднять ее, у нее еще хватило сил дотянуться и обхватить руками мое запястье, мягко так, как больной ребенок. Не сделай она этого, я бы не продержался там столько, сколько потребовалось, чтобы отвязать ее. Да, Мейер, там глубоко и темно. И не особо приятно.

— Я иногда бываю чересчур вульгарен. Извини. У нас еще осталась хотя бы одна сладкая луковка, чтобы покрошить в мою яичницу из шести яиц?

Мы допивали по второй чашке кофе, когда услышали, как наша гостья открыла воду наверху. Вскоре она появилась в дверях камбуза в черных брюках и белой блузке с кружевной отделкой. Мы сидели в маленьком помещении при камбузе.

— Доброе утро, Мейер и Макги, — сказала она. — Если здесь на яхте действительно нет другой женщины, то один из вас — просто золото. Он постирал белье!

— Всегда к вашим услугам, мисс Доу, — объявил Мейер.

Он встал.

— Садитесь сюда, милочка. Напротив Макги. Владельцы яхты ждут, стоя на четвереньках. Я и шеф-повар, и прачка. Но подождите, настанет и ваш черед. Начнем с горячего черного кофе?

— Будьте добры. — Она, согнувшись, с трудом влезла в нашу кабинку и сморщилась.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Так, словно кто-то пытался сломать мне спину.

Ставя перед ней кофе, Мейер сказал:

— И за это тоже можете меня поблагодарить. Я вас положил ничком на сидение и, выбивая воздух из легких, каждый раз чувствовал коленками ребра. Но я был достаточно осторожен, чтобы не сломать ни одно из них.

Утренний свет заиграл на ее лице, когда она уселась против меня. Расчесанные до блеска волосы были распущены, две темные волнистые пряди, обрамлявшие чудный овал лица, свешивались вперед всякий раз, когда она наклоняла голову, поднося к губам чашку. Она аккуратно подкрасила губы, воспользовавшись помадой из гостиничного пакета. Нижняя часть все еще бледного лица была слегка вытянута. Посредине лба пробегала горизонтальная морщинка, дважды выгибавшаяся над полукружьями бровей. И чуть более глубокая поперечная линия — на тонкой шее. На коже цвета слоновой кости, там, где она была туго натянута на высокие восточные скулы, выделялись поры… Но нигде больше не было видно никаких следом и отметин, разве что маленький шрам в виде звездочки на щеке. Меня поразил цвет ее глаз при дневном свете. От солнца зрачки сузились. Радужные оболочки оказались вовсе не такими темными, как мне показалось вначале. Они были желтовато-коричневыми, чуть-чуть темнее янтаря с крохотными зелеными точечками вокруг зрачков. Типично азиатские толстые верхние веки, да мешочки под глазами, напоминавшие о недавней близости к смерти. Она взглянула на меня через стол и приняла мое восхищение с тем профессиональным отсутствием всякого интереса, с каким глядят в объектив кинозвезды, читая при этом текст с телесуфлера.

— А в остальном как? — спросил я.

Она чуть приподняла плечи, потом опустила.

— Я прекрасно спала. Вам, ребята, придется ответить на некоторые вопросы. Где мы?

— Стоим на якоре в Маратоне.

— А вчера вечером, после того, как я уснула, не стали ли вы, милые мальчики, вопить и трезвонить, хвастаясь собутыльникам, что выловили из моря такое диво?

Она говорила тихим, спокойным голосом, но губы ее подрагивали.

Мейер улыбнулся.

— Не знаю уж, как Макги на это отреагирует, но лично я нахожу такие подозрения оскорбительными. Сколько вам яиц?

— Уф… два. И прикройте пока, чтобы не остыли.

— А как насчет кусочка соленой рыбки и ломтика лучшей хомстедовской мускусной дыни?

— Да… Да, будьте добры. Мистер Мейер?

— Просто Мейер.

— Хорошо, Мейер. Извините, что я так сказала. Просто мне уже мерещится.

— Извиняю, — сказал Мейер. — Мы вопили на всю округу, милая. Выложили все и смылись. Но трезвонить — такого с нами не случается никогда.

Он обслужил нашу гостью и долил нам обоим кофе. Потом пристроился на краешек стула рядом со мной.

— Я даже не знаю, как вы меня спасли, — сказала она.

Мейер ей все объяснил. Как мы там оказались, что видели и слышали и кто что сделал. Пока он рассказывал, она ела с жадностью, насколько ей позволяли хорошие манеры, поглядывая время от времени то на меня, то на Мейера.

— Макги там проторчал достаточно долго, чтобы у меня кровь заледенела в жилах, — сказал Мейер. — Знаю точно, не менее двух минут.

Она посмотрела на меня, глаза сузились. О чем она размышляла, мне так и не удалось прочесть по ее лицу. Я сказал:

— Когда я до вас добрался, то понял, что вы живы. Так что единственное, что мне оставалось для вашего спасения — это распутать провод, не выбираясь на поверхность.

— А вы слышали, как уехала машина?

— Да вы и дна не успели коснуться, как их уже не было.

Тарелка гостьи опустела. Она отложила вилку, и та слегка звякнула.

— Значит, только мы трое, сидящие здесь, знаем, что я жива. Правильно?

— Правильно, — сказал Мейер. — Наши планы до того, как вы… э-э, простите, свалились нам на голову, состояли в том, чтобы отплыть сегодня утром в Майами. Хотите отправиться с нами?

Она пожала плечами.

— А почему бы и нет?

— Похоже, милочка, — сказал Мейер, — что вчера вечером вас кто-то активно невзлюбил.

— Это вопрос?

— Только в том случае, если вы захотите на него ответить. Мы не собираемся особо любопытствовать. Так что вам нет никакой необходимости отвечать. Расскажите только то, что считаете нужным, или можете вообще ничего не говорить.

— Ему… одному из них — их там было двое — кое-что понравилось. Он хотел как-нибудь обойтись без насилия. Но он знал, да и я тоже, что мы зашли уже слишком далеко, так, что не свернуть. Я страшно испугалась. Не смерти, нет. Когда рискуешь и проигрываешь, то приходиться смириться с судьбой. Что ему больше всего не понравилось, так это необходимость подвергнуть меня мучениям. Он считал, что так нехорошо. Но так ему велели. А этого-то я больше всего и боялась — умереть в муках. Оказаться в воде и не иметь ни малейшего шанса на спасение. Задержать дыхание и продержаться на дне так долго, как только смогу? Я его шепотом попросила ликвидировать меня сначала… Он знает как. Я думала, он согласится. Он мог это сделать так, чтобы Ма… тот другой, ничего не услышал. Но потом они остановились. Он выволок меня — провод больно врезался в икры, — а потом бросил. Я поняла, что он и не собирался мне помочь. — Она сделала паузу, и во взгляде мелькнули жестокие огоньки. — Я набрала побольше воздуха, чтобы заорать во всю мочь, но потом поняла, что если не издам ни звука, то тот другой решит, что Терри врезал-таки мне по горлу перед тем, как вышвырнуть. Тогда ему придется доложить об этом, и для Терри наступят тяжелые времена. Я уж точно должна была устроить ему это, поэтому даже не пикнула… Мне кажется, это немного меня отвлекло. Когда я попала на дно, мои легкие были полны воздуха. А заори я, мне не прожить бы ни минуты. Смешно, что иногда и мелочи могут иметь какое-то значение.

— Да, в данном случае это сыграло определенную роль, — сказал Мейер. — Именно потому, что вы вошли в воду без единого звука, я и решил, что кто-то пытается избавиться от мертвого тела. Хорошо, что Трэвис все же нырнул.

— Боже мой, если они только обнаружат, что меня вовремя выловили!

Я заметил, что ее всю передернуло. Это указывало на то, что она нервничала гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. Голос Джейн совершенно не соответствовал ее поведению. Это было густое, хорошо контролируемое контральто, а она металась между напускной вульгарностью и откровенной необдуманностью. Я даже не мог сказать, была ли это глупость или проявление необычайного присутствия духа устроить для Терри тяжелые времена, именно в тот момент, когда ее, как она считала, убивали.

Джейн удивленно вскинула брови и сказала.

— А ведь я вас даже не поблагодарила! Ладно, ребята, спасибо вам. Макги, я должна сказать, нужна недюжинная смелость, чтобы отправиться туда вниз, за мной, и так благородно поступить неизвестно из-за кого. Я плохо помню, что было там, в воде. Вокруг стало темно и страшно, а потом кто-то тронул меня за волосы и стал ощупывать. Подумала, может, рыба какая приплыла, чтобы съесть. А потом — острый запах рыбы, и кто-то меня бьет, и вода все вокруг заливает. И вот я здесь. Спасибо вам.

— Не стоит благодарности, — сказал Мейер. — Вы теперь как бы родились заново. Все, что случилось со вчерашней ночи, можно записать вам в чистую прибыль. Ну, и как вы собираетесь распорядиться второй жизнью?

Этот вопрос, похоже, волновал и ее.

— Понятия не имею! Мне никогда еще не приходилось такие вещи обдумывать. Мне всегда говорили, что делать, и я предпочитала слушаться. Я не хочу ни о чем думать.

Она прикусила губу и взглянула на каждого из нас по очереди, слегка склонив голову.

— У вас, ребята, похоже, что-то есть в жизни, — сказала она, помолчав. — Я хочу сказать, яхта и все такое, и вы сами такие крутые. Это не то, что съездить на рыбалку и вернуться обратно к жене и работе. Вы живете как-то иначе и, может, я смогу как-нибудь к вам вписаться?

Это было в своем роде трогательно. Семья уехала, оставив домашнего кота царапаться в новую застекленную дверь.

— Я экономист, милочка, как я уже вам говорил, а Макги тут занимается спасением имущества по контракту.

— Это хуже, чем я думала, — тоскливо произнесла она. — Видимо, что бы я ни задумала, все сводится к тому, чтобы снова попасть в лапы к этим людям, с которыми я повязана. И они предпримут новую попытку. А они дважды не ошибаются.

— Если хотите совет, — сказал Мейер, — то мы не сможем вам его дать, не зная, в чем, собственно, состоит проблема, мисс Доу.

— Ванжи, — поправила она. — Хотя бы свое настоящее имя я должна вам сказать, правда? Уменьшительное от «Еванжилина». А полное вас совсем убьет, честное слово. Еванжилина Бриджит Танака Беллемер. «Беллемер» по-французски означает что-то вроде «красивое море». Вот оно здесь, это море. В него-то меня и сбросили. Боюсь, мне надо успокоиться и хорошенько все обдумать. Когда мы попадем в Майами? После обеда?

Меня это позабавило.

— Завтра вечером, часов в пять-шесть.

Она явно обрадовалась.

— Хорошо бы через месяц или через год. По крайней мере, у меня было бы больше времени. Мне бы это здорово помогло.

— Попросите совета, если решите, что он вам нужен, — сказал Мейер. — А сейчас вы достаточно хорошо выглядите, чтобы исполнить обязанности судомойки.

Она так и уставилась на него.

— Вы что, шутите?!

— На этом судне, — сказал я, — работают все.

— Я не больно-то разбираюсь в домашних делах, — пожаловалась она с грустью в голосе.

Однако ей пришлось смириться со своей судьбой.

После того, как я разобрался со счетами за стоянку и топливо, а Мейер — с удочками, я вывел «Флэш» из дока и уселся перед приборами в рубке, прямо над солярием. Когда мы вышли в пролив, Мейер спустился вниз. Немного погодя Ванжи поднялась ко мне наверх и попросила разрешения посидеть в кресле рядом. Она где-то выкопала мою белую рубашку, накинув ее поверх чужой блузки. Кроме того, раздобыла забытую кем-то из гостей на яхте соломенную шляпу с остроумными изречениями и гибкими полями, почти метр в диаметре. Да еще какие-то темные очки. В руке Ванжи держала высокий бокал с чем-то фатально темным, похожим на холодный кофе.

— Ничего, что я себе выпивку притащила? — спросила она. — Хотите, схожу и принесу вам тоже.

— Попозже, может быть. Вы здесь не перегреетесь?

— Да нет, тем более, что подул ветерок. На меня солнце действует хорошо, как будто нарыв прорывает. Знаете, Мейер такой душечка, правда? Я вымыла эту чертову посуду. А он сказал, что она все равно жирная и надо перемыть. Но ведь мы так не договаривались. Я должна была вымыть только раз. Я ему об этом сказала, и теперь он внизу перемывает посуду. Бог ты мой, я поняла, почему плыть в Майами так долго. Судно действительно плывет медленно.

— Зато здесь уютно.

— Просто здорово, Трэвис. Шикарная обстановка, все по высшему разряду, и мебель, и все такое. Можно катать гуляк и загребать бабки.

Она помолчала, почти не притрагиваясь к своему напитку. Крохотные глоточки, да и то изредка. Я чувствовал, что она наблюдает за мной, бросая время от времени долгие взгляды из-под темных стекол очков.

— Слушайте, а этот ваш бизнес, я так поняла, — обычное дело. Вы хотите заключить контракт, и куча людей тоже рвутся к нему, потому что это приносит хороший доход. Но любым бизнесом лучше заниматься, когда крыша есть, верно? Может быть, вам это помогло. Я просто тут обдумывала некоторые возможности смягчить этих ребят. Может, им захочется, чтобы вы на них поработали. От вас зависит только чуть поднять цену, чтобы покрыть дополнительные расходы. Ну, на то, чтобы они стали подружелюбнее.

— Извините, милая. Но этот номер не пройдет.

Она замолчала. Мы миновали отмель, где штук сорок пеликанов стояли кучной группкой. Глубина здесь была сантиметров тридцать. Я показал на них, и она сказала:

— Ага. Птицы.

Большинство людей также слепы, как и Ванжи. К красотам природы действительно привыкаешь и со временем не видишь в них ничего особенного. Но когда люди не находят никакой эстетической ценности в том, что их окружает…

Мало-помалу ее бокал пустел. Внезапно она принялась задавать вопросы насчет моего плавучего дома. Я действительно его владелец? И могу куда угодно доплыть? А до Нью-Йорка? Или, может, до Галвестуона? А часто я им пользуюсь или слишком занят своим спасательным бизнесом? Ведь многие сдают свои яхты в наем на время, чтобы хоть частично окупить их, ага? Такая яхта! А вы никогда не задумывались над тем, чтобы превратить ее в настоящую золотую жилу? Что-нибудь типа экскурсий по выходным?

В конце концов я понял, что у нее на уме. Ей нельзя было рисковать, оставаясь в районе Майами. Но если бы я согласился уплыть в другие воды, она помогла бы мне наладить всякие там экскурсии. Взяла бы трех-четырех забавных парнишек, наняла повара и горничную, запаслась бифштексами, шампанским и предлагала бы экскурсии по выходным для усталых бизнесменов по тысяче долларов с каждого.

— Всего с трех пассажиров можно не меньше штуки в чистом виде иметь, Макги, уж поверьте мне.

— Пока кто-нибудь нас обоих с моста не сбросит, а Ванжи?

— Ну, давайте, давайте! Я-то вляпалась кое во что покруче. Мне следовало это знать, когда я только начала во все влезать, была самой обыкновенной энергичной девушкой. И надо же мне было дать себя уговорить на… в общем, на другую работу. Большую часть времени я не позволяла себе волноваться. Но как-то раз один из простаков оказался не таким, как все. Мне он приглянулся, и я решила заключить с ним такой договор, чтобы ему побольше отломилось… А это пошло не в нашу кассу. И вот… черт побери, я выпила пару раз, размякла, ну и намекнула ему, что с ним может случиться что-то нехорошее. Я могла все дело погубить, всех подставить. Они до него добрались раньше, чем он до закона, вот так-то. А со мной было покончено. Они больше не решались меня использовать, не доверяли. Но и боялись, что настучу на них, если меня из дела выкинут. Так что единственный достойный выход был убрать меня вовсе. Я это понимала. Мне кажется, я сорвалась, потому что у меня нервы на пределе были. Когда в таком деле долго участвуешь, то тебе начинают сниться эти парни и то, что с ними потом стало. Казаться, что за тобой следят. Если бы я не попыталась вывести этого из игры, то он был бы следующим, или тот, что после него. Слушай, так тебе не подходит идея об экскурсиях, а?

— Нет, Ванджи, спасибо, а в каком деле ты участвовала?

— Не будешь знать — спокойнее жить будешь. Что до меня, то мне следовало бы стукнуть на всю эту компанию. Но тогда я подставлю двух других девушек, которых в это дело втянули, как и меня в свое время. Мне кажется, они тоже рано или поздно сломаются. Да и помимо всего прочего, законники бы так взбудоражились, что и я, чего доброго, не вышла бы сухой из воды. Когда поднимаешь крышку с горшка с червями, то они повсюду расползаются, можешь мне поверить. Я вот о чем думаю. Я не была блондинкой с тех пор, как мне семнадцать стукнуло. Волосы стали сечься, выпадать и пришлось менять цвет. Мне и сейчас следует изменить свою внешность. У меня есть для этого немного денег, если они, конечно, не наложили на них лапу. А ведь можно операцию с носом сделать или с глазами, ну, что там для этого делают. И еще я слышала, что если нужные контакты завести, то можно и в Австралии неплохо устроиться. Плохо то, что… нервы сдают.

— Почему?

— Потому, что все слишком долго тянется. Появляется чувство, что все идет кувырком. Они нервничают и если меня опять схватят, то уж за все отыграются. И в первую очередь за то, что я смылась. Они еще станут меня умолять о том, чтобы я снова оказалась там внизу, под водой, прикрученной к булыжнику.

Появился Мейер, принес мне обычную одиннадцатичасовую бутылочку «Тьюборга». Ванжи обернулась к нему и сказала:

— Вы обиделись, да?

— А что, должен был обидеться?

— Наверно, должны. Но вы должны знать, Мейер, я пробыла некоторое время в исправительном доме, и мне приходилось там всю черную работу делать. Поэтому я поклялась, что никогда в жизни больше этим не стану заниматься. Даже если буду голодать, то потрачу все оставшиеся деньги на горничную.

Мейер облокотился на перила. Мы поговорили. Он вежливо ее выспрашивал. Она, наконец, допила свой бокал, спустилась вниз и вернулась с новым, таким же полным и темным. Я подозревал, что ее нервозность вызвала ту болтливость, которую она допустила, беседуя со мной. А со вторым бокалом у нее еще больше язык развязался. Она стала пытаться в довольно нахальной форме шокировать Мейера, чтобы он не воспринимал ее так спокойно и дружелюбно. Ванжи наговорила нам много, выдав кучу фактов, иногда ложных. Но все равно соединив все вместе, можно было восстановить последовательную и правдоподобную историю.

Когда она была еще ребенком, ее братья подорвались, играя на гавайском пляже. Выкопали какую-то мину, отчего взлетели на воздух. После войны мать привезла шестилетнюю Ванжи в Штаты. Сюда она приехала следом за морским офицером, обещавшим развестись со своей женой и жениться на ней. Офицер ее бросил. Мать устроилась официанткой и обзавелась подозрительным дружком. К тому времени, как Ванжи исполнилось десять, она стала совершенно неуправляемой. Ей пригрозили исправительным заведением для малолетних. Но она не испугалась и вела себя так бесстыдно, нарушая все существующие нормы, что полиция была просто вынуждена отослать ее туда. Она пробыла в этом заведении два года. Грузовик размазал ее мать по стенке ресторана, где та работала. В тринадцать лет, выглядя на все восемнадцать, Ванжи соблазнила директора, проживавшего в исправительном доме, и стала шантажировать его, требуя избавить от черной работы, предоставить особую пищу и прочие привилегии. Год спустя кто-то донес об этой ситуации в министерство юстиции штата, и директор, спасая собственную шкуру, вытащил ее из этого дома и пристроил на работу девушкой по вызову в районе Вирджиния-Бич. Там из нее повыбили все бунтарские замашки. Она переходила из одного заведения в другое и к двадцати четырем годам оказалась девушкой по вызову в Джексонвиле, зарабатывая больше всех в округе. Два года назад ее втянули в опасную игру, сути которой она не захотела излагать.

Конечно, она многое перенесла. Обстоятельства превратили ее в клубок нервов. Можно прослезиться, представляя себе гавайскую малышку, не понимающую, что произошло с ее старшим братом, который носил ее раньше на плечах.

«Дутый флэш» шел на северо-восток в полуденном зное. Я снял рубашку и откинулся на спинку кресла, изредка поглядывая на буи фарватера, положив ноги на штурвал и придерживая его большими пальцами. Спрятав лицо в тени огромной шляпы, мисс Ванжи продолжала болтать своим густым контральто, а Мейер, стоя рядом и опершись на перила, подбадривал ее, как преданный слушатель.

Она перескакивала с одного времени на другое, часто предаваясь фантазии и самообману. Ее манера говорить менялась от имитации герцогской элегантности до клинической недоразвитости. Постепенно заполнились все графы. Так проявляется рисунок, когда гравер сделает десять тысяч крохотных углублений на ледяной тарелке. Наверно, какой-нибудь профессор социальной психологии отказался бы от почетной степени, лишь бы получить полную запись этого бессвязного пересказа. Сначала было довольно интересно. Мне кажется, любому нормальному человеку любопытно узнать о внутренней структуре организованной проституции, об опасностях, которых следует избегать, об откупах, о механизме поиска клиентов и способах вытягивания дополнительной платы, если удается хорошенько зацепиться.

Но со временем она стала повторяться и весьма нам наскучила. Слишком детальное описание мебели в апартаментах домов свиданий или гардероба девушки. Жизнь рабочего, роющего туннель под рекой, кажется увлекательной, пока не приходится выслушать подробное описание каждой лопаты гравия. Когда Мейер отправился вниз готовить обед, а она, решив, что получает слишком большую дозу солнца, последовала за ним, воцарившаяся тишина была как никогда кстати.

Я раздумывал, к какой категории ее отнести. Двенадцать лет подобной работы лишили ее какой бы то ни было надежды на спасение. И хотя я был крайне далек от нелепой мысли проявлять сентиментальность или романтизировать шлюху, тем не менее все-таки уважал определенную силу духа, которой обладала Ванжи. Она не разревелась перед лицом смерти. Она не шелохнулась и не издала ни звука, когда мы вынимали крючки у нее из ноги. И она рванула прочь от самого края смерти с потрясающей жизнестойкостью. Ее болтливость казалась лишь симптомом пережитого потрясения. Немного я знавал женщин, способных пережить такие ужасы.

Я почувствовал, что горжусь ею. Эта реакция была столь неестественной, что даже слегка озадачивала. Я попытался докопаться до ее источника. И вспомнил, как проговорил всю ночь напролет с чертовски способным хирургом. В какой-то момент нашей ночной беседы он заговорил об одном из тех, кто вернулся из мира иного с его помощью обратно, когда и права не имел на это рассчитывать.

— Они становятся твоими родными, — сказал он. — Твоими детьми. Тебе хочется, чтобы все у них было хорошо, потому что они получили свою жизнь от тебя. И ты желаешь, чтобы они хорошо ею воспользовались. И когда они копаются в дерьме, растрачивая то, что ты дал им, чувствуешь себя несчастным. А когда они ее используют, как надо, — это поднимает тебе настроение. Может, потому, что для поддержания своеобразного баланса они должны добиться того, чего достигли бы другие, те, которых ты потерял черт знает почему.

Я знал, что рисковал ради спасения человека, крепко цепляющегося за жизнь. Хотел верить, что у нее хватит духа и твердости, чтобы как-то выбраться. И рад был бы видеть, что она выберется.

Глава 4

В половине четвертого, после того, как Ванжи ушла спать, ветер переменился и подул нам навстречу. Наверху у приборов стало так жарко, что я поставил Мейера к штурвалу, чтобы самому натянуть брезент для тента. Потом мы сели в тени поговорить о своей пассажирке, сойдясь на том, что ее болтливость была своего рода истерической реакцией.

— А еще, — сказал Мейер, — ей приходится повышать свой уровень в наших глазах. Она не может удержаться, чтобы не добавлять всякое там вранье, но в целом то, что она говорит, — правда. Может, она и не хотела рассказывать паре спасших ее от гибели граждан о своей карьере. Может, хотела притвориться кем-нибудь другим. Но в таком случае, что бы она сказала нам по прибытии в Майами? Что она манекенщица и отправляется обратно в свое агентство? К мужу и детям? За свой секретарский стол? Не пытаясь себя как-то прикрасить, она как бы просит помощи и совета, как ей уйти от мести этих людей, которые непременно постараются снова добраться до нее.

— Но она не больно-то скромничала, — ответил я и рассказал ему о той части нашей беседы, которую он не слышал.

— Трэвис, она ходит кругами, приближаясь все ближе и ближе. Мне кажется, ей хочется все нам выложить и снять грех с души. Чем бы она там не занималась последние два года, это заставляет ее чувствовать себя виноватой. Но перед ней стоит настоящая дилемма. Если она нам все расскажет, мы можем настучать властям, и ее подружки пострадают вместе со всей компанией. И все равно. Даже если мы станем принимать все на веру, мне кажется, она соберется с духом, хотя бы лелея надежду, что мы сможем подсказать, как ей поступать дальше.

— Ты хоть имеешь какое-нибудь представление, чем она занималась? — спросил я.

Он с раздражением произнес:

— Ты же ее слушал также, как и я. Шантаж ее пугает. Она не боится ни конспирации, ни воровства, ни пагубных привычек, ни вымогательства, ни нанесения телесных повреждений. Остается, между прочим, не так уж и много.

— И все же это ее расстраивает.

— Конечно. За два года такая жизнь может просто вывести из себя.

Мы сочли Тэрпонский залив удачной промежуточной стоянкой, как раз на середине пути, и после того, как я вышел из восточной части пролива, сбросили огромный якорь и выключили двигатели.

Наша гостья вышла, зевая и потягиваясь в закатных лучах, спросить, не на озере ли мы остановились, и зачем. Какая-нибудь неисправность?

Я объяснил, что мы не хотим платить сверхурочные капитану за то, чтобы плыть всю ночь, а потому остановка — это вполне нормальная рабочая процедура.

Было безветренно и страшно жарко. Я запустил большой добавочный генератор, и мы законопатили все окна и двери, включив кондиционеры на полную мощность. Угасающий день освещал через иллюминаторы салон оранжево-золотистым светом. Я показал Ванжи, как пользоваться музыкальным центром и, когда ей не удалось выбрать ничего по душе из всех моих пластинок и записей, включил радио. Она вращала ручку настройки туда-сюда, пока, наконец, не остановилась на какой-то голливудской станции, передающей, согласно терминологии Мейера, псалмы спаривающихся жуков. Она усилила басы и установила громкость на чуть-чуть меньший уровень, чем тот, что используют для пыток. Мой мощный усилитель посылал этот адский шум в укрепленные на стене стереоколонки, выдавая нам все частоты и полутона вплоть до верхнего диапазона, который человеческое ухо уже не в силах различить.

Я дал ей покопаться в моей «большой помойке», сундуке, набитом всякой всячиной. Она, конечно, оставила его открытым, разбросав все ненужное по полу. Ванджи вообще отличалась крайней неряшливостью. Она забывала пустой бокал в том месте, где пила, разбрасывала снятые вещи на ковре, оставляла открытую бутылку бурбона на камбузе, раскидывала туалетные принадлежности, пачкала полотенца губной помадой и оставляла в раковине темные волосы. Абсолютно безразличная к подобным проявлениям своей натуры, она зато тратила все время, свободное от болтовни, еды и сна, трудясь над своей внешностью. Фантастически долго сидела перед зеркалом и пришла в восторг, обнаружив в «большой помойке» маникюрный наборчик, что дало ей возможность старательно обработать ногти на руках и ногах, аккуратно подпилив обломанные. Если бы каким-нибудь самым невероятным образом Ванжи удалось остаться на борту надолго, мне бы пришлось строго ограничить рацион воды для ее душа. Она могла исчерпать возможности даже баков пресной воды на «Дутом флеше», значительно превышавших стандартные размеры.

Покопавшись в «большой помойке», она появилась в обтягивающих коричневатых шортах и оранжевой блузке без рукавов, которую не стала застегивать, а просто запахнула перед тем, как заправить в шорты, так что та очень привлекательно облегала ее бюст. Потом Ванжи принялась танцевать босиком на ковре салона с недопитым бокалом все того же темного напитка в руках, извиваясь, переходя с места на место и периодически меняя направление.

Мы с Мейером опустили доску откидного столика и сели друг против друга сыграть одну из тех партий в шахматы, в которых, из-за обоюдной небрежности, сосредоточили в центре доски значительное число фигур с постоянной угрозой обоюдного шаха. Так что каждый ход требовал долгого анализа.

Пока Мейер взвешивал варианты, я наблюдал за Ванжи. Она словно и не замечала, что на нее смотрят. Никакого выражения на лице, глаза полуприкрыты. Она двигалась и извивалась в такт музыке, но не теряя чувства меры и контроля над собой. Я не мог с точностью определить, поглощена ли она музыкой или собственными мыслями. Почти все люди старше девятнадцати, пытающиеся повторить танцы современной молодежи, выглядят до неприличия вульгарно. И я ожидал, что Еванжилина не окажется исключением.

Но она изящным движением наклоняла голову, черные крылья волос устремлялись вперед, тело ритмично покачивалось из стороны в сторону. В этом мерном движении и поворотах бедер проступала какая-то странная, почти юношеская невинность, при которой предельно сексуальные телодвижения становятся лишь символическим напоминанием о сексе, мягким, без лишней доли соблазна.

Я знал, она понятия не имеет, что время от времени мы за ней наблюдаем, и попытался разобраться, почему ей удается танцевать именно так. Короткие шорты подчеркивали длину, грациозность и элегантность ног. Она запахнула блузку, но так, что та чуть-чуть раскрылась, подчеркивая контуры ее груди. Но главное очарование Ванжи — это ее стройная талия, бока, бедра, ягодицы. Они казались налитыми и округлыми, но это впечатление создавалось лишь тем тонким слоем жира поверх сильных мускулов, что придает женщинам мягкость. Никакого вихляния, никаких седлообразных подушечек жира на бедрах, никаких складок на животе. Только легкий изгиб чуть ниже последних позвонков, ровная поверхность с двумя ямочками на здоровой плоти, а под ними круглые твердые ягодицы, не плоские и не обвисшие. И вся эта здоровая упругость юного тела придавала танцу какую-то своеобразную печаль, задумчивость, обращенность в себя. Когда тело молодо и красиво, танец превращается в странную церемонию. Казалось, она исполняет какой-то ритуал торжественного вступления в будущее. И было как-то жутко от того, что знаешь — его исполняет женщина, давным-давно утратившая всякую надежду на любовь.

Мейер ждал моего хода. Посмотрев на доску, я обнаружил, что он не нарушил, вопреки моим ожиданиям, равновесие сил в центре доски. Он пошел слоном, усилив защиту. Я принялся изучать ситуацию, а он вышел и вернулся с тем, что, по его словам, служит ему маскировкой «под туриста»: огромным черным футляром с фотокамерами и всевозможными принадлежностями. Поставив ящик на пол, Мейер нагнулся, запустил туда лапу, выбрал камеру «Никон» и средний телевик.

Он установил экспонометр на ладони, направив его на лицо Ванжи, определил выдержку и диафрагму, опустился на одно колено и навел объектив снизу. Музыка заглушала щелчки. Он выбрал новый угол зрения, снова и снова ловя ее в объектив, пока Ванжи, повернувшись в своем ритуальном танце, не заметила его. Тут она замерла и сказала:

— Ой! Да ладно, снимай!

— Это для коллекции моих чисто любительских снимков, — объяснил он, стараясь перекричать музыку. — Мертвые рыбины, сломанные морские раковины, старые каменные стены и милые мордашки.

— Тогда тебе не то нужно, Мейер, — сказала она.

Потом откинула волосы, повернулась к нему в профиль, облизала губы, выгнула спину. Затем встала, положив руку на бедро и склонив голову — глаза полуприкрыты, губы раскрыты. Ванжи завлекающе посмотрела в объектив.

Она продемонстрировала три позы, а Мейер их старательно отщелкал, хотя я и знал, что такого рода съемки его абсолютно не интересуют. Когда он поблагодарил ее и убрал фотоаппарат, она подошла к приемнику, убавила звук и сказала:

— Я не раз позировала как модель, может, вы меня даже видели в каком-нибудь журнале для девушек. Только последние два года я этим не занималась. У меня хорошее тело, и мне большие бабки платили, чтобы его сфотографировать. И уж поверьте, эта работенка потруднее, чем кажется на первый взгляд. Это годилось на то, чтобы деньжат подзаработать, когда нам предлагали залечь на дно на недельку-другую. Ну и потом, это совсем другое дело, когда вешаешь лапшу на уши, будто ты модель, когда есть твои снимки в журналах и всякие там статьи о тебе. В этом случае ты пользуешься большим доверием.

Мейер вернулся к шахматам. Она не повысила громкость, оставила все как есть, налила еще выпить и, вернувшись, уставилась на доску, где я как раз пошел на размен фигур, который должен был освободить наконец центральное поле.

— Может, — сказала она, — вместо этой дурацкой игры вы, ребята, одолжите мне для начала двадцатку, и мы на троих в картишки перекинемся. По четверти цента, а?

— Потом как-нибудь, — сказал Мейер.

— Черт возьми, прошу прощения, — отпарировала Винжи, снова прибавила громкость и вернулась к своим танцам, время от времени останавливаясь, чтобы пригубить свой бокал.

В ту ночь мне опять приснился старый сон. Я спал на желтой кушетке в салоне, отключив кондиционеры, открыв окна и двери на «Флэше», чтобы легкая прохлада ночного бриза проникала в открытые люки и расходилась по всей яхте до самой кормы.

Просыпаясь, я всегда помню, что мне это снилось уже много раз, но во сне все всегда переживаешь заново. Я опять был в том полуразвалившемся сарае на склоне холма — гноящаяся рана на ноге дурно пахла — и, оперев ствол винтовки о деревянную раму, пытался расправиться с галлюцинациями, вызванными горячкой, чтобы окончательно не сойти с ума. Мне казалось, они приближаются по склону, в полосах лунного света, и я палил в них, стараясь, чтобы они обнаружили себя ответным огнем. Я хотел с ними покончить, а потом, дождавшись девушки, ушедшей за лекарствами, убить и ее тоже. Потом что-то касалось моего плеча, и я понимал, что меня уже окружили.

Когда сон сменился явью, и во тьме проступили контуры салона, я с трудом перевернулся со спины на бок, отполз от края кушетки, а рука сама выхватила маленький, безобидный и невесомый пистолет 38 калибра. Я шумно откатился к стенке, где сгущались тени, быстро протянул руку к выключателю и успел заметить тень, метнувшуюся от кушетки. Прищурившись, чтобы внезапно включенный свет не ослепил глаза, я упал ничком и повернул выключатель.

От меня попятилась Ванжи. Раскрыв рот, она отвела глаза в сторону от неожиданно вспыхнувшей лампы, испуганно поглядывая на смертоносное дуло. Я расслабился, перевел дух и убрал оружие в ящик стола.

— Спасательный бизнес! — сказала она с гневом в голосе. — Спасатель! Боже упаси!

Я зевнул и спокойно произнес:

— Я не собирался пугать тебя. Это ты меня напугала. Тут в округе есть люди, которые не очень-то меня долюбливают.

Ванжи была совершенно голой, волосы на голове спутаны. Покачав головой, она снова подошла к кушетке. Соски выделялись большими, темными, почти красными пятнами, отчего грудь казалась меньше, чем была на самом деле. Ровный, мускулистый изгиб бедра. Глубокий, сильный скат живота, уходящий вниз в густые волосы между бледными округлостями бедер.

Она села на кушетку и сказала:

— Бог ты мой, у меня аж колени трясутся. Только я к тебе прикоснулась, чтобы разбудить, как ты выпрыгнул, как чертик из коробки.

Я наклонился над столом.

— Чего ты хотела?

С невольным раздражением испуганного человека она ответила:

— А как, по-твоему, я сюда прокралась в темноте, чтобы ты меня в шахматы играть поучил, что ли?

Она вздохнула, легко откинулась назад, расслабилась и, раздвинув ноги, положила руку под голову локтем вверх. Ее тело представляло собой зрелище весьма специфическое. Оно, казалось, было создано исключительно для земных функций. Так распускаются некоторые большие цветы. Они явно предназначены лишь для этого процесса, но на них просто невозможно смотреть с чисто эстетической точки зрения.

Я дотянулся до стула, взял свою рубашку и бросил ей. Она поймала, взглянула на меня и сказала:

— Это своего рода послание, да? — Потом пожала плечами. — Ну, что же, это совсем не многообещающее начало, дружок.

Она натянула рубашку, которая доходила ей почти до колен, через голову и привстала, чтобы продернуть полы между ногами. Потом провела рукой по волосам и положила ногу на ногу.

— Хочу объяснить, почему я сюда пришла, Макги. Стоит мне ночью проснуться, как я уже не могу снова заснуть. И что-то меня толкнуло пойти сказать «привет» или «спасибо». Может, просто для того, чтобы потом было легче заснуть. Но тебе следовало бы знать, что я не собиралась трепаться об этом направо и налево.

Я сел верхом на стул, скрестив руки на спинке и упираясь в них подбородком.

— Я в этом не сомневался.

Она нахмурилась.

— Это, может быть, и не очень хорошо с моей стороны. Но я надеялась раскрутить тебя и упросить дать мне деньжат взаймы. Но действительно взаймы, честно. Два куска, а?

— Ладно.

Она наградила меня одной из тех гримасок, которую изображала, позируя Мейеру. Голос зазвучал взволнованно.

— Тогда я смогу поблагодарить тебя дважды, Трэвис.

— Того, что ты сказала уже, достаточно.

Она долго изучала меня.

— Слушай. Я знаю, вокруг полно мужиков, которые просто взвиваются, узнав, что девушка использовалась как приманка. Но, Трэвис, я и не собиралась пытаться отплатить тебе, навешав лапши на уши, честное слово. Я действительно хочу это сделать как следует, а я никогда не треплюсь попусту, разве каких-нибудь пару раз, да и то случайно. Может, это будет и не самое великое потрясение для тебя, но уж и не из тех, что скоро забываешь, можешь мне поверить.

— Ванжи, кончай подначивать меня, ладно? Ты роскошная женщина, и я не больно щепетилен. Я ценю этот жест, но не считай, что ты у меня в долгу и…

— В общем, так. Спасибо тебе, но не надо? Ясно. — Она зевнула. — Никаких обид, Трэв. Мне кажется, все зависит от того, к чему привык. Какой-нибудь дурацкий зануда, просидевший последние двадцать лет безвылазно за своей конторкой, наверно, счел бы, что я предлагаю величайшую ценность со времени сотворения мира, но, боюсь, такой мужик, как ты, да еще с такой яхтой, пополняет свой список, где и когда ему захочется. — Она встала, подмигнула мне, взяла со стола сигарету и закурила, помахав спичкой в воздухе, чтобы та погасла. — Мы ведь все еще друзья, мистер. Может быть, я даже не знаю… еще больше сдружимся после этого. Забавно иметь друга-мужчину. Мужики либо торгуются, либо норовят отхватить побольше. Вы с Мейером забавные, чокнутые выродки. У меня такое чувство, что… ну ладно, забудем.

— Какое чувство?

Она подошла поближе и встала прямо передо мной.

— Это глупо. Но мне почему-то кажется, что вы оба меня любите. Я лежала в этой огромной кровати и думала об этом. Вы знаете обо всем этом дерьме, в которое я вляпалась, и все равно такие милые.

Внезапно в ее янтарных глазах показались слезы. Губы задрожали, она отвернулась, отошла подальше и встала ко мне спиной. Потом хрипло, почти шепотом произнесла:

— Я в такое замешана, что лучше бы вам и не сидеть тогда под мостом. И если они меня снова найдут, то, может, это не так уж и плохо. Я вот когда проснулась, подумала, что вас ничего изменить не может. От того, что вы знаете, никуда не спрятаться. А ведь со мной все не так просто. Перед тем как я сюда прокралась в темноте, я все обдумывала, всякие дурацкие идеи. Ну, скажем, заплатить людям за свои делишки тем, что пойти в лепрозорий работать, если такие еще существуют. Сейчас появились потрясные лекарства, наверно, уже всех вылечили.

Я подошел, положил руку ей на плечо и развернул к себе. Она не поднимала глаз.

— Ванжи, мы тебя любим, даже если ты не моешь посуду. И мы бы постарались тебе помочь, если бы знали хоть немного побольше.

На мгновение мне показалось, что она сейчас все расскажет. Но она вздохнула и отвернулась.

— О, черт, Трэвис, это не так уж и позорно с моей стороны, скрыть от таких ребят, как вы, какая я дрянь. — Она попыталась подбодриться, криво усмехнулась и прибавила:

— Через год я уже обо всем этом забуду. Я научилась выкидывать все из памяти. Слушай, как ты думаешь, стоит мне заглянуть к Мейеру?

— Я думаю, твоя попытка будет такой же безуспешной.

— Да, ты, конечно, прав. Во всяком случае, мне кажется, что теперь я по крайней мере засну.

Быстро, по-сестрински, чмокнув меня в щеку, она удалилась.

Я выключил свет и снова устроился на кушетке, переложив оружие под подушку, где оно и лежало раньше. Мне ее ни капельки не хотелось, и я даже знал почему. Все уж было явно белыми нитками шито. Я все-таки по-своему старомоден. Пару раз у меня были нетривиальные отношения с женщинами с достаточным, так сказать, послужным списком, и из-за этого всегда было не по себе. Может быть, не стоило придавать большое значение тому, что дама слишком щедро раздавала себя до этого. Но у меня такое чувство, что существует какая-то определенная таинственная квота, причем для каждой женщины своя. Отдается она или продается, но стоит превысить какую-то норму, стоит X парам жадных рук крепко сомкнуться вокруг ее округлых бедер, как все меняется, и вместо меда она отдает кислятиной, глаза превращаются в стекляшки, сердце — в камень, а рот — в продуваемую ветром пещеру, откуда с каждым влажным вздохом долетает слабый запах смерти.

Я не хотел ее ни в коем случае. Но я мог бы полюбить ее. И желать ей добра.

Глава 5

Следующий день Ванжи начала с пожелания нам «доброго утра». Она стала более послушной и бодрой. А мы отплыли на север.

Когда днем Вирджиния пришла посидеть со мной в рубке, я спросил, решила ли она, что делать дальше.

— Слезть с этой посудины, Трэвис, когда стемнеет. Боже мой, стоит лишь какой-нибудь обезьяне меня встретить и упомянуть где не надо, что она видела Ванжи, как они тут же примутся искать. Не знаю, смогу ли я снова принять все это спокойно. Боюсь, у меня слишком много сил ушло, и если меня схватят, стану орать как резаная. Самое умное, конечно, это купить на эти две сотни билет на автобус. Отправиться куда-нибудь подальше, опять заделаться блондинкой и устроиться официанткой или еще кем-нибудь, пока хороший контракт не обломится, чтобы опять сбиться с пути праведного. Это то, что мне следует делать.

— Так в чем проблема?

— Есть что-то подозрительное в твоем спасательном бизнесе, Трэвис. Да и в самом тебе, твоей яхте и этом пистолете вчера ночью. И когда ты меня выловил из океана, то тебе и в голову не пришло позвать фараонов, и рот ты на замке держал. Я не знаю, кто ты на самом деле, знаю только, что не дешевка. Может, даже законник. Но ты знаешь, что делаешь, и, похоже, умен, хитер и хладнокровен.

Появился Мейер и спросил:

— Частная беседа?

— Нет, милый. Присоединяйся. Я тут твоему приятелю собираюсь кое-что предложить. Я за всю свою жизнь и десяти центов не скопила. А за последние два года тридцать две тысячи наличными отложила. Вы это, наверно, назовете грязными деньгами, но пусть только кто посмеет сказать, что я каждый цент из них не заработала. Это всего лишь небольшая часть того, что приносило дело. Я их хорошенько припрятала. Но я вам все выложу. Я работала с парнем, которого зовут Грифф, крутым, сильным и ловким. Сейчас он верит, что я отдала концы. Грифф знал, что я откладываю деньги, но понятия не имел, куда и сколько. Наверняка он будет их искать, возможно, уже перевернул всю квартиру вверх дном. И в вещах рылся, и в мехах, и в драгоценностях, и в цветном телевизоре, и в моем милом автомобильчике. Роет, небось, копытами землю. Я думаю, он там все на кусочки разнес в поисках денег. Но они действительно хорошо припрятаны. И если удача еще не совсем от меня отвернулась, то он их пока не нашел. С этим деньгами я действительно смогу сбежать, не то, что налегке. Но если Грифф денег не нашел, то наверняка следит за квартирой. Потому что откуда ему знать, вдруг я кому-нибудь рассказала, и этот кто-то придет за ними?

Во всяком случае, мне кажется, я смогу найти парня, который мне поможет ровно настолько, чтобы я успела войти и выйти. Это один буфетчик, которому можно доверять, у него для меня всегда анекдотик попохабнее находился. Во всяком случае, я смогу подобраться достаточно близко, чтобы выяснить, насколько велик риск.

— А что потом? — спросил я.

— Потом я вернусь и спрячусь здесь, на яхте. И скажу тебе, где деньги, а ты пойдешь и принесешь их мне, Трэв. И, разумеется, часть себе оставишь.

— Тебя интересовало, Ванжи, не связан ли я с законом. В данном случае связан настолько, чтобы не вызволять деньги, принадлежащие кому-то другому, и не тащить их тебе.

— Кому-то другому! — она сорвала темные очки и заглянула мне прямо в глаза. Этот темный янтарь был таким же безжалостным, пустым и жадным, как глаза больших хищных кошек.

— Мертвым они принадлежат, — сказала она. — Ты хочешь нанять бухгалтера, чтобы подсчитать, кому что причитается, и закопать деньги к ним в могилы? Хочешь жить в тревоге, ожидая, когда все мертвецы за ними явятся? Мой уход делу не помеха. Введут на мое место другую девушку. Послушай, это лишь крохотная часть всей прибыли, и она моя!

Я взглянул на Мейера и понял, что его это потрясло не меньше, чем меня.

— Тебе десять тысяч, — сказала она. — Ну, как?

— Мой обычный гонорар — это половина всей суммы. Если я ее вызволю, то есть если, конечно, за это возьмусь. Ну, об этом позже поговорим, когда ты вернешься.

— Если мне нужно будет возвращаться. А, может, я войду и выйду уже с деньгами. Половина — это чертовски большой куш, Макги.

— Да, но половина от ничего — это по-прежнему ничего.

— Милочка, — сказал Мейер, — с тобой может произойти все что угодно. Не будет ли тебе спокойнее, если ты изложишь все в письменном виде, запечатаешь в конверт и оставишь его на мое попечение?

Она коснулась его щеки.

— Ты замечательный человек, Мейер. Такой замечательный, что тебе придется донести на всех. А это прикончит моих подруг, сама же я окажусь в пожизненном розыске. Если я доберусь до своих денег, то пусть лучше меня считают мертвой.

— Зная, что твои… друзья продолжают убивать ради собственной выгоды?

— Люди везде умирают и по самым разным причинам, Мейер, и если я смогу выйти сухой из воды, то меня это больше не трогает.

Когда окончательно стемнело, она опустилась по кормовым сходням, одетая в черные брюки и белую блузку, в темных очках и белом шарфе вокруг головы, с моими двумя сотенными в заднем кармане, махнула мне на прощание и скрылась в ночи. Мейер перебрался к себе на «крейсер». Я проследил за Ванжи, запомнил номер такси, на котором она уехала, и, вернувшись, записал его. Потом закрыл все окна и двери на «Дутом флэше», зашел за Мейером, и мы отправились в китайский ресторанчик. Вернувшись на свою яхту, Мейер спустился вниз, достал портативную пишущую машинку и отпечатал на ней примерно такой текст:

«В течение двух последних лет мисс Беллемер, опытная двадцатишестилетняя проститутка, действовала в этом районе в составе некоей группы, занимающейся чем-то более выгодным и опасным, чем обычная проституция. В деле были замешаны три женщины. Можно предполагать, что две остальные выполняли те же функции, что и мисс Беллемер. Одну из них она называла Ди-Ди-Би, но это не точное имя. Создается впечатление, что каждая из рабочих групп состояла из двух человек: мужчины и женщины. Одно время она работала с человеком по имени Франки. Позднее ее партнером стал некто Грифф. Имена остальных сообщников пока неизвестны.

Логика подсказывает, что вся операция представляла собой нечто вроде игры на доверие, и ее успех зависел от умения женщин, участвующих в деле, привлечь клиента. Мисс Беллемер признала в косвенной форме, что она пожалела одну из жертв и предупредила, хотя и сознавала, что тем самым навлекает на себя большую опасность. По всей видимости, жертва все же пострадала. Судя по тому, что сообщники приговорили мисс Беллемер к смерти, можно предположить, что и с жертвами расправлялись путем убийства.

Были сделаны довольно прозрачные намеки о существовании некого единого управления всеми рабочими группами. По всей видимости, на сегодняшний день главарей двое. Оба мужчины. Один из них был шофером в машине, доставившей мисс Беллемер к тому месту, где ее, как им казалось, утопили.

Проверка, проведенная в таксомоторном парке, к которому принадлежит машина, увозившая мисс Беллемер из этого района, подтвердила, что она просила отвезти ее на Бровард-Бич. Это соответствует меткам на ее одежде, обнаруженным в тот день, когда ее вытащили из воды. Можно предположить, что она и Грифф живут в одном и том же доме или в соседних на Бровард-Бич. Она уехала в надежде нанять буфетчика, имя которого неизвестно, возможно, также работающего где-нибудь поблизости, чтобы забрать 32 тысячи долларов, отложенные ею из доходов с операций, проведенных в течение двух лет. Возможно, она попытается с помощью буфетчика выманить Гриффа из дома на достаточное время для того, чтобы достать спрятанные деньги и скрыться незамеченной.

Наблюдения и предположения, имеющие отношение к делу:

1. Мисс Беллемер проявила определенный актерский талант, который, по-видимому, был весьма полезен при ведении игры на доверие.

2. Серия однотипных убийств может оказаться успешной лишь в том случае, если у жертв нет ни друзей, ни родственников, предпринимающих интенсивные поиски.

3. В этот район приезжает много одиноких и преуспевающих мужчин с целью начать новую жизнь.

4. Беседуя с Мейером, мисс Беллемер между делом проявила хорошую осведомленность, касающуюся магазинов на островах Карибского моря, от Каракао до Больших Багамских островов, которые можно посетить во время круиза, но потом вдруг внезапно сменила тему.

5. Если сбросить тело в море, не возникнет никаких проблем в связи с исчезновением пассажира. Однако такая ситуация кажется весьма сложной с точки зрения организации.

6. Не так уж трудно представить себе, что несколько человек, подобных мисс Беллемер, проводящие одно убийство за другим, обеспечили себе какой-то способ понизить степень риска.

7. Операция продолжается и приносит немалую выгоду, что гарантирует быстрое и безжалостное истребление всякого, кто попытается поставить ее под удар.

8. По приблизительным оценкам размеров операции, предполагая, что сбережения мисс Беллемер составляют пятьдесят процентов от причитавшейся ей доли, а она получала двадцать пять процентов сбора с каждой отдельной операции, можно сделать вывод, что доход составлял примерно 400 тысяч долларов на три пары за двухлетний период. Возможно, что ей оставалось меньше двадцати пять процентов, и общая прибыль может подняться до трех четвертей миллиона».

— Мейер, — сказал я, — ты мыслишь нетрадиционно.

— И заодно, — с легкость отозвался он, — располагаю рядом потрясающих фотографий этой сучки.

— Ты забыл, что она стала было называть имя водителя, что-то начиная с «Ма»: «Макс», «Манчи», «Мануэль» или в этом роде.

— Забудь об этом. Я хочу другое дописать. Она сказала, что им с Гриффом приходилось по окончании дела залегать на дно. А в этом случае круиз — вполне подходящая идея.

— И еще один пункт. Так, догадка. Им пришлось завербовать и обучить новую девушку, чтобы та работала с Гриффом.

Мы как раз подошли к пункту, касающемуся ее ответов на заданные нами вопросы. Это было нечто почти материальное, клубившееся по полу кубрика между нашими стульями, испаряясь и воняя в теплом ночном воздухе. Я приберег свой дневной рацион табака. Вытащил из бокового кармана кисет, расстегнул молнию на нужном отделении и достал трубку «Шаратон», присланную мне много лет назад одной милой и благодарной клиенткой с хорошим вкусом. Форма трубки носит название «дублинский колокол». Прямые волокна, высокое качество. Перед тем, как послать ее мне из Лондона, клиентка набрала маленькие серебряные цифры на дверце сейфа. Двадцать четвертое июня, незабываемая ночь, короткий код, расшифровав который ее муж, сэр Томас, если бы он был в силах это сделать, бросился бы на поиски жены, которые закончились бы ударами хлыстом и апоплексией в начальной стадии.

Я аккуратно упаковал эту трубку вместе с «Эринморскими хлопьями». Всякий раз, перебирая по очереди свою небольшую коллекцию, я добираюсь до «Шаратона», и хотя это отличная трубка, чувствую себя немного не в своей тарелке. Я так и не смог полностью преодолеть свое ущербное сознание и принять двухсотпятидесятидолларовую трубку как нечто само собой разумеющееся. В другом отделении я держу щетки и спички. Я закурил. Колеблющееся пламя заплясало в воздухе.

Угловатая девичья тень, скользившая по пристани, остановилась у яхты. Послышался тоненький голосок.

— Привет, Трэз. Привет, Мейер.

— Здравствуй, Сэнди. Как поживаешь?

— Замечательно. А я и не знала, что вы вернулись.

— Когда причалили, уже темно было. Что новенького?

— Бабс родила. Близняшки, как док и предсказывал. Мальчишки-близнецы. Позавчера. А Барни ушел в море на полдня, на той неделе еще, в четверг, кажется, в водяной смерч угодил. Смерч прошел через транец на нос, покружился вокруг и чуть снова до Барни не добрался. Но никто не пострадал. Смерч только шрюнки[12] пообрывал, антенну кренделем завязал, всю оснастку неподтянутую поднял и унесся прочь. Вы бы послушали, как он об этом рассказывает, ей-Богу, ничего смешнее в жизни быть не может. Я тут Лью ищу. Вы его не видели?

— Нет.

— Я просто решила заглянуть, может, он с Тигром пьет. Если увидите, пожалуйста, передайте, что я дома. Да скажите, что доктор звонил из Орлеана. Он хотел зафрахтовать на завтрашний вечер яхту. Пассажиров будет трое.

Она скрылась в темноте. Мы слышали обрывки музыки, хохот в ночи, кто-то палил в боевике по телевизору. Мейер спустился вниз, вернулся с двумя стаканами пунша, сел, тяжело вздохнул и сказал:

— Стоит ли этим заниматься, вот в чем вопрос.

— Обсудим. Я-то знаю, за что проголосую.

— Я все это записал, чтобы внести ясность и собраться с мыслями. Она и понятия не имеет, как много нам тут наговорила. Может, этого и хватит, может, нет. Это уж скорее по твоей части. Ты знаешь, какие шаги предпринять дальше. А я нет. Если кто-нибудь вообще эти шаги предпримет. Будет ли рассудительный человек, зная факты и предположения, которые мы сделали, влезать во все это? Лезть ли за этой девчонкой в воду — тут вопросов не было, ты действовал инстинктивно. О чем сейчас речь идет, так это о жизнях людей из тех, что ходят вокруг нас. На глазах у тридцати человек девушку убивают ножом. Парень умирает от ран на тротуаре в Нью-Йорке, а прохожие мимо него проходят, как ручей вокруг валуна.

— И перед тобой кнопка, — сказал я. — Стоит тебе ее нажать, как десять штук твои, но десять тысяч китайцев умрут. И если человек настолько туп, чтобы попасться в мышеловку…

— И если дерево падает в пустыне, а вокруг ни души, производит ли оно шум?

— Мейер. Я передумал. Я собирался сказать «нет». Теперь я голосую «за». Я только подумаю еще насчет этого «нет» до завтрашнего вечера. У меня в сейфе достаточно капусты, чтобы до Рождества не думать о том, как бы подыскать работенку и разрешить чьи-нибудь маленькие проблемы. Но…

— Ты прав. Так в чем же загвоздка?

— Не ты ли мне сам говорил, что это опасное предприятие?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Наша Ванжи, какой бы умудренной опытом она ни была, вляпалась во что-то, что ее пугало. Постепенно она прозревала, пока в один прекрасный день не попыталась сорвать дело. Это импульсивное стремление разрушить все привело, по существу, к самоубийству. Подумай, Трэвис, насколько антисоциальной фигурой она была два года назад. По ее понятиям, мир был насквозь продажным и безразличным. Шлюха с детства, она знала, что главное — это выжить. Возможно, она даже по-своему гордилась, что оказалась на что-то способной. Пыталась убедить себя, что убийство ради денег — это просто замечательно, если удается потом с ними сбежать. Но за два года принадлежность к преступной группе подточила ее ложное представление о себе. И вот поэтому-то, дружок, у нас и появилась причина начать эту беседу. Женщина, ищущая себя. Старающаяся что-то объяснить, словно она свидетель в суде. Она так стоически перенесла свое падение с моста, потому что чувствовала вину, влекущую за собой наказание. И хотя она неустанно повторяла, что ничего нам не скажет про эти два года, маленькие обрывки из ее рассказа проскальзывали. Имена — Терри, Грифф, Ди-Ди — намеки и оговорки. Это была двухдневная исповедь, Трэвис. И…

Я вскочил, позабыв о том, что на «Джон Мейнард Кейнз» — яхте Мейера — низкий потолок. И стукнулся достаточно сильно, чтобы вокруг зарябило, а на глаза навернулись слезы. Мейер удивленно уставился на меня.

Придя в себя, я сказал:

— Слушай, может хватит упражнять мозги по поводу этой сучки, а?

— Что с тобой происходит все это время, а, Трэвис?

— Ровным счетом ничего!

— Сядь. Здесь все равно во весь рост не выпрямишься. Ты никогда не жил на таком крейсере. Уединенно, напряженно, дисциплинированно.

Я сел, ощупывая шишку на голове, потом заметил:

— Я десять дней выполнял обязанности лечащего врача этой дамы.

— Ну, не совсем так. Когда мы отправились на рыбалку, ты выглядел прекрасно. А теперь стал таким вспыльчивым.

— Я устал об этой суке разговаривать.

Я сверкнул глазами. И вдруг Мейер широко улыбнулся. На него просто невозможно сердиться. Он кивнул и хихикнул.

— Впрочем, я и сам вскоре догадался, отчего тебя так разобрало.

— Отчего же? Поведай мне, о мудрый человек.

— Опытный археолог с невероятным риском для жизни ныряет в подводную пещеру и возвращается с прекрасной статуэткой. Он настоящий знаток. Он хорошо разбирается в древнем искусстве. А эта и редкая, и красивая. Его сердце старого романтика готово из груди выскочить. А потом он ее переворачивает и видит на подставке странную надпись: «Сделано в Скрэнтоне, штат Пенсильвания». Так что она не имеет ни малейшей ценности. Дешевая безделушка. Но она так чертовски красива, что наш бедный археолог сидит и любуется, размышляя о том, чем она могла оказаться.

— Очень смешно.

— И немного грустно, малыш. Ты привык любить женщину как человека. Ты не думаешь о ней как о предмете, милостиво оставленном провидением для того, чтобы ты пользовался им для своего же удовольствия. Так что в этом смысле ты вовсе не женолюб. Но ты лелеешь мечту разгадать таинственную романтическую шараду. Друг, у тебя просто мрачное настроение. Ты прижался носом к витрине кондитерской, хотя и знал, что все сладости в ней — из папье-маше. Даже если ты ее разобьешь и налопаешься, у тебя живот будет болеть до скончания века. Может, лет пять назад ты бы попытался совершить чудовищную ошибку, пытаясь изменить эту сучку силой своей любви, потому что она так красива, сильна и даже умна по-своему. Теперь ты достаточно мудр, чтобы понимать: она слишком погрязла в свои грехах, чтобы ее можно было исправить, но это все равно приводит тебя в мрачное расположение духа, уныние и депрессию.

Я взвесил выслушанный диагноз. Потом откинул голову назад и расхохотался над самим собой. Смелый рыцарь отправился на подвиг, страдать и сражаться за латунное кольцо да обрывок кружев, вооружившись ржавой пикой, зная, что все что ему светит в случае удачи — новый поход в никуда.

— Добро пожаловать обратно, — сказал Мейер. — Так какова будет дальнейшая программа?

— Подождем и посмотрим, вернется ли она за помощью. Если вернется, будем играть без нот, по ситуации, помня о том, что надо расколоть ее полностью и заставить дать показание адвокату, который, в свою очередь, покопается хорошенько в законах, чтобы ей досталась минимально возможная порка. Если она не вернется, то тогда мы сами отправимся на поиски недостающих кусков, проведем широкую операцию и передадим этот сброд в руки закона.

— Мы?

— А как же без тебя, Мейер. Моих мозгов рядового на это не хватит.

— А мои упражнения мозгов?

— Уравновесят привычки Макги пробивать себе дорогу, стреляя и все вокруг круша. А если еще и поживиться удастся, то поделимся.

Глава 6

На следующий день в пять вечера я сидел на скамейке в коридоре полицейского участка на Бровард-Бич и, прождав минут десять, увидел сержанта-детектива Киббера, подвижного мужчину средних лет, с лицом фермера-арендатора, в коричневых брюках и выбивавшейся из них ярко-синей, спортивного покроя рубашке. Он вошел, сел рядом, спросил мое имя, адрес, род занятий. Я показал ему водительские права, выданные во Флориде. В графе «род занятий» там стоит: «консультант по спасательным работам».

— А как по-вашему, мистер Макги, кто она?

— У меня всего лишь подозрение, сержант. Вчера вечером у меня должно было быть свидание в Лодердейле с девушкой по имени Мари Боуэн. Первое свидание. И она не пришла. И, ну… черт побери, сержант, я просто не помню, когда меня в последний раз накалывали. Мы должны были встретиться в баре. А она так и не появилась.

— Адрес ее знаете?

— Я думал, что во время свидания узнаю. Мы как-то оказались вместе на одной вечеринке, и я помню, она говорила, что у нее здесь друзья какие-то или семья, что-то в этом роде. Так что когда описание неизвестной жертвы передали по радио и сказали, что никто ее опознать не может, я подумал, что может смогу, ну… удостовериться.

— Ее действительно до сих пор не опознали, зато нашли машину. Кто-то ее бросил на пустыре, в жилом квартале. Она была угнана прошлой ночью со стоянки у торгового центра где-то около одиннадцати. В это время ее владелец вместе с женой был в кино. «Олдсмобиль» этого года выпуска. Похоже, будто детки шалят. У нас тут такого добра достаточно. Она вся была чисто вытерта. Но для этого у самого тупого из деток ума хватает. Обычно, когда они угоняют машину, то действует целая компания, но один обязательно расколется. Так всегда бывает, ребенка не хватает надолго, чтобы держать такое в секрете.

Он открыл чистую страничку в своем блокноте, написал на ней что-то и протянул мне.

— Пойдите с этим на городское кладбище и отдайте записку тому, кто будет дежурить в морге. Это в шести кварталах к западу отсюда. Если это та самая ваша Мари Боуэн, позвоните оттуда мне, а если нет — спасибо за труд, будь там она или другая, это не особо приятное зрелище.

Я взглянул на записку и вышел. Меня как током ударило.

«Дай подателю сего взглянуть на Джейн Доу. Киббер».

Серая дама за стойкой приема посетителей указала рукой направо. Лестница, ведущая вниз, оказалась в конце коридора. Во Флориде мало домов с подвалами. А здесь — большой, пол покрыт линолеумом стального серого цвета. Бесцветный молодой человек сидел на стальном табурете и читал рваный «Плейбой» под свисающей сверху лампой. Он взял записку, скомкал и швырнул в корзину с мусором, потом встал, провел меня к массивной двери, с размаху открыл ее и включил свет. Это была небольшая холодная комнатушка с кучей труб и проводов на потолке. У них была странная система подачи воздуха, я такой раньше не видел. Стояли установки, напоминающие тяжелое оборудование для оффисов. Серые стальные двери около двух метров в длину и полметра в высоту. Судя по высоте, каждый из саркофагов был рассчитан в среднем на четыре тела, здесь их было три. Я увидел, как блеснул тусклый отсвет на краю ближайшего к выключателю саркофага с пятью ящиками.

Молодой человек взялся за одну из дверных ручек, поднял ее и вдвинул ящик вглубь, над отделением с телом.

Потом выдвинул полку, на которой лежал труп. Она легко выехала на роликах. Доехав до ограничительного штырька, лязгнула и остановилась. Тут же автоматически включилась встроенная система освещения. Весь свет был направлен на белую простыню, покрывавшую тело. Я почувствовал на лице холодок.

Он взял за угол простыни и медленно отвернул до самой талии, слегка сдвинув в сторону.

Наверно, они оставили глаз открытым, чтобы было легче установить личность убитой. Другую часть головы и половину лица с трудом можно было бы опознать. Казалось, она вообще не принадлежала человеческому существу. Внизу под простыней было нечто, не имеющее женских форм, только бугры, словно на плохо заправленной кровати, напоминающие о том, что на ней кто-то спал, а плечо с изуродованной стороны было странно и пугающе вдавлено.

Я посмотрел на этот глаз. Высохший, он всегда выглядит странно и кажется каким-то тусклым. Словно дешевый стеклянный глаз на чучеле совы. Он был того самого цвета, какого я и ожидал. Темнее янтаря. С зелеными крапинками вокруг зрачка.

Я взглянул на парня. Он стоял поодаль, глазея на ее грудь, которую вовсе и необязательно было открывать. Его нижняя губа сильно оттопырилась.

— Эй! — окликнул я его.

Он слегка вздрогнул.

— Да… вы можете опознать тело?

— Извини, нет.

Он снова прикрыл ее. Едва парень начал задвигать полку, как свет погас. Он вытащил дверцу и с шумом опустил, раздался щелчок. Когда мы направились к выходу, я спросил:

— А что ты себе живую не заведешь?

— Че? — Он выключил свет и захлопнул дверь. Потом вытер губы тыльной стороной руки. — А, друг, точно. Если бы нашел себе такую. Хоть ее и искалечили, видно что она была ух как сложена. Единственное, что осталось — буфера, так с этим у нее был полный порядок. Было за что подержаться, дружок. — Он сел, подмигнул, взял свой «Плейбой» и сказал: — Заходи еще.

Это случилось сразу после полуночи на улице в деловой части города. Владелец газетного киоска на углу оказался настоящим экспертом, из тех, кто предоставляет всем, оказавшимся в радиусе пятнадцати метров, возможность насладиться его анализом ситуации.

— Время ночное, друг, — рассказывал он. — Улица словно вымерла, все закрыто. Но вы же знаете этот город, она его с севера на юг пересекает, кто там только не проезжает, фонарей почти нет, и полно переулков. Я открылся довольно рано, вышел, осмотрелся и все просек. Эти ребятки мчались на машине, как полоумные, не глядя по сторонам. И прямо посреди квартала вдруг появилась эта женщина. По всему видать, набралась, выходит, покачиваясь, прямо перед их носом. А на такой скорости тому пареньку, что за рулем, и думать нечего было о том, чтобы остановиться. Так какой же для них был самый логичный выход? Что бы я на их месте сделал, а, друг? Мы бы с тобой рванули к тротуару и врезались бы в бортик прямо перед ней. Так? Но она видит несущуюся на нее машину и, вместо того, чтобы продолжать идти — а тогда все было бы в порядке — разворачивается и пытается двинуть в обратном направлении. Бам! Так вот. Он летел во весь опор и сбил ее в полуметре от тротуара, правой стороной угнанного автомобиля задел. Там еще осколки стекла валялись, где ее сбили, да полицейские кровь мелом присыпали или чем-то в этом роде. Я вычислил, что бедняжка метров десять пролетела. Они потом все шлангом смыли, но тогда утром видно было, где она ударилась, прямо напротив банка, под окном второго этажа. И отскочила от каменной стены, скользящий удар был такой… А приземлилась-то на тротуар уже мертвой, еще на пять метров дальше, так что и получается, как сообщили, в пятнадцати метрах от того места, где была сбита. Друг, могу что угодно против доллара поставить, что она, бедная, и не почувствовала ничего. Если здраво рассуждать, то ясно, почему следов от торможения не было и никто в машине удара даже не почувствовал. Полицейские понимали, что никакого смысла нет выяснять, насколько сильно она пострадала.

Однажды, лет пять или шесть назад, я ехал ночью в западном направлении по семидесятой дороге, прямой как струна, пустой абсолютно, и вдруг, откуда ни возьмись, крольчиха на дорогу выскочила. Ну, я ее и задавил насмерть, метров на пять отлетела, стукнулась о радиатор и на капот шмякнулась. Я резко на тормоза нажал и съехал в кювет. Почти на краю поля остановился, метрах в пятнадцати от шоссе, хорошо еще, жив остался. Я вам вот что скажу, когда на что-то живое наезжаешь, такой глухой звук раздается, аж сердце замирает. Но ни крольчиха моя, ни эта женщина так и не узнали, что их сбило.

Видимо, Ванжи знала, что ее собьют. Догадываюсь даже, что она могла ехать в той машине, которая ее сбила. И после того, как они ее высадили, стояла там, в тени, в ожидании, когда машина отъедет назад. А за спиной у нее стоял мужчина и крепко держал за локти. Наверно, им понадобилось отъехать на два-три квартала, чтобы набрать приличную скорость и быть абсолютно уверенными. А потом она увидела стремительно приближающиеся фары, может, мигнувшие пару раз, чтобы нельзя было их ни с кем перепутать, почувствовала, что ее держат крепко и, должно быть, постаралась обхватить убийцу ногами, но ее грубым толчком швырнули вперед с тротуара. Тот, кто ее держал, резко отскочил, чтобы его не забрызгало кровью, потом быстро свернул за угол, прошел полквартала, сел к себе в машину и спокойно уехал. Я думал о том, сломалась ли Ванжи на этот раз, умоляла ли их, просила, намочила ли штанишки, и пришлось ли им с трудом удерживать ее стоя, прежде чем швырнуть навстречу хромированной колеснице Джаггернаута[13]. Я чувствовал странную уверенность в том, что когда-нибудь кое-кто подробно расскажет мне, как это произошло. И отнюдь не по собственному желанию.

Ну, что же, пойдем дальше, благородный смельчак по имени Ки-Хоу-Ти?

Не стал ли этот мир чуть-чуть лучше без одной неряхи? А что, малыш, ты так сильно рассчитывал на очередную добычу на блюдечке с голубой каемочкой? Или твое сентиментальное ирландское сердце сжалось при виде милашки, одиноко покачивающей бедрами в танце без партнера? И откуда ты знаешь, что все это вообще не было ложью от начала до конца? Что она решила обмануть сообщников и заграбастать себе всю добычу, а те сбросили ее за это с моста? И вообще вся эта операция могла быть целиком придумана ей самой?

Наверно, единственную правду о ней я узнал там внизу, под давлением черной массы нарастающего прилива, когда запустил руку в волосы и почувствовал, как девичьи руки слабо обхватили в ответ запястье, а потом ощупывал ее формы, добираясь до перетянутых проводом коленей. Ну, ладно, значит, так это было, ощущение быстро уходящей из нее жизни, отчаяние, упрямый провод и спешка. Это было непросто. Хорошо себя чувствуешь, сознавая, что совершил такое. А потом, когда они хватают то, что ты спас, и размазывают по каменной стенке, чувствуешь себя изрядно задетым.

Итак, герой. Не отбивай хлеб у фараонов. Это их работа.

Но ведь где-то же плавают эти тридцать две тысячи. Им нужен новый хозяин. И две сотни ты уже в это дело вложил.

Когда Мейер позвонил, а потом вошел, было уже без четверти десять. Он протянул мне большой конверт и сказал:

— Мне для этого немало полюбезничать пришлось. Жена Хомера ждала, когда ее в кино сводят. Меньше всего на свете ей хотелось, что объявился какой-то там старый приятель по фотоклубу со своими проблемами. Как фотограф, Хомер удивительно ограничен в своих интересах. Печатает большие фотографии диких цветов с северо-востока. У него их тысячи. Но зато он классно работает в этой темной комнате.

Я вытащил снимки. Там был один большой. Я начал с него. Черно-белый на глянцевой бумаге с рамкой, вертикальный, примерно двадцать пять на тридцать. Снят с очень близкого расстояния, так что ее черты крупнее, чем в жизни. На этой фотографии — крупно — лицо от бровей до подбородка и чуть ниже, в три четверти, полуобернувшись к объективу. По фото, конечно, нельзя было определить, что именно она танцует. Она смотрела вниз, темные пряди волос свешивались, заслоняя от объектива часть щеки. Глаза были полуприкрыты.

Ванжи просто лучилась красотой. Ее выгодно оттенял и свет, по-особому падавший на лицо, и ее миловидность, и слегка размытый фокус. Казалось, она замечталась. Выбранный угол зрения особенно подчеркивал ее восточную внешность. Я долго изучал снимок.

— Шикарно получилось, Мейер.

— Я и не надеялся, что так выйдет. Тридцать процентов за рамкой. Когда-нибудь этот снимок еще принесет мне немного бабок. Тебе должно понравиться название, которое я для него придумал: «Невеста с островов».

Я вспомнил о том, что сделали камень и асфальт с большей частью этого личика, отложил фотографию и взялся за остальные. Там было четыре сильно увеличенных снимка, все десять на двенадцать, глянцевые, в фокусе. Это были те кадры, что он сделал, когда она начала позировать.

— Я решил, что эти больше всего подойдут для твоих целей, а, Трэв?

— Точно. А где маленькие, такие, чтобы в бумажнике умещались?

— Там же, в конверте из-под глянцевой бумаги. Точно такие же.

— Ага, нашел. Отлично.

— Трэв, тебе не кажется, что я мог бы чем-нибудь тебе помочь…

— Может, позже. Если мне удастся зацепиться. Я хочу найти какое-нибудь местечко, чтобы залечь и наблюдать. Когда буду готов обратиться к твоей помощи, позвоню.

— Только… будь осторожен.

— Никому еще не удавалось рассмотреть ее хорошенько и не оказаться в опасности.

Я посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого. Дотянулся до кнопки и включил маленький японский телевизор. В это время по свободному каналу как раз передают местные новости. Какой-то юный тип, гримасничая, протявкал международный выпуск. Один из тех, кто произносит вместо Вьетнам — «Витньям».

Вскоре добрались и до нашей девочки.

«Сегодня полиции Бровард-Бич, — произнес диктор, — удалось установить личность таинственной женщины, сбитой насмерть вчера ночью машиной. Поступил ответ на запрос об отпечатках пальцев. Они точно совпали с отпечатками мисс Еванжилины Беллемер, двадцати шести-двадцати семи лет. Последним значащимся в досье адресом был Джексонвилл. Однако не установлено, проживала ли она в этом районе. На ее счету несколько арестов за приставание на улице, проституцию, непристойное поведение, вымогательство и шантаж. Полиция ведет интенсивные поиски водителя, которого видели в ту ночь за рулем украденного автомобиля, и, согласно хорошо информированным источникам, собирается арестовать его в самое ближайшее время».

Я щелкнул тумблером и вырубил этого типа.

— Ну, и чего она там рассказывала, — спросил Мейер, — насчет того, что у нее есть надежная крыша.

— Проверь, может найдешь какие-нибудь подтверждения, но лично я сомневаюсь, что на это стоит тратить время. Стандартное соглашение, Мейер. Фараоны, стоящие на стреме, должны время от времени приводить несколько девиц, чтобы скамья подсудимых не пустовала. Девицы, в свою очередь, признают себя виновными, платят штраф и получают условный срок. Закон остается на высоте, а с точки зрения тех, кто правит порочным бизнесом, девицу, имеющую приводы в полицию, гораздо легче держать на крючке.

— Макги, слушая тебя, я иногда кажусь себе наивным.

— Оставайся таким же милым, как это тебе и свойственно. Одну партию успеем сыграть?

— Если пообещаешь не открывать игру этим королевским гамбитом и тебе достанутся белые.

Действие происходит на юге Бровард-Бич, вдоль дороги А-10. Старые мотели, ощетинившиеся неоновыми вывесками, пригнувшиеся к освещенным песчаным пляжам, расположенным вдоль всего побережья, перемежаются тут с магазинчиками самообслуживания, коктейль-барами, киосками с соками, пиццериями, магазинами уцененных товаров, ракушечными фабриками, конторами по аренде недвижимости, магазинами инструментов и хозяйственных мелочей, небольшими круглосуточно работающими супермаркетами, кабинетами нетрадиционной медицины и кегельбанами. И дорога вьется дальше в сторону городов-спутников, таких как Силвермур, Квендон-Бич, Фаравей и Калипсо-Бэй.

Я оставил свой почтенный «роллс-ройс» в стойле на привязи. Я не хотел привлекать к себе внимания, а моя старая «Мисс Агнес», как я назвал свою машину, была слишком заметна своим голубым свечением. В свое время я приобрел эту машину, которая в самое темное время суток была засунута каким-то маньяком в мусороуборочную машину.

Я ехал на «форде», взятом напрокат для обычных случаев, и остановил свой выбор на мотеле под названием «Бимини Плаз». Не знаю уж, было ли это в Силвермуре или Квендон-Бич, а, впрочем, какая разница. Просто он выглядел чуть побогаче остальных и в нем, если верить вывеске, были три бассейна, три бара и неповторимое пиво. Там не всегда легко найти свободный номер — обычная июньская проблема, сама собой разрешающаяся к июлю. Я взял лучший номер, большую комнату в том крыле, что выходило к океану. Там была покрытая кристалликами соли французская лоджия с окнами на море и другая, почище, — в сторону бассейна во внутреннем дворике. У меня были две двуспальные кровати, два карниза со шторами, застекленная душевая, огромный унитаз, биде, лед для коктейлей, кондиционер, цветной телевизор с пультом управления и лавандового цвета ковер с ворсом до колен. За девять долларов в сутки.

Повсюду висели зеркала. Одно, длинное, во всю спальню на высоте человеческого роста напротив двуспальных кроватей; по одному на дверцах шкафа и по обе стороны двери в ванную. Там тоже была зеркальная стена, и еще одна, поменьше, в спальне, в алькове, где стоял туалетный столик.

Видимо, архитектор надеялся, что это привлечет джазистов и бездельников, из тех, что жалуются на расходы в барах и, по-видимому, страдают нарциссизмом до такой степени, что готовы башмаки с себя снять, лишь бы обозревать собственную персону с ног до головы во всех стенах. Слабое место в этой концепции состояло в том, что не все проезжие коммерсанты — красивые люди. И это абсолютно не подходит для семейных номеров, так как к весу стройных куколок, возникавших в воображении тех, кто вешал сюда зеркала, следует прибавить суммарный вес, который пожелали бы сбросить папа и мама вместе взятые.

Расхаживая взад-вперед по номеру и разбирая привезенные с собой вещи, я постоянно краем глаза замечал свое отражение, которое никак не ожидал увидеть — кусок коричневого мяса, повыше среднего роста, ноги враскоряку и расхлябанная походка. Таков критически составленный портрет Макги-сана, надеющегося, что все драконы, которых ему придется убивать, окажутся не больше кокер-спаниеля, их зубы и челюсти притупятся от поедания храбрых рыцарей, а огненное зловоние, исходящее из пасти, выдохлось и выветрилось. В тихой комнате с искусственной прохладой, где зеркала населяли пространство множеством Макги, я старался выхватить из памяти нечто давно забытое и, наконец, вытащил на свет Божий то, что хотел. Шесть дней и ночей в гостиничном номере Лас-Вегаса с таким же невероятным количеством зеркал, как и тут, вместе с одной эмоционально неустойчивой наследницей, которая совершила страшную ошибку, отказавшись выйти замуж за полицейского из Сиэтла, но при этом наделив его властью поверенного в делах. Эти полномочия истекали через шесть дней, и он выложил весьма внушительную сумму за то, чтобы ее убили до того, как они истекут.

Вначале, когда мы туда вселились, то буквально не отходили друг от друга, не в силах расстаться ни в постели, ни вне ее. Но зеркала и вынужденное пребывание вместе постепенно развели нас в разные стороны, все дальше и дальше друг от друга. Она считала, что ее трагические и вовсе даже не смешные вспышки раздражения — просто признаки душевной глубины и тонкости, которые я был просто не в состоянии оценить. Мой юмор висельника оскорблял ее. Ей казалось, что любая шутка, любая попытка коснуться запретной темы, даже в самой обтекаемой форме — это оскорбляющее ее проявление тривиальности моего мышления.

К концу срока зеркала превратили нас в толпу трагических платоновских одиночек, и множество самодовольно ухмыляющихся Макги пересекались и наслаивались, проходя сквозь отражение друг друга в бесчисленных зеркалах, словно толпа незнакомцев, бродящих вокруг остановки в ожидании автобуса. После того, как беда, нависшая над очаровательной головкой моей клиентки, миновала, она со мной расплатилась. Это хорошо иллюстрирует то, как вынужденная интимная обстановка охлаждает чувства и желание снова в ней оказаться. В аэропорту она пожала мне руку, словно однокласснику, одарив беглым взглядом и рассеянной улыбкой, какими проводила бы знакомого, чьего имени в точности и не помнит.

Я мысленно дал самую высокую оценку дружкам Ванжи и решил не расставаться с невесомым стражем. Он легко умещается в боковом кармане брюк — кобура со встроенной пружиной крепится прямо к карману. Пистолет был изготовлен специально по моему заказу одним талантливым кубинцем. Сунь руку в карман, нажми кнопку, и он аккуратно влетает в руку. Снаружи револьвер совершенно незаметен, карман не оттопыривается. Во Флориде правила ношения огнестрельного оружия не менее любопытны, чем в любом другом месте. У меня есть акр твердой, как камень, земли в свиноводческом округе на севере Флориды. Налог на него составляет 4 доллара 11 центов в год. Исполняющий обязанности шерифа раз в три года возобновляет мне разрешение на ношение оружия. Во Флориде можно держать оружие в машине, дома или на яхте безо всякого разрешения. В некоторых местах его даже разрешается носить повсюду, но только открыто, чтобы постоянно было видно. Но вот чего полиция не любит, это когда его убирают с глаз долой.

Я не могу носить пистолет, чувствуя его слабую тяжесть на правом бедре, не испытывая легких угрызений совести за это идиотское театральное устройство. Ношение при себе оружия зачастую дело весьма полезное, дает мальчишке почувствовать себя впитавшим эрзац мужественности. Если парень страдает от чувства собственной неполноценности, ему приходится поддерживать свое сексуальное «эго» куда более специфическим символом мужской доблести. Это не относится к людям, чья работа заключается в том, чтобы убивать других, и использование пистолета для которых служит конечным звеном подобного дурацкого процесса. Это подручный способ исправлять ошибки. Так что единственно, где следует носить пистолет, это в той зоне, где малая степень утечки информации сочетается с высокой вероятностью совершения ошибки по невнимательности.

Я положил снимки Ванжи форматом десять на двенадцать под клетчатую бумагу, устилавшую ящик стола. Маленькие фотографии лежали в бумажнике. У меня был образец ее почерка: она расписывала пульку преферанса. Поверх карточки с наиболее откровенно завлекающей позой я написал, имитируя ее руку: «С любовью от твоей Ванжи».

Зеленые чернила. По-детски косой почерк. Кружок вместо черточки над «й» в слове «твоей».

Пора начинать. Я выглянул в окно на бассейн. Пятеро малышей хлюпались в огороженном веревкой лягушатнике. Я не слышал их криков. Зато до меня долетали сварливые окрики одной из коричневых юных мамаш, стоявшей на деревянном настиле. Кожа ее блестела от крема для загара. Поддерживая свои бикини, она орала на малышей, и при этом ее лицо становилось уродливо перекошенным. Другая молодая мама загорала на одеяльце с абсолютно безразличным выражением лица.

Порой необычные фрагменты реальной жизни причудливо сочетаются в уме. Они образуют коллаж, неизменный на несколько мгновений, и у тебя возникает такое чувство, словно ты стоишь на пороге чего-то гораздо более значительного, чем все остальное. Элементами такой картинки стал и сухой янтарный глаз Ванжи, и вопящие по ходу игры дети, и почти не ощутимый вес пистолета, и оттопыренная нижняя губа работника морга, и уже начавшее полнеть тело отдыхающей юной матроны, прикрытое таким крохотным обрывком ткани, что к ее выводку, того и гляди, незаметно прибавится еще одна светлая головенка.

Весьма возможно, что всё эти впечатления вторичны.

Благосклонная леди, подарившая очень дорогую трубку, сделала мне еще один ценный подарок. Когда она стала настаивать на том, чтобы я почитал стихи У. Х. Одена[14], я сперва решил, что она тронулась. В конце концов мне надоело ее вышучивать, и я обнаружил, что был не прав. Дамочка оказалась не тем, чего я ожидал. И теперь эта составленная из кусочков сцена вызвала из памяти один из непочтительных отрывков Одена:

Вечно тянется смерти рука

К тем, кто юн и наивен пока,

И всегда при деньгах,

И с синицей в руках,

Или к тем, кто грешил не слегка.

Глава 7

«Кукольный домик» на набережной в Бровард-Бич. Это был торговый центр, состоявший из множества дорогих магазинов. Я поставил машину и вошел в один из них. Там было тихо и прохладно, пахло тканями и духами. Светильники посылали рассеянный свет на витрины и манекены. Проходя мимо, я попал в луч «электронного глаза». Тут же где-то звякнул звоночек, и появилась молодая женщина.

Она была темноволосая, стройная и хорошенькая. Ее свободное платье для беременных так хорошо поддерживалось изнутри, что трудно было ошибиться.

Еще не было и полудня.

— Доброе утро, сэр. Чем могу быть вам полезна?

Я знал, что ее беглый взгляд уже оценивающе скользнул по одежде, выбранной с расчетом произвести особое впечатление. Мне нужно было показаться обладателем больших нелегких денег, из тех, что прибывают сюда на своем кече[15] или яхте. Корабельные ботинки, штаны цвета хаки, темно-зеленая шелковая рубашка спортивного покроя, тонкий край бледно-желтого шейного платка у самого горла, белый хлопчатобумажный пиджачок с деревянными пуговицами небрежно переброшен через руку. Мне гораздо лучше удается маскировка под строителей и рыбаков, но со временем пришлось выработать в себе талант, присущий стукачам и актерам, достаточно убедительно имитировать того, кто должен был бы носить такую одежду. То, что было на мне одето, подразумевало добродушные отговорки, приятные манеры и такой вид, словно я могу купить эту часть города целиком, если несколько надежных людей шепнут в кулуарах, что это выгодно.

Я улыбнулся и, глядя продавщице прямо в глаза, сказал:

— Мило. Очень мило. «Кукольный домик» полон куколок.

На минуту внимательная вежливость отодвинулась на второй план.

— Я на седьмом месяце; не думаю, что это повод для комплиментов.

— Вы должны работать? Или вы владелица?

— Меня наняли помогать. А владелица — мисс Гейтс. И мне полезно поработать, благодарю вас. Это уже не первый мой ребенок.

— Что ж, эту маленькую нотку гордости вы честно заслужили. Я-то подумал, что вы ждете первенца.

— Ну, что ж, спасибо. Благодаря вам у меня будет прекрасный день. Вы ищете подарок кому-нибудь?

— Нет. Как-то получилось, что передо мной встала довольно странная проблема. Может, я сейчас и теряю время. Как правило, я очень занят.

— Вы не одиноки.

— Возникла проблема из-за плохой памяти на имена. Год назад я причалил в вашем городе. В то время здесь жил один из моих друзей. Сейчас он переехал. Он собрал тогда небольшую компанию, мы пили на яхте, и все это переросло в долгую и шумную вечеринку. Среди этих людей была одна девушка, с которой мне очень хотелось бы встретиться снова. Тогда она была не одна. Но… вы же знаете, как это происходит… Она дала мне знать, что будет рада, если я позвоню ей в свой следующий приезд. Подарила мне свою фотографию. Я так понимаю, что снимок был сделан для какой-то публикации. Я бросил его в ящик стола у себя на яхте. Сегодня утром у меня полчаса ушло на то, чтобы раскопать его. Но имя никак не мог вспомнить. Я копался в своих воспоминаниях. И вот на что набрел. Как-то раз я случайно услышал ее разговор с моей подружкой. Она назвала свой любимый магазин одежды в Бровард-Бич. «Кукольный домик». Вот я и решил, что воспользуюсь этим крохотным шансом. Может, у вас знают, как ее зовут.

Я вытащил маленький снимок, тот, что с дарственной надписью, протянул ей и проследил за ее реакцией, когда она поднесла его поближе к одному из светильников. Рассмотрев, она бросила на меня быстрый взгляд. По-видимому, ее что-то взволновало. Потом она сказала:

— Она не из постоянных посетителей. Но заходит довольно часто. Ею всегда Андра… то есть, мисс Гейтс занимается.

— А как мне найти мисс Гейтс?

— Она у себя в кабинете, сэр. Если вы несколько минут подождете, я могу сходить и узнать.

Стало прохладней. Продавщица открыла и захлопнула за собой дверь. Я стоял, глядя на глянцевое стилизованное лицо пластмассового манекена. Он стоял на круглой подставке, возвышавшей его почти до уровня моего роста. Руки пластмассовой девушки были выгнуты так, словно только что у нее выхватили банджо, но она еще не успела среагировать. На ней была короткая рубашка из грубой синей ткани с огромной латунной молнией от горловины до самой кромки, вверху, у выреза, молния была закреплена маленьким латунным висячим замочком, а внизу к подолу пришита пружина, и на ней аккуратно закреплен ключик от этого замка. Светильник над головой освещал ее прямые, густые, бледные синтетические волосы.

— Солнышко, — сказал я ей, — твое послание дойдет до цели. В один прекрасный день какой-нибудь пластмассовый паренек отстегнет ключик и снимет твои пластиковые оковы.

Я справедливо полагал, что сильно рискую. Ванжи говорила о своем милом автомобильчике, о квартире. И если у нее уже были приводы в полицию, и она играла в тайные и опасные игры, то вся ее собственность была переписана на другое имя. Иначе полиция очень быстро раздобыла бы ее адрес.

Бесшумно ступая по ковру, появилась маленькая мама и протянула мне снимок вместе с карточкой из плотной бумаги. Еще раньше я слышал стук пишущей машинки. На карточке было напечатано: «Мисс Тами Вестерн, 8000 Кав Лейн — квартира 7Б, Квендон-Бич».

— Извините, что заставила ждать вас так долго, сэр. Так как мисс Вестерн всегда платит наличными, то мисс Гейтс пришлось просмотреть всю картотеку доставки. Это где-то в пяти километрах к югу от города.

— Большое спасибо.

— Мы рады, что могли помочь вам, сэр.

Я двинулся было к дверям, но потом вернулся.

— Это конечно, не мое дело, но ведь мое появление здесь должно было принести вам сегодня успех. А я оказался невыгодным клиентом. Может, будет лучше, если я куплю что-нибудь?

— Я буду рада подождать, пока вы выберете, сэр.

— Давайте, давайте, выкладывайте, что у вас на уме, и почему этот снимок так вас расстроил?

— Я даже на знаю, кто вы… — внезапно она умолкла и поджала губы. — Может, вы со мной и дела иметь после этого не захотите, мистер…

— Макги. Трэвис Макги.

— Миссис Вустер. Карина. Вы производите впечатление человека, который всегда сможет выкрутиться, мистер Макги. Этот снимок — своего рода послание. Вы не знали ее в повседневной жизни, но провели с ней вечер. Тут больше нечего говорить. Не хочу потерять постоянного покупателя.

— Я был просто околдован. Мы пили с двух часов не переставая. Крепкие напитки с шампанским, один к одному. А они прибыли на борт часам к шести. Если вы никогда не пробовали этот волшебный напиток…

Она засмеялась.

— Конечно, пробовала. Все видится в таком милом свете.

— Потому-то ее имя и выпало из моей памяти. Мне кажется, она работает где-то в сфере развлечений. Ну, судя по снимку.

— Мистер Макги, вы загнали меня в угол. Но не хочу выносить никаких суждений. У нее очень милое лицо и хорошая фигура. И мы можем гарантировать вам, что она прекрасно одета. Но сделайте лишь одно, взгляните снова на этот снимок. И при этом задумайтесь над тем, что она вовсе не поет и нигде не танцует, и не играет в театре или в мыльной опере. И скажем так: она раздает немало таких фотографий.

Я снова взглянул на карточку.

— Миссис Вустер, возможно вы спасли меня. Я мог влипнуть в очень неприятную историю.

Она понизила голос.

— Если бы был хоть один шанс из ста, что я ошибаюсь, самый маленький шанс, я бы держала рот на замке, поверьте. Но примерно пять месяцев назад она была здесь как-то с одной рыженькой подружкой. Они долго сидели в ресторане и много пили. Подружку звали Ди-Ди или Би-Би, что-то в этом роде. Потом они зашли к нам и отправились в комнату для подгонки одежды. Там была еще одна хорошая посетительница. Но она сказала что-то такое, что задело рыженькую. Я бы сказала, что рыженькая… получила лучшее воспитание, чем мисс Вестерн. Но видимо решив как-то отомстить покупательнице, эта рыженькая, которая до этого спокойно сидела и ждала, пока мисс Вестерн подгонят костюм по фигуре, вдруг вскочила и… словно цирковой зазывала или что-то в этом роде, стала изображать торговлю с аукциона, поглаживая мисс Вестерн, поворачивая ее и так, и этак и… демонстрируя ее прелести. Она объявляла, сколько стоит то и это… нечто настолько неприличное, что я в жизни не слышала ничего подобного. Мисс Вестерн просто покатывалась со смеху. А та, другая посетительница, шокированная, выбежала в слезах. И они… они не шутили. Это было так, словно совершенно внезапно они обе вдруг превратились во что-то такое, чего здесь никогда раньше не видели. И когда они обе уходили, то просто тряслись от хохота. А когда мисс Вестерн пришла сюда в следующий раз, мисс Гейтс попросила, чтобы она никогда больше не приводила свою подругу. Она восприняла это как должное. А вы просто не похожи на человека, который… который хочет разыскать девушку такого сорта. Ой, извините, которому нужно ее найти…

— Теперь вы помогли мне благополучно начать день. Но что заставило женщину выбежать в слезах? Нехорошие слова?

— Эта рыжая сделала несколько безобразных сравнений. Андра навестила ту покупательницу, извинилась перед ней и сказала, что никогда не допустит, чтобы рыженькая переступила порог ее магазина. Но она так больше и не пришла сюда.

— Боюсь, после этого вы единственный мой друг в этом городе, — сказал я.

Она вздохнула.

— Знаете, это неудобно. Но… У меня есть на примете прекрасная девушка. Сейчас она гостит у сестры в Чикаго. Будь я на вашем месте… то есть, я хочу сказать, что если бы я была мужчиной, заехавшим сюда всего на несколько дней… а вы наверно как-то связаны с яхт-клубом. У них есть бассейн, и теннисные корты, и тому подобное. Там вас хорошо встретят и можно чудно отдохнуть. Но вот чего бы я не стала делать, так это бродить по Сэнд-Элли. Это такая полоса вдоль всех пляжей. И она из тех, о которых говорят: «открыта для широкой публики». Скажем так, что там много разных девушек того же сорта, что и Тами Вестерн. И там подают довольно странные напитки.

Если ехать на юг по дороге А1А, то справа окажутся упорядоченные и неогороженные жилые районы. Тут же паркуются пустые трейлеры, ярко вспыхивая на солнце алюминиевым блеском. Другие трейлеры становятся в тени, выбирая место попросторнее и поближе к воде. Переходящие друг в друга жилые массивы вызывают смутное воспоминание об игре в «монополию». Самые невероятные группы многоквартирных зданий. Странно выстроенные конгломераты бесчисленных квартир.

Я отыскал Кав Лейн в полутора километрах к югу от «Бимини Плаза», свернув с А1А между торговым центром и мойкой машин. Через два квартала к западу характер застройки менялся от чисто деловой к жилой. Дом № 8000 оказался где-то в середине четвертого квартала и выглядел гораздо привлекательнее, чем я предполагал. Зелень в кадках, каждый этаж окантован белой полоской. Десять подъездов, по четыре квартиры в каждом — А, Б, В и Г, — но расположены они были словно спицы в колесе, на разных уровнях, так что каждая была отделена от остальных и напоминала об отдыхе у моря.

Небольшая табличка советовала обращаться за информацией о сдаче квартир к Ховард Рилти, три квартала на восток. К ней были прибиты крючки, и на них висели серые таблички с белыми буквами: «Квартира сдается».

Миссис Рилти сидела в конторе. Это была худая и болезненная молодая женщина в очках с очень толстыми линзами, в ярко-желтой блузке и таких же ярких розовых шортах.

— Дом номер восемь тысяч, — сказала она, — не хуже любого другого на побережье. По нему видно, что может сделать действительно умный архитектор. Но до того, как мы потратим свое время, мистер…

— Макги.

— А меня зовут Битси Рилти. Учтите, что квартиры сдаются не менее чем на три месяца. Сейчас у нас пять свободных, и, можете мне поверить, это весьма необычно. Летняя плата за самую дешевую из них составляет девяносто пять долларов в месяц, за удобства платят отдельно. В сумме это будет сто тридцать пять долларов со скидкой с первого ноября по первое мая. Вас это не пугает?

— Нет.

— Никаких детей и домашних животных. Вас двое?

— Только я один.

Она подвела меня к стенду, где было изображено что-то вроде макета Кав Лейн, размером метр на три, со всеми дорогами, подъездами к зданиям, огороженными палисадниками. Кусочки фанеры были вырезаны по форме десяти подъездов, прибиты к стенду и выкрашены белой краской. С крючков, прикрепленных к каждой из квартир, свешивались ключи. К пяти из сорока были привязаны красные ярлычки.

На низком столике под стендом стоял трехэтажный макет одного из подъездов с четырьмя квартирами, мебелью, маленькими человечками, игрушечными собачками и спортивной машинкой в гараже.

— Они немного различаются, — сказала Ритли. — В другой половине квартиры спланированы несколько иначе. Но, в общем, они устроены так. В каждом отделении подъезда Г — это однокомнатная с раздвижными кроватями, В — маленькая двухкомнатная, как эта, Б — тоже двухкомнатная, но побольше. А — большая трехкомнатная квартира. Центральное отопление, духовка, туалет и душ, ковры на стенах, драпировка из стекловолокна, внутренний дворик с дачной мебелью, все полностью обставлено.

У нас сейчас есть, минутку, дайте взглянуть, одна А, две Б и две Г. Так что, называя цену В, я только потеряю время. До первого ноября Г стоят девяносто пять, а Б — сто шестьдесят два пятьдесят. Двести двадцать за весь сезон. Раз вы один, то, как я понимаю, А вас не заинтересует. Плата за два месяца вперед.

— А как насчет обслуживания?

— Прислугу вы нанимаете сами. Но, конечно, мы по мере сил постараемся вам помочь.

— Я бы хотел взглянуть на одну из Б.

— Если… вы сможете снова подойти сюда к четырем часам, до этого меня некому заменить…

— Я не собираюсь воровать светильники, столовое серебро или телевизор, — сказал я, вытаскивая бумажник.

— Понимаю, мистер Макги. Просто это…

Я дал ей пятидесятидолларовую купюру.

— Почему бы вам просто не запереть это помещение на некоторое время. И, если это действительно все так хорошо, как вы рассказываете, я потом вернусь и заплачу вам с учетом аванса за два месяца вперед. Хорошо?

Искаженные толстыми линзами глаза оглядели меня изучающе. Потом она кивнула и сказала:

— Вот. Возьмите свои деньги. Мне кажется, что квартиры типа Б с нечетными номерами немного лучше, чем с четными. Здесь 2Б и 5Б. Вот ключ от 5Б, мистер Макги.

Она сняла его с крючка и протянула мне.

— Только поскорее возвращайтесь, — улыбнулась Битси Рилти.

Я наклонился над макетом и спросил:

— Там такая же планировка?

— Да, точно такая же.

Я постоял, посмотрел, размышляя, о чем бы еще спросить и моля судьбу послать мне телефонный звонок. Минуту спустя, когда мне волей-неволей пришлось бы уйти, судьба сжалилась и послала мне почтальона.

— Заказное письмо, миссис Рилти.

Стоило ей только выйти расписаться, как я вскочил, сорвал с доски ключ от 7Б и повесил на его место 5Б. Поменяв их, я отправился к двери, сказав по пути:

— Благодарю вас. Я вернусь очень быстро.

Я свернул к подъезду. Припарковал машину у ограды напротив 7Б. Я понимал, что малейшие признаки тайного посещения навлекут большую опасность, поэтому спокойно подошел к входной двери, вставил ключ в замок, открыл и, решив, что так будет более естественно, оставил ее полуприкрытой. Судя по затхлому воздуху в небольшой прихожей, квартира была пуста. Действительно, это было очень приятное жилище. Но очень жаркое. Несколько минут спустя у меня уже пот со лба стекал. Мне не потребовалось много времени, чтобы убедиться: вынесли все. Ни мехов, ни драгоценностей, за исключением поддельных. Огромное количество белья, красивой одежды и вечерних платьев. Туалетный столик, полочка в ванной и аптечка настолько переполнены, что можно открыть целый магазин с лекарствами и отделом косметики. Никаких чемоданов ни на одной из верхних полок в стенном шкафу. Но зато около сорока пар туфель. Ни намека на какие-либо бумаги, пластинки или фотографии. Но зато хорошая стереосистема и целый ящик кассет с музыкой во вкусе Ванжи. В помещении было чисто и аккуратно, свежее постельное белье, кровать заправлена, новые полотенца на вешалке. Но на деревянных поверхностях уже образовалась тоненькая пленочка пыли. Из окна кухни я увидел пустой гараж. Улику я обнаружил в гостиной, когда наклонил обитый тканью стул и взглянул на него снизу. Обивка и окантовка были сорваны и болтались сбоку, просвечивал каркас, быстро ржавеющий от летней сырости.

Одно из двух — либо Грифф нашел припрятанный ею сверток, либо решил, что в квартире его нет. Или третий возможный вариант, кто-то заставил ее в точности описать место, где она спрятала деньги. Женщина по фамилии Беллемер умерла, и притом при загадочных обстоятельствах. Другая женщина по имени Тами Вестерн уехала. Машина и вещи исчезли. Когда квартплата перестанет поступать, управляющий упакует остатки вещей и сдаст в магазин. Определят примерную стоимость вещей, и все будет распродано. Если у девушек кончаются деньги, то не возникает никаких проблем. Они просто собирают вещи и уезжают.

Еще несколько минут, и я буду выглядеть так, словно в одежде постоял под душем. Не успел я выйти в прихожую, как дверь распахнулась. Он был широкоплеч. Лет эдак тридцати. В оранжевых плавках размером с ремешок. Ноги, как у футбольного защитника. В темных очках. С полотенцем на шее. Черные вьющиеся волосы на макушке, тяжелый, мощный затылок и полное отсутствие волос на других частях тела, не считая бледной поросли на загорелых икрах. Слишком большой живот, но зато такого густо-коричневого цвета, что вполне позволял сохранять имидж пляжного плейбоя. Челюсть лопатой и странно поджатые узкие губы.

— Что тут происходит, черт побери?

— Хороший вопрос, дружок. Я и не думал, судя по тому как они тут ведут дела, что у них хватит ума предложить мне снять квартиру до того, как истекла квартплата предыдущего жильца. Дай-ка мне выйти из этой душегубки.

Он посторонился, я подергал дверь и убедился, что она заперта.

— Ты накололся со всей этой бодягой по съему квартиры, приятель. Тут одна курочка живет, уехала сейчас на время.

Я, нахмурившись, взглянул на ключ и показал ему.

— 7Б. Эта девица в конторе дала мне его. Я сперва пытался 5Б открыть, она, кажется, так сказала. Потом посмотрел на ярлык и пошел сюда.

— Значит, просто ключи перепутали. Я вижу — машина. И дверь открыта. Вдруг тут все обчистили? Здесь такое частенько бывает.

Из-за стены, со стороны внутреннего дворика, раздался сонный девичий голос:

— Ты че, Грифф, с кем-то трепешься? Кто там, детка?

— Да просто парень по ошибке зашел. Они там охренели вконец, сунули ему ключ от квартиры Тами. Я ему сказал, что она всего лишь на время уехала. Мак не показывался еще?

— He-а, не звонил даже. Ну, так че там?

— Ладно, — сказал я, — спасибо, что помогли разобраться. Слушайте, а вообще-то здесь можно нормально жить?

Пожав плечами, он захохотал, сотрясая груду мяса.

— Так это зависит от того, в какие игры играешь. Спокойно, никто не лезет. Никто никого не беспокоит. Дети тут под ногами не путаются. Пляж большой совсем рядом, метров пятьсот отсюда в южном направлении, в общем, даже сейчас тихо. Если ты, парень, один, так это то, что надо.

— Работаете где-нибудь здесь поблизости?

— Ладно, друг, увидимся, — сказал Грифф и потащился к выходу во дворик, туда, откуда раздавался девичий голос.

Вытерев лицо полотенцем, он вышел и захлопнул за собой дверь, даже не обернувшись. Я отправился обратно в контору.

— Ну, не правда ли там очень мило? — сказала Битси.

— Обстановки только побольше, чем я предполагал, — ответил я, протягивая ей ключ таким образом, чтобы она сразу заметила ярлык.

— Но… но… Ох, Боже ты мой, вы, наверно, наткнулись на кого-нибудь? Кто у нас там? — Она пробежала ногтем по картотеке жильцов. — Мисс Вестерн. Но я же вам сказала, 5Б!

— Туда я и отправился. Но ключ не подошел. Тогда я взглянул на ярлык и вижу — он от 7Б, ну, я и решил, что вы ошиблись. Не волнуйтесь. Ее там не было. Какой-то парень по имени Грифф, он, видимо, в 7В живет, заметил мою машину и открытую дверь. Он и наставил меня на путь истинный.

— Она частенько уезжает, — заметила Битси, направляясь к стенду. Потом сняла ключ с крючка 7Б и сказала:

— Вот этот я должна была вам дать. Черт! Это, наверно, когда Фред здесь убирался, то задел стенд ручкой щетки или еще чем-нибудь, а потом развесил все неправильно. — Она остановилась у стенда, проверяя остальные ярлыки.

— По-моему, все остальные в порядке. Хотите 5Б посмотреть?

— Да, нет. Там такая же планировка, как и у мисс Вестерн?

— Да, только цветовая гамма, естественно, другая.

— А она давно здесь живет?

Она снова взглянула на карточку.

— Почти два года.

— Ну что ж, она содержит квартиру в чистоте и, видимо, аккуратна.

— Вы спрашивали насчет прислуги. У мисс Вестерн приходящая горничная. Мы наводим справки, чтобы знать, кто имеет право заходить в дом. Вас это интересует, мистер Макги?

— Очень. Есть еще одно место, которое я должен осмотреть, просто потому, что пообещал, но мне кажется, я остановлюсь на 5Б.

— Тогда вам лучше поспешить. У нас даже в это время года квартиры долго не пустуют.

— А на сколько времени можно ее оставить за собой, если я не буду забирать свои пятьдесят долларов?

— Давайте посмотрим… раз у нас сегодня вторник, то до полудня в субботу. Если вы ее снимете, деньги будут зачтены в квартплату. Вам нужно будет доплатить… еще двести восемьдесят четыре доллара семьдесят пять центов, считая налог и сорок долларов в залог за сантехнику. Мы ставим ее на обслуживание на ваше имя. Но с телефоном будете разбираться сами.

— А вы мне не подскажете, как зовут горничную?

— Разумеется. Я запишу ее имя и адрес на обороте вашей квитанции.

Я завел мотор и включил кондиционеры на полную мощность, так что две воздушные струи ударили в лицо. Перед тем, как уехать, прочел имя горничной. Миссис Норин Волкер, 7930, Пятидесятая улица, Арлентон, 881-6810. Потом сунул листок в бумажник, отъехал и из магазинчика на углу попытался набрать ее номер.

— Норин вернется шестичасовым автобусом, она сегодня работает, — ответили мне.

Вторую половину дня я провел, чередуя бары и коктейль-холлы. О том, что они из себя представляют, можно было догадаться снаружи по тем названиям, которые им дают, но до конца быть уверенным нельзя. Нужно войти. Выпивку можно и не заказывать. По крайней мере в тех, где все ясно с первого взгляда. Достаточно поискать какое-нибудь вымышленное имя в телефонной книге, назвать себя и уходить. Меня совершенно не интересовали простонародные забегаловки, с доносящимися от соседей запахами и местной торговлей с огромными табличками об отпуске в кредит, добродушным дядькой-буфетчиком и общей беседой, в которой принимают участие все, кто сидит в баре, и, как правило, парой толстых женщин по имени Мирт, Сейд или Пирл, грузно опирающихся на край табурета, потягивающих свое сцеженное пиво и трясущихся от хохота.

К половине шестого я нашел четыре вполне подходящих заведения. Они все были примерно в трех километрах от Кав Лейн: «В пять часов у Лолли», «У камелька», «Добавка» и «У Раймона».

Они были все похожи друг на друга. Мягкий полумрак, чистые бокалы, завернутые в салфетку бутылки, форменные куртки барменов, ковры, отсутствие телевизора, интимные и темные уголочки, запах выгодной и профессиональной работы. И была в них еще одна черта, которую я искал. То, что затылком чувствуешь. Ощущение принадлежности к какой-то высшей категории. Я выпил во всех четырех. Плимутский джин со льдом. В «Полли» и «У камелька» порции были поменьше, а цены повыше. В «Раймоне» немного лучше. В «Добавке» джин стоил всего доллар. И наливали его от души в небольшой бокал без ножки, с толстым дном, причем, по моим оценкам, не менее семидесяти граммов. Поданный в коричневой мисочке сыр был острым и вкусным. В уголках, склонившись друг к другу, сидели парочки, которых обслуживали официантки в облегающих белых платьях и белых босоножках на высоких каблуках. Стройная девушка с темным загаром и белыми как снег кудряшками, в вечернем платье, где лишь два слоя тонкой сеточки прикрывали грудь, такую же коричневую, как и руки, тыкала пальчиками в маленькое позолоченное пианино, приподнятое на помост под розовым пятном света позади бара, шевеля губами в такт музыке. Двое румяных мужчин в строгих, делового покроя, костюмах оживленно спорили о поставках провизии какой-то шведской корпорации. У ближайшего ко мне бармена была мордашка молодого и хорошо откормленного хорька. Я оставил ему лишний доллар за один-единственный бокал, чтобы мой образ надолго запечатлелся в его памяти. Это был бар при хорошем мотеле. Я прошел туда и, как бы между делом, поболтал с регистратором, выглядевшим достаточно солидно.

Когда я подвел его к своему главному вопросу, то уже знал, что в ведении управляющего находятся столовая и подача напитков в номера, но «Добавка» работала по концессии.

Теперь я уже не сомневался. В «Добавке» должны были заниматься побочной деятельностью. Случайный посетитель получает приличную выпивку и хорошее обслуживание в элегантном окружении. Главное — покрыть издержки. Основная прибыль будет поступать из другого источника, от богатых и опрометчивых. Надо только присмотреться к ним, отобрать подходящих, нащупать уязвимую точку и осторожно подвести к нужной оббирающей их на заднем плане машине. Шлюхи или мальчики, кости или карты, все, как и везде. Основное действие шло где-то в других местах, в других залах. Подобные трюки встречаются где угодно, от Лас-Вегаса до Чикаго, от Макао до Монтевидео. Только кое-где поставлено на более высокий уровень, чем в других местах. Электронные технологии весьма повышают эффективность.

Мне еще следовало узнать, не поможет ли Норин Волкер хотя бы частично заполнить пробелы.

Глава 8

Арлентаун находился в темном пригороде Бровард-Бич, к западу от города. По мере приближения к нужному мне кварталу Пятидесятая улица несколько облагородилась. Маленькие деревянные коттеджики, сдающиеся тут в наем, были выкрашены не так давно, изгороди починены, а во дворах не валялись запчасти от старых автомобилей.

Я остановился у ее дома в последних лучах заката, не обращая внимания на множество глаз, провожавших меня вдоль всего квартала. Выйдя из машины, я подошел к белой калитке, понимая уже, что нет никакой необходимости толкать ее и идти к крыльцу. Грузная темнокожая женщина в платье из набивного ситца выплыла на крыльцо и спросила:

— Вы что, опять насчет телефона?

— Мне был хотелось побеседовать с Норин.

— Да, она здесь живет. Моя средняя дочь. А по какому поводу?

— Хочу ей работу предложить, там, на побережье.

— Тогда пожалуйста, — сказала она. — Она только что вернулась. Переодевается. — И ушла обратно в дом.

Я вернулся к машине, сел за руль, потом протянул руку и открыл дверь со стороны пассажира. Сквозь нее я вскоре заметил женщину, спускающуюся с крыльца. Она толкнула от себя калитку и недоуменно покачала головой. На ней были синие босоножки, бермуды и бледно-голубая вязаная кофточка с высоким воротом. Норин оказалась стройной молодой женщиной, с очень длинными ногами и тонкой талией. Она была светлее, чем ее мать, кожа напоминала по цвету старую монету. У нее было дерзкое негритянское лицо, широкие ноздри, большие губы. Красивые, широко посаженные миндалевидные глаза. Острая грудь выпирала под вязаной кофточкой.

— Спрш’вали об’мне мистер?

— Я звонил вам днем, но мне кто-то ответил, что вы будете дома около шести.

— Х’тите нанять пр’слугу на поб’режье? — она наклонилась, но смотрела на меня явно подозрительно.

— Может быть, вы сядете в машину и мы немного поговорим, миссис Волкнер?

— Нет нужды, сэр. Я не иметь дней свободных совсем совершенно. Может, я смогу найти кого-то вам, скажете п’звонить вам куда.

Я вытащил ключи из замка зажигания, бросил на сидение, поближе к ней и сказал:

— Миссис Волкер, вы можете взять ключи от машины и оставить дверь открытой.

— Хотите нет работы никакой прислуги?

— Нет.

— А что хотеть вы тогда?

У меня в кармане рубашки лежала свернутая пятидесятидолларовая купюра, я ее вытащил, распрямил и засунул одним уголком под ключи. Она отскочила в сторону, и я понял, что Норин обходит машину сзади, чтобы взглянуть на номер.

Потом она вернулась и посмотрела на меня.

— А че вы к’пить хотите?

— Один разговор.

— Вы п’таетесь подставить меня как-нибудь, вам кто-то неправильно сказать. Перепутать с кем-то меня. С белым людьми никогда замешана не б’ла, с законом неприятностей не быть. Я тяжело работающая женщина — вдова, два мальчика в доме, лучше вам своей дорогой отсюда ходить.

Я вытащил фотографию Ванжи и поднес поближе, чтобы она могла ее разглядеть.

— Так это мисс Вестерн. Я работаю у она долгая время, на Кав Лейн.

— Вы работали у нее. Она мертва.

Впервые она посмотрела прямо на меня, поджала губы и я заметил проблески живого ума в ее глазах.

— Просто так на негритянских женщин больших денег не выбрасывать, мож’т помеченные они, а вы пр’ехать обратно найти, в город меня отвезти, гов’рите, украдены они, за решетку, кто вы думать сделать это.

— Нет, я не законник. Я просто хотел узнать, что тебе известно про Тами Вестерн. Это может мне помочь поймать на крючок тех, кто ее убил. Я хочу узнать побольше о ее привычках. И чем дольше мы будем так переговариваться через улицу, тем больше ваши соседи заинтересуются тем, что здесь происходит.

— Друг большой мисс Вестерн, мож’т быть?

Лицо выражало простую вежливость, но взгляд ничего не выражал.

— Она была дешевой, неряшливой и жадной сучкой, — сказал я. — Где мы можем побеседовать?

— А вы откуда, мистер?

— Из Лодердейла.

— Там, может быть, вдруг, вы знать такой Сэм Б. К. Дикки.

— Я работал с ним как-то раз. Один общий друг в беду попал.

— Случись может, знать он ваше имя?

— Трэвис Макги.

— Пожалуйста, подождите время, мистер.

Я ждал минут десять. Несколько ребятишек выбежали посмотреть и пристроились наблюдать за мной с безопасного расстояния.

Она вернулась и, как и раньше, наклонилась к двери. Улыбка ее показалась мне усталой и измученной.

— Просто чтобы убедиться, мистер Макги, я попросила мистера Сэма вас описать. Он это сделал весьма подробно. Все сходится. И он сказал, что я могу вам доверять на все сто, а Сэм не так уж и часто говорит это про ваших. То, что вы с ним знакомы, сберегло нам немало времени. Я надеюсь, вы понимаете, что обычная маскировка… просто необходима. Если можете, возвращайтесь сюда в девять вечера. Я думаю, так будет лучше всего. Через четыре квартала отсюда увидите светофор. Там на углу аптека. Остановитесь у аптеки и помигайте фарами.

В пять минут десятого я туда приехал. Она быстро открыла дверцу машины и села.

— Просто вокруг поездим? — спросил я.

— Нет. Поезжайте прямо, а потом я скажу, где свернуть. Туда, где мы сможем поговорить.

Узкий проезд вел на задний двор, окруженный высокой изгородью гниющих стволов. Небольшое застекленное крылечко, удобно обставленное, свет включен. Я прошел туда следом за ней. Она успела переодеться в темно-зеленый сарафан и белую блузку с длинными рукавами и бантом.

Когда я прошел за ней на веранду, и мы сели в удобные кресла по обе стороны от журнального столика, она сказала:

— Здесь мои друзья живут. — Вытащила из сумочки сигарету и закурила. — Я понимаю, высокая степень конспирации. Но мы тут привыкли к этому, мистер Макги. Сэм сказал, что я могу вам доверять. Дело в том, что я одна из региональных директоров КОРРа[16]. Я окончила Мичиганский университет. До замужества работала учительницей в школе. Муж умер от рака два года назад, и я вернулась сюда. Работа горничной предоставляет большую свободу действий и позволяет избежать постоянного наблюдения. По расовым проблемам я воинствующий оптимист. Я верю, что люди доброй воли, принадлежащие к обеим расам, добьются своего. Так что теперь вы можете не волноваться насчет меня и того небольшого спектакля, который я вам устроила. Спрашивайте, что вас интересует. Вы мне показали… очень аккуратно сделанную фотографию Тами Вестерн. Не уезжай она так часто, я бы ее давно из своего списка вычеркнула. Эта женщина могла за двадцать минут всю квартиру в бедлам превратить. Все, что я могу о ней сказать, это то, что у нее всего было слишком много. Лишние деньги, одежда, которая ей надоела, подарки от мужчин, которые она не знала куда девать. Но почему-то временами у меня от нее… мурашки по телу ползали. Никому еще не удавалось прожить в Арлентауне, не зная его закулисной жизни. Но всякий раз, когда мы оставались наедине, и я занималась работой по дому, а она не спала, не красилась и не принимала очередной получасовой душ, она вечно пыталась убедить меня, насколько бы мне лучше жилось, согласись я продаваться белым мужчинам. Она говорила, что во всем мне поможет, и с нужными людьми познакомит, и три-четыре сотни чистыми я безо всяких хлопот в неделю зашибать буду. Мне ничего не оставалось, как повторять ей, что никакая богобоязненная баптистка не может на такое пойти, не отправившись непременно в ад. Я действительно была потрясена, когда вы мне сказали, что она умерла.

— Убита. Вы долго у нее работали?

— Мне кажется… месяцев пятнадцать. Да, так.

— И как часто она уезжала?

— Круизы. Круизы по Карибскому морю. Обычно от пяти до пятнадцати дней. Она мне говорила, когда уедет и когда вернется, чтобы я могла убраться после ее отъезда и снова появиться на следующий день после того, как она прибудет. Она отплывала из Порт Эверглейдз. И обычно привозила мне какой-нибудь небольшой подарочек. Эти корабли, вы же знаете, они и летом, и зимой — круглый год ходят. Я бы сказала, что пока я у нее работала, она раз двенадцать уезжала.

— И был какой-нибудь обычный распорядок?

— В своем роде, да, думаю. Когда она возвращалась, то сидела дома, никуда не выходила. Спала до полудня, ставила эту музыку, телевизор смотрела и выполняла свои упражнения. Надо сказать, мистер Макги, что эта женщина всегда следила за своей фигурой. Смотрела, чтобы все хорошо сидело. Уляжется на пол, зацепится ногами за край кушетки, пальцы за затылком сцепит и начинает садиться и ложиться, раз пятнадцать и как можно медленнее. Время от времени примеряла все, что у ней было, и оставляла раскиданные вещи после себя, чтобы я снова все в шкаф повесила. И еще у нее две подруги были. Временами, когда она дома сидела, ни одна не зайдет. А иногда, то одна, то другая появлялись. Несколько раз даже вместе приходили. Баловались с волосами, причесывали друг друга по-разному. Или в карты играть усаживались. Такого языка, как у них, нигде не услышишь.

— А вы знаете имена подруг?

— Одну из них звали Ди-Ди. Маленькая, рыженькая, чуть тяжеловата. Так, дайте подумать. Они иногда, смеха ради, ее полным именем величали, чтобы позлить… Делила Делберта Бантри. Но обычно ее звали Ди-Ди или Ди-Ди-Би. Она, похоже, была более образованной, чем две другие, но выражалась хуже всех. Ди-ди примерно того же возраста, что и мисс Вестерн, где-то двадцать шесть-двадцать восемь, мне так кажется. Третья девушка была помоложе, лет двадцати с небольшим, и очень худенькая. Натуральная блондинка с хорошими, густыми волосами, совсем бледного оттенка. Она обычно так причесывается, что личико словно выглядывает из этой копны, хорошенькое такое личико, черты остренькие, брови и ресницы черные. Не от природы, просто для большего контраста. Полного имени не знаю. Они ее называли Дел.

— А какая машина была у Тами Вестерн?

— Красный «мустанг» с белой крышей.

— И долго она сидела дома после очередного круиза?

— Неделю или около того, дней десять. Потом начинала выходить. Обычно кучу всего накупала. В такие дни вечером она обычно уезжала. А потом вообще домой не возвращалась по три-четыре дня в неделю. Когда же она была дома, и я тоже, ей иногда звонили по телефону. Она обычно валялась на кровати и ворковала с любовником, но стоило мне пройти мимо, подмигивала и рожицы корчила. Однажды она прямо-таки рыдала в трубку, умоляла кого-то, но это ничего не значило. Те же подмигивания и гримаски. Потом, через некоторое время, она собирала вещи и уезжала в очередной круиз.

— А мужчины в квартиру заходили?

— Нет. У нее был свой пунктик. Она говорила, что это ее жилище и только за его пределами можно переходить все границы.

— Человек из квартиры 7В знал ее. Грифф.

— Да, знаю. Большой такой, со злобным взглядом. Не знаю даже, какие у них отношения между собой были. Он звонил иногда, и она на некоторое время уходила в соседнюю квартиру.

— А что вы думаете об этих отношениях?

Она нахмурилась и прижала длинный тонкий палец к уголку рта. Когда она выходила из своей роли горничной, в ней появлялась слегка натянутая элегантность образованной негритянки, непрерывно предлагающей вам принять ее такой, как она есть. В противном случае она будет бороться с предубеждением, которое, с ее точки зрения, вам внушает.

Я даже не могу осуждать этих черных энтузиасток за полное отсутствие чувства юмора. Они мертвым грузом тащат на себе все лишения своего народа и, хотя признают умом, что примитивный менталитет является продуктом людей, их окружающих, все же держат в резерве некоторый запас эстетики, чтобы, сами того не сознавая, требовать расового равенства для тех, с кем никогда не смогут объединиться, кроме как для борьбы. Они требуют полного равноправия «сегодня», зная, что лишь пятнадцать процентов всей негритянской Америки может с достаточной ответственностью отнестись к реалиям сегодняшнего дня и справиться с ними и что на расистском юге, наверно, процентов семьдесят белых высказывают желание принять «сегодня» определенные обязательства по отношению к неграм. Но их уже подхватило движение. И они, не зная, куда его направить, ведут яростную борьбу с «притеснениями белым меньшинством Юга большинства черных американцев». А это приводит лишь к крови, ударам, позору и неловким ситуациям. Я надеялся, что эта милая киска с лицом цвета старой монеты не станет слишком часто совать головку под полицейские дубинки, и ее не будут постоянно вызывать в заднюю комнату для допроса. И если даже, по словам одного из их умнейших адвокатов, Сэма Дикки, она и решила, что доверяет белому человеку, то это означало лишь проявление ее слабости, рано или поздно гарантирующей ответную бомбардировку.

Моя расовая нетерпимость весьма своеобразна. Если бы существовали зеленые или ярко-синие люди, то я бы просто постоянно и примитивно забывал о разнице между нами на том уровне любопытного животного, что достался нам в наследство от пещерного человека. Но я особенно любил бы тех из них, преодолевших простонародную твердолобость, кто избегал нерях, дураков и зануд так же старательно, как сам я избегаю белых нерях, дураков и зануд.

— Из того, что я слышала, — сказала Норин, — я могла догадываться, что эти трое цепляли мужчин на удочку и те брали их с собой в круиз. Они были шлюхами, старавшимися, по мере возможности, предать своему занятию иной вид, чтобы не выглядеть обычными проститутками. И стригли мужчин, как овечек. Так что им, видимо, нужна была какая-нибудь защита, чьи-нибудь мускулы на случай, если клиент поведет себя не должным образом. Я думаю, с этим Гриффом у них примерно такие отношения и были, причем он их держал в страхе. Возможно, на первых порах он даже помогал этим девкам каким-нибудь образом в поисках клиента.

— А в их беседах никогда не всплывали еще какие-нибудь мужские имена?

— Эти две девицы поддразнивали мою хозяйку каким-то мужчиной. По имени Терри. Они довольно грубо шутили по этому поводу, и она страшно злилась. — Норин покачала головой. — А больше я никаких имен не помню.

— Откуда вы знаете, что у нее было много наличных денег?

— Она всегда и за все платила наличными, даже за квартиру. Но это все, что мне известно. Ой, погодите. Как-то раз, довольно давно, я закончила уборку, и пришло время заплатить мне двенадцать долларов. У нее было совсем немного денег в сумочке. Хозяйка велела мне подождать. Ушла с сумочкой на кухню и дверь за собой закрыла. Потом вышла и отдала десятидолларовую банкноту. Я не думаю, чтобы у нее были хоть какие-нибудь сомнения насчет моей честности, во всяком случае, после того, как я взяла ее хорошенькую плиссированную блузочку к себе домой, чтобы постирать и погладить. Она была итальянская, ручной работы, купленная в Нассау. Только я ее намочила, смотрю, в кармашке что-то темное. Это оказались четыре стодолларовые банкноты, сложенные в три раза и скрепленные бумажной ленточкой. Я деньги высушила и отдала ей. Она сказала, что ничего смешнее в жизни не слыхала. На что я ответила: мы, добрые баптистки, в жизни чужого не возьмем. И все же Тами заставила меня взять двадцать долларов за то, что я все вернула.

— А на этот раз она сказала вам, что уезжает?

— Нет. Я должна была зайти в понедельник и, отпирая замок, думала, что застану ее еще в постели. Но Тами собрала вещи и уехала. Я огляделась и поняла, что она взяла свои лучшие вещи и все чемоданы, значит, это надолго. А уж какой там был беспорядок, можете мне поверить: вещи повсюду разбросаны, пустые стаканы, ящики выдвинуты. Все выглядело так, словно ей пришлось уехать внезапно. Так что я все прибрала, застелила свежее постельное белье и решила, что она сама со мной свяжется, когда вернется.

— Еще только один момент, миссис Волкер. Вы не знаете, куда она обычно отправлялась, когда уезжала по вечерам?

— Я бы сказала, в приличные места на набережной. Судя по спичкам из баров, до того как курить бросила. «У камелька», «У Раймона», «Добавка». В такого рода места. И когда приходили ее подруги, они иногда подробно обсуждали, кого встретили в этих барах, ну и тому подобное.

— Я просто не могу найти слов, чтобы выразить вам свою признательность.

— Я бы хотела все же узнать, что с ней случилось, но у меня такое чувство, будто вы не очень хотите отвечать.

— Давайте договоримся так. Когда со всем этим будет покончено, в один прекрасный день я разыщу вас и расскажу, как и почему это случилось. Тогда эти сведения уже не будут для вас представлять никакой опасности.

Она кивнула.

— И мы с вами ни о чем не беседовали.

— Правильно.

Мы вышли к машине. Она остановилась и сказала:

— Отсюда я до дома пешком дойду, мистер Макги.

— Норин, мне никакого труда не составит вас подвезти. Здесь темновато, фонарей почти нет.

Она повернулась. Свет с веранды упал на ее лицо. Оно было печально. В глазах стояла какая-то грусть, не вырывавшаяся прежде наружу.

Она сделала большой шаг назад, слегка пошевелила правой рукой, из нее тут же выскочило десятисантиметровое лезвие. Было видно, что она держит его со знанием дела. Рука сверху, рукоятка упирается в ладонь, большой палец поверх сдвинутых остальных.

— Не тронь меня, ублюдок, не смей приставать к девушке. Прочь с моей дороги!

— Я был просто потрясен.

Она выпрямилась, вздохнула, убрала лезвие и бросила его в карман сарафана. Посмотрела на звезды без какого-либо особого выражения на лице и сказала:

— Нам, горничным, приходится выдерживать характер. Здесь же гетто. Здесь совсем другие законы. Мы веселые улыбающиеся чернокожие с потрясающим врожденным чувством ритма. Нас ударишь, да с ног не собьешь. Мы всегда будем милыми и тихими, разве что только коммунисты нас баламутить начнут. — Она посмотрела на меня и во взгляде проступила горечь. — В этом штате, друг мой, негр, обвиняемый в убийстве негра, получает в среднем три года тюрьмы. А негра, изнасиловавшего негритянку, и судить-то, как правило, не будут, если только девочка не моложе двенадцати лет. Санта-Клаус и Христос белые, мистер Макги, а у кукол для маленьких девочек и солдатиков для маленьких мальчиков белые лица. Моим детям одному два с половиной, другому — четыре года. Что я дам им в жизни, если позволю тут вырасти? Нам нужно выбраться отсюда. В конце концов, это просто. Мы хотим туда, где существует закон, где преуспеваешь или терпишь неудачу лишь в зависимости от своих чисто человеческих качеств. Разве это так уж много? Я не хочу иметь белых друзей. Не хочу общаться. Знаете, какими мне кажутся белые? Как вам альбиносы. Я надеюсь, что никогда не окажусь в постели с белым мужчиной. Я не хочу интегрироваться. И не желаю чувствовать себя интегрированной. Мы хотим лишь получить свою квоту в системе управления этой цивилизации, мистер Макги, и когда мы ее получим, то за преступление будет полагаться одно и то же наказание, будь его жертва белой или черной. Да и муниципальные услуги будут одинаковыми, в зависимости от района, а не цвета кожи. И хороший человек будет считаться достоянием человеческой расы. Извините, я закончила свою лекцию.

Горничная замолчала.

— Когда я встречусь с Сэмом, то скажу, что эта его Норин Волкер — блеск, а не девушка. И еще раз большое спасибо.

Развернувшись и выехав из тупика, я увидел ее, идущую по темной улице, вернее, ее руки в длинных рукавах белой блузки под темным сарафаном.

Глава 9

Как-то раз один очень способный в прежние времена рулевой обучил меня прекрасному искусству притворяться в дымину пьяным.

В полночь, переодевшись в костюм должностного лица-на-отдыхе, я вновь появился, словно набравшийся до чертиков, в баре «Добавка». Я шел, контролируя каждое свое движение, как человек, идущий по тридцатисантиметровой досточке на уровне сорокового этажа через Парк-Авеню. Я усаживался на табурет у стойки, как в замедленном кино. Уставившись тут же на горлышки бутылок, я краем глаза заметил довольного хорька, приближающегося, чтобы протереть идеально чистую поверхность стойки.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он, слегка выделив это слово в дань уважения полученному раньше доллару. — «Плимут» со льдом?

Я перевел на него взгляд, медленно, безо всякой спешки, сфокусировав его метра на три в сторону от него, а уж потом на нем самом. Я говорил, разделяя слова паузами, чтобы они уж точно выходили правильно.

— Я заходил сюда раньше. У вас очень хорошая память, молодой человек. «Плимут» — это замечательно. Действительно, замечательно. Да. Большое вам спасибо. У вас тут замечательное местечко.

— Благодарю вас, сэр.

Поставив передо мной бокал, он остался стоять рядом. Я смотрел прямо перед собой, пока он не собрался было уйти, а потом сказал:

— «Завтра, и завтра, и завтра».

— Сэр?

— Как вас зовут, мой дорогой друг?

— Альберт, сэр.

— «Завтра, и завтра, и завтра». Это слова из стихотворения одного поэта, Альберт. Я много денег в этом месяце сделал. Просто неприлично много.

— Поздравляю вас, сэр.

— Спасибо, Альберт. Ты меня понимаешь. Это было редкое везение. Мои адвокаты сделали так, что я почти не платил налоги, почти все себе оставил. Мои партнеры трясутся от зависти. Моя женушка снова начнет мне улыбаться «завтра, и завтра, и завтра», Альберт. И я должен молиться, чтобы в одно из этих «завтра» сорвать еще одну сливу с дерева жизни. Но имеет ли это значение? В чем тут скрытый смысл?

— Ну, деньги это деньги. Я хочу сказать, что счастья не купишь, сэр, но уж несчастным-то наверняка не будешь.

— Несчастным. Я знал, что ты меня поймешь. И скучающим, Альберт. Все дни стали похожими друг на друга.

Я повернулся на табурете и посмотрел на помост. Пианистку с коричневой грудью заменила другая, в голубом платье с треугольным вырезом до пупка и, видимо, с каким-то внутренним приспособлением, удерживающим его точно на сосках. Когда я развернулся обратно, то слегка качнулся, на минуту прикрыл глаза, потом поднял бокал и взглянул на салфетку.

— Да. Конечно. Бар «Добавка». Альберт, я сегодня вечером во многих местах побывал. Я говорил со столькими, столькими людьми. Меня мало кто понимает. Они не могут понять, в чем величайшая трагедия нашего времени. Кто-то мне предложил сюда вернуться. Уже не помню кто. Может, меня и накололи. Я помню… Такое мрачное состояние. Вечер грустным становится. Вот что с вечерами происходит. Они все грустные, сливаются и теряют какое-либо значение. «Завтра, и завтра, и завтра». Альберт, я знаю, ты меня понимаешь. Ты мне это доказал. Но терпим ли ты к чужим ошибкам?

— Я так понимаю, что всякий может ошибаться, сэр. Верно ведь?

— А ты еще и философ. Моя ошибка — тактическая, Альберт. Большой такой парень, не помню в каком месте предположил… сейчас слово подберу, Альберт, — предположил, что здесь я найду ушко, маленькое кошачье ушко, которому смогу поведать свой сказ о печали и жажде радости. Мужчина — одинокий зверь, Альберт. И любое место для него — прибежище одиночества. Если я попросил об услуге, которую в вашем заведении не хотят, не могут, не должны оказывать, я очень извиняюсь за то, что тебя побеспокоил. Я прошу прощения, прошу покорно, мой милый друг.

Он принялся натирать до блеска и без того блестящий бокал.

— Ну, сэр, я вам так скажу. Лучшего заведения вы на всем побережье не сыщите. Теперь предположим, что сюда придет какая-нибудь девушка. Только поймите, не авантюристка какая. Я хочу сказать, первоклассная девушка, и она места себе не находит, что-то произошло у нее: с парнем поссорилась, и ей больно немного. Вы меня понимаете? Значит, она у меня в баре. И перебрала немного, и, может, рассуждает не очень хорошо, и какой-нибудь подонок начинает к ней приставать. Что я делаю? Когда я говорю «подонок», я имею в виду, что, может, у него и костюм за двести долларов и бумажник трещит, но для меня он все равно подонок. Так что я делаю? Я помогу ей отцепиться от этого подонка и, если удастся, прослежу, чтобы она познакомилась с кем-нибудь из тех, по кому сразу видно, что он настоящий джентльмен, вроде вас, сэр. И так все довольны. Никто ни о чем не жалеет. Всякий раз, когда помогаешь двум милым людям найти друг друга, чувствуешь себя прекрасно.

— Альберт, ты продолжаешь меня удивлять.

— Еще подлить, сэр?

— Отличная мысль. Но давай снова вернемся к теме. Ведь это значит, что в нужный момент я могу оказаться под рукой. То есть наша беседа носит сугубо теоретический характер, но…

— С одной стороны, да, сэр, но, с другой стороны, нет. Это просто великое совпадение, что вы снова пришли сюда сегодня вечером и мы завели эту беседу. Сама судьба, или что-то в этом роде. Здесь есть одна девушка, она официанткой работает. Она действительно чудесная девочка. Просто чудесная. И ее беда в том, что…

Я поднял ладонь, сделав ему знак остановиться. Закрыл глаза, слегка нагнулся, схватился за перила стойки.

— Все в порядке, сэр?

— Я бы не хотел отвергать твое предложение, дорогой друг. Мне только нужно было минутку, чтобы вспомнить имена, которые этот верзила упомянул. Они, несомненно, большие его друзья и, если я верно понял, хорошо здесь известны. Какая-то мисс Тами Вестерн, какая-то мисс Бантри, или какая-то мисс… э-э-э… имя выпало. Дел какая-то там. Стройная.

Альберт нырнул обратно в свою хорьковую норку и плотно закрыл дверки. Ему нужно было время, чтобы переосмыслить ситуацию, так что он извинился, спустился вниз и обслужил несколько посетителей, сидевших за его столиками.

Вернувшись, он сказал:

— Ни одна из этих дам сегодня не приходила. — Его голосе звучал твердо.

— Альберт, мы, похоже, утратили связь. Я что-то сделал не так?

— Почему? Один посетитель спрашивает у меня про другого, здесь ли он, а я отвечаю, «да» или «нет». Хорошо?

Моя рука легла на стойку ладонью вниз. Я отодвинул слегка большой палец со сложенной двадцатки, чтобы он разглядел достоинство купюры.

— Такой добрый, ловкий и понимающий толк малый, как ты, Альберт, должен знать, как с ними связаться.

Он замешкался, но потом двадцатка мгновенно исчезла, только что дымок не пошел. Альберт бросил осторожный взгляд на бар, потом наклонился ко мне и внезапно заговорил совершенно по-другому.

— Дружище, может, вам и не понравится то, что вы сейчас купили за двадцать долларов. Но это стоит тех денег, что вы заплатили. Вы купили совет. Я не знаю, пришли ли вы сюда разнюхивать или кто вас наколол смеха ради. Но это дела не меняет. Ни этот качок не хочет, чтобы в игру лезли, ни эти женщины, Вестерн, Бантри и Витни. Все, что я об этом деле знаю: вам там места нет. Я оказываю вам большую услугу. Забудьте об этом. Я за полсуммы обеспечу вам хорошую, чистенькую и трудолюбивую девочку. Если вы хотите получить что-то такое, что долго не сотрется в памяти, то за две такие бумажки получите пианистку. Ну, конечно, если, взглянув на вас, она согласится. А скорее всего, именно это она и сделает, потому что еще не занята. Она просто не берет старых и толстых, у нее на это есть какие-то принципы. Или за ту же сумму вы получите девочку на всю ночь. Но вы сюда приходите, называете мне имена, и у меня прямо все внутри опускается. Вы следите за тем, что я говорю?

— «Завтра, и завтра, и завтра».

— О Боже ты мой!

— Судя по вашим словам, милый мальчик, тот мой знакомый меня просто поимел?

— Он вас под колеса послал.

— А этот качок, которого вы упомянули, он что, так опасен?

— Поверьте мне на слово. Эти женщины могут сыграть очень даже неплохо, но если кто-то их намеков не понимает, то получает гораздо более доходчивый намек, такой ощутимый, как удар бампером по коленной чашечке.

— Вонючки, одно слово?

Он печально покачал головой.

— Вы не хотите мне верить, сэр. Это не игрушки. Помяните мое слово. Я никому не говорю того, о чем вы попросили, я вам большую услугу оказываю.

Я сделал вид, что вздрогнул, и с трудом попытался сфокусировать свой взгляд на Альберте. Потом положил на стойку пять долларов.

— Знаешь, дружок, я понял, что мне просто необходима пустая постель, безо всяких в нее вторжений. Я это увидел в джине. Джине со льдом. Я думаю, мы сможем продолжить наше обсуждение этих вопросов, когда у меня будет чуть меньше рябить в глазах.

Альберт усмехнулся, втягивая слюни, и сказал:

— «Завтра, и завтра, и завтра», сэр?

— Точно. Мы оба обрели по верному другу, а значит, этот вечер не пропал впустую, — сказал я и пошел по своей тридцатисантиметровой дощечке к выходу.

Меня удивило то, что явно набравшийся до чертиков и размякший человек не стал для них лакомым кусочком. Возможно, они просто не могли откусить так много за один присест. Если они еще не заменили кем-либо Ванжи-Тами, две остальные в данный момент могли быть попросту заняты. Ну, скажем, уехали в круиз. Могли залечь поглубже, пока не убедятся в том, что предыдущие мероприятия, накалив обстановку, не привлекли к ним нежелательного внимания. Или они могли прикармливать новых голубков, и это означает, что казнь Тами не заставила их группу принять решение о сворачивании операции до тех пор, пока они не убедятся, что она не оставила им никаких посмертных подарочков.

Некто Мак вел машину, остановившуюся на мосту прямо над рыбным омутом. Некто Терри сбросил девицу вниз. И ее новое появление, когда бармен или буфетчик, о котором она говорила, очевидно, обманул ее доверие, должно было ввергнуть этих ребят в настоящий шок. Я знал, что нет ни малейшей логики в моих рассуждениях. Почему я так уверен, что Ванжи не выдала им меня, своего спасителя, как бы они ее ни пытали. Должно быть, наплела им какую-нибудь правдоподобную историю. Какой-то рыбак под мостом. И ее возвращение за деньгами должно было послужить доказательством того, что она не выдала всю шайку. Удалось ли им сломать ее настолько, чтобы она указала им место, куда спрятала деньги? Я понял, почему так сильно сомневаюсь в этом. В своем полете с моста, зная, что это верная смерть, она смогла подавить инстинктивный вопль, чтобы устроить Терри сладкую жизнь. Зная, что вторая попытка наверняка окончится для нее гибелью и она уже ничего не купит на те деньги, которые когда-то припрятала, Ванжи все же отправилась за ними, потому что для нее было очень важно не отдать их им.

Какой же сделать следующий шаг? Мои размышления по этому поводу носили двоякий характер. Возможность разыскать друга-буфетчика представлялась маловероятной. Вполне зрелый верзила Грифф с лопатообразной челюстью будет страшно раздражен, еще раз на меня наткнувшись. Но меня страшно заинтриговали те пять минут, что Ванжи провела на кухне. Это была маленькая кухонька, и не потребуется много времени ка то, чтобы выяснить, там ли еще деньги. И завершились ли успехом старательные поиски Гриффа. Проникнуть в 7Б во второй раз будет значительно труднее, но я мог быть уверен в одном. Что имею дело отнюдь не с ранними пташками. Из гостиной во внутренний дворик вели выдвижные стеклянные двери на алюминиевых полозьях. Они просто созданы для того, чтобы открывать их железным штырем.

Было пять минут третьего. Я снял трубку и попросил разбудить меня без пятнадцати пять.

На этот раз я прикрыл наружную дверь. Задвижка на стеклянных дверях отрывалась медленно, но потом слабо звякнула, и они разъехались. Пройдя по темной квартире, я захлопнул за собой кухонную дверь, опустил венецианские алюминиевые жалюзи, зажег свет и приступил к работе. Ванжи потребовалось тогда некоторое время, чтобы достать деньги. Это означало, что она выбрала какое-то труднодосягаемое место: надо было что-то отсоединить или переставить. Плита исключается. Холодильник тоже. Некоторые из кухонных принадлежностей были разобраны, демонстрируя тем самым, что кто-то уже побывал здесь первым. Но представлялось невозможным узнать, был ли в какой-нибудь из них клад. Я остановился и нагнулся над хозяйственным столом возле мойки. Проверил отсоединяющуюся часть трубы. Для этого не потребовалось и пяти минут. Во всяком случае, там, внутри, места явно недостаточно, чтобы что-нибудь спрятать.

Около раковины стояла табуретка, из тех, что катается на встроенных роликах, которые втягиваются внутрь, если поставить на нее ногу, чтобы табуретка не падала. Она служила для того, чтобы дотягиваться до верхних полок одного из кухонных шкафчиков, повешенных слишком высоко. Но ничего даже близкого к моей цели я там не обнаружил.

Я посмотрел на светильники, укрепленные на потолке. Один из них, тот, что над раковиной, в виде двух флуоресцирующих колец, прикреплялся к потолку болтом в центре основания. Я пододвинул табуретку к раковине, выключил свет и открыл жалюзи. Быстро светлело. Вскоре сюда проникнут горизонтальные оранжевые лучи рассвета, встающего над Атлантикой. Без особого оптимизма я вывернул болт. Основание светильника опустилось и повисло на проводах сантиметрах в тридцати от кухонного потолка, недалеко от пустотелого кирпича, вставленного туда для улучшения акустики. Из распределительной коробки свешивались провода. Основание было круглым, сантиметров тридцать в диаметре. Дальше виднелось неправильной формы отверстие, грубо пробитое в пустотелом кирпиче. Я дотянулся до него, просунув руку сбоку от распределительной коробки. Первая вытащенная оттуда пачка имела сантиметров пять в толщину и была перетянута двумя красными резинками. Сверху лежала пятидесятидолларовая купюра, внизу — двадцатка. Другая — тоньше, с сотней с одной стороны и десяткой — с другой. Самой толстой была третья, с двадцатками на обеих сторонах. Последняя оказалась средней, с десятью и пятьюдесятью долларами сверху и снизу. Я запихал их под рубашку и снова застегнулся. Потом вернул основание на место, ввернул болт, слез и откатил табуретку подальше. Ванжи сделала весьма хитроумный выбор. Место и на виду, и неприметно.

Я ушел тем же путем, что и пришел, с приятным горбиком, радующей душу тяжестью под рубашкой и железным штырем в руках. Но только я прикоснулся к шпингалету на воротах, как сзади раздался тяжелый стук шагов по коричневой гальке. Не успел я увернуться, как получил чем-то твердым удар в правое ухо. Он не преследовал цели свалить меня замертво. Все получилось так, как и было задумано. Я прислонился спиной к воротам, перед глазами плыли белые и красные круги. Железный штырь звякнул о гальку. Такого рода удар вызывает в горле приступ тошноты, то поднимающейся, то отступающей и возвращающейся несколько раз уже слабее, по мере того как проясняется зрение.

В рассветных лучах я увидал, что в темных окнах верзила смотрится куда приятнее. У него были маленькие и воспаленные, должно быть от вечного сидения весь день на пляже, глазки, а ресницы оказались бледными, редкими и ломкими. И взгляд, как у слона, — тяжелый и первобытно дикий. Он профессионально отступил на некоторое расстояние, держа наготове один из самых надежных и смертоносных пистолетов, тяжелый «люгер». Наводил он его мне то на грудь, то на живот. Я понял, как аккуратно он меня изловил. Прятался за кустами справа от ворот, абсолютно уверенный в том, что дождется, потому что это была единственная возможность выйти отсюда.

Он зацепил железный штырь большим пальцем ноги и отбросил далеко в сторону.

— Вечно тебе, приятель, не тот ключ достается, — заметил верзила.

— А ты за этой квартирой неплохо присматриваешь.

— Еще бы, у меня японское сигнальное устройство, провод через стену прямо к своей кровати провел и включил на полную громкость. Девятивольтовых батареек на неделю хватает. Так что тебя мне было прекрасно слышно. Я ждал кое-кого другого. Не тебя. Кого-то, кого получше знаю. Теперь медленно повернись. Поворачивайся, поворачивайся кругом. Прекрасно. Руки на ворота. И держи их там. Шаг ко мне сделай. Еще чуть-чуть. Еще капельку. Замечательно.

Даже теперь он действовал осторожно. Тянулся издалека. Ощупывал меня, быстро перебирая пальцами. К счастью, он наткнулся на горбик под рубашкой быстрее, чем обнаружил небольшое уплотнение в правом кармане брюк. Но даже поспешный полицейский обыск не сразу обнаружил бы столь необычное оружие в столь невероятном месте.

— Теперь продолжай держаться левой рукой за ворота, а правую опусти, расстегни рубашку и вытряхивай все оттуда, парень.

Четыре пачки упали вниз. Он ощупал рубашку на талии, чтобы убедиться, что больше там ничего нет. Потом велел отойти на несколько шагов в сторону, оставляя меня все в той же беспомощной позе. Краем глаза я заметил, что он нагнулся и собрал пачки, переложив при этом пистолет в левую руку. Положил к себе за пазуху.

Потом выпрямился.

— И где они были, черт побери?

— В потолке, под большим светильником над раковиной.

— Я там пятьдесят часов проторчал. Значит, тебе сука все рассказала.

— Или просто я не так туп, как ты, Грифф.

— Не думай, что я позволю тебе вывести меня из себя. Я это очень спокойно воспринимаю, парень. И мне плевать, кто ты. Все что мне нужно, это не забывать об игре, пока она не закончится. Так, теперь ты очень медленно откроешь ворота пошире. Потом медленно пойдешь вниз, к машине, а я за тобой. Обойдешь машину, сядешь на правое сидение и медленно передвинешься за руль. Пошли. Сломанная дверь и железный штырь останутся тут. Если что, даю предупредительный выстрел — и пуля у тебя прямехонько в позвоночнике. Мне ничего не стоит доказать в суде, что ты влез сюда, парень. Так что не забывай об этом. Я чист, как девочка-скаут.

Никогда не оттачивайте свое остроумие на людях опытных. Любитель с пистолетом в руках весьма опасен, но зато вам почти всегда гарантируется некоторая задержка, потому что ему надо собраться с духом, чтобы выстрелить в живого человека. Опытные люди не колеблются и не медлят.

Когда я сел за руль, он закрыл дверь, привалился к ней и направил свой «люгер» мне прямо в живот, уперев его в левое бедро и положив толстый палец на курок.

— Доставай, парень, ключи и заводи машину. Держись тридцать пятой. Въедешь на автостраду — свернешь на юг.

Я человек понятливый. Мне вовсе не хотелось лишиться незаменимых, неповторимых и удивительных частей своего драгоценного тела.

— Далеко ехать-то? — спросил я.

— Поезжай.

Через пару километров я сказал:

— А во второй раз они тоже заставили Терри проделать все это?

— Его не было. Заткнись.

— Может быть, ты совершаешь ошибку, Грифф.

— Тогда я немного порыдаю, когда узнаю об этом.

Показалась прибрежная полоса. Он велел мне ехать помедленнее. Перейдя в правый ряд, пока на дороге совсем не осталось и без того редких утренних машин. Потом я свернул направо, пересек автостраду, съехал в песчаную колею и притормозил перед огромным плакатом о том, что участок земли, сорок километров атлантического побережья, сто двадцать метров от автострады до линии прибоя, продается или сдается в аренду.

Оранжево-красное солнце поднималось из моря, все больше и больше отрываясь от сизо-голубой линии горизонта. Грифф не совершил ошибки, вытащив меня из машины. Мы шли по песчаным холмикам мимо зарослей прибрежной травы. Наконец вышли в болотистую низину между коричневыми дюнами, показавшуюся ему подходящей.

— А теперь, парень, ты очень медленно ложишься на спину.

— Подожди минутку.

— Будешь тянуть, цены возрастут. Ты это должен понимать. Маленькие шарики не в ту дырочку попадут. Давай, ложись, мальчик. У тебя в руке «люгер» найдут. И после того, как я всажу тебе пулю в голову, еще разок выстрелю твоей рукой в сторону моря, на случай, если какой-нибудь козел парафиновый устроит проверку на тест. Историю этого «люгера» не проследишь, и отпечатков я на твоей машине не оставлял. Здесь нас никто не видит. Дюны загораживают. А при таком прибое кто услышит пару выстрелов? Я спал в плавках. Так что заверну сейчас добычу в одежду и пойду пешком вдоль берега. Кто знает, может, ракушка красивая попадается. Давай, парень, укладывайся.

— Сигаретку одну можно?

— Я не курю.

— У меня свои. Ну, так как?

— Хватит откладывать, давай… а, ладно, выкури одну. Будет выглядеть так, словно ты все обдумал и решил концы отдать.

Я хлопнул по нагрудному карману, сунул руку в брючный. Маленький страж мигом очутился в моей ладони, и я выстрелил, упал вправо и откатился в сторону, чувствуя, как натянуты нервы в ожидании пули. Я замер, прижавшись к земле, опираясь на локти, левой рукой прижимая пистолет, чтобы он перестал дрожать. Грифф лежал. Я видел его правую руку на песчаном склоне, пальцы то разжимались, то сжимались в кулак. В полуметре от него дулом вниз застрял в мягком песке «люгер». Я подошел к нему и опустился на колени, держа под прицелом. Перегнувшись, подобрал его пистолет и отшвырнул шагов на двадцать назад. Справа по верхней части груди расплывалось красное пятно, просачиваясь сквозь желтую ткань спортивной рубашки. Он слабо покашливал, и с уголка рта на прибрежный песок стекала кровь.

Воспаленные глазки смотрели сквозь мутную пелену.

— Ловкий ублюдок, — прошептал он. — Сообразить бы следовало, что ты слишком много болтаешь. Да и обыскать надо было получше. О Боже, внутри все рвется.

— Где Терри?

— Пошел ты… парень.

— Грифф, ты не настолько тяжело ранен, как тебе кажется. Чем скорее ты ответишь, тем быстрее я вызову «скорую».

Он повернул голову и покашлял, выпустив в песок еще большую струю крови.

— Анс Терри. Он и эта сука Уитни. «Моника Дей».

Внезапно глаза его распахнулись, он откинул голову назад и уставился в небо. Его тело дважды выгнулось, и он упал с глухим звуком, потом вбил каблуки в песок, дернулся и окончательно замер. Видимо, пуля задела одну из больших артерий в правом легком. А это оставляет мало времени. Я медленно встал, сунул пистолет обратно во встроенную кобуру. Огляделся. Сквозь рев прибоя изредка пробивался шум машины. Это всегда действует ошеломляюще, даже тогда, когда не перестаешь задавать себе вопрос, а был ли у тебя выбор. Кто-то ведь смотрел, как он подтягивается к прутьям колыбельки и встает, воркуя и пуская слюни, и думал при этом, какой он чертовски очаровательный малыш. Вдали, на пляже, я заметил семейку ранних пташек, не спеша двигающих в мою сторону. Две большие фигуры и две поменьше. Я быстро нагнулся, рванул желтую рубашку на талии и вытащил четыре пачки, сунув их к себе за пазуху. Я подумал было о том, чтобы вложить ему в руку «люгер» и пустить еще одну пулю в то же отверстие, но кто стреляется в правую сторону груди?

Я заметил в прибрежной траве доску, отколотый кусок сантиметров семьдесят длиной. Торопясь изо всех сил, используя эту щепку, как лопату, я вырыл ему нору, примерно той же ширины, как и он сам, и достаточно глубокую для такого толстяка. Заглянул к нему в карманы, ничего не нашел, посмотрел в сторону пляжа и заметил, насколько приблизилось ко мне семейство. Я положил тело параллельно вырытой канаве и перекатил его туда лицом вниз. Затем подсунул обломок доски под «люгер» и сбросил около его уха, вдавив деревяшкой в песок. Я ползал вокруг, как бульдозер в ночном кошмаре, обеими руками толкая доску словно щит, покрывая мертвеца с головой, сгребая песок со всех сторон холма, чтобы заполнить полуметровую впадину над его толстой коричневой шеей. Поймав себя на том, что временами издаю дурацкое похныкивание, я покрепче стиснул зубы. Потом встал, усталый и взмокший. Семья двинулась обратно, туда, откуда пришла, наверно, возвращаясь в мотель к завтраку. Песок был слишком сух, чтобы сохранить компрометирующие меня отпечатки. Он тут же засыпал ямки от шагов. Я присыпал кровь. От Гриффа не осталось ни следа. Может, ветер и отроет его через сутки. Или закопает на три метра вглубь. Я пошел к машине. Мне приходилось задумываться над обычными и естественными движениями ног при ходьбе: поднять стопу, согнуть колено, установить стопу одной ноги и потом проделать то же самое с другой.

Отъехав задним ходом от плаката, я с замиранием сердца остановился, расслабился и выехал на шоссе, не встретив никого, кроме пары огромных грузовиков, едущих в разных направлениях.

Отперев свою зеркальную комнату и войдя в нее, я понял, что абсолютно ничего не запомнил о дороге назад. Поглядев в окно, подумал, что вчера, когда Грифф завтракал, обедал и ужинал, то он и понятия не имел, что это его последние завтрак, обед и ужин. Интересно, как там та девушка с сонным голосом, лежащая в постели в квартире 7В, отдыхая от объятий Гриффа. И свежа ли еще вмятина от его головы на соседней подушке.

Статистика показывает, что сорок тысяч человек в год исчезают в нашей стране бесследно. И большую часть из них так и не находят. Не похоже, чтобы это особенно печалило людей.

Я догадывался, что подумают остальные. Грифф работал на пару с Ванжи-Тами. Ее казнь заставила его насторожиться. Если ему удалось найти ее деньги и сбежать с ними, то разыскать его будет непросто. Я закрыл дверь на цепочку. Потом заперся в ванной, выложил деньги Ванжи на полочку, достал из чемодана специальный набор и прочистил короткое дуло, потом вставил в барабан новые патроны и вложил пистолет обратно во встроенную кобуру.

Затем снял резинки, разложил деньги по стопкам одинаковых купюр и дважды пересчитал. Ее догадки были слишком оптимистичными. Двадцать восемь тысяч восемьсот шестьдесят. Восемьсот семьдесят я сложил в бумажник, в основном купюрами по пятьдесят долларов. Спрессовав остальное твердым кирпичиком, завернул в грязную рубашку, положил в бардачок и запер.

Я долго-долго принимал душ. Потом растянулся на кровати. Так что, Макги, домой? А почему бы нет? Просто это еще одна операция по спасению, только на этот раз пришлось оставить себе всю сумму. Девка мертва. Но и эти, ее друзья, работают грубо. Как раз в это время солнце уже должно было выжечь мои широко открытые глаза, в ожидании кого-нибудь, кто решит срезать угол, отправляясь на пляж, заметит машину, а потом и тело самоубийцы. Замешаны некто Ванжи и некто Грифф. Они вычеркнуты. Так что отправляйся домой. У тебя теперь хватит капусты на целый год после Рождества, и притом весьма роскошный год.

Конечно.

И что же? Я должен прожить весь этот год, думая о том, что вот теперь они приканчивают очередного голубка. А теперь сворачивают операцию, неделю не поддерживая друг с другом связи.

«Моника Дей».

Что это, черт побери? И почему так знакомо? Анс Терри. Ансельм. Ансель. Известен как большой сукин сын, умеющий убивать людей голыми руками.

Как и Грифф, наверно.

Да и я тоже. И чувствуешь себя при этом ничуть не лучше, чем стреляя в человека из пистолета. Фактически даже немного хуже.

Глава 10

Вскоре после полудня я оказался на борту «Дутого флэша». Когда температура снаружи переходит за 35, я ставлю кондиционеры на режим циклической работы.

Поставив термостат на отметку 21, я пошел в трюм со своим кирпичом банкнот. Мой сейф представляет собой обычную алюминиевую коробку. Ее и ребенок открыл бы ключом от часовни. Но ребенок, которому удалось бы ее найти, здорово бы меня напугал.

Внизу под ватерлинией, со стороны пристани, у меня была секция, имитирующая часть корпуса. Открой отверстие — и море, бурля, хлынет внутрь. И вода будет прибывать. Откроют кингстон, позволяющий набрать до двухсот сорока литров. На определенном уровне кингстон закрывается. Уровень аккуратно выверен. Потом следует надавить на корпус. Тогда можно достать до рычажка на другой стороне и открыть. Люк повиснет на бронзовых стержнях. Литров сто или около того устремятся в трюм и автоматически включится помпа. После чего следует просунуть руку между двойной секцией корпуса и вытащить коробку по поддерживающим ее скобам. Сверху у нее хорошая резиновая прокладка, плотно прилегающая к крышке. Я открываю коробку, кладу туда пачку банкнот и задвигаю до упора обратно в скобы. Потом ставлю на место тяжелую, изогнутую деревянную крышку и открываю кингстон. Слышен булькающий шум воды, снова наполняющей заборный клапан. «Фальшивый корпус» расположен там, где всегда немного влажно. Набегает около чашки морской воды в день, что не имеет большого значения. У меня есть и второй сейф, крепко сбитая штуковина, довольно неплохо припрятанная. Я там держу несколько дорогих вещей. Не слишком много. Достаточно для того, чтобы не особо разозлиться от разочарования. Если человек найдет что-нибудь, то не будет искать дальше.

Итак, в пятницу я отправился из Бахья Мар прямо в Порт-Эверглейдз узнать что-нибудь о «Монике Дей». Точнее, о «Монике Д.», «Д» означало судовладельческую кампанию «Де Лорио». «Дей» — это итальянское произношение буквы Д. Штаб-квартира компании — в Неаполе. С ноября по июнь они устраивают круизы на двух небольших однопалубных судах с каютами одного класса. На обратном пути я вспомнил, что мне напомнило это название. Второй корабль назывался «Вероника Д».

Переехав через мост, я увидел три судна, стоявшие на якоре. Одним из них была «Вероника Д». Вокруг было тихо. Я въехал в порт и поставил взятую напрокат машину у большого навеса таможенного склада. Там крутилось несколько человек, стояла влажная и бесцельная атмосфера активной деятельности. С грузовика сгружали ящики с провизией, ставили их на ленту конвейера, и они направлялись в грузовое отделение боковой части корпуса, где другие руки принимали и расставляли их по местам. Человек с планшетом проверял по списку поступающие грузы. Я нашел калитку в сетке и вошел, с деловым видом направляясь к сходням. Наверху стоял офицер в белой форме, только что ступивший на борт. Я продолжал подниматься по ступенькам. Юный морячок на боковой палубе внимательно посмотрел на меня и встал поперек пути по стойке смирно, загородив дорогу.

— Сэр, посадка еще не разрешена. Позже.

— Мне нужно поговорить с экономом.

— Он сейчас очень занят, сэр, приготовление к отправке. Отплытие в пять. Много работы.

Я достал пять долларов и сунул ему в карман куртки.

— А почему бы мне не подождать его тут, а вы сбегаете, найдете его и скажете, что это очень важно.

Немного поколебавшись, он убежал. Однако вскоре вернулся вместе с мужчиной, напоминавшим епископа пятнадцатого века. Царственные манеры, белоснежная хрустящая рубашка.

— Чем могу быть полезен, сэр?

Я отвел его шагов на десять в сторону, подальше от охранника.

— Если вы не возражаете, я хотел бы идентифицировать личность.

Я показал ему две маленькие фотографии Виджи.

— Знаю ли я ее? О да, конечно. Это миссис Гриффин. Миссис Уолтер Гриффин. Она с нами плавала… пять раз, может, шесть. Два сезона подряд.

— Не могли бы вы описать ее мужа?

— О да, конечно, большой такой мужчина, загорелый, выглядит очень сильным. Большая челюсть, маленький рот.

— Они вели себя как-то необычно?

— Я бы не сказал, вряд ли. Всегда лучшие каюты, номера с выходом на лоджию[17]. Тихие люди. Всегда сами по себе. Обязательно столик на двоих. Не участвуют в общем веселье, понимаете? Бедняжка не может загорать, так что я даже не понимаю, зачем она ездит в эти круизы. Он проводит много времени на солнце. Дают щедрые чаевые. Что-нибудь случилось? Может, она жена кого-нибудь другого? Поверьте, я не могу делать никаких заявлений о подобных вещах. Мы не хотели бы оказаться замешанными. Это не наше дело.

— Я и не собираюсь просить вас о каких-либо заявлениях.

— Больше мне вам нечего сообщить. Надеюсь, я помог вам. Ах да, вот еще. Они всегда ездили в самые короткие круизы.

— А где сейчас «Моника Д»?

— В последнем карибском круизе этого сезона. Мы уже свой провели. Сегодня отплываем в Италию проводить круизы по Средиземноморью, вернемся в конце ноября. «Моника Д» присоединится к нам в Средиземном море.

Он вытащил толстый черный бумажник, перебрал несколько карточек и протянул одну мне.

— Сэр, вот расписание наших круизов на обоих судах в этом сезоне. Теперь не могли бы вы извинить меня…

Стоя в тени таможенного склада, я отыскал по карточке последний круиз «Моники Д» в этом сезоне. Это было семидневное путешествие. В прошлый вторник она вышла из Порт-Эверглейдз в десять вечера. Прибывает сегодня, в пятницу, в Кингстон на Ямайке в семь утра и отправляется оттуда вечером в пять. Завтра утром она прибудет в Порт-о-Принс в час дня и отплывет в девять вечера. В понедельник будет в Нассау в час дня и отправится оттуда в пять вечера, всего через четыре часа. И в восемь утра в следующий вторник вернется обратно.

С Ансом Терри и Дел на борту. Тихие, милые люди, сторонящиеся всех, занимающие номер с выходом на палубу и раздающие щедрые чаевые.

Я решил, что было бы интересно вылететь в воскресенье вечером или рано утром в понедельник в Нассау, а вернуться на «Монике Д». В это время года у них должны быть свободные места.

Анс и Дел, наверно, немного скучают. Я смогу внести некоторое оживление и разнообразить последний этап их путешествия. Но надо было решить еще одну проблему. И, если «Вероника Д» уходит в пять, то небольшое, но пристальное наблюдение за ней может кое-что дать. И как раз в этой ситуации я бы воспользовался мозгами Мейера.

Я застал его только что вернувшимся с пляжа с двумя перемазанными песком малютками, четырех и пяти лет. Мейер объяснил, что это было маленькое одолжение их маме, давшее ей возможность навестить в больнице папу, который ухитрился установить А-образную конструкцию, чтобы поднять морской дизельный двигатель повыше, туда, где с ним легче будет работать, а затем уронил на свою правую ногу.

— Очень грустно узнавать, — сказал он, — как молодежь лишают ее культурного наследия. Эта парочка в жизни ничего не слыхала о Красной Шапочке.

— Дядя все перепутал, — важно объяснила маленькая девочка.

— Он монетку у меня в ухе нашел, — объявил мальчик.

Мейер засунул их в койки на «Джон Мейнард Кинесе» для обязательного тихого часа, и я услышал его невероятно серьезные объяснения о том, что он не станет жаловаться, если они не уснут, но, чтобы он не казался отвратительным лжецом, им следует выглядеть так, как будто они спят. То есть закрыть глаза, дышать поглубже и некоторое время не шевелиться. И пока им нечего делать, кроме как притворяться спящими, пусть придумают, как ему лучше закончить сказку о Красной Шапочке. Она заслужила лучшей участи, чем быть посланной в Йельский университет.

Мы уселись на палубе в тени под навесом и старались говорить тише. Дул легкий ветерок.

Я словно не замечал его осторожного, внимательного и вопросительного взгляда. Наконец Мейер сказал:

— Трэвис, у тебя вид человека, почувствовавшего стальное дыхание смерти в затылок. Сочетание комично независимого вида со взглядом ошеломленного зрителя.

— Все стало каким-то неопределенным. Слишком уж влез я во все это. Человек, предоставивший тебе всего одну маленькую возможность приблизиться к истине, уже покойник. И ни для него и ни для меня устроить все к общему удовольствию оказалось абсолютно невозможно. Я закопал его ранним утром на побережье, в мягкий песок, и меня все время беспокоит, что я его лицом вниз похоронил. Ему-то все равно. Но я все время вспоминаю, как выглядел его затылок. Некто Грифф. И я еще не готов говорить об этом. По крайней мере, сейчас. Может, Мейер, я тебе и расскажу как-нибудь потом, вечерком, когда настроение будет.

— Ты мне только одно скажи. Никто тебя искать не явится?

— Нет. Он думал, что все будет совершенно по-другому. Поэтому позаботился, что никто его не видел. Грифф все прекрасно обставил. Только роли поменялись. И никто больше из членов шайки меня не видел и не знает.

— И еще остается одна интересная приманка — деньги.

— Я привез их.

— Так, значит, это конец? — улыбка на его массивном, безобразном лице говорила о том, что он все понимает.

— Именно в этом я и пытался себя убедить.

— Но тем не менее расследование продолжается, да?

— И принимает именно ту форму, которую мы и предполагали. Мейер, я выяснил довольно много деталей. И догадываюсь, что, по достаточно обоснованным оценкам, они за эти два года убили тридцать-сорок человек. А их работа могла и раньше начаться, до того, как завербовали Ванжи.

— Я знал, что цифры окажутся очень высокими.

Он меня удивил.

— Почему ты так решил?

— Мы оценили общую прибыль. Если бы каждое отдельное предприятие приносило огромное количество денег, то появились бы люди, старающиеся отыскать владельцев по самым крохотным уликам. Предполагаемые наследники шестизначного состояния были бы неутомимы и имели возможность заплатить за квалифицированную помощь. Но пять, десять, двадцать тысяч долларов… будет меньше шума и шире список потенциальных жертв. Возникает, конечно, одна любопытная проблема. Ты же не настолько наивен, чтобы считать себя ангелом мщения и закапывать их всех по очереди в песок, лицом вниз.

— Мне нужно расколоть одного из них. И расколоть настолько, чтобы отвезти к полицейскому, который так и засияет, увидав, что ему преподнесли. А я сделаю все таким образом, чтобы незаметно улизнуть. У меня есть два кандидата. И кое-какие соображения относительно каждого из них. Но разреши воспользоваться твоей помощью для решения одной проблемы, которая мне не по зубам.

— Только одной?

— На этот раз одной, Мейер.

Без двадцати пять мы приехали в порт в разгар подготовки к отплытию. Компания, очевидно, стремилась заполнить все места на корабле для трансатлантического путешествия. Судя по литературе, которую я полистал в бюро путешествий, их возможности составляли триста человек, не считая команды. Шла посадка. Было спущено три трапа. Только для пассажиров. Только для экипажа. Только для провожающих. Мы подошли к предназначенному для провожающих. Проход на палубу был довольно узок. Каждому из нас выдали треугольную голубую карточку. Один член экипажа протягивал карточки и считал людей по-итальянски, а другой делал пометку на планшете. Мы не стали спускаться вниз, а провели эксперимент. Попытались уйти через кордон, опекавший провожающих, но нас вежливо развернули. Мейер спросил, нельзя ли ему на несколько минут уйти с корабля с голубой карточкой, а потом вернуться. Ах, нет, сэр. Это же так просто, всего-навсего дайте ее нам, мы потом выдадим новую.

Приближалось время отплытия. Корабельный оркестр из шести музыкантов стоял на одной из нижних палуб, наигрывая сентиментальные итальянские песни о печали расставания. Люди бросали бумажные кораблики. Те, что остались на берегу, махали из-за ограждения. Было объявлено, что провожающих просят освободить палубу. И еще раз. И потом в последний раз. Мы наблюдали суету сдачи голубых карточек, их клали в протянутую руку одного из членов экипажа. Он их подсчитывал, называл количество и сбрасывал в деревянный ящик, а его товарищ вел записи. Мейер сошел на берег. Я прислонился к перилам метрах в пяти от трапа. Моряки посовещались. Корабельный экипаж уже начинал строиться в шеренги. Один матрос куда-то убежал.

Перекрывая музыку, раздался усиленный микрофоном голос:

— Внимание! Один из гостей остался на борту корабля. Просим его немедленно сойти на берег.

Я сдал карточку и спустился с трапа. Матрос взглянул на меня с явным неодобрением. Экипаж сразу же убрал сходни. Я отыскал Мейера, усмехающегося за ограждением. Он оттащил меня в сторону и сказал:

— Как только сообразишь, все становится очень просто. Странно, что тебе столько времени для этого понадобилось.

— Если ты попытаешься подсказать мне, старик…

— Пожалуйста. Двое провожающих идут на корабль. Один берет обе карточки. Ждет максимального наплыва сходящих с корабля гостей. Контролер складывает карточки в стопку и только потом подсчитывает. Они же не по головам считают. Так что две сложенные карточки, выглядящие как одна, попадают в протянутую руку. Если кто-нибудь из гостей потерял свою карточку на борту или ее ветром снесло — ничего страшного. Просто говорит, что потерял, и они прибавят единичку к общему счету. Все сходится. Но они отплывут с одним лишним пассажиром. Если бы они отправлялись без точного подсчета, то пришлось бы вылавливать «зайцев». Итак, они везут лишнего пассажира, о котором им ничего неизвестно, но после первой же остановки арифметика должна сойтись. Этот «заяц», естественно, не может появиться на борту как пассажир. Получится один лишний. А чтобы этого не произошло, нужно, чтобы кто-то свалился за борт.

Мы обернулись и увидели отплывающую от пристани «Веронику Д».

— Я спокойно мог сунуть им обе карточки, — сказал Мейер, — и ты бы остался на борту.

Вечером на верхней палубе «Флэша» я рассказал ему все. Кроме той роли, которую играл Грифф. И рассказал о своем плане. А Мейер заметно улучшил его.

В субботу утром, довольно неохотно, но все-таки согласившись на его непосредственное участие в операции, я заказал нам билеты. На самолет компании «Багамские авиалинии», вылетающий рано утром в понедельник из Майами в Нассау. И обратные билеты из Нассау в Порт-Эверглейдз на «Монику Д», каюта № 6 для меня, номер с выходом на лоджию. А для Мейера — наиболее уединенное место, какое только удалось отыскать на плане «Моники», изолированную каюту на палубе Б. Там было всего десять кают, сосредоточенных в кормовой части. Он получил номер 215, этакий кубик с кроватью, верхней полкой, как в пульмановском вагоне, с душем и туалетом.

Потом мы отправились повидаться с одним моим другом по имени Джейк Карло. Никто не знал, сколько ему лет. Он был размером со взрослого сверчка. Передвигался исключительно прыгающим аллюром. Джейк всегда шел в ногу с изменчивым временем. Когда мы познакомились, он держал контору в древнем крысином домишке одного из самых старых районов деловой части Майами. Он нанимал третьеклассные таланты для четырехклассных салонов: коров для стриптиза, молодых, громких и несмешных комедиантов, дающих петуха сопрано для свадебного ужина и дающих петуха басов для похорон, музыкантов, которым еще год учиться, чтобы начать играть, и музыкантов, которые давным-давно разучились, криворуких жонглеров, дрессированных собак и захудалый хор.

Теперь у него офис, обладающий такими размерами, элегантностью и убедительностью в благосостоянии хозяина, что временами его называют Юг Гудсона-Тодмана. Ему принадлежит немалая доля акций нескольких преуспевающих клубов и сети театров, эфирные часы в одной телевизионной компании и все сто процентов акций как в фирме проката оборудования, так и большой коммерческой лаборатории по обработке цветной пленки. Майами развивался как центр кино и телевидения, и Джейк ухитрялся маневрировать таким образом, чтобы снабжать все связанные с этим бизнесом производства оборудованием, нанимать необходимых технических работников, строить и сдавать в аренду помещения, подбирать актеров на главные роли и второстепенные за дополнительную плату, шить для них костюмы и осуществлять окончательную редакцию сценариев.

Несколько лет назад кое-кто из конферансье стал наступать ему на хвост, устроили веселенькую жизнь, а потом, обнаглев еще больше, попытались вообще выбросить его из дела, если он не отдаст им контрольный пакет. Ему порекомендовали обратиться ко мне. Я заставил Джейка изобразить признание полного поражения, и, когда они ослабили охрану и бросились поздравлять друг друга, мы показали им собственный конферанс. Джейк этого не забыл.

Он выбежал навстречу по своим тысячам квадратных метров ковра. Я представил Мейера. Джейк приподнялся на каблуках и уставился на меня снизу вверх, словно коротышка, восхищающийся небоскребом.

— Мистер Мейер, — сказал он, — ведь это чудовище мне жизнь спасло, можете поверить! Эти грабители с побережья в черных бабочках на шее, они все знали. Знали, как очистить бедного старика Джейка Карло, словно банан. А какие проблемы могли у них возникнуть с таким типом, как Макги? С таким большим, массивным и честным. Да его бы в вестерн на главную роль взяли! А эти жалкие актеришки! Они из тех, кого люди употребляют на завтрак. Не удивлюсь, если они на грейхаундовском[18] автобусе уехали. Все, что мы им оставили, — это запонки да черные бабочки, а? Вот он, Макги, никогда не навестит старика просто так, по старой дружбе. Всегда какое-нибудь дело. Что на этот раз? Джейк Карло — это твоя правая рука! Все, что бы ты не попросил, — твое.

— Мейер, — сказал я, — ты в жизни не поверишь, но у этого энергичного молодого человека уже двадцать один внук.

— Двадцать три. Следил бы уж, по крайней мере. Но ни одного с моей фамилией. У нас только девочки были. Кому фамилия достанется? Сыну моего брата. Тоже мне, гений! Я его на семи работах испробовал, но, даже вынося мусор, он умудрялся обходиться мне в тысячу долларов в час. Заходите. Садитесь, господа. Я своим там сказал — никаких звонков, никаких встреч.

Я рассказал ему о том, что мне было нужно. Джейк разложил перед собой фотографии Ванжи размером пять на семь. Уселся за свой огромный стол, посмотрел на них и причмокнул.

— Ну, стоит только посмотреть, — сказал он, — сразу скажешь, мила. Овальное лицо, утонченность, восточная кровь. И просто потрясающие глаза. В них все больше и больше видишь зверя. Словно предупреждение какое-то. Берегись! А каков рост, телосложение?

— Рост 174, вес около шестидесяти. Но знаешь, такое тело, что кажется полнее своего веса. Обычное физическое состояние танцовщицы.

Он кивнул.

— Знаю. Есть у меня одна девочка, рост 155 и вес меньше сорока пяти, но что ей блестящий вид придает, так это талия. Тридцать сантиметров разница между бедрами и талией. Она у Шолайпера для гостей и спонсоров рыбкой плавает, в проекторской там, в баре. Они все на ней обогатились, если бы не ее фигура, туда ни один спонсор не заглянул бы.

Заметив удивление на лице Мейера, я объяснил:

— Обнаженная девушка очень медленно танцует, делая такие движения, словно по воде плывет, в маленькой ярко освещенной комнатке, внизу под баром. А в зеркалах она отражается так, словно комната всего сантиметров десять. Бар в аквариум превращается, а она в нем плавает. Очень эффектное зрелище. Джейк, у тебя найдется какая-нибудь похожая девица?

— А с какого расстояния ее должны видеть? И при каком освещении?

— При дневном свете, но с большого расстояния. Метров эдак тридцать — тридцать пять.

— Конечно, внешнее сходство очень важно, но должно быть выверено и другое: позы, движения, походка. — Джейк нажал кнопку переговорного устройства и сказал:

— Лиз, принесите мне том по специализированным танцам, тот, что в зеленой обложке.

Через несколько минут появилась секретарша и положила перед своим важным боссом альбом, обтянутый зеленой кожей. Фотографии были глянцевые, двадцать на двадцать пять и над каждым портретом — информация о девушке.

Он остановился на одной фотографии, изучил ее, приложил к ней снимок Ванжи, сравнил и сказал:

— То, что нужно.

Джейк повернул к нам альбом, мы взглянули на фотографию и увидели улыбающуюся, кареглазую, нордического типа блондинку с чистым личиком.

— Ты что нас разыгрываешь, что ли? — спросил я.

Он встал, перегнулся через стол и стал невероятно терпеливо объяснять, показывая то на одну, то на другую черту лица танцовщицы:

— Овал лица. Высокие скулы. Рот того же типа. Такой же формы и глаза будут, после того как Кретоффский над ними поработает. Знаешь, сколько у нас париков? Тысячи две. Так что расслабься. Прочитай, что там про нее написано.

— Мисс Мерримей Лейн. Двадцать три. Рост 174. Вес 59. Специализированный танец: пантомима, комедия, акробатика, чечетка, хор, экзотические танцы.

— Это должно подойти вам лучше всего, — сказал Джейк. — Умеет управлять своим телом. Эта цыпка на побережье работала, потом они закрылись до следующего сезона. Пятнадцатого мая. Будем надеяться, что она свободна. — Он дал секретарше номер телефона.

Через несколько минут раздался мелодичный звоночек. Джейк снял трубку и заговорил медленнее и проникновеннее, чем обычно.

— Мерримей, милая! Ты свободна для одного дня съемок в дневное время? — Послушал, подмигнул мне и сказал: — Девочка, дорогая, неужели ты не знаешь, что дядя Джейк выжмет из клиента все до последнего песо? Нет, моя хорошая. Нет, танцевать не надо. Нет, озвучивания не будет. В общем, накинь на себя что-нибудь, золотко мое, залезай в такси и гони ко мне. Двадцать минут? Ты просто душечка, да-да, милая.

Он повесил трубку и через переговорное устройство велел секретарше вызвать Кретоффского, чтобы он явился через полчаса.

Потом взглянул на меня и сказал:

— Цыпленок, ты можешь у меня забрать что угодно. Хочешь руку или ногу. Но если один из моих людей пострадает! Это конец.

— Ты считаешь, что должен мне это говорить, Джейк?

— Только для проформы.

— Она начнет работать в Лодердейле в восемь утра во вторник. Но мне бы хотелось встретиться с ней здесь завтра, чтобы немного порепетировать. Можно будет устроить так, чтобы она поехала со мной в Бровард-Бич во вторник или в среду? И это все. Пятьсот долларов плюс издержки — это как, нормально звучит?

— В январе-феврале это не такие уж большие деньги. Но в июне — просто дар Божий.

Секретарша доложила о приходе Мерримей Лейн. И она появилась весьма экстравагантно, в оранжевом платье без бретелек, с голой спиной, в белых перчатках и туфлях, с белой сумочкой, огромными накладными ресницами, в облаке пряных духов и маленькой забавной шляпке из оранжевой соломки, с трудом удерживающейся на пышных светлых волосах. Мерримей без труда преодолела огромное пространство легкой походной танцовщицы, радостно поверещала при виде Джейка, чмокнула его в щечку, помурлыкала и выжидательно посмотрела на нас.

— Вот этого гиганта, дорогая моя девочка, зовут мистер Трэвис Макги, он мой очень и очень близкий друг, которому я доверил всех своих шестерых дочерей вместе взятых, так что если ты даже решишь, что в его предложении есть нечто странное, то все равно ни о чем не беспокойся. А это его помощник, мистер Мейер. А это, господа, прекрасная юная девушка — необыкновенно надежный человек, которого вы только и мечтали встретить. Она не проявляет характера там, где не надо, и все схватывает на лету. И надеюсь, душечка, что ты будешь держать ротик на замке насчет целей моего клиента. А теперь меня уже давно ждут на другом этаже, так что вы можете побеседовать здесь. Чувствуйте себя свободно. Не торопитесь. Когда придет Кретоффсхи, Лиз его направит прямо сюда.

— Только после того, как закончим ту часть разговора, о которой ему знать необязательно?

— Я скажу Лиз об этом по дороге.

Когда дверь за Майклом закрылась, Мерримей сказала:

— Все это действительно звучит странно, таинственно.

Я протянул ей фотографию Ванжи.

— Вас должны принять вот за эту девушку, издалека, с большого расстояния, при дневном свете.

Она посмотрела на снимок, повертела его так и эдак.

— Хм. Все было бы отлично, если бы моя мама в свое время вышла замуж за китайца или хотя бы метиса китайского происхождения. Моего роста?

— Примерно.

— Я так полагаю, что могу задать основной вопрос — зачем все это?

До ее вопроса я еще подумывал, не бросить ли мне эту затею, но теперь почувствовал невольное уважение к этой далеко не глупой девушке.

— Кое-кто попытался убить ее. Это была прекрасная попытка. Они думали, что она удалось. Но девушка избежала смерти. Так что, когда они встретились вновь, это было весьма неприятное для убийц потрясение. Во второй раз они сделали свое дело наверняка. Если один из них увидит ее снова… мы сможем извлечь некоторую пользу из его реакции.

Она посмотрела на меня, сглотнула, провела пальцем по горлу.

— А не получится так, что для меня это тоже станет весьма неприятным потрясением?

— У него не будет возможности даже пробиться к вам близко. Это абсолютно гарантируется. Когда мы ознакомим вас с местом действия, вы в этом убедитесь. Но если даже в последний момент вы откажетесь, то все равно получите пятьсот долларов.

Она снова посмотрела на фотографию.

— Она интересная. Только поза дешевая. А вы знаете, как она держалась, как ходила и тому подобное?

— Мы с мистером Мейером провели с ней два дня.

— Ей было около двадцати пяти?

— Двадцать шесть.

— Чем она занималась?

— Двенадцать лет занималась проституцией.

Карие глаза Мерримей широко распахнулись.

— Ну и ну, так рано начала!

— Одно время она была пятисотдолларовой девушкой по вызову в Нью-Йорке.

Мерримей недоверчиво спросила:

— Они так много получают?

— Некоторые из них, очень немногие.

Она пожала плечами.

— Ладно. Договорились, но при условии, что могу отказаться, если придется делать то, что я не захочу. Но больше я не желаю ничего знать о ней, пока Кретоффски меня не загримирует.

— Солнце ее подпортило, — сказал Мейер. — Ванжи была бледновата.

— Вижу. Но это не проблема. А как насчет одежды?

— Я думаю, — сказал Мейер, — ее следует одеть так, как была одета Ванжи, когда они совершили первую попытку. — Он посмотрел на меня. Я кивнул одобрительно.

— Мисс Лейн, она была в шерстяной юбке с запахом и светлой блузке без рукавов из натурального шелка. Спереди воротник напоминает китайский, сзади сильно спущен, полукруглой формы.

Она нахмурилась.

— Наверно, в гардеробной что-нибудь подберем. Сколько у нас времени?

— Мы должны встретиться рано утром во вторник.

— Ну, если они ничего не подберут, то я сама что-нибудь похожее разыщу. Расходы оплатите?

— Разумеется.

В субботу в четверть пятого мы были готовы продемонстрировать Джейку Карло конечный результат.

Мерримей захотела освежить грим, так что мы отправились в офис к Джейку. Мейер сказал:

— Мистер Карло, у вас встречаются просто фантастические таланты. Возможно, эта девушка даже лучше, чем вы предполагали. Я весь вымотался. Она из нас вытягивала каждую каплю информации. Каждый привычный жест, какой мы только могли вспомнить. Она даже над голосом поработала, сказав, что хотя и знает, что это не понадобится, но будет лучше ощущать себя той, другой девушкой. Трэвис, она заслуживает премиальных.

— Согласен.

Мерримей постучалась и вошла в кабинет. Одежда была скопирована почти точно, даже подобранные ею туфли выглядели так, как если бы их выбирала сама Ванжи. Кретоффски прекрасно поколдовал над ее глазами. Только цвет был не тот, слишком глубокий и мягкий, карий.

Это была походка Ванжи. Те же тщательно контролируемые покачивания, подрагивания и поворот бедра, носки чуть внутрь. Это была бледность Ванжи, и то, как она смотрела на вас, слегка опустив голову, выжидательно и с вызовом. Поворотом головы она откидывала с лица темную прядку, и, понижая голос, добивалась почти той же глубины и полноты звучания.

Остановившись у стола, Мерримей подбоченилась:

— Они там сказали, вы, мальчики, сюда меня хотели. Я Ванжи, уменьшительное от Еванжелина Беллемер. Ей-Богу, это, похоже, такая тоска будет, весь этот чертов день там проболтаться. То есть я хочу сказать, я привыкла действовать поактивнее. — Она развернулась, сделала неопределенное танцевальное па, повернулась и рухнула в кресло, сердито глядя на нас. — Трэв, солнышко, самое меньшее, что ты можешь сделать, это плеснуть немного хорошего бурбона для Ванжи, то есть я хочу сказать, уже то время дня наступило, правда? — Она провела кончиком языка по верхней губке.

Я раз сорок видел, как это делала Ванжи, вот так же медленно.

Конечно, это не было точной копией. Она не была Ванжи, но настолько к ней приблизилась, что у меня внутри все опустилось и озноб пробегал по коже. Я и не представлял себе, как много тяжелого труда потребовалось для этого преображения.

Джейк вырвал лист из блокнота, сложил пополам и поднял руку вверх.

— Душечка, я на этой бумажке написал одно слово. Оно имеет огромное значение. Я это слово уважал всю жизнь. Я дурак. Это слово было передо мной, а я не мог его прочесть. В понедельник оно будет добавлено к твоим данным, красавица. А в конце недели мы тебя заново сфотографируем. — Он подбежал к ней. — Я отдаю этот лист тебе. Джейк Карло никогда не напишет ничего глупого о чем-нибудь столь прекрасном, великом и восхитительном.

Она развернула лист. Потом поглядела на него с притворной усмешкой Ванжи.

— Актриса! — прочитала она. — Солнышко, где же ты раньше был, тебя что, взаперти держат? Слушай, если ты опять захочешь провернуть дельце на пятьсот долларов и чтобы этот нерюх снова к тебе обратился, когда в следующий раз в городе объявится, то тут уже придется актрисой быть. Точно?

Сияя, Джейк обернулся и всплеснул руками.

— Видали? Видали?

— Джейк, милый, — сказала она. — Пожалуйста, не надо. Ты меня до слез растрогаешь, грим потечет. Я и так… весь день сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Наверно, из-за Ванжи. Так вот, ей-Богу, все время о ней думаю. Бедная, печальная простая сучка. Джейк, ты меня просто счастливой сделал. Черт, черт, черт. Я сейчас разревусь. — Она вскочила и выбежала из комнаты.

— Ее можно использовать на значительно меньшем расстоянии, чем я предполагал, — сказал я.

— Только не слишком близко, — ответил Джейк. — Не слишком близко к несчастью. — Он стукнул по столу своим крохотным кулачком. — Человек так занят бывает, что на своих собственных людей хорошенько посмотреть не может. Такая милая девочка внезапно становится стопроцентной проституткой. И сказочно фотогенична. Если она не будет скованной, если глаза от прожекторов не заслезятся, я смогу здорово подать и продать эту конфетку. Самодисциплина, вот что в ней есть. Что я сделаю, так это пробную ленту сниму, где она, скажем, танцует, убегает со сцены, аплодисменты бешеные. Она счастлива. И тут парень ее ждет и говорит нечто, что разбивает ей сердце. До нее очень медленно доходит. Она не может поверить. Потом, скажем, думает, что шутка и пытается смеяться. Потом финал. Скажем, ей все удалось. Действительно грандиозно. И тут приходят анализы. Лейкемия. — Он снова ударил по столу. — Если так пойдет, то я ее Максу продам на семилетний контракт с правом утверждения сценария, на хорошие роли. Скажу, что ей двадцать один. Мерримей Лейн. Хорошо звучит. Уже сейчас видно, что на звезду тянет.

И хотя он проводил нас до лифта и попрощался, у меня было такое чувство, что нам перепадает не более десяти процентов его внимания.

Когда мы ехали вниз, я спросил Мейера:

— Она что, действительно была настолько хороша?

— Поверь мне, цыпленок, потрясающая женщина.

Глава 11

В понедельник, в половине одиннадцатого, жарким, солнечным и ветреным утром мы ехали на черном такси сперва по Нассау-стрит, а потом по Бей-стрит в Нассау, чтобы остановиться на Роусон-сквер. Взглянув на Бей-стрит, я с первого взгляда определил, что в город не зашло ни одно из крупных судов. В жаркие месяцы, когда они не причаливают к пристани Принс Джордж и не бросают якоря в гавани за маяком, жизнь на Бей-стрит замирает. Гуляют и болтают между собой хорошенькие продавщицы. Шоферы сидят в машинах. Движение редеет и замирает. Толстые черные женщины зевают и сплетничают на толкучке, продавая товары для туристов.

Это время отдыха для огромной машины Бей-стрит. Ее компоненты — магазины, переполненные самыми лучшими и роскошными товарами со всего мира. Это — «Шахты царя Соломона», «Трейд Виндз», «Джон Бул», «Вина Иларз», «Магазин на острове», английский «Китайский домик», «У Келли», «Лайтбориз», «М’Лорди», «Мадемуазель», «Нассау Шоп», «Парфюмерная шкатулка», «Робертсон и Симоне», «Сью Найз», «Ярмарка тщеславия».

Наступает сонное время, когда местные жители могут лениво и задумчиво, расслабившись, походить по магазинам, а многочисленные бары — «У Дерти Дика», «Джункану», «Таверна у Черной бороды» — совсем пусты.

Мы миновали толкучку и прокат лодок на пристани, неся свой скромный багаж.

— В жизни не поверил бы, что ты возьмешь меня в круиз, — сказал Мейер.

— Как же это тебе так повезло?

Я нашел некое официальное лицо с густыми усами, которое и сообщило нам, что «Моника Д.» причалит около часа дня, а датское судно ожидают ближе к вечеру. Мы оставили багаж в «Принс Джордж Отеле» и, имея постоянно в голове Анса Терри и его даму, прошлись по магазинам. Мейер сомневался, что нам удастся отыскать кого-либо из них и извлечь из этого пользу. Я заметил на это, что нам следует оглядеться вокруг, купить, что попадется, и потом, встретив этого господина, решить, имеет ли смысл ожидать какой-нибудь пользы от его реакции. Чем больше шансов вывести его из равновесия сегодня утром, тем смертельнее будет эффект от завтрашней встречи с мнимой Ванжи.

Именно Мейер заметил стенд с куклами в витрине магазина «Шахты царя Соломона», поманил меня и указал на одну из них. Куклы были всех национальностей. И японочка чем-то напоминала Ванжи. Около пятнадцати сантиметров в длину, прекрасно выполненная. Продавец вынул ее для нас из витрины. Черные волосы приклеены, кимоно зашито. Мы ее купили. А в хозяйственном магазине «У Келли» приобрели моток тонкого провода, кусок мягкой глины для скульпторов и нож для резьбы.

Потом устроились в приятном полутемном баре в «Карлтоне» на Ист-стрит. Когда бармен смешал каждому по великолепному плантаторскому пуншу и удалился, Мейер сказал:

— Я нервничаю, Трэвис. Это слишком далеко от моих экономических теорий. Я уверен, что совершу какую-нибудь ужасную ошибку.

Я понял, что он не может действовать на ощупь. Таким людям нужно найти конкретное задание, определить им свое место в игре. Я сказал:

— Макги и Мейер, оба из Лодердейла. Приехали отдельно друг от друга. Мейер поговорил с людьми из Совета развития Нассау о последовательности внесения изменений в общую налоговую систему или еще о какой-нибудь чертовщине, типа твоих обычных суточных и издержек. Макги приехал вместе с большой группой на большой праздник в «Парадиз-Бич» и теперь, когда веселье подошло к концу, возвращается домой. Мы встретились на Бей-стрит. Случайные знакомые. Возвращаемся на одном и том же пароходе, но ты мне порядком поднадоел. Я бы с большим удовольствием подцепил какую-нибудь симпатичную куколку. Может, ты мне еще потребуешься, чтобы подержать Анса Терри за пуговицу, пока я буду выводить из игры его милашку. Можно это сделать по-другому. Легендарный шарм Мейера прекрасно подействует на куколку, пока я заманю Анса вниз, на корму, в твою убогую каюту, где стукну его по голове и привяжу к твоей койке. Во всяком случае, мы организуем систему оповещения и устроим им то, что задумали. Пусть им станет жутко при мысли о том, что в мире происходит что-то неладное, вторгающееся в действительность, какой-то обман, не поддающийся их осмыслению. Они хладнокровны, Мейер. Бессердечны и способны на убийство. Но любой дикий зверь начинает нервничать, столкнувшись с чем-то загадочным. Просто устроим им карнавал, пусть поломают голову.

— Главное, что меня радует, Макги, так это то, что у тебя нет причин преследовать некоего Мейера. Ладно, мне стало полегче. Вперед!

Мы стояли в тени пыльного навеса, наблюдая за тем, как «Монику Д» с привычной небрежностью подтягивают к пристани. Она была разукрашена и обвешана таким количеством флажков и гирлянд, словно три бензоколонки в день открытия. Экипаж в белой форме и плотная, ожидающая, яркая, шумная толпа пассажиров на палубе Б, у правого борта, там, где должны спустить трап. Это был последний порт с романтическим названием, и я себе хорошо представляю, что главный организатор круиза уже сделал несколько сдержанных комментариев по поводу магазинов на Бей-стрит. Обычная процедура. Пароходная компания не устает нахваливать товары в тех портах, где получает от магазинов гонорары за свое красноречие. Но им не светит никакого дохода с Бей-стрит. Эта улица слишком шикарна, имеет прочную репутацию, слишком известна во всем мире, чтобы имело смысл особо вопить о ней, завлекая покупателей. Эта огромная машина перемалывает людей, но зато приносит фантастические прибыли.

Четыре часа на берегу в распоряжении пассажиров. Пять больших такси ждали у пристани, — показатель того, что на пароходе есть люди, записавшиеся на экскурсию по острову.

Сбросили цепь, и пассажиры, по мере того как их проверяли беспокойные и надоедливые служащие, устремились вниз по сходням. Во главе неслось усиленное подразделение грузных и решительных женщин из тех, кто во время распродажи врывается в складские помещения, если вовремя не запереть двери. Мощные телеса выпирали из колоссальных шортов.

— Внимание, внимание! Сошедших на берег пассажиров, записавшихся на экскурсию, просим занять места в машинах слева от трапа. Спасибо.

Последний круиз этого корабля в сезоне, самый короткий, по минимальным расценкам. И все равно, как мне сообщили в агентстве, заполнено чуть больше половины мест. В разгар сезона, в первые три месяца года, когда эти маленькие пароходики для круизов, бороздящие Карибское море, заполнены до отказа, две трети пассажиров относятся к тому разряду, который один мой друг, проработавший сезон на таком кораблике, назвал «материнским». Объясняя, что это значит, он широко улыбался и говорил:

— Я всегда обещал матери, что когда-нибудь устрою ей круиз. И вот, сэр, когда дети завели свои семьи, а магазин уже был продан, я ей сказал: «Мама, собирай вещи, потому что мы отправляемся в круиз».

И они заполняют эти суденышки, едят острую, специфически круизную пищу; загорают и страдают от морской болезни. Днем они берут уроки танцев в неаполитанском классе; участвуют в массовых играх, устроенных на палубе; плескаются в небольшом бассейне; играют в бридж; веселятся и хихикают; одеваются к ужину и оценивают платья других женщин; попадают в неловкое положение, путая, где какой порт; берут отрывочные уроки языка; яростно аплодируют посредственным талантам корабельной самодеятельности; ездят на все экскурсии; пишут и отправляют кипы открыток; соревнуются за право получить приз на карнавале и каждый день загорают положенное число часов на во взятом напрокат шезлонге.

В рекламных брошюрах, разумеется, были изображены красивые люди, грациозно танцующие в романтическом лунном свете при огоньках японских фонариков на палубе прекрасного нового корабля; и те же милые люди, улыбающиеся под теплым солнцем, так что золотое свечение вокруг голов эффектно смотрится на фоне яркой голубизны огромного корабельного бассейна.

Все это не так. Это маленькие, многократно перекрашенные суденышки с переутомленным экипажем, жестким расписанием и несогласованными объявлениями по громкоговорителю, из-за чего все стадо бросается то в одну, то в другую сторону.

Это не похоже на то, как они себе все представляли. Но ни на что виденное раньше также непохоже. Может быть, в каком-то ином, печальном и трагическом смысле, они и красивые люди, потому что это их исполнившаяся мечта, и они крепко за нее ухватились, переводя ее с языка реальности. И там внизу, в полутьме маленьких, неудобных кают с отдающим нефтью ветерком от корабельных кондиционеров, при приглушенном ворчании двигателей и вибрирующем покачивании судна, пересекающего тропические воды, загорелая плоть снова соединится страстью, словно много лет тому назад, и утром за завтраком мужчина и женщина улыбнутся друг другу, намекая на общий секрет.

Но это был самый конец сезона. И кого только не было на борту! Стайки бездельничающих малышей. Отяжелевшие мужчины средних лет, с понимающим видом сопровождающие своих юных, пухленьких блондинок в магазины Бей-стрит. Компания розовощеких, словно только что отмытых школьников под присмотром нервно суетящейся пары, напоминающей мужской и женский вариант Вудро Вилсона, и группа первокурсников уже без всякого сопровождения: девочки, словно ярко оперенные тропические пташки, и мальчики, одержимые просто сумасшедшей склонностью к импровизированным розыгрышам. Ну и тридцать-сорок пар «материнской» категории.

Отбыл караван экскурсионных лимузинов. Остальные рассеялись по Бей-стрит. Машина заработала вновь. Она была готова перемолоть толпу пассажиров четырех люксовых кораблей для круизов, в два раза больше маленькой «Моники Д.» каждый. В барах включили музыку. Женщины на толкучке загалдели, принялись торговаться и зло комментировать ямайские панамы, часто попадающиеся на участниках круиза. Эти пассажиры были лишь крохотным кусочком для огромной мясорубки, всего лишь полторы сотни человек, но при наличии нужного давления, классификации, распределения уровней, валов и шлюзов из этой разношерстной компании можно было выкачать не менее восьми тысяч долларов. Да, и в любом случае, чем еще заняться в июньский понедельник?!

Мистика этого процесса состояла в том, что покупательница приобретет нечто такое, что ей вовсе и не нужно, или то, что не может себе позволить дома, где это стоит на тридцать долларов дороже.

Наши мишени в общей толпе отсутствовали, и я уже было предложил подняться на борт, как Она стала медленно спускаться по сходням. Несомненно, это была она. Театральная дива, соизволяющая появиться не раньше, чем всю эту чернь уберут с дороги.

Белые твидовые брюки плотно облегали стройную фигуру. Они едва доходили до коленей, слегка поблескивали, с внутренней стороны ноги — небольшой разрез. Широкий пояс туго стягивал тонкую талию, над ним сантиметров пятнадцать голого и гибкого тела, а сверху укороченная блузочка с рукавом до локтя в красную и белую полоску с таким количество накрахмаленных оборочек, что она выглядела, как витрина рождественских сладостей. На завитых и уложенных светлых волосах возвышалась изящная широкополая шляпка из белой соломки, с каймой из белых же шариков, качающихся вдоль всего края. В руках она держала красную сумку в форме корзиночки. На ногах босоножки на невысоком каблуке с белыми ремешками и толстыми пробковыми подошвами. Очень широкая оправа темных очков разрисована в красную и белую клетку.

Она медленно спустилась на пристань, усиливая наклон трапа толстыми подошвами босоножек, от чего бедра ее раскачивались еще сильнее, чем если бы она шла по земле. Все члены экипажа, кто мог подойти к перилам с правого борта, бросили работу и смотрели на нее. Подчеркнутые узкими брюками ляжки, слишком длинные и тяжеловатые, сразу останавливали взгляд. Она слегка загорела, ровно настолько, чтобы разделить пояс и блузку контрастной полоской. Я уловил еле слышный вздох сожаления, когда она спустилась на бетонную пристань. Девица двигалась так, словно совершенно не замечала многочисленных взглядов, шла вперед, не глядя по сторонам. Это был триумф торговли, идеальный образец, демонстрирующий ее технические возможности, столь же характерный, как и работающие модели двигателей на автовыставке, представляющие продукцию фирмы.

Она обернулась и посмотрела на палубу. Появился верзила, спускающийся следом за ней. Он двигался быстро, большими шагами, в облегающих на бедрах джинсах. Мускулы тяжело бугрились под синей трикотажной рубашкой. Бледные руки обладали преувеличенной мясистостью, как у героев мультфильмов, а походка и манера держаться напоминала о беспокойстве, порожденном синдромом мистера Америка. Его лицо казалось значительно старше тела, длинное, обветренное и желтоватое, с бледными бровями и ресницами, совершенно невыразительное. Было что-то довольно необычное в его бледных волосах, и я подумал о парике. Тонкая длинная сигара торчала в углу рта под прямым углом. Девушка продолжала идти вперед, но, когда он догнал ее, остановилась. Она откинула голову назад, чтобы смотреть на него снизу вверх из-под полей шляпы. Увидав их рядом, я понял, что он одного роста со мной.

Она достала из сумочки листок бумаги. Они вместе его просмотрели. Потом он пожал плечами, стряхнул пепел с сигары. Они двинулись по направлению Бей-стрит.

Я забрал свои вещи из отеля и первым прибыл на корабль, предъявив билет. Меня должным образом поприветствовали.

— Я тут заметил одну пару, — сказал я. — Я где-то их раньше видел. Они только что сошли в город.

— А, это мистер и миссис Терри. Да-да, конечно. Они и раньше уже с нами путешествовали. Вы их знаете?

— Да нет, имя как-то не так звучит. Наверно, я ошибся.

— У вас еще будет возможность познакомиться с ними поближе. Вы почти соседи. Они тоже с левой стороны. Такая же каюта с выходом на лоджию, номер четырнадцать. Через несколько комнат после вашей, сэр.

Стюарда на месте не было, горничная не показывалась. Я нашел шкафчик с ключами, открыл стеклянную дверку и снял с крючка ключ от шестого номера. Каюта была солнечной и приятной. Я отыскал четырнадцатый номер, а потом, как и было запланировано, отправился на лоджию. Белый потолок был достаточно высок, и мне не приходилось сгибаться. Но было очень просто оставить свой скальп на одном из мягеньких круглых светильничков, свешивающихся вниз. Временами попадались расставленные то тут, то там диваны и кресла с голубой, желтой, пурпурной или розовой обивкой вокруг круглых черных столиков с приподнятыми хромированными краями. Пол был выдержан в темной гамме. Я выбрал себе кресло с желтой обивкой и велел официанту принести пиво. Время от времени мимо пробегал кто-нибудь из пассажиров, всегда энергично сосредоточенный и нахмурившийся, с фотоаппаратом на шее.

Появился Мейер и, тяжело вздохнув, уселся радом.

— Я там внизу похоронен в призрачном мигании крохотных лампочек. — Он указал на корму. — Я нашел, где оставить нашу посылку. Первый лестничный пролет вон от той двери. На полпути вниз, у поворота стоит ящик с пожарным рукавом. Крышка слегка задвинута в нишу. Так что когда поднимаешься по лестнице, то правый верхний угол будет как раз на уровне твоего лица.

— Очень хорошо.

— Мне пришло в голову, что можно использовать систему оповещения в своих интересах. Я слышал, они нумеруют пассажиров.

— Это тоже хорошо, в зависимости от ситуации. Я отхожу в сторону. У нее был список. Это на случай, если они потеряются. Иди, играй со своей куклой.

Я вновь отправился в город и около половины третьего заметил ее одну, входившую в «Нассау шоп» с пакетом, содержащим, судя по размеру, коробку из магазина одежды. Я вошел за ней. Она убрала темные очки в сумочку. Медленно побрела через весь магазин и остановилась у круглого стеллажа с рубашками фирмы «Дакс». Я стоял метрах в трех, когда к ней подошел продавец.

Она заговорила, и я понял, что у нее детский голосок, тоненький, милый, девичий.

— Вот эту, в зеленых тонах. Это чистый лен, да? Никаких других добавок, чтобы она не мялась?

— Чистый лен, мисс.

— Ну да, вы ее надеваете и уже через час она выглядит так, словно в ней спали. Нет уж, спасибо.

— Может, красивую шерсть, мисс? Очень нежный серый цвет.

— Не думаю. Но все равно, спасибо.

Я покрутился вокруг и столкнулся с ней у прилавка лицом к лицу, вместо того чтобы отойти. Тут я почувствовал как бы легкий щелчок: меня оценили и отвергли, словно там у нее внутри была установлена старая камера, из тех, какие использовали в прошлом пляжные фотографы для вышедших из моды снимков.

Ее личико выглядывало из-под шляпы и копны волос. Брови выгибались вопросительными знаками, уже не задающими никаких вопросов. Ротик маленький, ненакрашенные губы сильно выпирали вперед, такие полные и пухлые, словно она собиралась свистнуть. Остренький носик и остренький подбородочек, плоские щеки. Но что объединяло остальные черты в единое целое, так это глаза, очень-очень большие, широко расставленные, поразительно яркие, сверкающие, зеленые. Эротическая невинность и невинный эротизм. Она прошла мимо, зная, что я обернусь поглазеть на нее, что замечу это высокомерие, ленивую медлительность, шикарную разницу между длинными белыми ляжками и мягкой, гибкой и задорной попкой. Она напоминала мне куклу Барби.

Я не знал, что предпринять и каким образом подойти к ней. Я не мог понять, насколько крепкие у нее нервы и насколько она умна. И в какой степени ею завладел Терри. Если, благодаря счастливой случайности, мне удается выточить клин нужным образом и вбить его в нужное место с нужной силой, то, может быть, кристалл раскроется. Но скорее всего моя попытка окончится плачевно, вызовет подозрение, заставит броситься туда, где ее ждет Терри, с немедленным описанием моей внешности. Но если бы удалось моментально убедить ее в том, что она тоже предназначена стать жертвой… Если бы я только знал, как много ей известно о том, что случилось с Тами. Тогда я нашел бы такой способ, чтобы он сработал почти наверняка.

Она перешла к прилавку, где под стеклом были выставлены элегантно поблескивающие швейцарские часы. Помогавший ей продавец отошел достать что-то из шкафчика. Я быстро подошел, встал сзади и тихо произнес.

— Если вы Дел Витни, то мне нужно с вами поговорить. Передать кое-что от Тами.

— Должно быть, вы меня с кем-то перепутали. Извините.

— Перед тем как ее убили, Тами просила передать вам одно сообщение и рассказала о том, как вас найти.

Уголком глаза я заметил, что она обернулась и уставилась на меня из-под широких полей шляпы. Я медленно повернул голову, взглянул на нее и увидел, что она просто окаменела, глаза расширились от шока.

— Уб-б-били! — прошептала она.

У меня было такое чувство, какое бывает в покере, когда долго колеблешься, как сыграть, и внезапно ситуация меняется так, что ты вдруг знаешь наверняка, какой ход сделать дальше.

— Вы хотели это, мисс? — спросил продавец.

— Что? Нет. Нет, спасибо. — Она отошла от прилавка, остановилась в десяти шагах и снова уставилась на меня. Я почувствовал, что в ней назревает подозрение. Она уже решила, что ее сейчас обведут вокруг пальца, и поэтому грубо ответила:

— Не думаю, что будет здорово, если Терри увидит нас вместе.

Я вытащил бумажник, нащупал отделение за фотографиями и вытащил сложенную газетную вырезку об установлении личности по отпечаткам пальцев.

— Если вы и не знали ее под таким именем, Дел, то это не имеет большого значения.

Она развернула лист. Внезапно у нее, против воли, задрожали руки. Коробка с одеждой выпала из рук на ковер.

— О Боже! О Боже мой, господи Иисусе! — В горле у нее что-то захрипело.

Я поднял ее пакет.

— Соберитесь! Вы выдадите нас обоих. Если вы хотите остаться в живых, то успокойтесь, черт побери. Где Терри?

— Ж-ж-ждет меня в этом… в «Черной бороде».

— Вам лучше выпить.

Я отвел ее в «Карлтон». После перенесенного шока она шла странно, на негнущихся ногах, словно на ходулях. Я усадил ее в темный, задний угол террасы бара, в этот час абсолютно пустой. Принес двойной виски со льдом. Она выпила залпом, а потом заплакала, нащупывая в красной сумочке тонкий носовой платочек. Наконец вытерла глаза, высморкалась и выпрямилась, слегка дрожа.

— Я просто не понимаю. Кто вы? Что происходит?

— Они пытались убить ее. Промахнулись. Она пришла ко мне. Я всего-навсего старый друг, которому она могла доверять. Я живу в Лодердейле. Она не могла пойти на такой риск, чтобы связаться с вами и Ди-Ди, поэтому заставила меня пообещать, что я попробую это сделать. Ди-Ди исчезла. Если хотите услышать мою догадку на этот счет, то ее стукнули по голове и где-нибудь закопали.

— Боже мой! А что вы хотите со мной сделать?

— Тише. Я пытаюсь передать вам послание Тами. Она хотела во всем этом разобраться. Вы видите, в самую суть она не проникла. Думала пробраться к себе домой, чтобы забрать спрятанные деньги и, видимо, наткнулась на Гриффа, кто бы он ни был. Она очень боялась этого и велела передать, чтобы вы бежали. Сказала, они внезапно обнаружили, что закон слишком близко подбирается к ним и решили свернуть операцию. А поскольку через вас могут и на остальных выйти, да к тому же все и так на убийстве повязано, то и приняли стратегическое решение убрать вас троих. И, похоже, вы одна остались, Дел.

— Но они… не сделают этого!

— Прочитайте еще раз вырезку. Они так сильно ударили ее этой машиной, когда убивали, что она расплющилась о стену на уровне второго этажа каменного дома. — Заметив, что ей дурно, я продолжил начатое, взяв ее за руку: — У нее половина лица смазана начисто, до самого носа. А ниже талии — просто мешок рубленого мяса.

Она поперхнулась, проглотила и сказала:

— Но я все узнаю об этом, когда…

— Когда вернетесь? Кто даст вам возможность прочитать газеты за последнюю неделю? Они вас уберут еще до того, как вы вещи распакуете, залягут на несколько месяцев, а потом наберут новых девушек.

— Я должна сказать Ансу! Нам нужно удирать отсюда!

Я смотрел вниз, на ее тонкую талию, пока боль не исказила ее губы.

— Не глупите, а то я не смогу помочь вам, деточка. В прошлый понедельник, вечером, как раз накануне вашего отплытия, добрый старина Анс привязал к коленкам Тами бетонный блок и сбросил с автомобильного моста ниже Маратона. Она была в полном сознании. О чем они не знали, так это о рыбаках под мостом. Те ее вовремя вытащили. Она приехала ко мне в Лодердейл. И вот я здесь рискую вляпаться в это вонючее дело, а вы не хотите пошевелить мозгами. Они считали, что она приговорена. И беседовали прямо при ней. Анс с Гриффом заключили между собой эдакий сентиментальный договор. Анс топит Тами, а за это Грифф отдает вас в его распоряжение. Тами сказала: пожалуйста, предупреди ее так, чтобы Анс ничего не узнал. Я не мог не оказать ей этой услуги. Она была просто потрясена. Оказаться на восьмиметровой глубине, в черной воде, с бетонным блоком, прикрученным к ногам проводом. И вот я полетел сюда и заказал обратный билет на «Монику Д.». Я не знал, удастся ли узнать вас на берегу по описанию Тами. Может, вы и после моего предупреждения не воспользуетесь последней возможностью. Но я должен был попытаться. Дурите дальше, и вскоре вам крышка, потому что, солнышко, вы участвовали в деле, откуда на пенсию выходят лишь подобным образом.

Это ее пробрало. Она смотрела широко раскрытыми глазами прямо перед собой, толстенькие губки приоткрылись, обнажив блестящие крохотные зубки.

— Он так странно себя вел, — прошептала она. — Все время наскакивал. В любой момент готов вспылить. И ни в одном круизе столько не пил. И такой был злой. Отвратительный, гнусный. Такую трепку мне устроил! А с чего все началось, так я просто спросила его, когда все закончится. Сначала мы должны были провести три-четыре операции. Потом это дошло до десяти. Когда дело пришлось проводить в четырнадцатый раз, я ему сказала, что, как бы все гладко ни проходило, если продолжать этим заниматься, то удача уйдет. Я сказала ему, что устала от постоянного напряжения, и насколько все было лучше, когда мы просто жили вдвоем в маленькой квартирке в Корал-Гейблз, а я работала на побережье. У него не было никаких оснований задавать мне такую трепку. Как раз наоборот. Я с ним уже семь лет. Это, конечно, большие деньги, но… иногда, когда бессонница мучает, никак не могу отделаться от мысли об этих бедных ребятах. Я просто не могу поверить, что Анс… разрешит им это сделать со мной.

— Ну, конечно, нет. Он очень сентиментальный парень. Он хочет оставить вас в живых, чтобы фараоны смогли вас взять и определить личности уймы людей. А сначала отдать вас под суд за умышленное убийство, и позволить заключить с полицией сделку, и помочь прижать всех остальных. Пораскинь мозгами, детка. Они знали, что Ди-Ди заключит такую сделку. И Ванжи. Так почему же они должны верить в то, что третья девушка будет держать рот на замке?

Она сгибала и разгибала пальцы на ноге.

— Во вторник утром он домой долго не приходил, часов до трех. Потом пить уселся и в постель идти не хотел. Знаете… мне кажется, он действительно переживал, что пришлось это сделать с Тами. Наверно, ему это тяжело далось.

— А Грифф — так просто горькими слезами зарыдает, когда ему придется засунуть вас в какое-нибудь болото.

Она задрожала.

— Пожалуйста, перестаньте, а? Мне надо подумать. Бог ты мой, я понятия не имею, что мне делать. Сами понимаете, как много мне Анс бабок оставляет. У меня и сотни долларов не наберется. А своих-то у меня никогда в жизни не было. Я же с шестнадцати лет с Ансом. С тех пор, как была третьей на конкурсе Мисс Океанское Побережье, а он — третьим на конкурсе Мистер Атлет. Ему тогда двадцать семь было. Мы стали одной командой выступать, вроде бы решили помогать друг другу. Миллионы миль на этом старом драндулете отмахали. На титулах своих зарабатывали целый год, а потом он так тяжело заболел там, в Чикаго, а я официанткой работала, ну и рассказала о своих несчастьях одной подруге. И как он попал в палату для бедных, и какие лекарства дорогие, и как у меня ноги болят от этих чертовых кафельных полов, ну, моя подруга, официантка, и взяла меня с собой на свидание. Парень мне пятьдесят зеленых сунул под столом в сумочку.

Она медленно покачала головой, нахмурилась.

— Когда он узнал о моих свиданиях, то для него это просто пытка была. Он плакал и плакал. Потом ему стало лучше, и мы попытались нормально выкарабкаться. Он на бензоколонке горючее качал, но у него началась аллергия и так руки опухали, что он работать не мог. Ну, я опять к этому и вернулась. Его это перестало огорчать, а потом и вовсе не волновало.

Помолчав, она продолжила:

— Он слабый, боится типа этого. И вообще всего боится. Он мог это с Тами сделать, если испугался. И его изнутри должно жечь, что меня тоже убить надо. Потому-то он такой злой и так на меня бросается, и все такое… — Тоненький детский голосок совсем стих.

Она сидела, опустив голову, в тишине пустой террасы, поля шляпы закрывали лицо. Ее рука, неподвижно застывшая у пепельницы, была маленькой, пухленькой, с короткими пальцами и толстой ладошкой, ногти обкусаны почти до подушечек, так что кончики пальцев казались деформированными. Она носила дешевое обручальное колечко с крохотными бриллиантиками и золотые часики в форме сердечка на черном плетеном ремешке. Они съехали со своего обычного места, и на легком загаре кожи заметно выделялось белое сердечко.

Женское запястье и маленькие аккуратные локотки всегда казались мне нежными и трогательными, а чувственная артикуляция, не изменявшаяся у нее с тех пор, как ей было десять-двенадцать лет, казалась единственным, что не тронул в ней возраст.

Матовый свет отбрасывал золотисто-оранжевый блик на панель стены у нас над головой. Она повернулась, посмотрела на меня из-под полей белой соломенной шляпы, оставлявшей глаза в тени.

— Он знает, что я не хотела в это впутываться. Но, понимаете, слишком много этого наслушался. А они сказали, что мы теперь уже слишком много знаем и рискуем своим здоровьем, если не войдем в дело. Боюсь, им-то мы сейчас и рискуем. Все. Готова поспорить, Анс тоже знает, что его ждет. Может, оттого и пьет столько. Он всегда слишком гордился своим телом, чтобы столько пить. Сколько Анс и Франки Лойал протянут, если те решили прикрыть лавочку?

— Франки она раньше не упоминала.

— Он с Ди-Ди работает. Работал вернее. Он скорее Анса напоминает, того же типа. Издерганный, нервничает, как все пройдет. Грифф — тот другой. Он ближе к Маку или Ногсу. Грифф скорее помогает дело закрутить. Мне кажется, он от всех трех команд процент получает. Что в Гриффе есть, так это полное отсутствие всяких эмоций. Для него человек словно жучок какой-то, и если под ноги попадется — только хруст раздастся. По крайней мере, если я ему попадусь, то он все сделает безболезненно. Я это знаю. Я ему всегда нравилась. Он намекал пару раз, что не худо бы нам перетасовать команды.

— А что это за имя такое — Ногс?

— Я не знаю, как его на самом деле зовут. Давным-давно была какая-то шутка насчет гоголь-моголя под Рождество, оттуда и пошло — «Ногс»[19]. А полностью — Ногс Берга. Я слышала, Мак говорил, что у Ногса в куче дел доля есть. И в легальных, всяких там крокодильих питомниках, и в нелегальных. Нашу операцию Мак для него проворачивает и получает от него сведения о том, сколько денег на счету у тех мужиков, которых мы подцепляем. И указания, на какой корабль билеты брать, да еще он устраивает так, что из дальних мест от этих мужиков открытки приходят, чтобы не получилось так, будто в одном месте слишком много народу пропадает, а то больно жарко станет. Что мне делать? Как вы думаете, что мне делать?

— Вы можете держаться так, чтобы Анс ничего не заподозрил?

Она бросила на меня быстрый взгляд, некрасиво передернув толстыми губками.

— Дружок, у меня всегда есть кое-что, чего он не должен заподозрить.

— Но если это произойдет, и он все из вас вытянет, то и я могу в ящик сыграть, Дел.

Она пожала плечами.

— Я ему скажу, что зашла в одно местечко, где по радио новости из Майами передавали, услышала про Тами и Ди-Ди, и все вычислила по тому, как он себя вел. Во всяком случае, если вам так этого не хочется, зачем плыть на этом корабле? Вы меня нашли. Сделали мне одолжение. А я даже имени вашего не знаю. Летите обратно самолетом.

— Мое имя Трэвис Макги, и я плыву в каюте № 6, что на прогулочной палубе. Я могу подать вам идею насчет того, что делать дальше. Он выпьет столько, сколько ему нужно, чтобы отрубиться?

— Он всю поездку только это и делает, а пока мы тут беседуем, уже наверняка приступил к делу.

— Оставьте ему записку. Скажите, что слышали новости из Майами и все вычислили. И решили утопиться. Это послужит вам прикрытием на случай, если Грифф получил указание встретить корабль и убрать вас прямо на месте.

— И что потом?

— Потом я хорошенько уплачу стюарду, а он уж найдет способ устроить так, чтобы вам не пришлось сходить с корабля вместе со всеми. Придумаем какую-нибудь причину, в которую он поверит. Что-нибудь типа мужа, поджидающего вас с пистолетом у выхода из таможенного склада. На пароходе Анс Терри никому вашу записку не покажет. При подсчете двух пассажиров не хватит. Вас и меня. Но наш стюард может использовать часть своей доли так, чтобы никто не поднимал шума. Анс пронесет сквозь таможню ваш багаж, а у меня есть на борту знакомый, который захватит мои вещи. После того как все уляжется, мы сойдем вместе.

Она сняла шляпу и положила рядом, пригладила волосы, посмотрела, прищурившись, на свой бокал и побарабанила ногтями по черной столешнице.

— Конечно. Потом он покажет им записку. Я с парохода не слезу. И они поверят, что я спрыгнула в море. Это даст мне возможность скрыться.

— Я дам вам денег для начала. Пару кусков.

Все еще колеблясь, она сказала:

— С какой стати?

— В качестве подарка от Ванжи. Я обещал ей это сделать. И предпочитаю довести дело до конца.

— Она никогда ничего не говорила ни о каком Макги из Лодердейла.

Я достал из бумажника подписанную фотографию. Она ее рассмотрела.

— Ух ты, даже так? А откуда она вас знает?

— Давние знакомые.

Она вернула фотографию.

— А чем вы на хлеб зарабатываете?

— Я бы назвал себя коммерсантом. Иногда мой клиент не возражает против того, чтобы его семья и друзья узнали, насколько он туп, и тогда они называют это вымогательством или жульничеством.

— Забавная у вас манера излагать такие вещи. Из вас бы, наверно, классный конферансье получился. Нет, вы больше на гонщика похожи, или на тех, кто дороги строит, или мяч гоняет, или что-нибудь подобное. А у вас есть какие-то причины оставаться в Лодердейле?

— А что?

— Может, вы могли бы меня как-нибудь использовать в качестве наживки. Одному Богу известно, какой у меня опыт. Целую пьесу для этих мужиков разыгрываю.

— Четырнадцать пьес.

Она приподняла плечи.

— Такого рода конец меня никогда не привлекал.

— Давайте так, Дел. Я в грязные дела не впутываюсь. Если вы грубо работаете, то рискуете упасть слишком больно, когда запахнет жареным. И любая моя операция подразумевает сотрудничество. Конечно, я мог бы вас использовать. Мы могли бы неплохо прошвырнуться вместе. Хороший сезон для того, чтобы отправиться поработать на побережье Джерси. Но что если эти люди обнаружат, что вам удалось сбежать? Кто-нибудь отправится следом. Я буду переходить улицу вместе с вами, а нас переедут. Зачем мне так рисковать? И полиция, кстати, не поверит, что вы за борт бросились. Если они весь клубок размотают, вы одной из первых в списке окажетесь. А меня в глубокую яму кинут за сокрытие убийцы.

— Я никого не убивала! Я не могла!

— Вы всего-навсего заманивали клиентов и ставили в такую ситуацию, когда это мог сделать Анс. Четырнадцать раз. Вас на электрический стул не посадят. Такую милую молодую женщину. Почти никогда не сажают. Но вам такие сроки просуммируют, что вас в конце концов из тюрьмы вынесут только в ящике через задние ворота. А я могу получить пять или десять лет за укрытие скрывающегося преступника. Детка, я свободен, как птица, потому что никогда не рискую по-черному.

Она повернулась ко мне лицом, обхватила запястье своими коротенькими пальчиками и принялась обрабатывать этими своими зелеными глазищами. Это был вовсе не неподвижный взгляд. Она водила глазами туда-сюда, вверх и вниз и наискосок, каждый раз останавливаясь. Чистый серебряный голосок зазвучал чуть приглушенно.

— Я ловила мужиков с тех пор, как мне шестнадцать исполнилось. Милый, я так устроена, что просто должна принадлежать кому-нибудь. Анс был слаб, именно потому ничего великого и не получилось. Макги, ты так быстро на меня все обрушил. И я знаю, мы хорошо друг на друга понимаем. Это то чувство, которое ни с чем не спутаешь. Так что у меня нет иного выбора, кроме тебя, милый. Я должна доверять тебе. Я должна предоставить тебе командовать и вытаскивать меня из этого дерьма. Так между нами все складывается, и, может, еще лучше сложится, чем мы предполагали. Когда у кого-то есть, я могу все время на уровне держаться. Я тебе буду помогать во всем. А мне только еда нужна, одежда и крыша над головой. И я Христом-Богом клянусь, если меня кто найдет, я их сумею убедить, что ты и знать ничего не знал. Я могу тебе здорово помочь. Я могу кем угодно быть, хоть студенткой, хоть домохозяйкой, хоть моделью, или там юной вдовой, или еще кем. А когда ты скажешь: уходи — я уйду. Ни слез, ни истерик. Ну, давай попробуем, а?

Но я не мог выбросить из головы этих мужчин, четырнадцать человек, выбитых как бильярдные шары из своего бизнеса этими прекрасными глазами и милым голоском, мужчин, присасывающихся к этим толстым губкам, зажатых в длинных и теплых тисках ляжек, мужчин, благословлявших удачу, которая в их годы послала им пылкость и преданность такой видной девушки, отправлявшихся с ней в круиз и не переживших своей первой ночи на борту, уступая место стареющему мистеру Атлету.

— Может быть, — сказал я. — Я подумаю. Может, у меня и появятся кое-какие мысли о том, как обеспечить себе определенную страховку. Но уже начало пятого. Когда ты от него отделаешься?

На мгновение она позабыла о моем вопросе. Покачала головой.

— Как подумаешь об этом, просто мистика какая-то. Боже мой, неужели он отдаст меня в лапы Гриффу точно так, как я ему своих клиентов отдавала? Все, что ты говоришь, сходится. Нам, девицам, следовало сообразить. Только дело жареным запахнет, так нас первыми и уберут. Знаешь, а я буду скучать по девчонкам. Нам так весело было.

— Так во сколько?

— Ох, судя по его обычным возлияниям в этой поездке, я думаю, он отрубится еще до одиннадцати. Может, даже до десяти.

— Шестая каюта, — сказал я. Потом постучал костяшками по столу. Два быстрых удара, пауза, и опять два быстрых. — Постучишь вот так.

Чисто теоретически интересно то, что по дороге от столика к входной двери она ухитрилась трижды настойчиво потереться о меня туго обтянутым тканью бедром, хотя ее вовсе не качало и не было никаких проблем с тем, чтобы удержать равновесие. С обычной своей практичностью она сменила хозяина.

И теперь дело для нее оставалось лишь за тем, чтобы окончательно закрепить, зацементировать новые отношения единственным известным ей способом.

Глава 12

Вернувшись на борт в половине пятого, я проверил тайник для почты и нашел там записку: «Дома».

Потом пошел на корму и спустился к Мейеру в каюту. Он открыл на мой стук.

— Добро пожаловать в каюту четвертого класса, — сказал он. Потом указал на туалетный столик. Я увидел куклу. Подошел и взял в руки. Он вырезал довольно неплохой цементный блок, который болтался теперь на серебряном проводе сантиметра на три ниже коленей.

Кукла была обнажена. Любая другая просто казалась бы раздетой. Но сделавший ее японский мастер, даже зная о том, что она будет зашита и заклеена в кимоно, отнесся с невероятным вниманием к каждой детали, изготовив скорее статуэтку, чем куклу. Даже пупок был типично азиатским, маленький пенек с вдавленной загогулиной.

— Ничего не мог с чертовыми волосами поделать, — объяснил он. — Должен был все срезать, подержать в горячей воде, распрямить, снова приклеить — за клеем пришлось сойти на берег — и подравнять маникюрными ножницами.

— Прекрасная работа, Мейер. Просто безукоризненная.

— После того как я подвел ей брови черными чернилами, сходство заметно увеличилось.

— Она еще заставит нашего паренька изрядно подергаться.

— А как ты все провернул?

Он сел на койку. Я оседлал металлический стул, привинченный к полу перед столиком. Мейер был чудесным слушателем, издававшим восклицания от потрясения, удивления, страха, сожаления и одобрения, а также вздохи, ворчание и мычание всюду, где это было нужно.

— И вот я стою под портиком и вижу, как она шагает к Бей-стрит. Знаю, что она во всем чуть перебарщивает, один лишний поворот — и круг замкнется. Регулировщик на своем помосте под зонтиком всех птиц с дерева свистком своим посдувал и весь транспорт в центре остановил, чтобы дать ей Ист-стрит перейти, а какой-то парнишка в панаме на старушку с горой пакетов налетел. На нее через плечо засмотрелся.

— Боже мой, Трэвис, ну просто фантастика!

— Это лишь начало. А потом пошел расклад. Я с этого момента играл, судя по тому, как она себя вела. Я и понятия не имел, сколько она проглотить сможет и что покажется ей правдоподобным. Когда не срабатывало, я опять створки раковины закрывал. Она из тех, кого дрянью называют. Похлеще нашей Ванжи. И обманывает себя еще больше, чем Ванжи. Она просто рвется поверить в то, что Терри ее кинет, потому что ее саму можно уговорить бросить его. Она, не задумавшись, и двоих бы за одну поездку пришила. Сначала помогла бы Терри сбросить очередного голубка за борт, а потом на блюдечке преподнесла бы его самого Гриффу.

— Так как же? Держать ее на борту и искать пути, как увезти с собой. Я что-то тебя не пойму.

— Я тебе прямо сейчас дам инструкции, с помощью которых ты тут же все поймешь.

Он слушал сосредоточенно и, когда я кончил, безошибочно повторил всю последовательность действий. С таким другом работать — одно удовольствие.

— Но удается ли тебе заставить ее это сделать? — спросил он.

— Такой выбор ее вполне устроит.

Мы увидели ее за ужином. Торжественный вечер. Она вышла поздно, в одиночестве села за стол на двоих. На ней был темно-синий корсаж с поблескивающей металлической нитью, голубой кушак и белая юбка до колен, красиво колыхавшаяся при ходьбе. Я заметил, что, сделав заказ, она ищет меня глазами. Наконец, ее взгляд упал на меня, остановился, потом она снова отвернулась. Она смотрела лишь одно мгновение, абсолютно без всякого выражения, затем едва заметно кивнула.

Чуть позже я поднял голову и заметил толстого туриста, нагнувшегося над ее столиком. Он что-то втолковывал ей. Огни ресторана вспыхивали яркими бликами на его потной и лысой голове. Дел не обращала на него ни малейшего внимания. Он слегка покачивался и с пьяным видом продолжал настаивать. В конце концов она подняла голову, словно только что заметила его. Поманила его поближе. Положила руку на шею, пригнула к себе и что-то пошептала на ухо. Это продолжалось секунд десять. Он так и отшатнулся. Дел спокойно наблюдала за ним. Он, пятясь, налетел на официанта, развернулся и пошел обратно к своему столу. Протопал совсем близко от нас. Побледневший, с открытым ртом. И в глазах у него было такое выражение, словно он на мгновение заглянул в ад и тут же обратился в веру.

Толстяк сел, поковырял еду в тарелке и ушел.

Когда я в следующий раз поднял голову, ее уже не было.

Ровно в половине одиннадцатого она постучала в дверь, выходящую в коридор. Быстро вошла, швырнула большую белую сумку и голубой пакет на кровати и бросилась ко мне в объятия, крепко обхватив руками за талию. Она дрожала, мне кажется, наполовину наигранно, наполовину всерьез, и тесно прижималась ко мне.

— Милый, милый, милый, — шептала она. — Теперь я спасена.

Я тихонько разжал ее руки и отступил.

— Тебе не следовало забирать ничего из вещей.

— Я знаю это. Я и не забирала! Не злись на свою Делли. Я теперь твоя, милый. Я просто купила кое-что из мелочей, всякую ерунду, только самое необходимое, милый, и еще этот пакет, чтобы сложить то, что не влезет в сумку. Она тоже новая. Он весь мой гардероб знает. Он такой. Он там все найдет. И сумочку мою, и документы, и все деньги, какие у меня остались. Единственное, что исчезнет, так это моя ночная рубашечка. Он заметит, что она была для сна приготовлена. Она в голубом пакете, милый. Он увидит, что я даже любимое платье не взяла, что с витрины купила, и поймет, как я была расстроена. Я даже свои милые часики сердечком на тумбочке оставила. И постель разворошила, словно заснуть пыталась. А записку я к подушке приколола. Написала, как ты велел, милый, что услышала по радио про Ди-Ди и Тами и поняла, почему он так странно себя ведет. Дверь надо ключом закрывать, так что мне ее пришлось незапертой оставить. В общем, я сложила записку и приколола вот так. И написала, что не могу больше жить с сознанием того, что мы наделали. Ох, да у него никаких сомнений не возникнет! Так что вот я здесь, вся твоя, без гроша, лишь с этой одежкой, в которой меня не поймают. Я ее специально купила, чтобы сама на себя не походить, Видишь? Короткая зеленая юбочка, эта закрытая блузка и чулочки совсем детские. Давай я тебе все покажу.

Она бросилась к своей новой сумке, вытащила расческу и уселась перед зеркалом. Вытащила шпильки, распустила волосы и, кусая губы, расчесала густую, светлую шевелюру. Потом сделала «конский хвост» чуть набок, так что он спускался на правое плечо. Обвела губы розовой помадой. Одела новые темные очки в шикарной оправе, встала и повернулась ко мне, улыбаясь в ожидании оценки.

— Вот так я и сойду с и-итальянского ко-орабля.

— Тебя выдает походка.

Она прошлась до двери и обратно, чуть расставляя носки, сутулясь и слишком свободно размахивая руками.

— А так?

— Хорошо. Тебе восемнадцать. Снова восемнадцать.

Она сняла очки, остановилась и взглянула на меня снизу, задрав голову.

— Ты решил меня взять. Я вижу.

— При одном условии.

— При любом.

Я положил на стекло туалетного столика фирменный корабельный блокнот и свою ручку.

— Садись тут и пиши то, что я тебе скажу.

Когда она села и взяла ручку, я велел поставить вчерашнее число.

— В полицейское управление Бровард-Бич, штат Флорида. Господа…

— Эй! Да ты что…

— Пиши. Можешь потом порвать, если захочешь, раз сама не понимаешь, для чего это нужно сделать. Можешь порвать и выметаться после этого из моей каюты.

Она склонилась над бумагой, как школьница, и принялась писать. Я диктовал:

— Я решила покончить жизнь самоубийством, выбросившись в море, до того как корабль доберется до Флориды. Я отдам кому-нибудь это письмо и попрошу переслать вам.

— Только чуть-чуть помедленнее, пожалуйста, — жалобно пропищала Дел.

— Я предпочитаю расстаться с жизнью по своей воле, чем ждать и позволить им… убить меня также, как Еванжилину Беллемер. Точка. Я считаю, что все, кто с этим связан, должны заплатить за свои преступления. Точка. Вот потому я во всем сознаюсь. Я сообщу вам… где вы сможете всех их обнаружить… и чем мы занимались… на протяжении двух последних лет.

Я подождал. Она дописала последнюю фразу, повернулась и посмотрела на меня.

— Ты, я вижу, чертовски прочную страховку получить захотел.

— Ты головой своей подумай, женщина. Это же и для тебя страховка, которая Анса Терри за пять минут расколет. Он сразу же подтвердит, что ты за борт выпрыгнула. Фараоны возьмут всех, кто в этом участвовал, и некому станет тебя преследовать, даже если нападут на след. Никто тебя искать не будет, ни те, ни другие — никто.

— Мне… мне кажется, ты прав. Но мне просто противно все описывать. Может, мы это потом сделаем? Доверься мне, милый, я все напишу, как только мы окажемся в безопасности.

— Вот когда ты все напишешь и подпишешься, а я получу это, положу в конверт, напишу адрес, наклею марку и отошлю, тогда и поговорим, насколько я могу тебе доверять, Дел.

— Бог мой, ну и крутой же ты!

— И свободен, как птица, при чем собираюсь и впредь таким оставаться. Если тебе это не подходит, можешь попытать счастья с Терри и Гриффом.

Она быстро повернулась и схватила ручку.

— Хорошо, хорошо, будь ты проклят. Что дальше?

— Мисс Беллемер проживала… по адресу: 8000 Кав Лейн, квартира 7Б, Квендон Бич… под именем Тами Вестерн. Точка. Как зовут Гриффа?

— Уолтер Грифф.

— Уолтер Грифф проживает там же в квартире 7В. Скорее всего, именно он организовал ее убийство, совершив наезд. Сделал он это по приказу… Как зовут Мака?

— Вебстер Маклин.

Когда Мейер трижды стукнул в дверь каюты, она вскочила, как ужаленная. Мы с Мейером заранее выработали шифр, основанный на тех обычных фразах, которые произносят, если кто-нибудь постучится.

— Да? — отозвался я. Это давало ему понять, что она упростила ситуацию, оставив четырнадцатый номер незапертым, так что можно было без опаски доставить Ансу наш маленький подарок.

— Извините. Ошибся номером, — громко сказал он.

Я продолжил диктовать. Она то и дело принималась упираться, например, когда я потребовал изложить подробности самого последнего убийства. Жертвой был пятидесятичетырехлетний химик из Янгстауна, штат Огайо, проводивший отпуск в одиночестве. Они поднялись на борт по отдельным билетам под именем мистера и миссис Терри. У него было зашито в поясе двадцать шесть тысяч наличными, результат от продажи каких-то облигаций и наличных выплат по страховому полису. Теперь это пояс носит Анс Терри, а труп мистера Поуэлла Даниэльса торчит из илистого дна где-то к юго-западу от Майами. И на нем теперь совсем другой пояс, из тех, что одевают для подводной охоты. Каждое отделение запечатано особенной печатью, не позволяющей телу всплыть.

Она объяснила мне так:

— Я просто попросила его пойти присмотреть за багажом, чтобы доставили в нужную каюту. Мы поднимались сюда отдельно друг от друга на случай, если кто-то из экипажа меня узнает. Он входил в каюту, и я предлагала ему выпить, чтобы отпраздновать нашу поездку. Это зелье валило его с ног. Потом я впускала Анса. Приходилось ждать четыре-пять часов, прежде чем удавалось его, полусонного, выкинуть. Так было и с другими. Мы еще с предыдущих поездок знали, где на этом корабле самое подходящее место. Это на прогулочной палубе, примерно в девяти метрах от ее конца, у дверей столовой. Примерно, на середине парохода. Это место сверху не разглядеть. Нет никаких перил, никакой боковой палубы, как в лоджии. А на верхней палубе стоит по шлюпке с каждой стороны. Бросали в море обычно часа в три ночи. Они толком не просыпаются. Но ногами перебирают, если с двух сторон поддерживать. Мы поем, спрашиваем, не стало ли ему лучше, если кто пройдет поблизости. Потом я иду и караулю у ближайшей лестницы. Ну если никого нет, щелкаю языком. Анс поднимает их, как сонных детишек, переносит через перильца и отпускает.

Я продиктовал ей ее же рассказ. Мейер идеально вычислил систему прохода на корабль по гостевой карточке.

Я поинтересовался, как такие, в общем неглупые, люди столь легко позволяли себя одурачить.

— Ой, ну всегда можно отличить, какой поддастся, — сказала она. — А уж из этих выбрать тех, кто действительно тобой заинтересовался. Женатых отбрасываешь. А также тех, кто слишком хорошо все знает. Работаешь над тем, чтобы выяснить имя, домашний и местный адрес. Если ему скоро уезжать, то такой тоже не подходит. Иногда по десять дней ищешь и никого стоящего найти не можешь. Ну такого, чтобы Маку имело смысл наводить справки. И потом, когда он все разузнает, то часто говорит: «нет». Если, скажем, это слишком важная шишка и у него слишком много денег, это будет не так просто. Лучше если бы у него только тысяч двадцать оказалось. Когда получаешь разрешение, начинаешь его дразнить, а иногда позволяешь и поближе подойти. Да все примерно одно и тоже. Много плачешь. Говоришь, что не можешь себе позволить с ним встречаться, это слишком опасно. Встречаешься тайно, скрываешься. Потом начинаешь заливать, что твой бывший муж — псих и непременно убьет тебя. Что этот бывший про него проведал и надо переехать на другую квартиру, причем снять ее под другим именем. Потом начинаешь ублажать их и вешать лапшу на уши, что вроде бы с ума от них сходишь и в жизни ничего подобного не видывала. Они верят любой глупости, которую ты им несешь, и делают черт-те что, о чем бы ты не попросила. Попытку самоубийства разыгрываешь и говоришь, что единственный способ отсюда выбраться — взять билеты на чужое имя, побольше денег, сесть на корабль, а в Кингстоне или Сент-Томасе, или еще где-нибудь, куда судно заходит, у тебя старая подруга живет, и она, вроде бы, разрешит нам пожить в ее старом коттедже под другими именами. А его друзья, родственники и деловые партнеры получат потом открытки из Толедо или из Альбукьерко. Пусть оттуда поиски и начинают, когда он исчезает. Мы всегда все работали примерно одинаково, только Ди-Ди с парнем немного иначе держалась, чем мы с Тами. А у меня чуть другой, по сравнению с Тами, подход. Когда он поймет, что предстоит провести с тобой некоторое время на корабле, так у него уже и глаза ни на что другое не смотрят. И гораздо безопаснее заставить его поверить, что ты не решаешься появляться с ним вместе в общественных местах. У меня всегда, помимо своего багажа, был еще и чемодан с вещами Анса. А уж как быстро удастся уладить дело с круизом, ну это как когда. Один как-то раз за день до отплытия смотался. Надо мной потом долго еще смеялись и Ди-Ди, и Тами. Мне кажется, что лучше и быстрее всех их Ди-Ди к рукам прибирала. Но если ты в самом начале дашь им понять, будто тебя легко заполучить, пиши пропало. Одинокие мужики после сорока пяти, все до одного, фантастически помешаны на молодых женщинах, на это-то и следует нажимать.

Потребовалось немало времени, чтобы все это изложить. Она продолжала сопротивляться, хотела сухой выйти из воды. А я требовал список всех четырнадцати убитых. Она вспомнила лишь девятерых и, к тому же, не была уверена, что точно назвала самого первого, да и второго. Их общий с Терри доход она оценила примерно в восемьсот тысяч долларов.

Было уже начало третьего, когда она заявила, что выдохлась.

— Солнышко, у меня уже рука не двигается, честное слово. Просто судорогой сводит.

— Отдохни, пока я все прочту.

Пятнадцать страниц она заполнила своим плохим почерком, все строчки правым концом уезжали вверх. Любому исследователю хватило бы с лихвой. Вряд ли имело смысл вытягивать из нее еще какие-нибудь детали. Она была утомлена и духовно и физически.

— Хорошо, Дел. Еще совсем чуть-чуть, чтобы закончить. Готова? С новой строки. «Я не собираюсь ставить Анса в известность об этом письме. Оставлю ему записку о том, что покончила жизнь самоубийством. Точка. Я ее приколю к своей подушке после того как он уйдет в бар… завтра вечером. Точка. Я рада, что написала… это письмо. Точка. Боже, помилуй мою душу». Точка. Подписывайся, Дел.

Я следил через ее плечо, как она выводит свое имя, Адель Витни. Потом Дел немного поколебалась.

— Это было мое настоящее имя, когда я регистрировалась пару раз, как в Чикаго.

— Напиши и второе тоже.

Она написала:

— Джейн Адель Стассланд.

Потом выронила ручку, посадив на лист кляксу прямо под подписью. Встала, повернулась и бросилась ко мне в объятия. Глубоко зевнув, задрожала и прижалась лбом к моему подбородку.

— Я получу золотую звездочку, учитель?

— Из чистого золота, Джейн.

Она отвела голову.

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Хорошо.

Она снова зевнула.

— Я выдохлась жутко, милый. Хочешь меня раздеть?

— Я думаю, нам обоим лучше отдохнуть. Завтра предстоит трудный день.

В ее взгляде появилось холодное любопытство.

— Меня лишь в одном случае отвергали, приятель. Ты голубой или, может, еще что-нибудь?

Я медленно сложил ее полное признание и засунул в конверт. Вдруг «Моника Д.» резко накренилась, словно провалившись вниз, и мы оба, потеряв равновесие, невольно сделали шаг навстречу друг к другу, словно в начале импровизированного танца. Каюта затрещала, и я понял, что мы вышли в пролив, где нас ждала непогода.

— Завтра я спрячу тебя в надежном месте в Лодердейле. Пройдет четыре-пять дней, пока страсти улягутся, и я смогу поднять паруса. Так что у нас будет уйма времени познакомиться с тобой поближе, Дел.

Огромные зеленые глаза сузились, она склонила голову набок. Потом спокойно сказала:

— Конечно, — взяла сумочку и пакет, прошла в ванную и заперла за собой дверь.

Когда она снова ее открыла, я уже погасил свет в каюте. Сложил брюки, рубашку и ботинки на полу под кроватью. Толстый, сложенный пополам конверт был засунут в задний карман, а ключ от каюты — в боковой. Я лежал в постели в одних трусах. Сквозь ресницы увидел ее, появившуюся на пороге. Длинные пышные волосы распущены, как у Алисы в Стране Чудес. На ней была та штука, которую она называла ночной рубашкой. Она была свободной, с кружевами на подоле, вороте и коротких рукавчиках, заканчивающаяся на десять сантиметров выше колен. Костюм утопленницы.

Щелкнул выключатель. В темноте плеск воды о покачивающийся борт «Моники Д.», почти незаметное ровное ворчание двигателя, подрагивание входящей в резонанс переборки — все слышалось намного громче.

Тут я почувствовал, как Дел опустилась на угол моей постели, натягивая одеяло у ног. Маленькая рука нащупала мое колено и сжала.

Монотонные жалобы тонкого детского голосочка были слаще карамели. Массируя мне колено толстенькими пальчиками, она говорила:

— Это все равно, что бросить меня одну. Это выглядит так, словно ты пустился на ложь и уловки, чтобы выманить у меня признание. Слова ничего не значат. Что я, по-твоему, чувствую? Боже мой, Трэвис! Разве я такая свинья безобразная, что ты ко мне прикоснуться не можешь? Они же меня убить собирались. Я совсем не чувствую себя в безопасности. Пожалуйста, милый, обними меня. Позанимайся со мной любовью. Тогда я буду тебе на самом деле принадлежать, и нам обоим хорошо будет. Ну, пожалуйста!

Это так было похоже на Ванжи, но Дел не обладала стальными нервами. И ее мне захотелось обнять. Наверно, каждый когда-нибудь, рано или поздно, почувствует сильное влечение к чему-то столь сладкому и отвратительному, что гарантирует полную деградацию. Мне хотелось повалить ее и попасться в эту горячую и опытную ловушку, стоившую жизни четырнадцати мужчинам. И к тому же есть прекрасное рациональное объяснение. Это способ заставить ее доверять тебе, парень. Давай, вперед, убаюкай крошку. Это сократит твою жизнь лишь на девять минут. Ты же взрослый. «Женщина есть женщина есть женщина»[20]. И кто об этом узнает?

— Ты узнаешь, Макги. И запомнишь надолго.

Но ей требовался какой-нибудь жест. Ей нужно было получить уверенность. Так что я сел, придвинулся к ней, обнял и прижался лицом к шее.

— Все будет хорошо, детка.

Она тяжело дышала и вздрагивала. Она вылезла из ночной рубашки, кожа американской модистки была нежной, как шепот ветерка и необыкновенно горячей. Она крепко прижалась ко мне и сказала.

— Поспеши, милый. Я уже почти готова, сейчас кончу.

— Нет, солнышко. Давай подождем и сделаем все как следует. У меня есть некоторое представление о том, что все должно быть в свое время и на своем месте. Так будет гораздо лучше. Куда нам спешить? Вот сойдем с этого корабля, где одни нервы, спокойно скроемся и будем проводить целые дни в постели.

— Но что мешает нам любить друг друга и сейчас и потом?

Я знал самый быстрый способ остудить свой пыл. Маленькие толстые губы вызывали у меня брезгливое отвращение. Так что я поцеловал ее так крепко, чтобы размазать их по зубам и чуть не сломать ей шею и ребра. Она запыхтела, словно маленькая топка, когда я ее отпустил, поднял с кровати, развернул и шлепнул сзади, изображая пистолетный выстрел.

— Эй! Ой!

— Иди к себе в кроватку, детка.

Она поворчала, но оказавшись в своей постели, хихикнула.

— По крайней мере, я доказала себе, что ты не голубой, солнышко.

— Постарайся заснуть.

Я знал, что утомление от пережитого страха возьмет свое. Дав ей достаточно, как мне казалось, времени, встал, быстро и молча оделся. Наклонившись над ней, я услышал медленное и глубокое посапывание, тихое, доносившееся из глубин сна. Я запер за собой дверь и вышел.

Мейер, потягиваясь, открыл мне дверь. В своей полосатой зелено-черно-оранжевой пижаме он напоминал циркового медведя. Зевая и вздыхая, он уселся к свету и прочел признание Дел. Он был так поглощен этим, что, казалось, не замечал моего присутствия. Закончив, он снова сложил его, сунул в конверт и положил во внутренний карман пиджака, висевшего в шкафу.

Повернувшись ко мне, он нахмурился и сказал:

— Слишком абсурдно, Трэвис, упрощать ее действия, пытаясь выразить их терминами морали. Злость. Бессердечие.

— Мейер, ради Бога!

— Можно найти гораздо более точный ответ в одной книге, написанной женщиной, имя которой я, к сожалению, в данный момент позабыл. А называется она, насколько я помню: «Я и не Я». Это расширенная интерпретация одного из положений теории Юнга[21].

— Ты не находишь, что поздновато рассуждать об этом?

— Она развивает концепцию о том, что пугающее ее огромное число людей задумываются над тем, живут ли реально другие человеческие существа. То есть у них полностью отсутствует желание оценивать их действия. Сами-то они, конечно, считают себя реально существующими, но им не хватает воображения, чтобы понять, что и другие люди реальны, точно также, как и они. Таким образом, хотя эти личности и проходят через все необходимые социальные формальности и межличностные отношения, другие люди скорее выступают для них в роли объектов, нежели реальных существ. Все прочие люди — объекты, следовательно, отношение к ним, как к объектам, не связано ни с какой психической травмой. Эта парочка уничтожила четырнадцать объектов, а не четырнадцать братьев. Они чувствуют себя неловко не вследствие жалости или от сочувствия к мертвым, а всего лишь из понимания, что общество косо смотрит на подобные действия.

— Мейер, я прошу тебя!

— В определенном смысле им можно позавидовать, Трэвис, потому что, в отличие от тебя и меня, они не могут разглядеть личность в другом человеке. Мы можем и потому так страдаем от сочувствия. Мы сочувствуем такой дрянной женщине, как мисс Беллемер. Ты не можешь никак забыть, как выглядела шея этого Гриффа. Эта же парочка плывет по жизни без всяких неудобств, причиненных столь тягостным багажом. Интересно, не правда ли, связать эту концепцию сознания с индивидуальными целями?

— Ты закончил?

— Устное изложение всегда помогает мне развить мысль.

— Мейер, как это прошло?

— А, мой маленький визит. Я туда проскользнул, как истинный дух-провозвестник смерти. Через несколько минут я понял, что с тем же успехом мог и промаршировать в сопровождении духового оркестра и отряда барабанщиков. Тут мое сердце перестало стучать в диафрагму и опустилось на то место, где ему и следовало быть. Я выбрал более эффектное место для нашей куколки. Затычка в раковине, похоже, хорошо держится. Я ее оставил под водой, а раковина там, к счастью, очень глубокая. Она обладает неплохой плавучестью. Пористый камень впитал достаточно воды, чтобы удержать ее внизу. Она покачивается в такт движению корабля. Эффект жуткий. В рассветные часы пьяным часто приходится совершать небольшое путешествие в ванную. Я для парня даже свет в ванной оставил. Когда начинаешь приходить в себя с похмелья, мир кажется немного иллюзорным. Ему потребуется немного времени, чтобы отличить реальность от призрачного.

— Запрети мне впредь будить тебя в это время суток. Ты столь велеречив, что у меня уже голова раскалывается. Я хочу обратить твое внимание на то, где сейчас находятся деньги Поуэлла Даниэльса.

— На поясе у Терри. Ну и что?

— Если мы не хотим, чтобы он с их помощью успешно смылся, сниму-ка я лучше крылышки с его сандалий.

Он взглянул на часы.

— Уже начало пятого. Действие алкоголя снижается. Прошло, по-видимому, часов семь. Не думаю, чтобы этот риск был оправдан, Трэвис. Он исключительно груб и силен. Почему бы его просто не оставить в одиночестве?

— Я хочу попытаться.

Умные глаза смотрели на меня изучающе.

— Я нахожу, что принуждение излишне. Твой обычный настрой подкисает и портится. Уж не потребовала ли по своему обыкновению маленькая хрюшка, чтобы ей заткнули дырочку?

— Отвяжись, Мейер.

— Значит, охота за поясом выполняет роль епитимьи, нового подтверждения настоящей сущности Макги, символического соскребания пятна позора.

— Неужели ты мог подумать, что я отхвачу себе кусочек этого?

— Мой милый мальчик, если бы я так думал, то не стал бы так нудно шутить на эту тему.

— Тогда знай, что я к этому вполне приблизился.

У него глаза округлились.

— Действительно?

— Похоже, я не так уж и разборчив, как считал раньше. Так что, в конце концов, может быть и есть смысл в соскребании пятна.

— Желание еще не поступок, если сделать исключение для защитников. Ты ему не последовал. А если и последовал, то она молода, воздушна, похотлива и, несомненно, весьма опытна. К тому же любые родители тебе скажут, что стоит только одеть ребенка во все лучшее и отправить играть, как он разыщет самую глубокую, грязную и вонючую лужу в городе и вываляется в ней, совершенно не задумываясь над взбучкой, ожидающей его дома. Есть что-то гипнотически сладостное в этой грязи.

Я усмехнулся.

— Сир, мне следует чаще беседовать с вами. Ладно. Что касается остальных твоих обязанностей, все в порядке?

— Абсолютно. И будь очень осторожен с этим типом.

Я влез по веревочной лестнице с кормы на лоджию и постоял у перил. Мы двигались навстречу северо-западному ветру. Корабль ворчал и пыхтел, прокладывая себе путь по черному и густому морю, оставляя вспененный зеленовато-белый, флюоресцирующий след.

Я раздумывал, не пойти ли в каюту и не утяжелить ли немного карман спасительным пистолетом. Но тогда я рисковал разбудить ее. И к тому же не хотелось признавать, что существует хотя бы один единственный шанс, что я не смогу справиться с сонным пьяницей, сколько бы слоев мускулов ни таскал он на себе под кожей.

Глава 13

Я неслышно прикрыл дверь каюты № 14 и долго стоял, выжидая, пока мои глаза привыкнут к слабому желтому мерцанию щели под дверью ванной.

В конце концов я стал различать очертания. Длинную неподвижную фигуру на дальней кровати, смутные очертания мебели, даже продолговатую записку, приколотую к подушке на пустой постели. Я приблизился к иллюминатору и раздвинул шторы, чтобы палубные фонари осветили каюту. Теперь я мог посмотреть на него сверху вниз, различая медленное, хриплое дыхание. Он лежал на левом боку, почти перевалившись на спину, обхватив руками подушку, согнутая правая нога упиралась коленом в живот.

Я подошел к нему сзади. Простыня укрывала его чуть выше талии. Я протянул правую руку ему за спину и двумя руками осторожно стал медленно вытаскивать простыню, пока не сложил ее пополам; сгиб пришелся ниже талии. Он спал в пижамной куртке. Я дотронулся до ее края и аккуратно закатал. Вокруг тонкой талии мистера Атлета темнела полоска пояса сантиметра три толщиной. Было так темно, что я не видел, как он застегнут. Судя по всему, обычная конструкция из плотной ткани с двумя ремешками и пряжками спереди, друг под другом.

Я осторожно пробежал пальцами вокруг, легонько прикасаясь к поясу. Спереди, на животе я нащупал края маленьких металлических пряжек и просунутые через них ремешки. Его живот то поднимался, то опускался в такт дыханию. Закрыв глаза, чтобы сосредоточить все внимание на осязании, я убедился в том, что понял, как расстегнуть пояс.

Вытащил по одному ремешки из кожаных петель. Следующий шаг был сложнее, предстояло протащить их сквозь первые части пряжек. С нижней стороны каждый ремешок был немного ослаблен и чуть выступал вверх. Я мягко тянул всякий раз, как он делал выдох, выигрывая полсантиметра. Потребовалось десять-пятнадцать его выдыхов, чтобы ослабить каждый из ремешков. От него несло алкоголем. В конце концов, пояс держался лишь на маленьких металлических штырьках, вставленных в дырки ремешков. Я тянул за ремешок тыльной стороной руки. Следя за дыханием Атлета, я рискуя разбудить его, чуть усиливал давление, освобождая штырьки. Наконец, почувствовал пальцами, как высвободилась пряжка. Я знал, что делать дальше. Расстегнуть вторую, потом осторожно разложить ремень на кровати. После этого кража будет сопряжена с большими трудностями. Я должен буду крепко ухватить за ремень, резко выдернуть из-под него пояс и выскочить за дверь прежде, чем он успеет продрать глаза, надеясь не столкнуться в коридоре ни с кем из членов экипажа.

Возможно, я слишком долго размышлял, как сделать последний шаг, чем трудился над последней пряжкой. Или пришлось сильнее тянуть. Он заворчал, перекатился в мою сторону и быстро опустил руку, так быстро, что задел мои пальцы, которые я не успел отдернуть.

Я услышал, как его рука ощупывает пряжки. Он мгновенно сел.

— Сука! — закричал он. — Сука чертова! Что ты тут делаешь?

Увидав, что он тянется к выключателю, я сцепил руки и со всей силой ударил туда, где должно было находиться горло. Но в темноте промахнулся, и мои кисти наткнулись на толстый резиновый бугор мускула. Атлет расстроил мои планы. Вскочил с невероятной скоростью, двинул плечом в грудь, обхватил огромными ручищами и повалил на пустую кровать. Я почувствовал, как трещат ребра, а он повернулся лицом в сторону так, что я не мог попасть ему в глаза. Тут я почувствовал, как темнеет в глазах. Я двинул ему кулаком в шею, но у меня не хватило сил на хороший удар. Нащупал ухо, смял его и попытался оторвать, но боль только озлобляла его. Тогда, понимая, что остался последний шанс я надавил большим пальцем на угол челюсти, впиваясь остальными в бычью шею, изо всех сил стараясь вогнать палец как можно глубже. Он захрипел, и давление ослабло настолько, что я смог вздохнуть, разгоняя тьму, застилавшую глаза. Внезапно он отпустил меня, отвел руку назад и постарался нанести прямой удар в лицо. Не рассчитав, он попал мне прямо в горло. Боль прокатилась по телу, сотрясая его спазмами и превращая в единый вихрь, перенесший нас обоих с постели на пол между кроватями. Казалось, мое горло наполнилось битым гравием. Он оказался внизу. Я приподнял его голову за уши и дважды со всей силой стукнул о пол. Но Атлет вывернулся и, опираясь на плечи, наискось ударил меня босыми, твердыми, как мрамор, ногами по грудной клетке. Будь у него еще хоть полсекунды, он довершил бы дело. Но я ухитрился ухватить его за яйца. Он издал вопль с присвистом, метнулся и забился, словно рыба на песке, добрался до моих пальцев, ослабил хватку, подтянулся быстрее, чем это удалось мне, и сильно ударил меня, поднимающегося с пола, по подбородку тяжелой подушечкой правой ступни. Я опрокинулся на спину, в полном сознании, но будучи абсолютно не в состоянии пошевельнуть ни рукой, ни ногой, даже моргнуть или передвинуть язык за другую щеку.

Я лежал и с поразительным спокойствием думал, что, вероятнее всего, наша драка закончится тем, что он, высоко подняв босую ногу, припечатает ею мое горло. А перила были недалеко. У соседней двери. Всего-то протащить тело три метра по темной и ветреной палубе. «Ты для него всего лишь предмет», — лекторским тоном произнес Мейер.

Моя голова моталась из стороны в сторону, как у мертвеца. Когда она перекатилась ближе к нему, я его увидел. Он сидел на краю кровати, уткнувшись головой в колени, издавая тихое, монотонное мычание.

Потом встал, превозмогая боль, прошел в миллиметре от меня, согнувшись пополам, и открыл дверь ванной. Я пошевелил пальцем, потом всей рукой. Потер правое колено. С трудом перевернулся на живот, уперся руками в пол, поднял восемь тонн своего веса на четвереньки, дотянулся до спинки кровати, и, ползя по ней, встал на макаронообразные ноги. Потом повернулся и заглянул в ванную. Он стоял, склонившись над раковиной. Придерживая свое тело одной рукой, он держал в другой мокрую куклу с болтающимся внизу блоком.

Его рот то открывался, то закрывался, но до меня не доносилось ни звука. Жизнь опять возвращалась ко мне. Казалось, он так и окаменел там, не замечая меня, не замечая ничего вокруг. Я встал на пороге. В метре от меня на уровне груди выступала полочка. Я снял с вешалки полотенце, плотно обмотал правый кулак и, ввинчивая каблуки в пол, стал раскачиваться из стороны в сторону, а потом ринулся вперед, едва не проехав коленями по полу. Он сделал шаг в сторону и беспомощно упал, ударившись лбом о кафель. Я нашел пояс под кроватью. Второй ремешок оборвался.

Уже собираясь уходить, напоследок огляделся. Подошел к нему и засунул в постель в той же позе, что и застал. Дыхание звучало так же ровно. Единственный ремешок плотно и надежно удерживал пояс у меня на талии. Под рубашкой. В руках я держал обе части куклы. Отлетев, темноволосая головка закатилась в угол, но когда я принялся искать ее, корабль тряхнуло, и она выскочила ко мне навстречу. Я выпустил воду из раковины. Теперь ему трудно будет отличить явь от сновидения. И он не узнает, что из случившегося произошло в действительности.

После ранних утренних склянок и звонков, криков в коридорах, торопливых стуков в двери кают и объявлений о том, чтобы багаж вынесли в коридор как можно скорее, я быстро оделся. Дел и мускулом не повела, лежала, разметавшись в облаке светлых волос, приоткрыв толстые губки, с истомой в глазах.

Согласно маленькому плакатику, нашего стюарда звали Артуро Талиапелолеони.

Я отвел его в заднюю часть маленькой конторки и сказал:

— Я хотел попросить вашей помощи в одном очень важном деле, сделайте мне одолжение, пор фаворе.

Удар в горло придал моему голосу несомненно конспиративный оттенок. Это заставило его оценить ситуацию. Он сказал:

— А?

— Я из нумеро сей. Это в подтверждение большой важности.

Он взял бумажку небрежно, приняв ее за десятку. Потом разглядел второй нуль, побледнел и снова порозовел.

— Если я могу что-нибудь сделать для вас, сеньор. — Купюра исчезла.

— Я был в каюте один. Но теперь там появилась дама. Она из номера сверху. И крайне важно, чтобы нам с ней удалось остаться на борту на все утро.

— Но это никак невозможно.

— Но ведь многое можно устроить. И нужно устроить. А не то может случиться так, что когда она выйдет из здания таможни, то муж застрелит ее тут же, на глазах у всех ваших пассажиров. Он человек неуправляемый. Могут пострадать и другие люди. Вряд ли это пойдет на пользу вашей компании.

У него даже губы побелели.

— Это будет очень плохо. Но ведь встает еще вопрос проверки багажа. Так ведь.

— Ее багаж кто-нибудь вынесет. А мой — другой человек, мой друг. Вещи пройдут таможню и их увезут.

— Но если недосчитаются двух пассажиров?

— Тому, кто их считает, придется объяснить необходимость этих мер. — Я достал из кармана еще две бумажки, в пятьдесят и в двадцать. Пятьдесят отдал ему. — За это можно купить определенное сотрудничество при подсчете?

— Это вполне возможно.

Я отдал ему двадцатку.

— А это, естественно, для вас и для горничной.

— Но идет уборка и проветривание от каюты к каюте.

— Неужели человек, занимающий ваше положение, не может вывесить какой-нибудь знак на обеих дверях нумеро сей, чтобы его не трогали до тех пор, пока не закончат с остальными? В конце концов, как я понял, вы не отплывете до пятницы.

— Это очень трудно, но…

— Часто ли мужчине предоставляется возможность спасти жизнь красивой женщине?

Он выпрямился, поднял подбородок.

— Я это сделаю.

— Вы прекрасно все понимаете.

Когда я вернулся в каюту, Дел лежала по-прежнему. Я отобрал минимальное количество вещей, которые могли ей понадобиться. Они смогут уместиться в белую сумочку. Положил бело-желтую ночную рубашку в пакет и сложил его так, чтобы засунуть в свою сумку. Снова запер за собой дверь и спустился в трюм к Мейеру.

— Ты что, простудился? — спросил он.

Я бросил сумку у его дверей. Там же уже стояла и его собственная. Обе застегнуты. Обе окажутся на столе таможенника. Потом захлопнул дверь, стянул рубашку и расстегнул пояс.

Мейер надел его на себя, а я помог закрепить двумя концами проволоки, протянутыми от ремешков к пряжкам.

— Просто на случай, если что-то не получится с вывозом большой суммы. Или, если кто-нибудь подумает, что это уловки контрабандиста.

Он поправил рубашку и погладил себя по животу.

— Самый дурацкий для экономиста способ хранить деньги.

— Слушай, пока мы стоим здесь, помни, что это так же просто, как двадцать два цента заработать. Дальше ты должен себя вести так, словно наглая дама в супермаркете.

— Я не первый раз схожу с корабля, Макги, и окажусь на сходнях в первой тройке.

— Я выбросил твой шедевр за борт. Извини.

— А как она парню? Понравилась?

— Нет. Он, наверно, спрашивает себя, что из всего этого ему приснилось. Он даже моего лица не видел. Но он знает, что это была не Дел. Атлет посмотрел на куколку. Это его привело в состояние шока. Я его лишь слегка усилил, упаковал и засунул, уходя, в кроватку. Стюард подкуплен. Хрюшка храпит с присвистом. А мы — парочка отъявленных и непревзойденных сукиных детей.

— Отъявленных?

— Неважно, с какой точки зрения на это смотреть. — Я открыл дверь. — Удачи тебе.

Когда я вернулся, к обеим дверям были приклеены записки с оранжевыми итальянскими надписями. Я вошел и оглядел комнату. Ее постель пуста, дверь ванной чуть приоткрыта, слышен шум льющейся воды. Я постучал.

— Милый?

— Все устроено.

— Заходи, милый.

Я зашел. Две маленькие лампочки тускло освещали небольшую ванную комнату. Она сидела в глубокой и узкой ванной и, пользуясь длинным шлангом, принимала душ. Собранные и сколотые вместе волосы свешивались на спину. Лицо было чисто вымыто, полоска пены высыхала на подбородке. Она улыбнулась, в огромных зеленых глазах засветилась нежность.

— Доброе утро, любимый.

— Ты слышала, я сказал, что…

— Конечно. Я знала, что ты все устроишь. — Она намылила мочалку, протянула мне и сказала: — Потрешь мне спинку, а? — Потом убрала волосы, подняла их повыше, на затылок, и, удерживая там, наклонилась вперед, упираясь лбом в круглые мокрые колени. — Тут есть женщины на борту — так, Боже правый, они в ширину не меньше метра. Я-то в эту дурацкую ванну с трудом влезаю. Готова поспорить, им вечно приходится таскать с собой целую толпу итальяшек, чтобы те их оттуда вытаскивали. Я все время слышала этот шум и то просыпалась, то опять засыпала. Все, милый? Спасибо. Слушай, возьми шланг, смой со спины пену. А потом вытри насухо, чтобы я могла волосы опустить. Честно, у меня такие тяжелые и густые волосы, что когда намокнут, часами не высушишь.

Когда я сделал все, о чем меня попросили, она стряхнула волосы назад, прополоскала мочалку, отжала, намылила снова и, протянув мне, сказала:

— У тебя так хорошо все сзади получилось, что ты меня и спереди вымыть должен.

— Поторопись, детка. Играть сейчас некогда.

— Ну почему ты злишься? Ты простудился? У тебя такой голос хриплый. Может, посидишь здесь и поговоришь со мной?

— Я не злюсь, но порядком нервничаю. Если то, что я устроил, не сработает, я предпочел бы, чтобы ты была на ногах и одета на случай, если кто-нибудь из экипажа или таможенник постучит в дверь.

— Хорошо, милый, — сказала она неожиданно послушно и безропотно.

Была уже четверть восьмого. Выйдя взглянуть на залив, я прикинул, что мы причалим через полчаса. Я встретил Артуро Талиапелолеони, дал ему указание насчет завтрака, и новая банкнота исчезла у него в кармане. Десять минут спустя он принес еду. Я закрыл ее в ванной и принял у него поднос в дверях, тогда как он вовсю старался тайком от меня оглядеть каюту. Потом, скорчив гримасу великого конспиратора, удалился.

Она радостно заверещала при виде подноса с завтраком, особенно заказанного к кофе бренди. Усевшись и отпив первый глоток сока, посмотрела в окно и сказала:

— Эй, похоже мы сбавляем ход.

— Как раз волнорез проходим.

— А когда мы сойдем, милый?

— Я думаю, в одиннадцать. Хочу через несколько минут подняться наверх и убедиться, что Терри сойдет, не поднимая шума.

— Как кролик смоется, поверь мне на слово. Что о нем беспокоиться?

— Заодно хочу взглянуть, нет ли там фараонов, поджидающих вас обоих. Если они у вас на хвосте, то им может быть известно больше, чем ты думаешь. Я понаблюдаю, встретит ли его кто-нибудь на берегу. Это может изменить всю картину.

Она перестала жевать и через сладкую вафельную трубочку спросила:

— А как она изменится, если..?

— Если они спросят о тебе корабельных офицеров, то стюард сложит все, что знает в единое целое, и немедленно нас выдаст.

Она опять стала медленно жевать.

— Они не могли за это время так глубоко все раскопать. Нет. — Она подмигнула. — Но уж точно раскопают, как только признание получат. Эй, а что ты с ним сделал?

— Напечатал адрес, приклеил марку и отдал своему приятелю, чтобы тот отправил, когда сойдет на берег.

— Солнышко, мне кажется, мы должны сами его отправить. А вдруг ему станет любопытно? Я бы не удержалась взглянуть на письмо, адресованное в полицию.

— Решения принимаю я. А что делаешь ты?

— Я… я-то делаю то, что ты скажешь. Хорошо, милый. Значит, так и будет. Значит, я тоже хочу, чтобы это было так. Босс у нас ты.

Я залпом выпил полчашки кофе, предупредил ее, чтобы не отвечала на стук, и запер дверь снаружи. Потом спустился на прогулочную палубу. Корабль причаливал правым бортом к большой пристани. Там было около ста человек. В яркой одежде, загорелые, они стояли за доходящим до уровня груди ограждением, ожидая пассажиров и экипаж, прибывающих из последнего в этом сезоне круиза «Моники Д.». Встречающие махали руками. До меня доносились приветственные выклики. Фары машин освещали площадку для парковки. С парохода бросили стальные тросы, и чьи-то руки на берегу накинули петли на чугунные тумбы. Заревела палубная лебедка, стала распрямляться, медленно уменьшая расстояние от парохода до пристани. Смолкло низкое гудение главных двигателей, оставив лишь резкий звук генератора, снабжающего береговые корабельные службы. Были подняты и закреплены два трапа. Когда капитан и два корабельных офицера сошли по сходням в белоснежной форме с дипломатами и маленькими чемоданчиками в руках, по громкоговорителю объявили, что все сходящие на берег пассажиры должны собраться на прогулочной палубе у среднего трапа, готовые покинуть корабль, как только спустят багаж.

Я перешел на корму, откуда был виден пассажирский трап, и заметил Мейера, налегающего животом на перила первым в очереди. Он меня не видел. Выглядел он решительным и твердым. Внизу в грузовом отсеке открыли люк для багажа и установили конвейер. Багаж поехал вниз. Рабочие принялись наполнять им первую грузовую тележку. Потом откатили ее под навес и стали загружать следующую, пока другие работники порта разносили багаж из первой тележки по нужным секциям в соответствии с именем пассажира на ярлыке. Каждое третье багажное место оказывалось, похоже, плетеной корзиной с бутылью. Пассажиры выстроились в очередь, достали таможенные декларации и справки о прививках. Стоявшие с краю перегибались через перила, пытаясь разглядеть свой багаж. Береговая радиоустановка начала передавать марши, так громко, что звенело в ушах и нельзя было разобрать ни слова.

Объявили имена нескольких привилегированных пассажиров и попросили их перейти вперед, к другому трапу. Это были мелкие политические фигуры. Им пришлось пройти по широкому коридору на корме между проволочными заграждениями и бортом, мимо других пассажиров, чье нетерпеливое ожидание высадки лишь подстегивалось столь явной демонстрацией привилегий. Одноклассный корабль превратился в последние минуты круиза в двухклассный. С десяток особо важных персон, немного гордясь своей значимостью, болтали между собой с излишним воодушевлением. Они окажутся первыми в очереди на таможенный досмотр.

Внезапно я заметил среди них Мейера. Его имени не называли. Он шел, как царь всех медведей, подняв голову и высматривая меня. Заметил и легко взмахнул рукой, эдакий принц крови, посылающий флорин бедному крестьянину. И я хорошо представил себе, как он будет держаться, если там, под навесом, проявят излишнее любопытство: с большой помпой и холодным взглядом профессионала, исключающими всякую возможность предоставить герру доктору, профессору Мейеру какое-либо другое обслуживание, кроме привилегированного.

Потом я заметил, как он высматривает кого-то за ограждением. Так же, как и я, он искал Мерримей Лейн, нашу лже-Ванжи, стоящую в слишком плотном окружении толпы и, вытянув ее оттуда, повел за собой. Они шли по разные стороны проволочной ограды, пока она не вышла на открытое место. Он приостановился, сказал ей еще несколько слов и поспешил следом за остальными важными пассажирами, широко маршируя в такт «Звезд и полос навек».

Мне не удалось высмотреть Терри, и передо мной уже вставали тревожные видения человека, лежащего в постели в той же позе, в какой я его оставил, с кровяным шариком в мозгу, медленно прекращающим функционирование сердца и легких. Он здорово ударился головой. И даже с полотенцем на руке я мог оставить костяшками четыре приличные вмятины. Ушибы мозга распространяются внутри черепа и мозговой оболочки, иногда вызывая разрывы тканей. Гораздо меньшие повреждения заставляют иногда клиента пролежать в коматозном состоянии семь часов, семь недель, а то и семь лет.

Мои опасения нарастали, и я поспешил обратно на лоджию. Двери четырнадцатого номера были распахнуты, две горничные перестилали постели, весело переговариваясь по-итальянски. Эта была счастливая команда. Последняя партия загорающих развезена по островам, последние чаевые надежно приколоты изнутри к трусикам. В пятницу они отплывут домой, конец путешествиям, две недели с семьей, пока будут обновлять «Монику Д.» в одном из неаполитанских доков компании, готовя к Средиземноморскому круизу с первого июля.

Перед тем, как снова спуститься вниз, я подошел к перилам, перегнулся, посмотрел наверх и примерно в шести метрах впереди увидел Анса Терри, прислонившегося к перилам верхней палубы по правому борту.

Там были и другие люди, главным образом парочки, расположившиеся вдоль перил на большом расстоянии друг от друга. Эти отдыхающие не видели проку в том, чтобы толкаться внизу на нижней палубе. Когда толпа схлынет, они сойдут вниз и спокойно спустятся на пристань. Такой тип людей встречается везде. Они остаются сидеть в самолетах, когда все стадо устремляется в проход в ожидании того момента, пока откроют двери. Когда проход освобождается, они встают, собирают вещи и сплошь и рядом ухитряются получить багаж первыми и сесть в первое такси.

Я прошел наверх. Встал в трех метрах от Терри. Его длинное, желтоватое и морщинистое лицо было бледным. Тело — неестественно неподвижно. Я разглядел на лбу ярко-красную шишку величиной с виноградину. Стараясь представить себе, что происходит сейчас у него в мозгу, я вдруг живо вспомнил, как совсем ребенком отправился в зоопарк и был зачарован непрерывным и бесцельным хождением белого медведя взад-вперед по клетке. Шесть шагов вдоль каждой стороны, меняя направление всякий раз, доходя до поворота. Это очень напоминало то, что происходило сейчас в мозгу Анса Терри. Он не мог знать о том, что Ванжи не оставили умирать в ее подводной могиле. Только он и Маклин знали, где она была утоплена и с каким грузом. Но ведь он сам держал в руках куклу, похожую на Ванжи. Теперь Дел написала прощальную записку, не имеющую особого значения, и бросилась с борта. Кто-то приходил ночью и отобрал деньги. Его мысль блуждала туда-сюда, шесть шагов, по замкнутому кругу, пытаясь обнаружить хоть какую-либо связь между этими событиями.

Вниз он не смотрел. Он вглядывался вдаль, безо всякой цели. И тут я заметил Мерримей, стоящую на открытом месте у ограды. Она держалась одной рукой за трубу, идущую вдоль верха заборчика на высоте груди. Закинув голову, она глядела на меня. Слегка отвернувшись от Анса Терри, я трижды махнул правой рукой в его сторону. Мерримей кивнула. На ней были темные очки.

Марш кончился. Сквозь помехи, в перерыве между новым музыкальным шедевром она прокричала:

— Анс! Эй, Анс!

Весь напрягшись, он посмотрел вниз. Заиграли новый марш. Я видел, как он нашел ее глазами. Она помахала рукой, сняла очки и, стоя подбоченясь, как это делала Ванжи, глядела прямо на него с ее обычной широкой и издевательской усмешкой.

Он уставился вниз, наклонившись вперед, схватил огромными желтоватыми руками перила и открыл рот. Я взглянул на нее. Она поцеловала ладонь и сдула поцелуй. Он не то задохнулся, не то закашлялся и, посмотрев на него снова, я заметил блеск слюны на подбородке, влажную болтающуюся полоску.

Внезапно он бросился к лестнице. Как раз в это время одна из пар отошла от перил. Это были люди среднего возраста, довольно шикарно одетые. Терри не менял ни направления, ни дороги. Чуть опустив плечо, он прорвался через полуметровое пространство, открывшееся между ними. Мужчина метнулся в сторону, врезался в перила и схватился за них, чтобы не упасть. Маленькая женщина отлетела вперед, раскинув руки, чтобы удержать равновесие, и я бросился к ней, пытаясь ее поймать. Все происходило, как в замедленном кино. Она упала головой вперед на стопку сложенных шезлонгов, рассыпав их вокруг, невольно перевернулась на спину и вяло съехала вниз. Из-под многочисленных кружевных оборок потекла кровь. Бросив на нее беглый взгляд, я устремился за Терри, услышав позади крики мужа несчастной женщины. Дрожащим от страха, злобы и гнева голосом он вопил:

— Помогите! Помогите!

Военная музыка заглушала его призывы. Добравшись до нижней палубы, я увидал Терри, бегущего по трапу на главную палубу. За его спиной бежал толстый тип, орущий от возмущения. Я попытался проскочить мимо, но он с неожиданным проворством подставил ногу, чтобы я налетел на нее коленом. Я успел выставить руки вперед, оперся о палубу, перекатился через плечо, вскочил, сделал три шага назад и тяжело сел напротив толстого. Потом мы одновременно встали, словно зеркальные отражения друг друга.

— Прекратите эту чертову беготню! — завопил он. — Целую пачку сигар рассыпали.

— Я пытался задержать его, — сказал я.

— С меня и одного из вас хватает, приятель. Слезете каждый в свое время. Всем нужно сойти. И так слишком много сутолоки.

Услышав нарастающие крики, я бросился к перилам, посмотрел вниз и увидел Анса Терри, спускающегося по грузовому конвейеру, сидя на нем задом наперед, и молотящего кулаком по протянутой с палубы руке, которая пыталась задержать его, ухватив за колено. В конце концов Анс сбил мужчину с ног, ухватился за боковые стационарные перила, предохраняющие багаж от падения в воду, перемахнул ногой через конвейер, повис, легко спрыгнул на пристань, развернулся и устремился прямо туда, где стояла за проволокой Мерримей. Мой верный страж-пистолет прыгнул в руку, и я взял Терри на прицел. Совершенно не думая о том, что вероятность такого попадания из короткого дула при увеличении расстояния минимальна, я рассчитывал взять чуть выше, опустив пистолет под углом вниз. Я считал, что если прицелюсь в спину, то шансов попасть будет больше и при удачном выстреле пуля собьет его с ног. Это слепое, яростное, звериное стремление поймать мертвую Ванжи можно было объяснить лишь одним — необходимостью со всем этим покончить независимо от последствий.

Однако проворный, жилистый работник порта вовремя появился откуда-то сбоку и бросился на Терри сзади, схватив руками за горло. Тот согнулся и замедлил бег. Береговой охранник, не давая ему покоя, перехватил руку и нанес мощный удар по животу резиновой дубинкой. Прием, моментально понижающий свирепость 99 из 100 мужчин до уровня восточного евнуха. Дубинка глухо стукнулась о тройной слой мускулов, натренированных до твердости дубленой козлиной кожи. Терри схватил ее, остановился, и, вдавливая каблуки в пристань, замахнулся ею, словно молотком. Охранник был подпоясан кожаным ремнем. Кто-то выключил музыку. Я услышал хруст костей. Остановившись, Терри, по-видимому, решил снять мешающий ему вес со спины. Он разорвал кольцо рук, сжимавшее его горло и, наклонившись, с силой дернул охранника за запястья, так что маленький храбрец пролетел вперед, врезался в сетку в пяти метрах от Анса и отскочил от нее рикошетом. К моему глубокому и полному удивлению, Мерримей продолжала по-прежнему стоять на месте, все также понимающе улыбаясь.

Пока я прицеливался, тот парень, что получил пинок, пытаясь не пустить Терри на конвейер, съехал на нем вниз, подбежал к Ансу, положил руку на мощное плечо, развернул лицом к себе и с силой ударил по губам. Люди на борту и на берегу странно притихли. Я слышал, как заплакали дети. Мужчины с некоторой сдержанностью, не спеша, сосредотачивались вокруг места действия. Терри схватил нового противника поперек живота и запустил туда же, навстречу медленно надвигающейся гибели. Подбежавший полицейский из охраны порта опустил дубинку на светлый парик на макушке. Двое носильщиков одновременно ударили Терри снизу и сверху. Две руки, словно соревнуясь, били его по лицу. А потом подошли и самые осторожные. Кто-то отошел, качаясь, как на резиновых ногах. Какой-то мужчина упал и делал безуспешные попытки встать. Они повалили Терри, но он привстал, и тут же один из нападающих закричал и, переваливаясь, побрел в сторону, обхватив живот руками. Какое-то мгновение Терри еще держался. Но кто-то уже сорвал с него парик. Блеснул голый череп, и я услышал стук опускающийся на него резиновой дубинки. Атлет скрылся из виду, упав вниз. Все успокоились и стали расходиться в разные стороны, вытирая вспотевшие лица и рассматривая, нет ли на руках крови. Портовый полицейский склонился над Терри, заломил обессиленные руки за спину и защелкнул на них наручники. Сверху на палубе все тот же надтреснутый голос вопил:

— Доктора! Скорее! Приведите доктора!

Около меня стоял толстяк. Он смотрел вниз, на вздернутое дуло тридцать восьмого калибра, все еще остававшееся у меня в руках. Я сунул его в кобуру, и пистолет щелкнул, входя в гнездо. Толстяк сказал:

— Я ничего не знаю, у меня ужасно плохое зрение.

Он удалился, стараясь уйти попроворнее.

На борту и на берегу все разом зашумели. И, конечно, каждый воспринимал все по-своему. Последние из зевак встали, а те, кому досталось, с трудом удерживались за руки друзей. Терри стал кататься из стороны в сторону. Но его поставили на ноги, всего в крови от сочащихся свежих ран на безволосой голове. Он шел послушно, поддерживаемый с двух сторон. Шагов через десять Терри вдруг запрыгал, задергался, принялся лягаться, страшно затряс спиной и завопил, широко открыв пасть:

— Ха-о-о! Ха-ао! Ха-а-о-о-о!

Его рев перекрывал шум толпы. Он вырвался из рук одного из конвоиров. Другой вцепился ему в руку, и его забросало из стороны в сторону. Подбежал третий, остановил это дикое вращение и снова ударил по черепу. Анс рухнул на колени. Они подняли его и повели прочь к какому-то зданию позади таможенного склада. Терри качало, голова упала на грудь и моталась то влево, то вправо. Вновь усилился шум толпы. Охранник подошел к светлому парику, наклонился и уставился на него с явным любопытством. Потом потянулся было поднять, но убрал руку, вытерев ее о бедро. Он приподнял парик дубинкой, неся ее на вытянутой руке. Все это вызвало смех и аплодисменты в толпе. Охранник отвесил поклон в сторону парохода, повернулся к ограде и промаршировал туда, в то время как по радио, после временного затишья вследствие инцидента, заиграли «Колониальный марш».

Я взглянул на Мерримей. Она посмотрела на меня, сдвинув на лоб очки, вопросительно развела ладони. Я нарисовал в воздухе кружок и проткнул его пальцем. Мерримей кивнула, повернулась и пошла туда, где, как было оговорено, ее должен был встретить Мейер, как только он пройдет таможню. Последний багаж перевезли под навес. У трапа опустили цепочку. Загоревшая и просоленная за время плавания толпа в панамах ринулась вниз. Я быстро вернулся в каюту № 6. Было девять утра.

Когда я вошел, Дел посмотрела на меня вопросительно.

— Не волнуйся, — сказал я. — Он сошел нормально. Никаких встречающих.

— Так я и думала. Любимый, а что там за шум был?

— Кто-то пьяный сходил. Ронял свертки, поднимал, снова ронял — настоящая комедия.

Кофе в большом кофейнике почти не остыл. Артуро принес неплохой флакончик бренди, и жидкость опустилась уже сантиметра на три. У меня все так и тряслось внутри при мысли о том, как близко подобрался Терри к Мерримей. Она чуть было не попала ему в лапы. Так что я тоже выпил.

Время от времени до нас доносился громкий и радостный итальянский говор в коридоре и на палубе. Уборка подходила к концу.

Дел вытерла с губ розовую краску. Потом повернула к себе мое запястье и посмотрела на часы.

— Мне так не хватает моих часиков в виде сердечка. Все время смотрю на пустое место. Они прекрасно шли. Я их тогда по сниженным ценам купила. Девяносто долларов. А стоили они сто семьдесят пять. — Она погладила меня по руке, глядя широко открытыми зелеными глазами. — Ну и повесил же ты на себя дельце, а? Я в этой дурацкой одежде, без гроша в кармане, даже в сумочке ни монетки на счастье. А ведь у меня были полные ящики и вешалки самой лучшей одежды, и, по крайней мере, сорок пар обуви. Это мое любимое занятие — обувь покупать, и духов больше, чем в магазине. А я теперь к ним даже близко подойти не могу. Наверное, Анс все продаст. Или попытается нанять девушку моего размера. Ой, я и забыла. Ты сказал, они, возможно, и его пристукнут, и Франки Лойала. — Она закрыла глаза и покачала головой, постучав по виску согнутым пальцем. — Я, должно быть, совсем из ума выжила. Когда полицейские получат это письмо, то ни у кого не будет времени уйти. Знаешь, это как-то сверхъестественно — думать о том, что я одна спасусь. Благодаря твоей потрясающей смекалке, Т… Т… Милый, ты меня простишь? Это обижает, я знаю, но ты вчера назвал мне имя, я помню только что оно с «Т» начинается, но никак не могу вспомнить дальше.

— Трэвис. Трэв.

— Хорошо, я его теперь никогда не забуду. Трэвис, как «travel», путешествовать. Потому что мы собираемся путешествовать, малыш. Далеко. Ты знаешь, какой я с тобой милой могу быть? Ты еще и половины не знаешь. А где ты меня спрячешь в Лодердейле? Наверно, придумаешь что-нибудь остроумное. Мне все равно, если даже это окажется чулан, или погреб, или еще что-то такое.

Знаешь, что солнышко? Я чувствую себя, как ребенок перед началом каникул. Мне надо имя сменить. Но такое, чтобы тебе понравилось, а не то не возьму. Я уже об этом тут подумала. Посмотрим, что ты на это скажешь. Я решила, что в имени должны быть звуки, к которым я привыкла. И придумала. Нел. Не так уж и много Нел вокруг, имя довольно необычное. Что касается фамилии, то я подумала о ней еще в магазине на Бей-стрит, потому что мы там встретились. И как насчет такой, с черточкой в середине? Меня эта черточка всегда в восторг приводила. Так что скажи, как тебе такое понравится. Мисс Нел Коул-Томпсон.

— Просто замечательно, — сказал я. Потом разлил остатки кофе. Она захотела лишь капельку бренди, так что я выпил остальное.

Дел обошла меня кругом и уперлась пальчиками в мускулы на затылке.

— Трэв, милый, ты весь прямо узлом закручен. Это от напряжения, все время кажется, будто ты злишься. Расслабься, опусти головушку. Дыши поглубже, а там увидим. — Она принялась старательно постукивать, потирать, надавливать и поглаживать мне голову.

— Бесполезно, — заключила она. Потом уселась мне на колени, обвила шею руками. Поцеловала в ухо, легко дунув теплым ветерком. — Что мы будем делать, у нас уйма времени. Дел… То есть, Нел хочет, чтобы ты расслабился по ее методу. Все, что тебе нужно, это лечь и закрыть глазки.

— Слишком велика вероятность, того, что Артуро не удастся держать нас здесь так долго, — сказал я.

Она пожала плечами, вздохнула и слезла.

— Хорошо. Но когда мы доберемся туда, куда едем, так устроим себе, как говорится, Большую постель, можешь мне поверить. Ты так расслабишься, что забудешь, кто ты есть. И я тоже.

Она побродила, снова посмотрела на мои часы, затем свернулась клубочком на кровати, потерлась о подушки и стала трепаться о своем детстве в Миннесоте.

Слушая ее, я никак не мог удержаться от того, чтобы связывать ее поведение с теорией, изложенной ночью Мейером. Она легко смирилась с исчезновением Анса Терри из ее жизни даже после целых семи лет, проведенных вместе. Потому что она была «я», а Анс Терри «не-я», то есть просто объект, а когда объект перестает быть полезным для «я», от него избавляются, не удостоив прощальным взглядом. Он утратил свою полезность как объект наслаждения. Пустое место должен заполнить я. О четырнадцати жертвах она забыла в тот же миг, когда поняла, что избежит наказания. Ее слезы по поводу смерти Ванжи так же ничего не значили. Просто традиционный траурный ритуал по подруге, потому что Ванжи тоже была объектом, предметом, прислоненным к стенке в одной из комнат ее жизни, и приведи ее жизнь туда же обратно, ей будет недоставать Ванжи, как недостает зеркала, всегда висевшего на определенном месте. Когда привыкаешь к объекту, исчезновение которого может вызвать боль, то стараешься принять простые меры предосторожности, его задабривая.

Возможно, она считала, что относится ко мне особенно хорошо, посвящая в подробности своего детства, девичества и жизни с Ансом Терри. Все, что она вспоминала, было тривиальным и пустым. Поверхностный ум придавал ей фальшивый аромат невинности.

Она совсем не участвовала в управлении своей жизнью. Она плыла по течению, находя себе удовольствие в одежде, восхищении своей фигурой, ублажении ее мужчинами, в наслаждении сексом и смене причёсок.

Ей было двадцати три. И чем бы она ни занималась в жизни, из всего выходила неизменной в своей сущности, с теми же интересами и внутренней пустотой.

В конце концов, я сказал ей, что пора уходить. Она снова подкрасила розовой помадой рот, надела темные очки, захлопнула сумочку и сказала:

— Ух, и сыта же я этими круизами по горло!

Я оставил ее в каюте, выглянул и убедился, что на палубе никого нет. Потом вернулся за ней, и мы пошли вниз по сходням. Ворота в проволочном ограждении были оставлены открытыми. Мы прошли. Дел постояла в тени навеса, пока я вызывал такси. Пришлось пять минут подождать.

Когда мы шли по солнечной улице к открытым дверям такси, она одаряла меня ободряющими улыбочками и томным покачиванием налитых бедер.

Глава 14

Следуя моим указаниям, шофер вывез нас из порта на Первое шоссе и свернул налево. Через четыре квартала я сказал:

— Мне необходимо позвонить по телефону. Пожалуйста, подождите на стоянке у торгового центра с правой стороны, постарайтесь встать поближе к аптеке.

Он нашел место в самом конце расчерченного асфальта, ближайшая стоянка к аптеке. В такси работал кондиционер.

Я погладил Дел по ноге и сказал:

— Просто посиди немного, солнышко. Мне нужно кое о чем позаботиться, кое-что организовать. Для нас с тобой. Это займет не более пяти минут.

— Хорошо, сладенький, — ответила она.

Я похлопал водителя по плечу и вложил в лапу пятерку.

— На тот случай, если начнете волноваться, — сказал я.

— Под дождем, в час «пик», когда платят за то, чтобы в аэропорт за четыре минуты добраться — вот тогда я начинаю волноваться, — сказал шофер, — а в другое время — никогда.

Я прошептал Дел на ухо:

— Постарайся не вызвать подозрений. Просто на всякий случай.

— Я сделаю все, что скажешь.

Торговый центр расширили, открыв позади него новую часть, на боковой улице. Некоторые магазины просто удвоили свою площадь и повесили еще одну вывеску с другой стороны. В том числе и аптека. Мейер и Мерримей сидели в последней кабинке напротив прилавка. Она снова стала блондинкой, сняла парик, убрала накладной грим из-под глаз, так что они приобрели свой прежний вид. Губы были заново подкрашены в соответствии с собственным вкусом Мерримей. И она успела уже где-то переодеться в полосатую блузку и красную юбку с разрезом. Оба выглядели взволнованными.

— Он близко остановился? — спросил Мейер.

— Прямо в дверь уперся.

— Отлично!

Мерримей встала и показала нам монетку на вытянутой руке.

— Лучше спросить тем же девичьим голоском, что и раньше, как вы думаете?

— Да, конечно, — сказал Мейер.

Девушка поспешила в телефонную кабинку.

— Она очень умная девочка. Придумала отличный способ, как доставить признание. Оставаясь в костюме Ванжи и ее парике, остановила паренька посреди квартала и дала ему доллар, чтобы он отнес конверт в отдел расследования самоубийств.

— А когда она позвонила снова?

— В половине одиннадцатого. Потребовала сразу высшее начальство. Они тут же признали, что это очень интересный документ и следует отправить копию в Бровард-Бич. Потом Мерримей их спросила, не хотят ли они поймать ту девушку, что написала письмо. Она передумала кончать жизнь самоубийством и пытается уехать из этого района. Мерримей слышала, как они там ржали. Попытались засечь, откуда она говорит. Но она велела им поставить полицейскую патрульную машину в шести кварталах к северу отсюда, на стоянке Ховарда Джонсона и повесила трубку.

— Нам лучше уехать, — сказала Мерримей, вернувшись. — Как вы думаете?

Мы вышли в новую часть торгового центра. У танцовщицы была своя маленькая белая машина с закрытым верхом. Она протянула мне ключи. Мейер втиснулся на заднее сидение. Выезжая со стоянки, я сказал:

— Патологическим любопытством никто не страдает?

— Я бы посмотрел, чем все кончится, — сказал Мейер.

Я обогнул квартал, въехал на стоянку на противоположной стороне, проехал по проходу между двумя рядами машин и встал на свободное место. Сквозь поднятое стекло такси виднелось бледное лицо Дел.

Бесшумно подкатила патрульная машина и остановилась, слегка взвизгнув тормозами, прямо за такси, заблокировав выезд. Свет мигалки отражался от всех гладких поверхностей и казался ярким даже на солнце. Вылезли двое ребят в бледно-голубой форме, с пистолетами в руках. Покупатели остановились и вытаращили глаза.

Дверь такси распахнулась, Дел выскочила и бросилась бежать, наискось, между машинами. Короткая зеленая юбка не стесняла движений, и она быстро бежала на своих длинных ногах. Крикнув ей «стой!», полицейские ринулись следом. Один побежал между машинами, другой рванул по проходу, обходя сбоку и отрезая Дел дорогу. Мы наблюдали, пока они не скрылись из виду. Потом увидели, что они поймали ее на открытом месте. Дел пыталась отбиваться сумочкой, но один из них вырвал ее у девицы из рук. Она лягалась и брыкалась, но полицейский обошел ее сзади, обхватил обеими руками за талию, заломил руки и приподнял. Другой застегнул одну половинку наручников на ее правом, а вторую — на своем левом запястье. Тогда она покорно замерла, опустив голову. Начала собираться толпа. Полицейский потащил ее вперед, и Дел поплелась за ним, мимо окруживших их людей. Она не поднимала глаз. Шофер так и стоял, уперев руки в бока. Подъехала еще одна патрульная машина. Я даже не заметил, как она появилась. Полицейские поговорили с водителем, и я видел, как он указал на аптеку. Двое из них отправились туда вместе с ним, надеясь, что обнаружат меня в телефонной будке.

Ее посадили на заднее сидение первой патрульной машины. Я сказал исключительно безобразное слово с исключительно безобразной интонацией, откинулся на спинку сиденья и поехал к шоссе, где свернул на север, в сторону широкой, обсаженной деревьями улицы, которая должна была привести нас к Бахья Мар.

Проехав квартал молча, я сказал Мерримей, сидевшей на соседнем сидении:

— Извините за мои слова.

— Я думаю, что мы могли бы это сказать вместе с вами, Трэвис.

— Все трое, — подтвердил Мейер.

— Мерримей, — спросил я, — как получилось, что вы остались стоять там, когда Терри бросился на вас?

— Я решила, что народ начнет доставать кинокамеры, а когда в кадре столько звезд, то статисты туда не попадут. К тому же мне казалось, что для меня все это как-то нереально. Я была Ванжи, и он раньше пытался убить меня. И в случае, если он доберется до ограды, то я ему ногтями пол-лица раздеру. — Она приподняла одно колено и поменяла их местами, снова положив ногу на ногу. — Мне кажется, он был… не в себе.

— Вышел за пределы, — сказал я. — Перешел в ту область, где его разум уже не работал.

— Тогда… мое перевоплощение совершило именно то, что вы хотели?

— Свыше всяких ожиданий, мисс Мерримей. Все, что мне было нужно, это вывести его из себя, чтобы он начал совершать ошибки. Я и не надеялся на такой обоснованный арест. Теперь он у них в руках, и они добьются весьма интересной реакции, когда дадут ему прочитать то, что написала девушка. А теперь я предлагаю вам выпить что-нибудь на борту «Дутого флэша».

— С удовольствием, — сказала она. — Надеюсь, что и следующая моя роль вызовет столь же большую реакцию.

Усевшись в салоне «Флэша» и включив кондиционеры, чтобы понизить температуру вокруг, мы взяли бокалы и перешли с обсуждения машины Мерримей Лейн на наши почтенные суда.

Мейер сказал:

— Меня вот что беспокоит. Предположим, месяц, другой, полгода пройдет — все спокойно. А потом вдруг эта ядовитая потаскушка начнет упоминать твое имя при каждом удобном случае. Ты абсолютно неизвестен местному гестапо. И как же ты собираешься остаться в стороне?

— Как собираюсь. Никто ее в моей каюте не видел. Вы думаете, хоть кто-нибудь на этом пароходе признается, что их можно подкупить и они оставят людей на борту до тех пор, пока таможня не свернет свой навес и не уйдет домой? Мисс Мерримей Лейн, клиентка нашего хорошего друга, встретила нас обоих после прохождения таможенного досмотра. Мы приехали сюда. Кто была та темноволосая девушка, которая отправила признания и звонила в полицию? Я понятия не имею. Ах, как эта блондинка узнала мое имя? Ха, ребята, так я с ней вчера на Бей-стрит познакомился и выпить пригласил. А вы бы этого не сделали? Мы представились друг другу. Миссис Дел Терри. Но я не стал продолжать это знакомство на борту, после того, как хорошенько разглядел, какие плечи у этого верзилы. Ребята, поверьте, я в жизни не слыхал ни о какой Тами Вестерн или какой-то там Ванжи. Может, я и похож на того парня, что встретил ее на пристани и уехал оттуда, и она его прикрывает, называя вам мое имя. Вы что, из ума выжили?

Мерримей поставила свой бокал и встала.

— Мои дорогие, все это было очень интересно, но у меня сегодня днем свидание в Майами с одним старым и потным акробатом. Мне понравились ваши замечательные денежки и потрясающая маленькая премия. И, говорят, полезно иногда пугаться. Но больше всего я люблю удачу. Мне нравится, что вы появились и заставили дядю Джейка взглянуть на меня с другой стороны. И если потребуется, чтобы я солгала ради вас, то у меня будут самые большие и невинные карие глаза, какие вам только встречались.

Она погладила Мейера и поцеловала в лоб. Я вывел ее на заднюю палубу, к маленькому трапу, ведущему на пирс.

Мерримей положила руку мне на плечо и изучающе посмотрела внимательными карими глазами.

— Макги. Если моя удача вдруг повернется ко мне не тем боком, у вас найдутся свежие запасы?

— В любое время.

Она быстро прижалась ко мне губами. Они были нежными и оставляли ощущение прохлады.

— Может, я и загляну как-нибудь.

Я смотрел, как она быстро идет к своей машине, красная юбка колыхалась вокруг хорошеньких ножек. Девушка не оглянулась.

Мейер выложил на стол пояс. Я переложил двадцать шесть тысяч в свой подводный сейф. Позднее в газетах я нашел ту информацию, которой мне так недоставало: адрес разведенной жены Поуэлла Даниэльса и ее пятнадцатилетних сыновей-близнецов. Я завернул деньги в бумагу.

У меня есть правило всегда печатать адрес на машинке. Ни один эксперт в мире не определит, где напечатаны эти, только заглавные, буквы. Я отправил деньги заказной бандеролью с почтамта Майами.

И к тому времени, естественно, всю шайку уже схватили. Терри, Лойала, Берга, Макми, Бантри и Стассланд. И еще долго прочесывали все от Гудзонова залива до Акапулько в поисках Уолтера Гриффина. Маклин сказал, что это Грифф столкнул Ванжи под колеса украденной машины, а она была так напугана, что находилась в полубессознательном состоянии. Маклин вел машину. Ногс отдал приказ.

Какой-то репортер из «Инкорпорейд» обозвал их «Топители». Несмотря на все фантастические усилия индустрии туризма в Бровард-Бич, пытающейся подать дело с той же интонацией, что и штраф за неположенную стоянку, все это, как вы понимаете, вышло на первую полосу, настойчиво напоминая о себе изо дня в день огромными передовыми о жадности, бессердечности и разрушении столпов морали.

Еще до того, как суд присяжных в положенный срок рассмотрел обвинения, меня вызвали в женское отделение тюрьмы Бровард-Бич для очной ставки с женщиной по фамилии Стассланд. Хотя они и держали ее всего десять дней, но темный загар уже побледнел до цвета теста, жизнь ушла из светлых волос, и они повисли серыми прядями. На ней было мешковатое серое платье без пояса и картонные тапочки для душа. Под глазами темнели фиолетовые синяки.

Только сладкий детский голосок остался прежним.

— Почему ты это сделал со мной? Почему?

— Сделал что? Угостил в баре в Нассау?

У нас была большая и внимательная аудитория.

— Солнышко, пожалуйста! Ты подстроил все так, чтобы я написала это признание. Расскажи им! Боже мой, милый, расскажи им, как это было! Ты же обещал! Ты же собирался увезти меня в Джерси.

— Девушка, я бы рад вам помочь. Но я не знаю, что вы от меня хотите. Да это и не имеет значения. У меня нет брата-близнеца, и в последний раз я видел вас, не считая сегодняшней встречи, в ресторане на корабле. Я не понимаю, чем это может вам помочь, если вы приплетете меня. Либо вы делали все то, о чем написали, либо нет.

— Значит, выходит, все подстроил ты, ублюдок?

— Это выходит так, как выходит, вот и все.

Вначале она пыталась совершить весьма неплохую попытку выцарапать мне глаза ногтями, но надзирательницы поймали ее и призвали к порядку. Когда ее уводили, толстые губки раскрылись, словно круглый вход в пещеру ужаса. Своим сладостно-нежным голоском она произносила такие слова и фразы, что, похоже, они клубились, как дым в тюремном воздухе, издавая ясно ощущаемый запах дряни. Последние из них она выкликнула уже через плечо, когда ее выволакивали, и после того, как шум стих, некоторые высокопрофессиональные служители закона вытащили платки и принялись вытирать лица.

Четвертого июля я заставил Мейера взять десять тысяч из тех денег, что нашел в потолке квартиры Ванжи. Вначале он не желал в этом участвовать, но потом, хмуро поглядев полминуты куда-то в пространство, неожиданно согласился.

На следующий день он показал мне нечто, отпечатанное на машинке и озаглавленное «Манифест Мейера». Там была масса рассуждений на тему, где и зачем некое мероприятие будет устроено. Разобравшись, наконец, в сути дела, я понял, что десять тысяч кладутся в банк под четыре с половиной процента годовых, и что каждый год он будет снимать четыреста пятьдесят долларов и использовать их для проведения «Фестиваля Мейера», начиная с четвертого июля и в последующие дни; сроки не ограничиваются. Приглашения будут рассылаться веселым и общительным людям, как из постоянной, так и временных групп, и все это будет проводиться в прибрежной зоне, заново определяемой каждый год в соответствии с единственным требованием о том, чтобы местом встреч был пустынный пляж, куда можно добраться лишь по морю. Главной темой фестиваля станут Бабы, Бутылки пива, Бах, Блюзы и ритмы, Братство, Блажь и Беседы о психологии поведения.

Я думаю, он заметил, что я сфальшивил, изобразив приличествующее одобрение. Все казалось плоским, печальным и скисшим.

Огромные деньги все время напоминали о «Топителях». Наиболее приятным было то, что суд штата уготовил Терри и Лойалу электрический стул, а Джейн Адель Стассланд и Делила Делберта Бантри получили пожизненное заключение, так же, как и Маклин. А Эмил «Ногс» Берга загремел на двадцатку.

Почему-то мне не удавалось справиться с хандрой. Я продолжал соскальзывать в нее все глубже и глубже. Когда такое случается, то нет никакой самоотверженности, никаких самовосхвалений, а только время от времени маленькая, неприятная вспышка в памяти, от которой поспешно отворачиваешься, потому что не любишь яркого света.

То и дело, я замечал, как рука сама наливает полный, с верхом, бокал «Плимута» со льдом, втягивал его в себя, проливая немного и вытирая подбородок, чувствуя, что давно не брился.

А потом как-то утром я отправился погулять по набережной часа в три ночи и поднял голову как раз вовремя, чтобы успеть заметить падучую звезду. Она так и скользнула на землю, быстрая, горячая и яркая. Я был просто восхищен. Старый обломок металла, прокрутившись полмиллиарда лет вокруг нас, разогрелся и, делая по восемь миль в секунду, осветил рассудок мрачного пигмея на ночной набережной.

Внезапно я почувствовал отвращение к самому себе. Какого черта брать отпуск по частям, когда я мог позволить его себе целиком, если слоняться вокруг, ныть и тыкать пальцами в печальные струны своей бессмертной души? В противоположность психу неврастеник знает, что дважды два четыре, но не может это вынести. Я восхитился терпению своих друзей, общавшихся со мной в течение нескольких последних недель. Ванжи свалилась с моста, закрутив весь процесс, а потом я стал задраивать люки, подтолкнув тупую и пустоголовую потаскушку Дел к пожизненному приговору.

Что огорчаться, если на какое-то время ты остался без женщин? Если есть какой-то смысл в усреднении, то дела должны пойти на поправку. Но естественно, ничто не наладится само собой, если я буду продолжать шататься вокруг, словно привидение раненого скрипача? Мир прекрасен, и она была чертовски хороша, эта падучая звезда.

В десять утра того же дня, развлекаясь игрой на банджо, смысл которой заключался в том, чтобы вспомнить как можно больше любимых песенок той любовницы, что, засунув голову под мышку, одновременно красила палубу, я случайно взглянул вниз и увидел Мейера, уставившегося на меня снизу вверх с нескрываемым удивлением.

— Иногда звучит немного фальшиво, — сказал я, — зато уж действительно громко.

— Да. Это так.

— Залезай сюда, выпьем.

Мы пили, пока в глазах не закачалась палуба.

Мейер сказал:

— Еще несколько лет попрактикуешься, малыш, и сможешь доработаться до настоящей маниакальной депрессии. Никогда не знал, когда ты допрыгаешься до того, чтобы окончательно опуститься.

— Ну, а теперь я решил, что порчу себе весь отпуск к чертям собачьим.

— Ты и мой не красишь.

— Мейер, давай наберем полную яхту добродушных клоунов, веселых девок и старых дружков-пьяниц и поплывем над подводной страной на этом винном бочонке, заглянем в старые хижины, попугаем морских птиц, изобретем несколько игр и позлим береговых простофиль. А заодно подправим наше здоровье и наш чистый, юношеский, американский внешний вид.

— Макги, когда я в последний раз вернулся из такого плавания домой, то на неделю улегся в постель.

— Ну, хоть на десять дней.

Я услышал, как где-то вдали зазвенел телефон, обругал его, но в конце концов решил ответить. Тоненький, печальный голосок, который я совсем не узнал, сказал:

— Трэвис?

— Да, милая.

— Так я насчет удачи. Как у тебя с запасами?

Голосок был такой неуверенный и нетипичный, что я лишь теперь догадался, кто это.

— Мерримей, если я сейчас же не избавлюсь от части этих запасов, то они потопят всю яхту. Что случилось?

— Ох, я должна была далеко пойти, ты знаешь. И дядюшка Джейк устроил мне пробы. Но я их провалила. Вышла как домашний окорок. Как старая калоша. Актриса! Ха! Я не хочу больше видеть никого из этих вербовщиков, с которыми я встречалась, чтобы меня гладили по головке и говорили, что зато я все-таки неплохая танцовщица. Трэвис, если бы тебе удалось сделать один из пакетов первой помощи. Немного удачи, толстый бифштекс и красное вино… Может, ты по горло занят?

— И принести его к тебе в половине шестого?

— Или в пять. Хотя вряд ли я буду выглядеть эдаким чемоданом хорошего настроения. — Она вздохнула. — Карандаш взял? Записывай адрес.

Когда я снова вылез на верхнюю палубу, Мейер сказал:

— Я составил примерный список пассажиров для твоего эпохального вояжа. Давай проверим вместе.

— Конечно, Мейер.

После шести имен он наклонился и ткнул пальцем мне в лицо.

— У меня такое чувство, что ты меня не слушаешь.

— Прекрасные имена. Замечательно, Мейер. Кого ты там называл?

— Пьерс, Феннер, Смит, Киддер, Бьюн и Гудбоди[22], — с отвращением сказал он и ушел домой.

Мне кажется, я просидел там долго.

Просто улыбаясь.

Издательский центр «ТАУРУС»

представляет свою новую серию

«ЛЮБИМЫЙ ДЕТЕКТИВ»

и открывает ее

детективными романами современного американского писателя Джона Д. Макдональда

«РАССТАВАНИЕ В ГОЛУБОМ» и «ГЛАЗА С ЖЕЛТИЗНОЙ».

В ближайшее время издательство выпустит в свет еще два романа этого же автора:

«Я БУДУ ОДЕВАТЬ ЕЕ В ИНДИГО» и «ОРАНЖЕВЫЙ ДЛЯ САВАНА»

Эти четыре увлекательных остросюжетных произведения объединены главным героем — ТРЭВИСОМ МАКГИ, благородным авантюристом, который приходит на помощь людям, попавшим в беду. И удача всегда сопутствует ему.

В «ЛЮБИМЫЙ ДЕТЕКТИВ» войдут сборники самых популярных мастеров остросюжетной прозы!

Контактные адреса и телефоны: г. Москва, а/я 920. тел. (8-095) 248-16-28 г. Минск, ул. Первомайская, 4. тел. (8-0172) 27-69-44 факс (8-0172) 27-69-75

Примечания

1

One Fearful Yellow Eye. New York, 1966. © Перевод с английского С. Кузнецова.

2

Леотард — облегающая рубашка, которую обычно носят танцоры или артисты балета. (Здесь и далее — прим. переводчика).

3

Вариант игры в покер, в которой часть карт игроки открывают. Поэтому Макги называет своих противников «пара восьмерок» и «пара четверок».

4

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский натуралист и писатель, автор знаменитой книги «Уолден, или Жизнь в лесах», в которой он рассказывает о прелестях естественной жизни вдали от человеческой цивилизации.

5

Страз — фальшивый бриллиант.

6

Прощай, товарищ (исп.).

7

Deep Blue Good-by. New York, 1966. © Перевод с английского С. Кузнецова.

На самом деле это перевод седьмого романа серии Darker than Amber («Темнее, чем янтарь»). — Дополн. книгодела.

8

Скиф — легкая лодка типа ялика, иногда с подвесным мотором.

9

Джейн Доу — женское имя, традиционно принятое в США, когда надо сказать «некто», «неизвестная», например, при заполнении образцов бланков и т. д. Примерными русскими аналогами могут послужить Мария Петровна Иванова или Иван Иванович Сидоров.

10

Гонолулу — самый крупный город на Гавайских островах, обычно называемых просто Островами. В 1959 г. Гавайи стали пятидесятым штатом США, на что и ссылается чуть ниже Мейер.

11

Гинсберг, Аллен (род. 1926) — американский поэт, автор десяти с лишним поэтических сборников. В середине 50-х — начале 60-х гг. один из лидеров движения битников.

12

В оригинале: the outriggers — аутригеры, растяжки или другие приспособления для такелажа, вынесенные за борта судна. — Прим. книгодела.

13

Джаггернаут — одно из воплощений бога Вишну в индийской мифологии, олицетворяющее неумолимую и безжалостную силу, уничтожающую все на своем пути.

14

У. X. Оден (1907–1973) — англо-американский поэт, драматург и эссеист, одна из крупнейших фигур в поэтической культуре XX века, провозвестник постмодернизма. Традиционно считается «трудным» и элитарным автором.

15

Кеч — небольшое двухмачтовое судно.

16

КОРР — CORE, Конгресс за расовое равноправие.

17

Лоджия — здесь: прогулочная палуба с навесом и перилами.

18

Грейхаунд — компания, осуществляющая дешевые междугородние пассажирские перевозки.

19

Имеется в виду традиционный рождественский напиток из яиц с сахаром — эггног (eggnog), который отличается от гоголя-моголя наличием молока или сливок. — Прим. книгодела.

20

Намек на классическую фразу американской писательницы-модернистки Гертруды Стайн (1974–1946) «Роза есть роза есть роза», указывающей на непознаваемость и самоидентичность объекта.

21

Юнг К. Г. (1875–1961) — швейцарский психолог и психиатр, основатель аналитической психологии. На протяжении нескольких лет был сотрудником Зигмунда Фрейда, но впоследствии разошелся с ним по ряду вопросов. Оказал значительное влияние на развитие литературы, философии и культурологии XX века.

22

Перечислены фамилии из названий крупнейших инвестиционных фирм Уолл-стрит, в основном из финансовой компании «Меррилл Линч»: Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Smith — ее название с 1958 г., Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Beane — название с 1941 г. Kidder, Peabody & Co. и Goodbody & Co. — также финансовые компании США, функционирующие с середины XIX века. — Прим. книгодела.

Content

Джон Данн МАКДОНАЛЬД
Расставание в голубом
Глаза с желтизной

РАССТАВАНИЕ В ГОЛУБОМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ГЛАЗА С ЖЕЛТИЗНОЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания