Джон Данн МАКДОНАЛЬД

Расставание в голубом

Глава 1

Я собирался спокойно провести этот вечер дома, а точнее, в похожем на баржу шестнадцатиметровом жилом судне, «Дутом флэше»; причал Е-18, Бахья Мар, Лодердейл.

Яхта — это уединение. Задерни повсюду глухие шторы, задрай люки, включи кондиционер, чтобы его мягкое гудение заглушало доносящийся снаружи шум, — и вот ты уже полностью отрезан от беспорядочной жизни на соседнем судне. С таким же успехом можно находиться в ракете по ту сторону Венеры или затаиться под толщей полярных льдов.

Большую каюту я назвал салоном, потому что так принято у моряков и потому что это слово в какой-то степени говорит о безделье — основном состоянии моей жизни.

Развалясь на угловом диванчике, я изучал карты рифов и отмелей, пытаясь раздуть в себе хоть слабую искру жизненной энергии и отправиться на поиски новой стоянки «Дутого флэша». Пара «геркулесовских» двигателей по 58 лошадиных сил каждый выжимали верных 6 узлов в час. И все же я не хотел трогаться с места. Лодердейл мне нравился. Но я болтался здесь так долго, что уже не был уверен, хорошо это или плохо.

Чуки Макколл ставила какие-то бестолковые спектакли. Она перебралась ко мне, потому что у меня было тихо и просторно. Распихала всю мебель по углам, принесла пару зеркал из капитанской каюты и водрузила на столик свой маленький трескучий метроном. Она появлялась обычно в своем старом выцветшем леотарде[1], рыжем и как бы покрытом ржавчиной. Кое-где он был залатан черной лентой. Темные волосы Чуки были едва прикрыты легким шарфом.

Она много работала. Раз за разом повторяя сценку и постоянно что-то в ней меняя, она, наконец, добивалась желаемого результата и тут же поспешно делала пометки в своем блокноте.

Танцовщице вообще приходиться вкалывать, как шахтеру в забое. Она топала стройными ножками, шипела и корчилась, извиваясь всем телом. А на ее фигуру стоило полюбоваться. Несмотря на кондиционер, в салоне чувствовался легкий запах пота сильной и крепкой разгоряченной девушки. Приятно было время от времени поглядывать на нее. В неярком свете плафона ее кожа слегка лоснилась.

— А, черт! — сказала она, мрачно изучая свои записи.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, ничего страшного. Просто надо точно определить, кто где будет стоять, а то получится, что они у меня лупят друг дружку руками и ногами. Я иногда и сама путаюсь.

Она принялась что-то вычеркивать в своем блокноте, а я вернулся к изучению отмелей на северо-востоке от Рифов Успокоения. Чука поработала еще минут десять, снова занесла пару строк в блокнот и, тяжело дыша, оперлась на край стола.

— Трэв, милый…

— Ммм?

— Мы как-то говорили о том, чем ты зарабатываешь на жизнь… ты не дурачил меня тогда?

— А что я сказал?

— Звучало это диковато, однако, я склонна тебе верить. Ты заявил, что если у «X» есть что-то ценное, но вдруг появляется «Y», который отнимает это что-то, а у «X» нет абсолютно никакого шанса вернуть свое добро назад, то появляешься ты, вместе с «X», забираешь ценности у «Y» и оставляешь половину себе. Потом… ты просто живешь на эти деньги, пока они не кончатся. Это и в самом деле так?

— Ты все немного упрощаешь, Чуки, но в общем все верно.

— И ты никогда не попадал в переделки?

— Когда как. В положении «Y» большого шума не поднимают. Поскольку для клиента я что-то вроде последней надежды, моя доля составляет пятьдесят процентов. Половина для «X» много лучше, чем вообще ничего.

— И ты потом держишь язык за зубами.

— Чуки, а я ведь еще не заказал себе визитные карточки. Что бы мне на них написать? Трэвис Макги — Возвращатель?

— Но Боже мой, Трэв, сколько таких дел ты сможешь отыскать, лежа на диване, когда деньги у тебя кончаются?

— Вполне достаточно, чтобы выбрать из них наиболее выгодное. Это сложная материя, дорогая. Чем замысловатей становится наше общество, тем больше появляется законных способов изымать чужое имущество. Иногда старые клиенты наводят меня на след. А если взять кипу газет и внимательно читать между строк, то легко можно наткнуться и на толстого счастливого «Y» и на костолома «X». А потом, немного потрудившись, разумный человек обеспечивает себе очередной период заслуженного отдыха. Вместо пенсии, которую я имею шансы получить только после шестидесяти, я получаю ее по частям на протяжении всей жизни.

— Ну, а если тебе сейчас подвернется что-нибудь в этом роде?

— Давайте сменим тему, мисс Макколл. Почему бы тебе не взять небольшой отпуск и не раскрутить Френка? Мы бы собрали небольшую компанию и сплавали вниз к Маратону. Скажем так, четыре джентльмена и шесть леди. Никаких пьянчуг, нытиков, разведенных баб, сомнительного секса, маньяков-фотографов, личностей, обгорающих на солнце или не умеющих плавать…

— Макги, прекрати пожалуйста. Я говорю совершенно серьезно.

— И я тоже.

— Я хочу, чтобы ты встретился с одной девушкой. Я взяла ее в труппу пару месяцев назад. Она чуть постарше остальных. Раньше танцевала и, веришь, теперь быстро вспоминает забытое. Но… мне кажется, ей нужна помощь. И не знаю, к кому еще она могла бы обратиться. Ее зовут Кэтти Керр.

— Мне очень жаль, Чуки, но сейчас у меня полно денег. А работаю я лучше всего, когда начинаю нервничать.

— Но она считает, что речь идет о баснословных деньгах!

Я удивленно посмотрел на Чуки.

— Только она так думает?

— Ну, точно ей ничего не известно.

— То есть?

— Однажды ночью она немного напилась и много плакала. А я прониклась к ней сочувствием, ну, она мне все и выложила. Но пусть лучше она сама тебе расскажет.

— Как она могла потерять то, о чем почти ничего не знает.

На лице Чуки промелькнула довольная улыбка опытного рыболова: рыбка заглотнула наживку.

— Мне очень сложно все это объяснить, не стоит и пытаться. Я могу все перепутать. Ну как, Трэвис? Поговоришь с Кэтти?

Я вздохнул.

— Ну, приведи ее как-нибудь.

Гибким движением Чуки потянулась ко мне, поймала за запястье и посмотрела на часы. Дыхание ее успокоилось. Леотард потемнел от пота и обтягивал ее тело почти так же плотно, как собственная кожа.

— Я знала, что ты будешь умницей, Трэв. Она придет через двадцать минут.

Я взглянул на нее снизу вверх.

— Вы прирожденная актриса, мисс Макколл!

Чуки погладила мои волосы.

— Но Кэтти, правда, замечательная. Она тебе понравится.

Вернувшись на середину салона, Чуки снова запустила свой метроном, просмотрела заметки и вернулась к работе, подпрыгивая, легко касаясь ступнями пола и вздыхая от напряжения. Это зрелище на таком близком расстоянии не всегда выглядит достаточно эстетично, поэтому, посещая балет, я никогда не сажусь в первый ряд.

Посмотрев на танцовщицу, я вновь попытался вернуться к своей карте, но так и не смог сосредоточиться. Теперь мне придется разговаривать с этой девицей. А я вовсе не собирался ввязываться в какую-нибудь идиотскую историю. Следующее дело ждало меня. Да и других замыслов в запасе было предостаточно. Еще одна авантюра казалась мне явно лишней. Меня позабавил интерес Чуки, заинтересовавшейся, как и где я нахожу себе работу. Ведь она на собственном опыте убедилась, что не я ищу работу, а она ищет меня.

Около девяти раздался сигнал судового колокола, который я подсоединил к кнопке в будке на пирсе. Если кто-нибудь, проигнорировав этот звон, перешагнул бы через мою цепочку, спустился по трапу и вступил на большой мат, устилающий палубу, он был бы встречен достаточно эффективными защитными мерами. Жизнь отбила у меня охоту к неожиданным сюрпризам. Слишком многое мне пришлось испытать, и они меня огорчают. Умение избежать всякого риска, если, разумеется, это возможно, наиболее надежный способ остаться в живых.

Я врубил свет на палубе и вышел из салона на корму. За мной, тяжело дыша, следовала Чуки Макколл.

Поднявшись по трапу, я поднял цепочку и пропустил гостью. Подруга Чуки оказалась песочной блондинкой с этакой стрижкой английского школьника, когда из-под растрепанной соломенной челки на вас смотрят большие глаза. Ради визита ко мне она принарядилась, в основном в черное: в ушах — жемчужные клипсы, в руках — поблескивающая сумочка.

Чуки представила нас друг другу, и мы прошли в салон. Теперь я убедился, что по меркам Чуки гостья и впрямь старовата. Лет двадцать шесть или двадцать семь. Кареокая блондинка с беспомощными скорбными глазами и мелкими морщинками вокруг. В освещенной каюте я понял, что ей дорого дался ее черный туалет. Руки девушки казались не слишком ухоженными. Под слегка присборенной юбкой безошибочно угадывались сильные ноги танцовщицы.

— Чуки сказала… — беспомощно произнесла она.

— Кэтти, не стесняйся и расскажи все Трэвису Макги, как рассказала мне. Я закругляюсь, так что оставляю вас одних. Пойду приму ванну, если ты не против, Трэв?

— Да уж, пожалуйста, прими ванну.

Она дала мне подзатыльник и скрылась, притворив за собой дверь в капитанскую каюту.

Кэтти Керр держалась напряженно. Я предложил ей выпить, и бурбон со льдом был встречен с должной признательностью.

— Не знаю, чем вы можете мне помочь, — сказала она.

— Наверное довольно глупо было к вам обращаться. Я вообще не представляю, что тут можно предпринять.

— Не исключено, что ничего нельзя. Давайте сразу решим, что это безнадежно, и все же перейдем к делу.

— Как-то ночью я много выпила после выступления и рассказала Чуки о том, о чем вовсе не следовало болтать.

Ее легкую, чуть в нос, манеру говорить дополнял певучий акцент, по которому можно легко распознать уроженца островов.

— Я замужем, в некотором роде, — сказала она с вызовом. — Муж бросил меня три года назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала. У меня есть пятилетний сынишка, он живет у сестры, на острове Кендл Ки; я и сама оттуда. Все это несладко, не столько для меня, сколько для малыша Дэви. А ведь так хочется, чтобы у ребенка было все самое лучшее. Может, я слишком много мечтала. Не знаю, ей-Богу.

При первой беседе с клиентом я вынужден мириться с тем, что каждый подходит к сути разговора со своей колокольни.

Кэтти отхлебнула бурбон, вздохнула и поежилась.

— Когда это все случилось, мне было девять лет. Шел сорок пятый. Отец, сержант Дэвид Бэрри, тогда вернулся с войны. Это моя девичья фамилия, Кэтрин Бэрри. Я назвала моего сына в честь своего отца, хотя, когда мальчик родился, он уже давно сидел в тюрьме. Я думаю, когда отец воевал во Вторую мировую, он умудрился зашибить немало денег и, похоже, больших. И нашел какой-то способ привезти их с собой. Какой — не знаю. Он воевал в Бирме и Индии, два года отсутствовал дома. Он пил, мистер Макги, но был сильным человеком, с характером. Вернулся с фронта морем и сошел в Сан-Франциско. Его собирались перевести куда-то во Флориду и уволить в запас, так что скоро он должен был вернуться домой. Но во Фриско он напился и убил какого-то военного. Тут он понял, что если его заберут, он нас больше вообще не увидит. Поэтому он бежал. Сумел добраться до дома.

Он появился у нас среди ночи, и, когда мы проснулись, он стоял на причале и смотрел на воду. День был пасмурный. Он объяснил матери, что случилось. Сказал, что за ним придут. Никогда, ни до, ни после, я не видела, чтобы женщина так плакала. Как он и предполагал, вскоре появилась полиция. Суд был военный, трибунал. Отцу очень повредил побег. Его приговорили к пожизненному заключению, ведь убитый был офицером. Отца отправили в Ливенуорт, в Канзас. Под Рождество мать села в автобус и отправилась к нему. С тех пор так и ездила на каждое Рождество, пока он не умер два года назад. Если удавалось наскрести достаточно денег, она брала с собой меня или мою сестру. Я ездила дважды, сестра — трижды.

Кэтти замолчала, на какое-то время погрузившись в воспоминания. Потом взглянула на меня и продолжала:

— Извините. Отец надеялся, что его все-таки рано или поздно выпустят. Думаю, они могли бы его освободить, но им все время что-то мешало. Он не хотел, как это удается некоторым, угомониться даже в тюрьме. Отец был слишком гордым человеком, мистер Макги. Но я должна рассказать вам еще об одном эпизоде.

Это случилось до того, как его забрали. Мне было девять, моей сестре — семь. Он сидел на крыльце, обняв нас обеих, и рассказывал о разных прекрасных вещах, которые нас ждут после его освобождения. «У нас, говорил он, будут свои катера и красивые лошади. Мы объездим весь свет. Каждый день будем покупать новые красивые платья». Я никогда потом не забывала об этом. Когда я стала старше, напомнила о том разговоре матери. Я думала, что она посмеется надо мной. Но она стала очень серьезной и велела никогда нигде об этом не болтать. Она сказала, что отец сам во всем разберется, и в один прекрасный день жизнь наша изменится. Как видите, этот день так и не наступил. В прошлом году к нам приехал веселый улыбающийся человек с веснушчатым лицом. Его звали Джуниор Аллен.

Он сказал, что провел пять лет в той же тюрьме, что отец, и хорошо знал его. Ему было известно о нас столько, сколько мог знать человек, постоянно общавшийся с отцом. Поэтому мы хорошо его приняли. Он заявил, что совсем одинок, поселился у нас и получил работу на автозаправке. Деньги нам были тогда весьма кстати, да к тому же у Джуниора были золотые руки. Мать уже плохо себя чувствовала, но могла еще присматривать за тремя детьми, так как моя сестра Кристина и я работали. Было бы хорошо, если б Джуниор сблизился с Кристиной. Ее муж, Джейми Хассон, погиб в шестьдесят первом во время урагана: его задавило обломками ракушечника. Осталось двое детей. Нашим мужчинам вечно не везло. — Она попыталась улыбнуться.

— Беда редко приходит одна.

— Бог знает, сколько нам пришлось испытать. Но Джуниору приглянулась я. Когда мы сблизились, моя мать была уже так больна, что не обращала на нас особенного внимания. Есть такие люди, которые все больше и более уходят в себя и не замечают ничего вокруг. Кристина знала, что происходит между нами, и осуждала меня. Но Джуниор считал, что раз Велли Керр бросил меня на произвол судьбы, я все равно что разведена. Он, правда, объяснял, что пока не пройдет семь лет, на развод подавать бессмысленно. Теперь-то я знаю, что он лгал.

Я жила с Джуниором Алленом и любила его. Когда мать умерла, мне было легче от того, что он рядом. Это случилось под Рождество. Она мыла овощи и вдруг согнулась над раковиной, издала короткий звук, словно замяукал котенок, и стала сползать на пол. Больше она не встала, мистер Макги. Кристине пришлось бросить работу и сидеть с детьми, но я и Джуниор трудились вовсю. Так что нам хватало на жизнь. Была у него одна странность. Я думала, это из-за того, что он очень сблизился в тюрьме с отцом. Он обожал говорить о нем, расспрашивал, что тот любил делать, куда ездил, словно пытался жить той же жизнью, как и отец до войны. Мне тогда было столько же лет, сколько сейчас Дэви. Теперь я понимаю, чем объяснялись всякие мелочи его поведения, которые казались тогда не такими подозрительными, как сейчас.

Я вспоминаю рыбацкую хижину, которую мой папа построил на маленьком безымянном островке. О ней я рассказала Джуниору. На следующий день он ушел, долго плавал на ялике, вернулся смертельно усталый и жутко злой. Были и другие случаи вроде этого. Теперь я знаю, мистер Макги, что он искал. Охотился за тем, что спрятал, вернувшись, мой отец. За тем, что должно было составить наше богатство: все эти платья, яхты и красивые лошади. Под разными предлогами он перекопал весь сад. Однажды мы проснулись и не увидели Джуниора. А столбы по обе стороны дороги, ведущей к дому, выворочены с корнем. Мой отец давным-давно вытесал их из каменных глыб. Они были слишком велики и шикарны для такой маленькой аллейки, но зато поставлены на века.

Джуниор повалил их и дал деру. На месте левого столба осталось какие-то ржавые обломки, гнилая одежда, похожая на остатки военной формы, кусок проволоки, наподобие большой скрепки, рассыпавшаяся маленькая цепочка и еще что-то похожее на крышку непонятного предназначения.

А свои вещички он забрал с собой, так что я поняла: все повторилось, как с Велли Керром. Значит, искать его без толку. Но он сам объявился на Кэндл-Ки три недели спустя. Но не затем, чтобы встретиться со мной. Он вернулся повидать мисс Аткинсон, очень красивую женщину. У нее там новый большой дом, и я думаю, он познакомился с ней на заправке, заливая бензин в бак ее «вандерберда». Люди рассказали мне, что он живет на ее вилле, вернулся на своем собственном катере, шикарно одетый, и сразу же поселился у нее. Мне все это рассказывали и смотрели, как я буду реагировать. На четвертый день мы столкнулись в городе. Я попыталась заговорить с ним, он отвернулся и зашагал в другую сторону. Проклиная все на свете, я побежала вслед за ним. Он сел в машину мисс Аткинсон и с искаженным лицом стал хлопать себя по карманам и материться, потому что не мог найти ключа. Я плакала и и пыталась добиться, чтобы он объяснил причину своего поступка. Он назвал меня дешевкой, велел возвращаться в свою помойку, из которой я вылезла, и умчался. Многие это видели. Так что было о чем посудачить.

Его большой катер стоял неподалеку. Прямо у причала Джуниора встретила мисс Аткинсон. Они сели в катер и уплыли. Я знаю, что она денег на ветер не бросает и оплатить катер ему не могла. А ведь, живя с нами, Джуниор никогда не имел лишнего доллара. Но он все искал, искал, искал — и, наконец, видимо, нашел, что ему нужно. Уехал и вернулся с деньгами. Я не знаю, что тут можно предпринять. Чуки велела все рассказать вам, вот я и рассказала. Не представляю, где он теперь. Не знаю, известно ли это мисс Аткинсон, если он, конечно, оставил ее. Но даже если удастся его найти, то что тут можно сделать?

— Вы не заметили название катера и порт приписки? — спросил я.

— «Плэй Пен», из Майами. Неновое судно, но название новое. Он показывал кое-кому бумаги, подтверждающие его права. Я бы сказала, что это таможенный катер метров двенадцати длиной, белые надстройки, серый корпус с синей полосой.

— Почему вы покинули Кэндл-Ки?

— Вскоре мне пришлось уехать. Если бы работала только одна из нас, нам просто не хватило бы денег. Когда я была маленькой, одна туристка заметила, что я люблю танцевать в одиночестве, и каждую зиму, приезжая, давала мне бесплатные уроки. До замужества я два года была танцовщицей в Майами. Теперь снова занялась этим, неплохо зарабатываю и посылаю Кристине достаточно, чтобы ей хватало на жизнь. Но в любом случае я не хочу больше возвращаться на Кэндл-Ки.

Кэтти подняла на меня виноватые карие глаза. Она надела лучшее платье, чтобы понравится мне. Мир сделал все, чтобы унизить и растоптать эту женщину, но ее дух, здоровый и сильный, остался несломленным. Я почувствовал необъяснимую неприязнь к Джуниору Аллену, человеку, который так славно улыбался, а я бываю не на высоте, когда руководствуюсь эмоциями. Я им вообще не доверяю, как и многим другим вещам вроде пластиковых кредитных карточек, понижения зарплаты, страховых полисов, пенсионных выплат, сбережений на старость, тиканья часов, газет, закладных, проповедей, залогов, дезодорантов, регистратур, почасовой оплаты, политических партий, библиотечных абонементов, телевидения, актрис, торговых палат, карнавальных шествий, прогресса и предсказаний судьбы.

Не доверяю я и всей унылой, мертвящей, распланированной сумятице, которую мы затолкали в рамки такой неустойчивой сверкающей конструкции, что, кроме блеска и жалких следов неуклюжих ремонтных работ, смотреть в этом сооружении уже не на что.

Истина — в покорных глазах, и невысказанное ужасное обвинение — тоже в покорных глазах измученной молодой женщины, утратившей всякую надежду и теперь с немой просьбой смотрящей на меня. Но это еще не значило, что я принял решение. Кроме всего прочего, я не доверяю полной откровенности.

— Мне надо поразмыслить об этом, Кэтти.

— Конечно, — сказала она, отставляя в сторону пустой стакан.

— Выпьете еще?

— Спасибо, но я лучше пойду?

— Можно связаться с вами через Чуки?

— Конечно.

Я проводил ее до дверей. И заметил одну маленькую и трогательную деталь. Несмотря на все беды и невзгоды, ее походка профессиональной танцовщицы была быстрой, легкой, уверенной и словно проникнутой чувством какого-то природного оптимизма.

Глава 2

Пройдясь по салону, я постучал в дверь и вошел в капитанскую каюту. Чистая одежда Чуки была выложена на моей постели, а промокшее трико, словно скинутая кожа, валялось на полу. Из ванной доносилось невнятное пение вперемешку с шумом и плеском воды.

— Эй! — крикнул я в полуприкрытую дверь.

— Входи, милый. Я не стесняюсь.

Вся ванная была заполнена паром. Престарелый сибарит из Палм-Бич, который на склоне лет заказал себе эту увеселительную баржу, устроил тут много маленьких приятных сюрпризов. Одним из них была ванна, бледно-голубое сооружение двух с лишним метров в длину и полутора в ширину, наполовину утопленное в полу. Чуки растянулась в ней во весь рост, чуть погружаясь и снова поднимаясь из воды, вся в пене, обрамленная шапкой черных волос, роскошная и восхитительная. Она сделала приглашающий жест, и я присел на широкий бортик у ее ног.

Чуки, наверное, года двадцать три — двадцать четыре. Впрочем, на внешний вид ей можно дать немного больше.

Ее строгий взгляд — это взгляд индианок с Дикого Запада, какими их изображали на старых рисунках. В лучшие минуты лицо Чуки становится властным и суровым, излучая силу и величие. В худшие — оно порой похоже на маску переодетого для шутовского кордебалета парня из Дартмута. Но это тело, которое я впервые увидел обнаженным, было образцом женского совершенства, смуглым, лоснящимся, с маленькими, аккуратными грудками и хорошо натренированными мышцами.

Приглашение в ванную — это был откровенный вызов, и я еще не знал, как к нему отнестись. Я только чувствовал, что нельзя позволять себе любовных игр всегда и со всякой, особенно с девушкой вроде Чуки, наделенной душевной силой и разборчивой в людях. Она бросила мне этот вызов, но была не так дерзка, как старалась показать.

— Как тебе Кэтти? — сказала она нарочито небрежным тоном.

— Слегка пообтрепалась по краям.

— Еще бы. Как насчет того, чтобы ей помочь?

— Сначала надо многое выяснить. Возможно, даже слишком многое — найти то, не знаю чего. Может быть, на это понадобится слишком много времени и обойдется мне слишком дорого.

— Но как ты можешь рассуждать об этом, совершенно ничего не разузнав?

— Но я могу предполагать.

— Ничего при этом не делая?

— Зачем тебе все это, Чуки?

— Кэтти мне нравится. И жизнь обошлась с ней жестоко.

— На свете полно симпатичных людей, которых постоянно бьют под дых. Они предрасположены к несчастью. Время от времени небеса обрушиваются им на голову. И ты никак не можешь этого предотвратить.

Чуки изменила позу и насупилась. Левой рукой я опирался о край ванны. Вдруг она вскинула длинную, разгоряченную, блестящую ногу и влажной голой пяткой прижала к бортику мою ладонь. Ее пальчики легли мне на запястье, и я почувствовал странное слабое пожатие. Смущенная собственной дерзостью, она настороженно взглянула на меня и сказала чуть хриплым голосом:

— В воде хорошо, правда?

Это прозвучало не без намека.

— Кого ты из себя строишь?

Она растерялась.

— Мне просто захотелось тебе это сказать.

— Ты, Чуки Макколл, весьма решительная, честолюбивая и не склонная к импульсивным выходкам особа. Мы знакомы уже несколько месяцев. Я сразу подъехал к тебе, и ты выпроводила меня очень вежливо и твердо. Что теперь у тебя на уме?

Чуки убрала ногу.

— К чему твои вопросы, Трэв? Может, это действительно моя импульсивная выходка. Зачем эти расспросы?

— Затем, что я тебя неплохо знаю и догадываюсь: на твоем счету и так немало пострадавших.

— Что ты имеешь в виду?

— Чуки, милая, ты недостаточно банальна для чисто сексуальных забав. Ты сложнее. И это лестное и неожиданное предложение должно быть частью какой-то хорошо продуманной программы, тонко рассчитанного плана.

Она отвела взгляд, и я понял, что попал в точку.

— Как бы там ни было, дорогой, ты здорово меня срезал.

Я улыбнулся.

— Если это просто развлечение, дорогая, без претензий, условий и вечной скорби в конце, я к твоим услугам. Я люблю тебя. Настолько, чтобы не обманывать, даже если, как сейчас, безумно хочется поддаться искушению. Но потом ты увязнешь в самооправданиях, потому что, как я уже сказал, ты не простая женщина. И сильная. И твое будущее — не я, даже если временами тебе так не кажется.

Я встал и еще раз взглянул на нее.

— Так что тебе решать. Если надумаешь — только свистни.

Вернувшись в салон, я подумал, что, показав свой характер, не стоит ли теперь в одиночестве немного побиться головой о стенку. На моих ладонях остались забавные маленькие канавки от ногтей. Я навострил уши и ходил взад-вперед, все время поворачиваясь к двери в ожидании тихих призывов.

Когда танцовщица, наконец, вышла, на ней были широкие белые брюки, черная блузка и красная косынка на влажных волосах. В маленькой полотняной сумке она уносила свой рабочий костюм. Вид у нее был усталый, пристыженный и жалкий. Она медленно приблизилась ко мне, то и дело заглядывая в глаза. В этой одежде она казалась худой и совсем юной. Взяв пальцами за подбородок, я поцеловал ее в мягкие, теплые, покорные индейские губы.

— Что это было? — спросил я ее.

— Мои счеты с Фрэнком. Довольно грязное дело. Похоже, я пыталась что-то доказать. Теперь чувствую себя последней идиоткой.

— Не стоит.

Она вздохнула.

— Если бы все повернулось иначе, наверное, было бы еще хуже. Да. Так что спасибо. Ты меня понимаешь лучше, чем я себя.

— Мне это далось не легко, моя дорогая.

Она взглянула на меня исподлобья.

— Что со мной такое? Почему я должна любить его, а не тебя? Он же ужасный человек. С ним я деградирую, Трэв. Но когда он входит в комнату, я порой чувствую, что готова растаять от любви. Наверное, поэтому… я так сочувствую Кэтти. Фрэнк — это мой Джуниор Аллен. Пожалуйста, помоги ей.

Я ответил, что подумаю и отпустил Чуки в ласковую теплую ночь, долго глядя вслед ее маленькой машине, с шуршанием увозившей Чуки и всю ее нетронутую зрелость обратно к угрюмому Фрэнку. Я ждал рева аплодисментов, грома фанфар и речей в свой адрес, а услышал лишь шепелявый шепот воды, мягкое жужжание машин, проносившихся по гладкому асфальту, отделявшему нашу бухту от общественного пляжа, мешанину бессмысленных фраз, сдобренный алкоголем смех на катерах и песню комара, садящегося мне на шею.

Я пнул бетонный пирс и отбил себе пальцы на ноге. Да, я испытал на себе отношения чистого партнерства и решил не переходить границы. Считается, что место действия кишит восхитительно аморальными красотками, для которых секс это синоним лестного общественного признания. Новая культура. И такие красотки действительно есть, и они вполне доступны. Но на всем этом лежит отпечаток удивительной безвкусицы. Женщины, не берегущие себя, не могут иметь большой ценности для мужчины. Они становятся маленьким милым удобством, вроде полотенца для гостей. И все их характерные словечки и томные стоны, означающие удовольствие и раскрепощенность, так же нарочиты, как вышитые инициалы на этих полотенцах. Только гордая, непростая женщина, душа которой полна глубоких сильных чувств, достойна акта любви. Есть лишь две возможности заполучить такую. Или ты лжешь, омрачая отношения ощущением собственной подлости, или берешь на себя бремя душевной ответственности, соучастия и постоянства, которые принадлежат ей по праву. Только тогда можно сказать: «Люблю».

Но желание расслабиться — тоже реальность жизни, и я направился к большому, ярко наряженному колесному пароходу. Им владел некто Тигр из Алабамы. Веселье здесь продолжалось день и ночь. Меня приветствовали невнятными возгласами. Баюкая стакан, я становлюсь особенно дружелюбным, в меру таинственным и остроумным, в общем — парень что надо. Внимательно изучив компании за столиками, я выделил две кандидатуры и в конце концов остановился на цветущей рыжеволосой девушке из Вако в Техасе по имени Молли Би Луччер. Я аккуратно извлек ее из колоды и отбуксовал, слегка подвыпившую, на «Дутый флэш».

Она изъявила полную готовность и нашла, что «Флэш» — восхитительное суденышко. Би носилась по моей барже, словно котенок, взад и вперед, ахая и охая над разными деталями и приспособлениями, пока не подошло неизбежное время ложиться в постель. Там она принялась исполнять свой очаровательный общественный долг с большим искусством и врожденным прилежанием. Потом мы отдыхали, обменивались необходимыми комплиментами. Она рассказывала мне о своих проблемах — то ли ей вернуться в колледж на последний курс, то ли выйти замуж за одного восхитительного парнишку, ужасно в нее влюбленного, то ли, наконец, поехать в Хьюстон работать в одной шикарной страховой компании. Потом Би вздохнула, одарила меня сестринским поцелуйчиком и дружеским шлепком, встала, привела себя в порядок, втиснулась обратно в шорты и прочую свою сбрую, и, после того как я смешал еще пару коктейлей в стаканах, которые мы прихватили с попойки Тигра, я проводил ее назад. Пробыв на пароходе еще минут пятнадцать, я выразил тем самым некоторую благодарность своей случайной подружке.

Лежа в темноте в постели, я почувствовал себя одиноким, дряхлым, безразличным ко всему и обведенным вокруг пальца. Молли Би имела такое же отношение к моей жизни, какое могла бы иметь резиновая кукла вроде тех, что моряки покупают в японских портах.

Мне вспомнились покорные карие глаза Кэтти Керр под копной соломенных волос. Молли Би, обладательница тугих белых грудей, слегка позолоченных веснушками, никогда не будет так унижена жизнью, ибо не попадет в самую ее гущу. Никто не растопчет ее иллюзий просто потому, что для них нет подходящей почвы. Когда старые иллюзии исчезнут, Молли всегда найдет новые. Кэтти же от своих неотделима. Ее любовь злым колдовством осталась в памяти, как нечто стыдное и позорное.

В этот момент я презирал ту часть самого себя, которая ничем не отличалась от Джуниора Аллена. В какое изумление могли бы повергнуть мои ночные мысли беззаботных компаньонов жизнерадостного Трэвиса Макги, большого, смуглого, разболтанного морского бродяги; светлоглазого, жестковолосого охотника за девочками; грозу рыб и рыбешек; праздношатающегося любителя джина и острого словца; искателя приключений; ниспровергателя; неверующего спорщика; подвижную, покрытую шрамами парию запрограммированного общества.

Но чувства сострадания, гнева и вины лучше прятать поглубже от любых веселых приятелей и предаваться им только ночью, а днем уверять всех, что знаешь, как жить и оставаться восхитительным малым.

Я собирался спокойно провести этот вечер дома, но появилась Кэтти Керр и принесла с собой тревогу. Я, наконец, признал, что отдающий резиной эпизод с техасской рыжей девчонкой произошел не из-за того, что я не позволил себе принять ванну с Чуки, а из-за Кэтти, призыв которой пытался игнорировать. Еще на несколько месяцев я мог бы спокойно залечь в дрейф, но Кэтти заронила в мою душу зерна беспокойства, негодования и осознания постыдной необходимости вскарабкиваться на верную клячу, стряхивать ржавчину с доспехов, брать наперевес старое погнутое копье и вопить «ура».

Стоило только принять это решение, как сон сразу же сморил меня.

Глава 3

На следующее утро, договорившись с прачечной, я отвязал свой велосипед и направился к гаражу, в котором держал «Мисс Агнесс», оберегая ее от солнца и соленых брызг. В свои преклонные годы она нуждалась в любви и заботе. Уверен, что «Мисс Агнесс» — единственный в Америке «роллс-ройс», переделанный в пикап. Это машина благородного урожая 1936 года; видимо, при одном из прежних владельцев, с крышей, во всяком случае задней ее частью, приключилось какое-то невероятное несчастье, и хозяин исправил положение таким вот экстравагантным способом, превратив в пикап. «Мисс Агнес» из племени больших автомобилей и, несмотря на жестокость хирургов, остается верна семейной традиции не издавать ни звука в течение дня, прожитого на скорости 130 км/ч. Другой ее владелец, еще больший идиот, покрасил машину в ужасающий голубой «металлик». Увидев это авто впервые, съежившееся и пристыженное, в последнем ряду гигантской автостоянки, я купил его не раздумывая, и назвал в честь своей учительницы рисования, которая красила волосы в голубой цвет того же оттенка.

«Мисс Агнесс» домчала меня до Майами, и я начал обходить торговцев катерами и яхтами, задавая им разные окольные вопросы. После второго завтрака я, наконец, обнаружил нужную контору. Она называлась «Кимби и Мейер». Согласно их записям, Амброз А. Аллен купил двенадцатиметровый таможенный катер марки «Штадль» еще в марте. В графе «Адрес» значилось: «Отель Прибрежный». Самого маклера, по имени Джо Честно, на месте не было. Ожидая его возвращения, я позвонил в «Прибрежный». А. А. Аллен у них не проживал. Джо Честно появился в два тридцать, попахивая хорошим бурбоном. Это был подвижный человечек с дубленой кожей. Каждую свою фразу он сопровождал смешками и подмигиваниями, словно рассказывал очередной анекдот. Узнав, что я не потенциальный покупатель, он слегка загрустил, но вскоре вновь просветлел, когда я предложил ему выпить. Мы отправились в одно местечко неподалеку, где каждый знал его как родного, и не успели усесться на табуреты у стойки, как он уже отхлебывал из молниеносно поданного стакана.

— Честно говоря, я не верил, что ему действительно нужен катер, — сказал Джо Честно. — Уж я-то знаю, как выглядят люди, покупающие такие суда. А этот мистер Аллен больше походил на матроса, которого наняли прощупать почву. Грязь под ногтями, на запястье татуировка. Очень крутой тип, загорелый, широкоплечий, я бы сказал — могучий мужик. И все время улыбался. Я ему кое-что предложил, и он сразу шустро так заговорил о цене. Тут уж я начал принимать его всерьез. Он остановился на «Джессике-III», как она тогда называлась.

— Хорошее судно?

— Прекрасное, мистер Макги. На яхте много плавали, но и хорошо за ней следили. Моторы сдвоенные по 155 лошадей, к тому же форсированные. Лучше не придумаешь, если нужны и скорость и дальность поездок. Отличное оборудование. Думаю, был спущен на воду в пятьдесят шестом. Минимум бортовой качки при большой волне. Вышли мы попробовать катер в море. Он — за штурвалом, и я понял, что мой покупатель отнюдь не новичок. А вот когда мы швартовались, он заставил меня поволноваться. Я думал, мы снесем весь причал. Но тут он вовремя дал полный назад — я как раз стоял на носу, — и касание было таким легким, как поцелуй ребенка. Да и судно осматривал он грамотно: все проверил. Не понадобилось никаких пояснений. И купил он катер не торгуясь. Отдал ровно двадцать четыре штуки.

Джо Честно подвинул стакан бармену, посмотрел на меня и сказал:

— Вы бы хоть сказали, что именно вас интересует?

— Да мне просто нужно найти его, Джо. Небольшая услуга нашему общему другу.

— Я малость волновался за эту сделку и поделился своими опасениями с мистером Кимби, а он связался с адвокатом. И тот объяснил ему: где бы Аллен ни взял эти деньги, по закону они уже наши.

— А чем вам не нравятся его деньги?

— Не похож он на тех, у кого водятся такие деньжищи. Вот и все. Но как спросишь, где он их взял? Может, он какой-нибудь эксцентричный миллионер или скопидом. У него было пять чеков, все из разных банков, причем из нью-йоркских. Четыре по пять тысяч и один на две пятьсот. Разницу он доплачивал стодолларовыми купюрами. Согласно договоренности мы сменили название, взяли оформление документов на себя и оказали еще некоторые услуги: так, ничего существенного. Покрасили ялик, заменили якорный канат, и все такое. Пока мы этим занимались, банк подтвердил прием чеков. Мы встретились в доке, я вручил ему бумаги, и он принял судно. Знаете, он все время улыбался! Светлые вьющиеся волосы, выгоревшие чуть не до седины, маленькие голубые глазки и улыбка на лице. По тому, как он вел катер, я все-таки решил, что он покупает его не для себя, хотя он и зарегистрировал его на свое имя. Какой-нибудь фокус с налогами, или что-нибудь в таком роде. Я хочу сказать, уж больно лихо он он бросался этими чеками. Одежда на нем была очень дорогая, но почему-то плохо сидела.

— И с тех пор вы его не видели?

— Не видел и ничего о нем не слышал. Но думаю, он остался доволен покупкой.

— А сколько ему лет?

Джо Честно сдвинул брови.

— Трудно сказать. На вид тридцать восемь. В прекрасной форме: быстрый и ловкий. Когда мы чалились, он спрыгнул с борта и, пока я привязывал носовой канат, успел принайтовить и бортовой и кормовой и чуть не бантиками их украсил.

Я предложил Джо налить еще стаканчик, заплатил и оставил его допивать свой ром в компании приятелей.

Джуниор Аллен понемногу обретал живые черты. И они становились все более грозными. Он покинул Кэндл-Ки в конце февраля, сумел заполучить там солидный кусок, перебрался в Нью-Йорк и обратил свою добычу — всю или частично — в деньги. Несколько недель спустя он вернулся в Майами, купил катер и вернулся на Кэндл-Ки к мисс Аткинсон. Но для такого визита ему следовало бы быть очень уверенным в себе, или даже безрассудным. Иначе человек с судимостью за плечами не стал бы сорить деньгами, особенно там, где разъяренная женщина вполне могла бы сдать его полиции.

Но сделка с катером была очень удачной. Прежде всего, у него теперь есть жилье. Бумаги в порядке, а приобретенное по всем правилам судно способно пройти осмотр Береговой охраны. Теперь ему вряд ли станут задавать лишние вопросы: людей, имеющих посудину длиннее десяти метров, редко в чем-нибудь подозревают. Я по собственному опыту знал, что судно вроде «Дутого флэша» — самое подходящее место для всякого рода бунтарей. Превратности жизни обходят тебя стороной, все к тебе снисходительны и с первым же приливом всегда можно смыться.

Но была тут одна закавыка, о которой Джуниор Аллен, возможно, не догадывался. Парни из налоговой инспекции живо заинтересуются всяким регистрируемым судном такого размера. Они не любят выпускать людей с большими доходами из своего поля зрения. Так что эта сделка вполне могла заинтриговать какого-нибудь маленького въедливого человечка где-нибудь в Джексонвиле и возбудить в нем настойчивое желание переговорить с Амброзом А. Алленом, покупателем. Но сначала ему придется упомянутого Амброза найти. Любопытно, смогу ли я сделать это раньше.

Первый визит я нанес в отель «Прибрежный». Он больше походил на континентальный, небольшой, тихий и полный неброской роскоши. Уютный холл напоминал гостиную частного дома. Бледный портье выслушал мой вопрос, растворился в полумраке и долго отсутствовал. Вернувшись, он сообщил, что А. А. Аллен в марте останавливался у них на пять дней и уехал, не оставив нового адреса. При регистрации места жительства он указал Кэндл-Ки, до востребования. Аллен занимал 301-й, один из самых скромных здешних номеров. Мы с портье улыбнулись друг другу. Он с трудом сдержал зевок, прикрыв рот холеной рукой, а я вышел из тенистой прохлады в душное, шумное пекло майамского дня.

Теперь следовало обдумать план действий. Мне не хотелось слишком близко приближаться к Джуниору Аллену. Когда выслеживаешь дичь, неплохо знать, чем она питается, куда ходит на водопой и где отлеживается и не имеется ли у нее каких-нибудь дурных привычек, вроде склонности запутывать следы и кидаться на преследователя. Я не знал еще всех вопросов, которые придется задать, но было у кого искать ответы. У Кэтти, ее сестры, мисс Аткинсон и, возможно, у кое-кого в Канзасе. А еще неплохо было бы найти кого-нибудь, кто служил с сержантом Дэвидом Бэрри на той давней войне. Он явно получил неплохую контрибуцию.

Время приближалось к пяти, а я все еще обдумывал вопросы, которые задам Кэтти. Потом побрел обратно к своей барже. «Мисс Агнесс» я оставил рядом с домом — на случай, если мне самому придется съездить к Кэтти.

Я разделся до плавок и целый час приводил в порядок «Дутый флэш»: извлек подгнившую секцию в левой части верхней палубы и заменил ее на новую, сделанную по моему заказу. Солнце слепило в глаза, пот лил градом. Еще одна секция — и с этой частью чертовой посудины будет покончено, а потом я поменяю все покрытие на виниловое, так удачно имитирующее тиковое дерево. Может, через годы напряженного труда мне, наконец, удастся довести «Дутый флэш» до кондиции. Тогда для поддержания порядка будет достаточно нормальных сорока часов в неделю.

Я выиграл этот катер в стад-покер[2] в Палм Бич, после тридцати часов непрерывного напряжения. К концу четырнадцатого часа у меня оставалось только то, что уже лежало на столе, где-то около полутора тысяч. В этой игре я оставался с двумя двойками, двойкой червей сверху и двойкой пик внизу. Один уже бросил карты и нас оставалось трое. Они знали, как я обычно играю, и понимали, что у меня должна быть либо пара, либо туз или король в запасе. Я глядел на «две восьмерки», а другой игрок как раз получил парную карту. Четверку. «Восьмерки» вычислили его четверки, я оказался между ними и сделал максимальную ставку в шесть сотен. «Две восьмерки» думал слишком долго. Он решил, что я не прикупаю, потому что не хочу рисковать. Решил, что блефую, будто уже что-то прикупил на мелочи, а сам придерживаю либо туза, либо короля червей. К счастью, ни одна из этих карт еще не выходила.

Он бросил карты. «Пара четверок» реально был вторым. И пришел к тем же выводам. Я взял деньги, стасовал мои выигрышные карты и кинул их банкомету, но одна из них как-то выскользнула из моих пальцев и открылась. Черная двойка. И я знал: они запомнили этот дутый флэш и дальше уже играли все, что бы я ни заказывал. Да, они играли более двенадцати часов. Было очень-очень много удачных партий и куча старых добрых денег на столе. В последние часы я поставил десять тысяч против этого плавучего дома, а когда проиграл — поставил еще десять, отыграл свои и потом поставил еще раз. Суденышко стало моим. «Пара четверок» решил продолжать, опять по десять, и собирался поставить на кон свою бразильскую любовницу, но друзья оттащили его прочь. На этом игра и закончилась. Я назвал корабль в честь той достопамятной игры «Дутым флэшем» и продал старину «Крадущегося», где жил, пока находился в стесненных обстоятельствах.

Покончив с физической работой, я побаловал себя теплой ванной и охлажденной бутылкой «Дос-Экьюса», черного мексиканского пива, качество которого выше всяких похвал. Потом вытерся и надел костюм, подходящий для летней ночной жизни. С наступлением сумерек появилась Молли Би с высоким стаканом в руке, обожженная солнцем до розовых пятен, по-детски непосредственная, в компании темной гладкокожей хохотушки, которой она собиралась показать мое восхитительное суденышко. Ее звали Конни. Это была такая же штучка, созданная для возни и игр, как и ее подружка. Конни постоянно выкидывала разные коленца и всячески давала мне понять, что она уже обсудила меня с Молли Би и полностью одобрила. Я, кажется, произвел на нее впечатление, потому что она уже приготовилась уединиться со мной, сплавив Молли Би обратно к Тигру. Однако по окончании обзорной экскурсии я отослал их обеих, запер лавочку и отправился в центр города. Там есть кафе, где подают туристские праздничные отбивные за будничную цену, приемлемую для аборигенов. После чего зашагал к набережной, в «Багама Рум». На фасаде ресторана я увидел большую афишу: «Вас приветствует Джой Миррис. Мы начинаем наше Большое Летнее Представление, в котором участвуют певица Шейла Моррейн и Чуки Маккол со своими «Танцующими островитянками»! По понедельникам закрыто».

Джой Миррис был безвкусным исполнителем унылых пошлостей и непристойных поз. Оркестр — сборный, очень громкий и очень скучный. Шейла Моррейн обладала милым, неплохим голоском, деревенскими ухватками и мимикой, а также поразительной фигурой, задрапированной в ткань, напоминающую мокрую паутину. Но Чуки и ее Шестеро-В-Одной-Упряжке были хороши. Она распоряжалась всем — костюмами, светом, хореографией, разными мелочами, тщательно отбирала девушек и безжалостно гоняла их на репетициях. За ночь было три выхода. И именно на танцовщицах держалось все заведение, что прекрасно понимал его владелец-управляющий Адам Тиболт.

Первое отделение продолжалось часа два с четвертью. Зрителей, желающих посмотреть восьмичасовое шоу, собралось по крайней мере семьдесят человек. Я нашел свободный табурет в самом конце гудящей как улей стойки бара и, не глядя на Мирриса и Моррейн, сосредоточил все свое внимание на «Танцующих островитянках». Гардероб тех семерых казался настолько незначительным, что его можно было сложить в один котелок. В потоках голубого света я хорошо видел Кэтти Керр, танцующую в унисон с остальными. Улыбка, застывшая на ее лице, казалась какой-то искусственной; стройное, мускулистое тело двигаюсь легко, быстро и без видимых усилий. Ни одной складочки на теле, как у всякого хорошего танцора. Они строго следят за фигурой и не позволяют себе ничего лишнего. Только влажный блеск упругой золотой плоти выдает скрытое напряжение. Оркестрик, как всегда, старался для Чуки изо всех сил, особенно в той части представления, которая остроумно пародировала все подобные шоу на побережье.

Когда номер закончился, я послал Кэтти записку и перешел в кафетерий отеля. Через пять минут она присоединилась ко мне — в старенькой блузке, дешевой юбке и еще не смытом, ярком сценическом гриме. Мы заняли угловой столик. За стеклянной стенкой был виден освещенный бассейн и его вечерние посетители.

— Кэтти, я хочу выяснить, удастся ли что-нибудь для нас сделать.

Карие глаза танцовщицы внимательно изучали мое лицо.

— Я глубоко тронута, мистер Макги.

— Зовите меня Трэв. Сокращенное от Трэвис.

— Спасибо, Трэв. Как вы думаете, что-нибудь получится?

— Еще не знаю. Но нам следует заключить что-то вроде соглашения.

— Какого рода?

— Джуниор Аллен нашел то, что прятал ваш отец. Если я узнаю, что это такое или чем это было, и где он это взял, то, возможно, найдется и человек, которому все это принадлежит по праву. Не исключено, что и вашим отцом было что-то украдено. Может быть, удастся хоть что-нибудь вернуть вам, Кэтти. Но сначала я вычту свои издержки. То, что останется, мы поделим пополам.

Кэтти немного подумала и потом сказала:

— Мне кажется, это справедливо. Ведь иначе я не получу ничего.

— И никому не рассказывайте, о чем мы с вами договорились. Если спросят обо мне, то я просто ваш друг.

— Я надеюсь, что так оно и есть. Скажите, а если мы ничего не получим, кто же покроет ваши издержки?

— Ну, здесь я рискую.

— Неужели я когда-нибудь вылезу из долгов! Бог ты мой, я столько всем должна, даже Чуки немного.

— Теперь я хочу задать вам несколько вопросов.

— Спрашивайте, не стесняясь.

— Знаете ли вы кого-нибудь, кто служил вместе с вашим отцом?

— Нет. Видите ли, он мечтал о полетах. Пытался добиться допуска, но то ли был недостаточно молод, то ли недостаточно тренирован, то ли были еще какие-то причины. Его призвали в сорок втором. Когда он уехал, мне было шесть лет. Отца готовили где-то в Техасе, и в конце концов он оказался… в Отделе воздушных перевозок, кажется.

— ВТА? Военно-транспортная авиация?

— Вот-вот. Точно, Так он и оказался в небе. Не был пилотом, но все-таки летал. Стал командиром экипажа. Мы получали часть его жалования, и нередко это были стодолларовые чеки. Так что дела у него шли хорошо. Однажды пришло сразу три чека сразу. Мама откладывала что могла, ожидая его возвращения. Как оказалось, она делала это не напрасно.

— С кем же он служил, вы не знаете?

Она наморщила лоб.

— Иногда в письмах упоминались какие-то люди. Он не часто писал. Но моя мать хранила все письма. Не знаю, может, сестра их выбросила после ее смерти? Или они еще лежат где-нибудь? Да, порой в них встречались какие-то имена.

— Мы можем завтра поехать к вам домой и поискать?

— Думаю, да.

— Я хотел бы встретиться с вашей сестрой.

— Зачем?

— Любопытно, что она скажет о Джуниоре Аллене.

— Ответит, что предупреждала меня. Он ей не очень нравился. Могу я ей рассказать, зачем я к вам обратилась?

— Нет. Лучше не стоит, Кэтти. Представьте меня как друга. Я сумею навести ее на разговор о Джуниоре Аллене.

— Но что она сможет рассказать вам?

— Может быть, и ничего. А, может быть, что-то такое, на что вы не обращали внимания.

— Я буду рада лишний раз повидать Дэви.

— За что Аллена посадили в тюрьму?

— Он говорил, что это чудовищное недоразумение. Он решил стать кадровым военным. Был рулевым, плавал в ВМС, на маленьких судах. Аварийках, как их называют. Потом перевелся в отдел снабжения, а в пятьдесят седьмом его арестовали за продажу армейского имущества одной гражданской компании. Он признавал, что продавал понемногу, но не в таких количествах, как утверждало обвинение. Однако на него навесили все недостачи, разжаловали и упекли на восемь лет в Ливенуорт. Он, правда, вышел лет через пять. Там он оказался в одной камере с отцом и, когда приехал к нам, говорил, что отец очень просил его нам помочь. Вот такие сказки он нам рассказывал.

— Откуда он родом?

— Из-под Билокси. Он вырос на катерах, поэтому его и в армии определили во флот. Он говорил, что друзей у него там не осталось.

— И вы в него влюбились?

Кэтти взглянула на меня настороженно и взволнованно.

— Не знаю, была ли это любовь. Я сначала не хотела этого. Вот так… прямо в моем родном доме, при еще живой тогда матери, и Дэви здесь же, да еще Кристина и ее двое малышей. Мне было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Теперь я не понимаю, как такое могло случиться. Трэв, я же все-таки уже побывала замужем, и у меня был еще один мужчина, кроме мужа и Джуниора Аллена.

Но Джуниор — он совсем другой. Мне трудно все это рассказывать постороннему, но вдруг вам важно будет все знать. Так вот, в первый раз он принудил меня силой. Бывал и нежным, и любящим, но всегда после этого. Извинялся. А потом снова набрасывался, как дикий зверь, слишком грубо и слишком часто. Он утверждал, что с ним всегда так, вроде он не может с собой совладать. В конце концов его грубость уже перестала казаться мне наглостью. Я не стала обращать внимание и считать, сколько раз и когда он на меня накидывался. Я жила словно во сне, никогда не высыпаясь, чувствуя себя податливой и одурманенной. Его косые взгляды уже не действовали на меня. Я знала только, что он хочет меня, а я его. Он сильный человек и за все время, что мы были вместе, продолжал жить со мной так же активно. Обращайся так с женщиной — и голова у нее пойдет кругом. И все же его претензии переходили всякие границы. Но его невозможно было остановить, а потом я уже и сама привыкла к этой сумасшедшей жизни. Так что, когда он вернулся и поселился у этой мисс Аткинсон… Я все думала и думала, как же…

Она вздрогнула, словно мокрый щенок, и с жалкой улыбкой сказала наконец:

— Как же он в два счета сумел превратить меня в такую идиотку? Я просто была очень удобной ширмой для него, пока он искал то, что спрятал мой отец. А я-то думала все это время, что он меня все-таки любит. — Она взглянула на часы на стене. — Я должна идти, мне еще готовиться к следующему выступлению. Когда вы хотите отправиться?.

— Может, я зайду за вами в половине десятого?

— Лучше я сама подойду утром к вашему катеру, если вы не против.

— Буду рад, Кэтти.

Она привстала, потом снова села, быстро и легко дотронулась до моей руки и тут же отдернула пальцы.

— Вы не причините ему вреда?

— Что?

— Я не хотела бы, чтобы кто-нибудь причинил ему зло. Да еще по моей вине. Умом я понимаю, что он дурной человек и заслуживает наказания, но сердцем жалею, не хочу, чтобы с ним поступили слишком жестоко.

— Хорошо. Я не трону его, если, конечно, он сам меня не вынудит…

— Постарайтесь, чтобы не вынудил.

— Ладно, обещаю.

— Это все, что я хотела. — Она тряхнула головой. — Мне кажется, вы умный человек. Но он хитер. Он хитер, как зверь. Вы понимаете разницу?.

— Да.

Кэтти снова дотронулась до моей руки.

— Будьте осторожны.

Глава 4

Кэтти Керр чопорно восседала рядом со мной на благородных кожаных подушках старушки «Мисс Агнесс». Мы быстро оставили позади Перрати, потом Наранно, потом Флорида-Сити, промчались через Ки-Ларго, Рок-Харбор, Тавернье и, миновав очередной мост, оказались на Кэндл-Ки. Когда Кэтти показывала мне поворот, а затем метров через сто, въезд в аллейку с двумя каменными столбиками по бокам, стало заметно, с каким нетерпением моя спутница ждет встречи со своим ребенком. Узкая дорога вела к старому бревенчатому дому на берегу. Выстроенный из черного кипариса и крепкой сосны, он изрядно просел и потемнел от времени, однако, прочно стоял на своем фундаменте, готовый спокойно встретить ураганы, сметающие до основания куда более прочные сооружения.

Банда маленьких загорелых ребятишек с криками выскочила из-за сарая и атаковала нас. Когда вопли стихли, я увидел, что их всего трое, все с фамильными льняными кудрями. Кэтти крепко обняла и поцеловала каждого, а потом показала мне Дэви. Она выдала малышам по леденцу, и мальчишки умчались, визжа от удовольствия и облизывая угощение.

Из дома вышла Кристина. Она была крупнее и смуглее Кэтти в своих обрезанных выше колен выцветших джинсах и разорванной на плече белой мужской футболке. Поправляя волосы, женщина направилась к нам. Ее походка ничем не напоминала грациозную танцующую поступь Кэтти, но Кристина тоже была по-своему привлекательна — спокойная, сосредоточенная, с волнующим, притягивающим взглядом.

Кэтти представила нас друг другу. Сестра посмотрела на меня с чуть отсутствующим видом, словно гладкая кожа, плавность движений и тепло крепкого тела надежно отделяли ее от остального мира. Она была из тех женщин, которые предпочитают приспосабливаться к окружающей жизни чисто физически, примитивно чувственным образом; они вынашивают своих детенышей, неосознанно стремясь к физическому удовлетворению. Обычно безмятежные, неопрятные, даже запущенные, они не ценят прелестей тонкой любовной игры и изящных поз. Питают слабость ко всему земному: обильной еде, солнцу, крепкому сну, материнским заботам и страстным ласкам. В них скрыто неуловимое великолепие, горячее и буйное, как у львицы.

Она поцеловала сестру, почесала свою голую руку, сказала, что рада меня видеть, и предложила пройти в дом. Тем более что кофе, по ее словам, как раз готов.

В доме было не убрано, повсюду валялись раздавленные ракушки, сломанные игрушки, одежда и всякий мусор. В гостиной лежал потрепанный травянисто-зеленый ковер, и громоздилась викторианская мебель черного дерева, вся исцарапанная, с выцветшей обивкой в пятнах. Кристина принесла кофе в белых кружках — густой, терпкий и очень вкусный.

Потом она устроилась на диване, подвернув под себя загорелые ноги, и сказала:

— Я тут подумала. Лорели Хату подыскивает себе работу. Она могла бы приходить сюда днем за двадцать пять в неделю, а я смогла бы устроиться официанткой в Кариби. Получала бы сорок-сорок пять. Правда, добираться не так близко. Да и наш сад в порядке. Шесть долларов я получила от Геса за крабов на прошлой неделе. Так что с тем, что ты присылаешь, нам хватает. Поэтому вся моя затея, наверное, пустая болтовня. Разве что временами бывает одиноко и поговорить-то не с кем, кроме маленьких детей.

— Ты разобралась с налогами? — спросила Кэтти.

— Я сама отвезла деньги, и мистер Олни объяснил мне, откуда набежали эти полпроцента в месяц. Квитанция там, в хлебнице, сестричка.

— Кристина, ну а как ты вообще живешь?

Сестра ответила с легкой улыбкой:

— Макс все еще бывает здесь.

— Ты же собиралась его выгнать.

— Я еще не решила окончательно, — вздохнула Кристина. Потом еще раз оглядела меня. — Вы работаете вместе с Кэтти, мистер Макги?

— Нет. Мы познакомились через Чуки Макколл. У меня тут дело в этом районе, ну я и подвез вашу сестру.

Ни с того ни с сего Кэтти спросила:

— Ты выбросила папины письма, когда разбирала мамины вещи?

— Думаю, нет. Зачем они тебе понадобились?

— Хочу перечитать еще раз.

— Если они где и лежат, то скорее всего в сундуке в задней комнате, где-нибудь сверху.

Кэтти вышла. Я услышал ее быстрые шаги по деревянным ступеням.

— У вас с ней роман? — спросила Кристина.

— Нет.

— Вы женаты?

— Нет.

— Официально она еще замужем за Керром, но может потребовать фактического признания развода и через полгода будет свободна. Она сильная, красивая и умеет работать. Сейчас, конечно, выбита из колеи, но тот, кто подарит ей немного радости, увидит совсем другую женщину. Она умеет любить и, когда счастлива, все время смеется и поет.

— Похоже, ее выбила из колеи история с Джуниором Алленом?

Кристина удивилась.

— Вы все о нем знаете?

— Думаю, почти все.

— Вы, должно быть, очень ей понравились, если она рассказала вам о Джуниоре. Кэтти старше меня по годам, но моложе душой. Она плохо разбирается в людях. Я его хотела выставить отсюда. Все эти смешки да улыбочки, а глаза — холодные. Потом он взялся за нее, вскружил голову, и было уже поздно его гнать. Не стоило даже рассказывать ей, как он лапал меня при любой возможности и хохотал в лицо, когда я обзывала его разными словами. Я знала, что он околачивается здесь не просто так. Он искал, это было видно. Но что и где — я не знала. Аллен подло с ней обошелся, мистер Макги, а потом смылся. Лучше б он никогда здесь больше не появлялся, но он вернулся с нашими деньгами, стал жить с богатой женщиной. А мы что могли сделать?

— А полиция?

— Полиция? Что бы он там ни нашел, один раз это уже было украдено. А полиция никогда не жаловала семью Бэрри. Когда твой отец умирает в тюрьме, то начинаешь смотреть на полицию исподлобья.

— Когда Аллен в последний раз здесь показывался?

Безмятежное лицо Кристины напряглось, она вся сжалась от неожиданного подозрения.

— А вы, случайно, не из полиции?

— Нет. Ничего похожего.

Кристина замолчала, видимо, поняла, что страхи ее напрасны. Наконец она слегка кивнула.

— Он приезжал и уезжал. Они вместе с мадам уплывали на его катере, или же жили у ней на вилле. А около месяца назад, в один прекрасный день катер исчез, и она осталась одна. На воротах ее дома висит объявление о продаже. Мадам почти не выходит и, говорят, в последнее время много пьет. Так что, может, оно и к лучшему, что Джуниор Аллен отбыл.

— Может, и для Кэтти это к лучшему.

— Он позорил ее. Люди видели, что происходит. Они знали, что Керр ушел от нее, а Джуниор Аллен обзывал разными словами. И все это слышали. Над ней смеялись. Однажды я до крови расцарапала одному типу морду, так что при мне они уже больше не смеются. Что Кэтти точно не нужно — так это новые неприятности. Помните об этом. Я не уверена, что какая-нибудь очередная соломинка не переломит ей спину.

— Я не собираюсь причинять ей неприятности.

— Она теперь хорошо выглядит. Хрупкая, как девочка. — Кристина вздохнула: — А я, похоже, все толстею и толстею.

Тут с грохотом спустилась Кэтти, неся перетянутую резинками мятую картонную коробку.

— Они лежали в самом низу, — сказала она. — И еще там был этот снимок.

Она показала карточку Кристине, потом передала мне. Это была любительская фотография: крепкий мужчина, улыбаясь, сидел на верхней ступеньке крыльца старого дома. А рядом с ним безмятежная хорошенькая женщина в пестром платье. Мужчина одной рукой обнимал смущенную, русоволосую девочку лет пяти, которая прижималась к нему. Младшая устроилась на коленях у матери, засунув пальцы в рот.

— Старые, добрые времена, — сказала Кэтти задумчиво. — Представь, кто-то пришел бы к нам в тот день и рассказал, чем все это кончится. Думаешь, что-нибудь изменилось бы?

— Хотела бы я, чтоб этот кто-то явился прямо сейчас, — сказала Кристина. — Я бы сумела воспользоваться его предсказаниями. Мы заждались удачи, сестренка. Мы обе.

Я поднялся.

— Поеду по своим делам и на обратном пути заберу тебя, Кэт.

— Ждать вас к обеду? — спросила Кристина.

— Лучше не надо. Не знаю, сколько времени у меня уйдет.

Город на Кэндл-Ки вытянулся вдоль скоростной автострады. Остров в этом месте сужался. Неподалеку начинался мост, по которому машины выезжали с острова и мчались на юго-запад. Город здорово потрепало в шестидесятом, но он выглядел свежим и начищенным, с новыми бензоколонками, прибрежными мотелями, ресторанами, магазинами сувениров и морских снастей, причалами и почтовыми отделениями.

Я остановился у большой бензоколонки. Управляющий составлял у стойки опись имущества. Это был сутулый, сморщенный человечек, бледный, как утопленник, с неопрятной черной шевелюрой. Звали его Ролло Уртис. Он встретил меня настороженным взглядом, обычным у продавцов.

— Мистер Уртис, моя фамиля Макги. Я пытаюсь разыскать некоего Амброза Аллена. По моим сведениям, он несколько месяцев работал на вас.

— Джуниор Аллен. Да, он здесь работал. А в чем, собственно, дело?

— Да дело-то известное. — Я достал из бумажника клочок бумаги, посмотрел на него и положил обратно. — Вот тут неоплаченный счет, двести двенадцать долларов двенадцать центов. Из отеля «Прибрежный», в Майами, еще мартовский. Они передали его в наше агентство, а у них он отметился, как прибывший из Кэндл-Ки.

Уртис обнажил в ухмылке зубы.

— Это теперь для него мелочь. Мистер Джуниор Аллен не обращает внимания на такую ерунду. Если вам удастся его найти, он скорее всего, рассчитается сразу, крупными купюрами, и обронит: «Сдачи не надо, это вам за труды».

— Я не вполне вас понял, мистер Уртис.

— Он уволился в феврале и внезапно разбогател.

— Получил наследство?

— Не уверен, что это так. Люди разное болтают. Его не было около месяца, потом он вернулся на собственном большом катере, одетый с иголочки, с золотыми часами не меньше долларовой монеты на руке. Скорее всего, какая-нибудь женщина сама отдала ему свои денежки. Он из тех, кто вынуждает женщин делать вещи, которые по трезвом размышлении им бы вовсе не понравились. Приехав сюда, он сразу поселился у сестер Бэрри. Тогда, год назад, еще была жива их мать. Девчонкам сильно не везло — и той, и другой. Кэтти хороша, как картинка, но он быстро заморочил ей голову. А когда получил деньги, бросил ее и переехал к мисс Аткинсон. Это моя давняя клиентка, и я готов был поклясться, что она на такие штучки не клюнет. Но клюнула! И в результате у меня стало клиенткой меньше. Бог знает, где Джуниор сейчас. Возможно, мисс Аткинсон это и известно, но она вряд ли сообщит вам. Для нее это больная тема. Уже больше месяца Джуниора Аллена тут никто не видел, вот что я вам скажу.

— Он устраивал вас как работник, мистер Уртис?

— Если б не устраивал, я бы его не держал. Нет, он был вполне на высоте. Расторопный, хороший ремонтник, просто незаменимый, когда у нас аврал. Коллеги его любили. Он все время улыбался и всегда чинил здесь что-нибудь или поправлял. Разве что был излишне вежлив с женщинами, которых обслуживал. Я имею в виду хорошеньких женщин. Ну, втирал иногда очки, но никто не жаловался. Откровенно говоря, я огорчился, когда он уволился. В нынешние времена люди не хотят работать.

— Можно было на него положиться в денежных делах?

— Я бы сказал, да. Не думаю, чтобы он остался кому-нибудь должен после того, как уволился, а если даже и задолжал, то наверняка сумел расплатиться, через месяц, когда вернулся. По-моему, он как-то вытянул эти деньги из мисс Аткинсон. Если так, то она может иметь к нему претензии, ну а мне жаловаться нечего.

— Где я могу ее найти?

— Кого? Мисс Аткинсон? Видите вывеску впереди на шоссе? Сразу после нее поворачивайте направо, езжайте прямо до набережной и опять направо. Ее дом будет второй по правой стороне, белого цвета, невысокий и длинный.

Это был один из тех флоридских домов, которые я ненавижу. Всюду камень, кафель, стекло, алюминий. Ледяная, прямо-таки больничная атмосфера. Все эти дома кажутся просто сложной системой коридоров, тамбуром перед так и не построенным вместилищем настоящего тепла и уюта. Попав в комнаты, начинаешь ловить себя на мысли, что все время ждешь какой-то неприятности… Чувствуешь, что сейчас распахнется дверь, тебя вызовут и произойдет что-то ужасное, прежде чем удастся отсюда выбраться. В таком доме жильцы не оставляют следов, и после их отъезда помещение выгладит так, словно здесь лишь недавно смыли кровь.

Чахлые и высохшие кусты заполняли палисадник. Грязно-белый «тандерберд» примостился в двойном гараже. Свежая красно-белая вывеска гласила, что Джефф Бока будет счастлив продать это владение кому угодно. У главного входа я остановился и нажал на пластиковую кнопку. Раздалось треньканье, потом послышались приближающееся шлепки сандалий по кафелю. Белая дверь распахнулась, и я отбросил все, что успел навоображать о внешности мисс Аткинсон.

Она оказалась высокой, стройной женщиной, на вид чуть за тридцать. Кожа была такая белая, что выделялась пятном в полумраке, словно изображение на мелкозернистой пленке, и чуть светилась, как у ребенка или у манекенщицы. Длинные прекрасные руки и хрупкие запястья, темная волна волос, нежные подвижные черты точеного лица — все это производило впечатление чего-то слишком тонко сработанного, слишком тщательно взращенного, слишком красиво нарисованного и совершенно несовместимого с естественными состоянием человека. Большие, чуть раскосые глаза, очень темные и широко расставленные. На ней были темные бермуды, сандалии и накрахмаленная бело-голубая блузка. Никаких украшений. Губы лишь слегка тронуты помадой.

— Кто вы? Что вам угодно?

Говорила она тихо, быстро и напряженно, прекрасные губы подрагивали. Казалось, она на грани нервного срыва и с огромным трудом держит себя в руках. От нее шел густой и тяжелый запах бренди, впрочем, ее и без того выдавали неуверенные движения и бегающий взгляд, который она явно не могла сфокусировать.

— Мисс Аткинсон, меня зовут Трэвис Макги.

— Ну? Ну? Что вам нужно?

Я попробовал принять безразличный, спокойный вид. Это я умею. У меня подходящее лицо. Загорелый американец. Светлые глаза и ослепительно белые зубы на смуглой скуластой физиономии. Симпатичные морщинки киногероя в уголках глаз и застенчивая подкупающая улыбка. Мне говорили, что, когда меня вынуждают применять силу, я похож на дьявола, выскочившего из самых жутких закоулков ада. Однако сам я так не думаю. В зеркале я неизменно вижу лицо этакого молодого инженера из старых фильмов, строящего мост через реку, несмотря на всевозможные напасти, вплоть до отравленной стрелы, торчащей из его мужественного плеча.

Так что внешность моя должна была ее обезоружить. Когда тебе что-то дано природой, то нельзя этим не воспользоваться. Многие грабители выглядят как люди, заслуживающие абсолютного доверия.

Ты используешь свою мимику, чтобы строить гримасы, играть роль, подхватывать реплики. Ежедневно при каждой встрече с разными людьми ты становишься таким, каким, по твоему мнению, тебя хотят видеть, или, если у тебя другие цели, то таким, каким не хотят. Будь это не так, спрятаться было бы невозможно.

— Я всего лишь хотел поговорить с вами о…

— Я показываю дом только по предварительной договоренности. Таковы условия. Мне очень жаль.

Эту дикцию им прививают еще в тех маленьких школах, куда они ходят, прежде чем поступить в те большие колледжи, названия которых у всех на слуху.

— Я хотел поговорить с вами о Джуниоре Аллене.

Я предвидел с полсотни возможных реакций на эту фразу, но того, что случилось, никак не ожидал. Глаза ее потускнели, точеные ноздри расширились, челюсть отвисла. Вся ее великолепная стать пропала, и поза стала уродливой.

— Вот и началось, — сказала она дрожащим голосом и повторила. — Вот и началось. Я что, подарок? Что-то было оплачено?

Она повернулась и заспешила прочь, споткнулась и чуть не упала в конце прихожей. Хлопнула дверь. Я постоял в тишине. Потом услышал приглушенный звук, совсем тихий, агонизирующий. Видимо, ее рвало. Лучи полуденного солнца скользнули по светлой поверхности стен. Я вступил в полумрак дома, навстречу прохладному дуновению кондиционера, и, соблюдая формальности, прикрыл дверь.

Ей все еще было дурно. Быстро и без шума я обследовал весь дом. Он был захламлен так же, как и дом Кристины, но это была другая разновидность мусора. Стаканы, грязные пепельницы, нетронутая еда, одежда, разбитые в гневе вещи. Но никакие жизненные бури не могли оставить в этом ледяном доме даже царапины. Обработать все в течение тридцати секунд пожарным рукавом — и все заблестит в каплях росы. Кроме нас здесь никого не было. В этом большом доме мисс Аткинсон жила, словно слабое и больное животное в клетке.

Я услышал звук льющейся воды и постучал в закрытую дверь.

— С вами все в порядке?

Послышалось невнятное бормотание. Слов я разобрать не мог, но голос звучал скорее утвердительно. Я бродил по дому, и он вызывал у меня раздражение. В кухне я обнаружил гигантскую посудомойку. Найдя большой поднос, прошелся по комнатам, собирая чашки, стаканы и тарелки. Пришлось трижды возвращаться. Засохшую еду я счистил в мусорный бак. Макги — домохозяка. Включив машину, я почувствовал себя немного лучше. Вернулся к двери и прислушался. Ни звука.

— Эй! С вами все в порядке?

Дверь отворилась, она вышла и прислонилась к стене прямо возле ванной. Мертвенная бледность покрывала ее лицо, круги под глазами стали еще больше.

— Вы согласны сюда въехать? — спросила она без всякого выражения.

— Я пришел лишь затем…

— Утром я глянула в зеркало и подумала, что с чего-то надо начать, так что я хорошенько вымылась. Несколько раз намылила голову, все терла и терла, потом застелила кровать, нашла даже ящик с чистым бельем — совершенно случайно. Вам везет, не так ли, а? Удивительное совпадение, если только вы хотите начать с чистой страницы.

— Мисс Аткинсон, не думаю, что вы…

В ее взгляде мелькнула жуткая пародия на чувственность, жалкое неприкрытое вожделение.

— Надеюсь, ты в курсе всех моих привычек и склонностей, милый?

— Да выслушайте же меня, наконец!

— И ты не рассердишься, если я сначала выпью. После нескольких рюмок я все проделываю много лучше.

— Ей-Богу, мисс, я не от Джуниора Аллена, я не видел его ни разу в жизни.

— Он разве не предупреждал тебя, что я стала жутко костлявой и… — Она оборвала свой отвратительный водевиль и уставилась на меня: — Что вы сказали?

— Я ни разу в жизни не видел Джуниора Аллена.

Она отерла губы тыльной стороной ладони.

— Зачем же вы тогда пришли ко мне?

— Я хочу вам помочь.

— В чем?

— Вы сами сказали. С чего-то нужно начать.

Она смотрела на меня, не понимая, потом — с тяжелым сомнением, и, наконец, постепенно, в ее глазах появилось доверие. Прежде чем я успел поймать ее, она обмякла и рухнула вниз, с размаху ударившись коленями о каменный пол. Скорчившись у плинтуса, она замотала головой и разразилась воющими, протяжными рыданиями. Я сгреб ее в охапку. Ее всю передернуло, когда я к ней прикоснулся. Она казалась легкой, как пушинка. Я отнес мисс в спальню и уложил ее на свежезастеленную кровать. Рыдания внезапно прекратились. Она замерла, как засохшая ветка и, закусив губы, следила за мной пустыми остекленевшими глазами. Я снял с нее сандалии и накрыл пледом. Чтобы ослабить свет, прикрыл жалюзи. Она все так же беспомощно смотрела на меня. Я принес табуретку, поставил возле кровати, сел, взял ее узкую руку, покрытую испариной, и сказал:

— Ну вот. Как вас зовут?

— Лоис.

— Лоис, все в порядке. Поплачьте. Пусть горе выйдет из вас со слезами. Расслабьтесь.

— Я не могу, — прошептала она. И вдруг снова начала рыдать. Выдернув руку, она отвернулась и зарылась лицом в подушки. Рыдания сотрясали ее тело.

Я мог лишь догадываться, что пойдет ей на пользу, а что — во вред. Приходилось действовать наудачу. Я основывался на своем знании психологии одиноких людей. Обычно они жаждут излить душу. Я погладил ее, совершенно отстраненно, словно успокаивая испуганного зверька. Сначала она отшатывалась и дергалась при каждом прикосновении, потом — лишь вздрагивала, но вскоре и это прошло. Икнув, Лоис свернулась клубочком и затихла, погрузившись в сон.

Я отыскал ее ключи. Оставив Лоис в затененной комнате, вышел, закрыв за собой дверь. Узнав расписание автобусов, вернулся к Кэтти и отвез ее на автобусную станцию, чтобы она вовремя успела на работу. Я объяснил ей ситуацию, не вдаваясь в подробности. Впрочем, она и не спрашивала, почему мне пришлось здесь задержаться.

Глава 5

Доктора звали Рамирес. Он был похож на шведа. Осмотр Лоис продолжался долго.

Наконец доктор вышел, и я усадил его пить плохой кофе моего собственного приготовления.

— Как она?

— Как вы впутались в это дело, Макги?

— Я просто заехал задать ей парочку вопросов, и тут она грохнулась в обморок.

Он помешал ложечкой кофе.

— Милосердный самаритянин, да?

— Что-то вроде того.

— Нужно оповестить ее близких.

— Думаете, таковые имеются?

— Тогда нужно учредить опеку. Каково ее финансовое положение?

— Понятия не имею.

— Прекрасный дом. Прекрасная машина.

— Доктор, как она себя чувствует?

— На нее подействовало сразу несколько факторов. Недоедание. И такая высокая степень алкогольного отравления, что у нее появились слуховые галлюцинации. Но первопричина ее состояния — сильнейший эмоциональный стресс.

— Ваш прогноз?

Он смерил меня оценивающим взглядом.

— Начистоту? Клубок нервов и кусочек гордости — вот все, что от нее осталось. Держите ее на транквилизаторах. Восстановите силы, давайте столько калорийной пищи, сколько она сможет съесть. Пусть больше спит. И главное — никакого контакта с тем, кто довел ее до этого срыва.

— Неужели мужчина может привести ее в такое состояние?

— Да, определенный тип мужчин способен поступить так. Мужчина вроде того, что жил с ней.

— Вы знали его?

— Нет. Но я слышал. Сначала он был с Кэтрин Керр, потом — вот с этой. Резкий взлет по социальной лестнице, а?

— Следует ли с ней говорить об Аллене?

— Если она захочет. Если сможет вам довериться, такой разговор пойдет ей на пользу.

— Хотел бы я знать, что все-таки случилось?

— Нечто такое, с чем она не могла смириться, просто не могла так жить.

— Интересно, что же это такое было?

— Макги, думаю, можно без особого преувеличений сказать, что вы спасли ей жизнь.

— Но вдруг она не захочет довериться мне?

— Как и любому другому. Это тоже следствие душевного расстройства. Сомневаюсь, стоит ли ей оставаться здесь.

— Когда она сможет встать с постели?

— Я забегу завтра примерно в это же время. Тогда и смогу ответить на ваш вопрос. Давайте ей эти таблетки — по одной каждые четыре часа. Вы останетесь здесь с ней?

— Да.

— Омлеты, наваристый суп — столько, сколько она способна съесть. Если вдруг появится сильное возбуждение, пусть примет одну из этих пилюль. Уговорите ее поспать. И беседуйте с ней! Завтра мы подумаем о сиделке. Похоже, с ней скверно обращались, может, даже били, но у нее крепкий организм.

— Если я останусь здесь, кто-нибудь поднимет шум?

— Вы оба взрослые люди. И вы не похожи на идиота, Макги, а тем более на убийцу, который попробовал бы заняться с ней любовью в ее нынешнем состоянии. Я верю вам на слово. И уж если кому не понравится ваше временное пребывание здесь в роли санитара, можете сослаться на то, что я вас прислал.

— Я буду слишком занят по хозяйству, чтобы вести лишние разговоры.

— Она совершенно опустошена и разбита. Думаю, теперь будет спать долго. Но лучше, чтобы кто-то был здесь, когда она проснется.

Пока Лоис спала, я собрал всю грязную одежду и постельное белье, отвез в город и сдал в прачечную. Накупил разной снеди. Когда я вернулся, она лежала почти в той же позе, в которой я ее оставил, и тихо посапывала. До сумерек я прибирался в доме, время от времени заглядывая к ней.

Потом я услышал тихий возглас из спальни. Лоис сидела на кровати. Я включил свет. Она смотрела на меня широко раскрытыми и затуманенными глазами.

Соблюдая дистанцию в три метра, я произнес:

— Меня зовут Трэвис Макги. Вам стало плохо. Здесь побывал доктор Рамирес. Он вернется завтра. Я останусь в доме, так что вы будете в полной безопасности.

— Я словно возвращаюсь откуда-то издалека, — прошептала она. — Я не видела снов, если только… если это не сон.

— Я собираюсь приготовить вам немного супа. И дам таблетку.

— Я ничего не хочу.

Я зажег все лампы. Она долго разглядывала меня. Я уже выяснил, где и что здесь лежит. Достал не слишком броскую ночную рубашку и халат из китайского шелка и разложил вещи у нее в ногах.

— Если вы в силах, Лоис, переоденьтесь и приготовьтесь ко сну, пока я варю суп. Ванна вымыта.

— Что здесь происходит? Кто вы?

— Мамочка Макги, — усмехнулся я. — Не спрашивайте. Принимайте все как должное.

Я разогрел консервированный суп, добавил в него сметаны и поджарил один тост с маслом. Когда я вернулся, она уже была в постели. Надела ночную рубашку и пижамную куртку. Свои спутанные черные волосы собрала на затылке и стерла с губ последние следы помады.

— Меня знобит, — сказала она тихим дрожащим голосом. — Можно мне выпить?

— Это зависит от того, как вы справитесь с супом и тостом.

— С супом — да, с тостом — нет.

— Вы можете есть сами?

— Разумеется.

— Примите таблетку?

— Что это?

— Доктор Рамирес сказал, что это слабый транквилизатор.

Я присел рядом. Она зачерпнула ложкой суп. Рука дрожала, ненакрашенные ногти обломались, на изящной шее лиловел старый синяк. Она нервничала, ощущая мой пристальный взгляд, поэтому я принялся болтать о том о сем. Ознакомил ее с умозрительной теорией Макги насчет туристов. Любому жителю Огайо, пересекающему границу Флориды, необходимо прикрепить к поясу металлический ящичек. Каждые девяносто секунд звонит звонок, и из ящичка выскакивает долларовая бумажка. Ближайший абориген хватает ее. Это полностью решает проблему чаевых. В местах, где скапливаются сотни приезжих, стоял бы постоянный трезвон.

Но Лоис трудно было рассмешить. Еще немного, и она бы совсем сломалась. Самое большее, что мне удалось — это вызвать на ее лице едва уловимую тень улыбки, быстро промелькнувшей на ее лице. Она съела почти весь суп и дважды надкусила тост. Я отставил еду в сторону. Лоис прилегла и зевнула.

— Нальете мне?

— Попозже.

Она хотела что-то сказать, но глаза ее затуманились и закрылись. Через несколько секунд она спала. Во сне Лоис расслабилась и помолодела. Я погасил в спальне свет. Через час зазвонил телефон. Некто хотел продать мне симпатичную виллу в Марадон-Хейтс.

Пока Лоис спала, я отправился на поиски личных бумаг и вскоре обнаружил в гостиной за книгами традиционную железную коробку. Она с готовностью открылась, легко поддавшись домогательствам согнутой скрепки.

Свидетельство о рождении, брачный контракт, постановление о разводе, ключи от банковского сейфа, разные фамильные документы, декларации о доходах.

Я разложил все это на столе и постепенно составил себе представление о ее нынешнем положении. Три года назад она получила при разводе долю имущества, частью которого был этот дом. Доход ей приносил капитал, помещенный в банк в Хартфорде, штат Коннектикут. Это были семейные деньги, они давали ей немногим больше семи сотен долларов в месяц, без права распоряжения основным капиталом. В девичестве ее фамилия была Фейрли. Ее старший брат, Д. Харпер Фейрли, живет в Нью-Хейвене. На столике в прихожей громоздилась куча нераспечатанной почты. Я просмотрел ее и обнаружил, что самые разные люди гневно требуют оплаты своих счетов. Еще я нашел конверты с чеками из ее банка, тоже нераспечатанные — за май, июнь и июль. Ее собственная чековая книжка лежала в верхнем ящике бюро в гостиной. Бюро представляло из себя этакую новомодную штуку, встроенную в стену. Лоис уже некоторое время не производила перерасчеты, и на глаз я прикинул, что у нее на счету еще осталась пара сотен долларов.

В девять тридцать я позвонил О. Харперу Фейрли в Нью-Хейвен. Мне сказали, что он болен и не может подойти к телефону. Я попросил позвать его жену, услышал мягкий приятный голос и представился.

— Мистер Макги, — ответила супруга, — Лоис, возможно, говорила вам, что пару месяцев назад у Харпера случился тяжелый сердечный приступ. Уже несколько недель он прикован к постели, и сколько это все еще продлится, неизвестно. Уверяю вас, ее переезд сюда совершенно невозможен. Хотя он ее единственный близкий родственник. А я-то удивлялась, что ее давно не слышно. Если она попала в переделку и нуждается в помощи, мы можем только надеяться, что все обойдется. А пока мы в самом деле ни на что большее не способны. У нас трое детей-школьников, мистер Макги. Я даже не хочу говорить обо всем этом Харпу. Боюсь лишний раз его волновать. Я уже врала ему, что Лоис звонила, с ней все в порядке и она беспокоится за брата.

— Через несколько дней я точно выясню, что с ней, — сказал я. — И что нужно предпринять.

— Но ведь у нее хорошие друзья.

— В последнее время никого нет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне кажется, она порвала со своими хорошими друзьями.

— Попросите ее, пожалуйста, позвонить мне, когда она будет в состоянии. Я очень переживаю. Но ничем не могу помочь! Я не вправе оставить Харпа сейчас и не имею возможности принять ее у себя.

Итак, помощи от родных ждать не приходиться. К тому же эта женщина стала усиленно интересоваться, кто я такой. Я почувствовал, что Лоис не очень-то ладила с женой брата. А я-то надеялся, что кто-нибудь явится сюда и возьмет заботу о больной на себя. Да, похоже я встал здесь на прикол, по крайней мере на время.

Я постелил себе в соседней со спальней комнате, оставив обе двери открытыми.

Среди ночи меня разбудил звук разбитого стекла. Натянув брюки, я пошел посмотреть, что происходит. Кровать была пуста. Ночная рубашка, изодранная в клочья, и пижамная куртка валялись на полу.

Я обнаружил Лоис в кухонной нише, где она воевала с бутылками. Я включил свет и в белом сиянии флюоресцентных ламп увидел ее совершенно голую среди разлитого ликера и разбитого стекла. Женщина смотрела прямо на меня, но вряд ли узнавала.

— Где Фанка? — выкрикнула она. — Где Фанка? Я слышала, как она пела.

Лоис была прекрасно сложена, но слишком худа. Под кожей проступали кости, торчали ребра. Кроме худосочной груди и бедер на ее теле больше не было ни грамма жировой ткани, а живот припух, как у голодающей. Я поднял ее на руки. Чудом она не порезалась. Вдруг с неожиданной силой Лоис принялась вырываться, скуля, царапаясь и кусаясь. Я отнес ее назад в постель и, когда она перестала сопротивляться, заставил проглотить еще одну таблетку. Та вскоре подействовала. Я выключил свет и сел рядом. Лоис крепко держала меня за руку и боролась с действием лекарства, то погружалась в полусон, то снова пытаясь встряхнуться. Я мало что понимал из ее бормотания. Казалось, она то обращалась ко мне, то снова уходила в воспоминания о недавнем прошлом.

Вдруг, совершенно внятно и твердо, с глубоким возмущением, она вполне сознательно произнесла:

— Я не буду этого делать!

Спустя минуту, она вновь повторила, но теперь уже дрожащим голосом готового расплакаться ребенка:

— Я не буду этого делать!

Сердце мое готово было разорваться от жалости.

Наконец, она заснула. Я умылся, припрятал оставшийся ликер и лег в постель.

Утром Лоис уже была способна здраво рассуждать и даже почувствовала голод. Она съела омлет и ломтик тоста, вздремнула немного, а потом пожелала поговорить со мной.

— Вначале мне было очень нелегко, — сказала она. — Живешь здесь круглый год и хочется, чтобы люди хорошо о тебе отзывались. Стараешься понравиться. Здесь ведь все про всех знают. Я встретила его на заправке. Он был очень приветлив и обходителен, только немного дерзок. Если бы я сразу осадила его… Но я не слишком опытна в таких делах. Похоже, я всегда была застенчивой. Не люблю жаловаться на тех, кто меня обслуживает. А сталкиваясь с уверенным в себе человеком, я не знаю, как себя с ним держать. Все дело было в том, как он говорил со мной и как на меня смотрел. А однажды, на заправке — верх у машины был опущен — он стоял у двери с моей стороны и вдруг положил мне руку на плечо. Никто ничего не заметил. Он просто положил руку, а я попросила его этого не делать. Он засмеялся, руку убрал, но после этого случая вел себя со мной все более откровенно.

Я не пожаловалась его хозяину, а просто решила там больше не заправляться. Потом я как-то забежала на рынок, а, когда вышла, увидела, что он сидит в моей машине. Очень вежливо он попросил меня подбросить его до станции. Я сказала: «конечно». Чувствовала, что он что-нибудь выкинет, сама не знаю что. Подумала: если он станет приставать, я остановлю машину и велю ему выйти. В конце концов, сейчас не ночь. Но, как только я села в машину, захлопнула дверцу и включила зажигание, он повернулся и… обнял меня. Это было настолько… настолько немыслимо, Трэв, и в то же время ужасно, что просто парализовало меня. Я думала, что потеряю сознание. Мимо шли люди, но им не было видно, что творится в машине. Я не могла пошевелиться, не могла ни слова сказать, даже собраться с мыслями. Люди вроде меня, уж если реагируют, то слишком сильно.

Наконец, я отпихнула его и заорала, чтобы он убирался. Не переставая улыбаться, он не спеша вылез из машины. А потом сунул голову в окошко и спросил что-то вроде того, не отнеслась бы я к нему получше, будь он богат. Я крикнула, что не продамся ни за какие богатства мира. Знаете, есть что-то завораживающее в его курчавых белых волосах, в смуглом лице и маленьких голубых глазках. Когда ему повезет, заявил Аллен, он вернется и посмотрит, как я себя поведу. В общем, что-то в этом духе…

Эта часть ее воспоминаний была высказана четко и сознательно, что совсем не вязалось с тем сумбуром, который творился в ее голове. Мозг отказывался пока ей служить, но чувствовалось, что у нее — острый и проницательный ум. Уже засыпая, она искоса взглянула на меня и прошептала:

— Думаю, таких, как я, много. Мы раскрываемся либо слишком рано, либо слишком поздно, либо замыкаемся в себе. Беспокойные, нервные, не от мира сего. Возможно, мы жертвы. А Джуниоры Аллены не сомневаются ни в себе, ни в нас. Они знают, как нас использовать, как завлечь, прежде чем мы сообразим, как этому воспротивиться. — Она нахмурилась. — Похоже, они инстинктивно угадывают, как сыграть на нашем потаенном желании подчиняться такому диктату. Трэв, я была одинока. Я старалась быть приветливой и дружелюбной. Пыталась не выпасть из окружающей жизни, хотела стать ее частью.

Рамирес приехал после обеда, как раз тогда, когда она на спор съела больше, чем сама ожидала. Он осмотрел ее и сказал мне:

— Уже получше. Организм — очень сложная и запутанная штука, Макги. Вот, все физические ресурсы были полностью исчерпаны. Оставались только нервы, да и те на пределе. Может, нам удастся снять напряжение. Вы не поверите, но ее организм удивительно живуч…

Я рассказал ему о переговорах с родственниками и о полуночном поединке на кухне.

— Ее опять может охватить возбуждение, хотя уже, видимо, и не такое сильное.

— Может, подумать о санатории?

Он пожал плечами.

— Если вам все это осточертело, давайте подумаем. Но так для нее лучше. Я думаю, так она быстрее поправится. Хотя не исключено, что она попадет в эмоциональную зависимость от вас, если привыкнет изливать вам душу.

— Мы с ней уже разговаривали.

Он уставился на меня.

— Не возьму в толк, почему вы так с ней возитесь!

— Жалость, наверное.

— Одна из самых коварных ловушек, Макги.

— Чего теперь ожидать?

— Думаю, по мере выздоровления она будет становиться все более спокойной, сонливой, апатичной. И, повторяю, попадет к вам в зависимость!

— Вчера вы сказали, что ей лучше уехать отсюда.

— Посмотрим. Я приду проведать ее завтра.

Был вторник. Грозовые тучи вскоре закрыли все небо. После долгого, душного затишья задул ветер и хлынул дождь. Шум ливня испугал Лоис. В нем ей слышались разговоры и смех сотен людей, словно все комнаты этого стерильного дома были набиты подвыпившими гостями. Она пришла в такое возбуждение, что мне пришлось дать ей вторую таблетку успокоительного. Проснулась Лоис уже в темноте, простыня и матрас были влажны от пота. Она сказала, что вполне в силах принять душ, пока я буду менять белье. Я нашел последний чистый комплект. Вдруг она еле слышно позвала меня. Лоис скорчилась на полу ванной, мокрая, голая и бледная как смерть. Я завернул ее в большой желтый махровый халат, насухо вытер и отнес в кровать. Ее зубы стучали. Я принес теплого молока. Она долго не могла согреться. Дыхание было прерывистым, изо рта пахло чем-то кислым.

Лоис проспала до одиннадцати, немного поела и поболтала со мной. Она не желала говорить при свете и не отпускала мою руку, чтобы постоянно чувствовать мое присутствие.

На этот раз я узнал гораздо больше, хотя и в общих чертах. Она была уверена, что Джуниор Аллен исчез навсегда, а он вернулся на сверкающем катере, в новеньком светлом костюме, трогательно покорный, раскаявшийся и мечтающий заслужить ее благосклонность. Он причалил у ее пирса, прямо через дорогу от дома. Она просила оставить ее в покое. Выглядывая из окон, наблюдала, как он безутешно сидит у нового катера. Как-то раз она, не выдержав, в сумерках вышла к причалу, выслушала очередную порцию оправданий, а потом поднялась на борт осмотреть судно. Как только они оказались в каюте, он снова заулыбался, стал напорист, груб и попытался овладеть ею. Она долго отбивалась, но он мало обращал на это внимания. Поблизости никого не было и никто не услышал ее криков. В конце концов, измученная и отупевшая, она отдалась ему, понимая, что он не совсем в себе, и надеясь, что на этом все закончится. Но ничего не закончилось. Он продержал ее на катере два дня и две ночи. А когда почувствовал, что она настолько утратила чувство реальности, опустошена и связана с ним грехом, что не оказывает даже символического сопротивления, то перебрался к ней в дом.

— Я не могу этого до конца объяснить, — прошептала она в темноте. — От прошлого не осталось и следа. Единственное прошлое, которое я знала, был он. Настоящее он заполнял целиком, а будущего не было вовсе. Я не чувствовала к нему даже отвращения. Вообще не воспринимала его как человека. Он был силой, которой я должна была подчиняться. Постепенно самым важным для меня стало угодить ему — едой, которую я готовила, коктейлями, которые смешивала, одеждой, которую стирала, и непрерывным сексом. Легче было все время оставаться навеселе. Если он был удовлетворен, то даже такую жизнь можно было вынести. Этот человек превратил меня в существо, озабоченное только его прихотями. Поминутно я смотрела на него, пытаясь убедиться, что выполняю его желания. Я зависела от него. — Ее рука крепко сжала мою. — Даже секс был не удовольствием, а зависимостью. Что-то вроде смертельного освобождения, взрыва, разрушения. Он знал, как этого добиться, и смеялся надо мной. Потом мы уплывали на катере, и все продолжалось. А когда возвращались — опять начиналось одно и тоже. Я уже не ждала, что это когда-нибудь кончится. Некогда было об этом думать, каждую минуту я была занята.

Утомившись долгим рассказом, Лоис заснула.

Я решил прогуляться и вышел из дома. Тропическая ночь опустилась на остров. От почвы шли влажные испарения, стрекотали насекомые, ухали древесные жабы. Залив так и лоснился под луной. Я сидел в конце пирса, отгонял сигаретным дымком москитов и думал, почему отношусь к Лоис с таким цинизмом.

Несомненно, она тонко чувствующая и мыслящая женщина, несомненно также, что Джуниор Аллен жесток и груб, и все же я никак не мог понять, каким образом он сумел довести ее до такого состояния. Конечно, с викторианской точки зрения, такая жизнь хуже смерти, но ведь Лоис — взрослый человек! Неважно каким способом, но Джуниор стал ее любовником и со временем добился взаимности — хотя бы чисто физической. Я обдумывал причины, по которым потерпел фиаско ее брак, и мне пришло в голову, что, возможно, Лоис — просто истеричка, вообще склонная к нервным срывам, а Джуниор Аллен сумел ускорить этот процесс.

Я следил за движущимися огнями судна, входившего в пролив, слушал надсадные стенания какой-то ночной птицы и обиженные вопли одинокой кошки. Потом вернулся в дом, убедился, что Лоис крепко спит, и улегся в соседней комнате.

Глава 6

Утром она плотно позавтракала и вообще выглядела бодрее, чем накануне, так что я решил, что на время могу покинуть Лоис.

Я вывел из гаража «Мисс Агнесс», прихватил белье из прачечной, после чего позвонил Джеффу Бока, дельцу, чей рекламный щит красовался перед домом Лоис Аткинсон.

Его розовая круглая голова была похожа на детский мяч. У него полностью, почти до неприличия, отсутствовали волосы, как это бывает после болезни. Лысый череп, ни малейшего намека на брови и ресницы. На гладком лице выделялись янтарно-желтые глаза, а когда он заговорил, я увидел мелкие острые зубки такого же цвета.

— Конечно, я бы в момент загнал эту хибару. Но тогда следовало бы показать ее клиентам. А этого я не могу, пока идиотка Лоис гадит там в каждом углу. Я привозил покупателей. Дважды. Ну и чем это кончилось? Весь дом в дерьме, и она сама в дерьме. Первый раз держалась минут десять, потом начала орать на моих клиентов. Второй раз вообще не пустила нас на порог. Хибара принадлежит только ей, и катитесь отсюда подальше!

— Просторный дом с видом на море, — сказал Джефф, — в прекрасном районе. Я завтра же толкнул бы его тысяч за сорок пять — пятьдесят, но, приятель, никто ведь не станет покупать кота в мешке, то есть дом, который нельзя осмотреть… — Он сердито тряхнул головой. — Буду в тех краях, уберу свою табличку к чертовой матери.

— Если она все же захочет его продать, то после отъезда Аткинсон я оставлю вам ключи.

— А в каком сейчас виде дом?

— Будет в полном порядке.

— Кстати, что вы имели в виду, когда сказали: если она все же…

— Ну, если по трезвому размышлению она не изменит своего решения.

— Лучше бы ей уехать. Здесь у нее были друзья. Хорошие, между прочим, люди. Пока этот ковбой с бензоколонки не переехал к ней, и она не начала заливать за воротник.

— А вы, я вижу, этого не одобряете!

Он показал мне свои зубки.

— Здесь — приличное место!

— Все они, эти женщины, такие, приятель.

Я пошел прочь, а он продолжал стоять в дверях своего шлакоблочного оффиса. В ярких лучах солнца его лысый розовый череп отливал серебром.

Рамирес приехал во второй половине дня и очень удивился, обнаружив насколько улучшилось состояние Лоис. После обеда она оделась. Правда, держалась замкнуто, выглядела сонной и двигалась с явным трудом. Вечером у нее опять случился срыв. И снова, лежа в темноте, она заговорила.

— Вопреки ему, Трэв, я начала возвращаться к жизни. Стала осознавать, что он пытается уничтожить меня, но поняла, что сделать это ему не удастся. Оказывается, в моей душе еще остался уголок, куда я могла бы от него спрятаться. И вот теперь, к чему бы он ни принуждал меня, я ничего больше не воспринимала. Я почувствовала, что он уже обрушил на меня все мерзости, на какие только был способен, и в некотором смысле оказалась сильнее его. Знала, что переживу этот кошмар, одержу над Алленом победу и освобожусь от него. Обнаружила, что в состоянии поднять голову и подумать о том, как от него избавиться. Но… он, конечно, не мог этого допустить. Не мог позволить мне сбросить путы.

Ей трудно было поведать мне о том, как он лишил ее всех путей к спасению. Рассказ стал путаным. К счастью, многого она просто не могла вспомнить. Он заставлял ее пить, постепенно приучая к спиртному, чтобы с ней легче было справиться. Теперь он был почти уверен — оставшись без присмотра, она уже ничего не выкинет.

Во время их последнего плавания Джуниор Аллен повел катер к Бимини. Там он взял на борт маленькую таитянку-потаскушку, Фанку, которая все делала быстрее, чем ее даже успевали попросить, и они отправились в уединенную бухту одного из островов Бэрри. Неделю простояли там на якоре и окончательно развратили Лоис Аткинсон, полностью лишив ее остатков человеческого достоинства. Обратного пути на Кэндл-Ки она не запомнила. А позже, в июне, он уехал, куда — было известно лишь ему одному; покинул Лоис, совершенно уверенный, что оставил этой кроткой женщине достаточно жутких, как взрывы, видений и ранящих, словно осколки, воспоминаний, чтобы те быстро доконали ее.

Когда Лоис стало клонить в сон, я задумался: чем объяснить поведение этого мужчины? Конечно, на свете есть люди, стремящиеся разрушить все хрупкие и прекрасные вещи, до которых они в состоянии дотронуться. Так скверный ребенок бьет и крушит все ценные безделушки в доме, мечтая привлечь к себе всеобщее внимание.

Лоис, застенчивая, милая, чувствительная, изящная и ухоженная, самим фактом своего существования бросала Джуниору Аллену вызов. Отвергнув его ухаживания, она невольно превратила этот вызов в прямое оскорбление. И хотя возвращаться на Кэндл-Ки после того, как Джуниор нашел и присвоил то, что спрятал сержант Дэвид Бэрри, было явной неосторожностью, Аллен не мог не принять такого вызова и полностью сосредоточился на том, чтобы поглотить этот редкостный тропический плод, куда более изысканный, чем Кэтти Кэрр.

Самые страшные преступления мужчины против женщины не караются законом. Улыбчивый парень, быстрый и ловкий как кошка, играющий мускулами, защищенный деньгами, свободно охотится в беззаботном и незащищенном мире, ненасытный, словно лис в курятнике. Я теперь знал, к чему влекло Джуниора. К убийству! И за символическим убийством Лоис легко могло последовать другое — уже самое настоящее кровавое и жестокое.

Пронырливый и бесшабашный, откровенный и деспотичный. Сатир с раздвоенным копытом, заросшими шерстью ушами и вечной улыбкой на лице. Вот он стоит за штурвалом своего катера собственной персоной. Любите его, поймите его, простите его и, опустив глаза, оправдайте — хоть по Фрейду, хоть по Христу. Иначе придется согласиться с непопулярным нынче мнением, что зло, порожденное отнюдь не несчастным детством подлецов и негодяев, абсолютное зло все же существует в нашем мире, существует ради известных лишь ему самому целей, словно извергающий гной последыш дьявола.

Я поцеловал Лоис в мокрый висок и прикрыл одеялом ее худенькое плечо. Она — воплощение слабости. И Джуниор — воплощение дьявола. Ну, а кто же тогда я? Макги в образе карающего ангела — это что-то несусветное. Я надеялся уравновесить бушующую в моей душе жажду отмщения собственной же алчностью или наоборот. В любом случае это упрощало рассуждения.

Вскоре у Лоис появился волчий аппетит. На нее снизошел долгожданный покой, неся с собой слабую отсутствующую улыбку, постоянную зевоту и вечную сонливость. Однако она одевалась, мы гуляли, и, по мере того, как выступающие кости вновь быстро обрастали плотью, наши ночные беседы становились все реже.

Я ухаживал за женщиной-растением, мягкой и дружелюбной, живущей в каком-то ином мире, где не надо задавать вопросов, а необходимо всего лишь есть, пить, спать и совершать неторопливые прогулки, воспринимая все это как лекарство.

Рамирес взял причитавшиеся ему деньги и ушел, не оставив на будущее никаких рекомендаций. Лоис позвонила жене брата и объявила, что с ней все в полном порядке. Со мной она теперь делилась светлыми воспоминаниями детства. Но дом ей не нравился, она все же решила от него избавиться, да и от машины тоже. Я занялся устройством ее финансовых дел, она подписала кучу квитанций и мелких чеков всем, кому задолжала. Ей хотелось сменить обстановку, но каким образом — она не задумывалась. Была не способна на усилие, необходимое для того, чтобы строить какие-то планы.

Мы собрали вещи — она почти ничего не хотела брать с собой. Полугрузовая «Мисс Агнесс» с готовностью приняла небольшой багаж. Ключи я отвез Бока, оставив ему адрес, по которому он сможет связаться с Лоис. Она подписала доверенность, я продал машину и положил деньги на ее счет.

Лоис сообщила также на почту, куда ей отправлять корреспонденцию.

Напоследок я прошелся по дому. Лоис уже сидела в машине. Я проверил окна, выключил кондиционер и захлопнул входную дверь.

Когда мы отъезжали, она даже не оглянулась. Сидела с мечтательной улыбкой на лице, обхватив руками колени.

Некоторые люди, побывав на островах, возвращаются с ракушками-пепельницами, прибитыми к доскам рыбинами или статуэтками фламинго. Трэвис Макги возвращался с Лоис Аткинсон. Неодолимая любовь к сувенирам — главная опора индустрии туризма.

— Можешь пожить у меня на яхте, пока не подыщешь место по вкусу, — сказал я ей.

— Спасибо.

— Возможно тебе захочется вернуться в Нью Хейвен, чтобы быть поближе к брату.

— Может быть…

— Ты скоро совсем окрепнешь и сможешь путешествовать.

— Наверное…

— Может, сразу подыскать для тебя отдельный дом?

— Как хочешь.

— А ты-то что хочешь??

Усилие, которое заставляло ее сделать выбор, вывело Лоис из оцепенения. Она сжала кулачки и закусила губу.

— Думаю, мне нужно остаться с тобой. — Да, на некоторое время.

Итак, ей нужно оставаться со мной. Пациент стал эмоционально зависеть от психотерапевта. Она произнесла последнюю фразу бесстрастно, ни секунды не сомневаясь в том, что я — так же, как и она — посчитаю ее решение совершенно естественным. Чуть позже она привалилась к дверце и уснула. Я разозлился. С какой стати она так уверена, что не попала в руки очередного Джуниора Аллена? Откуда берется это удушающее доверие? Вот вам зрелая женщина, которая не подозревает, что мир населен монстрами, даже столкнувшись с одним впечатляющим экземпляром. Я чувствовал: объяви я ей, что мы направляемся во владение каннибалов, где я продам ее на бифштексы, она все равно продолжала бы улыбаться мне той же джокондовской улыбкой, готовая идти за мной куда угодно.

Лично я не столь доверчив.

В каютах «Дутого флэша» стояла затхлая духота и невероятная сырость. Из-за перебоев с электричеством вырубился кондиционер. Уезжая, я оставил его работающим на самой малой мощности именно для того, чтобы избежать безобразия, которое в итоге и получил. Я включил кондиционер на всю катушку. Да, свежий воздух здесь подует не скоро. И я повез Лоис завтракать, потом доставил обратно. Она поднялась на борт, следом я втащил ее пожитки. Лоис огляделась с безмятежным интересом. Я разместил ее и ее вещи в отдельной каюте. Она приняла душ и отправилась спать.

За девять дней почтовый ящик просто вспучило. Но в результате осталось лишь несколько счетов и два личных письма.

Разобравшись с корреспонденцией, я позвонил Чуки. Она поинтересовалась, куда это я запропастился… Я был рад, что Кэтти ничего ей не сказала. Объяснил, что ухаживал за больным другом. Она дала мне телефон Кэтти, который я тут же и набрал. Кэтти говорила со мной очень сдержанно, но призналась, что она одна, и разрешила приехать, объяснив, как ее найти. Жила Кэтти на другом конце города, на верхнем этаже дешевого двухквартирного дома, который прятался за чередой магазинов и забегаловок, тянувшихся вдоль главной улицы.

«Пицца», «Гарантийная замена шин», «Листовое железо Смитти», «Таможенный склад» — ее дом был весь облеплен неновыми вывесками и растрепанными обрывками афиш, которые оповещали о давно позабытых распродажах.

Наверху было чертовски душно. Всюду голая штукатурка. Истертые сидения, солома и старый бамбук. Большой вентилятор надсадно гудел и покачивался у окна, перелопачивая горячий воздух.

На Кэтти были узкие шорты и выцветшая открытая майка. Как она объяснила, здесь живет еще одна танцовщица и девушка с местного телевидения. Сдвинув вместе два ломберных столика, Кэтти подгоняла под свою фигуру новые костюмы.

— Я не обращаюсь к портнихам, экономлю, — заметила она и предложила мне охлажденный чай.

Я сел в плетеное кресло, ощутив горячее дыхание вентилятора, и рассказал ей про мисс Аткинсон. Правда, не все. Она слушала, не переставая шить. Я откинулся назад, и моя майка прилипла к прутьям спинки. Пока я торчал на острове, наступил август. Кэтти скользила вокруг столиков, подкалывая и пришивая, подгибая и переворачивая; блестевшие от пота красивые стройные ноги и крепкие, как орех, ягодицы танцовщицы так и лезли мне в глаза. То, о чем я умолчал, рассказывая о Лоис, она в два счета могла додумать. Рот ее был полон булавок, под руками переливалась бело-золотая ткань.

— Я думала, что вы оставите эту затею, — призналась она.

— Нет.

— А почему нет, Трэв? — Булавки явно мешали ей говорить.

— В письмах к матери есть имена и адреса? — спросил я.

Она выпрямилась.

— Да. Я сложила их отдельно. Могу показать.

Она принесла мне пачку писем. Я читал, она работала. Маленький синий радиоприемник был включен, музыку слегка заглушал гул вентилятора. Радио Гавана. Голос земли мира, свободы и братства. Никаких реклам. Продавать там было уже нечего.

Я принялся за старые письма — полевая почта, отзвук давно отгремевшей войны.

«Милая женушка, у меня все в порядке и надеюсь, что у тебя тоже, и у девочек. Раздобыл чек, вышлю позже, не пытайся все вр. откладывать, покупай то, что нужно. В этот заход массу времени провожу в воздухе, это тянется уже два месяца, но у меня транспортные полеты, это не опасно ничуть, так что не волнуйся. Здесь все время дожди, даже больше, чем дома, такой сезон. У нас новый пилот. Сластену куда-то услали. Зовут его У-м Колловелл из Трои, Нью-Йорк, старлей, хороший и надежный пилот. Мы с Джорджем с ним ладим, так что об этом не беспокойся. Кормят не от пуза, но я питаюсь хорошо и чувствую себя отлично. Расскажешь Кэтти. Я рад, что ей нравится ее учитель, поцелуй ее за меня и Кристи тоже, а я целую тебя много раз. Как всегда твой любящий муж, Дейв».

В других письмах встречались другие имена. Невнятные упоминания. Верн из Кервилла, штат Техас. Деган из Калифорнии. Я выписал все названные места. Кэтти сидела, держа в руке паутинку трико, и легко и аккуратно орудовала иглой…

— Я не знала, что мисс Аткинсон такая, — задумчиво проговорила она.

— Лоис не хотела иметь с ним дело, но он заставил ее…

— Да и я тоже. Она очень милая…

Карие глаза мельком взглянули на меня.

— Вы поселили ее на своем катере?

— Да, пока ей не станет лучше.

Кэтти пересекла комнату, сложила костюмы в чемоданчик, защелкнула замок и сказала:

— Возможно, она больше моего нуждается в помощи, куда больше.

— Ей нужна другая помощь.

— И что вы собираетесь теперь делать?

— Если получится, то попытаюсь выяснить, откуда ваш отец взял те деньги.

— Сколько сейчас времени?

— Чуть больше пяти.

— Мне пора переодеваться и выходить.

— Как вы добираетесь?

— Обычно на автобусе.

— Могу подождать и подвезти вас.

— Не хочу обременять вас, Трэв.

Я все же подождал. Она быстро приняла душ и вышла из ванной в розовой блузе и белой юбке. Блуза тут же стала влажной и начала прилипать к ее телу. Я отвез Кэтти к Тиболту, потом вернулся назад к Бахья Мар. Моя команда была уже на ногах. Лоис так хорошо выспалась, что у нее даже припухли веки, но зато, проснувшись, уже успела ознакомиться с моим камбузом, где блестело оборудование из нержавеющей стали; надеть красивое хлопчатобумажное платье, которое уже почти не болталось на ней; достать из холодильника два внушительных куска мяса и положить их размораживаться. Теперь, похоже, сложившаяся ситуация беспокоила ее несколько больше. Она стеснялась и чувствовала, что может стать для меня обузой.

— Я буду готовить, убирать, ходить в прачечную и все такое, — сказала она, — в общем, все, что захочешь, Трэв.

— Делай то, что тебе по душе.

— Я не хочу висеть у тебя на шее.

— Твоя работа — поправляться.

Тут я почувствовал, что не слишком тактичен. У меня холостяцкие привычки, склонность к строгому распорядку и рутине. Одно дело — юная экзальтированная гостья в течение нескольких дней или круиз в компании с друзьями. Но дома, с женщиной, на собственном катере, да еще постоянно. Это значит вести жизнь в постоянном напряжении.

— Я могу оплачивать свое проживание, — сказала она тихим голосом.

— Да ради Бога! — в ярости прорычал я.

Она юркнула в свою каюту и осторожно прикрыла дверь. Через двадцать минут я, наконец, устыдился и отправился проведать ее. Раскинувшись по диагонали на большой кровати, она крепко спала. Я налил себе рюмку и ходил с ней, пока не выпил все до капельки. Потом плеснул еще раз, пошел и разбудил ее.

— Если хочешь готовить, то пора.

— Конечно, Трэв.

— Не поджаривай мясо слишком сильно.

— Да, дорогой.

— И не смей быть такой смиренной!

— Я попробую.

После того, как мы пообедали и она вымыла камбуз, я привел ее в салон и спросил, чувствует ли она себя в силах отвечать на вопросы.

— Вопросы о чем? — спросила Лоис.

— О Джуниоре Аллене.

Ее губы задергались, и на секунду она прикрыла глаза. Потом подняла веки и вздохнула:

— Спрашивай.

Но сначала я должен был ей кое-что рассказать. Я хотел, чтобы до нее дошло, почему я мучаю ее вопросами и что хочу узнать. В городке до Лоис доходили слухи о Джуниоре Аллене и сестрах Бэрри. Я выложил ей все, что знал сам.

В какой-то момент вновь обретенное ей спокойствие стало рассеиваться как дым. Она посмотрела на меня, стоя против света, и проговорила:

— Когда он вернулся, у него было с собой много денег. Я ничего ему не давала. Значит, и катер, и все остальное он купил после того, как нашел что-то там, где жил?

— Другого объяснения нет.

— Но что он нашел?

— Что-то такое, с чем ему пришлось ехать в Нью-Йорк, чтобы обратить в деньги.

— Скажи, Трэвис, а тебе-то что до этого?

Я попробовал ответить ей доброй улыбкой, но судя по ее лицу, у меня это плохо получилось.

— Я хочу отобрать у него это что-то, — признался я севшим голосом.

— Не понимаю.

— Ну, часть оставить себе, а часть отдать Кэтти.

— Она для тебя что-то значит?

— То же, что и ты.

Она обдумала мой ответ.

— Этим ты зарабатываешь себе на жизнь?

— Да, я взялся за одно из тех дел, которыми занимаюсь, когда испытываю необходимость в деньгах.

— Но… он ведь такой опасный человек. И, может, уже все потратил. Но даже если и нет, каким образом ты собираешься что-то отнять у него? Мне кажется, не расправившись с ним, этого не сделать.

— Я расцениваю свою работу, как обычный деловой риск, Лоис.

Недавно появившийся на ее щеках румянец исчез, кровь отхлынула от нежного лица.

— Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Со мной ведь… ты был таким великодушным.

— И какая связь?

— Но, видишь ли…

— Вижу, что ты полная идиотка, Лоис. Ты прочла то, что написано на обложке моей книги жизни. И отнесла меня к определенной категории людей. Если теперь я не подхожу под сложившийся у тебя в сознании образ, это уж не моя вина.

После долгой паузы она спросила:

— Но разве ты не растрачиваешь… попусту?

— Не растрачиваю — что?

— Себя! Разве ты не начинаешь понемногу деградировать? Прости, что я так говорю. Но это — как в фильмах об Африке. Лев убивает, потом появляются хитрые шакалы, отхватывают по куску и убегают. Трэв, у тебя светлая голова, и ты так чувствуешь людей. И у тебя… дар нежности. И сострадания. Перед тобой же открыты все дороги.

— Ну, конечно! — Я вскочил и принялась мерить шагами салон. — Как я об этом не подумал! Сижу тут, трачу лучшие годы на этой вшивой посудине, по уши уйдя в заботы о раненой голубке, вместо того, чтобы бороться и искать? Да кто я такой, что тяну эту лямку? Кто я такой, чтобы не беспокоиться о собственности и о том, как ее уберечь? Я бы миллионы мог заработать на страховании жизни. Большому кораблю — большое плаванье! И, может быть, еще не поздно! Подыскать себе девочку, а потом с головой во все это. Акции, курсы, фонды, пикнички, полированный стол, голосование, стрижка бобиком типа «чем-могу-служить». А уж когда стану уважаемым гражданином, смогу оглянуться на…

Я оглянулся, услышав тихие рыдания. Она сидела, низко склонив голову. Я подошел, взял ее за подбородок, поднял голову и посмотрел в заплаканные глаза.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она.

— Ты будишь во мне худшее, девочка.

— Я знаю, это не мое дело. Но не могу согласиться!

— Лоис, никогда я не узнаю тебя настолько хорошо, чтобы перед тобой исповедаться.

Она попыталась улыбнуться.

— Да уж, яснее некуда.

— И как бы ты ни окружала меня в своих фантазиях романтическим ореолом, я вовсе не трагический герой. Я слишком люблю себя, девушка.

— Будь это правдой, ты бы так не говорил.

— Прости мне мои маленькие шалости.

Она поежилась, собираясь с мыслями.

— Я благодарна тебе. Попробую ответить на вопросы.

— Что он говорил о деньгах?

Она очень старалась. Сидела прямо и послушно, как прилежная ученица на уроке.

— Он говорил, что ему больше никогда не придется себя ограничивать. Да, он повторял это на все лады. И еще сказал, что никогда ни цента не потратит на женщину. У него на катере был какой-то тайник, где он держал наличные. А, может, и не только наличные… — произнесла она странным голосом.

— А что еще?

— Дай вспомнить, — поморщилась она.

Лицо ее застыло. Она словно вслушивалась в себя, как это бывает с каждым, кто пытается уловить смутные обрывки воспоминаний.

— Какой-то неровный синий осколок, похожий на детский стеклянный шарик, — наконец проговорила она. — В тот день было очень жарко. И ни намека на ветерок. Ослепительно сверкала вода. Я выпила слишком много и еле держалась на ногах. Голоса Джуниора и таитянки доходили до меня как сквозь вату. Они вечно о чем-нибудь спорили и орали друг на друга. Он что-то ей показывал, и это «что-то» упало на палубу, такой синий осколок… Он покатился по циновке прямо к ней. Она кинулась к нему, схватила и засунула за щеку, как ребенок. Думаю, ей не было и восемнадцати, но она была стара, как все зло этого мира.

Он страшно разозлился и рванулся к ней, а она побежала, смеясь над ним. Он гонялся за ней по всему кораблю, и, когда загнал ее в угол, она прыгнула за борт. Высунув голову из воды, она визжала и хохотала. Она была совсем голая, и под водой ее тело казалось черной тенью, которая колыхалась на белом песчаном дне. Он принес ружье. Странно: я почти не слышала выстрелов, но фонтанчики от пуль взлетели вверх совсем близко от нее. Она сразу подплыла к лесенке и вскарабкалась на борт. Когда Джуниор схватил таитянку за плечо, она выплюнула синий осколок в подставленную ладонь. Потом он избил ее так, что остаток дня она прохныкала на койке в трюме. Осколок был темно-синего цвета. Он все не мог успокоиться, опять разошелся и орал внизу, понося ее на чем свет стоит. Один или два раза он спускался в трюм и снова бил ее.

Лоис посмотрела на меня мертвыми глазами и медленно произнесла:

— Видимо, я запомнила это потому, что больше они не оставляли меня в покое так надолго. Потом я все время думала о ружье. Пыталась найти его, но не могла. Однажды он застал меня за этими поисками и обо всем догадался. Джуниор бросил меня таитянке и смотрел, как та избивает меня. Она делала вид, что колотит сильнее, чем на самом деле. Не потому, что она жалела. Просто боялась, что я выйду из строя и не смогу больше ей помогать. Фанка была очень крепкой, жилистой и выносливой. Ее икры и бедра напоминали тяжелое полированное дерево. Фанка хохотала без причины и вечно пела противным визгливым голосом на скверном французском. До твоего приезда, Трэв, пока я жила одна, мне все время слышалось это ее пение, громкое и отчетливое, словно из соседней комнаты.

Отблеск прежнего безумного огня появился в ее глазах.

— Хочешь, я спою тебе, как Фанка?

— Милая, успокойся.

— Хочешь, буду плясать и смеяться, как Фанка?

Ее начало трясти. Я бросился за таблетками и дал ей одну из тех, что посильнее. Она не пыталась сопротивляться. Через четверть часа она спала в своей кровати.

Заставив себя позабыть о черной Фанке, я принялся обдумывать план действий. Меня не слишком привлекала поездка в Ливенуорт. Стараться что-то вытянуть из служащих тюрьмы — пустая затея. Они живут по инструкции, им требуются документы, удостоверения и бумаги, подтверждающие твои полномочия, а если ты всего этого предъявить не можешь, то сразу начинают интересоваться, не намерен ли ты устроить чей-нибудь побег. Я решил оставить этот вариант на крайний случай. Подергаю сначала за остальные ниточки и, если уж все они оборвутся и другого выхода не будет, отправлюсь в Канзас, прощупаю там почву и попробую кого-нибудь расколоть.

Перед тем, как лечь, я проведал свою команду. В слабом свете дня Лоис нельзя было дать больше девятнадцати. Она лежала спокойная, кроткая, без единой морщинки на прекрасном лице.

Глава 7

С утра я решил копнуть Уильяма Колловелла из Трои, штат Нью Йорк.

Я не переоценивал шансов на успех. Если даже он пережил войну, не попал в поле зрения полиции и избежал гражданских неурядиц, он вполне мог оказаться непоседой и сменить в нашем быстро меняющемся мире уже десятка два адресов.

Однако в Трое их было даже двое — Уильям Б. и Уильям М. Предупредительный оператор узнал для меня оба номера, и я попросил набрать их в алфавитном порядке. По домашнему Уильяма Б. нам дали другой телефон, девушка проворковала, что это «Эй-Ай-Пластик», и через три минуты я услышал настороженный голос Уильяма Б. Летчик второй мировой? Да что вы, ему двадцать шесть, он инженер-химик, живет в Трое меньше года. Да, он тоже обнаружил однофамильца в телефонной книге, но ничего о нем не знает. Большое спасибо. Всегда пожалуйста.

Оператор не отключил меня, и я слышал, как по номеру Уильяма М. ответила женщина. У нее был тихий, неуверенный голос. Но говорила она вполне официально.

— Сожалею, но вынуждена вас огорчить. Мистер Колловелл преставился еще в марте.

Я попросил соединить меня с вдовой.

— Мисс Колловелл, примите мои соболезнования.

— Бог смилостивился над моим мужем, я молила избавить его от земных страданий.

— Я только хотел уточнить, тот ли это мистер Колловелл, которого я разыскиваю. Он ведь служил летчиком во время войны?

— О Боже, разумеется, нет! Вы, должно быть, имеете в виду моего сына. Мужу было восемьдесят три.

— Могу я поговорить с вашим сыном, мисс Колловелл?

— Конечно, позвони вы вчера, вы могли бы с ним поговорить. Мы прекрасно провели время.

— А как мне с ним связаться?

— Телефонист сказал, что вы звоните из Флориды. Это очень срочно?

— Я бы хотел встретиться с ним.

— Подождите минутку. Тут где-то у меня записано. Живет-то он в Ричмонде, штат Вирджиния. Дайте-ка сообразить. Сегодня… сегодня у нас, третье, да? До вторника, до девятого, он будет на конференции в Нью-Йорке. Собирался остановиться в отеле «Американка». Попробуйте поймать его там. Он, правда, говорил, что у него масса дел и он будет очень занят.

— Огромное вам спасибо, мисс Колловелл. Кстати, а где служил ваш сын?

— В Индии. Он всегда мечтал вернуться туда и взглянуть на эту страну еще раз. Он присылал оттуда такие замечательные письма, я их все храню. Может, когда-нибудь он сумеет туда выбраться.

Я повесил трубку и допил остатки крепкого кофе. Позвонил в аэропорт. Один из рейсов, вылет в 14–50, меня устраивал. Лоис, казалось, очень расстроила перспектива снова остаться в одиночестве. Она сжимала челюсти так, словно боялась, что у нее от страха застучат зубы, и глядела на меня умоляюще. Собираясь, я дал ей массу разных указаний и заставил их записать. Почта, стирка, телефонные звонки, продукты, где включать кондиционер, если он вырубится, куда выбрасывать мусор, где найти врача, как запираться перед сном. И еще — никакого телевизора по ночам, если что… если что — вот огнетушители… Ну, и далее несколько специфических мелочей из корабельной жизни. Закусив губу, она все старательно записала. Ни машина, ни велосипед не нужны: до любого места в городке, в том числе и до пляжа, можно дойти пешком. Принимать белую таблетку каждые четыре часа. Если начнет трясти, проглотить одну розовую.

У трапа я поцеловал ее, словно муж перед каждодневным отъездом на службу, велел беречься и заспешил к «Мисс Агнесс», проверяя на ходу деньги, ключи и кредитные карточки. Безработному кредитки недоступны, но у меня был поручитель, человек, для которого я сделал достаточно грязное и опасное дело и имя которого заставляло банкиров вытягиваться по стойке смирно. Эти карточки удобны, но я терпеть не могу ими пользоваться. С ними я чувствую себя, как Торо[3] с фотоаппаратом и «Жизнью животных» под мышкой. Маленькие пальчики действительности, тянущиеся к вашему горлу. Человек с кредитной карточной — заложник собственных представлений о себе.

Но время, когда ты имеешь право хоть на какой-то выбор, уже кончается. В нержавеющих роддомах будущего полисмены вытатуируют на запястье каждого визжащего розовощекого младенца совмещенный налоговый и кредитный номер, пока на другом запястье связисты станут изображать уникальный пожизненный номер телефона (наверняка уже видеофона). Умираешь, и твой номер освобождается. Уж он-то неподвластен даже смерти.

Манхеттен в августе — повторение лондонской Великой Чумы. Страждущие влачатся в поредевшей толпе, ловя ртом воздух и норовя откинуть копыта. Те, кто еще здоров, перебегают от одного кондиционера к другому, проводя минимум времени под смертоносными лучами взбесившегося солнца.

Меня мигом зарегистрировали в отеле. У них была уйма свободных мест. Три конференции работали вовсю, а в отеле — масса незанятых комнат. Войдя в гостиницу, я вновь очутился в Майами.

Тот же запашок в охлажденном воздухе, то же недоверчивое подобострастие, тот же помпезный декор — словно какой-то бразильский архитектор скрестил терминал аэропорта с макаронной фабрикой. Светло и волнующе. Вот-вот откроется какой-либо из восьми баров и из него выплывет поп-звезда, разразится песней, а за ней прогалопирует кордебалет. Коленки выше, девочки, не забывайте улыбаться!

У. М. Колловелл значился в списке постояльцев, как представитель фирмы «Хопкин-Колловелл, Инкорпорейтед», которая занимала номера с 1012 по 1018. Я поинтересовался у служащего, что это за конференция.

— Строительство, — ответил он. — Вроде дороги прокладывают.

В соответствующем номере к телефону подошел вежливый человек, который приглушенным голосом обещал сейчас же справиться у мистера Колловелла о его дальнейших планах. Через секунду секретарь вернулся и еще более приглушенно проговорил:

— Сэр, он только что пришел с заседания. Они тут пропускают по рюмочке, сэр.

— И долго он здесь пробудет?

— Думаю, никак не меньше получаса.

Зеркало во весь рост продемонстрировало все мои достоинства. Я улыбнулся мистеру Трэвису Макги. Цвет темного загара — штука непростая. Если костюм хоть чуть-чуть ярковат, ты выглядишь как попугай. Если же он слишком строг, то похож на отставного лыжного инструктора. Мой летний городской костюм был немного консервативен, в стиле слуги народа, темный, из легкого орлона, напоминавшего, но не слишком, японский шелк. Строгий воротничок белой рубашки. Солидный галстук. Блеск ботинок. Поезжай и продай. Сверкай зубами. Смотри им прямо в глаза. Что посеешь, то и пожнешь. Улыбка делает чудеса. Пожимай руку так, словно давно мечтал о встрече с ее обладателем. И не забывай имен.

В большой комнате сидело человек десять. Они громко разговаривали, хохотали, курили большие сигары и пили из больших бокалов, наполненных виски. Сошки помельче работали за барменов, готовые не слишком громко рассмеяться в нужный момент, при каждом проблеске остроумия. Ни у кого в этой компании не было на лацканах карточек с именами. Примета небольших, но важных конференций — никаких табличек, бумажных шляп или воздушных шаров. Каждый выступающий известен по всей стране. И никаких комплексных обедов.

Один из помощников сказал мне, что мистер Колловелл — это вот тот, у широкого окна, в очках с большими усами. На вид ему было лет сорок пять. Среднего роста, довольно солидный. Трудно было понять, как он выглядит на самом деле. Густые черные волосы, стоящие торчком, и большая черная трубка в зубах. Тело мистера Коловелла практически почти все скрывала одежда. Единственной характерной деталью его облика был крупный мясистый нос с хорошо заметным узором багровых прожилок. Мистер Колловелл беседовал с двумя другими мужчинами. Разговор прервался, как только я подошел поближе, все трое тут же повернулись и уставились на меня.

— Простите, — сказал я. — Мистер Колловелл, я хотел бы с вами кое-что обсудить, когда вам будет удобно.

— Вы недавно поступили в Бюро? — спросил один из собеседников.

— Нет. Моя фамилия Макги. Я по личному вопросу.

— Если это насчет предстоящего пуска, то вы выбрали неподходящее время и место для консультации, мистер Макги, — заявил Колловелл мягко, но весьма недружелюбно.

— Предстоящего пуска? Я бросил работать на чужого дядю, когда мне исполнилось двадцать. Я буду ждать вас в холле, мистер Колловелл.

Я знал, что эти слова мгновенно заставят его выйти. Таким людям нужно сразу показывать, кто ты есть. Своим проницательным директорским глазом они с первого взгляда способны определить твой годовой доход, ошибаясь максимум на десять процентов. Элементарный инстинкт самосохранения! Укрепившись на вершине горы, они хотят точно знать, кто там карабкается к ним снизу и с какой скоростью.

Он подошел ко мне вразвалочку, на ходу уминая пальцем свежую порцию табака в трубке.

— Что за личный вопрос?

— Я только что прилетел из Флориды специально, чтобы повидаться с вами.

— Вы могли позвонить, и я бы вам сказал, что слишком занят здесь для личных вопросов.

— Это не отнимет много времени. Вы помните начальника военно-транспортной команды сержанта Дэвида Бэрри?

Одной фразой я вернул его далеко в прошлое. И выражение его глаз и осанка сразу стали совсем другими.

— Бэрри! Помню его. Как он?

— Два года назад умер в тюрьме.

— Я не знал! Ничего об этом не слышал. Как он оказался там?

— В сорок пятом в Сан-Франциско убил офицера.

— О, Господи! И все же — причем тут я?

— Я пытаюсь помочь его дочерям. Сейчас им это необходимо.

— Вы адвокат, мистер Макги?

— Нет.

— Вы хотите, чтобы я поддержал дочерей Бэрри материально?

— Нет. Мне нужны дополнительные сведения о Дэвиде Бэрри.

— Я был знаком с ним не слишком близко и не слишком долго.

— Что бы вы ни рассказали, мне все пригодится.

Он тряхнул головой.

— Это было так давно. Сейчас у меня мало времени.

Он взглянул на часы.

— Вы можете прийти ко мне к одиннадцати? Я остановился здесь же, — сказал я.

— Тем лучше. Я загляну к вам после одиннадцати, сразу же, как только сумею.

— Комната семнадцать-двадцать, мистер Колловелл.

Он постучал в мою дверь в одиннадцать двадцать. Колловелл уже выпил изрядное количество хорошего бурбона, съел отменный ужин и, возможно, добавил к этому великолепного бренди. Это несколько притупило его ум, что он чувствовал и потому держался чуть более осторожно. От спиртного он отказался. Погрузившись в удобное кресло, Колловелл некоторое время набивал и разжигал трубку.

— Я не совсем понял, чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Макги?

— Я на пенсии.

Он приподнял одну из своих черных бровей.

— Для этого вы слишком молоды.

— Я занимаюсь разными небольшими проектами.

— Вроде этого?

— Да.

— Думаю, мне лучше узнать о нем немного больше.

— Давайте раскроем карты, мистер Колловелл. Я не собираюсь на вас наживаться. С войны Бэрри вернулся домой богатым. Я хотел бы узнать, каким образом он разбогател. И, если мне удастся это выяснить, я, возможно, смогу что-то вернуть его девочкам. Жена Бэрри умерла. Все, что от вас требуется, это потратить немного времени. И напрячь память.

Тут мне показалось, что сначала он решил вздремнуть. Но он пошевелился и вздохнул.

— Да, там была возможность разбогатеть. Поговаривали, что в начале войны шансов было еще больше. Бэрри появился в части задолго до меня. Мы служили в военно-транспортной авиации. Летал он на С-46 из Чабуйти, в Ассаме, с пассажирами и грузами в Калькутту, Нью-Дели и через Гамп в Канмин. Поднимаешься в натужно скрипящей жестянке километров до семи и — вниз сквозь снег и лед. Изволь не прозевать первый же просвет и посадить самолет в этом Канмине, потому что второго такого шанса уже не будет. Думаю, с Бэрри мы совершили вылетов двадцать пять, не больше. Я не успел сойтись с ним поближе. В тех условиях состав экипажей часто менялся. С первым — я вылетел впервые — мы сразу же попали в аварию. Что-то отказало, заело шасси, и мы как следует проехались по полю на брюхе. Экипаж состоял из трех человек, и нас всех рассовали по другим машинам. Я попал в одну команду с Бэрри. С Бэрри и Джорджем Бреллем, вторым пилотом. Я чувствовал себя неловко, боялся, что Брелль на меня злится, ведь он так и не получил повышения. Их пилот ухитрился куда-то перевестись.

— Сластена?

— Точно, это его кличка. Он потом погиб. А у меня все сложилось неплохо. Брелль не держал на меня зла. Он и Бэрри — оба были опытными профессионалами, но не очень дружелюбными ребятами. Бэрри знал свое дело, однако вечно хмурился и помалкивал. Я бы сказал, что он был из породы одиночек. Вместе мы совершили где-то вылетов двадцать пять, из них около десятка окольными путями в Китай. Потом однажды ночью вылетели в Калькутту, и вдруг правый мотор вспыхнул, а высота была всего метров триста. Заполыхало так, что система пожаротушения уже не могла помочь. Мы карабкались вверх, пока я не почувствовал, что через мгновение будет поздно, выровнял машину, и на счет «три» мы выпрыгнули из люка. Мой парашют раскрылся, а через пять секунд самолет развалился на куски и рухнул вниз. Я приземлился посреди цветочной клумбы, прямо перед дивизионным госпиталем — вывихнул лодыжку и колено. Очень удачно получилось. Ко мне выбежала сестра милосердия необъятных размеров, я обнял ее и заковылял в госпиталь. Бэрри и Брелль, прихватив бутылку, навестили меня, благодарили, но больше я их не видел.

— А не ходили ли тогда какие-нибудь слухи о том, как Бэрри разбогател?

— Да, кажется, припоминаю всякие туманные намеки… Он ведь был из тех, кто ловит рыбку в мутной воде. Тертый калач, не болтливый и весьма оборотистый.

— И каким способом он мог, по-вашему, сколотить себе состояние?

— В те времена это было проще всего сделать, занимаясь контрабандой золота. Покупаешь в Калькутте, перепродаешь на черном рынке в Канмине в полтора раза дороже. Получаешь доллары. Или берешь рупиями, привозишь их обратно и меняешь на доллары в Люйдс-Банке. Или на рупии снова покупаешь доллары. Довольно гибкая схема. Но за этим следили и старались пресечь такие штучки. Я считал, что риск слишком велик. И знал, что если бы Брелль или Бэрри за это взялись и их поймали, это бросило бы тень на меня. Так что я глядел в оба. Тогда в Китае с золотом многое можно было провернуть. Инфляция галопировала как бешеная, а золота поступало чертовски мало. Можно было делать деньги, даже провозя в Китай просто рупии в крупных банкнотах. Говорят, китайцы платили рупиями при сделках с японцами, а тем они были нужны для шпионских операций в Индии. Китайцы меняли вьючных животных на японскую соль и занимались еще черт знает чем. Маленькая война — большой бизнес. Думаю, Бэрри был одним из таких челноков. В нем чувствовалась этакая врожденная оборотистость. И потом у него был талант манипулировать людьми. Однажды мне показалось, что, разговаривая со мной, он зондирует почву, но схватить его за руку я не смог, а мои ответы, видимо, пришлись ему не по вкусу.

— С Джорджем Бреллем он был на короткой ноге?

— Я бы сказал, они были ближе, чем обычно бывают сержант с лейтенантом, даже в авиакоманде. Какое-то время они казались просто неразлучными.

— Значит, Брелль следующий, с кем мне надо поговорить, конечно, если он еще жив.

— Я знаю, где вы можете его найти.

— В самом деле?

Он медлил. Это вечный комплекс делового человека! Этот коммерсант владел чем-то, что хотел получить другой, и, следовательно, нужно было на минуту остановиться и быстро обдумать, нельзя ли с этого что-нибудь поиметь.

Неистребимый рефлекс вернул его в настоящее с той старой, сто раз обруганной войны, на которой он был лейтенантом Колловеллом, проворным, ловким и сильно озабоченным тем, как бы скрыть от других и побороть в самом себе страх, что терзал его ежедневно и ежечасно. Он снова превратился в осанистого мистера Уильяма М. Колловелла, избалованного деньгами и властью, умного и рискового бизнесмена, в глубине души, возможно, переживающего из-за пониженной потенции, налоговых инспекций и сердечных приступов. Я чувствовал, что он не слишком часто думает о войне. Есть дети весьма солидного возраста, каждый день вспоминающие свою школу или свою войну, но люди, которые вырастают и становятся мужчинами, не нуждаются более в этом слабом отблеске прежних успехов. Именно таким и был Колловелл.

Он снова зажег трубку, кресло закряхтело под его тяжелым телом.

— Пару лет назад в «Ньюсуик» появилась заметка об одном нашем подряде, связанном с федеральной программой строительства дорог. Они там опубликовали мою фотографию. Мне написали многие, о ком я не слышал годами. Письмо Брелля пришло из Харлингена, в Техасе. Этакое задушевное послание от старого фронтового друга, каким он для меня никогда не был. Фирменный бланк, плотный роскошный конверт, замысловатый шрифт. Название что-то вроде «Брелль Энтерпрайзис». В первом абзаце он поздравлял меня, потом на трех страницах трубил о своих успехах и в конце выражал надежду, что мы встретимся и вспомним старые времена. Я ответил кратко и с прохладцей. С тех пор ничего о нем не слышал.

— Вижу, вы не слишком его жалуете.

— Не знаю даже почему, мистер Макги. Мы вместе несли тяжелую, грязную, опасную службу, но, в конце концов, это была только военно-транспортная авиация. Брелль любил щегольское обмундирование, носил значок «Сто полетов». Когда мы базировались в Калькутте, он часто нацеплял на себя подходящие побрякушки и превращался в Летающего Тигра, так что девчонки висли на нем гроздьями. И всюду таскал с собой офицерский пистолет тридцать восьмого калибра с лакированной рукояткой вместо уставного срок пятого. И очень не любил посадок. Когда ему приходилось сажать самолет, он жутко потел и напрягался.

— Похоже, он может кое-что знать о делишках Дэвида Бэрри.

— Только захочет ли говорить об этом? Если он был замешан в тогдашних аферах и имел левые доходы, с чего ему откровенничать с первым встречным?

— Я вел с вами честную игру, мистер Колловелл, но с Бреллем я ведь могу говорить и иначе.

— И будете упоминать мое имя, мистер Макги?

— Не исключено.

— Я бы не советовал вам этого делать. Наши адвокаты давно маются без работы, прямо места себе на находят и буквально рвутся в бой.

— Я учту это.

— Не часто мне приходится рассуждать по столь незначительному поводу, мистер Макги. Вы располагаете к себе, внимательно слушаете и сочувственно улыбаетесь именно там, где нужно. Это позволяет вам водить людей за нос. И мне, разумеется, вы не сказали всей правды.

— Ну зачем вы так!

Усмехнувшись, он выбрался из кресла.

— Заседание окончено, мистер Макги. Доброй ночи и удачи вам. — В дверях он обернулся и добавил: — Мне, конечно, придется навести о вас справки. Так, на всякий случай. Я, знаете ли, жутко осторожный и въедливый человек.

— Не облегчить вам задачу? Могу сообщить свой адрес.

Он подмигнул.

— Я знаю: причал Е-18, Бахья Мар, Лодердейл.

— Я потрясен, мистер Колловелл.

— Мистер Макги, каждому относительно честному человеку в нашем деле приходится либо держать собственное ЦРУ, либо скоренько отбросить копыта.

Он еще раз усмехнулся и, оставляя за собой шлейф благоуханного дыма, заковылял к лифту.

Глава 8

С утра я заказал разговор с Джорджем Бреллем в Харлингене. Лениво отозвавшийся оператор соединил меня с резкоголосой секретаршей. Та заявила, что мистер Брелль в конторе еще не появлялся. Поскольку звонок шел через телефониста в Харлингене и звучал для нее как местный, я пропустил мимо ушей ее вопросы и обещал перезвонить позднее.

Потом я связался со своей баржей и после трех гудков услышал тихий, напряженный, осторожный голос.

— Алло?

— Говорит ваша ночная сиделка.

— Трэв! Слава Богу.

— Что случилось? Что-нибудь не в порядке?

— Да нет, ничего конкретного. Просто… сама не знаю… какая-то тревога. Я так привыкла, что ты рядом. Слышу звуки, вскакиваю. И вижу дурные сны.

— Поджарь их на солнце.

— Я и собираюсь. Может, даже на пляже. Когда тебя ждать?

— Сегодня я отправляюсь в Техас.

— Куда?

— Хочу повидать одного человека. Может, обернусь до пятницы, но не уверен. Принимай таблетки, милая. Не перевозбуждайся. Ешь, спи и не бездельничай. Бояться тебе нечего, там вокруг сотни катеров и тысячи людей.

— Трэв, звонила девушка, она очень хотела с тобой поговорить. Утверждала, что у нее срочное дело. По-моему, ее покоробило, что трубку сняла женщина и объявила о твоем отъезде. Я сказала, что ты, возможно, будешь звонить. Тогда она попросила передать, чтобы ты обязательно связался с ней. Мисс Макколл, а имя у нее очень странное, но, может быть, я неправильно записала.

— Чуки.

— Точно.

Я велел ей полистать мою книжку, и Лоис назвала номер. К концу разговора ее голос повеселел. Я мрачно размышлял, полный ли я идиот, что не запер бар на ключ или хотя бы не договорился с кем-нибудь, кто мог присмотреть за Лоис. Поспеши домой, мальчик Макги. Обычно люди носят самодельные доспехи, тщательно сконструированные из жестов, мимики и ни к чему не обязывающей болтовни.

Всю эту защитную оболочку с Лоис безжалостно сорвали, и я узнал ее лучше, чем это удавалось в прошлом или удастся в будущем кому-нибудь другому. Мне было известно о ней и ее жизни все — от молочных зубов до любимой яблони, от операции аппендицита в детстве до первой брачной ночи в юности. Теперь ей пора было обзаводиться новым панцирем, который отделит ее от меня. Я застал ее врасплох, вторгся в ее мир без спросу и хотел теперь, когда она выздоравливала, перерезать связавшую нас пуповину.

…Чуки подняла трубку лишь после восьмого гудка, отозвавшись с естественным раздражением человека, которого вытащили из постели. Но ее интонация мгновенно изменилась, едва она узнала мой голос.

— Трэв! Я тебе звонила прошлой ночью. Что это за миссис Аткинсон?

— Одна из твоих более удачливых соперниц.

— Я серьезно. Это та самая, к которой небезызвестный Джуниор ушел от Кэтти?

— Да.

— Трэв, я хотела рассказать тебе о Кэтти. Вчера ночью она отыграла в первом представлении, выглядела прекрасно. А потом ее нашли жестоко избитой, без сознания, на пляже возле гостиницы. Лицо — один сплошной синяк, два сломанных пальца. Возможно, есть и внутренние повреждения. Прежде чем ее доставили в госпиталь, она пришла в себя. Полицейские стали ее расспрашивать. Она сказала, что вышла на пляж пройтись, но тут кто-то набросился на нее и принялся избивать. Как выглядел этот негодяй — она описать не могла. После того, как ей дали успокоительное, я переговорила с ней. Она вела себя очень странно. Думаю, Трэв, это был он. Кэтти не сумеет выйти на сцену как минимум две недели, может быть, и дольше. На ней живого места нет.

— Она хочет встретиться со мной?

— Она никого не желает видеть. Об этом случае написали в сегодняшней газете. Нападение на танцовщицу на закрытом пляже. Таинственный преступник и так далее.

— Ты собираешься навестить ее сегодня?

— Да, естественно.

— Я, возможно, не вернусь до субботы. Если получится, присмотри за Лоис Аткинсон. Наш знакомый оставил ее в довольно скверном состоянии. А она из благородных.

— В самом деле?

— С ободранными краями. Думаю, она тебе понравится. Пусть девочка говорит. Попробую позвонить тебе ночью в отель, и ты мне расскажешь о них обеих.

— В клинику доктора Макги?

— Нет. В клуб брошенных Джуниором Алленом женщин. Будь осторожна.

В туристском бюро отеля мне помогли составить лучший маршрут в долину Рио Гранде. Прямым «Боингом-707» из Айдл Уайлда до Хьюстона, затем двухчасовое окно — и местный рейс в Харлинген с посадкой в Корпус Кристи. На более удобный самолет я немного опоздал, так что в Айдл Уайлд мог не торопиться.

Взлетевший «боинг» был полупустым. Земля таяла в светлой дымке, теряя привычные очертания под высоким летним солнцем, за которым мы следовали, растягивая полдень.

Когда население страны достигает ста восьмидесяти миллионов, самое худшее — смотреть вниз и видеть, как много свободного места еще осталось. Стюардесса явно проявляла к моей персоне повышенный интерес. Она была немного крупнее, немного старше, чем требовал стандарт. Бог несомненно создал ее для обильного кормления грудью, форменная блузка стюардессе откровенно мешала. У меня возникло любопытное чувство. Мне показалось, что я уже видел где-то эту широкую белозубую улыбку и коровью грацию. Я даже вспомнил, где. В примечательной книге Марка Харриса «Медленней бей в барабан» описана точно такая же стюардесса, которую герой встречает по дороге к Майо. Моя стюардесса, выгнув спину и улыбаясь, примостилась на краешке соседнего кресла.

— В Хьюстоне страшная жара, — защебетала она. — Я собираюсь сразу нырнуть в гостиничный бассейн и вылезать иногда затем только, чтобы глотнуть чего-нибудь освежающего. Можно, конечно, просто поваляться в комнате, но там уж слишком прохладно. У меня от этого гайморит разыгрывается. Я свободна до завтрашнего утра, должна быть на борту в десять, а в Хьюстоне, знаете, всегда такая скучища…

Голубые глаза с поволокой наблюдали за мной, рот улыбался, она ждала моего ответного хода. Где угодно можно наткнуться все на ту же «Пирушку на Плаву», как у Тигра из Алабамы. Даже на высоте 8000 метров, даже на скорости 240 миль в час, как у армейской пули сорок пятого калибра. Никто не оставляет следов ни в чьей душе. Встречаются по касательной, сцепляются на мгновение и разлетаются в разные стороны. Она станет той стюардессой, с которой я был в Хьюстоне, а я стану одним загорелым типом из Флориды — плюс краткое воспоминание о хлорированной воде бассейна, фруктовом соке и джине, о непрожаренном стейке и о здоровых ритмах в задрапированной полутьме номера, в могильном холоде которого я буду объезжать поверженную плоть этой реактивной валькирии. Безобидное удовольствие для уравновешенных синтетических людей, которым нет износу и которые обожают создавать видимость романтики.

Но отказываться от закуски, не добавив при этом, что она одним своим видом возбуждает аппетит, — это уже откровенное хамство.

— Я с удовольствием остановился бы в Хьюстоне, — вздохнул я, изображая грустную задумчивость, — но билет-то у меня транзитный, до Харлингена.

Ее улыбка не изменилась, но взгляд стал чуть отсутствующим. Она еще немного пощебетала, а потом отправилась вышагивать по проходу, предлагая обещанные в проспектах услуги. Большинство стюардесс находит себе мужей, кое-кто взрывается или сгорает среди пустынного поля, а некоторые безнадежно, словно по принуждению, увязают в случайных связях, превращаются в небесных моряков, имеющих по мужчине в каждом порту, становятся жертвами поспешных пересадок, когда каждый полет — просто прыжок из постели в постель.

Позже я увидел ее в хьюстонском аэропорту; она уходила вдаль, смеясь и болтая с каким-то цветущим молодцом в пятилитровой шляпе.

В Харлингене я оказался в самом начале шестого, солнце стояло высоко и палило вовсю, накачивая воздух плотной сырой духотой, точно точно так же, как во Флориде. Я взял на прокат «гэлекси» с кондиционером, отыскал многоэтажный мотель со стеклянными стенами, бассейном, фонтаном и зеленой лужайкой поблизости и зарегистрировался, выбрав затемненный номер с видом на сверкающую воду. Принял душ и переоделся в легкие брюки и спортивную майку. После чего отправился в город.

На самом деле это была большая деревня, старавшаяся не забывать, что надо называть себя городом. Высокие бледные здания были понатыканы в самых неожиданных местах с совершенно непонятными целями. С Браунсвиллем городишко связывало двадцатипятимильное ответвление от 77-го шоссе. Дом Джорджа Брелля, под номером 18, стоял на улице Линденвей, в Вентвуде. Обширные участки, широкие плавные асфальтовые дороги. Коттеджи по индивидуальным проектам, навесы, внутренние дворики, фонтанчики поливалок на газонах, выложенные темной галькой подъездные дорожки, декоративные пальмы и прочие растения, садовники-мексиканцы, домохозяйки в шортах, кованые вензеля под старину на воротах. Номер восемнадцатый был выстроен из светлого камня, стекла, красного дерева и увенчан шиферной крышей. Вокруг распланированная зелень. Черный «линкольн» и белый «триумф» при въезде, а также черный пудель в окне дома — все дружно пялились на мир за оградой.

Я спустился с небес на грешную землю и отыскал пивнушку. Разговор начался классическим дебютом: «Ну и жара». Последовал стандартный ответ: «Да уж».

Пиво было настолько холодным, что потеряло всякий вкус. Из динамика лились жалобные горские напевы. Я подсел к одному общительному торговцу. Краткие сведения о местной экономике: чертов городишко слишком долго был отдан на милость военно-воздушным силам. Открываем базу, закрываем базу, и все такое. Основная специализация — апельсины и грейпфруты. Один холодный год — и все идет прахом. В сезон, который здесь называют зимой, туристский бизнес приносит неплохую прибыль. Имеются какие-никакие местные достопримечательности. В городок заскакивают автомобилисты и пассажиры, отправляющиеся в Мексику. Но сейчас мексиканцы все к черту перекрыли, чинят свой кусок шоссе от Матамороса до Виктории. А так — самый короткий путь из Штатов в столицу Мексики. Речь моего собеседника лилась широким, но прихотливо изгибающимся потоком.

Я навел его на истории о местных богачах и, когда он дошел до Джорджа Брелля, слегка попридержал его.

— У старины Джорджа много предприятий. Его жена владела шахтами, а он их еще прикупил. Это первая его жена, она уже умерла. Еще у него Бог знает сколько этих закусочных вдоль шоссе. Дюжина, а то и больше. Кроме того, сделки с недвижимостью, оптовая торговля и новая затея с грузовыми перевозками впридачу.

— Неглупый, должно быть, человек.

— Ну, скажем так, занятой. Не сидит на месте. Поговаривают, что у него вечные неприятности с налогами и что наличными он и тысячи не наскребет, однако живет на широкую ногу. И речи громкие произносит. Любит, чтобы вокруг все время было много людей.

— Вы сказали, он женился еще раз?

— Уж несколько лет. Девчонка — пальчики оближешь, но, сдается мне, всего года на три старше его дочери от первого брака. Зовут ее Джерри. Здесь он отгрохал ей шикарный особняк.

Моему торговцу пора было возвращаться домой. После его ухода я закрылся в кабине и набрал номер Джорджа Брелля. Было десять минут восьмого. Он подошел к телефону, голос звучал многозначительно. Я сказал, что хочу увидеться с ним по личному делу. Он заосторожничал. Тогда я упомянул, что обратиться к нему мне посоветовал Билл Колловелл.

— Колловелл? Мой старый друг, пилот? Мистер Макги, бросайте все и приезжайте прямо ко мне. Мы тут как раз выпиваем, и ваша рюмка вас ждет не дождется.

И я отправился к нему. Перед домом стояло с полдюжины машин. Слуга распахнул передо мной дверь. Брелль поспешил навстречу и сжал мою руку. Он оказался стройным мужчиной лет под пятьдесят, с красивой, темной, чуть легкомысленной копной волос. Когда я пригляделся, мне показалось, что на нем очень дорогой и умело сработанный парик. Мужчина из тех, что рано лысеют, со звучным голосом и несколько театральными манерами. Одет он был в деревенского покроя штаны из саржи и до хруста накрахмаленную сорочку с голубыми полосками. Через десять секунд мы были на «ты», и он провел меня через холл на застекленную террасу, где собралось все общество — двенадцать человек, семеро мужчин и пять женщин, изысканно одетых, дружелюбно настроенных, уже слегка под градусом. Джордж представил мне гостей, и у меня создалось впечатление, что все мужчины работают на него и исключительно ему обязаны своим достатком, а все женщины в него влюблены. В свою очередь, он дал им понять, что я — близкий друг одного из наиболее влиятельных людей в сфере дорожного строительства, того парня, который летал с ним, Джорджем Бреллем, на самые опасные задания и возвращался только потому, что Джордж был рядом. Жена Брелля, Джерри, и впрямь оказалась сногсшибательной блондинкой, высокой и грациозной, вот только ее холодный взгляд странно контрастировал с чарующей улыбкой.

Мы расселись по плетеным креслам и кожаным стульям и повели легкую беседу. Сумерки сгустились и превратились в ночную тьму. Две группы гостей отбыли, и мы остались впятером — Брелли, молодая пара по фамилии Хингдон и я. Нечего было и думать о том, чтобы уехать, не отужинав. Незадолго до того, как сесть за стол, Брелль увел Хингдона, чтобы обсудить с ним какие-то деловые вопросы, миссис Хингдон отправилась в ванную, а Джерри Брелль, извинившись, пошла на кухню проследить за приготовлениями к ужину.

Надеясь скоротать время, я решил побродить по дому. Он был большим, поражал нетрадиционной планировкой и являл собой шедевр совместного творчества архитектора и декоратора. Въехали сюда недавно и еще не успели добавить ничего такого, что испортило бы общее впечатление. По соседству с гостиной я обнаружил небольшую комнату, залитую мягким светом. На дальней стене здесь висела картина, сразу заинтересовавшая меня. Стоя у приоткрытой двери, я прислушался. Из комнатки не доносилось ни звука. Наверное, сюда недавно заходили Хингдон и Брелль. Я решил рассмотреть картину поближе. Но дойдя до середины комнаты, расслышал возню и чье-то тяжелое дыхание. Я обернулся и на низком диване справа от двери увидел двоих. Из-за высоких подлокотников я не мог разглядеть эту парочку раньше.

Светловолосая девушка лет семнадцати лежала, откинувшись, среди подушек. Весь ее костюм состоял из коротких шортов защитного цвета и расстегнутой до пояса светло-серой блузки. Ее роскошное тело так и притягивало взгляд. Она тяжело дышала, погружаясь в состояние той откровенной расслабленности и опустошенности, которое приходит на смену долгому сексуальному возбуждению. Рот и глаза, как у ребенка, а лицо — женщины с влажными и блестящими губами. Она не спешила возвращаться из волшебной страны эроса. Парень выглядел старше, ему можно было дать лет двадцать. Крупный, массивный корпус, сплошные мускулы под волосатой кожей и квадратная челюсть да взбешенные сузившиеся глазки на лице.

Предоставленный самому себе, я бы на цыпочках удалился оттуда. Но этот сопливый рыцарь не оставил мне такой возможности.

— Почему ты не постучался, паршивый ублюдок? — проговорил он замогильным голосом.

— Не думал, что это спальня, приятель.

Он вскочил на ноги. Габариты его фигуры впечатляли.

— Вы оскорбили эту даму!

Дама сидела, выпрямив спину, и застегивала блузку.

— А ну вмажь ему, Лью! — распорядилась она.

— Взять его? — спросил он и кинулся на меня, послушный, как собака.

Я тоже высок. Это только кажется, что во мне восемьдесят неуклюжих, разболтанных килограмм костей и мяса. Тот, кто повнимательнее присмотрится к моим запястьям, может получить более точное представление о моей физической форме. На самом деле, когда мой вес достигает девяноста шести, я начинаю волноваться и сбавляю его до девяноста двух. Что же до неловкости и внешней замедленности реакций, то мне ни разу в жизни не пришлось прибегнуть к помощи мухобойки. Мою боевую стойку легко спутать с позой слегка напуганного человека, готового немедленно извиниться. Предпочитаю самонадеянных противников.

Лью, верный пес, хотел разом покончить со всем этим делом. Он работал обеими руками, пыхтя и набычившись, с хорошим замахом, левой-правой, левой-правой. Кулаки у него были каменные и вполне могли причинить боль. Они были способны травмировать мои плечи, предплечья, локти, а один раз даже верхнюю часть головы. Уловив ритм, я контратаковал и прямым справа раскрыл ему рот. Его руки перестали взбивать пену и легли в дрейф. Коротким крюком слева я захлопнул ему пасть. Руки он уже опустил. Тогда я послал свою правую в прежнее место, так что рухнул он все-таки с открытым ртом. Глаза его закатились.

— Что тут происходит? — закричал с порога Брелль. — Что тут, черт возьми, происходит?

Для миндальничания и обходительного разговора в гостиной я был слишком зол.

— Я вошел посмотреть картину. Думал, что здесь пусто. Этот мясистый Ромео уже включил и разогрел свою девицу, им не пришлось по вкусу мое вторжение, и она велела ему врезать мне. Но у него ничего не вышло.

— Анжи! Неужели это правда?

Она посмотрела на Лью, потом на меня, а затем на своего отца. Глаза ее сверкали.

— Какое тебе дело, кто кого тут трахает!

Она разревелась, проскочила мимо него и убежала.

Ошеломленный, он чуть замешкался, потом устремился за ней. Хлопнула дверь. Он все еще звал ее… Взревел мотор. Взвизгнули шины. Перескакивая с тональности на тональность, звук, с которым улетала прочь все быстрее мчавшаяся машина, поднялся до максимума и замер вдали.

— Боже мой, — пробормотала вошедшая в комнату вместе с мужем Джерри Брелль.

Взяв со столика вазу, она некоторое время задумчиво разглядывала Лью, а потом вывернула ему на голову эту посудину вместе с цветами и всем, что там находилось. Хингдоны и я были заняты тем, что старались не смотреть друг на друга.

Лью оторвал свое тело от пола и сел. Он был похож на толстого обиженного младенца и никак не мог сфокусировать свой взгляд. Джерри присела рядом с ним на корточки, взяла за мясистое плечо и легонько встряхнула.

— Дорогуша, лучше всего вам унести отсюда ноги прямо сейчас. Если я хоть чуть-чуть знаю Джорджа Брелля, то в эту минуту он заряжает свое ружье.

Глаза Лью наконец стали осмысленными, округлились и расширились от страха. Не сказав ни слова и ни на кого не глядя, он вскочил и унесся прочь нетвердыми тяжелыми прыжками.

Джерри улыбнулась нам и сказала:

— Прошу прощения, — и отправилась искать Джорджа.

Когда мы вернулись в большую гостиную, миниатюрная Бесс Хингдон старалась держаться поближе к своему крупному и довольно церемонному, несмотря на молодость, мужу.

— Дорогой, я думаю, нам лучше уехать.

— Просто уехать? — заколебался Хингдон.

Их окружал симпатичный ореол, этакий аромат удачного брака. Даже находясь в разных концах заполненной людьми комнаты, они все равно были вместе, не забывая друг о друге.

— Пойду поищу Джерри, — сказала она и вышла.

Сэм Хингдон с любопытством оглядел меня и заметил:

— Этот Лью Дагг крутой парень. Просто танк. Тренируют его профессионалы, так что через годик-другой…

— Учат его ударам вроде того, которым я его уложил?

Хингдон улыбнулся.

— Вроде бы учат.

— Ну, может, он просто не в форме. Следовало бы использовать лето для упорных занятий. Эта Анжи у Джорджа старшая?

— Младшая. Она еще живет с родителями. Старшая — Гиджи. Выскочила замуж за студента медицинского колледжа в Новом Орлеане. А Томми служит в авиации. Это все дети Марты.

В гостиную быстро вошла Бесс, сжимая в руке свою сумочку.

— Все в порядке, милый. Мы можем ехать. Спокойной ночи, мистер Макги. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я отправился на террасу и смешал себе некрепкий коктейль. Сюда доносились голоса кричавших друг на друга Джерри и Джорджа. Мотив этой песни был ясен, но я не мог разобрать слов. В общем, гнев и взаимные обвинения. Хорошенькая служанка в форменном платьице и с волосами, заплетенными в черные косички, проскользнула на террасу, собрала стаканы и остатки закусок, одарила меня застенчивым взглядом и удалилась неслышной кошачьей походкой.

Наконец появился Джордж. Выглядел он кисло. Покосившись на меня, он что-то буркнул, плеснул бурбона на кубик льда и опрокинул получившуюся смесь в рот прежде, чем тот смог возыметь хоть какое-то действие на спиртное. Потом Брелль со стуком поставил стакан на стол.

— Трэв, у Джерри разболелась голова. Она просит простить ее. Боже, ну и вечерок!

— Лучше передай ей мои извинения. Я ведь даже не дал себе труда задуматься, что это твоя дочь, и выражался довольно грубо. Я был слишком зол. Что касается того мальчика, которого я отшлепал, то он просто не оставил мне выбора.

Джордж посмотрел на меня с нескрываемым отчаянием.

— Макги, признайся честно, что они там делали?

— Я бы не сказал, что они занимались чем-то ужасным. Он расстегнул на ней блузку и лифчик, но шорты оставались на месте.

— Ведь она только осенью поступила в колледж. Проклятый павиан! Пошли отсюда, Трэв.

Мы вышли и сели в «линкольн». Он дал газ, и машина понеслась по длинному лабиринту петляющих дорог. У дома, столь же вычурного, как его собственный, Джордж слегка притормозил, и я успел заметить спортивный «триумф». Мотор снова взвыл.

— Джерри так и сказала, что девочка отправится сюда. Здесь живет ее ближайшая подружка.

Он не проронил больше ни слова, пока мы не выехали на 77-е шоссе и не помчались на юг.

— Ты впервые у меня в гостях — и сразу такая история.

— Тебе хуже, чем мне.

— Ну как, спрашивается, мне уследить за ней? Этим должна заниматься Джерри, а ей на это плевать. Говорит, что не может с ней справиться, что Анжи не желает ее слушать. А я, черт возьми, занятой человек. Нужно бы отправить девочку куда-нибудь, но куда? Куда ее пристроишь в августе? Никаких тебе родственников, никого. Ты слышал, что она мне заявила?

Тут он вмазал по баранке ребром ладони.

— Как ты считаешь, Макги, этот павиан действительно трахает мою дочь?

— Я считаю, что ты слишком быстро ведешь машину. И не думаю, что она делает то, что ты сказал. По крайней мере сейчас.

— Извини. А почему ты думаешь, что он не..?

— Потому, что если бы он с ней это делал, то это случилось бы там, где их никто не потревожил. Но, судя по ее поведению, Джордж, до настоящего секса у нее остался один шаг.

Он сбавил скорость.

— Знаешь, это звучит правдоподобно. Очень похоже, что так и есть. Наверно, он пытается ее уломать. Крутится возле уже месяц. Трэв, это вторая услуга, которую ты мне оказал вечером.

— Кстати, она не слишком увлечена этим малым.

— Откуда ты знаешь?

— Когда она убежала, он еще не очухался. Я ведь мог и убить его, а она даже не взглянула в его сторону.

— Точно! Прямо бальзам на раны! А у тебя, похоже, недурной удар, Макги.

— Этого парня очень легко отколотить. А ты опять гонишь.

Мы въехали в Браунсвиль. Джордж поворачивал то направо, то налево, словно запутывая следы, и, наконец, припарковал машину на маленькой стоянке в конце тихой улочки.

Сквозь душную ночь мы прошли полквартала и оказались у обшарпанного входа в небольшой частный клуб. Внутри вкусно пахло жареным мясом, бар был уютный, а в игорном зале под низкими зелеными абажурами обосновалась группа весьма серьезных игроков в покер.

Мы остановились у стойки, и Джордж скомандовал:

— Ключ моему другу, Кларенс.

Бармен открыл шкафчик, достал медный ключ и положил передо мной.

— Кларенс, это мистер Трэвис Макги. Трэв, этот ключ твой до скончания века. Пожизненное членство стоит один доллар, так что вручи Кларенсу нужную сумму.

Я вручил.

— Наличные на стол — и все здесь твое. Никаких чаевых, взносов и обязательных собраний.

Мы взяли наши стаканы, и я последовал за Джорджем к столику в углу зала.

— Прямо здесь потом и закусим, — сказал он и нахмурился. — Ума не приложу, что делать с этой девчонкой.

— А Гиджи и Томми разве плохо справляются сейчас со своими проблемами?

Мой вопрос поразил его.

— Нет. У них все прекрасно.

— Так и за Анжи не волнуйся. С виду она — крепкая девочка; надеюсь, глаза меня не обманывают, и она действительно здорова. А что касается всего прочего… Если б ты знал, что вытворяли в этом возрасте Гиджи и Томми, ты давно бы уже поседел.

— Ей-богу, Макги, был бы ты на двадцать лет постарше, я бы нанял тебя присматривать за ней до конца лета.

— Даже тогда я не рискнул бы на твоем месте доверить мне дочь.

— Ладно. В любом случае, за чем бы ты ни приехал ко мне, считай, что дело у тебя в кармане. Я уже слишком многим тебе обязан.

— Мне нужна информация.

— Она твоя.

— Сколько Дэвид Берри наворовал за океаном, как ему это удалось и каким образом он переправил добычу в Штаты?

Его словно обухом по голове ударили, настолько неожиданным был мой вопрос. Лицо Брелля стало желтым, глаза забегали, будто искали какое-нибудь укрытие. Трижды Джордж открывал рот, собираясь заговорить, и трижды снова закрывал его. Наконец он с расстановкой произнес:

— Вы из налоговой инспекции?

— Нет.

— Чем вы занимаетесь?

— Так, перебиваюсь разными делишками. Это тебе должно быть понятно.

— Да, когда-то я знавал сержанта Дэвида Берри.

— Это все, что ты хочешь мне сообщить?

— Все, что могу сообщить.

— Чего ты боишься, Джордж?

— Боюсь?

— Тебе нечего страшиться Берри. Он уже два года как умер.

Моему собеседнику полегчало, но еще не совсем.

— Умер? Я не знал. Он скончался на свободе?

— Нет, в тюрьме.

— Я не открою никакой тайны, если скажу, что меня допрашивали по его делу. Я до сих пор под подозрением. Меня вызывали туда, где он сидел. Я заявил, что служил с ним два года. Он был отличным специалистом и вечным молчуном. Добавил еще, что много раз видел, как он выходил из себя, но что на моей памяти он никому не причинил ни малейшего вреда. Хотя и попивал. Но, видишь ты, как получилось: какой-то толстозадый лейтенант с новенькими лычками, который и Штатов-то никогда не покидал, вздумал придраться к Берри: тот, дескать, не так отдал ему честь. И стал муштровать Дэви прямо на улице. Минут пять он терпел, а потом просто врезал этому идиоту. Но не смог вовремя остановиться: все поднимал лейтенантика и бил, поднимал и бил… А потом сделал ноги… Если бы он ударил только один раз или хотя бы не сбежал… Впрочем, думаю, тебе все это прекрасно известно.

— Так зачем же ты мне об этом рассказываешь? Я хочу знать только одно: что, в каком количестве и каким образом он ввез в Штаты?

— Приятель, но тут я не в курсе. Абсолютно!

— Потому, что ты занимался тем же самым и привез кое-что домой, как и Джордж?

— Поверь, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Опасаешься, что я веду официальное следствие?

— Разные люди в течение долгого времени задавали мне множество вопросов, Макги, и все получили одинаковый ответ. Вот и ты попробовал. Скажу прямо, это была неплохая попытка. А теперь давай поужинаем.

Самообладание быстро возвращалось к нему.

Мы покинули это укромное заведение в полночь. Он держался немножко нахально и вместе с тем настороженно, но был, впрочем, вполне дружелюбен. Когда он отпер замок и распахнул дверцу «линкольна», я рубанул его ребром ладони ниже уха, подхватил обмякшее тело и запихнул в машину. И почувствовал неожиданное отвращение к себе. В моих руках оказался нелепый петушок, гроша ломаного не стоящий, хотя и называвший себя мужчиной. Он был никчемным и заносчивым, бежал изо всех сил только для того, чтобы оставаться на одном месте, но при этом все же носил звание живого существа, а я силой вторгся в его мир. Птица, лошадь, собака, мужчина, девочка или кошка — принося им вред, ты унижаешь себя. Ведь то же самое можно проделать и с тобой. Все заботы этого человечка были сейчас словно в шкатулке заперты в бессильно свесившейся голове, а его организм спешно приноравливался к внезапной встряске, продолжая поддерживать жизнь. Когда-то он сосал грудь, выполнял домашние задания, мечтал стать рыцарем, писал знакомой девушке стихи. В один не слишком прекрасный день его похоронят и получат за него страховку. А в промежутке между этими событиями некий чужак вдруг растоптал все его человеческое достоинство и вертит им, как бессловесной куклой.

На обратном пути все прошло спокойно, только раз он попробовал пошевелиться, но я нащупал на шее нужное место и утихомирил его. Удостоверившись, что за мной не наблюдают, я доставил Джорджа в мое зябкое гнездышко, опустил шторы и приготовился вести дознание.

Я раздел и связал его, заткнул ему рот и засунул этот куль, недавно бывший мыслящим существом, в корыто, заменявшее в мотеле ванну. Брелль и правда носил парик. Я сорвал его и швырнул на сливной бачок. Там он свернулся, словно маленький послушный звереныш.

Голый человек, не способный двигаться и разговаривать, не знающий, ночь сейчас или день, не понимающий, как и где он очутился, раскалывается обычно очень быстро.

Холодная вода привела Джорджа в чувство. Я не уменьшал струи, пока не убедился, что он в полном сознании. Тогда я присел на стул возле душа и закрутил кран. Брелль весь дрожал и глядел на меня крайне недоброжелательно.

— Как ты полагаешь, Джордж, разрешило бы мне так действовать хоть одно государственное ведомство? У меня есть несколько способов навсегда избавиться от тебя. И все совершенно безопасные. Ты долго спал, Джордж, и тебя, конечно, уже разыскивают. Но вовсе не там, где надо. Похищение людей преследуется законом. Так что, Джордж, нам придется договориться, или я не смогу тебя отпустить.

В его глазах нарастала паника, но он уверял себя, что никогда не сдастся.

— Я ищу один сверток, принадлежавший Берри, и мне нужна твоя помощь. Когда будешь готов говорить, кивни головой. Иначе я сварю тебя, как цыпленка.

Я привстал и включил горячую воду. В хороших мотелях ее нагревают градусов до восьмидесяти, так что из крана быстро начинает хлестать кипяток. Джорджу хватило облака пара и капельки горячей воды. Он выгнулся на дне ванны и заорал в полотенце, которое превратило его крик в тихое бульканье. Обезумевшие глаза Брелля вылезли из орбит, и он забыл кивнуть. Я повторил процедуру еще раз и, когда пар рассеялся, увидел, что Джордж энергично трясет головой. Для верности я снова приоткрыл кран, он мило подпрыгнул и закивал с такой силой, что его затылок заколотился о стену.

Я снова привстал и выдернул свой самодельный кляп. Он застонал.

— Боже, ты меня ошпарил. Что ты со мной делаешь? Ради Бога, Макги, чего ты хочешь?

Я протянул руку и взялся за горячий кран.

— Нет! — заорал Джордж.

— Потише, дружище. Ты становишься послушным и розовым. Теперь давай поговорим. Расскажи мне поподробнее, как вы работали с Дэвидом Берри. А если что-нибудь покажется мне не совсем правдоподобным, я немножко подогрею тебя — просто на всякий случай.

С моей помощью он справился с поставленной задачей весьма неплохо. Они с Берри с самого начала орудовали вместе. Сначала занимались ценными бумагами: покупали в Китае, отправляли одному другу в Штаты, а тот представлял их к оплате и посылал обратно деньги на покупку новых. Капитал удваивался на каждом обороте. Когда это дело прикрыли, в ход пошло золото. Действовали они сообща, но выручку хранили отдельно.

Приятели не слишком доверяли друг другу. Но доходы Берри всегда были выше: он не тратил на себя ни одной лишней рупии и все деньги снова вкладывал в золото. Именно Берри отыскал в Калькутте ювелира, который стал для него изготовлять из чистого золота точные копии деталей самолета. Берри их слегка зачищал, красил под алюминий и привинчивал на место. Потом парень в Канмине снова переплавлял их в стандартные слитки. Это было уже после того, как ужесточились досмотры. Когда, наконец, пришел их черед возвращаться на родину, у Брелля в кармане было более шестидесяти тысяч долларов, а у Дэвида Берри, по его собственным словам, раза в три больше. Они взяли отпуск и махнули на Цейлон. Эта идея принадлежала Берри. Он хорошенько обмозговал ситуацию и разузнал все, что только можно, о драгоценных камнях. Бреллю тоже не хотелось проносить через американскую таможню пачки наличных, так что он последовал за Берри. Без малого десять дней они с утра до вечера скупали у цейлонских торговцев лучшие драгоценные камни. Темно-синие сапфиры, темные и лучистые бирманские рубины. Некоторые из них не пролезали в горлышки армейских фляжек, тогда они расклепали их, положили драгоценности внутрь и вновь заделали швы. Потом налили во фляги немного расплавленного воска, чтобы камешки не гремели. Когда воск застыл, они наполнили их водой, пристегнули к поясам и вернулись домой богатые, но неспокойные.

— По-моему, Дэйва ни в чем не подозревали. Он всегда держал рот на замке. А вот после рюмки-другой мог и сболтнуть лишнего. Видимо, кто-то что-то заподозрил. Поэтому, когда он вернулся домой, то сразу спрятал камешки и не решался к ним даже притронуться. Я тогда был освобожден условно, до вызова в суд. Когда Берри получил пожизненное заключение, я сумел увидеться с ним с глазу на глаз и попытался договориться. Он сообщает мне, где спрятана ею доля, я беру себе из нее разумное вознаграждение и обязуюсь проследить, чтобы о его семье позаботились. Но ничего не вышло, он мне не доверял. Отказывался признать, что человек может быть одновременно и ловким, и порядочным. Нет, он собирался рано или поздно выбраться из тюрьмы и распорядиться своим богатством без помех, мечтал озолотить жену и дочек.

К своей доле я не прикасался три года. Потом мне понадобились деньги. Продавался участок, который грех было упустить. Но я не хотел рисковать, продавая камни в этой стране. Мы с Мартой взяли отпуск и отправились в Мексику, там я нашел нужных людей. Это была жуткая морока, но, по крайней мере, я чувствовал себя в безопасности. Выручил чуть больше сорока тысяч, ввез их обратно и стал понемногу пускать в дело. Я был очень осторожен, но меня все равно вычислили, умудрились сложить все мои затраты, хотели пришить дело о мошенничестве, кричали, что я занимаюсь сокрытием доходов. Мне пришлось выложить сто тысяч, чтобы избежать наказания за те паршивые сорок. Я не мог тебе об этом рассказывать, не имел права рисковать. По делам об уклонении от уплаты налогов не существует срока давности, меня все еще могут судить за те деньги. Взяли на карандаш, трясут каждый год и конца этому не видно. А теперь, ради Бога, выпусти меня отсюда.

Когда я развязал его, пришлось помочь ему подняться и перенести в спальню. Присев на край кровати, он уткнулся лысой головой в голые волосатые колени и расплакался.

— Мне плохо, — проговорил он. — Макги, мне правда плохо.

Он весь съежился, зубы застучали, губы посинели. Я кинул ему его вещи, и он быстро оделся.

— Где мы?

— Примерно в двух милях от твоего дома. Мы покинули клуб в Браунсвиле три с половиной часа назад. Никто тебя не ищет.

Он посмотрел на меня.

— Знаешь, как ты выглядишь? Ты выглядишь так, словно был бы рад убить меня.

— Мне не хочется обсуждать этот вопрос, Джордж.

— Я ведь не мог оказать тебе никакого сопротивления.

— И никто бы не смог.

Он ощупал свою лысую голову.

— Где парик?

— В ванной.

Нетвердой походкой Джордж поплелся туда и через несколько секунд вернулся уже в парике, но измученное лицо явно контрастировало с искусственными волосами. Он снова присел на край кровати. Мы были вдвоем — палач и жертва. Обычно предполагается, что такая ситуация порождает лишь ненависть и вражду. Но очень часто все получается по-другому. То, что произошло, оказалось слишком сильной эмоциональной встряской для нас обоих. Жестокость воспринималась теперь как какая-то внешняя сила, вроде пронесшегося урагана. Но вот она исчезла, а мы остались, разделив общий жизненный опыт. Джорджа заботило, понимаю ли я, какое сокровище он мне передал. А я старался убедить его, что мог противопоставить его стойкости лишь грубое физическое воздействие.

— Ты друг Колловелла?

— Нет.

— Я написал этому толстому ублюдку такое теплое письмо, а получил лишь холодный ответ.

— Через него я вышел на тебя.

Джордж, казалось, меня не слышал.

— Колловелл вечно трясся, когда чуял запах жареного. Как он проверял тот самолет! Все рыскал вокруг, а прямо над его жирным загривком торчали кронштейны из чистого золота. Я пробовал шутить на этот счет с Дэйвом, но он не видел тут ничего смешного. Он всегда был убийственно серьезен. Бог мой, он даже домой деньги посылал, хотя знал, что может пустить их в оборот и снова удвоить. А я слишком много растранжирил. В Калькутте у меня был личный гараж с собственной машиной. Хотя дома ждали жена и двое ребятишек. Но разница между Дэйвом и мной состояла в том, что он, по-моему, собирался жить вечно.

Джордж вздрогнул всем телом.

— Трэв, ты не мог бы отвезти меня домой? Я чувствую себя ужасно.

Я доставил его в «линкольне». Машина, которую я взял днем напрокат, стояла у резиденции Бреллей, «триумф» тоже был на месте, в гараже на три автомобиля возле маленького вагончика техобслуживания.

Я вкатил «линкольн» на пустое место. В глубине дома горел свет. Мы с Джорджем зашли в большую кухню. В центре, словно остров, высился каменный разделочный стол, на резной полке выстроились медные кастрюли.

В розовом стеганом халате с широкими белыми отворотами появилась, щурясь на свет, Джерри Брелль. Ее светлые волосы были в беспорядке.

— Дорогая, мне нехорошо, — простонал Джордж.

— Его лихорадит, — добавил я.

Джерри подхватила мужа под руку. В дверях она обернулась и сказала:

— Трэв, дождитесь меня.

Я обследовал холодильники и во втором обнаружил ледяной «Тюборг». Привалившись к стенке, я принялся за пиво. Меня преследовало какое-то странное ощущение. Жизнь удивительно напоминала строительные леса, доски которых опасно прогибались, и нога порой соскальзывала в пустоту. Если ходить так слишком долго, то можно, наконец, наткнуться на прогнивший участок и сорваться в бездну. А там, похоже, — черным-черно.

Через пятнадцать минут Джерри вернулась в кухню, посмотрела, что я пью, и присоединилась ко мне. Волосы ее были причесаны, глаза смотрели спокойно.

Опершись об одну из стальных моек и глядя на меня, она глотнула из бутылки. Потом сказала:

— Он отключился. Одеяло с подогревом и таблетка снотворного.

— Думаю, он просто расстроен.

— Славное у вас получилось знакомство с семейством Бреллей, не так ли?

— Почему вы попросили меня остаться?

— Не будьте таким нетерпеливым. Доберемся и до этого.

— Четыре утра — не лучшее время для долгих разговоров.

— У вас, что были для него плохие новости?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Джордж балансирует на краю пропасти и удержаться ему все труднее. Я предлагала начать жить более скромно, но он и слышать об этом не желает. Любой пустяк может оказаться последней каплей, и тогда все рухнет.

— А вдруг я именно этого и добиваюсь?

Она совсем приуныла.

— Значит, я сильно в вас ошиблась. А Джордж рассказывал вам что-нибудь обо мне?

— Нет. Но теперь мы, кажется, добрались, наконец, до того, ради чего вы просили меня остаться.

— На что вы намекаете?

— Надеюсь, когда девочка вернулась, у вас состоялась с ней долгая интересная беседа.

— Но ведь я должна была поговорить с ней, не так ли? Не как мачеха с падчерицей, разумеется. Как женщина с женщиной. Считайте, что заключено вооруженное перемирие.

— Когда она в очередной раз выкинет такой же фортель, Джерри, загадочка может оказаться Джорджу не по зубам.

— По-моему, я сумела ей объяснить, что если она любит своего отца, то делать весьма непрозрачные намеки на мою неверность — не лучший способ продемонстрировать дочерние чувства. Мир — чертовски сложная штука, мистер Макги. Девочка решила вываляться в грязи, потому что доверяла мне, а я надувала ее отца.

— А она это точно знает?

Джерри нервно рассмеялась.

— Очевидцы обычно уверены, что им все известно. Это случилось в июне. Дети — такие идеалисты! Ну как я могла ей объяснить, что на самом деле все это ерунда, что мы встретились со старым другом и просто вспомнили былое… Этакий внезапный сентиментальный порыв… Обычно я не занимаюсь такими вещами. Но тогда… тогда я услышала звук открывающейся двери, повернула голову и увидела ее, бледную как смерть… Потом она убежала прочь. С тех пор я мучаюсь и кляну себя. Ведь мы только-только начали привязываться друг к другу! А теперь она считает меня чудовищем. Сегодня, терзая себя, она пыталась сделать больно мне. Я очень надеюсь, что Джордж забыл ее слова. Его суждения в последнее время и так достаточно сумбурны.

— Он вообще не вспоминал об этой реплике.

— Ну слава Богу. Неужели эта история с Анжи так выбила его из колеи?

— Я думаю — да.

Она склонила свою хорошенькую головку, изучающе разглядывая меня.

— Трэв, вы кажетесь таким спокойным и уверенным в себе. Возможно, наши проблемы кажутся вам смешными. Но, похоже, вы достаточно хорошо знаете людей, чтобы посоветовать мне, как быть с Анжи.

— Я не настолько самонадеян.

— Хоть бы знать, как к ней подступиться. Она замкнулась в себе и смотрит на меня с ненавистью. Я никогда не смогу ей ничего объяснить.

— А вы хороший человек, Джерри? Ну, скажем, если все хорошее, что есть в вас положить на одну чашу, перевесит ли она?

Мой вопрос ее озадачил.

— Даже не знаю. Никогда не оценивала себя с этой точки зрения. Наверное, слишком люблю шикарную жизнь. Потому-то и вышла за Джорджа. Потом — я тщеславна. Мне нравится, когда мужчины восхищаются мной. Ну, еще могу вдруг вспылить некстати… Но я очень стараюсь… стараюсь жить, опираясь на то хорошее, что во мне есть. Я пытаюсь стать лучше, Трэв, я ведь родом ниоткуда, из грязной дыры, где всегда было слишком мало комнат и слишком много детей. Жертвы песчаной бури, наводнения, пожары — это все о нас. Потом я выросла и обнаружила, что если надеть узкую юбку и красные туфли, то можно насладиться всеми теми удовольствиями, о которых я так мечтала. Но я была уже достаточно умна, чтобы понять: дешевые девочки получают дешевые удовольствия. Этот дом, этот образ жизни — весьма дорогое удовольствие, однако, и оно — результат решения все той же задачи. Может, я и не плохая, но стрелка этих чертовых весов будет слишком долго колебаться, прежде чем склонится в мою сторону.

— Тогда расскажите девочке все. История с Лью доказала, что ей уже не пять лет. Говорите с ней, как с равной. Пусть она знает, кто вы на самом деле. Полное жизнеописание Джерри Белль — вплоть до вашего маленького сентиментального приключения. И не скрывайте от Анжи своих чувств. А главное — не разрешайте Джорджу отсылать ее. Пусть останется здесь, пока не разберется во всем.

— Она будет презирать меня.

— Она уже вас презирает.

Джерри на миг замерла.

— Сегодня, пожалуй, мне уже не стоит ложиться. Надо побродить, обдумать все, что вы сказали. — Она поставила пустую бутылку на стол и добавила: — У меня такое чувство, что я вас больше не увижу.

— Нет, мне придется еще раз встретиться с Джорджем.

Глава 9

Ночь за окнами моего номера уже превратилась в предрассветный полумрак — и в этот-то неурочный час я позвонил Чуки. Она пришла в бешенство, но потом сменила гнев на милость и доложила, что Кэтти лежит в госпитале, безразличная ко всему, и дает на все вопросы тихие краткие ответы. Еще Чуки навестила Лоис Аткинсон — и та ей очень понравилась. Норовистая, с дикими глазами, но славная. Они поговорили о танцах. Лоис в детстве училась в балетной школе, но потом быстро выросла, и ее отчислили. Она спросила, когда я собираюсь вернуться? Возможно, этим вечером, сказал я, а может быть в пятницу. Во Флориде солнце уже встало, а до меня еще не добралось. Она пытается найти Кэтти временную замену. Новенькая очень старается, но совсем не умеет дышать, и ее сопение слышно в зале.

Я проспал до десяти. Проснулся, заказал авиабилет на вторую половину дня и позвонил по своим делам в Нью-Йорк одному старому другу, пронырливому и хитрому любителю биллиарда. От случая к случаю он занимался всем на свете — от поддельных картин до профсоюзных долгов, от заметок в бульварных газетенках до политических убийств. Я сказал, что еще свяжусь с ним.

Потом я выписался из мотеля, наскоро позавтракал и отправился к Джорджу Бреллю. Хорошенькая служанка, та самая, которую я видел ночью, заставила меня ждать у дверей, пока ходила докладывать о моем приходе. Наконец она вернулась и провела меня к Бреллю. Он сидел, откинувшись на подушки, в гигантской круглой кровати, задрапированной розовым покрывалом, читал газету и пил кофе. В этой большой, роскошной, откровенно женской спальне Джордж казался высохшим и был неуместен, словно дохлый червяк в праздничном пироге.

Отбросив газету, он резко проговорил:

— Закрой дверь, Макги, пододвинь кресло и сядь.

Самолюбие быстро возводит заново рухнувшие было стены и по мере надобности перекраивает прошлое.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты очень умен, парень. Я напился, был жутко расстроен из-за Анжи, да и устал после трудного дня.

— Я обманул тебя, Джордж.

— Я чертовски много болтал и даже не могу толком вспомнить, что вчера плел. И вообще, я подцепил грипп.

— Я был довольно груб с тобой. Извини.

— Я хочу знать, Макги, как наши дела.

— То есть?

— Мой мальчик, я тебя предупреждаю: не пытайся играть против меня. Это станет самой большой ошибкой в твоей жизни. Я не собираюсь откупаться от тебя, если это то, чего ты добиваешься. Я тоже могут быть жестоким. Дьявольски жестоким.

— Ты и правда решил действовать именно так?

— Пока я обдумываю все варианты.

— По-моему, если бы ребята из налоговой инспекции знали, где искать и какие исторические факты твоей биографии раскрывать, они уже пришли бы к тебе и не с пустыми руками, Джордж.

Он сглотнул, на ощупь вытащил из пачки сигарету и сказал:

— Тебе не удастся запугать меня.

— Мне кажется, нам стоит все забыть и простить друг друга, Джордж.

Он приподнялся и посмотрел мне в глаза.

— Ты ведь здесь не для того, чтобы подставить меня?

— По правде говоря, я не считаю тебя настолько богатым, чтобы возиться с тобой — даже если бы такие дела были по моей части.

— Я состоятельный человек, — обиделся он.

— Джордж, ты живешь не по средствам, и я буду очень удивлен, если через пару лет у тебя останется хоть что-то. Мне нужна только информация, но я должен быть уверен, что ты не блефуешь. Я пришел за тем, что Дэйв привез в Штаты. Насколько мне известно, наследники обнаружили то, что осталось от скряги. А осталось немного после восемнадцатилетнего хранения в тропическом климате.

— Значит, кто-то опередил тебя?

— Да. Но он не мог далеко уйти, Джордж.

Он выдавил из себя слабую улыбку.

— И что же тебе надо от меня?

— Я уже попытался объяснить тебе это.

Он сел.

— Когда бы ты ни приехал в долину, Трэв, мой дом в твоем распоряжении. Ты хочешь попытать счастья в другом месте, а у меня дела здесь. Даже не было времени заняться кладом Дэйва. Через десяток лет этот городок будет самым…

Я прервал его восторженную и речь и уже выходил из комнаты, когда он окликнул меня. Я вернулся. Джордж облизнул губы.

— Если у тебя возникнут какие-нибудь сложности…

— Лучше пожелай мне ни пуха ни пера.

Джордж выполнил мою просьбу, я послал его к черту, и он откинулся на подушки.

Двигаясь через застекленную террасу к выходу, я случайно бросил взгляд во двор. Джерри и Анжи стояли на дальнем краю бассейна; пользуясь тем, что было еще не слишком жарко, они подставили свои спины солнцу, загорали и что-то бурно обсуждали. На Анжи был строгий закрытый купальник, а ее мачеха надела бикини. Издали они казались ровесницами. Тот, кто знал, как волнующе выглядела Джерри в платье, почувствовал бы сейчас легкое разочарование. У нее была небольшая, хотя и высокая грудь, но слишком длинное туловище. Гибкий торс плавно переходил в полные бедра и короткие крепкие ноги. Пока я разглядывал их, Анджела резко повернулась и побежала. Джерри догнала ее, поймала за руку и остановила. Анджела стояла нахохлившись, пока мачеха ей что-то втолковывала. Затем девушка разрешила отвести себя обратно к шезлонгу и вытянулась на нем, подставив лицо солнцу. Джерри придвинула к ней белый металлический стул, села и, склонившись над падчерицей, продолжала ей что-то объяснять. Может, это была только игра света и тени, но мне почудилось, что я заметил мокрую дорожку от слез на щеке Анжи.

Эта семья была похожа на эквилибриста, балансирующего на крохотной дощечке, укрепленной на верхнем конце длинного шеста, и раскачивающегося посреди толпы, которая вздыхает: «а-а-а-ах», трепеща в ожидании неминуемой катастрофы. Тщеславный глуповатый мужчина, его беспечная молодая жена и несчастная девочка, с трудом сохраняющая равновесие на тонкой, натянутой как струна проволоке. Если они разорятся, то их дом пойдет с молотка, а «линкольн» приобретет мексиканский дантист. Кто из них уцелеет? Вероятно, Джордж, ему-то падать не с такой головокружительной высоты, как остальным.

На длинном, мягко идущим под уклон юго-восточном участке скоростного шоссе Хьюстон — Майами, высоко над седым притихшим заливом я вспомнил о суровом, несгибаемом Дэвиде Берри и представил, как он волновался ночью, опасаясь, что кто-нибудь из домашних проснется и увидит его, выкапывающим огромные каменные глыбы и зарывающим сокровища у основания массивного столба. Берри верил в свою звезду, давал клятву выжить и вернуться домой, понимая, что его жене не под силу такая сложная операция, как превращение голубых кристалликов углерода в деньги. И еще он знал, что никому не может довериться. И все же Джуниор Аллен сумел подобраться к нему, поскольку обладал врожденным нюхом на роковые тайны и способностью подглядывать, подслушивать, вмешиваться в чужие дела…

Возможно, Дэвид Берри в отчаянии решил заключить с Джуниором Алленом сделку. Но то ли старый летчик просчитался, то ли смерть пришла к нему слишком рано. Однако Джуниору уже было известно, где искать. Он долго жил в доме Берри, все хорошенько обдумал, облазил окрестности и, наконец, нашел, что хотел.

Скорее всего это был комок воска, похожий на огромный толстый блин. Ведь дожди, жара и соляные испарения наверняка разъели контейнер. И еще там, надо полагать, были жуки, давно пристрастившиеся к этому воску. Сверкая на фоне бледных корневищ и грязи, они растерянно таращились на коленопреклоненного Аллена и удивленно слушали его прерывистое дыхание и гулкие удары сердца, которое бешено колотилось, когда он извлекал их вместе с остатками фляжки из земли.

Эти жуки по-прежнему будут есть воск. Пожирать старую парусину. Но однажды произойдет мутация, и на свет появится новое поколение насекомых — переваривающих бетон, разлагающих на молекулы сталь, жадно пьющих кислотные лужи, жирующих на пластмассе, смакующих стекло. Тогда города падут, и человек будет отброшен обратно в океан, из которого в незапамятные времена вышел на сушу.

Когда я свернул с Бахья Мар и обнаружил, что нахожусь уже недалеко от «Дутого флэша», то заметил свет больших желтоватых фар «Мисс Агнесс», прорезавший сумерки. Этот свет был удивительно домашним. Добро пожаловать, путешественник! Я просигналил, желая избавить Лоис от лишних волнений, перешагнул через цепь и двинулся внутрь. Но Лоис все же немного испугалась, когда я распахнул дверь в салон.

Она попятилась и улыбнулась:

— Привет, или добро пожаловать домой. Что-то в этом духе, Трэв.

За три дня с ней произошла разительная перемена. Темно-голубые брюки со смешными маленькими желтыми тюльпанчиками. Нежная бежевая блузка с рукавами ниже локтя. Волосы стали короче, а лицо, шея и руки покрылись золотистым загаром.

— Настоящая туристка! — сказал я.

— Я подумала, что буду выглядеть в этом не такой костлявой.

— Ты чертовски красива!

— Ты так считаешь? По-твоему, это мне идет?

Меня провели по всей яхте — и мне пришлось признать, что я в восхищении. Стены коридора вымыты и вновь покрашены в более симпатичный цвет. В ванной — новые шторки. Блестящий ряд металлических шаров для галереи. Палубу она решила показать мне днем, чтоб я смог оценить ее труды по достоинству.

Я отнес свой чемодан в каюту, вернулся в салон и объявил, что она оказалась полезным гостем. Мы стояли и улыбались друг другу, затем она вдруг прижалась ко мне, всхлипнула и отошла, шмыгая носом.

— В чем дело?

— Ничего…

— Успокойся, Лоис. Что случилось?

Она резко обернулась.

— А разве что-то должно случиться? Может, я просто рада, что ты вернулся. Сама не знаю…

Она заново учится использовать все свои женские штучки, хитрит, пытается провести меня и увиливает от ответа. Что ж, это награда за ее труды. Лоис выздоравливала, и я был этому страшно рад. Мне совсем не хотелось лишать ее в таких муках обретенного покоя. Слишком уж неожиданно она изменилась…

— Я приготовлю тебе выпить, — сказала она. — Я продала дом.

— Деньги получила?

— Нет, но скоро получу.

— Прости, но..?

— Ты о доме? Это самое обычное жилище. Я ведь пряталась в этой Богом забытой деревушке, потому что мне казалось, что никогда не смогу стать хорошей женой.

Она принесла стакан и протянула его мне.

— Ты кажется, немножко поправилась, дорогая? — спросил я.

Она лучезарно улыбнулась.

— Сегодня днем объем бедер — 107.

— Это твоя норма?

— О нет, 118 или 120. — Она похлопала себя по бедрам. — После 120 все идет сюда.

— Итак, если игра в прятки окончена, что ты собираешься делать?

Это был глупый слишком прозаический вопрос, который мог ее озадачить. Но слово не воробей. Вылетит — не поймаешь. Она вспомнила о долге. Она могла день за днем находить работу рукам, не поднимая головы. А я грубо разрушил такую хрупкую еще гармонию, воцарившуюся было в ее душе. Темные раскосые глаза Лоис сразу стали похожи на глазенки загнанного зверька, она прикусила губу и сжала кулачки.

— Не сейчас, — попытался я исправить положение, — когда-нибудь…

— Я не знаю. А как тебе Нью-Йорк, Трэв?

— Там было жарко, Лоис.

— А Техас, Трэв?

— Я бы не сказал, что весело, даже не соображу, как это назвать.

Она ответила полуулыбкой.

— Мы идем куда-нибудь сегодня вечером? — спросил я миролюбиво.

— Нет, я сама приготовлю ужин, честное слово.

Я поглядел на часы.

— Мне нужно съездить в больницу. Засеки время, я вернусь минут через сорок. К этому времени ты должна принять душ и переодеться.

— Да, сэр. Ой, я должна тебе 6 долларов 30 центов за телефонный разговор.

— Эти брюки чересчур сексуальны, миссис Аткинсон.

— Я звонила брату. И поболтала с Люсиль. Я ничего-ничего ей не сказала. Только сообщила, что болела, а сейчас чувствую себя лучше.

— Вы краснеете, миссис Аткинсон.

— Тогда не говори про эти штаны. Я купила их сегодня и подозреваю, что зря.

Кэтти лежала в шестиместной палате. Я пододвинул стул к кровати, поцеловал свою клиентку в лоб и сел рядом с ней. Надеюсь, она не заметила испуга на моем лице. Болезненно задумчивая, симпатичная, неуверенная мордашка исчезла. Передо мной был грозовой закат, спелый помидор, странно раздувшийся гриб. И единственная узенькая щелочка глаза. Левая рука — в бинтах.

— Привет, — проговорила она глухо, с трудом шевеля распухшими губами.

Я встал, отдернул занавески и снова сел, взяв ее за здоровую руку. Та так и осталась в моей — вялая, сухая и горячая.

— Джуниор Аллен? — тихо спросил я.

— Не стоит переживать из-за меня, мистер Макги.

— А я-то думал, что мы давно Кэтти и Трэв… Почему он это сделал?

Невозможно уловить выражение того куска мяса, в которое превратилось ее лицо. Она наблюдала за мной из-под странной маски унижения и боли.

— Это не имеет к вам никакого отношения.

— Я хочу знать об этом — ты мой друг.

Щелочка глаза надолго закрылась, и я подумал, что Кэтти уснула. Но она снова взглянула на меня.

— Он заглянул в «Багама Рум» — тут-то все и завертелось. Он меня увидел, может быть, случайно, а, может, слышал, что я там выступаю… Ну вот, я побежала одеваться и заторопилась, когда заметила, что он уходит. Выскочила на улицу, увидела, как он пересекает стоянку, догнала и крикнула, что хочу с ним поговорить. Он приостановился и заявил, что говорить нам не о чем. «Почему? Мы можем обсудить финансовые вопросы», — прошептала я. Он заколебался, а потом зашагал к берегу. Я сказала, что если он даст мне немного денег, хотя бы тысячу долларов, то я не стану больше создавать ему проблем. Он поинтересовался, что я имею в виду. Тогда я напомнила, что он присвоил себе чужую вещь, не так ли? Он рассмеялся — коротко и грубо — и пояснил, что я плохо себе представляю, что значит иметь проблемы. И тут он прыгнул ко мне, схватил одной рукой за горло, а другой сильно ударил по лицу и пару раз в живот. Я потеряла сознание, пока он молотил меня, а очнулась уже в больнице. Сейчас… сейчас даже не очень больно.

— Кэтти, почему ты не обратилась в полицию?

— Я уже почти собралась это сделать.

— И..?

— Не стала, и не потому, что я его боюсь. Но ведь тогда всплывет вся эта история. И я уж точно не верну себе ни гроша. И… это может смешать твои карты, Трэв. Тебя же тоже потащат в полицию?

Ну что тут скажешь? Я поднес ее руку к губам и поцеловал разбитые пальцы.

— Ты молодец, Кэтти.

— Я уже не чувствую себя живой.

— Зато у меня неплохие новости. Никому не удастся выяснить, откуда взялись спрятанные твоим отцом сокровища и вернуть их прежнему владельцу.

— А что это было?

— Все узнаешь, когда отсюда выйдешь.

— Они не говорят, скоро ли меня отпустят. Но я все-таки встану на ноги! Даже в нищете, даже сбитая с ног, даже по шею в дерьме — я всегда держалась, как подобает настоящей леди! Так что, возможно, я проваляюсь здесь не очень долго.

Когда я прощался с ней, она шепнула:

— Молодец, что навестил меня. Спасибо.

В тот вечер я долго разговаривал с Лоис, вкратце описав ей свои приключения. Затем отправился к себе. Засыпая, я слышал, как она возится в душе.

Лоис плавно вошла в мой сон и оказалась в моей кровати, разбудив меня поцелуем. Как ни странно, я совсем не удивился, поскольку подсознательно ждал этого. Женщины — поразительные создания, такие утонченные, деликатные и чистые. На ней было нечто воздушное, державшееся на завязочках вокруг шеи — и оно с готовностью распахнулось, открыв моему затуманенному взору ее теплое и невероятно нежное тело. Она прерывисто дышала, одаривая меня сотней быстрых легких поцелуев. Ее ласки были мимолетными и трепетными, а тело пылало жаром и плавно скользило, словно изменяясь в этом захватывающе великолепном показе: губы шептали «милый», а волосы, шелковистые и благоуханные, падали мне на лицо. В темноте она походила на расположенную к вам кошку, упорно теребящую вас лапкой, мурлыкающую, трущуюся головой о вашу руку, настойчиво требующую внимания и ласки. Я хотел овладеть ею, лежа на спине и осторожно готовил ее к этому. Я ласкал ее тело, имитируя любовный танец, полный вопросов и ответов, требований и желаний, доводя его до кульминации, которую за неимением лучшего обозначения можно назвать пиком страсти.

Но вдруг что-то изменилось. Будто невидимая стена выросла между нами. Лоис пыталась разжечь в себе угасающее желание, но его вспышки были все слабее и реже. Ее тело перестало чутко отзываться на мои прикосновения.

Наконец она шумно вздохнула и отстранилась, повернувшись ко мне спиной и сжавшись в комочек. Я дотронулся до нее. Лоис вся была словно натянутая струна.

— Лоис, милая.

— Не трогай меня!

— Милая, ты только…

— Гадкий, гадкий, гадкий! — сказала она дрожащим плачущим голосом, сильно растягивая гласные звуки.

Я попытался заставить ее выговориться. Она была в том напряженном состоянии, которое обычно предшествует истерике.

— Гадкий и отвратительный, — простонала она. — Ты не знаешь всех этих мерзких штучек, и мне никогда больше не будет хорошо. А ведь я решила — будь что будет. Отважилась! И перестала сопротивляться.

— Дай себе время забыть, Лоис.

— Я… тебя… люблю, — всхлипнула она жалобно и протестующе.

— Ты слишком рано пришла ко мне.

— Я тебя хотела.

— Все еще впереди.

— Не у меня. Я не могу отключить память. Всегда будут всплывать воспоминания о том, что он проделывал со мной.

Я закинул руки за голову и погрузился в размышления. Ситуация, конечно, трогательная. Трепетная душа, которую отмыли, отскоблили, зашпаклевали и спрыснули духами, жаждала теперь награды за пережитые муки. Награды, достойно завершающей историю ее чудесного спасения.

Тогда, в темноте Джуниор Аллен лишь издевался над Лоис, мгновенно растоптав все ее чувство собственного достоинства, столь необходимое каждой женщине. Но Лоис упорно берегла свой дар, дар любви и нежности, и теперь мечтала осчастливить им меня. Однако он вдруг оказался кучей дерьма, упакованного в яркую блестящую обертку. Лоис слишком рано захотела отрешиться от прошлого, а я постарался, чтобы первые же мои прикосновения разочаровали ее: чем быстрее она столкнется с этой проблемой, тем менее тяжелыми будут последствия. Но хотел бы я знать, что легче: узнать правду сразу или перенести шок потом?

— Очень, очень плохо, милая Лоис.

— А?

— Печально. Навсегда потерянная и абсолютно безнадежная, с подмоченной репутацией, запятнанная на всю оставшуюся жизнь. Развращенная потаскушка из Кэндл Ки. Господи, какая драма!

Она медленно и осторожно повернулась, сохраняя расстояние между нами и украдкой натягивая одеяло до подбородка.

— Не будь таким жестоким и отвратительным, — произнесла она бесцветным голосом. — Попытайся хотя бы посочувствовать.

— Это кому же? Здоровой тридцатилетней бабе? Не думаешь ли ты, что мне так нужна женщина, что я немедленно наброшусь на любую? Порой, когда я немного глупею или впадаю в депрессию, я поступаю именно так, но потом остается неприятный осадок. А все потому, что я неисправимый романтик и свято верю: отношения между мужчиной и женщиной не должны оставаться на уровне кроличьих инстинктов. Нет, дорогая, кролики нам не подходят. Милая моя, если бы я считал тебя клубком разврата, разве ты задела бы романтические струны моей души? Нет, Лоис, ты чистая и нежная, каждая клеточка твоего тела излучает свежесть и здоровье… А еще ты — очаровательная глупышка.

— Черт тебя подери!

— Я кое-чего не сказал тебе, дорогая. Кэтти избил Джуниор Аллен. По ее словам, он схватил ее одной рукой за горло, а другой молотил по лицу, пока оно не превратилось в кровавую маску. Но она не стала ему мстить — и не потому, что испугалась. Кэтти подумала, что я помогал ей и, значит, тоже буду втянут в судебное разбирательство, а это может нарушить мои планы. Я сравниваю ее беду с твоими неприятностями — и ты на этом фоне выглядишь весьма бледно. Прикинь сама.

Она долго молчала. Я не мог угадать, что она мне ответит, но понимал: приближается тот критический момент, который определит, по какому пути пойдет ее дальнейшая жизнь. И в эту минуту я презирал себя вместе со всеми остальными психологами-любителями, доморощенными мыслителями и кабинетными мудрецами.

— Но я же болела! — проговорила она тонким, несчастным и очень смешным голоском. И тут до меня дошло, что с ней все будет в порядке. Я расхохотался, и вскоре мы уже смеялись вместе. Заливались до слез, как дети, то затихая, то вновь разражались хохотом, и я был страшно рад, что ей не приходится заставлять себя смеяться.

Затем она поднялась, бледная тонкая тень в темноте, отыскала свою прозрачную накидку, завернулась в нее и тихонько выскользнула из моей каюты, осторожно захлопнув дверь. Я услышал шум льющейся воды и увидел под дверью полоску света. Через некоторое время он погас. Мне показалось, что я знаю, о чем Лоис сейчас думает, и я ждал. Дверь негромко скрипнула. Застенчивая тень приблизилась ко мне, и все началось сначала.

Часто она замирала. И мне приходилось возвращать ее к действительности. Я был очень терпелив, ласков и мягок. И шептал ей всякие нежности. Наградой мне стал глубокий вздох, вырвавшийся у нее, когда она вслушивалась в свое вновь обретенное и с благодарностью принятое мною тело.

Позже Лоис свернулась клубочком у меня на груди, ее дыхание успокаивалось, сердце стало биться медленнее.

— Ты прелесть, — пробормотала она, погружаясь в сон.

Я бы тоже заснул сразу, если бы смог убедить себя, что все идет как надо. Но мне казалось, что я сам себя загнал в грязный тесный угол. Где кончается ответственность? Вот вы, например, рассылаете калекам ваксу и обувные щетки? Я почувствовал, что стал полновластным хозяином этого маленького спящего существа. Да, экземпляр мне попался великолепный — крепкий костяк, верное сердце и обольстительное тело. Она могла вкусно готовить, безмерно восхищаться мною и страстно любить. Оденьте ее в рубище и бросьте в грязь — все равно она останется истинной леди. С ней не стыдно появиться где угодно.

Но я не был создан ни для такой привязанности, ни для любых длительных и прочных отношений. Я мог только поднять ей дух, продолжать же нашу связь — это значило разбить ее любящее сердце. Через некоторое время она, конечно, поймет, что прогадала, но будет уже поздно…

Крошечные божки иронии должны смеяться, плакать и кататься в корчах на своем Олимпе, взахлеб рассказывая друг другу по ночам о некоторых изумительно бессмысленных мужчинах.

Глава 10

Я не представлял себе, какой она будет утром. Я лишь надеялся, что не увижу ее надутой, ребячливой или застенчивой. Когда я переступил порог камбуза, она разливала по стаканам сок и повернулась, подставив щеку для поцелуя, словно осознала, что это ее долг. Легкий кивок темноволосой головки, быстрый оценивающий взгляд чуть раскосых глаз.

— Температура и пульс в норме, пациент просит есть, — отрапортовала она.

— Чего?

— Клиника доктора Макги. Утренний доклад.

— Болтушка.

— Так точно.

Завтрак прошел в молчании, но без напряжения.

После второй чашки кофе она внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Меня волнует, что я доставляю тебе хлопоты, Трэв.

— А уж меня это как волнует!

— Спасибо тебе за терпение и участие. Ты завоевал Премию Лоис.

— Добавляю ее к своим прочим наградам.

— Я любовалась с палубы рассветом. Было здорово, с зарницами. За это время я все обдумала — и пришла к выводу: пока в моей душе не выросло что-то большое и важное — не стоит пытаться это отдавать. Иначе получится просто ерунда.

— Утром я что-то плохо понимаю некоторые слова.

— Если в будущем возникнут какие-нибудь осложнения, я обязательно поставлю тебя в известность.

— Звучит серьезно.

— Но если ничего такого не произойдет, то даже не пытайся догадаться о моих мыслях. Прошлой ночью я набиралась уверенности в себе. Заранее.

— О’кей.

— Допивай кофе и пойдем, поглядим, сколько сил я потратила на твою посудину.

Проделанная работа безусловно была достойна искреннего восхищения, которое я поспешил выразить. Потом я погнал Лоис со всем ее купальным барахлом на берег. Через три минуты она вернулась, чтобы уведомить меня: она уже выздоровела и потому не может обещать, что отныне в ее жизни не будет ни одного романа. Лоис небрежно прошествовала в сторону пляжа, сверкая зеркальными солнечными очками и покачивая изумительными бедрами. Она казалась совсем юной, и в то же время древней, как море, по берегу которого шла.

Телефонист разыскал Гарри в Нью-Йорке, методично обзвонив всюду, где мог появиться мой приятель.

— Я отвечу на твой вопрос, приятель, — сказал он. — И ответ, похоже, будет утвердительный. Несколько месяцев назад то здесь, то там стали всплывать разные симпатичные вещицы, те самые, которые ты мне описал, один к одному, как по страховому полису. Совпадение просто классическое. Но мне сказали, что камешки чистые. Все азиатские компании с раздутыми штатами сотрудников, имеющих право подписи, скупают такие вещи, уменьшая прибыль своих клиентов. Так вот, эти перекупщики болтались повсюду, появлялись на Уолл-стрит, и каждый приносил понемногу. Сейчас почти все эти штучки уже в руках лучших семейств, и ты можешь увидеть, как одна из них рекламируется в качестве подарка в «Нью-Йоркере», на восемьдесят первой странице, прямо как щипцы для завивки последних моих трех волосинок. Кто-то неплохо заработал на этом деле. Коллекция была отличная, высший класс, вещичек 10 или 15. Что же касается источников, парень, то я поймал словечко здесь, словечко там, и везде говорят об улыбающемся грубоватом человеке. Он совсем не дурак, время от времени заходит к посредникам, продает камни без спешки и за очень приличные деньги. Обещает, что скоро принесет много новенького.

— И сколько он пока что выручил?

— Не меньше 40 тысяч. Это жутко выгодный товар, парень. А теперь тот мужик будет ждать, пока не появятся доказательства, что камешки не горячие. Конечно, когда требуешь в уплату наличные, цена немного падает, но он стравливал покупателей и проворачивал все очень лихо.

— А ты мог бы так же ловко пристроить подобный товар? Пять процентов за хлопоты.

— У меня прямо захватывает дух. Я сумею проделать все намного лучше. Но за десять процентов.

— Если товар будет, договоримся.

— Не бросай слов на ветер. А то мое старое сердце не выдержит.

— Гарри, ты можешь достать мне страз[4] большого голубого звездного сапфира такого размера, чтобы ювелир на миг остолбенел?

— У нас есть только два вида стразов. Очень плохие и очень хорошие. Но хорошие стоят дорого.

— Сколько?

— Как сторгуешься.

— Ты можешь продать или одолжить мне один такой и переслать по почте?

— Хочешь, чтобы я засветился? Это очень вредно для здоровья!

— Ничего такого в мои планы и не входит.

— Ну, возможно, я и сумею все это устроить.

— Не сомневаюсь. Я же тебя знаю! Ты сможешь организовать все сегодня?

— Дорогуша!

— Мне очень не хочется обращаться к кому-нибудь другому, особенно если потом у меня появятся настоящие камни.

— Заметано.

Повесив трубку, я раскрыл «Йеллоу Падж» и принялся изучать список компаний, поставляющих судовое оборудование: весь этот нескончаемый поток бронзы, меди, хрома, фибергласа, дерева, капитанских фуражек, военно-морских нейлоновых линей и прочих поблескивающих и мигающих, работающих и неисправных предметов, а также насосов, занимающих невероятно много места. Образцовая яхта должна выглядеть так: кубрик обшит панелями из тикового дерева и в меру заполнен загорелыми красотками, а капитан Орлиный Глаз стоит за штурвалом, твердой рукой проводя «Милую крошку» между торчащими вверх половинками разведенного моста. В это время на обоих берегах скапливается сотня автомобилей, ожидающих на солнцепеке, когда же проклятый мост наконец опустится. И водители провожают злобными взглядами медленно проплывающую мимо них, полную ленивой неги секс-экспозицию, которую вывезли на веселую прогулку крепкие, смуглые парни, поигрывающие мускулами на палубе.

Но на самом деле все обычно выглядит несколько иначе: прелестная «Милая крошка» болтается в зоне противной мелкой зыби, на палубе визжат обгоревшие девицы, а герой-шкипер хватается промасленными руками за гаечный ключ явно неподходящего размера и изрыгает что-то нецензурное в адрес всех дьяволов океана, опустошающих его кошелек и съедающих его морскую страховку.

Но автомобили все равно должны стоять и ждать.

Однако, если у тех, что живет на суше, есть возможность выбора, те, чьим домом стало всего лишь сорокафутовое судно, почти лишены свободы маневра.

Итак, я около часа потратил на звонки, задавая собеседникам один и тот же вопрос: обслуживали ли они яхту «Плэй Пэн»?

Полученные ответы не оставили мне никаких надежд на то, что Аллен пришвартовал свою посудину где-то в районе Милли О’Бич. Чего-то я недоучел, и теперь приходилось опрашивать все конторы на побережье.

Лоис вернулась с пляжа. Я, весь взмокший, сидел у телефона. Она медленно приближалась ко мне, слегка порозовевшая, с тонким налетом соли на волосах, держа в руке какую-то безделушку, прикрепленную к узкому пальмовому листу, — трогательно невинную, маленькую очаровательную белоснежную ракушку. Голосом, слегка пьяным от солнца и жары, она произнесла:

— Это, похоже, первое совершенное творение, которое мне довелось увидеть! Крошечный белый домик, чей хозяин умер или слишком вырос. Почему вещи выглядят такими чистыми и значительными? Ведь ничего особенного, мелкие штучки…

Я присел на стул, проклиная телефонные звонки.

— Что случилось? — спросила она, невзначай коснувшись бедром моего плеча. Это вышло вроде бы совершенно непроизвольно, и она тут же отстранилась, словно испугавшись самой себя.

— Где, по-твоему, мог пришвартоваться Джуниор Аллен?

Она устало шагнула к диванчику и присела на покатый краешек.

— В небольшом местечке. Где нет крупных яхт. Мне кажется, ему нравится, когда его судно выглядит самым большим… Там, где можно пополнить запас топлива и перезарядить аккумуляторы. И где свято блюдут право частной собственности. Он предпочитает узкие длинные причалы и пристает поблизости от главного дока.

— Я уже обзвонил все такие места.

— Но ведь после случая с миссис Кэрр он, наверное, скрылся?

— Похоже на то. Но где он стоял до этого? Он же не рассчитывал, что дело так повернется. По-моему, он снялся с якоря, опасаясь, что она обратится в полицию.

— И подался назад, на Багамы?

— Не исключено. Я думал, мне удастся разузнать, где он был, расспросив всех вокруг, и потом вычислить, куда его понесло. Он когда-нибудь делился с тобой своими планами?

— Как-то обмолвился о том, что собирается проплыть вдоль побережья до Техаса.

— Уже что-то.

— Трэв, ты знаешь, он мог поставить судно в частном доке, как швартовался раньше у меня.

— Тоже неплохая подсказка, — усмехнулся я.

— Ты меня сам спросил, а я только пытаюсь тебе помочь.

Лоис изучающе поглядела на меня. Она была венцом эволюции, продолжавшейся шестьдесят миллионов лет. У природы было много экспериментов, случайных проб и тупиковых ветвей. Например, огромные чешуйчатые ящеры с крохотным мозгом так и вымерли, не достигнув более высокого уровня развития. Хотя акулы, скорпионы и тараканы, все эти живые реликты прошлых лет, неплохо существуют и сегодня. Свирепость, злоба и коварство — полезнейшие качества для существ, которые стремятся выжить. А сидящий передо мной представитель класса млекопитающих, казалось, вовсе не имеет качеств, необходимых для выживания. Эту женщину доконает одна ночь в болоте. Но за хрупкостью Лоис скрывалась невероятная стойкость. Джуниор Аллен занимал на лестнице эволюции гораздо более низкую ступень: он недалеко ушел от древних обитателей пещер. Лоис и Джуниор были двумя крайними точками, между которыми располагалось все остальное человечество. Если эта тенденция сохранится, мы будем размножаться и развиваться, стремясь к большей душевной тонкости и постепенно уходя от морали троглодитов. Но слишком уж много семян разбросал вокруг Джуниор Аллен…

— Найди мне эту яхту, — попросил я Лоис.

— Что ты имеешь в виду?

— Каковы ее особенности или хотя бы общие приметы. Я должен знать, чтобы суметь вычислить эту посудину?

Лоис медленно встала и в задумчивости отправилась принимать душ. Мне уже было известно, что это подбадривает ее. Она старалась вычеркнуть из памяти все, что касалось самого страшного периода ее жизни, а я принуждал ее мысленно возвращаться к нему… За это я получу туманные обрывки впечатлений, удерживающиеся в затуманенном алкоголем сознании…

Вдруг она влетела в салон, завернувшись в одну из моих голубых купальных простыней словно в сари, с белым полотенцем вокруг головы. Лицо Лоис выглядело худеньким и решительным, его черты стали еще тоньше и нежнее.

— Я вспомнила последнее путешествие, — проговорила она. — Не знаю, важно ли это. Мы остановились у какого-то причала в Майами. Я даже не могу вспомнить, как он назывался. Что-то случилось с генератором. Аллен все жаловался, что тот шумит. Ремонтники открыли палубные люки, залезли в трюм и долго там копались. А потом сказали: потребуется много времени, чтобы достать деталь, которая нужна Джуниору. Это его взбесило. Но он подтвердил заказ и заплатил деньги. А просил он какую-то новую модель, только-только поступившую в продажу.

Она присела рядом, и мы стали просматривать «Йеллоу Падж». Она пробежала кончиком тонкого пальчика по моему списку и остановилась возле одного названия.

— Это!

«Робсон Рэнд между Игмановским шоссе и Диннер Ки. Стоянка яхт, продуктовые и промышленные склады». Ни много, ни мало.

— Может, он еще там не появлялся? — тонким голосом проговорила она, вздрогнув. — Я боюсь, Трэв. Надеюсь, он уже побывал там, забрал генератор и отчалил. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь нашел его.

Купив Лоис перекусить, я отправил ее назад на яхту, а сам вскоре припарковал «Мисс Агнес» в Робсон Рэнд. Даже при экваториальном штиле это было неспокойное местечко. Склады казались набитыми битком. У берега я увидел длинные крытые причалы и две стоянки для мелких суденышек.

Магазин размещался в большом металлическом ангаре. Шум пил, паяльных ламп и прочих инструментов создавал рабочую атмосферу даже в субботний полдень, но мне подумалось, что работает лишь дежурная бригада. На территории маленького порта было много стапелей, лебедок, рельсов для спуска судов на воду и прочих приспособлений. Офис располагался напротив магазина, возле грузового дока.

Там одиноко сидела девица, рыжая, полная, с незапоминающимся лицом и слегка косящим глазом.

— Мы еще не открылись, — заявила она.

— Я только хочу узнать, поступил ли выписанный нами генератор.

Она вздохнула, как будто я послал ее пешком в Далут.

— Кто заказчик? — и снова тяжелый вздох.

— А. А. Аллен.

Она встала, подошла к картотеке и стала быстро перебирать карточки.

— Для «Плей Пэн?» — опять вздохнула девица.

— Верно.

Девица выдернула карточку и неодобрительно посмотрела на нее.

— Заказ принят 2 июня. Заказан «Колер-6,5-А-23». Но ведь он должен поступить только на днях!

— А разве у вас не отмечено, когда придет агрегат?

— День поступления мы не указываем в карточке. — Она вздохнула. — Все, что я могу сказать, мы еще ничего не получили и не устанавливали!

— А у вас отмечено, кто принимал заказ?

— Конечно. — Девица снова вздохнула. — Мистер Викер. Его сегодня нет.

— Джо Викер?

— Нет, Говард Викер. Но все зовут его просто Хэк.

— Вы ведете учет судов, которые находятся у вас на стоянке?

— Конечно, мы ведем учет судов, которые находятся у нас на стоянке. Внизу, в помещении офиса.

— Конечно же, вы ведете учет кораблей, которые находятся у вас на стоянке. Внизу, в помещении офиса. Огромное спасибо, — сказал я, вздыхая и повторяя ее манеру передразнивать посетителя.

Она смутилась.

— Извините, кондиционер барахлит и телефон все время трезвонит. Люди без конца заходят. — Она опять тяжело вздохнула.

— Я тоже прошу прощения. Не унывай, Рыжик!

Она улыбнулась, подмигнув мне косящим глазом, и отправилась назад оглушительно стучать по клавишам пишущей машинки.

Из прохладной забегаловки я позвонил единственному человеку, значившемуся в моем списке, Говарду Викеру. К телефону подошел ребенок и сказал:

— Привет.

Что бы я ни говорил, он продолжал повторять тоже самое. Я умолял его позвать папочку, а он отвечал «Привет». Но вдруг ребенок издал гневный вопль, и я услышал раздраженный женский голос:

— Хэк вышел. Не кладите трубку.

Ребенок тут же схватил ее и снова стал потчевать меня своими приветами. Кошмар!

— Да, — рявкнул Викер.

— Простите за беспокойство, я знаю, что у вас выходной. Мне сказали, что вы устанавливали «Колер-6,5А-23» на сорокафутовую яхту, и я хотел уточнить, как он работает.

— Что? А! Я не понял, о чем вы. Это хорошая машина. Если для нее есть место и вы не расходуете больше 700 ватт, она будет работать, как часы.

— Я имею в виду шум, вибрацию…

— Все в норме. Вы говорите о яхте «Плэй Пэн»?

— По-моему, она называется именно так.

— Мы получили генератор в прошлый понедельник или вторник, но до сих пор не установили его. Клиент несколько раз звонил и просил об отсрочке. Я думаю, на неделе он опять свяжется с нами. Потом пригонит яхту, и мы возьмемся за дело. Если вы интересуетесь, как ставят эту штуковину, можете понаблюдать.

Я подумал, что девица в конторе даже не удосужилась посмотреть внимательно карточку, раз они получили агрегат.

— А вы, что хотите сменить генератор? — спросил Викер. — Что у вас сейчас?

— Старый дизельный «Самсун-10-KW». Развалюха, да и ревет сильно. И слишком большой к тому же.

— Все зависит от максимального уровня, не исключено, что ваш «Самсун» еще можно подправить.

Я заверил Винкера, что буду чрезвычайно благодарен, если он сообщит мне о прибытии «Плэй Пэн». Надо лишь позвонить в Лодердейл. Он обещал и записал номер.

— Эта канитель долго не протянется, правда? — на прощанье спросил у него. — «Плэй Пэн» где-то поблизости.

— Да, насколько я знаю. Они в курсе, что агрегат уже получен.

Назад я отправился в послеполуденный зной. Небо потемнело и стало ядовито-синим. Потом хлынул ливень. С небес низвергались струи и потоки, сверкали розоватые молнии… Вода поднялась до колен, серебрясь в зеленых, сгустившихся раньше времени, сумерках.

«Мисс Агнес» ждала меня на прежнем месте. Она гордо противостояла ударам стихии, позволив мне вновь сосредоточиться на поисках Джуниора Аллена. Судьба держала его, как и большинство малолетних преступников, стучащихся в двери какого-нибудь «Фонда Боба Адамса», на коротком поводке. Она вцепилась в него железной хваткой. На том тщательно задокументированном пути, по которому мы довольно неравномерно движемся от первого взвешивания до последнего прощания, лишь самый умный и хладнокровный человек может попробовать прокатиться на халяву в обнимку со своей удачей. А Джуниор Аллен — жалкая шпана. Может, он и не дурак, но рассудительности ему явно не хватает. Было глупо возвращаться в Кэндл Ки, чтобы похитить и изнасиловать одинокую женщину, у которой он не вызывал ничего, кроме отвращения. Избиение Кэтти — тоже идиотская выходка. Показывать драгоценности маленькой карибской девчонке мог только бесшабашный и до тупости самоуверенный человек. Он был заносчивым морячком с деньжатами в кармане, но если и впредь намерен оставаться столь же беспечным, недолго ему наслаждаться богатством, да и жизнью тоже. Ему просто потрясающе везло. Его жертвы, сколько бы их ни было, держали язык за зубами. Но вдруг какая-нибудь новая жертва окажется менее покорной? Тогда в дело вмешается полиция, и я не успею осуществить свой план…

Желтые лучи солнца пронзили сумрак, дождь кончился. Я отправился в больницу. Сегодня Кэтти смотрела на меня уже обоими глазами, ее рот приобрел знакомые очертания. Чуки принесла ей какие-то симпатичные обновки. С разрешения медсестры Кэтти перебралась с кровати в кресло-каталку, и я повез ее в солярий, который размещался в конце коридора.

— Завтра меня выпишут, — сообщила она.

Я пододвинул стул поближе к ее креслу. Старые синяки стали теперь зелеными и желтыми. Но опухоль по-прежнему не позволяла карим глазам полностью раскрыться.

— Возможно, я скоро встречусь с ним, Кэтти.

— И что ты будешь делать?

— Импровизировать.

— Было бы просто замечательно, если бы ты сумел прибить его, не влипнув при этом сам.

— Не думал, что ты такая жестокая.

— Жестокая? Ничего подобного. Но если мужик тебя так отделает, то лучше ему умереть заранее. Я была круглой дурой, Трэв. Даже после всего случившегося я еще на что-то рассчитывала. Надеялась: вдруг он понял, что ему лучше быть со мной? Глупо, да? Я от самой себя скрывала, что хочу этого. Но когда он молотил меня тогда в темноте, затащив в такое место, где никто ничего не услышит, он невольно сделал доброе дело, хотя чуть не забил меня до смерти. Я увидела его лицо, когда он волок меня к свету: знаешь, он улыбался… Так что мозги он мне прочистил на славу!

— Аллен приходил на представление, чтобы найти тебя?

— Об этом он мне не доложил.

— А ты как думаешь?

— По-моему, это была случайность. Здесь не так много заведений с летними шоу; любой знакомый Аллена мог, проходя мимо, заглянуть к нам — и так же удивиться, встретив Джуниора, как изумилась я. Трэв, будь с ним осторожен. Он опасен, как мерзкая болотная тварь!

— Постараюсь.

— Мне кажется, он долго не протянет, и я не хотела бы, чтобы он утащил тебя с собой… По-моему, когда его засадили на пять лет, у него что-то случилось с головой. Или с душой. Что-то в нем умерло. Ну, что-то такое, что есть во всех нормальных людях. И он очень коварен. Он, должно быть, сумел провести моего папочку, а тот, говорят, сам был хитер как лис.

Кэтти задумчиво посмотрела на меня.

— Я думаю, ты тоже хитрый. По твоему лицу ничего не поймешь. Но все же будь с ним осторожен, как с ядовитой гадиной.

На «Дутый флэш» я вернулся к половине седьмого. Ливень превратил закат в великолепное зрелище. Приятный восточный ветерок расшевелил народ. Группки подтягивались к своим судам и лениво перебрасывались словами, готовясь к воскресной ночи. Бадди Дей, наемный шкипер, служивший на большом катере, владельцем которого была страховая компания «Атлант», загрузил на борт с десяток отдыхающих девиц из офиса. У Бадди было всего два помощника, и они явно нуждались в подкреплении. Он пытался привлечь меня, но я вежливо отказался. Бадди сказал, что его пассажирки очаровательны. Девицы действительны были навеселе и все время хихикали, глядя по телевизору какую-то комедию. То, что Бадди называл грозой, лишь пролило на это стадо благотворную свежесть. Мне показалось, что если я подойду чуть ближе, секретарши с визгом втащат меня своими цепкими ручонками на судно. Они целый год вкалывали, предвкушая сладостный отпуск.

Я заспешил к своей шаланде. Несмотря на все мои попытки, дверь никак не открывалась, и я уже решил, что мне не суждено попасть внутрь. Когда Лоис все же открыла, она, увидев меня, рухнула на диванчик и зарыдала.

— Что случилось?

Судорога исказила лицо Лоис, и она прошептала:

— Он здесь.

— Джуниор Аллен?

— Он меня видел.

Она была слишком расстроена и говорила бессвязно, но я все понял. Она отправилась в магазинчик купить мне небольшой подарок. Прошла между газохранилищем и маяком и у заправки наткнулась на «Плэй Пэн». Джуниор Аллен выпрямился, вгляделся в нее, оскалился — и тут она убежала.

— Он не преследовал тебя?

— Нет, не думаю.

— Аллен был один?

— Нет.

— С кем?

— Не знаю. Молодежь. Трое или четверо. Не помню. Я видела только его.

— В котором часу это было?

— О-около половины шестого, по-моему.

Глава 11

Уилли Лазер — один из моих шапочных знакомых. У него большие зубы и большие ноги. Он ненавидит наш климат, наше правительство и свою жену. Тяжкий груз ненависти доставил ему больше горестей, чем радостей. А внешне Лазер похож на Фрэнка Синатру — будто с того содрали кожу и натянули на Уилли. Я знал, что он уходит со службы в шесть, с час пьет пиво, чтоб не идти домой, и помнил, где его можно застать. В баре я подсел к Уилли. Он тупо уставился на меня, с трудом узнавая. Пивной час был на исходе. Я слегка подхлестнул его память.

— «Плэй Пэн», «Плэй Пэн»… А, я видел сегодня эту посудину.

— Сорокафутовая яхта, белая палуба, серый корпус с голубой полосой. Капитан — крепкий загорелый парень со светлыми вьющимися волосами, маленькими голубыми глазами и широкой улыбкой.

— Ну.

— Я хочу выяснить, где она причалила.

— Господи, Макги, откуда мне знать?

— Но ты запомнил его?

— Он платил.

— Зашел после пяти?

— Ну.

— Что за люди с ним, Уилли?

— Симпатичные ребята.

— Путешествующие студенты колледжа?

Некоторое время Лазер смотрел сквозь меня.

— Я знаю одну девицу.

— Из этой компании?

— А о чем же, черт возьми, мы толкуем? Да, одну из них. Видел местечко над мостом справа, там потом понастроили домов? Этот район называется Чарли, ресторанчик «Ша-Бруа».

— Да, представляю.

— Я встречал ее там. Официантка. Молодая девчонка. Они прикалывают к блузкам маленькие карточки с именами. Ее зовут так забавно… Вспомнил… Дилин. Я не сталкивался с ней уже пару месяцев. Запомнил ее, ведь она разревелась, когда принесла мне совсем не то, что я заказывал.

Это было все, что удалось выжать из Лазера. Я поспешил назад к Лоис. Она держала в руке стакан бурбона; по виду напиток больше походил на охлажденный кофе. Лоис потерянно улыбнулась сквозь слезы, подняв на меня остекленевшие глаза. Я отобрал у нее стакан и повел ее в каюту. С тихим измученным стоном Лоис тяжело отшатнулась от меня. Я положил ее на кровать и снял с нее туфли. Через три минуты она сонно засопела. Я запер дверь и отправился на охоту за Дилин.

«Ша-Бруа» провонял горелым маслом. Она больше там не работала. Но осталась ее подруга Марианна, симпатичная особа с заячьей губой, из-за которой девушке никак не удавалось закрыть рот. Пожалуй, ей было лет девятнадцать. Убедившись, что я не полицейский, она согласилась поговорить со мной в подсобке.

— Ди уволили, когда поменяли управляющего. Прежний все время таскал ее на склад. И в конце концов кто-то об этом всем растрепал. Я сказала ей, что она ведет себя неправильно. Потом она работала еще в нескольких местах, но недолго, а затем куда-то пропала. Но недавно я ее встретила. Не знаю… Есть вещи, которые дурно пахнут, понимаете? Веселая жизнь — это разумеется, здорово, но порой она становится очень и очень горькой… Однажды Ди явилась ко мне с человеком, который годился нам в отцы. Понимаете? Она брала у него деньги! Сама мне их показала. Я спросила, что я обо всем этом думаю? А думаю я, что раз она влипла в скверную историю, так пусть хоть меня не втягивает! Не могу я на это спокойно смотреть, понимаете?

— Где она живет?

— Если не переехала, — она часто переезжает — то в «Цитрус Инн». Это прямо напротив дирфильдского пляжа, что-то вроде гостиницы, такой старый и грязный дом. Там Ди и обретается, в номере 2А, вместе с девицей по имени Корри; во всяком случае, так было, когда ее выгнали с этой работы.

Больше Марианна не могла говорить со мной. Она выскользнула из подсобки, разглаживая бело-голубую форменную нейлоновую юбочку. Похоже, она поняла, какие выводы я сделал из нашей беседы, и выглядела чуточку расстроенной. Ее крепко сбитая фигурка благодаря длинной шее и небольшой изящной головке казалась более хрупкой, чем была на самом деле. Если присмотреться, эта девушка была ничего, особенно ее красивые шелковистые русые волосы.

— Не впутывайте меня в это дело с Ди, — попросила она на прощание, остановившись в дверях, — не думайте, я не наговариваю на нее. Просто в юности у нее был один очень неудачный роман.

— А сколько ей сейчас?

— О, уже двадцать.

Она в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Девушке хотелось закончить разговор какой-нибудь значительной фразой. Как в телесериалах. Она облизнула маленькую заячью губку, закрыла глаза, раздула ноздри, изогнула спину, наклонилась и просипела:

— Скоро увидимся, а?

— Обязательно, Марианна, обязательно.

Храни их Господь, этих трогательных зайчиков. Им нет места в нашем беспокойном мире. Они ждут прекрасного принца, а их пустоватые, прыщавые кавалеры, окончив университеты, немедленно сталкиваются с проблемой переизбытка квалифицированной рабочей силы и с необходимостью бороться даже за должность рассыльного в супермаркете. Зайчики трудятся, чтобы выжить и имеют лишь то, на что смогли заработать; все их достояние — безделушки и мелочевка, купленная в лавках и кафешках. Они болтают о моде и дорогих украшениях и мечтают о незнакомце, который вытащил бы их из этого мерзкого болота, отравленного безработицей и инфляцией, поделился бы с ними сладким куском своего пирога, осчастливил бы крохами и непринужденно ввел бы в тот круг, представители которого обитают в шикарных домах и после каждой трапезы причесываются перед роскошными зеркалами.

Но большинство тоскующих женщин-зайчиков выходят замуж за недотеп и держатся на плаву лишь благодаря работе. Вскоре они обнаруживают, что их мечты разбиты. А зайчики выросли с мыслью о том, что если ты улыбчив, честен, симпатичен и дружелюбен, значит мир твой, со всей этой сменой блюд, круглосуточным обслуживанием, визитными карточками, друзьями к обеду, кухонным комбайном, цветными фотографиями детей и идеальным воплощением верного рыцаря с улыбкой и рассуждениями в стиле Рока Хадсона. С такими представлениями зайчики — сияющие, самоуверенные, ничему не обученные — и вступают в скрежещущую и гремящую шестеренками жизнь, а через несколько лет понимают, что нужно обламываться и черстветь, никому не доверять и всех ненавидеть. И их чистые сердца превращаются в руины и трущобы. Боже, благослови зайчиков! Ведь это новое поколение людей, а мы не оставляем им места рядом с собой. Заманиваем их надеждой, словно морковкой, а потом заявляем: прости дружище, тебе ничего не досталось! И школы, где мы не преподаем им искусство выживания, столь дивно разукрашены, что им никогда уже не жить в таких домах. Их ждет, скорее всего, печальный конец — какая-нибудь неизлечимая болезнь…

Я ехал вдоль берега на север среди бесконечного мигания неоновых огней, по обетованной земле, давно превратившейся в асфальт и густо засыпанной вечным листопадом целлофана, конфетных фантиков, обрывков билетов, оберток, резины и прочего мусора. Одна из подружек Джуниора Аллена была сейчас искалечена, другая почти спилась. Теперь я искал третью.

Оказалось, что «Цитрус Инн» — старый, построенный в 1925 году трехэтажный кирпичный куб с потрескавшимися и кое-как подновленными стенами, с тремя подъездами, тремя лестничными пролетами и тремя блоками маленьких квартирок, расположенных одна над другой. Здание стояло в тупике, который находился в деловой части города; через дорогу от дома раскинулся большой железнодорожный склад, а рядом с «Цитрус Инн» с одной стороны расположился магазин судовых мелочей, а с другой — заведение «Пиво — Наживка — Лодки» с закусочной, специализирующейся на бутербродах с жареной рыбой. За этими тремя строениями я обнаружил узкий, перегороженный дамбой канал со стоячей водой.

Жильцы «Цитрус Инн» могли пользоваться полуразрушенным доком, примыкающим к дамбе. Я припарковался перед ним и зашагал вдоль неосвещенной стены гостиницы. И тут, взглянув на док, резко остановился, отпрянув в тень. Там стояло три больших темных судна. На одном из них горел свет; тусклые фонари дока позволяли разглядеть правый борт и кубрик яхты, а также спасательный круг с надписью «Плэй Пэн». В кубрике можно было с трудом разглядеть несколько человек. Звучала музыка, слабо доносились ритмы босановы. Какая-то девушка принужденно смеялась. Пронзительный мужской голос прокричал:

— Папаш, мы тут скоро прикончим все пиво, черт меня дери! Кому-нибудь надо сбегать к чертям собачьим, к Барни. Ты что, хочешь вообще заточить нас в своей тюрьме, а Папаша? Или все-таки разрешишь пополнить запасы продовольствия?

Какой-то человек глухо пророкотал что-то ему в ответ, потом заговорила девушка, но ее слова заглушала музыка. Вскоре двое прошли мимо меня к закусочной. Я хорошо разглядел их, пока они карабкались на стенку дока, — рослого парня с бачками и невыразительным лицом и длинноногую неуклюжую девчонку в очках. Поравнявшись со мной, она спросила своего спутника:

— Ты ведь не будешь у них все время мальчиком на на побегушках, Пит?

— Заткнись, Патти. Папаше нравится… Зачем портить ему веселье?

Так я впервые столкнулся с Джуниором Алленом. Впрочем, особо запоминать было нечего. Лишь тень в кубрике корабля, да глухие раскаты низкого голоса. И еще смех. Аллен был единственным, кто там смеялся.

Когда я вернулся на «Дутый флэш», Лоис все еще была в отключке. Я усадил ее. Она тяжело привалилась ко мне головой, по-прежнему не открывая глаз. Я взял ее на руки, перенес на берег и прогуливал до тех пор, пока она не восстановила дыхания настолько, что смогла заныть и захныкать. Она еле плелась за мной, как заигравшийся непослушный ребенок. Но я безжалостно водил ее взад-вперед, пока ее сознание не прояснилось; затем мы сели на скамейку, и она перевела дух.

— У меня раскалывается голова, — заявила Лоис.

— Не удивительно.

— Прости, Трэв. Правда. Но увидеть его… Я так испугалась…

— Или обрадовалась, что появился повод надраться?

— Не будь таким жестоким.

— Просто мне больно видеть, как ты сама разрушаешь все то, чего с таким трудом достигла.

— Больше такого не случится.

— Какого — «такого»?

— Я не знаю. Не хочу, чтобы это повторилось. Но я думаю… он ведь может появиться здесь!

— Не сегодня. Сейчас он занят.

— Что?

Я рассказал ей, где и как разыскал Джуниора. В обществе парня с бачками и трех девиц — Дилин, Пэтти и Корри.

— Из того, что я услышал, ясно: он везет их на Багамы. Эти юнцы думают, что работают у него, и радуются: нашли нежного опекуна! Они зовут его Папашей.

— Неужели эти бедняги не раскололи его?

— Кэтти же не расколола. Да и ты тоже.

— И что ты собираешься делать?

— Завтра попробую с ним встретиться.

— А если они уплывут?

— Не уплывут. На яхте нужно сменить генератор.

— А вдруг они успеют это сделать утром и отчалят?

— Если тебе будет страшно, ты всегда сможешь напиться.

— Опять ты злишься.

— Просто я чуть-чуть в тебе разочаровался.

— Я понимаю. Прости.

— Как твоя голова?

— По-моему, получше. И знаешь, Трэв…

— Что, дорогая?

— Трэв, я такая голодная, что могу съесть эту скамейку.

Когда в субботу утром я выглянул в иллюминатор, мне сразу стало ясно: никуда они от меня не денутся. Был великолепный день, с северо-востока дул сильный и ровный ветер, приводя в движение все вокруг. Волнение, которое начинается на море при таком ветре, может сильно потрепать даже яхту Аллена. Волны достигают порой семи-восьми футов и бывают очень коварными.

Я дождался полудня и отправился в «Цитрус Инн». Комната 2А находилась на втором этаже, в центре здания. На мне была летняя модификация парадного костюма: майка, слаксы цвета хаки, бейсбольная шапочка, парусиновые туфли. Изобразив на лице сладкую улыбочку, я выставил вперед бутылочку хорошего бурбона в коричневом бумажном пакете. Потом я пару раз постучал в украшенную затейливой резьбой старую деревянную дверь. Девичий голос раздраженно прокричал в ответ:

— Минутку!

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на миллиметр с четвертью, и я увидел взъерошенные черные волосы, кусочек загорелой кожи и холодный недружелюбный зеленый глаз.

— Чего надо?

— Я ищу Дилин.

— Ее здесь нет.

— Вы Корри?

— Черт возьми, а вы кто?

— Друг ее подруги.

— Какой такой подруги?

— Марианны, она работает в «Ша-Бруа».

— У этой девки нет друзей.

Если бы я попросил ее о чем-либо или извинился, она бы захлопнула дверь. Но я просто стоял и улыбался: именно так всегда надо вести себя в решающий момент.

Если ты хорошо выглядишь, не суетишься и демонстрируешь легкое равнодушие к собеседнику — это интригует. В случае с Корри мне повезло больше, чем я рассчитывал, и грех было не воспользоваться ситуацией. Не стоит продолжать приставать к человеку, настроенному подозрительно и враждебно, тем самым ты только усиливаешь его антипатию к себе. Я не стал наседать на Корри — и вскоре ее глаз смотрел на меня уже с меньшим недоверием.

— И что же такое случилось с Марианной, что вам понадобилась Дилин? Что-то я не врублюсь…

— Не хочу смущать тебя, Корри.

— И чего же это меня так смутит?

— Я встречал Дилин в разных местах, но все никак не мог понять, что она за человек. А потом она пропала, и я подумал, что Дилин уехала из города. Стал расспрашивать Марианну, а та сказала, что, может, она здесь. У меня выдался свободный денек, вот я и решил заглянуть сюда, — вдруг увижу ее. Но если она так же приветлива, как ты, отправлюсь-ка я лучше домой…

Корри разглядывала меня примерно секунд десять.

— Подожди минутку, — буркнула она наконец и закрыла дверь. Снова девушка появилась минут через пятнадцать. Она растрепала стоявшие торчком волосы так, что они стали похожи на японский парик, и накинула поверх купальника пляжный халатик. Черно-белый закрытый купальник плотно обтягивал ее фигуру, но черный цвет слегка полинял, а белый испачкался. В целом Корри была ничего, хотя ее немного портили полноватые бедра и бульдожья челюсть. Она прикрыла за собой дверь, улыбнулась мне и сказала:

— Ты прямо великан, а? Имя-то у тебя есть?

— Трэв.

— На катере твоя Дилин отсыпается. Ее полночи тошнило с пива. Пошли, я тебе покажу.

Я двинулся за ней по короткому коридору к окну, выходившему на склад. Девушка в очень открытом бикини лежала на матрасе на крыше каюты «Плэй Пэн». Я взглянул на нее из-за плеча Корри. Та лукаво посмотрела на меня.

— А тебя можно понять. Недаром ты на нее так уставился. Она неплоха, а?

— Восхитительна.

— Но если ты пришел сюда за ней, то можешь нарваться на неприятности. Она теперь подружка хозяина яхты.

— Здесь много яхт. А кто владелец этой?

— Взрослый парень. Фамилия его — Аллен, мы прозвали его Папашей. Мы поплывем на этой лодке далеко-далеко, аж на Багамы. Поверишь, он сказал, что трудно было найти людей и сколотить команду! Это, оказывается, чертовская проблема. Но судя по тому, как идут дела, ей придется расплачиваться натурой.

Корри повернулась ко мне, встав в стандартную позу фотомодели, этой миниатюрной машинки для демонстрации вещей, и глянула на меня с еле уловимым намеком.

— Ну?

Корри предлагала мне полюбоваться ей, что я и сделал, а затем сказал:

— Тебе нужно сообразить, когда лучше выйти из игры. Иначе можешь остаться не у дел.

— Вообще-то, — протянула она, — мне жаль, что я тебе огорчила. Я имею в виду Ди.

Это была маленькая скрытая игра оценок и одобрений, призывов и атак. Она свела ее к единственному ответу, который жаждала услышать от меня, чтобы хоть немного самоутвердиться. И я отреагировал так, как она хотела:

— Если бы ты, Корри, загорала там внизу, а Ди была бы здесь со мной, вот тогда я действительно огорчился бы.

Корри ухмыльнулась, просияла, подхватила меня под руку и потащила в док.

— Эй, — крикнула она.

Дилин, похожая в огромных темных очках на сову, села и уставилась на нас.

— А где все? — поинтересовалась Корри, когда я помог ей забраться на борт.

— Папаша разгружает машину Пита. А Пит пошел разузнать, достал ли Митч мотор для маленькой лодки. С Пэтти все в порядке?

— Какое там! Валяется наверху как бревно.

Дилин поднялась с матраса и стала медленно и осторожно спускаться в кубрик. На расстоянии тридцати футов она казалась очень привлекательной — крепкая молодая девушка со смазливым личиком. Но чем ближе она подходила, тем больше бросалась в глаза грубая и неряшливая работа природы, слишком небрежно отнесшейся к своему созданию. Завитки кудрей Ди, напоминавшие цветом оконную замазку, выглядели такими же неживыми, как театральный парик. Резинка крошечных трусиков врезалась в пухлый живот, поглотивший слишком много пива и коктейлей, гамбургеров и хрустящего картофеля. Бедра зримо свидетельствовали о пагубности сидячего образа жизни. Подмышки заросли рыжими волосками, а ноги покрывала давно не бритая щетина; на ногтях алели пятна облезшего лака.

— Дилин, Трэв хочет с тобой поговорить, — объявила Корри.

— А… — протянула Дилин, оглядывая меня.

У нее был большой рот, и я заметил на зубе пятно розовой помады. Она явно ожидала дальнейших объяснений.

— Эта Марианна, которая работает в «Ша-Бруа». Она трепанула ему, что мы здесь, и он пришел. Я рассказала, что мы отправляемся с Папашей в круиз.

Все это Корри прощебетала с самым невинным видом, но смысл ее слов был предельно ясен и сводился к следующему: «Дорогая подруга, Трэв, конечно, притащился к тебе, но я растолковала ему что почем, и он переключился на меня».

Дилин слегка пожала плечами, давая понять, что уловила мысль Корри, и плюхнулась в плетеное кресло, широко расставив ноги и обмякнув на солнце. На ее талии образовалась небольшая складочка жира.

Несколько лет назад она, наверное, была чертовски хороша и даже сейчас, в мерцающем свете ночных огней, среди бутылок, стаканов и пьяного смеха могла произвести обманчивое впечатление юной, свежей, элегантной девушки. И все же облик этой двадцатилетней особы красноречиво говорил о том, что она позволила себе чересчур много веселых поездок и частых посещений темных складов, гаражей и сараев. Все это изрядно потрепало ее.

Тело Дилин словно деградировало одновременно с ее душой, и теперь, тяжелая, мясистая и равнодушная ко всему на свете, она валялась на солнце, нечувствительная к доброте и нежности, словно оказавшаяся в больнице проститутка.

— И как же поживает эта бледная Марианна? — без всякого интереса спросила она.

— Да так, по-старому.

Корри сбросила купальный халат и растянулась на палубе, подложив под голову парусиновую подушку. Девицы перестали изучать меня. Я прошел испытание.

— Даже при таком ветре чертовски жарко, — пробормотала Корри.

— Ну, чем займемся?

— Я подожду, что скажет Папаша.

Корри пододвинулась поближе к Ди, исключая меня из разговора.

— Все было так, как ты и думала? — спросила она.

Ди невесело рассмеялась.

— Даже более того.

— Кто-нибудь хочет выпить? — спросил я.

Они обе повернулись, словно удивившись, что я все еще тут.

— Конечно, — кивнула Дилин. — А чего?

— Бурбон.

— Пойдет, — согласилась Корри.

— Но он запер дверь, когда уходил, — сказала Ди. — Так что нам не добраться ни до льда, но до стаканов… Корри, ты не хочешь слетать за всем этим хозяйством домой?

— Это — к нему, — ухмыльнулась Корри, показывая на меня. — Он принесет все из заведения Барни, правда?

У Барни обслуживали медленно, и он заломил втридорога за чашки, кока-колу и лед. Когда я вернулся на «Плэй Пэн», девушки уже ерзали, поджидая меня и сгорая от нетерпения. Корри, игриво поглаживая мне спину, дала понять, что моя кандидатура одобрена и принята. Мы перебрались под тент, спрятавшись от палящих лучей солнца. Дул легкий ветерок, и в целом погода была вполне сносной. Чуть-чуть захмелев, девицы стали болтать со мной более непринужденно. Мы обсудили их будущее путешествие. Вскоре появился Пит. У него было железное рукопожатие, а ладонь походила на грубую перчатку, набитую горячим песком. Корри отдала ему ключ от комнаты 2А, и он пошел проведать Пэтти. Завязалась дискуссия, стоит ли брать ее в круиз.

И тут на причале возник Джуниор Аллен. Размеренной походкой он приблизился к яхте, перепрыгнул через борт и легко приземлился рядом с нами. На нем была белая спортивная рубашка, белые слаксы, бледно-голубая кепочка. Мне показалось, что ему около сорока. Я не ожидал, что он будет выглядеть столь значительно и достойно. Джуниор был широк и мощен, невероятно мускулистые плечи даже придавали ему некоторое сходство с обезьяной. Это впечатление усиливали слишком длинные, тяжелые, загорелые руки, покрытые татуировками, и короткие кривоватые ноги. Его лицо было смуглым, морщинистым, опухшим, широким, с веселой открытой улыбкой, которая превращала маленькие голубые глаза в раскосые щелки. Улыбка была дружеской и приятной. Я никак не реагировал, пока он оглядывал меня.

— Привет, детки, — проговорил он. Голос Аллена громыхнул железными раскатами. Взъерошив мертвенные волосы Ди своей большой загорелой ладонью, Джуниор поинтересовался: — Кто к нам пришел, дорогуша?

Она вся преобразилась. Стала шаловливой, лепечущей, обожающей его. Этакий хохочущий маленький ребенок.

— Это Трэв, любимый. Он с Корри. Трэв, это Папаша Аллен, владелец этой лодки. Милое у нее имя, правда?

— Очень милое, — ответил я.

Джуниор Аллен был проворен. Он молниеносно схватил и сжал мою руку — не хотелось бы мне, чтобы ее так сжимали — и уставился мне в рот, размалывая косточки пальцев.

— Рад, что тебе понравилось, — заявил он. — Добро пожаловать на борт.

Ален достал ключи и отпер люк, ведущий в кабину. Затем поставил Ди на ноги, шлепнул по голой спине и распорядился:

— Малышка, принеси-ка нам немного водки и приличные стаканы.

Малышка захихикала, изогнулась и послушно спустилась вниз. Джуниор Аллен сел на ее место, пробарабанил пальцами по голой коленке Корри и спросил:

— А чем ты занимаешься, Трэв?

— Да чем придется. Небольшие сезонные чартерные рейсы. Перегоняю лодки на север и юг — на зимнюю стоянку. Умею готовить помаленьку. Немного разбираюсь в технике. В общем, сам увидишь.

Тут малышка принесла бутылку и стаканы, и Джуниор Аллен полностью сосредоточился на выпивке. Потом он одарил меня лучезарной улыбкой.

— Эти ребятки рассказывали тебе о наших планах? Я возьму их четверых и покажу острова. Черт побери, у меня есть лодка, время и деньги. Это самое малое, что я могу предложить.

Не знай я всей подноготной, я бы с готовностью купился на его улыбочки — такую светлую личность он из себя строил. Жалкий придурок, набитый деньгами, заарканенный потасканными прелестями своей малышки и решивший отправиться с ней и тремя ее друзьями в небольшое тропическое путешествие…

— А нельзя ли пополнить список пассажиров? — спросил я, улыбаясь в ответ.

Выражение его глаз сразу изменилось, но улыбка осталась прежней.

— Если Пит и я будем спать на двух койках на носу, это освободит каюту для девчонок. Я, конечно, могу спать и вшестером, но они уж очень сдружились. — Он разразился хохотом. — Прости, но мы не можем включить тебя в список, парень.

— А я, значит, буду пятым колесом в вашей телеге, — горько вздохнула Корри.

— Как это, девочка?

Она холодно взглянула на него.

— Что так трудно понять, Папаша? Ты с Ди, Пит с Пэтти. И старушка Корри. Черт побери, возьми его. Мне же нужно с кем-то разговаривать. Может, и тебе понадобится какая-нибудь помощь.

— Мне никогда не требовались подручные на яхте, — улыбаясь, проговорил он. — И в других делах — тоже, малышка.

— Меня зовут Корри. Это она малышка, Папаша.

Он опять хлопнул Корри по коленке и улыбнулся ей.

— Тебе будет весело, не психуй! И помолчи хотя бы минуту.

— Вечно она скулит, — пожаловалась Ди. — Вечно!..

Появились Пит и Пэтти. И в следующий миг я уже знал, что задумал Джуниор Аллен.

На первый взгляд Пэтти казалась непривлекательной, неуклюжей и очкастой. Девицы и Аллен стали грубо смеяться над ее ночными страданиями. Она отвечала им, дурачась. Сводить все в шутку — вот в чем была ее защита. Я любовался ее высокой, еще не до конца развившейся грудью, обтянутой тканью кофточки; длинными не успевшими загореть, очень красивыми ногами; жеребячьей грацией юного тела; очаровательными серыми глазами, прятавшимися за толстыми линзами очков и твердо очерченным, теплым чувственным ртом… Это была Лоис, но на десять лет моложе и на несколько социальных ступеней ниже. Она сохла по неотесанному и недалекому Питу — свежая, хрупкая и ранимая.

Вот она-то и есть очередная жертва. Придет время, и Аллен возьмет всех четверых за горло там, где им некуда будет от него деться. Впрочем, ему придется приложить немало усилий, чтобы превратить друзей в своих сообщников. Хотя они уже достаточно огрубели. И помогут Джуниору Аллену научить жизни эту смешную девчонку, затащить в страшный омут, где ее уже не спасет никакое шутовство.

Мы выпили. Юные дружки Аллена относились к своему «Папаше» снисходительно. Ди приставала к нему. Корри высмеивала. Пит не обращал на него внимания. А Джуниор Аллен без конца ухмылялся. Но инстинктивно он почувствовал во мне скрытую угрозу. Стоило мне посмотреть на него, и я видел широченную улыбку. А небольшие голубые глаза внимательно изучали меня. Он походил на большого старого кота, милостиво наблюдающего, как резвятся мышки. Ему не нужен был другой кот на этом празднике. Поживы на двоих здесь не хватит. Но я уже узнал все, что хотел.

Отвечая на вопросы Пэтти, Пит объяснил, что они отправятся, как только Джуниор Аллен приведет в порядок яхту. Они захватят новый генератор и спустятся до Майами, где закончат ремонт. Потом двинутся оттуда на Багамы. Путешествие займет дней семь-десять. Папаша оплатит все расходы. А знакомым Пэтти должна сказать, что едет к подружке, которая живет в Джексонвилле. К словам Пита Папаша добавил, что они, вероятно, отчалят во вторник или в среду и не надо набирать с собой много барахла. Все равно придется выбросить.

Перекусив бутербродами с рыбой от Барни, мы переключились на пиво. Часам к четырем наша компания распалась. Пит повел Пэтти домой. Папаша и Ди остались, а я отправился с Корри к ней на квартиру. Это были маленькие темные комнатушки, с высокими потолками. Слишком много слоев краски на стенах, грязные коврики, дешевая мебель вся в пятнах и трещинах, максимально упрощенные удобства.

Весь последний час Корри пролежала, подставив спину солнцу, и сейчас была пьяна от жары и пива. Дома она дала мне полистать альбом — толстенный фолиант, полный ее прелестных романтических фотографий. Я разглядывал снимки полу- и совершенно обнаженной девочки, сделанные не без помощи сложных световых эффектов. Здесь ей на пару лет меньше, решил я. Одни карточки были очень симпатичными, другие — удивительно безвкусными, но на всех повторялось одно и то же: рыжевато-коричневая, подсвеченная сзади выпуклость грудей и бедер и штампованная ослепительно-призывная улыбка влажного рта. Корри пояснила, что приятель фотографа продал кучу этих снимков в магазин. Что ж, вполне возможно. Фигура модели соответствовала стандартам, техника исполнения — то же. После того, как я просмотрел альбом и сообразил, что в ванной давно стих шум льющейся воды, Корри негромко позвала меня. Я шагнул в спальню. Корри опустила желтые шторы, устроив в обшарпанной комнатенке золотистый полумрак. Теперь девушка лежала на кровати обнаженная с черным полотенцем поперек бедер.

— Привет, дорогой, — выдохнула она и улыбнулась так же, как на фотографии, только более вяло.

— Привет, — ответил я.

Нижняя челюсть была у Корри, как у борца. Я с трудом различил еще и сонные зеленые глаза, а также тяжелые загорелые мягкие бедра. Она зевнула и пробормотала:

— Давай немножко позанимаемся любовью, а потом я чуток вздремну, милый.

— Но сначала я, пожалуй, приму душ, — ответил я.

— Конечно. Иди. Но поторопись. У меня такое чудесное настроение, дорогой.

Я прошел в ванную. Там было полным-полно несвежего белья и прокисших купальников, вонь, затхлость, сырость и кругом мыло. Я удивился, не обнаружив плесени на стенах, грибов по углам и папоротника в сортире. Напор воды был слабым, а сама вода — тепловатой. Я вытерся единственным влажным полотенцем, которое смог отыскать. Потом осторожно приоткрыл дверь ванной. Как я и ожидал, Корри задремала, издавая тихий ритмичный храп.

Я тихонько оделся, подкрался к кровати, взял черное полотенце и забросил его в ванную, потом поставил свою пустую пивную банку на пол рядом с кроватью. Уже уходя, я заметил открытку и огрызок карандаша. Быстро написал: «Милая Корри. Ты восхитительна, даже когда спишь. Я позвоню тебе, дорогая». Положив открытку на свободную подушку, я поспешно убрался из квартирки, ухмыляясь, как идиот. Или как Папаша. Но усмешка получилась горьковатой. Эти малышки, проигравшие в кроличьих бегах, потеряли совсем не то, что бесконечные Марианны, которых ты видишь вечерами в магазинах, у касс, в стареньких машинах или в освещенных проходах метро, где они устало покрикивают на противных сонных детей. Дилин и Корри сохранили тоску по лучшему выступлению в Лучшем Клубе. Их фотокарточки могут стать гвоздем чьего-то эротического альбома. Глянул — и пребываешь в приятном возбуждении. Возраст — 20 и 21. От мужиков нет отбоя. Постоянно звонит телефон. У друзей есть друзья. Это тело не изнашивается, парень! И не похоже на то, что разговоры о тебе прекратятся. А ты уже чувствуешь себя немного усталой или немного разбитой — или просто заскучала и потому бросила эту полную фальшивого блеска круговерть. И все — мечта о карьере закончили ничем. И ты изучаешь способы, как получить здесь или там там небольшие подарки. Такие, как этот круиз. Просто дружеские сувениры. Ведь не деньги же! Те, кто берет за свои услуги деньги, то и дело нарываются на неприятности с полицией и все такое прочее. А ты иногда работаешь официанткой. А в остальное время, конечно же, поклонники, свидания, смех и веселье, а если ты поиздержалась, ну что ж приятель с удовольствием одолжит тебе. И есть другие телефонные номера, куда можно позвонить, если нужно подзанять деньжат…

Такова темная, тошнотворная жизнь этих куколок, которые никогда по-настоящему не работали, потому что не научились этому. Скоро они становятся замызганными и неопрятными, а когда юность уходит, то от них почти ничего не остается… Только потухшие глаза и маленькие складочки жира да грустное чувство, что удача отвернулась от них, когда в какой-то миг они не уследили за ней.

Они в седле с 15 до 25, а потом стареют — быстро и безобразно. Это не зайчики, которые так и не нашли себе дома.

Я вернулся к Лоис. Яхту окутало душное голубое марево. Она встретила меня словно благонравная школьница: в коротком матросском костюмчике, голубом с широким белым отложным воротником. Темные волосы Лоис были собраны в тугой пучок. Похоже, она решила посвятить остаток жизни добрым делам, потрясая всех своим благоразумием. Я простил ей все дурацкие выходки, и ее темные глаза вспыхнули. После обеда я рассказал Лоис о круизе и поведал о своих планах. Мы внесли вместе коррективы и проверили мои задумки на прочность. Мы не говорили о завершении операции, хотя конец был предопределен заранее.

Она быстро поцеловала меня на ночь холодными губами, скромно опустив свои темные бездонные глаза.

В постели я вспомнил грубые жесткие руки Джуниора Аллена. За приятной улыбкой этой гадины скрывался волчий оскал. Зверь в маске, на которой намалеван ухмыляющийся рот. Умная, хитрая сволочь, любитель растлевать невинность и опошлять доброту в надежде на то, что это как-то заполнит его собственную пустую душу. И я подумал о той мягкой и нежной женщине, которая находилась рядом со мной. Я скрупулезно поддерживал дистанцию между нами. Примерно 21 фут от угла одной до угла другой кровати. Не будет ли это хуже для ее морального состояния — ощутить себя объектом вожделения? И потом, оставшись одна, не будет ли она с агрессивным подозрением относиться ко всем мужчинам? И не приобретет ли ее утонченная податливость тяжелый привкус мясистой девки из «Цитрус Инн»? Вероломный Макги. Рационалист. Потребитель женщин. Спи!

Интересно, лежит ли она сейчас на правом боку? Или на левом? Тоже ворочается без сна? И ее открытые глаза устремлены в ту же темноту? Прислушивается ли, как и я, к шороху вентилятора? Удивляется ли, что я не иду к ней? Ради Бога, Макги, спи! Или ты хочешь потерять свою независимость?

Я сел. Сердце бухало в груди, было трудно дышать. Я пошел к ней, проскользнув в ее каюту неслышно, словно сигаретный дым. Если она спит, я тут же повернусь и так же тихо уберусь отсюда.

Я осторожно приблизился к кровати, едва различая темные завитки волос Лоис на подушке. Затаив дыхание, пытался уловить ее сонное посапывание. Но Лоис издала еле слышный горловой звук, в котором слились удовлетворение и искренняя радость, подскочила и, нащупав мою руку, подтащила меня к себе, откинула простыни и одеяла, открыв себя всю и командуя мной с коварной простотой. Ее страстная готовность и долгая ликующая дрожь лучше всяких слов говорили, о чем она думала в ночной тьме. Однако через несколько секунд она прервала наши сладкие объятия, сказав:

— Подожди, мой хороший. Пожалуйста. Я про то, что мы обсуждали вечером. Я даже не могу на тебя смотреть. И ты не можешь смотреть на меня. Потому что мы избегали говорить о том, чем все это все кончится. И теперь мысль об убийстве, словно черная тень, омрачает наши души. Ты ведь сам знаешь, что это так.

— Другого выхода нет.

— Неправда! Есть! Я могу обвинить его в изнасиловании. И тебе известно, что это не ложь. Я могу попробовать. И тогда его засадят.

— Не очень-то тебе это подходит. Стоять рядом с ним.

— Наплевать! Меня волнует только то, что ты думаешь обо мне, а я о тебе. И больше ничего. Он терроризировал меня. Я сформулирую все очень четко. И найду какого-нибудь человека, который заявит, что видел, как все это было. Поговорю с Кэтти, и она опознает в Аллене хулигана, избившего ее. Между нами говоря, можно не сомневаться, что его упекут — и надолго. Осуществляй первую часть своего плана, а пока он соберется тебе отомстить, мы заявим в полицию, Кэтти и я.

— Не думаю, что…

— Я хочу, чтоб было так. Обещай.

— Но…

Она крепко взяла меня за горло и сильно сжала:

— Обещай.

— Ты застала меня врасплох.

— Вот именно, Макги! Обещай!

— Ну ладно.

Она еще сильней сдавила мне горло и широко раскрыла рот у моего плеча в страстной, пылкой, безмолвной и неодолимой мольбе. А потом сонно свернулась калачиком рядом со мной, шепча в полудреме слова любви.

Когда она отключилась, у меня появилось время подумать о своем обещании. Я трезво оценил ситуацию. Просьба Лоис была наивной и глупой. Джуниор Аллен, даже загнанный в угол, все равно будет постоянно гадить. Он станет торговаться и заключать сделки, используя удачу сержанта Дэвида Бэрри, чтобы непрерывно пить из окружающих кровь… Хорошо же мне придется! И все-таки я знал, что сдержу обещание. Пытаясь таким образом спасти хотя бы душу Лоис.

Она застонала. Ее длинные ноги судорожно вздрогнули. Во сне она убегала от жуткого кошмара. Я нежно погладил ее руку, поцеловал закрытые глаза. Чуть было не проснувшись, она вздохнула и снова погрузилась в сон.

Если все пойдет наперекосяк, сможет ли кто-нибудь вот так же утешить Пэтти Девлан?

Глава 12

В понедельник, когда я вернулся с почты с маленькой посылочкой от Гарри, Лоис возбужденно рассказала мне о том, что звонил Говард Викер. Он просил передать: новый генератор будут устанавливать на «Плэй Пэн» во вторник утром.

— Как быстро развиваются события! — воскликнула она изумленно.

Я вскрыл посылку и достал страз. Это была настоящая темно-голубая звезда размером с яйцо певчей птицы. И тут я сделал глупость. Нагнулся и выпустил подделку из рук. Страз покатился к Лоис. Она побледнела, задрожала и стремительно отшатнулась, словно к ней подползала ядовитая змея.

— Как похож, — прошептала она побелевшими губами. — Подними его сам.

Она еще долго стояла в замешательстве, но потом протянула руку и взяла камень, после чего потихоньку начала приходить в себя.

Затем Лоис внимательно изучила страз и спросила:

— Он правда ненастоящий?

— Думаю, нет — или мой приятель совершил ужасную ошибку.

— Как он прекрасен!

— Васильково-голубой, когда-то, давным-давно, такие камни были амулетами влюбленных. Да, но знатока этим не проведешь.

— А Джуниор Аллен клюнет?

— Надеюсь, что да.

— Я умоляю тебя, Трэв, будь осторожен.

Я взял у нее страз, достал из коробочки салфетку, завернул камень и положил в карман.

На Лоис были голубые шорты, которые я прежде не видел, и блузочка в бело-голубую узкую полоску. Это утро мы впервые провели с ней вместе, но все получилось как-то неловко. Ночью я остался у нее, а когда нас разбудил рев мотора отплывающей рыбацкой лодки, занялись любовью. Никто не произнес ни слова. А потом она перевернулась на живот, уткнулась в подушку и заплакала, не объясняя почему и никак не желая успокоиться. Потом она первой приняла душ, а когда вышел я, то уже готовила завтрак. Маленький ротик, аккуратное личико, неуловимое выражение глаз…

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— У меня кое-какие проблемы в связи с продажей дома. Думаю, это не займет много времени.

— Не забивай себе этим голову и постарайся поскорее освободиться:

Я предложил подвезти ее на «Мисс Агнесс», но она решила нанять одну из лодок, которые во множестве скользили вокруг.

Я расстелил карту и прикинул, что Джуниор Аллен со своей компанией юных счастливчиков должен отплыть около семи, чтобы прибыть к десяти в Робинсон Рэнд. Внезапно план, казавшийся столь надежным, стал скопищем упущений и недочетов. И почему я решил, что Джуниор прячет всю свою добычу на борту «Плэй Пэн»?

Хотя лучшего места невозможно было вообразить.

Мастер на все руки, он, наверное, потратил немало времени, чтобы соорудить на судне тайник. Сорокафутовая яхта была настолько хорошо оснащена, что для ее тщательного обследования понадобились бы не одни сутки. Я снова задумался над планом действий и не обнаружил ни одной серьезной причины, по которой он мог бы не сработать. Да и случайные факторы обычно не так уж и случайны. И если они не выйдут из-под контроля, то Аллену повезет больше, чем он того заслуживает.

Я завершал изучение личности Аллена. Теперь я знаю его как человека и как тирана, знаю, чего он стоит, — и надеюсь, что ни одна мелочь не упущена.

Переоценить возможности противника — гораздо опаснее, чем недооценить их.

Он был хитрецом и счастливчиком, этот Джуниор Аллен. Набравшись наглости и терпения, он прошел тот этап, когда был в этой жизни простым сержантом, но сейчас, извлекая пользу из всего, что подворачивалось под руки, он с безрассудной страстью предавался извращенным наслаждениям.

Здоровье — вещь относительная. Возможно, пять лет заключения попросту привели к чудовищному сексуальному перевозбуждению, которое толкало Аллена на поиски все новых и новых жертв. Он упивался в тюрьме эротическими фантазиями, полными картин звериной страсти, грубого насилия и извращений, объектами которых становились смиренные, трепещущие женщины. Но вот благосклонная фортуна выпустила его наконец на волю, — и он смог претворить свои бредовые мечты в жизнь. Жертвами оказались и Кэтти, и Лоис Аткинсон, а следующей будет Пэтти Девлан. И чтобы этот монстр испытывал все более острые ощущения, его жертвы должны быть ранимыми и беззащитными… Но человеку быстро приедаются однообразные удовольствия. И вы, разумеется, поднимаете, что сколько веревочке не виться, а конец будет один — убийство! Ведь Джуниору Аллену прекрасно известно, что даже на самый маленький роток не накинешь платок.

Старый добрый Папаша… Ты всего лишь хочешь поплавать с симпатичными ребятами на славной посудине? А не будет ли это похоже на какой-то десятидневный кошмар?

Пять человек на борту судна, отрезанные от цивилизации, полные животной страсти, которой пропитан воздух тропических островов; горстка людей на крошечном пространстве яхты, где есть выпивка, доступные девочки и пища для размышления. Все это позволяло установить в компании те отношения, о которых мечтал Джуниор Аллен.

Он уже различал слабые сигналы тревоги, подаваемые мисс Пэтти. А вот Карри, Дилин и Пит, одуревшие от солнца и крепких напитков, не обращали на эти сигналы никакого внимания. Да, приятели вряд ли уберегут девушку от коварного и злобного Аллена.

Пэтти — бедная, обезумевшая от всего происходящего, маленький клоун, скрывающий свое очарование за толстыми линзами очков, громким хохотом и преувеличенной неуклюжестью, съешь какую-нибудь вкусную конфетку, малыш, и помаши на прощанье ручкой всем своим подругам, прежде чем умчаться с каким-нибудь славным парнем в его машине.

У меня был номер телефона квартирки в «Цитрус Инн», и я позвонил туда. Трубку взяла Дилин.

— Кто? Да, конечно. Привет! Тебе Корри? Но ее здесь нет. А ты что, хочешь позвать к себе эту сучку, когда я уеду?

— Что случилось?

— Да просто я все видела. Правда, видела! Ты бы, наверное, удивился. О! Что это был за вечер! Она выпила и стала совершенно несносна — это я тебе говорю!

— А круиз уже закончился?

— Нет, черт подери! Мы отчаливаем отсюда завтра в половине седьмого утра, плывем куда-то за каким-то генератором, а отправляемся на Бимини. Ночью. При свете луны. Я так и сказала этой дряни Корри: пусть она убирается отсюда до моего возвращения. Она обещала убраться. Ну почему она такая?! Но я ее раскусила! Кому она нужна?! Вот и старается всем нагадить! Ну зачем, зачем она отбила Пита?! Да, он, конечно, славный парень, но она ведь знала, что уже несколько месяцев они встречаются с Пэтти. Бог знает почему, но ведь это же их дело. Ей даже в голову не пришло, что ее дурацкие штучки могут испортить и круиз, и вообще все. Боже, что тут вчера творилось! Пэтти все глаза выплакала. Корри, конечно, наделала дел, но испакостить нам путешествие ей не удастся! Так мы решили вчера, когда они с Питом вернулись на яхту. Ну, мы с Папашей и Пэтти им задали! Просто по стенке размазали! Не знаю, где они были, да и знать не хочу! Во время круиза Пэтти и думать забудет об этом придурке! Ну ладно, поимел бы он с Корри то, чего пока не может дать ему Пэтти, — тут беда невелика. Но вернувшись, Корри принялась хвастаться. И это стало для Пэтти страшным ударом.

— С чего все началось, Ди?

— Не знаю. Может, просто с какой-то шутки. Корри обиделась на слова Папаши, а Пит — на замечание Пэтти о Корри… Потом Корри ушла, а следом за ней выскочил Пит.

Меня восхищала ловкость Джуниора Аллена. Как просто и естественно он шагал к цели! А его жертвы даже не подозревали о том, что пляшут под его дудку, лишь Кэтти чувствовала это с самого начала. Итак, он спокойно мог отправляться в развеселое путешествие, таща с собой своего маленького поросенка с засаленными волосенками и жертву, еще не опомнившуюся от ссоры с любовником и потрясенную его предательством.

— Ди, я собираюсь побыть здесь еще немного. Что ж, желаю тебе хорошо провести время на сегодняшней вечеринке. И привет всей вашей компании.

— Сейчас я тут одна. Папаша закупает продовольствие. Пэтти уехала домой. Вернется вечером и останется у меня, а отчалим мы в полседьмого, как и хочет Папаша. Мои вещи уже на яхте, может, я там и переночую. Да и Пэтти тоже, если захочет. Слушай, Трэв, приходи к нам вечером, вчетвером выпивать всегда лучше, чем втроем.

— А ты не думаешь, что Корри вернется?

— Да нет. Шатается теперь, наверное, где-нибудь с Питом. Забудь о ней, Трэв. И очень советую тебе повнимательнее приглядеться к Пэтти. Она не просто смазливая куколка, и комната сейчас есть, так что, может, присоединишься к нам? Пэтти нас стесняется, а ей ох как необходимо утешение. Знаешь, у нее славненькая фигурка, а когда она в хорошем настроении, то загибает такое, что животики надорвешь.

— Все зависит от Папаши.

— Говорю тебе, приходи, если нравится мой план. А после мы его спросим, нельзя ли тебе отправиться с нами. А ты честно всем скажешь, что положил глаз на Пэтти. Она, кстати, думала тебя пригласить, но испугалась, что ли? Не знаю, может это испортить круиз? Если Папаша все-таки упрется, я заставлю его сделать все, что захочу. Действуй, ведь путешествие было прежде всего моей идеей.

— Надеюсь, он меня не прогонит.

— Парень такого типа всегда берет от жизни все, что ему надо. Ну, а я беру то, что надо мне. Получается очень славно, вот он и старается сохранить такое положение. Итак, ты скоро будешь?

— Да.

— И еще, милый, не беспокойся о выпивке. Папаша уже погрузил на яхту несколько ящиков…

Вернулась моя Лоис. Пронизывающий взгляд, прилипшая к ногам белая юбочка и крохотные бисеринки пота над верхней губой и на лбу.

Я взял ее за руки и закружил по палубе.

— Ты прелесть, просто прелесть.

— Что с тобой?

— Ничего! Просто мне нравятся красивые женщины, а ты действуешь на меня как солнечный свет.

— Пусти, мне жарко, и я вся потная.

— И богатая?

— Я отправила чек в банк.

Я смотрел на нее с сияющей улыбкой. Она снова спросила меня:

— Что происходит?

— Наверное, меня потрясли контрасты жизни. И мне стало хорошо от того, что ты можешь плакать, сама не зная почему. И еще от того, что я огляделся по сторонам и увидел твою зубную щетку и не успевшие высохнуть прозрачные капельки воды на стенах в нашем душе. И от того, что у тебя дивные бедра, и в минуту страсти каждое твое движение передает все, чем полно твое сердце. Но пойми меня правильно, я вовсе не собираюсь говорить тебе пошлости. Нет!

— Ты что, выпил?

— Я совершенно пьян! Мститель Макги снова наносит удар. Джуниор Аллен — жалкий мошенник, и Макги собирается отстранить его от дел.

Она встрепенулась.

— Дорогой, он страшный человек!

— В гневе я еще страшнее! А уж в пылу страсти! Кстати, как это было?

— Ты что, не запомнил?

— Не оставляй волос в раковине и убери масло.

Она посмотрела на меня по-совиному и осведомилась:

— Так мы уже помолвлены?

— Спросишь меня об этом тогда, когда мы разберем этого хитрого придурка по винтикам и разложим по коробочкам.

Она замерла:

— Мы?

— Потребуется твоя помощь. Но ты должна полностью доверять мне.

— А разве я тебе не доверяю?

— Доверяешь, но не совсем.

— Тебе будет грозить опасность?

— Да нет, я же все про него знаю, Лоис, он не настолько ужасен. Злой человек, но не всесильный злодей. Хитрец, но не провидец. Настанет день, он оступится, сорвется с каната и очень сильно расшибется. А уж закон сметет венчиком его и все, что на нем висело, в одну кучку.

Лоис сидела напротив меня бледная и задумчивая.

— Трэвис, — наконец выдохнула она, — что я должна делать?

В просторном кубрике «Плэй Пэн» мы сидим втроем, вальяжно развалившись в креслах. Даже в сгущающихся сумерках хорошо видны мощные челюсти и окруженные сетью морщин глаза старого доброго Папаши, сияющие безупречной белизной белков. Почти утонувшая в мягких подушках умиротворенная Дилин, затолкавшая свои телеса в коротенькие шорты, которые держатся на бедрах лишь благодаря тоненькой тесемочке. И бесстрашный Макги в бледно-голубых бриджах и выцветшей от времени тенниске. Макги со старым белым шелковым платочком в кармане, на уголке которого можно различить четкое изображение птичьей головки. Стоял чудовищно душный вечер.

— В любом случае Пэтти отправится с нами, — зевнув, сказала Дилин.

Она лениво почесала живот ногтями, и у Папаши мурашки побежали по коже от этих возбуждающих звуков.

— Любимый, а что если мы возьмем и Трэва?

— Да я и сам-то еще не решил, — вставил я.

— Он хочет поближе познакомиться с нашей Пэтти, — хихикнула Ди.

— А мы его еще не пригласили? — осклабился Джуниор Аллен.

— Вот я прямо сейчас и приглашаю! — отозвалась Ди. — И подарите мне одно из этих ведер со стеклами, я хочу любоваться кораллами и рыбками, а еще я хочу походить по магазинам в Нассау. Милый, ты ведь дашь мне денег?

— Сколько пожелаешь, — радостно пообещал Аллен и осветил ночь своей белозубой улыбкой.

Огни отражались в черной воде канала, и звуки голосов растворялись в мягкой тишине ночи.

— Дорогой, я думаю, можно трогаться в путь, как только подойдет Пэтти.

— А как она сюда доберется? — поинтересовался я.

— На попутке, наверное.

Ди подняла руки и наклонила бокал, но кусочек льда все-таки проскользнул мимо ее губ. Ее бокал был пуст, мой — тоже, а Джуниор Аллен вел себя куда глупее, чем, обычный полудурок. Я встал, взял наши бокалы и спросил:

— Смешать пару коктейлей?

— Действуй! — кивнул он мне.

Я спустился вниз. На камбузе горел свет. Он сиял ослепительной белизной, как и положено на аккуратном и благополучном судне. Я вскрыл две ампулы и вылил их содержимое в бокал Ди, потом наполнил его ликером. «Ликер перебьет вкус снадобья», — подумал я, перемешивая это пойло. Да сильная штука эти барбитураты, особенно в сочетании с алкоголем. Ди была крепкой, как молодая кобыла, и я не сомневался, что не причиню ей никакого вреда: просто, выпив этот коктейль, она через какие-нибудь пятнадцать минут заснет как убитая. Часиков через пятнадцать проснется, но еще два дня будет находиться в состоянии сонного дурмана. Я не без иронии подумал о том, как собирался поступить с ней сам Джуниор Аллен. Может быть, я просто немного опередил события? Или он отвел ей роль соучастницы? Я налил ликер в свой стакан. Когда, вернувшись в кубрик, я подал Ди напиток, она промурлыкала в ответ:

— Спасибо.

Да, она пила именно так, как я и предполагал. Один глоток зараз, минута между глотками — и так до дна. Ее нисколько не смутил странный привкус.

Яхта слегка покачивалась на волнах.

— Пэтти вот-вот подойдет, — сказала Ди. — А если нет, черт с ней, кому она нужна, милый?

— Она придет, — заметил Аллен.

— А мы можем развлекаться и втроем. Зачем она нам?

Ди зевнула.

— К тому же она все равно будет плакать из-за Пита…

А сумерки все сгущались, и я увидел звезды и огоньки двух самолетов и услышал звуки музыки, сливающиеся с пением цикад.

— Дорогой, глаза слипаются, можно, я пока чуть-чуть посплю? — спросила Ди, многозначительно зевнув.

Она с трудом встала, послала Аллену воздушный поцелуй и, проходя мимо моего кресла, лениво потрепала меня по щеке своими пальчиками. Глядя на то, как она шла, покачиваясь из стороны в сторону, можно было подумать, что «Плэй Пэн» находится в бурном море. Она медленно опустилась на койку и улеглась поудобнее. Узкая полоска света с камбуза освещала лишь часть ее спины, глубокий изгиб талии и диагональ излишне округлого бедра. Милая девочка, тебе снятся сладкие сны. Но стремясь воплотить их в жизнь, ты встала на скользкий путь, который приведет тебя прямиком к падению. Даже если тебе удастся выпутаться из этой грязной истории.

Я болтал с Джуниором Алленом. А он даже ничего не подозревал. Притаился в чаще и насторожился, готовый броситься на свою добычу. Он сгорал от желания вонзить зубы в молоденькую козочку и терпеливо ждал, когда по горной тропке простучат копытца. Я начал потихоньку понимать, почему меня сюда пригласили. Тут Аллен резко поднялся, хлопнул дверью, ловко перепрыгнул на причал, зажег там свет, отладил кранец и вернулся на борт, оставаясь все таким же беспокойным.

Вдруг на палубе появился человек в какой-то безвкусной рубахе, мятых штанах и ярко-красной рыбацкой шляпе.

— Есть тут мистер Аллен? — спросил он мягко.

— Это я.

Мужчина достал из кармана рубашки записку и прочел:

— «Мистер Аллен, позвоните леди по этому телефону».

Джуниор выхватил записку и взглянул на нее.

— Что за леди? Это она вам дала?

— Нет сэр, я услышал это по радио и записал. Просили найти вас и передать это сообщение. — Посланец выпрямился, на секунду замялся, а потом вышел так же незаметно, как и вошел.

— Наверное, от Пэтти, — предположил я.

Аллен замешкался, и я почувствовал, что он обдумывает, как бы высадить меня на берег и где-нибудь запереть, а Ди оставить на лодке — тоже под замком.

Я поудобнее устроился в шезлонге и сказал:

— Если это не от нее, а она придет в тот момент, когда вы будете звонить с пристани, я скажу ей, что вы вот-вот вернетесь.

— Хорошо, — кивнул он и быстро вышел.

Я смотрел, как он удаляется своей пружинистой, энергичной походкой. Затем я сосчитал до десяти и потом от десяти до единицы, нашел выключатель и зажег свет. Я метался по яхте как сумасшедший и искал, искал, понимая, что мне придется прочесать судно более тщательно. И как только я, суетясь, что-то ронял или сбрасывал на пол, слышал голос Лоис: «Милый, все идет, как надо. Веди его. Он на крючке».

Мы даже придумали заранее, что можно наговорить этому монстру. Несмотря на устроенный мною шум, Дилин даже не пошевелилась…

Я старательно выбрал освещенное место, куда сразу должен упасть его взгляд, и положил туда сапфировый страз. Именно так он и мог выпасть в спешке из руки вора. Пятидесятидолларовую банкноту я бросил в кубрике на пол, на самом виду, под яркую лампу. Потом выскочил на пристань, выключил свет и быстро забрался наверх, в закуток между каютами, где облюбовал себе наблюдательный пункт за резиновой лодкой. Отсюда, держась за поручни и наклонившись вперед, я мог видеть все, что происходит в маленькой передней каюте, а чуть отступив назад, имел возможность следить сквозь небольшое отверстие за тем, что делается в большой.

Хотя я точно знал, что он предпримет в сложившихся обстоятельствах, Лоис сильно сомневалась в успехе именно этой части операции. Кроме того, она боялась, что может прийти кто-нибудь еще, но я считал, что ее опасения беспочвенны.

И вот с пристани донесся звук его торопливых шагов. Затем последовал глухой удар. Зверь прыгнул на яхту. Вскоре я услышал злобное бормотание, вызванное, наверное, испугом.

Он должен был заметить камень, причем сразу. Я осторожно перегнулся через поручни и внимательно следил за событиями, которые разворачивались в кубрике. Аллен поднял камень, тупо уставился на него, потом сунул в карман. В смятении он подошел к радиостанции. Под ней находился деревянный ящичек, который он схватил и с силой выдернул из укромного места. Послышался какой-то странный свист. Он потянулся к гнезду, в котором раньше стоял ящик. Свист прекратился. Аллен начал что-то искать. Когда он наконец выпрямился, в руках у него были два мешочка, один матерчатый, а другой целлофановый, полный банкнот.

Внимательно осмотрев их, Аллен положил свои сокровища на место. Снова раздался свист, который смолк, как только Аллен задвинул ящик в гнездо. Потом Джуниор подошел к спящей Дилин, потрепал ее по волосам, приподнял и повернул лицом к себе. Ко мне он стоял спиной. Ди широко открыла глаза: они казались совершенно безумными, и я отпрянул от отверстия, через которое наблюдал за этой парочкой. Мне почудилось, что Дилин смотрит прямо на меня. Потом она опустила веки. Аллен положил ее на спину и легонько похлопал по щеке. Ди спала. Вдруг Аллен полез в карман, достал камень и, подойдя к ближайшей лампе, стал пристально разглядывать его. Джуниор застыл в напряженной позе, втянув голову в плечи. Я отполз от окошка и притаился, иначе, обернувшись, он в любой момент мог заметить меня. Я уже крался к корме, как вдруг внизу начали гаснуть лампа за лампой. На это я никак не рассчитывал. На мгновение я зажмурился, пытаясь спрогнозировать ход событий. Я слышал, как Аллен приближается ко мне. А мне нужен был один хороший шанс, и пришлось рискнуть, чтобы этот шанс заполучить. Как только Джуниор поднялся наверх, я спрятался за выступ стены. То ли он услышал, то ли почувствовал мое движение. Аллен обернулся, и я понял, что нахожусь в еще более выгодном положении, чем ожидал. Он рванулся ко мне и упал на четвереньки. Я бросился на него, как только он попытался встать. Нанеся ему несколько сильных ударов, я крепко схватил его запястья. Джуниор согнулся и лишь только начал выпрямляться, как я снова сильно вмазал ему в левое ухо. Руки Аллена безжизненно повисли, а лицо исказила гримаса, но я отлично знал, насколько он крепок. Джуниор вполне был готов еще не раз схватиться со мной. Немного поразмыслив, я решил его связать, а потом вплотную подойти к изъятию добычи мистера Аллена и приведению его посудины в состояние полной негодности.

Устройство ящичка-тайника было мудреным. Свист издавал аппаратик, укрепленный на задней стенке. У меня не было времени искать выключатель: ведь совсем рядом, за ящиком, была перегородка со скользящей крышкой, а там… Засунув в карман деньги, я встряхнул маленький матерчатый мешочек. Послышался стеклянный звон, разбудивший воспоминания о давних победах на школьном дворе. Я бросил мешочек за пазуху и кожей ощутил какой-то странный холод. Возможно, это был холод Гималаев, краденого золота, тюремной камеры и милых мне голубых глаз.

Я вспомнил о стразе. Если я не верну его Гарри, тот сдерет с меня втридорога. Подойдя к Аллену, я присел рядом с ним на корточки и нащупал камень в правом кармане его брюк. Но как только я засунул руку в карман, он мгновенно подмял ее под себя, и я оказался в весьма невыигрышной позиции. Он лежал на спине, придавив мою правую кисть. Обхватив меня левой рукой за шею и притянув голову к себе, он начал сильно бить меня свободной рукой по лицу. И с каждым новым ударом мое сознание затуманивалось все больше и больше. Но я успел дважды врезать ему, прежде чем он сбил меня с колен, взобрался на спину и, заблокировав мои руки, с силой шарахнул головой о палубу. Все вокруг поплыло… Я смутно помню, как, развернувшись, вмазал ему в челюсть. Со злостью и остервенением он наносил удары по руке, которой я удерживал его, и вот-вот оглушил бы меня, если бы я не сбросил его ногами. Но схватив какую-то тяжелую деревяшку, Джуниор Аллен с проворством кота снова вспрыгнул мне на плечи. Первый сокрушительный удар я получил по плечу, а второй — прямо в левое ухо. В моей голове зазвонил большой белый колокол… Потом из медленно рассеивающегося тумана выплыла не слишком четкая картина действительности. Мир представлялся мне мерцавшим в конце длинного темного зала телеэкраном с неясным звуком и расплывчатым изображением. Кто-то, широко улыбаясь, свесился через перила и, затаив дыхание, уставился на меня. Я бы не шелохнулся и даже бровью бы не повел, если бы этот кто-то начал меня сейчас резать или жечь.

Он принялся убирать кубрик. В мозгу всплыл мотив песни «Любовь, любовь, как ты прекрасна» Вильяма Холдена. Я увидел Дженифер Джонс, идущую по отмели в Гонконге в белом купальнике, но не мог сфокусировать на ней внимание. Папаша постоянно пинал меня, потом нанес страшный удар по голове. Телевизор неспешно перемещается то вправо, то влево, экран все уменьшается, сжимается до размеров маленькой белой точки и исчезает.

Я потихоньку прихожу в себя. Где-то неподалеку тоненько и безнадежно надрывается женский голосок:

— Нет. Нет. Ну, пожалуйста, больше не надо.

Оглядевшись, я обнаруживаю, что лежу в углу кубрика на корме. Начинаю узнавать этот голос. Малышка Пэтти. Ну как она здесь оказалась? Ведь я же ее предупредил!

— Ты прелестная булочка с нежным мяском, — хрипел Аллен. — Ты лакомый кусочек.

Я открыл правый глаз. Сделать это было не легче, чем поднять грузовик домкратом. Блистательная ночь! Монстр предвкушал насыщение… Как медведь навалился он на беднягу Пэтти, сжимая одной рукой оба ее тоненьких запястья, а другой яростно шаря под блузкой. Он почти оторвал девушку от пола, и она стояла на цыпочках. И все это происходило совсем рядом со мной!

Внезапно он отпустил ее и пошел наверх, к штурвалу. Видимо, решил, что нужно скорректировать курс и включить автопилот, а потом сколько угодно забавляться с Пэт. Но я-то знал, что не дам ее в обиду. Она дрожала и всхлипывала — такая маленькая и сгорбившаяся, что я быстро — насколько это было возможно в моем состоянии — подошел к ней. Я казался себе тогда существом, имеющим 40 футов в высоту, дюйм — в ширину, а вместо головы — тяжелый шар, наполненный угарным газом. Пока Джуниор стоял за штурвалом, я обхватил своей онемевшей рукой Пэт за талию и аккуратно перенес через поручни. Теперь прямо перед нами бурлила черная вода канала. Замерев на четвереньках, мы уставились на работающий винт. Прыгнув за борт, вполне можно было угодить в эту мясорубку и превратиться в отменный фарш. Оставалось ждать.

Я пригляделся к береговым огням, чтобы как-то сориентироваться. Мы примерно на милю удалились от того места, где Аллен оглушил меня. Канал здесь сужался. На Пэт страшно было смотреть: бледная, с прилипшими к голове черными, как ночное море, волосами… Внешний вид девушки вполне соответствовал ее истерическому состоянию. Винт на мгновение замер. Указав мисс Девлан самый короткий путь к берегу, я скомандовал:

— Плыви!

Она все сделала, как надо, ибо действительно хорошо плавала. Я же чувствовал, что колочу по воде переломанными руками и ногами, а каждый вдох воспринимал как новый удар Аллена в живот. При всех выгодах нашего положения до берега — не менее 50 футов. По моим подсчетам Аллен должен повернуть назад не раньше, чем через 150 ярдов. Я слышал, как он снова запустил мотор яхты.

— Плыви, плыви, — кричал я. — Бери левее.

Нас осветили прожекторы. Пэт замерла на воде, и я принялся ее успокаивать. Стрельба из пистолета по воде похожа на бессмысленный стук капель, и звук у нее такой же глухой.

Тзи-к, тзи-к — рядом просвистели две пули. Пэтти решила нырнуть и попытаться добраться до берега под водой. Я тоже, набрав в легкие побольше воздуха, погрузился в глубины канала.

Когда я вновь вынырнул на поверхность, чтобы судорожно вздохнуть, Пэт рядом не было. Я обернулся и взглянул на «Плэй Пэн». Раньше яхта находилась в районе большой излучины, а теперь держала курс на юг, к Лодердейлу.

— Пэтти? — крикнул я.

— Я здесь, — отозвалась она, барахтаясь где-то в десяти футах позади меня. Я подплыл к ней и, почувствовав под ногами бугристый устричный кряж, встал на него.

— Он… он… собирался…

— Но у него же ничего не вышло.

— Но он… собирался, — невнятно лепетала Пэт.

— Все. Его здесь больше нет. Соберись с силами.

Я обхватил ее рукой. А она все шептала:

— Как, Господи, как он мог?

— Ну-ну! Прекрати, Пэт!

— Он выкинул за борт мои очки, сказал, что больше они мне не понадобятся. Но я, я же без них ничего не вижу.

— Ну все, Пэтти, все! Аллен уплыл со своей закадычной подружкой. Они друг друга стоят. А ты, пожалуйста, приди в себя и плыви к берегу.

Приблизительно в двухстах ярдах перед нами во мраке ночи сиял неоновыми лампами берег. Розовые, голубые и зеленые отблески этого сияния играли на черных волосах Пэт. Мы снова поплыли. Она — совсем ребенок, на вид ей можно было дать не больше двенадцати, и лишь просвечивающие сквозь блузку маленькие, словно два персика, грудки делали ее похожей на четырнадцатилетнюю девушку.

— Как ты попала на «Плэй Пэн», ведь я же звонил твоей маме и объяснил, в какую историю ты можешь влипнуть?

— Так это был ты? А я вылезла из окна и удрала… Просто хотелось повеселиться.

— Ну конечно, Папаша — большой весельчак.

— Не надо. Он говорил мне, что ему нужна только я… Но когда я пришла на яхту, все показалось мне таким странным… Ты лежал как труп, весь в крови, и я подумала, что ты и правда умер. Аллен попросил меня спуститься и разбудить Ди, но я не смогла и решила уже вернуться домой, но тут он заявил мне: «Не беспокойся и не уходи, у нас будет отличный круиз». А про тебя Папаша сказал, что ты хотел его ограбить, и вскоре он сдаст тебя полиции, а пока надо поймать еще одного твоего сообщника. Мне Аллен велел следить за тобой и, если ты вдруг очнешься, позвать его. Я сидела и думала про Пита и эту девчонку, как вдруг на пристани появилась высокая симпатичная женщина и громко спросила: «Что твои дружки с ним сделали, что они сделали с Трэвисом Макги?». Но с пристани она тебя не видела…

— О Господи! Лоис ждала меня в машине. Конечно же, почувствовав, что что-то неладно, она прибежала на причал.

— Вдруг, откуда ни возьмись, выскочил Аллен, ловко сгреб ее в охапку и спрыгнул вместе с ней на палубу. Она начала было его царапать, но вдруг остановилась, увидев тебя, и замерла. В тот момент, когда она неподвижно смотрела на тебя, он ударил ее кулаком. Это было так ужасно, что у меня душа ушла в пятки. Милая женщина упала, как тряпочная кукла, и он отволок ее на койку. Я бросилась бежать, но он схватил меня и вернул обратно. Потом отчалил и, когда вышел из маленького канала, очень быстро рванул дальше по главному, затем бросил штурвал, спустился вниз и начал ко мне приставать. Сначала я подумала, что надо спрыгнуть за борт, а после не могла думать уже вообще ни о чем, а потом…

— Давай, давай, Пэт.

Мы плыли и плыли, но мне казалось, что мы двигаемся дьявольски медленно. Наконец, добравшись до поросшего ракушками и водорослями пятифутового волнореза, мы ощутили твердую почву под ногами. Я взобрался на волнорез, подал Пэт руки и втащил ее наверх. Оступившись, она упала в траву под кокосовой пальмой. Я поднял ее, и она побрела вслед за мной. Мне нужен был телефон. Неподалеку раскинулся комплекс мотелей «Бипетч».

Чтобы попасть в него, мы прошли через маленький сад. Люди занимались своим маленьким летним бизнесом. Учитель танцев показывал туристам какие-то па, а в игорном зале разыгрывали партию в покер. И в это феерическое заведение входили мы — избитые, мокрые, в раскисшей от воды обуви.

К нам поспешили ребята из обслуживающего персонала.

— Телефон, — потребовал я.

— Но в таком виде сюда нельзя…

Я сунул первому из них, парню в шелковом блейзере, горсть чаевых, и он указал на ближайший телефон. Когда я попросил диспетчера соединить меня с офисом шерифа, она голосом, севшим от полуночных купаний, осведомилась, живу ли я в отеле. Я ответил, что если ровно через секунду не буду говорить с офисом, то начну в ярости выкидывать всех гостей из окон мотеля. Пэтти стояла рядом.

Слава Богу! Служащий офиса, который принял мое сообщение, соображал настолько хорошо и формулировал свои вопросы настолько четко, что это помогло и мне собраться с мыслями. Я прекрасно сознавал, что танцующие замерли, игроки отложили карты, официанты окаменели, и за моей спиной воцарилось гробовое молчание, Я описал яхту, уточнил, что она покинула «Цитрус Инн» примерно сорок минут назад и держит курс на юг.

На борту: А. А. Аллен Джуниор — вероятно, маньяк, молодая девушка по имени Дилин в состоянии наркотического опьянения и миссис Лоис Аткинсон, оказавшаяся на борту против своей воли. Из Лодердейла судно может отплыть на Багамы.

— Кто вы и откуда звоните?

— Мотель «Бипетч». Тут со мной девушка, ей необходима помощь, а потом ее надо отправить домой. Мисс Девлан…

— Нами разыскивается Девлан Патриция, восемнадцати лет, волосы темные, телосложение худощавое.

— Это она. На нее было совершено нападение с целью похищения. Вы можете приехать сюда и забрать ее.

— Как ваше имя?

Я повесил трубку и обернулся… Когда я двинулся к выходу, пятьдесят пар широко раскрытых, горящих глаз смотрели мне вслед. Я миновал цветник, потом — стоянку. При каждом вздохе я ощущал мучительную колющую боль в груди. Подошел к рекламному щиту и сориентировался. До «Мисс Агнес» не меньше мили. В таких случаях сержант командовал: «Пятьдесят метров бегом, столько же — шагом». Вот и машина, ключа правда нет, но в маленьком магнитном ящичке всегда лежит запасной.

Я поехал домой, содрогаясь от рыданий, похожих на громкую икоту. Моя грустная, милая, бесстрашная девочка, ты мне верила. Ты не сомневалась, что Макги надежен, как скала. Черт побери, ну когда же все они перестанут мне доверять? Я мчался сквозь ночь и проклинал этого самого Макги.

Глава 13

Рубашка и брюки высохли. На палубе огромного корабля, куда я пришел к своему другу Тигру из Алабамы, никто не обратил на меня внимания. Он был остряком и весельчаком, этот парень, и знал не одну сотню способов ускоренного врачевания физических и душевных ран. Поинтересовавшись, кто тащил меня за ноги вниз по лестнице, он предложил мне, чтобы немного прийти в себя, временно воспользоваться услугами любой из его медсестер-любительниц. Но я сказал, что лучше возьму у него напрокат «Рут Край». Он не спросил — зачем, а просто кивнул: «Бери».

«Рут Край» — лодка с двадцатифутовым корпусом, большими цистернами и двумя мощными моторами на корме; она могла пришвартоваться к яхте борт о борт и была достаточно легкой и маневренной. Щебечущая стайка девочек Тигра помогла мне снять парус, отвязать канаты и отчалить от берега, а как только взревел мотор, эти куколки дружно замахали мне на прощание.

Устроившись поудобнее на небольшом прорезиненном сиденьице, я включил бегущие огни и, описав красивый полукруг, повел лодку в Атлантику. Как только я вышел из канала, сразу же прикинул приблизительный курс на Бимини. Когда скорость подошла к сорока узлам, я заметил, что с лодкой не все в порядке: стрелки приборов трепетали и прыгали. Я почувствовал неустойчивость суденышка, услышал шумы и перебои в работе двигателя. Вибрация корпуса отдавалась в каждой моей ссадине острой, колющей болью. Я вновь выверил курс, сбавил ход до тридцати и, когда перестал сомневаться в том, что двигаюсь теперь в нужном направлении, вырубил бегущие огни. Дул юго-западный ветер, морское течение не менялось. Я решил, что Аллен делает узлов пятнадцать… Значит, за час я легко могу пройти столько, сколько он за два. Судя по бакену, он опережает меня на два часа, нет, положим, на полтора, то есть нас разделяет двадцать две мили. Я засек время: четверть десятого. Итак, я должно быть настигну его через сорок пять минут. Прибавим десять минут на время, пока я разгляжу его и подберусь у вплотную. Ну, и на всякий случай еще минут двадцать. Если все мои предположения верны, то я долечу до «Плэй Пэн» к половине одиннадцатого.

Проплывая мимо длинных песчаных отмелей, я сбрасывал скорость до минимума и шел с предельной осторожностью. Потом встал и, держа руку на штурвале взлетающей на гребни волн лодки, принялся все пристальнее вглядываться в залитую лунным светом морскую даль. И когда я, наконец, увидел огни к северо-востоку от своего суденышка, мое сердце екнуло. Но получше приглядевшись к темной громадине, я понял, что это легло в дрейф какое-то грузовое судно.

Я снова сел, оперся подбородком о штурвал и задумался, ощупывая языком во рту непривычное место, где у меня откололся кусочек зуба. Бесстрашный слюнтяй и дурак Макги… Кстати, «Плэй Пэн» могла идти и без огней. Джуниор Аллен был достаточно хитер и осторожен, чтобы поступить именно так. Он же отлично управляет яхтой и знает в районе Кэндел Ки множество укромных уголков, где можно спрятаться от погони.

Холодный свет звезд действовал на меня угнетающе. Жалкий человечек в маленькой лодке, вытянувший ноги в безбрежном океане… Небольшая волна разбилась о борт и оросила мое лицо морской водой, соленой, словно слезы.

Скорее всего, власти не снизойдут до того, чтобы броситься в погоню в кромешной тьме. Они будут ждать рассвета, а тогда уж вызовут лесную авиацию и парочку самолетов из резерва, пригласив ребят, которые хотят налетать побольше часов.

Вдруг я заметил, что с поверхности моря исчез серебряный глянец. Я взглянул на небо. Большая розовая туча закрыла луну. Сквозь черную завесу пробивалась лишь неширокая голубоватая полоска света. Надвигался шторм, и я должен был совершить невозможное, чтобы уйти от бури и не потерять времени. Я медленно дал задний ход и выправил отклонившуюся от курса лодку. И еще я посмотрел на берег, где в необъятной розовой дымке виднелся Майами.

Внезапно краем глаза я зафиксировал голубоватый отсвет молнии и какую-то крошечную точку. Сначала я даже подумал, что она мне просто померещилась, но затем снова увидел ее. Никаких огней — лишь черная точка на фоне бледной полоски лунного света во мраке ночи. А потом эта точка вдруг показалась мне такой громадной, что потерять ее было уже невозможно. Я держал курс прямо на нее. Совсем близко сверкнула еще одна молния, ярко осветив яхту. Это была «Плей Пэн».

Я подал назад и двинулся за ними на одинаковой скорости, выдерживая дистанцию в двести ярдов. Яхта находилась как раз между мной и полосой шторма и делала по десять узлов в час — наверное, экономя топливо. Взглянув на компас, я удостоверился, что Аллен держит курс прямо на юг, к Бимини. Но он мог также войти в Багама Бэнк, бросить там якорь, а с первыми лучами солнца отправиться к островам Берри, заправившись на Фрейзере Хот Кай.

В любом случае передо мной стояла проблема: как подобраться к яхте, не выдав себя? Когда я переодевался, случайно нашел маленький пистолет «кзеч-автоматик» и засунул его за ремень, но в схватке он будет слабым подспорьем и не сделает меня менее уязвимым, когда я пойду на абордаж.

А стихия бушевала, вспышки молний участились, резко пахло озоном, слышались звуки надвигающегося дождя. Буря взметнула волны вокруг «Плэй Пэн», поглотив ее. Я увеличил скорость, чтобы не терять его из вида. И тут дождь забарабанил по корме моего суденышка. Я вывернул руль и помчался к «Плэй Пэн», выжимая из своих моторов все, на что они были способны. О лучшем прикрытии, чем гроза, нельзя было и мечтать. Все заглушало рев движущейся лодки — и раскаты грома, и шум дождя.

Я следовал за яхтой вслепую, но вскоре снова увидел ее. Рискуя упустить руль, я нащупал веревку, достал ее и быстро закрепил на носу, зажав другой конец веревки в зубах. Потом дал задний ход. Яхта оставляла за собой шлейф белой пены, и если бы я быстро проскочил его, то проплыл бы рядом с «Плэй Пэн» в спокойной воде. Было жутко холодно. Тяжелые капли дождя падали словно крупные градины. После двух фальшстартов я все-таки пересек пенящийся след в том месте, где хотел, заглушил моторы и перегнулся через борт, крепко держась за поручни. Повиснув на них, я разглядел в свете молний Джуниора Аллена, сгорбившегося над штурвалом. Я быстро повернулся и, схватив канат, пошел на абордаж. Я даже не предполагал, что канат с балластом упадет так тихо… Проделав все за считанные секунды, я оказался на борту «Плэй Пэн» и кинулся искать Джуниора Аллена. Молния осветила самопроизвольно вращающийся штурвал. Аллен ушел.

Дождь внезапно прекратился. «Плэй Пэн» тем временем описала большой круг, уходя влево. Я взглянул через плечо на «Рут Край». Она была полностью в поле моей видимости и тянулась за «Плэй Пэн», иногда поднимаясь на гребнях волн. Появилась эта проклятая луна, и я выглядел как черный жук в серебряной коробке. Что-то дважды щелкнуло. Я перекатился в дальний угол кубрика, оперся на руку и лежал притаившись. Слегка подтянувшись, я смог увидеть кабину и понял, что моторы заглушены. Мы практически стояли на месте.

«Рут Край» подвинулась, и ударился о корму. Нас качнуло. Я схватил стул, который мы не разбили в предыдущую драку и швырнул его в темноту на крышу кабины, туда, где, по моим предположениям, мог быть Аллен, а сам отскочил вперед. Я был хорошо освещен лунным светом, но и он никак не мог бы добраться до меня незамеченным.

Дождь и ветер безжалостно трепали прогулочную лодочку Тигра. Я напряженно думал, но ничего путного на ум не приходило. Я прокручивал в голове возможные варианты нападения, однако мне казалось странным, что Аллен до сих пор никак себя не проявил. Я начал нервничать. Один раз он уже победил меня, и я смог по достоинству оценить его молниеносную реакцию и медвежью силу. А я был не в форме, но никогда в жизни больше не позволю себе так проиграть, даже если не нанесу ему сейчас серьезных увечий. Я ошибался, возводя его в ранг человека. Нет, это был зверь, даже рептилия — и теперь она явно что-то замышляла. Внезапно я заметил, что «Рут Край» потихоньку приближается к яхте. Продвинувшись немного вперед, я понял, что ее подтягивает Аллен. В бледном лунном свете ясно вырисовывался силуэт сидящего на корточках человека. Он обернулся, и я нырнул в темноту, словно черепаха в панцирь. И тут до меня дошло, чем он занимался все это время: доставал из тайника свои сокровища.

Наконец я понял: маленькая быстрая лодочка — это же для него подарок судьбы! Там ведь достаточно топлива, чтобы добраться до берега. О, adios compadre[5]. Бегство стало бы для Аллена наилучшим выходом. Ему было известно, я на борту, и, значит, дела его пойдут плохо. И он нашел возможность их поправить: надо только завладеть лодкой, взять курс на темнеющую вдали сушу и, бросив потом суденышко на берег, спокойно играть в других местах в другие игры. К сожалению, я не мог причинить ему больше вреда, чем уже причинил, а вот ему было совершенно все равно — оставить меня на «Плэй Пэн» живым или мертвым.

Он отвязал веревку и приготовился спускаться на «Рут Край». Что ж, он получил шанс на спасение. Эта тварь уходила от меня!

Я выждал сколько смог. «Плэй Пэн» сначала швыряло, мотало, а потом огромная волна и вовсе залила всю палубу водой. Но благодаря усовершенствованной конструкции судна, палуба которого находилась выше нормальной ватерлинии, вода быстро стекла через отверстия, расположенные по углам.

Когда «Рут Край» на миг оказалась рядом, борт о борт, с «Плэй Пэн», я сорвал закрепленную на носу крошечную шлюпку и обрушил ее на палубу; лодочка с диким грохотом проехала до самой кормы. Я двинулся следом. Этот шум заставил Аллена вздрогнуть, и он упустил трос, за который удерживал «Рут Край». Перекинутый через поручни канат стремительно заскользил вниз. Ведь ураган всегда сильнее раскачивает большое судно. Да, я выбрал нужный момент и удачно кинул шлюпку. Теперь я ждал схватки с Джуниором Алленом, сжимая пистолет обеими руками. Судьбе было угодно, чтобы наш второй поединок получился еще более причудливым, чем первый. Каждый искал возможность нанести противнику сокрушительный удар. Как только Аллен заметил, что конец троса падает с правого поручня вниз, он яростно царапая палубу, бросился к ускользающему от него канату. В лунном свете я видел мелькнувший в воздухе хвостик белой веревки, который Аллену так и не удалось поймать. Тогда он повернулся ко мне. Яхта содрогнулась от резкого толчка: моторка была где-то рядом и колотилась о борт «Плэй Пэн». Присев на корточки, я шарил по палубе в поисках выпавшего из рук пистолета. Но и Аллен был безоружен. Наверное, уронил свой пистолет за борт. Он рванулся ко мне, потом резко затормозил; его развернуло влево, окатило водой — и Джуниор нырнул в глубокую тень. Я понимал, что он уже выработал план действий. Аллену нужно избавиться от меня и воспользоваться маленькой шлюпкой, которая валялась сейчас на палубе. Итак, главная помеха на его пути — я. Мне удалось, наконец, нащупать кончиками пальцев пистолет. Я судорожно вцепился в него. Впрочем, оружие поможет мне в единственном случае, — если Джуниор прыгнет на меня справа, но он ведь может подползти откуда угодно. И все-таки я его заметил и успел дважды выстрелить в его жесткое как подошва брюхо, но, похоже, промазал, и мы схватились врукопашную. Каждый его вздох сопровождался каким-то странным свистом, казалось, это вырывается наружу его неистовая злоба.

Он обхватил меня за шею, но по тому, как быстро я вывернулся, стало ясно: его правая рука ослабла. Он хорошо владел приемами, но уже не мог вложить в них былую сокрушительную силу. Я вырвался, и мы оба оказались на четвереньках, нос к носу. Ни один из нас не рискнул подняться. Я снова потерял пистолет. Мы сцепились: он действовал левой рукой, а я — правой. Я знал, что если выдержу, то выиграю время. Он явно был ранен и, возможно, чувствовал, что теряет сознание. Вдруг я заметил, что он запускает левую руку себе за пазуху. Что там? Нож? Пистолет? Чтобы покончить с этим, я попытался врезать ему кулаком изо всех сил, но он с кошачьей ловкостью выскользнул из моих рук. Тут я, потеряв равновесие, отлетел в сторону, но успел заметить, что он занес кулак над моей головой. На меня обрушился страшный удар, а потом что-то упало и рассыпалось по палубе. Это были его камешки. Они запрыгали и раскатились в разные стороны, играя и переливаясь в лунном свете, бесценные сокровища из холщового мешочка. Джуниор Аллен издал неистовый звериный рык и стал разбрасывать камни, в бешенстве поддевая их ногами. А волны, перехлестывая через палубу, уносили их на корму и смывали за борт, хороня в морских глубинах.

Аллен на время даже забыл о моем присутствии. Воспользовавшись этим, я присел и, выждав удачный момент, прыгнул на него, как раз в тот миг, когда он начал приходить в себя. Всей массой своего тела я повис у него на плечах, прижав его простреленное брюхо к поручням правого борта. У него подломились ноги, и, приложив небольшое усилие, я сбросил его в бушующее море.

Сам не знаю почему, но я думал, что он камнем пойдет ко дну. Однако он, упав в воду, затряс головой и, сориентировавшись, поплыл к «Рут Край» с вывихнутой рукой и пулей в животе. Что ж, я еще раз убедился в нечеловеческой силе и выносливости этого существа.

В ярости я чем-то запустил в него. «Плэй Пэн» медленно разворачивалась. И тут я вспомнил, что в открытом люке находится большой данфортский якорь. Я выволок его, ухватил за стержень и со всего маху швырнул в море. Я не ошибся. Якорь обрушился прямо Аллену на спину. Его накрыло волной, а когда пена постепенно рассеялась, на поверхности уже никого не было. Я еще долго не решался вытащить якорь, а когда начал его поднимать, делал это медленно и осторожно, вглядываясь вниз. Я высматривал Аллена, и мне казалось, что нет такой силы, которая может его уничтожить. Балансируя на качающейся палубе, я шагнул в сторону и наступил на что-то вроде гальки. Нагнувшись, я поднял камешек и сунул его в карман. Нужно было взять себя в руки и начинать действовать. Я врубил моторы и повел судно сначала на самой малой скорости, потом — быстрее, с трудом справляясь со штурвалом. Ужасно болела рассеченная надвое верхняя губа. Я включил бегущие огни. В ночи замелькали их отсветы.

Теперь можно было искать Лоис. Несмотря на все, что творилось вокруг, обе женщины так и не пришли в себя; они неподвижно лежали в углу кубрика. Я перевернул Ди на спину, но она была в полной отключке и ничего не почувствовала.

Потом я осторожно поднял Лоис, уложил на койку и осветил ее лицо. Оно было цвета сырых дрожжей, поблекшие губы слились с кожей, слева чернел огромный синяк. Я не мог поверить, что Лоис жива, но приложив ухо к ее груди, услышал тихий и слабенький стук борющегося сердечка.

Я укрыл Лоис и Ди, подоткнув простыни. Моя голова, которая, казалось, была битком набита здравыми идеями, что-то, конечно, соображала, но не могла предусмотреть всего. Задумавшись над тем, что лодка Тигра мне сейчас нужнее, чем «Плэй Пэн», я внезапно вспомнил о проклятом якоре. Я ведь полностью не вытащил его! Включив автопилот, я заспешил на корму. Подниму сейчас якорь и дам полный вперед. Я наклонился — и тут увидел внизу лицо Джуниора Аллена. Ни вскрикнуть, ни подумать я больше не мог. Реальный мир разлетелся вдребезги и превратился в чудовищный ночной кошмар. Этого просто не могло быть! И только приглядевшись, я понял, в чем дело.

Голова Аллена застряла между крыльями якоря; острые выступы зажали ее чуть позади челюстей, растянув рот мертвеца в зловещей улыбке. Ослабевшими от потрясения руками я принялся разматывать трос, и якорь увлек тело Аллена под воду. Внезапно я обнаружил, что яхта подошла слишком близко к «Рут Край». Бросившись к штурвалу, я поспешно отвел «Плэй Пэн» от моторки.

Выверив курс судна, я снова спустился к Лоис. Ее руки были ледяными, но я нащупал губами пульс и понял, что она жива.

Я отправился в радиорубку и принялся вызывать береговой пункт неотложной медицинской помощи. С третьей попытки мне удалось установить хорошую связь без всяких помех. Я объяснил им, кто я и где нахожусь, а также — кому и по какой причине срочно требуется врач. Было уже за полночь. Мне мешала говорить разбитая губа, но я упрямо продолжал задавать одни и те же вопросы: можно ли прислать за Лоис вертолет? Мне сказали, что нужно подождать, и велели проверить ее зрачки. Я ответил им, что один зрачок маленький, а другой сильно расширен. Они еще раз повторили, что надо подождать. Я вышел на палубу и, пристально вглядевшись вдаль, заметил наконец красный огонек скуттера.

Связавшись с ними снова, я получил 5-градусную поправку курса и рекомендацию как можно быстрее двигаться в сторону Лодердейла и идти прямо на Пайс 66, где будет ждать катер спасательной службы.

Я сделал все, что мог. Они неслись мне навстречу с полным запасом горючего, мои же баки были почти пусты, да я еще тащил за собой лодку Тигра, которую мне удалось снова взять на буксир.

Я подошел к доку, над которым мелькали ярко-красные вращающиеся огни. На борт быстро поднялись санитары и с профессиональной осторожностью вынесли Лоис. Я поехал в больницу вместе с ними. Там мне зашили рот, обработали раны и вернули нос в прежнее положение. В это время Лоис побрили голову и начали делать трепанацию черепа. Операция шла успешно, но, несмотря на это, через три дня Лоис умерла от пневмонии на моих глазах… И не помогло то, что я сидел рядом, пристально следил за ее состоянием через пленку кислородной камеры и страстно молил это хрупкое тело бороться за каждый удар сердца до последнего вздоха…

Глава 14

— А что бы вы делали, если бы у вас погасли бортовые огни? — спросили меня в полиции. Потом мне задавали еще и еще вопросы.

Было много людей. Власти столкнулись с тем, что они именуют интересной юридической проблемой. И ты перестаешь понимать, много или мало им сказал. Инстинктивная предосторожность берет верх, и ты стараешься упрощать свои ответы. Я не знаю, откуда у него деньги, и Кэтти тоже не знала. Она просто предполагала, что Аллен ее надул. А я — ее друг и потому хотел разобраться в этой истории.

Дилин была сердита, как разъяренный тигр, и жалела, что проспала все на свете. Пэтти же с безупречной точностью излагала обвинения в адрес Аллена, доказывая, что тот грубо нарушил закон по всем перечисленным ею пунктам.

А свою версию событий я вызубрил наизусть, ибо излагал ее раз сорок, не меньше. Да, сэр, я предпринял глупую попытку найти его ночью в океане. Он позволил мне подняться на борт и сильно ударил меня. Когда я пришел в себя, он пытался перелезть в другую лодку, но потерял равновесие и упал. Я видел, как он плывет к «Рут Край», но ничем не мог ему помочь. Я слышал, что он вроде бы закричал; тогда я запустил моторы яхты, чтобы посмотреть, что с ним случилось, но когда приблизился к «Рут Край», она была пуста.

Я говорил легко и свободно, мог двадцать минут подряд рассуждать о характеристиках «Плэй Пэн» и «Рут Край», мог прочесть целую лекцию о том, как вести корабль по компасу, мог точно вспомнить, какая была погода. Я уже обратил внимание на всеобщее внимание к таким рассказам. Меня вежливо слушали, потирая руками глаза и прикрывая зевающие рты. Конечно, я не доложил им, как убил этого монстра и как пережил последний ночной кошмар — зрелище зацепившейся за якорь головы Аллена и медленно танцующих в струях течения ног трупа.

Да, у моей истории было много нюансов… И почти все они покрыты мраком.

Так вот и учишься использовать темноту, узнавая разные ее оттенки. Темноту горячего солнца на пляже, бокала с ликером и глаз девочек Тигра.

А как только вам начинают задавать новые вопросы, вы с готовностью отвечаете — слегка глуповато, но очень вежливо.

Неприятно то, что однажды я осознал: я сижу на мели, а ввязался-то в это дело ради денег. Смешно. Где-то в глубине души я слышал тихую мелодию. Этакая милая песенка. И над кем же мы смеемся?..

В общем, я взял с собой кое-что из последних сбережений, поехал в Нью-Йорк и там в дешевой гостинице нашел Гарри. Я показал ему, чем располагаю, и увидев, как загорелись его глаза, решил отдать ему то, что представляло для меня наименьшую ценность. Мы договорились, что он получит свои семь процентов, и через сутки он привез мне тридцать девять сотен и еще тринадцать долларов.

На следующий день он избавился от товара в два раза быстрее, и я получил чуть больше четырех тысяч долларов. Потом он принес мне около пяти, и у меня возникло подозрение, что больше Гарри я не увижу. Тогда я сказал ему, что остальное попридержу у себя: я ведь могут обойтись и без посредников. Он сразу захотел посмотреть, что там у меня в загашнике, и я обещал ему показать, когда он рассчитается со мной за шестой камень.

Ему непросто было решиться на такое: думаете, легко обуздать собственную жадность? И все же Гарри не оставалось ничего другого, как вновь появиться с деньгами, и он вручил мне еще пять тысяч. Я не увидел на его лице ни тени разочарования, когда объявил, что больше камней у меня нет.

Расставшись с Гарри, я знал, что он с лихвой покрыл все свои проигрыши, а я — свои затраты. Дело было сделано, и через сорок минут я уже мчался на поезде в Филадельфию, а оттуда долетел до Флориды.

В один из дней я назначил свидание блондинке с карими печальными глазами. Она появилась в полинявшем от многочисленных стирок голубом платье и такой же голубой выгоревшей на солнце шляпке. И все это — платье, шляпка, непосредственная манера общения, легкая походка, прекрасная фигура и спортивные ножки — все это была Кэтти.

— Стоило мне позвать тебя, как ты сразу же пришла, просто взяла и пришла, Кэтти?

— Ну конечно.

— Ты ведь очень скромная девочка, правда?

— Не знаю, наверное. Мистер Макги, не сердитесь на меня. Честное слово, я не хотела, я же вам говорила, вы помните. Мне действительно жаль, что все так получилось с этой женщиной…

Она покраснела и смущенно опустила глаза, рассматривая свои руки. Может, она поняла, почему я напился, а может, почувствовала это по моему голосу, когда я позвонил ей.

— Твое сострадание греет мне душу, — ухмыльнулся я.

Она глубоко вздохнула.

— Ты можешь быть грубым, если тебе так легче и если плевать, что у других в эти дни все валится из рук…

Кэтти сидела на желтой кушетке. Я принес маленький столик, поставил его перед ней и выложил три пачки денег — одну большую и две поменьше.

— Джуниор проигрывал их и тратил на удовольствия. Что-то, конечно, удалось получить назад. Я знал, что это скользкое дело, но этот опустившийся тип утянул меня за собой… Впрочем, я особо об этом не задумывался… Я взял пять камней. Остальные упали за борт. Я продал драгоценности в Нью-Йорке и выручил двадцать две тысячи шестьсот шестьдесят девять долларов.

Кэтти посмотрела на деньги и подняла на меня глаза послушной школьницы.

— Это должно покрыть мои расходы, — объяснил я. — Я сильно поистратился. В другой пачке — тысяча, я беру ее как гонорар. И остается двадцать тысяч. Они — твои.

— Но ты же говорил — пополам.

— Кэтти, я не собираюсь с тобой спорить. Гонорар нужен мне для самоутверждения. Все прочее — твое.

— Да я ни разу в жизни не держала в руках таких денег! Возьми себе половину.

— Послушай, идиотка. Ну почему ты отказываешься? Может, я украл у него гораздо больше, почему ты должна верить моим словам?

— Ты прав, я действительно ничего не знаю. Но мы договаривались поделить то, что ты мне принесешь, пополам.

Я взял ее пачку, быстро пересчитал банкноты и твердо сказал:

— Я получил все, что хотел.

— Хорошо. Раз ты хочешь, чтобы я взяла эти деньги — я их возьму. И спасибо тебе за все, Трэвис.

Я отшвырнул с дороги стол и плюхнулся на кушетку рядом с ней. О! Проклятое женское сердце, самоотверженное и нежное, всепонимающее и всепрощающее. Как я хотел ее ударить, сделать что-нибудь ужасное, чтобы навсегда освободить себя от этой ее немой благодарности. И вдруг обнял ее за шею и страстно поцеловал. Кэтти расслабилась, ее губы ответили мне, а прежнее напряжение осталось лишь в складочке между бровями.

— Ну, — сказал я.

— Если ты намекаешь, что хочешь меня и ждешь моего согласия, то я отвечу тебе «да» и постараюсь, чтобы тебе было хорошо. Из-за меня на тебя свалилась куча неприятностей, но все это можно и нужно пережить.

Я встал, взял ее за руку и потянул за собой. Конечно же, она пошла в мою каюту. Я опустился на кровать, а она оглядываясь вокруг, расстегивала молнию голубого платья. Потом быстро покосилась на меня, сняла платье через голову и повесила на спинку стула. Кэтти с трудом удержала равновесие, аккуратно ставя на коврик туфельки, и я обратил внимание на то, что она очень белокожая, и что у нее потрясающе красивая грудь.

— О Господи, Кэтти, это же я тебя заставил, ты вовсе не должна…

— Тебе больно? — спросила она.

— Оденься!

— Что?

— Мне пришла в голову дурацкая идея одеться и уйти.

На глазах у Кэтти выступили слезы, но выражение лица не изменилось.

— Ты уже понял, чего хочешь? — вздохнула она. — Я вот нет, а ты, оказывается, просто пьян.

Я сел.

— Извини, я совсем не то имел в виду. Давай уйдем отсюда?

Я услышал дыхание Кэтти и был уверен, что она стоит и смотрит на меня. Потом она обошла кровать и бросилась в мои объятия. От нее пахло какими-то слабыми цветочными духами. Оплетя вокруг Кэтти руки и ноги, я прильнул к ее душистой, мягкой шее.

— Кэтти, я совсем не…

— Молчи, — сказал она. — У меня было мало мужчин, но я знаю, что вы любите бить, мять, колотить. Милый, мне известно все это — и еще многое другое. Господь благосклонен к тебе, а я — лишь одна из тех, кто оказался рядом, чтобы тебе помогать и тебя поддерживать. Я не интересуюсь ни твоими делами, ни твоими планами. Ты приближаешь женщину к себе, а потом отпускаешь, она уходит, и ты не чувствуешь за собой никакой вины. Пока же я здесь, с тобой для того, чтобы кто-то был возле тебя. Ты можешь заниматься чем угодно: любить меня, кричать, разговаривать или плакать, если, конечно, ты умеешь плакать. А теперь решай — уйти тебе или остаться.

— Я думаю… остаться.

— Хорошо, милый.

Пальцами свободной руки она гладила меня, снимая напряжение с моей шеи и плеч. Я даже представить себе не мог, в каком состоянии находился. Мне нужно было расслабиться и перестать обижать Кэтти…

В темноте она сказала своим мурлыкающим голоском:

— С такой суммой денег я могу быть рядом со своим сыном. Заменю Кристину, которая сейчас присматривает за детьми. Она ведь мечтает вновь стать официанткой, и я дам ей знать, что она может спокойно искать работу. А ты, дорогой, должен сходить в порт, договориться. Тебя возьмут в наш старый док, ты ведь на все руки мастер. И иногда мы могли бы брать Дэви на рыбалку, как берут других ребят. А что касается наших отношений… Думаю, нам просто будет хорошо вместе. Но как только ты почувствуешь, что настало время уходить, я отпущу тебя, Трэвис.

Так мы и сделали. Я пробыл у Кэтти так долго, что даже сам удивился: неужели можно столько времени сидеть на одном месте?

И однажды, в конце ноября, когда я собрался в путь, она вытерла слезы, и мы обменялись привычными шутками. Она держала за руку сынишку, и они махали мне на прощанье, пока моя яхта не обошла остров и не скрылась вдали.

Примечания

1

Леотард — облегающая рубашка, которую обычно носят танцоры или артисты балета. (Здесь и далее — прим. переводчика).

2

Вариант игры в покер, в которой часть карт игроки открывают. Поэтому Макги называет своих противников «пара восьмерок» и «пара четверок».

3

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский натуралист и писатель, автор знаменитой книги «Уолден, или Жизнь в лесах», в которой он рассказывает о прелестях естественной жизни вдали от человеческой цивилизации.

4

Страз — фальшивый бриллиант.

5

Прощай, товарищ (исп.).

Content

Джон Данн МАКДОНАЛЬД
Расставание в голубом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания