ВИЛЬЯМ ФЕРГЮСОН

Черные фигуры

1

Говоря по совести, я не имею ни малейшего представления о том, что происходило в тот вечер в принстонском кабаке. Помню только, что все, кроме меня, были пьяны: и Раупелл, и Фрин, и даже Роккет. Им страшно хотелось довести меня до белого каления. Они противоречили каждому моему слову. На Раупелла и Фрина мне решительно наплевать. Но Боб Роккет — мой старый друг, и я на него обиделся.

О чем мы тогда спорили, я забыл. Помню только, что все столпились вокруг меня и Роккета и слушали нашу перебранку. Томми Эштон, адвокат, вынул свое вечное перо и стал что-то быстро записывать. Он улыбался.

Впрочем, смеялись решительно все, кроме Роккета, который был серьезен и хмур.

— Слушай, Пит, — сказал Роккет, глядя мне прямо в глаза, — ты клянешься, что ты не пьян…

— Конечно, я трезв! Разве ты видел меня когда-нибудь пьяным? Я родился трезвым. Как тебе не стыдно клеветать! Это ты пьян, а не я!

— Ты такой же, как все Лоутоны, — ответил он. — Тебе нельзя пить…

— Нет, можно! И я сейчас выпью! Спасибо, что ты мне напомнил!

— Оставь, — воскликнул Роккет, хватая меня за руку, — Пит, не ссорься!

— Я не ссорюсь. Я самый миролюбивый человек на свете и поколочу всякого, кто посмеет отрицать это! И, кроме того, я единственный трезвый человек в этой комнате!

— Хорошо, — сказал Роккет. — Ты утверждаешь, что ты совершенно трезв? Хорошо! Прочти вот эти условия!

Я не имел ни малейшего представления, о каких условиях он говорит, но бедный Роккет был так пьян, что я решил посмеяться над ним. Над пьяными нужно смеяться. Это единственный способ борьбы с пьянством.

Но признаться, я был весьма удивлен, когда Эштон протянул мне листок бумаги. Взглянув на бумагу, я увидел там такое нагромождение юридических терминов, притом написанных сквернейшими каракулями, что не разобрал ни слова. Меня тошнило при одном взгляде на эту бумагу, но, чтобы окончательно посрамить бедного Роккета, я сделал вид, будто внимательно прочел всю эту чепуху.

— Ты согласен? — спросил Роккет. — Ты понял, что здесь написано?

— Конечно, — сердито ответил я.

— Отлично! В таком случае — подпишись.

Эштон протянул мне свое вечное перо. Перо было прескверным, потому что едва я взял его в руки, как чернила потекли за рукав. Не так-то легко было написать свое имя.

— Оригинал можешь взять себе, — сказал Роккет, — а теперь подпиши мою копию. Сверь ее с оригиналом.

И я принялся сверять. Как туманны и дики эти юридические термины! С величайшим трудом я прочел:

«Я, нижеподписавшийся Питер Лоутон, находясь в здравом уме и твердой памяти, обещаю в течение месяца от 17 июня сего года жить исключительно на средства, заработанные собственным трудом».

— Хорошо, — сказал я, протягивая подписанный документ Роккету. — Вы все злитесь на меня за то, что я богат! Вы завидуете мне. Вам непременно хочется, чтобы я работал…

— Все это не так, Пит. Ты утверждал, что можешь заработать на хлеб собственным трудом — и вот…

— Этого я никогда не утверждал!

— Здесь все слышали. Теперь тебе остается либо отказаться от своей подписи, либо приняться за какую-нибудь работу. Впрочем, я не сомневаюсь, что ты не в состоянии заработать ни гроша.

— Я ничего не в состоянии… Я в состоянии сделать все, что угодно! — воскликнул я. — Я покажу вам всем!

Не помню, что я говорил дальше. Должно быть, что-нибудь очень умное, потому что в тот вечер я был в особенном ударе. Все хохотали и хлопали меня по плечу, кроме Фрина, который стоял в стороне и насмешливо улыбался. Потом мы стали петь и очень весело провели время. Дальше мне припоминается разговор с шофером.

— Йенсен, — сказал я, — вы можете получить расчет. Кого я беру на ваше место? Себя самого. Я должен работать и зарабатывать себе на хлеб. А кроме вождения автомобиля я… ничего не умею. Следовательно, вы можете получить расчет. Я хорошо знаком с вашим хозяином. Он отличный человек. Один из самых замечательных людей в Соединенных Штатах. Он мне нравится, и если я должен работать, я буду работать на него одного.

Йенсен был швед и принадлежал к той породе шведов, которая называется глупыми шведами. К несчастью, в эту минуту он был совершенно пьян, как и все остальные, кроме меня. Неудивительно, что мне нелегко было вдолбить ему, чего я хочу.

— Мой хозяин — вы сами, — повторял он упрямо. — Не можете же вы работать на себя самого! Ведь вы шутите, хозяин?

— Я шучу? Нисколько! Я поступаю на ваше место, и дело с концом!

— Но, хозяин…

— Никаких но, друг мой. Ведь вы сами говорили, что недовольны службой у меня. Ну что ж, уходите. И если вы посмеете сказать, что я пьян, вам не поздоровится! Мне жаль, что вы уже приложились к бутылке. Отныне у меня будет трезвый шофер!

Он свирепо взглянул на меня.

— Вы губите меня, хозяин…

— Я сам хочу поступить на ваше место. Я теперь буду сам водить автомобиль! Я хочу служить у Пита Лоутона!

Не просто было вдолбить эту простую мысль в голову Йенсену, но когда он понял, что я совершенно трезв и совершенно серьезен, он подчинился своей судьбе, как философ, тем более, что я по ошибке дал ему сто долларов вместо двадцати. Получив деньги, он куда-то провалился.

Заставить машину ехать оказалось не так-то легко. Но, к счастью, мне помог какой-то человек, у которого было два лица. Эта особенность его телосложения чрезвычайно поразила меня.

Пятеро моих товарищей, в том числе и Роккет, собирались ехать в Нью-Йорк вместе со мной. Но увидев, что я сижу в автомобиле один, без Йенсена, они испугались. Я заявил им, что Йенсен у меня больше не служит и что я сам буду управлять автомобилем.

— Да ты рехнулся! Вылезай сейчас же! — закричал Роккет, вскакивая на подножку и пытаясь оторвать меня от рулевого колеса. — Ты раздавишь кого-нибудь или сломаешь свою глупую шею!

— Я сломаю шею тебе, если ты не слезешь! — заорал я, стараясь перекричать рев машины. — Я не в силах больше выносить твои оскорбления. Раньше ты смеялся над тем, что я не работаю, а теперь, когда я поступил на службу к такому хорошему хозяину…

— Держите его! — закричал Роккет.

Мой шестиместный автомобиль взревел, как тигр, и ринулся вперед. Все, что случилось со мной потом, было похоже на бред сумасшедшего.

Я проехал множество городов и только тогда заметил, что кто-то изменил карту и перенес Нью-Йорк в другое место. Но ночь была теплая, летняя, озаренная множеством лун, и ехать мне было очень приятно.

Встречные предупредительно давали мне дорогу, как будто я был какой-то король. Завидя меня еще издали, эти добрые люди начинали посылать мне благословения и хорошие пожелания. Некоторые автомобили останавливались, чтобы их пассажиры могли лучше разглядеть меня. Женщины вскрикивали от радости. Мое сердце переполнилось благодарностью к этим добрым людям. Но судьба Нью-Йорка стала мало-помалу волновать меня.

Я решил во что бы то ни стало узнать о новом местонахождении этого города, ибо там на завтра у меня было назначено деловое свидание.

Чтобы навести справки, я остановил автомобиль и вылез. По всей вероятности, мне следовало бы остановиться в каком-нибудь другом месте, потому что здесь решительно не к кому было обратиться. Я был один на пустынной деревенской дороге.

Делать нечего, я оставил автомобиль и побрел по дороге. Вы, должно быть, спросите, почему я не поехал в автомобиле. Но сказать по правде, эта мысль просто не пришла мне тогда в голову.

Вся эта ночь осталась в моей памяти отдельными, несвязанными сценами. Вот, держа шляпу в руке, я стою на перекрестке и разговариваю с мужчиной и девушкой. Они сидят в шикарном, ярко освещенном автомобиле, обитом внутри какой-то коричневой тканью. В волосах у девушки несколько фиалок, которые чрезвычайно пикантны…

Рядом с девушкой сидит высохший старый джентльмен, щеголевато одетый, с совершенно бронзовым лицом. Клянусь вам, у них была дюжина глаз на двоих! Девушке это очень шло, потому что все шесть ее глаз были огромны и задумчивы. Но многочисленные глаза старика напоминали дырки в одеяле.

— Вы ошиблись, сэр, — сказал я, пытаясь объяснить свое поведение бронзовому человеку. — Я вовсе не собираюсь покончить жизнь самоубийством. Дело в том, что я потерял чрезвычайно ценную вещь и хочу просить вас помочь мне отыскать ее.

— Мы должны помочь ему! — сказала девушка.

— Молчи, — прошипел бронзовый старичок. — Что вы потеряли? — спросил он у меня.

— Я потерял Нью-Йорк, — торжественно признался я.

— Что?

Он так засопел, что мне показалось, будто он собирается расплакаться над неизмеримостью моего несчастья. Он вынул шелковый носовой платок и поднес его к носу. Я был глубоко тронут.

— Не плачьте, сэр, — сказал я. — Я не вынесу, если вы заплачете. Кто-то украл Нью-Йорк из-под самого моего носа. Понимаете? Ну что вы мне посоветуете?

— Я вам посоветую немедленно же отправиться в алкогольное отделение ближайшей больницы, — ответил он, внезапно приходя в ярость. — Вон! От вас несет, как да бочки. Проваливайте!

— Чрезвычайно вам благодарен, сэр.

— Вон! — заревел он. — Эй, Жюль!

Жюль — это шофер. Он уже держал в руках увесистый ключ.

Мне не хотелось скандалить в присутствии девушки. И чтобы не терять собственного достоинства, я решил отнестись к дерзкой выходке бронзового старичка как к милой шутке.

Девушка, казалось, вполне вошла в мое положение, потому что ее глаза — теперь их было только два — сияли сочувствием.

Я собирался учтиво поблагодарить ее, как вдруг старичок захлопнул передо мной дверцу автомобиля, а Жюль швырнул меня на землю. Автомобиль заревел и скрылся из виду, оставив меня в полном неведении, где находится Нью-Йорк. Но воспоминание о красивой, изящной, доброй девушке переполнило мое сердце радостью.

Я вспомнил о своем автомобиле и пошел искать его. Я нашел его на том самом месте. Перед ним стоял какой-то человек, торопливо заводивший мотор.

— Благодарю вас, — сказал я. — Чрезвычайно мило с вашей стороны, что вы согласились помочь. Сегодня мне всюду попадаются удивительно добрые люди?

К моему удивлению, я открыл, что на руке у стоявшею передо мной человека было шесть пальцев. Я тщательно пересчитал их, но у него было еще одно поразительное свойство — усы, которые могли самостоятельно двигаться. Когда я впервые взглянул ему в лицо, усы ею были в самом необычайном положении — один их конец упирался в адамово яблоко, а другой тянулся куда-то к правому уху. Впрочем, через минуту усы его были уже на месте.

— Это ваша машина, хозяин? — спросил он с нескрываемым удивлением. — А я собирался отвезти ее в ближайший гараж. Ведь не часто посреди дороги, да еще ночью, можно найти такой превосходный автомобиль без всякой охраны. Зачем вы здесь оставили его?

Увидев, что он весьма услужливый человек, несмотря на свои шесть пальцев и движущиеся усы, я решил поведать ему свои несчастья. Он слушал меня вежливо, вертя в руках металлическую ручку мотора, но мне показалось, что он был немного рассеян. Он почему-то беспрестанно оглядывался по сторонам.

— Теперь вам ясно мое положение? — сказал я, вынимая кошелек и суя ему в руку монету. — Может быть, вы будете так любезны и скажете мне, где находится Нью-Йорк?

— Вы у самого Нью-Йорка, сэр. Он вон там, направо.

— Где?

— Вон там, — сказал он. — Видите огоньки?

Я взглянул направо и действительно увидел огоньки. Сказать по правде, никогда еще в своей жизни я не видел столько огоньков, потому что какой-то тяжелый предмет с грохотом опустился мне на голову.

2

Я пришел в себя только через двенадцать часов.

Теперь я знаю, что только я один был пьян в ту сумасшедшую ночь. А Боб Роккет пытался спасти меня от меня самого. Я почувствовал безграничное презрение к себе и содрогался от ужаса, вспоминая свою бешеную ночную езду из Принстона в Си-Брайт. До сих пор не понимаю, каким образом я не сломал себе шею, Но, очевидно, судьба хранит дураков, пьяны они или трезвы.

Из своих ночных приключений помнил только встречу с бронзовым человеком и девушкой. Впрочем, я не был уверен, что эта встреча происходила в действительности. Цвет кожи старого джентльмена был так необычен, что я был склонен считать его одним из видений моего бреда. Я также помнил свое соглашение с Роккетом, помнил, как я рассчитал Йенсена, но все остальное терялось во мраке.

Добрый самаритянин, который подобрал меня, был старик-фермер, которого звали Тэйлор. Как оказалось, услужливый человек, ударивший меня по голове заводной ручкой, украл у меня не только автомобиль, но и одежду. Раздев меня, он перебросил мое бесчувственное тело через забор, Утром Тэйлор шел на рынок и увидел меня как раз в ту минуту, когда я в беспамятстве на четвереньках полз по полю.

— Я хотел дать знать вашим родным о случившемся с вами несчастьи, мистер Джойс, но я никак не мог узнать их адреса, — сказал он, глядя мне в лицо добрыми голубыми глазами.

— У меня нет ни родных, ни друзей, — ответил я. — Как вы узнали, что моя фамилия Джойс?

— Я нашел у вас в кармане письмо, в котором вас рекомендуют как первоклассного шофера.

Итак, мой грабитель был безработный шофер. Он так поспешно обменялся со мной костюмами, что забыл вынуть из своего жилетного кармана рекомендательное письмо.

Я не имел ни малейшего желания открывать доброму фермеру свое настоящее имя. Мне не хотелось попасть в газету в таком непривлекательном виде. Для Тэйлора я был шофером по фамилии Джойс, и я решил укрыться под этой фамилией до возвращения в Нью-Йорк.

Тэйлор отечески побранил меня за пьянство и дал мне доллар, который я принял с глубокой благодарностью.

Я боялся быть узнанным и решил не возвращаться в Нью-Йорк до наступления темноты. Чтобы как-нибудь убить время, я пошел погулять по дороге, озаренной ярким июньским солнцем. Завернув за угол, я увидел автомобиль и девушку. И автомобиль и девушка были страшно возбуждены.

Дорогая двухместная машина неистово рычала и фыркала. Девушка в полной растерянности суетилась кругом. Очевидно, она совершенно выбилась из сил и никак не могла справиться со своим раскапризничавшимся мотором. Выйдя из себя, она ударила переднее колесо носком туфли и воскликнула:

— На! Получай, бессовестная дрянь!

— У вашей машины прескверный характер, — согласился я, подходя ближе, — но уверяю вас, сколько бы вы ни били ее, она не сдвинется с места.

Девушка сердито взглянула на меня.

— Мне нужен не философ, а механик. Я целую вечность вожусь здесь с этой проклятой машиной! Неужели судьба не пошлет мне кого-нибудь, кто хоть немного смыслит в этом деле!

— Автомобили — моя специальность, мисс.

— В таком случае, перестаньте болтать и принимайтесь за работу. Я и так опоздала на станцию…

Мне не совсем понравился ее пренебрежительный тон, но я был очарован ее красотой. Говорят, что все женщины в несчастье прекрасны. В таких словах много правды. Это была та самая девушка, которую я встретил накануне в шестиместном автомобиле. Значит, она не была наваждением пьяного бреда. Конечно, если бы я никогда раньше не видел ее, если бы она была стара и безобразная, я не стал бы ей помогать. А если бы и взялся ей помочь, то работал бы гораздо быстрее.

— Какой вы неповоротливый! — сказала она.

Я объяснил, что нужно припудрить вал.

— Я в этом мало понимаю, — призналась она. — У нас был очень скверный шофер, и мы его рассчитали. Я впервые сама управляю машиной. Мне ничего не остается, как только поучиться у вас.

— Я могу вам совершенно бесплатно дать урок автомобилизма.

— Это очень любезно с вашей стороны. Но зачем же бесплатно? Я могу заплатить…

Прошло несколько минут.

— Вы действительно отличный механик, — нетерпеливо проговорила она. — Но почему вы так долго копаетесь?

— Потому, что у меня э… э… такая славная ученица.

Она обдумала мой ответ и решила обидеться.

Может быть, я действительно сказал что-нибудь обидное, но, говоря по правде, она была так хороша собой, что я совершенно потерял самообладание.

— Кончайте скорее! — холодно произнесла она. — Я боюсь опоздать на станцию. Поезд уже пришел, я уверена, и если у вас есть время, довезите меня до станции, а то я боюсь, что мне одной не доехать.

— Я буду счастлив прокатиться с вами, — пробормотал я.

— Вы — невежа. Убирайтесь вон! Вы не умеете вести себя!

Когда я кончил работу, случилась одна вздорная вещь, одно из тех пустяковых происшествий, которые порой управляют судьбами народов. Я полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть руки. Вытаскивая платок, я выронил аккуратно сложенную бумажонку, которая упала к ногам девушки. Она нагнулась и подняла ее, чтобы передать мне. И случайно прочла одно слово, написанное на этой злополучной бумажке. Она сразу взглянула на меня с каким-то странным и даже, я сказал бы, радостным выражением лица.

— Значит, вы — Джойс! — воскликнул она. — Какая я была дура, что сразу не догадалась об этом! Я должна была узнать вас по вашему умению справляться с машиной!

Я вовсе не счел ее дурой и даже позавидовал ее догадливости.

— Я племянница мистера Варни, — прибавила она.

— А! — сказал я.

Это был единственный безопасный звук, который я мог произнести.

Она вернула мне бумажку.

— Меня зовут мисс Джелетт.

— А!

— Я ехала на станцию, чтобы встретить вас. Теперь вы сами видите, почему я вас не встретила.

— А!

— Ваш чемодан, должно быть, остался на станции?

— A! да… я хочу сказать…

— Да что с вами, солнечный удар случился, что ли? — воскликнула она, топая ножкой. — Почему вы такой невоспитанный? Неужели вы не только грубы, но и глупы вдобавок? Понимаете, я племянница вашего нового хозяина…

Признаться, благодаря своей природной проницательности, я уже давно догадался об этом. Бумажка, выпавшая у меня из кармана, была тем самым рекомендательным письмом, которое нашел мистер Тэйлор. К несчастью, я совершенно забыл о нем. Мне следовало бы прочесть его. Медленно снял я фуражку, сдвинул каблуки и низко поклонился, стараясь подражать Йенсену.

— Вот это лучше! — заявила она. — Теперь поедемте на станцию за вашим чемоданом. Или, может быть, вы распорядитесь, чтобы его прислали прямо к нам на дом?

— Нет, мисс, видите ли… По правде сказать, у меня нет чемодана.

— Что?!

— Он сбился с пути и поехал по другой дороге, но я уверен, что он вернется. Я терял его много раз, и он всякий раз возвращался. Это такой чемодан, что его нельзя не потерять. Так уже его сделали на фабрике.

— Ничего не понимаю! Скажите, как вас зовут?

— Питер, сударыня.

— Ну, Питер, я надеюсь, что вы будете вести себя лучше, чем ваш предшественник, которого мы сегодня утром уводили. А теперь отвезите меня в «Октагон»!

— Простите, но где находится этот «Октагон»?

— Это отель в Си-Брайте. Я забыла, что вы не знаете наших окрестностей. Ну, поторапливайтесь!

Через минуту мы уже мчались в Си-Брайт. Мы проехали мимо домика Тэйлора. Как бы удивился добрый старик, если бы увидел, что мне так скоро удалось поступить на службу!

Мисс Джелетт не забыла тех игривых слов, произнесенных мною, когда я чинил ее автомобиль. Ее, должно быть, очень обрадовало, что я оказался их новым шофером, что она — госпожа, а я — слуга. Она смотрела на меня с наивнейшим сознанием своего превосходства. Мне не хотелось разочаровывать ее.

— Питер, налево! Питер, не так быстро! Питер, направо! — поминутно кричала она мне, и меня забавляла ее напыщенная важность.

Мы остановились перед большим отелем. Она вышла из автомобиля и приказала мне ждать.

— Роккет утверждал, — думал я, — что мне не удастся найти себе службу. А между тем не прошло и суток после заключения нашего условия, а я уже на месте. В конце концов, дурак этот Джойс, что обокрал меня! Мы с ним только поменялись автомобилями. Ему достался мой, а мне его. Моим хозяевам чрезвычайно на руку все это нелепое происшествие. Я им буду служить верой и правдой, а Джойс только обокрал бы их.

Конечно, все, что случилось со мной, было глупо и смешно, «Новая идиотская выходка Питера Лоутона», — сказал бы Роккет.

Я не знал, долго ли я буду скрывать свое настоящее имя. Меня окружало множество тайн, которые мне непременно хотелось раскрыть. Я никак не мог понять, почему шофер Джойс, у которого была возможность получить такое хорошее и выгодное место, предпочел ударить меня по голове и украсть мой автомобиль? Ведь у него не было никакой необходимости красть. Кроме того, ведь он должен был приехать сюда только сегодня днем. Почему же я встретил его здесь вчера ночью?

Мисс Джелетт вышла из отеля, и мы поехали по магазинам за мелкими покупками. Когда она вошла в магазин, ко мне подошел человек, в котором я узнал Жюля, изгнанного шофера. Этот самый Жюль предыдущей ночью выкинул меня из автомобиля своих хозяев. Моей физиономии он, конечно, не помнил, но сразу узнал автомобиль, в котором я сидел. Он, должно быть, с самого утра запивал свое горе.

— Так значит, ты и есть тот самый шут, который поступил к Варни, — заметил он, презрительно разглядывая меня. — Ну ты им понравишься, они дураков любят!

— Послушай, — сказал я, заметив, что чем больше я молчу, тем громче он орет, — убирайся ко всем чертям. У меня и без тебя достаточно хлопот.

— Твои хлопоты только начинаются!

В эту минуту мисс Джелетт вышла из магазина.

Жюль обернулся к ней и стал громко излагать свое мнение на ее счет. Я схватил его сзади за штаны и швырнул по направлению к Нью-Йорку. Кругом собралась толпа, очевидно, принявшая происходящее за съемку кинобоевика. Зеваки были разочарованы, когда я снова сел за руль и полным ходом помчался вперед.

— Домой, Питер! Первый поворот направо, — с глубоким чувством собственного достоинства сказала мисс Джелетт. Но лицо ее горело от смущения. Когда мы проехали несколько улиц, она снова обратилась ко мне, на этот раз ласково и нежно:

— Спасибо, Питер! Вы отлично сработали и заметно подняли себя в моих глазах. Вы умеете работать не только хорошо, но и быстро.

Когда мы проехали еще улицу, она добавила:

— Этот Жюль ругал меня за то, что я его выгнала. Но в сущности он сам себя выгнал своим невозможным поведением. Мой дядя — человек больной, вспыльчивый, и тем не менее, трудно представить себе лучшего хозяина. Я говорю вам это, чтобы вы не составили себе превратного мнения о нем со слов этого негодного человека. В наши дни трудно найти хорошего шофера.

Я вспомнил тех шоферов, которые служили у меня, и вполне согласился с нею.

— Все приказания вы будете получать от меня, — продолжала она. — Если вы будете хорошо работать, то увидите, что я вовсе не злая. Жюль потерял место, потому что он был постоянно пьян, и я очень рада, что вы трезвенник.

Услышав это неожиданное заключение, я в глубине души почувствовал себя смущенным.

— Большинство несчастий происходит от алкоголя, — продолжала она. — Я очень рада, что вы, такой еще молодой человек, понимаете это.

Она замолчала, но я чувствовал, что она тайком смотрит на меня. В этом не было ничего удивительного. Люди всегда с любопытством разглядывают мою необычайную физиономию. Но я чувствовал, что ее что-то беспокоит. Я был прав.

— Знаете, Питер, я уже где-то видела вас, — внезапно заметила она.

— Правда?

— Да, Питер. Я не помню, где я вас видела, но где-то мы с вами встречались. Ваше лицо поразило меня…

— Мое лицо поражало не одну вас, мисс! Оно поражало порой даже меня самого!

— Я не понимаю вас, Питер. У вас прирожденная склонность к каким-то загадочным выражениям. Я хотела сказать, что ваше лицо не просто забыть…

— Не просто, мисс, — согласился я. — Я много раз пытался забыть его, но это мне никогда не удавалось. Оно… оно незабываемо. Я порой даже начинал сомневаться, лицо ли это вообще. Я отлично понимаю, что вы хотите сказать, мисс.

— Что вы! Что вы! — испуганно сказала она. — Если бы я думала, что ваше лицо безобразно, я никогда не заговорила бы об этом! Но я уже где-то встречалась с вами, в этом не может быть никакого сомнения.

— Вы, должно быть, видели меня на собачьей выставке. Я был там однажды вместе со своим прежним хозяином. Один близорукий судья принял меня за бульдога и чуть не выдал мне первый приз. Честное слово!

— Мне надоело ваше остроумие, Питер. Но я непременно должна вспомнить, где я вас видела… Стойте!

Я остановил автомобиль. Она внимательно осмотрела меня.

— Вы тот самый человек, которого мы чуть было не переехали вчера вечером! Не отрицайте, я узнала вас!

Я понял, что отрицать это было бы совершенно бесполезно. Моя врожденная способность лгать враз покинула меня. У этой девушки был разум, и она знала, как пускать его в дело. Но, помимо разума, был, конечно, и язычок.

— Вчера вечером, мисс? — смущенно сказал я. — Вы говорите, что вы чуть было не раздавили меня?

— Да, да. Я отлично вас помню!

— Я… должен признаться, что я не совсем припоминаю, что произошло со мной вчера вечером, — пробормотал я.

— Можете не говорить мне об этом. Вы были пьяны!

— Пьян! Вы удивляете меня, мисс. Может ли это быть?

— Не притворяйтесь, что вы ничего не понимаете. А мистер Фромстад уверял моего дядю, что вы абсолютный трезвенник. Что вы можете мне на это ответить?

Мне нечего было ответить, и я молчал, низко опустив голову.

Она сурово сжала губы. Мне стало жалко ее, и я снова стал доказывать ей, что никогда в жизни не пил ничего спиртного.

— Все шоферы одинаковы! — воскликнула она. — Чем лучше на вид, тем хуже на самом деле! Вы, значит, обманули мистера Фромстада и собираетесь обмануть нас? Мы не можем взять вас. Теперь я понимаю, почему вы потеряли свой чемодан. Уходите и не попадайтесь мне больше на глаза! Я сама загоню автомобиль в гараж.

Я стал послушно вылезать из автомобиля.

— Куда вы? — закричала она. — Сидите! Почему вы не отвечаете?

— Что я м-могу сказать, мисс?

— О, не будьте таким тупым! Неужели вы не можете объяснить как-нибудь свое безобразное поведение? Неужели пьянство — ваш постоянный порок? Я буду снисходительной. Я не стану выгонять вас за случайный поступок. Признайтесь, вы вчера пили первый раз в жизни? Да говорите же что-нибудь!

— Видите ли, сударыня, — смущенно начал я. — Вчера было годовое собрание Братства автомобильных механиков. День стоял жаркий, и мы решили выпить. У меня была ужасная жажда…

— Остальное я сама могу представить. Но почему вы приехали сюда вчера вечером? Когда вы выехали из Филадельфии?

— Я сделал непростительную глупость, мисс, и жестоко наказан за это. Я все перепутал. Мне показалось, что я должен был явиться к вам вчера вечером. Приехав в Си-Брайт, я заблудился. Вы знаете, если много выпьешь…

— Я не имею ни малейшего представления о том, что происходит, если много выпьешь. Но ведь вы спрашивали у нас, где Нью-Йорк.

— Правда, мисс? Это только доказывает, какой я был вчера пьяный! Я хотел узнать ваш адрес. По правде сказать, совсем не помню, о чем я вчера говорил.

— Я это вижу. Где вы провели ночь?

— На ферме Тэйлора, возле станции.

И я рассказал ей то же, что Тэйлору: как меня избили и ограбили.

Она сурово глядела мне в лицо.

— Мне очень стыдно признаться в своем позоре, мисс, и уверяю вас, это больше никогда не повторится.

— Я верю вам, Питер, — мягко сказала она. — Я вижу, что вы не из пьющих. Но имейте в виду, если мой дядя узнает в вас того человека, которого мы чуть не переехали вчера, он немедленно прогонит вас. Впрочем, будьте спокойны, он вас не узнает. У него не такие глаза, как у меня.

Относительно глаз она заметила удивительно верно.

— Вы избавили меня от неприятной сцены, и я на этот раз прощаю вас. Я ничего не скажу дяде, но при одном условии. Вы никогда больше в рот не возьмете спиртного!

И я дал торжественную клятву никогда не касаться алкоголя. Как бы хохотали мои друзья! Но клятву эту я дал от всего сердца.

3

Дом Варни был похож на все загородные дома богатых людей. Гараж был просторный и благоустроенный. В нем находились три автомобиля: двуместный, на котором я приехал, затем парадный, обитый коричневым шелком, который чуть не раздавил меня вчера вечером и, наконец, шестиместный для дальних поездок.

Поставив автомобиль в гараж, я пошел обедать. Обедали мы на кухне. За столом председательствовал управляющий хозяйством, которого господа называли Горацием, а слуги — мистером Брендоном. Кроме мистера Брендона и меня, за столом сидели; заведующая кухней, кухарка, старшая и младшая горничные. Был еще садовник, но его послали за цветами.

Мистер Гораций Брендон вел себя с удивительным достоинством. Люди моего круга никогда не обедают с такой помпой и торжественностью, как слуги в богатых домах. Во я хорошо знаком с этикетом и произвел отличное впечатление. Меня ни о чем не спрашивали, за столом не было ни ссор, ни сплетен.

После обеда я помыл автомобиль и пошел в свою комнату над гаражом, держа под мышкой вечерний номер сегодняшней нью-йоркской газеты. Наедине с собой я впервые серьезно задумался над моим идиотским приключением.

Больше всего меня интересовал непонятный поступок Джойса.

Я вспомнил, о рекомендательном письме мистера Фромстада, которое я до сих пор еще не удосужился прочесть. Джойс, очевидно потерял конверт от этого письма. Я не сомневаюсь, что Тэйлор не стал бы вскрывать его, если бы оно было запечатано. Этот бедный крестьянин был истинный джентльмен в душе. Я вынул из кармана и прочел:

«Милый мистер Варни, предъявитель сего письма, Генри Джойс, — шофер, которого я рассчитал, потому что решил никогда больше не ездить на автомобиле. Он человек абсолютно честный, услужливый, энергичный и трезвый. У меня никогда еще не было такого хорошего шофера.

Преданный Вам Огюстус Фромстад».

А я сказал мисс Джелетт, что меня зовут Питером! Впрочем, это пустяки, как-нибудь вывернусь. Молодец Джойс! Ему замечательно удалось ввести в заблуждение своего прежнего хозяина относительно свойств своего характера. Со мной он поступил, конечно, энергично, но вряд ли честно и услужливо.

Я развернул вечернюю газету, и вдруг наткнулся на следующий заголовок:

«Несчастный случай с автомобилем! Питер Лоутон, богатый молодой спортсмен, сбит поездом. Трагические последствия сумасшедшей езды».

Людям не часто удается читать о своей собственной смерти. Как вероятно, были потрясены мои друзья! Мне стало жалко бедного Джойса, который погиб при таких ужасных обстоятельствах. Через несколько часов после моего ограбления он переезжал железнодорожный путь возле Кэмдена и был сбит поездом. Поезд разбил вдребезги мой пятитысячный автомобиль и так изуродовал сидевшего в нем человека, что личность его удалось установить только по одежде и по письмам, случайно оказавшимся у него в кармане.

Боб Роккет, вызванный полицией, подтвердил, что одежда и письма принадлежат мне, и рассказал о том, как я уехал из Принстона без шофера Йенсена. Словом, не могло быть никакого сомнения в том, что я мертв.

Я знал, что Роккет сделал все от него зависящее, чтобы не предавать гласности этот несчастный случай, но остальные мои друзья сразу, конечно, все разболтали. В газете были приведены такие позорные для меня комментарии, что я не в состоянии изложить их собственными словами и поэтому вынужден цитировать.

«Погибший — новая жертва Короля Алкоголя. Лет пять тому назад Питер Лоутон был известным принстонским футболистом. Он хорошо учился и подавал надежды стать первоклассным инженером, когда внезапная смерть его дяди сделала его единственным наследником огромного состояния. Разбогатев, он сразу бросил колледж и пошел по стопам всех членов своей несчастной семьи. В газетах уже неоднократно сообщалось о его диких выходках. Катастрофу нужно было ожидать давно».

Да! Моя семья — несчастная семья. Наши злейшие враги — Король Алкоголь и деньги. Пьянство методически истребляло всех моих родных, пока от нашей семьи в живых не осталось только двое: дядя Питер и я.

Отец мой промотал свое состояние и умер совсем молодым, оставив меня на попечение бедной и всеми заброшенной матери. Но бедность спасла меня от запоя. Я нисколько не сомневался, что не унаследую ни цента из колоссального состояния моего дяди. Много Лоутонов потрудились над уничтожением этого состояния, но оно все еще оставалось колоссальным. Оно было столь велико, что даже мой дядя был не в состоянии пропить его до конца. Дядя мой был в злейшей ссоре с моим отцом и ненавидел меня от всего сердца.

Когда я учился в колледже, он при встречах со мной постоянно посмеивался над пользой бедности. Ему не нравилось, что я избрал для себя честный и благородный жизненный путь. Он считал, что я своим хорошим поведением порочу честь семьи.

— Непьющих Лоутонов не бывает, — говорил он мне. — Нельзя спорить с законами природы. Если у тебя будет хоть немного денег, ты сразу растеряешь всю свою добродетель. Твоя судьба — смерть от белой горячки. Так умер твой отец, и так умру я.

Его последнее предсказание не исполнилось: он сломал себе шею, выпрыгнув из окна сумасшедшего дома. Но отец мой, говорят, действительно умер от белой горячки.

Шесть месяцев тому назад, получив деньги дяди Питера, я решил отдохнуть. И спиртные напитки стали для меня вкусны и заманчивы, как конфеты и мороженое для ребенка.

Я превратился в тигра, которому дали попробовать человечьего мяса.

Может быть, судьба поступила бы правильнее, если бы под поездом погиб я, а не Джойс. Что спасло меня? Каким образом случилось так, что я никого не раздавил во время моей сумасшедшей поездки и сам остался цел? Джойс трезвый — погиб, а я пьяный — спасся.

Условие, которое заставил меня подписать Роккет, было последней попыткой вернуть меня на путь добродетели. Почему мне теперь не остаться «мертвым» и не начать здесь заново честную трудовую жизнь? Джойс убит, а мое истинное имя надолго останется тайной для всех.

Мистера Фромстада я вряд ли когда-нибудь встречу. Но все же мое положение оставалось до известной степени рискованным. Ведь меня может кто-нибудь узнать при случайной встрече на улице. Если бы мисс Джелетт была стара или безобразна, я немедленно удрал бы в Нью-Йорк и вернулся бы к прежней жизни.

Вечером мистер Варни вызвал меня по телефону к себе. Он принял меня в кабинете. Рядом с ним сидела его племянница. Несмотря на свое опьянение, я отлично рассмотрел его прошлой ночью. Это был маленький высохший старичок, чрезвычайно странного зеленовато-бронзового цвета.

Он сидел в кресле перед шахматной доской и старался разрешить трудную задачу. Нужно было дать мат в два хода. Краем глаза взглянув на доску, я сразу вспомнил, что эта задача уже мне попадалась и что я решил ее.

— Чепуха, Бренда, — раздраженно закричал старик, — если ты двинешь офицером, твой король попадет под шах! Ты до сих пор не можешь усвоить элементарных правил игры!

— Я знаю, что я очень глупая, — ответила она, — но мне казалось, что если король попадает под шах…

— Тебе всегда что-нибудь кажется. Женщины не в состоянии размышлять!

Тут только он заметил меня.

— Входите, голубчик, — сказал он.

На минуту мне показалось, что он узнал меня и что все потеряно. Но он заговорил снова, и страх мой пропал.

— Где письмо мистера Фромстада?

Я протянул ему письмо.

— Гм! — пробурчал он, прочитав письмо. — А Бренда говорила мне, что вас зовут Питером.

— Меня зовут Питер-Генри Джойс, сэр, но мистеру Фромстаду нравилось называть меня Генри.

— Ну, Питер-Генри. Первое, что вам придется сделать — это сбрить усы, — сказал он злорадно, — в усах гнездятся микробы. Если вы сами не боитесь заразиться, вам придется сбрить их, чтобы не заразить нас. Куда вы смотрите? Неужели вы умеете играть в шахматы?

В голосе ею слышалась ирония.

— Немного умею, сэр. Мне приходилось играть по вечерам в шоферском клубе.

— Он умеет играть в шахматы, дорогая, — сказал мистер Варни, обращаясь к своей племяннице. — Право, слуги за последнее время стали удивительно образованными! Я не удивлюсь, если узнаю, что Гораций может преподавать эсперанто, а миссис Стауэр — это была заведующая кухней — давать уроки фокстрота! Это еще одно из ваших достоинств, Питер-Генри, о котором забыл упомянуть мистер Фромстад! Может быть, вы можете разрешить эту задачу?

— Да, сэр, — сказал я, делая вид, что не заметил его насмешки. — Я бы поступил так, как советовала мисс Джелетт, — пошел бы офицером.

— Нет, вы не правы, — воскликнул старикашка. — Боюсь, что в вашем шоферском клубе не умеют играть в шахматы, Питер-Генри. Вы не в состоянии понять той простой вещи, что если сдвинуть офицера, король окажется под шахом…

— Правильно, сэр, но ведь я угрожаю вам конем…

— Черный король возьмет вашего коня, дубовая башка!

— Он не может, сэр. Конь защищен королевой. Если король возьмет коня, ему мат.

— Э! — вскричал он, краснея. — Черт!

Движением руки он сбросил все фигуры на пол и приказал мне уйти.

Спускаясь по лестнице, я слышал, как он доказывал своей племяннице, будто он с самого начала утверждал, что нужно ходить офицером.

Вечером я сбрил усы, чтобы не заразить мистера Варни микробами. Это совершенно преобразило мою физиономию. Мой злейший враг, встретив меня на улице, не мог бы узнать меня.

Я понял теперь, что Жюль был прав, ругая своего хозяина старым чертом. Нелегко служить Теодору Варни. Несмотря на его преклонные годы, мне часто хотелось дать ему здоровенную затрещину. Этот бронзовый дьявол удивительно грубо обращался со своей племянницей. Он третировал ее и всячески унижал. Она никогда ни в чем ему не перечила и только слегка краснела, когда замечала, что я присутствую при этих непереносимых сценах.

На следующее утро мне было приказано приготовить к десяти часам большой автомобиль. Мисс Джелетт первая вышла на улицу и остановилась, поджидая своего дядю. Она сначала не узнала меня, потому что я был облачен в коричневую ливрею, доставшуюся мне от Жюля.

Она заметила мою выбритую верхнюю губу и сказала:

— По-моему, с усами вам было лучше. Вас не очень огорчило, что дядя приказал вам сбрить усы?

— Нисколько, мисс. Я давно уже собирался их сбрить. Летом и без того жарко.

— Вы философ, Питер, и притом очень добродушный философ. Это мне нравится.

Открылась дверь, и на пороге появился мистер Варни, опираясь на трость с золотым набалдашником.

При ярком солнечном свете цвет его кожи казался еще более фантастически бронзовым. Он казался таким слабым, что я невольно бросился помочь ему.

Это была ошибка. Он оттолкнул меня и сердито закричал:

— Садитесь на место! Когда мне нужна будет сиделка, я найму ее!

И он влез в автомобиль, с трудом опираясь на палку.

Мне хотелось выругать его, но я промолчал, боясь получить расчет. Я был далеко не так добродушен в то утро, как полагала мисс Джелетт. После шестимесячного бездельничанья мне нелегко было вставать в шесть часов утра. Кроме того, во мне снова зашевелился демон и дерзко требовал очередной утренней выпивки.

Я был раздражен и злобно погнал машину по Океанскому бульвару.

— Тише! Я не позволяю ездить быстрее семи миль в час! — закричал старик, тыкая меня в спину набалдашником своей трости. — Я не очень буду огорчен, если вы сломаете свою шею, но моя шея мне еще дорога!

У меня было страстное желание вырвать у него из рук трость и ударить его по лицу. Я стал понимать и другую сторону рабочего вопроса. Как это Йенсен и его предшественники ни разу ни попытались избить меня? Неужели я был такой же несносный хозяин, как Варни?

И вдруг я услышал, что мистер Варни говорит о Питере Лоутоне. Я навострил уши. Машина шла почти бесшумно, и я слышал каждое слово. Он обсуждал катастрофу, случившуюся с Питером Лоутоном и подробно изложенную в сегодняшней утренней газете.

— Я всегда предсказывал, что Лоутон этим кончит, — злобно проговорил старик.

— А разве ты знал его? — удивленно спросила девушка.

— Я знал его родных в те времена, когда тебя еще не было на свете, — пробурчал старик, презрительно относившийся к молодости. — Вильям Лоутон, отец этого Питера Лоутона, учился вместе со мной в Гарвардском университете. Он женился на Сэлли Каннинг из Балтиморы против воли ее родителей. Она была удивительная красавица. После свадьбы он стал пить еще больше и к тридцати умер от пьянства. Это был такой негодяй!

— Почему негодяй? — спросила девушка. — Разве у него были какие-нибудь другие пороки, кроме пьянства?

— А разве пьянства недостаточно, чтобы быть негодяем! — воскликнул старик, сердито стуча тростью об пол.

Нелегко слушать, как твоего отца называют негодяем. Я почти не помню его и никогда не слыхал, чтобы он был знаком с Теодором Варни. Но действительно, мать моя вышла замуж против воли родителей. Они до самой смерти не могли простить ей, что она вышла за моего отца. Все же это еще не значит, что его можно называть негодяем…

Тем не менее слова Варни принесли мне большую пользу. Я еще тверже решил никогда не прикасаться к спиртному, никогда не прислушиваться к голосу соблазнявшего меня демона.

Они заговорили о другом. Из его слов я понял, что он много читал и много путешествовал. Родом они были из Филадельфии, но о всех высокопоставленных деятелях Вашингтона он говорил, как о хороших знакомых. И всех ругал. Ему доставляло какое-то особенное удовольствие копаться в недостатках своих ближних.

Мною он нисколько не интересовался. Он считал меня частью автомобиля. Когда его племянница дипломатически намекала ему, что следует понизить голос, он начинал говорить еще громче.

Мы остановились возле аптекарского магазина. Они вышли из автомобиля и вошли в магазин.

Он ни за что не хотел позволить взять себя под руку. Ноги его дрожали, но он выпятил грудь и пошел с таким видом, будто собирался вызвать на бой весь мир. Мне стало жалко его. Его фанфаронство было так же искусственно, как и его зубы.

Оставшись один, я каким-то шестым чувством почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Оглянувшись, я увидел человека, который следил за мной из-за угла. Глаза его были прикрыты огромными автомобильными очками. Меня поразил его лоб, лоб математика, широкий и покатый. Но в то же время почти полное отсутствие подбородка придавало ему вид дегенерата. Глаза его были бесцветны и тусклы, как кислое молоко.

Я поднял воротник, боясь, что он узнает меня. Насколько я мог вспомнить, мне никогда раньше не приходилось видеть этого человека. Но признаться, за последнее время я по разным кабакам перезнакомился с таким множеством людей, что не имел ни малейшей возможности помнить их всех. Я ясно видел, что этот человек знает меня. Его, очевидно, нисколько не смущало, что я был мертв и похоронен. Если он в присутствии Варни начнет разговаривать со мной как с Питером Лоутоном, я погиб.

Я отвернулся, но уголком глаза продолжал наблюдать за ним. Он оглянулся по сторонам и пошел прямо ко мне. Я не оборачивался. Он слегка коснулся моей руки, положил что-то возле меня на сиденье и быстро удалился, ни разу не оглянувшись. Когда он скрылся из виду, я нашел на сиденьи клочок бумажки, на котором было написано:

«Королевская Пешка должна встретиться с офицерской Пешкой у Коня».

— Он, должно быть, помешался на шахматах, — вслух подумал я, — это какой-нибудь маньяк.

— Что? — проревел Варни мне прямо в ухо.

— Я… я это не о вас говорю, сэр, — пробормотал я, вскакивая и открывая перед ним дверцу автомобиля. — Я в уме решал шахматную задачу.

— Не смейте говорить со мной о шахматных задачах, — рявкнул он. — Только идиоты играют в шахматы! У вас есть одна задача — работать на меня, чтобы честно получать свои деньги!

Я сунул таинственную бумажку в карман. Всю дорогу домой я рассуждал об этом странном приключении.

Это утро было поистине полно неожиданностей. Подъезжая к дому, я чуть не налетел на автомобиль, привязанный цепью к воротам. Возле автомобиля стоял молодой человек, в котором я сразу узнал Арнольда Фрина.

— Как вы поживаете, мисс Бренда? Здравствуйте, мистер Варни! — воскликнул он и направился прямо к нам с протянутой вперед рукой. — Как я рад, что встретил вас! Старый Гораций сказал мне, что не знает, когда вы вернетесь.

Девушка и ее дядя чрезвычайно сердечно поздоровались с ним. Впервые я видел Варни спокойным и вежливым. Он спросил Фрина о здоровье его родителей.

— Когда ваш папа приедет сюда?

— В этом году он проведет лето в Ленексе, — ответил Фрин. — Я здесь один. Переутомился и хочу отдохнуть. Доктор приписал мне морской воздух.

Он болтал без умолку.

Я сидел у руля и боялся пошевельнуться. Но, к счастью, Фрин ни разу не взглянул на меня. В течение последних шести месяцев мы с ним встречались чуть ли не каждый день и, тем не менее, он не узнал меня. Очевидно, отсутствие усов совершенно преобразило мою физиономию. Но все же я решил как можно скорее приобрести автомобильные очки.

Я хорошо знал, что Фрин приехал сюда не ради морского воздуха. Он был из тех молодых людей, которые усердно охотятся за приданым.

4

На следующее утро Арнольд Фрин явился к Варни на собственном автомобиле и увез мисс Бренду Джелетт кататься. Я был глубоко возмущен его наглостью, хотя это, конечно, нисколько меня не касалось.

Я был с ним знаком довольно поверхностно, но тем не менее отлично раскусил его. Фрины были богатые люди, но Арнольд не имел ни гроша. Однажды, когда он, играя со мной в карты, передернул, я потерял всякое терпение и пришел в ярость.

— Слушай, — сказал я, — если тебе нужны деньги, ты можешь попросить у меня. Но я не позволю себя обворовывать. Даже слепцу видно, что ты шулер. Я не дурак, Фрин, запомни это.

Он сначала попробовал возражать, но потом извинился передо мной и стал униженно просить никому не рассказывать об этом происшествии.

— Мне очень трудно живется, Лоутон, — сказал он. — Мой отец купается в деньгах, а у меня нет ни цента. Он устроил меня на службу в контору, но я там со всеми поссорился и вынужден был уйти. Ты и представления не имеешь, какой он скряга, мой отец!

Впоследствии я узнал, что Фрина выгнали со службы за подделку векселей. Он избежал тюрьмы только благодаря заступничеству своего отца, очень влиятельного человека. Когда после этого он попал в одну неприятную историю с какой-то девицей, родители выгнали его из дому.

Все, что он говорил Варни, было чистейшей ложью. Очевидно, до Варни еще не докатилась молва о грязных проделках Арнольда Фрина, иначе он не позволил бы такому человеку ухаживать за своей племянницей.

Сам Варни тоже чрезвычайно интересовал меня. Но в этой дачной местности он жил недавно, и здесь никто ничего не мог рассказать о нем. Я старался выпытать что-нибудь у слуг, но они были осторожны и молчаливы. В доме, казалось, существовал какой-то заговор, в который не мог проникнуть никто из непосвященных.

Преданность, с какой слуги относились к своему господину, удивляла меня. Он был чрезвычайно груб с ними. С Горацием и миссис Стауэр он обращался так же неделикатно, как и со мной. А между тем один только садовник порой ворчал на него.

— Экая гадина, — говорил он. — Скажи, за что он выгнал Жюля? За пьянство?

— Как будто.

— Я и сам так думал. Я много раз говорил Жюлю, что он слишком часто бывает в «Коне».

— Где? — переспросил я.

— В «Коне». Ах, я и забыл, что вы не здешний! «Конь» — это ресторан. Здесь, рядом. Жюль проводил там каждый вечер.

— Пьянство — большой порок, — глубокомысленно произнес я.

Вечером я попросил мисс Джелетт отпустить меня на часок.

— Хорошо, — сказала она. — Пятница — ваш выходной день. Вы, должно быть, хотите пойти за своим чемоданом?

— Нет, мисс.

— Как? Ведь он пропадет, если вы не пойдете за ним!

— По правде сказать, мисс, я думаю, что уже никогда не увижу моего чемодана. На этот раз он потерялся окончательно. Я даже не помню, взял ли я его с собой в поезд.

— Не понимаю, как вы могли его потерять, Питер!

— Мисс, в тот вечер я потерял самого себя, а не только чемодан.

— Вы правы, — улыбнулась она. — Вам придется все покупать заново. Вот ваше недельное жалование.

Она протянула мне двадцать пять долларов.

— Но помните, Питер, что вы обещали мне никогда больше не пить. Особенно остерегайтесь заведения, которое называется «Конь». Там Жюль потерял свое доброе имя.

— Но, сударыня, я как раз сегодня собирался пойти туда.

— Неужели? И это после того, как вы дали мне слово никогда не пить?

— Ничего не поделаешь, мисс. Я должен пойти туда.

— Почему должны? Впрочем, это не мое дело. В свободное время вы можете вести себя, как вам угодно. Вы не ребенок.

— Я не буду пить, мисс.

— Что же вы собираетесь там делать? — удивленно спросила она.

— Решать шахматные задачи.

— Шахматные задачи?

— Да, мисс. Я сегодня встретился с одним старым приятелем, которого знал еще в Филадельфии. Он замечательный шахматист. Мы условились заняться решением одной удивительной задачи…

Она долго молчала, глядя мне в лицо.

— Вы поступили честно, сообщив мне, куда идете. Мне нравится, что вы увлекаетесь такой глубокой и разумной игрой, как шахматы. Но я хотела бы, чтобы ваш приятель избрал какое-нибудь другое место для решения шахматных задач. Боюсь, что в «Коне» у вас будет слишком много искушений. Впрочем, это ваше дело. Но имейте в виду, если вы вернетесь домой пьяным, я немедленно уволю вас со службы. Поняли?

— Понял, мисс. Но я дал вам слово и сдержу его.

Она пристально посмотрела мне в лицо, наконец, вздохнула и приказала вернуться не позже одиннадцати.

Итак, королевская Пешка пошла к Коню, чтобы встретиться с офицерской Пешкой, как было написано в таинственной бумажонке. Через полчаса я уже увидел сверкающую огнями вывеску этого приятного заведения. Ресторан самого низкого пошиба с разбитым роялем и полдюжиной негров, утомленно дующих в огромные медные трубы. Перед входом был крохотный садик, тоже заставленный столиками.

Я вошел в ресторан, и сердце мое забилось. Запах виски ласкал и раздражал мои ноздри. Мне безумно захотелось выпить. Но я решил твердо сдержать обещание, данное мисс Джелетт. Я осторожно оглядывался по сторонам, разыскивая загадочного человека со лбом математика и подбородком дегенерата. Но его нигде не было. Наконец кто-то толкнул меня локтем и прошептал в самое ухо:

— Пешка Офицера!

Я обернулся и увидел бледно-голубые глаза моего незнакомца. Он был одет в черное и поэтому лицо его казалось еще более бледным и бесцветным.

— Пешка Офицера, — повторил он замогильным, леденящим душу голосом.

— Пешка Короля, — ответил я, чувствуя, что должен что-то сказать.

Очевидно, я сказал как раз то, что следовало, потому что он вежливо отвел меня в угол и подозвал официанта. Обернувшись ко мне, он спросил, чего я хочу: пива, виски или содовой воды.

— Я сам, — прибавил он, — пью всегда только молоко. Здесь великолепное молоко.

Я ответил, что тоже пью только молоко, и негр принес нам два кувшинчика горячего жирного молока.

— Вас зовут, если не ошибаюсь, Джойс? — учтиво осведомился незнакомец, когда мы остались одни.

— Да. А вас?

— Корби, — ответил он, глядя мне в лицо своими безжизненными глазами.

Во многих именах скрыт таинственный мудрый смысл. Знал ли этот человек, что по-шотландски ворон называется Корби? Корби — это страшная зловещая птица шотландской народной мифологии.

— Вы приехали из Главного Штаба? — спросил он.

— Да. А вы?

— Из Нью-Йорка.

Ага! Значит, главный штаб не в Нью-Йорке! Где же в таком случае?

Он поднял свой стакан с молоком и прошептал:

— За «Черных»!

— За «Черных»! — повторил я.

И мы утопили свой энтузиазм в молоке.

— Вы давно работаете с нами, мистер Джойс?

— Нет, не очень. Впрочем, видите ли, то что одному кажется коротким, другому может показаться очень долгим. Все зависит от обстоятельств, — ответил я, чувствуя, что на этом вопросе рискую сломать себе шею.

— И тем не менее, — сказал он, — вы уже Пешка самого Короля.

— Конечно, — согласился я, принимая на себя важный вид. — Вы совершенно правы, я уже Пешка самого Короля.

— У вас, должно быть, большие заслуги?

— Пожалуй…

— А разрешите узнать, в какой области?

— Это, мистер Корби, великая тайна. Я не имею права открыть ее вам. Это секрет не мой… и… э… Вы понимаете?

К моему удивлению оказалось, что он понимает, когда я сам решительно ничего не понимал.

— Вы говорите о Короле? — спросил он, с уважением глядя на меня.

— Конечно! Выпьем за Короля, мистер Корби!

Мы снова погрузились в молоко. Признаться, с помощью молока чрезвычайно трудно выпытать что-нибудь у своего собеседника. Молоко не развязывает языков, не заставляет открывать душу первому встречному. Я думаю, что заговор на жизнь Цезаря решался за молоком.

— Я прислан сюда, чтобы испытать нового члена, — сказал Корби. — Вы, должно быть, уже слышали о нем?

— Конечно.

— И видели его в доме?

Видел я его или нет? Я попробовал вспомнить всех, кто бывает у Варни. Кого он имеет в виду?

— Я, конечно, говорю о Фрине, — сказал Корби.

— О, конечно, — ответил я. — Я знаю его. Но он меня не знает. Я хочу сказать, он не знает, что я…

— Еще бы! Он и не должен этого знать! — зашептал Корби. — Вы получили о нем какие-нибудь инструкции?

— Нет, — храбро ответил я, чувствуя, что я мог не получать никаких инструкций, — мне о нем ничего не писали.

— Значит, инструкции поступят на днях. Но я полагаю, что уже теперь имею право рассказать вам об этом деле. Вам известно, какие предосторожности мы принимаем, чтобы избежать предательства со стороны новичков, еще не прошедших проверки. Вы тоже должны следить за ним.

— Понимаю. Это отличная идея. Без сомнения, на днях я получу инструкцию. Вы… вам сразу удалось разыскать меня?

— Да. Нам нелегко было удалить вашего предшественника. Мы начали спаивать его еще там, в Главном Штабе.

И он грустно улыбнулся.

Я боялся задавать вопросы. Судя по лбу этого человека, он был далеко не глуп. После долгого разговора об автомобилях мы сыграли с ним партию в биллиард. Он играл очень хорошо, но совершенно безжизненно, без всякого энтузиазма.

Мы вместе вышли на улицу. Он подал мне руку, холодную, как дохлая рыба.

— Прощайте, мистер Джойс. Вы свободны каждую пятницу? Отлично. Я каждую пятницу буду ждать вас у «Коня».

— А где остановился Фрин?

— У «Королевы».

Я знал, что «Королевой» называется один здешний отель.

— Я его шофер, — продолжал он. — При встречах нас будут видеть вместе, но что поделаешь…

Мы расстались. Когда я пришел домой, Гораций сказал, что меня хочет видеть мисс Джелетт.

Я понял, что мисс Джелетт хотелось узнать, сдержал ли я свое обещание. Она вплотную подошла ко мне, чтобы почувствовать, не пахну ли спиртом. Мне безумно захотелось поцеловать ее. Она была удивительно хорошенькая девушка. Чудовищным напряжением воли я удержал себя от этого безумного поступка.

— Вы рано вернулись домой, Питер, — сказала она, убедившись, что я совершенно трезв. — Я вижу, что на вас можно положиться. Ну что, вы решили задачу?

— Да, мисс. Но ничего еще не добился.

— Верно, очень трудная задача?

— Да, настоящая головоломка, — сказал я.

— Вы должны непременно когда-нибудь показать ее мне, — улыбнулась она. — Я сама страшно люблю шахматы. Кстати, вы хороший игрок?

— Едва ли, мисс… Все зависит от моего противника.

— Я думаю, что вы слишком скромны, Питер. Вы, должно быть, отличный игрок. Мне кажется, у вас прирожденный дар к шахматам, потому что вряд ли вам приходилось много играть. Я хочу попросить вас об одном одолжении. Возможно, что мой дядя как-нибудь вечером пригласит вас поиграть с ним. Он помешан на шахматах и играет со всеми, кого, по его мнению, он может обыграть. Понимаете?

— Понимаю, мисс. Мне приходилось встречать таких игроков и, представьте, не только среди шахматистов. Им нравятся играть лишь в том случае, если они всегда выигрывают.

— Так вот, Питер, если вы почувствуете, что можете обыграть его, вы должны ему поддаться. Вы достаточно умны, чтобы сделать это совершенно незаметно. Вы усердно сражайтесь с ним, но в конце дайте ему выиграть.

— Я сделаю, как вам угодно, мисс. Подумаю, что он разобьет меня и без всякой форы с моей стороны.

Оставшись один в своей комнате, я стал обдумывать свою встречу с Пешкой и решать задачу, которую он мне задал. В университете я считался первоклассным игроком. Неужели мне не решить этой задачи? Я взял карандаш, бумагу и записал все свои выводы.

«ЧЕРНЫЕ ФИГУРЫ» — это тайное общество, состоящее из шестнадцати следующих членов: Король, Королева, два Офицера, два Коня, две Ладьи и восемь Пешек.

Их главный Штаб находится в Филадельфии, но отдельные члены не знают друг друга в лицо. Например, Корби никогда не видал Джойса. Каждая Пешка находится в ведении какой-нибудь другой, более значительной фигуры — Офицера, Коня, Ладьи.

Из каких-то соображений, пока мне совершенно неясных, они решили заменить Жюля, шофера Варни, одной из Черных Фигур. Чтобы выполнить задуманное, они стали спаивать несчастного шофера. Это спаивание началось еще в Филадельфии и было кончено здесь. Джойс — Пешка, подчиненная непосредственно самому Королю, должен был занять его место с помощью (по всей вероятности) поддельного рекомендательного письма.

Вопросы: Какие цели у «Черных Фигур»? Теодор Варни — тоже член этого тайного общества? Если он член, то для чего сюда прислан Джойс? Не для того ли, чтобы наблюдать за мисс Джелетт или за кем-нибудь другим? Почему Джойс напал на меня и ограбил вместо того, чтобы выполнить то, что ему было поручено? Уж не испугался ли он в последнюю минуту? Может быть, непослушание грозит смертью, и он решил скрыться от неизбежной кары, переодевшись в мой костюм? Считаю это объяснение маловероятным…

Долго ли еще мне удастся играть роль Джойса? Очевидно, до тех пор, пока не приедет кто-нибудь, знающий Джойса в лицо. Может быть, за это время мне удастся открыть тайну «Черных Фигур» и нанести им мат. Они не знают, что Джойс умер и похоронен под моим именем…

Поразмыслив, я разорвал эту бумажку и лег спать. Ночью мне приснился Корби в виде огромного черного офицера, пытающегося утопить меня в горшке с молоком.

При трезвом утреннем свете я пришел к заключению, что «Черные Фигуры» — это миф, возникший в голове Корби, тихого идиота, помешавшегося на шахматах. Но с утренней почтой я получил письмо, на конверте которого был штемпель Филадельфии.

В конверте находился клочок бумаги, на котором были обозначены ходы какой-то шахматной игры. Обозначения были обычные, с помощью букв и цифр. В самом низу стоял значок Е8.

Это было первое послание, полученное мною из Главного Штаба «Черных Фигур» и подписанное Королем. Для пущей таинственности текст письма зашифровали.

При взгляде на эти невинные значки никому не придет в голову, что они таят в себе скрытый от непосвященных взоров смысл. В юности я много провозился с разного рода шифрами. Но такого еще не встречал никогда. Я нисколько не сомневался, что это был шифр, потому что ходы, обозначенные в полученном мною письме, противоречили всем правилам шахматной игры. Но проверить это можно было только с помощью доски и, следовательно, если бы письмо попало в руки непосвященному, он никогда не заподозрил бы ничего загадочного.

Сколько я не бился, все мои попытки расшифровать это загадочное послание ни к чему не привели. Мне нужен был ключ. И я решил достать этот ключ во что бы то ни стало.

Я начал с того, что вымазал свои глаза салом и посыпал их черным перцем. Веки покраснели и воспалились. Боли я почти не чувствовал, но вид моих глаз был ужасен.

— Ах! — воскликнула мисс Джелетт, когда я предстал перед ней с большими дымчатыми очками на глазах, надетыми затем, чтобы Фрин не мог узнать меня. — Что с вами, Питер?

— Засорил глаза, мисс, — сказал я, снимая очки. — Со мной это часто случается. Нет, благодарю вас, доктора мне не нужно. Мне могут помочь только дымчатые очки. Но это не беда, я готов ездить и с дымчатыми очками.

— Сегодня, во всяком случае, вы никуда не поедете, — заявила она.

Как раз в эту минуту к подъезду подкатил Фрин. За рулем сидел Корби. Мисс Джелетт повела гостя в дом.

— У меня фонари не в порядке, — сказал я Корби, снимая очки и показывая свои чудовищно воспаленные глаза. — Сегодня утром я получил шифрованное письмо из Главного Штаба. Прочтите мне его. Я ровно ничего не вижу.

— Станьте между мной и домом и незаметно протяните мне письмо, — сказал он.

Я протянул ему бумажонку, и он моментально расшифровал ее. Вынув карандаш, он быстро написал что-то на обратной стороне листка.

— Уничтожьте письмо, — прошептал он, как раз в тот момент, когда Фрин и девушка вышли из дому.

Оставшись один, я снова вытащил письмо и прочел:

«Следи за новым членом Фрином и, если заподозришь предательство, — немедленно донеси».

Это было как раз то, о чем говорил мне Корби у «Коня». Итак, мне не удалось узнать ничего нового. Но тем не менее в руках у меня находилось могущественное оружие — ключ к шифру, ибо благодаря транскрипции, сделанной Корби, мне нетрудно было добраться до приемов дешифровки.

Вечером, как предсказывала мисс Джелетт, старик Варни оказал мне честь и пригласил сыграть с ним партию в шахматы.

— Ну, Питер-Генри, — сказал он, — посмотрим, хорошо ли вы играете. Я вижу, что вы знаете толк в решении задач. Но признайтесь, ведь вам уже раньше приходилось встречаться с той задачей, которую вы прошлый раз разрешили с одного взгляда? Вы просто заранее знали ответ. Какими вы хотите играть — черными или белыми?

— Черными, сэр. Я сторонник Черных фигур, — сказал я, но он не подал и виду, что понял тайное значение моего замечания.

Он играл очень недурно, и тем не менее, я мог бы с легкостью разбить его. Но твердо помня свое обещание, данное мисс Джелетт, я, провозившись с ним более часа, ловким маневром дал ему возможность объявить мне мат.

Во время игры он совершенно переменился. Глаза его засияли, щеки раскраснелись. Он казался моложе лет на двадцать. Вся его злоба исчезла. Он с наивностью ребенка восторгался каждым своим успешным ходом.

— Посмотри, посмотри! — закричал он племяннице, объявив мат. — Какой гениальный ход! Такой победой могли бы гордиться Морфи и Капабланка!

И он стал пылко объяснять цепь размышлений, которая привела его к этому мудрому решению.

Мисс Джелетт, несомненно, заметила, что я добровольно дал ему разбить себя, но не подала вида. Она громко восхищалась мудростью своего дяди.

— Превосходная партия! — сказал Варни, потирая руки. — Никогда еще мне не приходилось встречаться с такой интересной партией. Этот молодой человек — достойный противник. Если он немного подучится, из него выйдет первоклассный игрок. Питер-Генри, — учтиво обратился он ко мне, — простите меня за то, что я так грубо отозвался прошлый раз о вашем умении играть, не зная, какой вы игрок. К несчастью, я иногда болтаю лишнее, но вы должны простить мою стариковскую раздражительность. Бренда, милая, запомни, что отныне жалование Питера-Генри подымается до семидесяти пяти долларов в месяц.

— Мне этого не нужно, сэр, — торопливо ответил я. — Я играю из любви к игре, а не из-за денег.

— За лишнюю работу вы должны получать лишнюю плату. Не спорьте, вопрос исчерпан! Мне никто не обязан служить даром. Это не последняя наша игра. Я с удовольствием покажу вам несколько блестящих комбинаций.

Он снова взглянул на доску и стол и стал любоваться хитроумной ловушкой, которую я сам себе построил.

— Спасибо, Питер! — сказала мне на другой день мисс Джелетт. — Как благородно было с вашей стороны позволить разбить себя! Вы сдержали обещание. Как это он не заметил, что вы ему поддались! Вы, должно быть, играете лучше, чем я предполагала. У него уже много месяцев не было такого хорошего настроения.

— Шахматы ему полезны, как касторка, мисс. Он сегодня удивительно добрый.

— Вы принесли ему больше пользы, чем дюжина докторов. Разум побеждает тело. Вы не любите задавать вопросы, Питер. Это мне очень в вас нравится. Но я сама хочу рассказать вам кое о чем, чтобы вы не думали плохо о мистере Варни. Вам тогда будет легче понимать и прощать его. Я буду говорить вполне откровенно, потому что вижу, что на вас можно положиться. Мой дядя страдает аддисоновой болезнью. Вы слышали о ней когда-нибудь?

— Нет, мисс, Об Аддисоне я, конечно, слышал…

— Нет, нет, Аддисон не имеет к этому никакою отношения. Я тоже раньше никогда не слыхала об аддисоновой болезни. Это очень редкая болезнь. В народе она называется «бронзовой кожей». Симптомы ее заключаются в постепенном потемнении кожи и в общем ослаблении организма. Она неизлечима.

— Это очень тяжело, — сказал я. — Особенно тяжело для тех, кто любит его…

— Да, Питер.

— А вы обращались к врачам?

— Этих врачей было так много, что мистер Варни выходит из себя при их виде. Он знает, что приговорен к смерти, но не хочет, чтобы об этом знали другие. Он притворяется, что совершенно здоров, и мы должны притворяться вместе с ним. Сюда он приехал только потому, что здесь его никто не знает. И он избавлен от несносного сочувствия друзей и пошлого любопытства знакомых. Вы должны помочь нам играть этот трагический фарс. И не сердитесь на него за то, что он порой говорит вам такие обидные вещи.

— Пусть говорит все, что ему угодно, мисс, если от этого ему становится легче.

— Питер, я страшно благодарна мистеру Фромстаду за то, что он решил никогда больше не ездить на автомобиле. Я это говорю вам, несмотря на то, что рискую вас этим испортить…

Несмотря на определенную симпатию к старому Варни, я продолжал подозревать, что он состоит членом тайного общества «Черных Фигур». Если он не с ними, то, значит, он против них. Они либо его друзья, либо его враги…

5

Третья неделя моей службы у Варни уже подходила к концу, а я не узнал ничего нового о «Черных Фигурах». Никто больше не присылал мне зашифрованных писем. Каждую пятницу я ходил к «Коню», пил молоко, играл в биллиард вместе с Корби и оставался в прежнем неведении. Мы каждый раз торжественно пили за здоровье и процветание «Черных Фигур», но никогда не говорили о них.

Я снова стал считать себя жертвой обмана, а Корби на сумасшедшего совершенно не был похож. Его мертвенно-бледное лицо, огромный выпуклый лоб, рыбьи глаза, крохотный подбородок, его бесстрастные точные движения начали раздражать меня.

Чем больше я его видел, тем тверже приходил к убеждению, что он дегенерат и мерзавец. Мне ничего не удавалось у него выпытать, потому что он был чудовищно осторожен. Но я инстинктивно чувствовал, что этот человек способен пойти на убийство с такой же бесстрастностью, с какой он играет в биллиард.

Порой мне начинало казаться, что цель «Черных Фигур» заключается в том, чтобы путем постоянного запугивания мистера Варни вырвать у него часть его состояния. С другой стороны, возможно, они просто хотят отомстить ему за что-нибудь. Я был им нужен в роли домашнего шпиона. Но почему же в таком случае от меня не требуют никаких донесений? Почему в присланной мне инструкции говорилось только о том, чтобы я следил за Фрином?

Прошло почти три недели. Я терпеливо ждал…

С Варни я решил не говорить о «Черных Фигурах». Если он когда-то раньше и состоял в этой шайке, то теперь все равно ни за что не признается в этом из страха за свою жизнь.

Я отлично понимал, что мне не удастся играть роль шофера до бесконечности, но решил попробовать продержаться, как можно дольше. Мисс Джелетт чуть моложе меня. Друзей у нее не было, если, конечно, не считать Фрина. Поэтому она охотно болтала со мной. В последнее время она стала часто расспрашивать меня о моем прошлом: что я делал до своей службы у мистера Фромстада? Где я получил такое хорошее образование?

— Можно подумать, что вы закончили колледж, — говорила она.

— Вы мне льстите, мисс.

— Во всяком случае, не намеренно, уверяю вас. Признайтесь, ведь вы посещали колледж?

— Да, мисс.

— Я так и знала! Какой?

— Принстонский, мисс.

— Что? Вы врете, Питер! В этот университет пускают только людей хорошего происхождения. Вы никогда там не были!

— Нет, был, мисс. Этот университет находится недалеко от Филадельфии. Мой прежний хозяин — не мистер Фромстад, а другой… Однажды поехал туда вместе со мной на автомобиле посетить своего знакомого. Там очень красивые места, мисс…

— Мне совсем не нравится ваше остроумие, — сказала она, слегка покраснев. — Я уже не раз говорила вам об этом, Питер. С вами можно разговаривать до тех пор, пока вы не начинаете острить. И тем не менее я отлично вижу, что вы получили недурное образование. Должность шофера совсем вам не подходит. Вы могли бы заниматься чем-нибудь другим с гораздо большим успехом. Но я, очевидно, ошибаюсь.

— Очевидно, мисс.

— Нет, я не ошибаюсь. Не возражайте мне, Питер. Я терпеть не могу, когда мне возражают! Я говорю, что вы превосходно образованны. Это видно сразу. Вы стали шофером только из умственной лени. Работать руками легче, чем головой. Но вы так и не рассказали мне, что вы делали раньше.

— Нет, не рассказал, мисс…

Она подождала минуту, потом спросила:

— Ну?

— О чем вы, мисс?

— Расскажите, что вы делали раньше. Да неужели бы не можете ответить на такой простой вопрос? Что вы делали? Где вы работали?

— В разных местах, мисс.

— В разных местах, в разное время, у разных людей! Как умно! — воскликнула она, покраснев до ушей. — Если я задаю вам вопросы, вы обязаны отвечать на них!

— Вы оказываете мне честь, мисс, интересуясь мной.

— Я интересуюсь вами! — нервно засмеялась она. — Вы начинаете портиться. Возгордились, что из гаража вас пустили в кабинет, но это только потому, что мой дядя помешался на шахматах. Помните — ваше место в гараже, а не в кабинете!

— Буду помнить, мисс.

Она топнула ножкой.

— Вас ввел в кабинет дядя, а не я. Я бы на его месте вас и на порог не пустила! Вы меня нисколько не интересуете! Я расспрашиваю вас только потому, что если вы играете в шахматы с моим дядей, я обязана знать, что вы за человек!

— Мистер Варни чрезвычайно добр ко мне, — пробормотал я.

Она замолчала, но через несколько минут возобновила нападение.

— Отказываясь рассказать о своем прошлом, вы заставляете меня предполагать, что занимались чем-нибудь дурным. Может быть, вы обманули своего прежнего хозяина, скрыв от него позорную тайну? Я непременно еще раз прочту ваше рекомендательное письмо. Может быть, у вас есть гораздо худшие пороки, чем пьянство…

В этот день мы оба были в раздраженном состоянии духа. Мне безумно хотелось выпить хотя бы рюмку вина, кроме того меня нервировало поведение Фрина. Она отчаянно флиртовала с ним в последнее время, хотя он не стоил ее башмаков. Обернувшись к ней, я сказал:

— Вы можете думать о моем характере все, что вам угодно, мисс. Может быть, я действительно очень дурном человек, но могу поручиться, что я никогда не оскорблял человека, который благодаря своему общественному положению не мог ответить мне!

— Как вы смеете! — закричала она. — Как вы смеете говорить мне такие вещи! Что вы хотите этим сказать? Я обращалась с вами, как с равным, но теперь я вижу, что я ошиблась в вас!

— Простите меня, мисс. Я сказал, не подумав. Прошу прощения. Забудьте мои слова.

— Такие слова не забываются. Если я не уволила вас, то только из любви к дяде! Вас следовало бы немедленно вытолкать в шею! Вот что значит хорошо обращаться с недостойными людьми!

— Мисс, я всегда ценил ваше внимание.

— Если вы скажете это еще раз, я заплачу вам за две недели вперед и — прощайте!

Она распалялась все больше и больше.

— Слуги действительно ушли далеко вперед за последнее время, как говорит мой дядя! — воскликнула она. — Они скоро будут учить хозяев, как вести себя! Что ж, по-вашему, я — свирепая тиранка, которая мучит слуг, пользуясь тем, что они не могут мне ответить? Может быть, я даже бью и щипаю их? Пойдите и пустите эту сплетню по всей округе!

— Вы жестоко наказали меня, мисс, за мое идиотское замечание.

— Не ведите себя, как дурак!

Но я не внял ее совету. Я повел себя, как дурак. Я поцеловал ее. Странные вещи случаются порой на свете. Всеми уважаемый гражданин в один момент превращается в закоренелого преступника, во врага общественной безопасности.

Все это случилось потому, что она приказала мне остановить автомобиль. Она раздражала меня. Ее нежные злые губки оказались слишком заманчивыми… Дорога была совершенно пустынна. И вот неожиданное совершилось.

Она боролась, как львица, и за это я поцеловал ее еще раз. Только тогда сознание вернулось ко мне.

— Теперь повесьте меня, — сказал я.

Она ничего не сказала, но выпрямилась, как ледяная сосулька. Щеки ее то бледнели, то краснели, как семафор. Она закрыла лицо руками и смотрела на меня сквозь пальцы.

— Сожгите меня живым, — бормотал я.

Она ничего не ответила, казалось, даже не слышала меня. Ее глаза жгли мне спину, как два раскаленных угля. Я вспотел и, должно быть, был похож на вымокшего осла. Своей безумной выходкой я испортил решительно все. Никогда мы уже не будем так мило разговаривать с ней, как прежде, я не узнан: тайны «Черных Фигур», и мистер Варни не позовет меня больше к себе в кабинет.

Молчание ее было невыносимо. Наконец она проговорила:

— Поехали домой.

Я круто повернул автомобиль и чуть не вывалил ее в канаву. Но она продолжала молчать.

Час спустя ко мне в гараж явился Гораций и сказал, что мистер Варни хочет видеть меня. По лицу старого управляющего я догадался, что дело пошло наихудшим образом: мисс Джелетт нарушила свое правило никогда ничем не беспокоить мистера Варни и во всем призналась. Я решил мужественно подчиниться неизбежному.

В кабинете, кроме мистера Варни и мисс Джелетт, находился еще какой-то мужчина, которого я не видел никогда в жизни. Высокий, спокойный, почтенный, трезвый, довольно пожилой, он мог быть всем, кем угодно — от сыщика до полотера.

Варни сидел в кресле с тростью в руках. Перед ним стояла шахматная доска. Очевидно, он решал задачу.

— Что это значит, Питер-Генри? — спросил он меня, когда я вошел. — Вот этот человек утверждает, что его зовут Джойсом, что вы украли его имя и его работу и даже покушались на его жизнь. Что это все значит?

6

Этого я не ожидал. Не могут же мертвецы выходить из могил. Джойс три недели тому назад был раздавлен паровозом и похоронен. Нет, этот человек не Джойс. Но, с другой стороны, он нисколько не похож и на того негодяя, который украл мой автомобиль.

Оставалось предположить только, что он тоже самозванец. Значит, «Черные Фигуры», несмотря на все мои уловки, открыли, что я обманщик, и послали на мое место другого.

Я хотел бы, чтобы в этот момент в кабинете не было Бренды Джелетт. Ее внимательный взор смущал меня. Я опасался, что она в довершение всего сейчас расскажет о том, как я гнусно с ней поступил. Да, я был в незавидном положении.

Я видел, что Варни хочет верить мне, а не этому незнакомцу.

— Ну, а вы что скажете? — обратился он к нему. — Повторите вес, что вы рассказали мне. Но имейте в виду, если хоть одно слово из того, что вы мне говорили, окажется ложью, это вам с рук не сойдет. Я посажу вас в тюрьму. Итак, подумайте, прежде чем говорить…

— Мне нечего бояться, сэр, — с достоинством ответил незнакомец. — Я повторяю, сэр, что я — Генри Джойс, бывший шофер мистера Фромстада, и могу доказать это. Ночью шестнадцатого июня, в Филадельфии, в темном переулке на меня напал какой-то хулиган, оглушил меня ударом по голове и, когда я потерял сознание, ограбил меня. Мне пришлось несколько недель пролежать в госпитале. Вся моя одежда и все мои документы пропали. Выйдя из госпиталя, я должен был сшить себе новый костюм. И вот, явившись сюда, я узнаю, что какой-то мошенник работает здесь под моим именем. Вы можете спросить мистера Фромстада, сэр, и он подтвердит вам, что я три недели пролежал в госпитале. Я был у него вчера. Он скажет вам, что этот человек — не я. Спросите у него, сэр, какова наружность Генри Джойса…

— В этом нет никакой надобности, — проговорил я. — Я признаю, что я не Джойс. Я самозванец.

Бренда, сидевшая на подоконнике, затаила дыхание. Лицо мистера Варни потемнело. Только теперь я понял, как глубоко он привязался ко мне.

Наши сражения за шахматной доской связали нас прочными узами. Я видел, что ему жаль расставаться со мной. Но он взял себя в руки и проговорил:

— Так вы самозванец? Вы не Джойс? Кто же вы такой, черт вас дери?

— Никто, сэр.

Мне не хотелось открывать ему свое настоящее имя, потому что я знал, что он не любит мою семью. Кроме того, я стремился к тому, чтобы Джойс возможно меньше узнал обо мне. Пусть Джойс и Корби лучше считают меня ничтожным авантюристом, чем миллионером, способным нанять целую армию сыщиков.

— Вы хотите сказать, что вы преступник? — настаивал Варни. — Что вы напали на этого человека и обокрали его?

— Нет, сэр. Шестнадцатого июня я был в Нью-Йорке и могу доказать это. Я повторяю, что никогда не видел этого человека и могу присягнуть об этом на суде. Позовите полицию и арестуйте меня.

— Я не знаю, он ли обокрал меня, или не он, — сказал Джойс, которому, очевидно, не хотелось втягивать в это дело полицию. — Там было темно, и я не разглядел того человека, который напал на меня. Но, как бы то ни было, у вас оказалось мое рекомендательное письмо — вы похитили мое имя и мою работу. Все это говорит не в вашу пользу, приятель…

— Да, не в вашу пользу! — воскликнул Варни, сурово глядя на меня. — Объяснитесь, молодой человек! Если вы утверждаете, что вы не виновны, вы должны назвать свое имя!

— Называйте меня Питер Смит, сэр, — сказал я. — Я не хочу, чтобы мои родители узнали о моем позоре. Мне просто не везло за последнее время, и я искал работу. Семнадцатого июня я приехал из Нью-Йорка. Здесь меня оглушили и ограбили совершенно так же, как мистера Джойса. С меня сняли мою одежду и оставили мне чужую. В кармане я нашел письмо мистера Фромстада.

Старый Варни слушал меня с откровенным недоверием. Джойс улыбался. И вдруг ко мне подоспела помощь с совершенно неожиданной стороны.

— Питер рассказал мне о своем ограблении при первой нашей встрече, — спокойно произнесла Бренда Джелетт.

Благородная душа! На какое великодушие способна женщина! Значит, она не рассказала Варни о моем непростительном поведении!

— Он говорил мне, дядя, — продолжала она, — что провел ночь у фермера по имени Тэйлор. Я была у Тэйлора и узнала, что все, что он говорил мне, — правда.

Итак, ее любопытство не ограничилось расспросами меня одного. Какое счастье, что я рассказал Тэйлору то же самое, что и ей! Со мной не часто бывают такие счастливые совпадения.

— Это Тэйлор нашел в моем кармане письмо от мистера Фромстада, — торопливо объяснил я. — Я хорошо знаком с автомобильным делом и, случайно встретив мисс Джелетт на дороге, я решил…

— Да, да, это правда, — перебила она. — Я первая назвала его Джойсом. Это письмо…

И она рассказала, как письмо выпало у меня из кармана.

— Благодарю вас, мисс, — произнес я, когда она умолкла. — Я, конечно, поступил совершенно непростительно, но… но мне так нужна была работа…

— Вы были без работы? — спросил мистер Варни.

— Да, сэр. В течение целых шести месяцев, — совершенно правдиво ответил я.

— А как вы лишились своего места? — спросил он.

— Не по своей вине, сэр, — сказал я, радуясь, что имею возможность говорить правду. — Я шесть месяцев был без работы, и вдруг мне представился такой блестящий случай. Счастье само шло мне в руки. Я несчастный человек, сэр, а не злодей. Если мистер Джойс по-прежнему полагает, что это я обокрал его, пусть он позовет полицию, и я докажу, что вечером шестнадцатого июня был в Нью-Йорке…

— Я не решусь присягнуть, что это он меня обокрал, — благородно возразил Джойс, внимательно разглядывая мое лицо своими крохотными сверлящими глазками. — Присяга — серьезная вещь. Я сам знаю, что значит быть безработным. Полиции здесь нечего делать. Я снова здоров, у меня снова есть работа, и мне не о чем беспокоиться.

— Это очень благородно с вашей стороны, милейший, — сказал мистер Варни. — Обещаю вам, что вы получите свое место, Питер Смит, или как вас там, — продолжал он, сурово глядя на меня. — Я исполнил бы свой долг перед обществом, если бы засадил вас в тюрьму за самозванство, но вы честно служили мне, вы честно зарабатывали свои деньги, и я прощаю вас. Конечно, это весьма странное совпадение, что вы и Джойс были ограблены почти в одно время. Но тем не менее я верю вам. Этот случай научит вас быть осторожнее в следующий раз и принесет вам большую пользу. Вы можете оставаться здесь. Я найду вам работу.

В середине его речи кто-то постучал в дверь, и голос Горацио произнес:

— Мистер Фрин, сэр.

И Фрин вошел в кабинет.

— Простите, — сказал он, — я не знал, что у вас…

И он взглянул на меня.

Он впервые видел меня без дымчатых очков, не в автомобиле, при ясном свете дня.

— Черт возьми! — воскликнул он, задыхаясь от удивления.

— Почему вы так удивлены?

— Это… эт… Пит Лоутон!

— Что вы сказали? — вскричал Варни, вскакивая с кресла.

— Это он! Это он! — кричал Фрин, тыча в меня дрожащим пальцем. — Это Пит Лоутон! Пит Лоутон без своих знаменитых усов, человек, который был убит три недели тому назад!

Все кинулись ко мне, В глазах Джойса я прочел особенный интерес. Мой план скрыть, кто я такой, потерпел полное крушение. Фрин узнал меня. Просить его взять назад свои слова, притвориться, что он ошибся, было бесполезно. Этот человек ненавидел меня.

Я предчувствовал, что Варни рассердится, если узнает, кто я такой. Но я никогда не предполагал, что его злоба будет так велика и неистова. Жилы у него на лбу вздулись. Лицо так покраснело, что я боялся, как бы с ним не случился удар. Он трясся, как в лихорадке, и в упор глядел на меня.

— Итак, вы Питер Лоутон, — проговорил он наконец. — Значит, вы не были убиты?

— Боюсь, что вы недалеки от истины, — признался я. — Но все, что говорил вам сегодня — абсолютная правда. Человек, который ограбил меня, украл мой автомобиль, попал под поезд и был раздавлен.

Мисс Джелетт в третий раз нарушила молчание, но на этот раз в ее голосе звучали презрение и враждебность.

— Дядя, мистер Лоутон — тот самый человек, которого мы чуть было не переехали ночью. Помнишь? Ты еще посоветовал ему отправиться в больницу для вытрезвления.

Какие непонятные существа эти женщины! Сейчас она — мой друг, через минуту она — мой злейший враг. Сейчас она доблестно защищает меня, через минуту пытается столкнуть в бездонную пропасть. Полчаса тому назад она простила мою совершенно непростительную выходку, а теперь она губит меня только за то, что я не шофер… Нет, я никогда не пойму женщин. Они совершенно загадочные создания…

— Ты хочешь сказать, — вскричал старик Варни, — что он — тот самый пьяный дурак, которого мы встретили посреди дороги?

— Да, — ответила она. — Я согласилась не выдавать его вам под условием, что он исправится. Он убедил меня, что в ту ночь был пьян впервые в жизни. Я не хотела портить ему карьеру из-за случайного падения. Но мне и в голову не приходило, что он не Джойс. Я не знала, что он лжет. Я не думала, что бывают люди, которые умеют так правдоподобно лгать. Теперь я вижу, как я была глупа и как жестоко ошиблась в нем.

Варни повернул ко мне свое желто-зеленое лицо.

— Значит, это просто шуточка, мистер Лоутон, — заскрипел он. — Вы, обладатель миллиона долларов, поступили ко мне в шоферы, чтобы посмеяться надо мной? Вы жили в моем доме, как шпион! О, как это похоже на всю вашу семью! Вы выслеживали меня, выслеживали мою болезнь, вы втерлись ко мне в доверие…

— Нет, сэр, — перебил я его, обретя, наконец, дар слова. — Я не знал, что вы были знакомы с моей семьей. Я никогда не слыхал вашего имени, я не подозревал, что вы существуете, я ничего не знал о вас…

— Лгун! — прогремел он. — Вы не в состоянии говорить правду. Яблоко от яблони недалеко падает. За все время, что вы здесь, вы лгали, лгали и лгали! Убирайтесь из моего дома и не смейте попадаться мне на глаза! Вон!

— Мистер Варни, — сказал я, — выслушайте меня. Дайте возможность объяснить вам и…

— Если бы я был здоров, я вышвырнул бы вас в окно! — закричал он, стуча об пол тростью. — Арнольд, выведите этого мерзавца!

Фрин послушно, но трусливо подошел ко мне. Он, очевидно, еще не забыл того, как я уличил его в шулерстве.

— Уходите, Лоутон, — сказал он, тщетно стараясь скрыть свою радость. — Ведь вы не хотите, чтоб я позвал полицию?

Мне было решительно наплевать на полицию, но я чувствовал, что мне нечего больше сказать старику Варни.

В гараже я сменил пышную ливрею на дешевый костюм, милостиво оставленный мне грабителем. Когда я уже собирался уходить, в гараж ввалился Джойс и стал оглядывать автомобили с видом собственника.

— Пошутили, сэр, и довольно, — сказал он. — Вы лишили меня трехнедельного заработка. Разрешите спросить, для чего вы все это сделали? Ведь не могли же вы быть пьяным все это время?

— Я отлично мог бы быть пьяным все это время, но я был трезв, — ответил я. — Всему виной одно глупое условие, которое я подписал. Я держал пари с одним товарищем, что могу зарабатывать деньги своим собственным трудом. И вот ваше письмо от мистера Гемпстэда научило меня, как найти работу.

Он сделал вид, что не замечает моего намеренного искажения фамилии Фромстад.

— Я видал пари и забавнее этого, сэр, — продолжал он, — но меня удивляет, как это могло случиться, что один и тот же человек ограбил нас обоих: меня в Филадельфии и вас на другой день в Си-Брайте. Иначе как бы могло попасть к вам мое письмо? Теперь я знаю, что это не вы меня ограбили, сэр. Миллионеры не нападают с дубинкой в руках на бедных шоферов. Вы выиграли ваше пари, сэр, и я рад за вас. Вам, должно быть, было здесь не слишком весело.

— Да, скучновато. Но, по правде сказать, я завел одно очень забавное знакомство. Есть здесь один субъект, по имени Корби. Он шофер мистера Фрина. Вы непременно встретитесь с ним, Джойс, и я предупреждаю вас, что он немного не в своем уме. Да, безобиднейший сумасшедший. Есть такая игра, которая называется шахматы. Вы слыхали о ней? Думаю, что не слыхали. Ну так вот, этот Корби помешался на шахматах и считает себя Офицерской Пешкой. Честное слово! А меня он называл Королевской Пешкой. Я встречался с ним несколько раз, и мы вместе пили молоко за здоровье «Черных Фигур».

Джойс искренно расхохотался.

— Молоко! Это не в вашем вкусе, не правда ли, сэр? А что такое «Черные Фигуры»?

— Ей-богу, не знаю. Одна из его сумасшедших идей. Должно быть, он думает о шахматных черных фигурах. Чтобы посмеяться над ним, я притворился, будто и сам верю в эти черные фигуры. Забавное помешательство! Вы не удивляйтесь, если он и вас будет называть Королевской Пешкой Вам будет не скучно в его обществе.

— Возможно, сэр. Впрочем, я не люблю сумасшедших. Но странно, как это сумасшедшему доверяют водить автомобиль…

— А может быть, он и не сумасшедший, — сказал я. — Может быть, он просто издевался надо мной. Я не знаю, в чем тут дело. За что купил, за то и продаю. Сумасшедший он или нет, но поговорить с ним очень забавно.

— Возможно, сэр. На редкость идиотская мысль считать себя шахматной фигурой. Он, верно, насмотрелся сыщицких картин в кинематографе. Как бы то ни было, сэр, я счастлив, что вы скоро вернетесь домой. Родной дом, сэр, — это лучшее место на свете. Вас там ждет жаркий прием.

Он многозначительно взглянул на меня.

— Вы весело проехались в ту ночь, сэр, — прибавил он. — Подумать только, вы отняли у меня мое имя и мою работу из-за пари! Впрочем, кому же из нас не случалось заключать глупые пари? Все будут чрезвычайно удивлены, сэр, когда узнают, что это не вас раздавил паровоз, а какого-то другого человека, Какой радушный прием ожидает вас дома! Я завидую вам, сэр, от всего сердца завидую.

Я попрощался с ним и вышел из гаража, чувствуя, что влип, как муха в варенье. Нет, он намекал не на «Черные Фигуры», когда говорил, что дома меня ждет радушный прием. Он знает что-то такое, чего не знаю я. Меня подстерегает какая-то неведомая опасность. Или, быть может, он, несмотря на все уверения Фрина, не поверил, что я Питер Лоутон? Да, мне предстояло разрешить еще одну задачу…

7

Перед отъездом я хотел во что бы то ни стало поговорить с Брендой Джелетт. Я знал, что она откажется принять меня, но я непременно хотел повидаться с ней. Я должен был убедить ее, что поступил к ним без всяких шпионских намерений, что не имел ни малейшего желания подглядывать за мистером Варни, что до поступления к ним на службу и не подозревал о его существовании. Я хотел узнать, за что он так ненавидит меня и моих родных. Может быть, Бренда Джелетт согласится ответить мне на этот вопрос.

В конце концов, ведь я не сделал ему ничего дурного. За что же он так на меня рассердился? Он мог счесть мою выходку глупой шуткой, но ведь глупая шутка еще не преступление. За глупую шутку можно побранить, но отчего такая ярость? Я знал, что эти люди вполне доверяли тем уткам, которые печатали обо мне газеты. У них было неверное представление о моей личности. Впрочем, так это и должно было быть. Я пожал то, что посеял.

Я извинюсь перед ней за свой легкомысленный поступок. Я объясню ей, что все эти три недели вел неустанную борьбу с пожиравшим меня демоном, что я твердо решил бросить пить и вернуться к трудолюбивой, трезвой жизни и что она сильно помогла мне в этом намерении.

Я поднялся на веранду и уже собрался позвонить, как дверь отворилась, и мне навстречу вышел Фрин.

— Вот ты мне как раз и нужен, — сказал я, отводя его в угол.

Он неохотно и недоверчиво побрел за мной.

— Ты не должен сердиться на меня, — проговорил он извиняющимся тоном. — Мне и в голову не приходило, что ты остался в живых и что ты присвоил себе имя Джойса. Из всех твоих глупых выходок, Лоутон, это самая глупая. Ты попал в крупную переделку, но во всем вини самого себя.

— С этим я не спорю.

— И, знаешь, уезжай отсюда поскорее. Нечего тебе болтаться здесь. Мистер Варни может передумать и арестовать тебя за самозванство.

— Об этом не беспокойся. Я ничего не боюсь. Передай, пожалуйста, мисс Джелетт, что я хочу повидаться с ней. Я обратился бы с этой просьбой к слугам, но они не исполнят ее.

— Мисс Джелетт не хочет видеть тебя, Лоутон!

— Она захочет, если ты попросишь ее. Я непременно должен повидаться с ней перед отъездом. Приведи ее сюда.

— Я не стану приводить ее. Зачем ты ей нужен? Она уже обо всем знает.

— О чем?

— Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Советую тебе, Лоутон, поезжай поскорее в Нью-Йорк и сам разберись в той каше, которая там заварилась. Ты напрасно медлишь.

— Какой каше? О чем ты?

Он злобно засмеялся.

— Да, ты попал в хорошую переделку, Лоутон! Не притворяйся, что ты не понимаешь, о чем я говорю. Тебя обвиняют в убийстве.

— Послушай, — закричал я, — сейчас мне не до шуток! Что ты там болтаешь? Выкладывай!

— Да брось дурака валять, Лоутон, — ухмыльнулся он. — Нечего прикидываться невинным младенцем. Об этом знают решительно все, Варни и мисс Джелетт сразу догадались, чего ради ты переменил фамилию и прятался здесь в течение трех недель. Ты решил, что благоразумнее до поры до времени притворяться мертвым, не правда ли, дружище? Неплохая мысль. Но ты проиграл игру! Тебе придется ответить за убийство двух человек, и все твои деньги на этот раз не спасут тебя!

Я схватил его за шиворот.

— Брось свои глупые шутки, Фрин! Говори, в чем дело!

— Успокойся, Лоутон. Ты настоящий зверь.

— Пока я еще не зверь, но если ты сейчас же не расскажешь мне всего, я… испорчу твою смазливую мордашку, которой ты прельщаешь дам. Ну, говори же!

— Ладно, — сказал он ухмыляясь, — но не думай, что я поверил, будто ты ничего не знаешь. Об этом писали в газетах… что ты задавил женщину и ребенка. А ты притворяешься, будто и не слыхал об этом!

Он щедро отомстил мне. Я сразу понял все намеки Джойса на радушный прием, который меня ожидает дома. А мне, бедному идиоту, казалось, будто моя бешеная ночная поездка в автомобиле благополучно сошла с рук!

— Клянусь тебе, Фрин, я ничего не слышал об этом, — пробормотал я. — Я читал в газете о моей бешеной быстрой езде, но там ничего не было сказано о…

— Об убийстве сообщалось в следующем номере газеты. Это выяснилось несколько позже.

— Я не читал следующего номера.

Он пожал плечами, улыбнулся и стал поправлять свой воротничок.

— Не читал? Бывают вещи, о которых нам не хочется читать. Я, конечно, верю тебе, Лоутон, но поверит ли суд?

— Не смейся надо мной! Я говорю правду. А почем они знают, что это я задавил женщину и ребенка? Что из того, что они узнали мой автомобиль? Ведь автомобиль был украден у меня!

— Если верить тебе.

— Ты хочешь сказать… негодяй! Ведь в автомобиле был найден труп. Не можешь же ты отрицать это!

— Я не отрицаю. Ясно, что в автомобиле был кто-то.

— Значит, если там был кто-то…

— Не притворяйся младенцем, Лоутон. Женщина и ребенок были убиты у Красного Берега, по дороге из Принстона в Си-Брайт, а твой грабитель был раздавлен поездом возле Кэмдена. Следовательно, он не мог проезжать мимо Красного Берега. Ты сам уговорил его поехать на твоем автомобиле, чтобы замести следы.

— Что ты хочешь сказать, Фрин?

— Ты ему заплатил, вот что!

— Теперь мне все ясно, — сказал я, подавляя гнев. — Но оставим мои дела и перейдем к твоим. Что ты здесь делаешь, Фрин?

Я не имел ни малейшего желания расспрашивать его о «Черных Фигурах». Мне не хотелось, чтобы Корби узнал о моем интересе к этой таинственной организации. Говоря с Джойсом, я пытался уверить его, что отношусь к «Черным Фигурам», как к шутке, как к бреду умалишенного.

Фрин внимательно посмотрел мне в глаза.

— Что я здесь делаю? Я знаком с этой семьей уже много лет, не как слуга, а как друг…

— Твое положение здесь так же лживо, как мое. Зачем ты ухаживаешь за этой девушкой? Небось, ты не рассказал ей, что приличные люди тебя к себе и на порог не пускают.

— Я не сомневаюсь, Лоутон, что ты всю жизнь стоял на страже нравственности, но должен заметить, что у тебя довольно запоздалые сведения. Ты мне не страшен. Послушайся моего совета, поезжай в Нью-Йорк и отдай себя в руки полиции. Будет хуже, если тебя поймают сыщики.

Он сбежал вниз, вскочил в свой автомобиль и умчался.

Я понял, что мне не удастся поговорить с Брендой Джелетт. К довершению всего мистер Варни и его племянница теперь думают, что я жил у них для того, чтобы укрыться от полиции! Обстоятельства сложились против меня. Я действительно виновен в смерти двух человек. Полный печальных мыслей, я покинул веранду и вышел на улицу.

Возле подъезда, среди розовых кустов, я внезапно увидел клочок смятой бумаги, занесенный сюда ветром. Машинально я поднял его. Снова шифр! Отойдя за угол, я прочел:

«Варни пошел на вторую».

Обернувшись, я увидел Джойса, который старательно искал что-то на земле возле веранды. Можно было подумать, что он потерял стодолларовый кредитный билет. Бумажонка, лежавшая у меня в кармане, была посланием Черного Короля.

Варни пошел на вторую. На какую вторую? На вторую клеточку шахматной доски? Но ведь на шахматной доске шестнадцать вторых клеток — восемь со стороны белых и восемь со стороны черных. На которую же из них?

8

Полчаса спустя я уже мчался в Филадельфию. Не в Нью-Йорк, а в Филадельфию.

Я не пытался удрать от заслуженной кары. Жесточайшим наказанием для меня была моя собственная память, моя собственная совесть. Три недели прошлое той ужасной ночи. Если пройдет еще несколько дней, ничего не изменится. А за это время мне удастся раскрыть тайну «Черных Фигур». Если я сейчас вернусь в Нью-Йорк и дам себя арестовать, мне никогда уже не удастся раскрыть эту тайну. Даже если меня выпустят на поруки, я буду находиться под постоянным надзором.

Я подозревал, что Огюстус Фромстад — Черный Король, и мне хотелось удостовериться в этом. Джойс служил у него. Мистер Фромстад, очевидно, только для того решил никогда больше не ездить на автомобиле, чтобы иметь возможность устроить Джойса на службу к Варни.

Огюстус Фромстад, верно, немой какой-нибудь. А какое отношение к нему имеет Теодор Варни? Мне нравился этот старый тиран, и я не верил, чтобы он мог принадлежать к этому тайному обществу.

Может быть, «Черные Фигуры» наметили его своей жертвой? Но для чего? Он, в сущности, был совсем не богатый человек. Есть множество гораздо более богатых. Впрочем, что, собственно, я знаю о нем? Только то, что мне рассказывали слуги и мисс Джелетт.

Неужели его болезнь только притворство? Неужели это он сам написал: «Варни пошел на вторую»? Может быть, он дал эту записку Фрину или Джойсу для передачи Черному Королю? И я решил узнать о прошлом Теодора Варни. Кроме того, я должен посетить госпиталь и окончательно удостовериться в том, что Джойс никогда там не был.

Я приехал в Филадельфию кружным путем, хотелось сбить с толку Джойса, если он следит за мной.

Филадельфию я знал хорошо. Я когда-то жил и учился в этом городе. Мой план был очень прост: остановиться в плохоньких меблированных комнатах и назваться шофером, приехавшим искать работу. У меня было с собой почти семьдесят пять долларов, этого вполне хватит. Я, конечно, мог пойти в банк и взять хоть несколько сот тысяч долларов, но для этого мне пришлось бы открыть свое имя. Я всюду называл себя Смитом, Джоном Смитом из Бостона. У меня были дымчатые очки, но я не решался надеть их, боясь вызвать излишние подозрения. Зашел к оптику и купил пару обыкновенных очков в роговой оправе. Напялив очки на нос, я отправился в госпиталь.

— Здесь лежит мой старый приятель Генри Джойс, — сказал я служителю, входя в приемную. — Он шофер как и я. И в Бостоне мне говорили…

— Джойс?

— Да, сэр. Я слышал, что с ним случилось какое-то несчастье. Меня зовут Смит. Я приехал сюда…

— Ваш друг уже выписался из госпиталя.

— Что?

Значит, Джойс действительно лежал в госпитале! Это противоречило всем моим предположениям.

— Он вчера уехал отсюда, — сказал служитель, отыскав имя Джойса в книге, куда записывали больных. — Его привезли сюда с проломленной головой. На него напал какой-то бандит.

Он позвал сиделку, которая охотно рассказала мне все, что я уже слышал от самого Джойса. Его кто-то оглушил и обокрал где-то в темном переулке. Первое время врачи думали, что он не выживет, но потом все обошлось.

— Теперь он уехал в Нью-Джерси. Он там поступил на службу, — продолжала сиделка. — Вам, должно быть, известен его адрес?

Я ушел из госпиталя, чувствуя себя дураком.

В следующие два дня это чувство еще усилилось. Я пришел к убеждению, что Корби подшутил надо мной. Я с достоверностью узнал, что Теодор Варни — честнейший, ничем не запятнанный человек. То же самое мне рассказывали и об Огюстусе Фромстаде. Фромстад был не немец, а голландец. Предки его поселились в Филадельфии еще во времена Пэнна. Я выяснил, что он действительно больше не пользуется автомобилем, потому что чуть было не погиб вместе с Джойсом, попав в темноте в какую-то яму.

Я не стану рассказывать, как мне удалось узнать обо всем этом. В моих исследованиях мне оказал большую помощь Тим Скаллон, бывший политический деятель, отъявленный консерватор, которого несколько лет тому назад называли «царем Филадельфии». Потом он участвовал в каких-то темных проделках и исчез с политической арены.

Я встретил его на Рыночной улице. Судя по внешности, дела его шли неплохо. Я не раз удивлялся, почему американские политические деятели, даже неудачно окончившие свою карьеру, навсегда остаются процветающими людьми.

Увидев Тима Скаллона, я сразу сообразил, что он в пять минут может дать мне все сведения, для собирания которых мне самому пришлось бы потратить, по крайней мере, пять дней. Он родился в Филадельфии, учился здесь, работал — и знает в этом городе каждую собаку. Я не был с ним знаком, но это неважно. Во время своей политической карьеры он привык притворяться, будто знает каждого своего избирателя в лицо. Поэтому, если я заявлю, что мы были с ним когда-то знакомы, он не решится отрицать это.

Я подошел к нему и представился другом некоего Харригана. Этот Харриган лет десять тому назад был соратником Скаллона, но потом бросил политику и переехал в Нью-Йорк. Скаллон открыл портсигар и с любезной улыбкой предложил папиросу. Мне говорили, что он человек благодушный и добрый. Но, когда его улыбка была очень любезна, глаза проницательно и осторожно смотрели мне в лицо.

— Чем могу быть полезен, мистер Смит?

Я сказал, что служу в детективном бюро в Нью-Йорке и что один клиент хочет получить подробные сведения о Теодоре Варни и Огюстусе Фромстаде, с которыми он ведет торговые дела.

— Мистер Харриган, — сказал я, — посоветовал мне обратиться к вам. Какое счастье, что я вас встретил! У меня есть и рекомендательное письмо.

Я стал торопливо шарить по карманам.

— Оно где-то здесь. Неужели я его потерял?

— Не беспокойтесь, — сказал Скаллон, хватая меня за рукав своей большой пухлой рукой. — Я хорошо знаю Фромстада и Варни. Замкнутые, мирные, тихие люди. Если ваш клиент хочет надуть их, это ему не удастся. Только даром потеряет время. Они никогда не идут на рискованные коммерческие предприятия. Да и вообще они избегают заниматься торговыми делами. Оба безобиднейшие и смиреннейшие люди во всей Филадельфии.

Слова Скаллона только подтвердили то, что мне было уже известно. На прощание он прибавил, что старый Варни болен какой-то болезнью, от которой он с каждым годом становится все желтее и желтее. И поэтому ведет жизнь отшельника.

Тут я чуть было не спросил его, не слыхал ли он об организации под названием «Черные Фигуры»? Я вполне доверял Скаллону, но боялся, что он расхохочется мне в лицо.

Но, может быть, и узнавать-то нечего? Что, если Корби действительно только подшутил надо мной? Может быть, он сам ради смеха подослал мне эти два послания, написанные загадочным шифром? Черт побери! Из какого зыбкого материала я построил эту мелодраматическую пьесу, которую назвал «Черные Фигуры»!

— Завтра же вернусь в Нью-Йорк, — решил я. — Если здесь есть какой-нибудь заговор, он нисколько меня не касается…

Но тут выяснилось, что этот заговор касается меня гораздо больше, чем я предполагал. У моего подъезда, темного и грязного, меня поджидали три человека. Я попал в ловушку. Сам не понимаю, каким образом мне удалось вывернуться из-под дубины, которая чуть было не раздробила мне череп. Завязалась борьба. Меня спасла темнота. Я был один, а их трое, и мне легче было видеть их, чем им меня. Но, конечно, мне не удалось бы выйти из этой передряги живым, если бы не внезапное вмешательство полисмена, который опустил мне на плечо свою грузную руку и заявил, что я арестован. Мои противники немедленно скрылись.

— Мы немного подрались, полисмен, — сказал я. — Но, право, не я первый начал этот забавный спектакль. Я вполне с вами согласен, что так говорят все, но в данном случае это чистая правда!

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что рукав моего пиджака возле плеча разрезан ножом. На руке была глубокая царапина. На голове вздулось множество шишек, которых у меня доселе не наблюдал ни один френолог. Без сомнения, это были шишки глупости.

Обсудив свое последнее приключение, я решил, что настало-таки время вернуться в Нью-Йорк. В конце концов, родной дом, действительно, самое прекрасное место на свете, и лучше быть в тюрьме, чем в гробу.

9

Я покинул свои меблированные комнаты на следующее утро. Квартирной хозяйке было заплачено за неделю вперед, так что мог я не сообщать ей о моем отъезде. Багажа у меня не было. Удивительно приятно вставать рано утром. В течение последних трех недель я оценил это удовольствие.

Было еще темно, когда я по черной лестнице сошел во двор и осторожно выбрался на улицу. Три человека, напавшие на меня вчера вечером, несомненно, не имели ни малейшего желания ограбить меня. Меня не стоило грабить. Я был совершенно нищ. Все считают меня мертвым. О том, что я жив, знают только старик Варни, мисс Джелетт, Фрин и Джойс. А остальные уверены, что я лежу в уютной могилке, заросшей клевером и фиалками.

Но «Черные Фигуры» существуют не только в молочных мозгах Корби. Эта организация куда опаснее, чем я предполагал. Теперь они казались мне не столь фантастическими, как в ту минуту, когда я стоял на площади и разговаривал с Тимом Скаллоном. Я больше не сомневался в том, что эти таинственные люди следили за мной с того самого момента, когда я сел на поезд в Си-Брайте. Они знали о моем посещении госпиталя, о моем разговоре со Скаллоном и подстерегали меня, чтобы убить.

Я, как дурак, недооценил силы неприятеля. Один, без оружия, без денег вступил в борьбу с такой опасной организацией! Но разве я мог предполагать, что они владеют такой прекрасно налаженной шпионской системой? Меня выслеживали люди, которых я никогда прежде не видел.

Приключения — отчаянная штука. Я люблю думать о них, лежа на кровати с трубкой в зубах. Но бороться с незримым врагом, который подстерегает тебя у каждого угла — бррр! — нет, это не в моем вкусе! После вчерашнего нападения моя вера в свои сыщицкие способности значительно ослабела. Я должен как можно скорее выбраться из этого глупого положения. Осторожно добрался я до вокзала, поминутно оглядываясь по сторонам. Мне все время казалось, что за мной кто-то следит.

На вокзале, садясь в поезд, я купил газету, надеясь прочитать о своем воскресении. Я не сомневался, что прочту там заметку под заглавием: «ЛОУТОН ЖИВ И СКРЫВАЕТСЯ ОТ ПОЛИЦИИ. Он нанял какого-то бродягу и отдал ему свой автомобиль, чтобы замести следы».

Может быть, газета даже прозрачно намекает на то, что я убил бродягу и оставил его труп в автомобиле на рельсах. Но увы, мне пришлось разочароваться. В газете ни слова не упоминалось обо мне. Неужели Фрин ничего никому не сообщил? У него, очевидно, есть причины держать в тайне мое возвращение к жизни.

Я вполне благополучно доехал до Нью-Йорка. Выйдя из поезда на Пенсильванском вокзале, я сразу наткнулся на Говарда Раупелла. Из всех моих друзей в эту минуту меньше всего хотелось видеть его. Он был неумеренно болтлив. Я предпочел бы встретить Боба Роккета или Томми Эштона. Но увы, передо мной стоял Раупелл. Основным занятием этого человека было рассказывание непристойных анекдотов. Рассказывал он их с удивительным талантом, но, к сожалению, не мог отличить остроумия от пошлости и часто переходил границы.

Я надеялся, что он не узнает меня без усов, но Раупелл отступил назад, вздохнул, широко расставил руки и заревел:

— Рыло! Клянусь всем святым, это Рыло!

«Рыло» было мое прозвище. Так называли меня мои друзья, вроде Эштона и Роккета, знакомые со мной еще по колледжу. Они имели право высказывать свои суждения о моей красоте. Но Раупелл не принадлежал к числу моих близких друзей.

— Это Рыло! — рычал он. — Нет, брат, я тебя и без усов узнаю! Усы не слишком меняли твою удивительную физиономию.

Он, конечно, был совершенно прав, но мне не хотелось слышать это в присутствии такого множества незнакомых людей. Он хлопал меня по спине и задавал бесчисленные вопросы, обнимал меня. Собралась толпа любопытных.

— Уйдем отсюда, — сказал я. — Здесь не выставка, а я не экспонат. Да, действительно, я жив, или, может быть, ты считаешь меня трупом, вставшим из могилы? Разве Фрин не рассказал тебе и всей нашей компании, что вместо меня по ошибке похоронили другого?

— Я уже несколько недель не видел Фрина и не знаю, где он. А он откуда знает о твоем воскресении? Где ты был все это время?

— У меня нет времени объяснять тебе это сейчас. Мы еще увидимся…

— Нет! Ты должен сейчас же все рассказать! Послушай, ведь ты умер и был похоронен! Я даже венок возложил тебе на могилу — и какой красивый венок! Я был на твоей панихиде, честное слово!

— И все это пропало даром. Мне жаль тебя. Но не горюй, я когда-нибудь отплачу тебе тем же. Нет, я не могу позавтракать с тобой. К сожалению, у меня неотложное свидание.

— У тебя нет никакого неотложного свидания, кроме свидания со мной! Мы вместе позавтракаем! Если ты избегаешь общества, мы можем позавтракать у меня дома. Я должен знать все, решительно все! Кроме того, Лоутон, у меня в запасе есть для тебя такой анекдот… ты должен…

Я с трудом отделался от него, пообещав пообедать с ним при первой возможности. Он был огорчен, увидев, что добыча ускользает из рук. Впрочем, он мог быть и доволен — ведь он первый увидел меня. Есть возможность всюду трезвонить о моем возвращении.

Я протиснулся сквозь толпу и вскочил в такси. Шоферу я дал адрес Ханнэя, моего адвоката. Прежде всего стоит выяснить свои отношения с законом.

Мистер Ханнэй обслуживал мою семью в течение целых двадцати лет. Он знал множество вещей, о которых я не имел ни малейшего понятая. Он вел дела моего дяди и всегда относился ко мне с отеческой нежностью, должно быть потому, что был холост. Только благодаря его рекомендации мне удалось после окончания колледжа устроиться на службу. Он помогал мне тайком от дяди. Когда он узнал, как я стал вести себя, получив лоутоновские деньги, он был страшно огорчен.

Конечно, войдя к нему в комнату, я перепугал его насмерть, ибо, подобно Фрину и Раупеллу, он без всякого труда узнал меня. Но, несмотря на свой испуг, он безумно обрадовался мне. Крепко жал мою руку, хлопал по спине и чуть не плакал. Я никогда не подозревал, что он так любит меня, и был глубоко тронут.

— Воскресение из мертвых! — воскликнул он, вытирая глаза. — И не только телесное, но и духовное! Да, я вижу, что произошло с вами! Вы снова тот самый Питер, которого я знал в прежние годы. Вы тот самый молодой человек, который семь месяцев тому назад явился ко мне, — полный надежд и благих намерений…

— И который потопил все свои благие намерения в праздности и в вине…

— Нет, я не это хотел сказать, но…

— Я вылечился от своего порока.

— Давно я уже не слышал таких приятных вещей. Вижу по вашему лицу, что вы лечились весьма успешно. Не у каждого мертвеца — такие красные щеки. Садитесь и рассказывайте. Неужели вы раньше не могли сообщить мне, что вы живы? Право, я бы обиделся на вас, если бы не был так счастлив.

— Увы, я предпочитал считаться мертвым.

Я не имел ни малейшего намерения рассказать ему о «Черных Фигурах», несмотря на то, что вполне доверял его честности. Я знал, что он человек совершенно лишенный воображения и, выслушав меня, решит, что я заболел белой горячкой. Даже Роккету и Эштону я ничего не расскажу о моих тревогах и опасениях. В Нью-Йорке был только один человек, которому я решил признаться во всем. Я рассказал мистеру Ханнэю о своей службе у Варни. Рассказал, как печально окончилась моя служба. Признаться, я несколько приукрасил события.

— Всему виной было пьяное пари, — объяснил я. — Это пари принесло мне огромную пользу. Я понял, что для меня нет ничего полезнее, чем вставать в шесть часов утра и чистить три автомобиля. Я много работал и совсем бросил пить. Теперь я снова вернулся к своему решению построить политехнический институт, и мы вместе с вами обсудим эту затею. Я никогда больше не буду пить. Я уже достаточно наказан за свое беспутное поведение.

— Я и сам вижу, что с вами случилось чудо! — воскликнул он, снова пожимая мне руку. — Я всегда верил, что вы будете первым непьющим Лоутоном. Еще когда вы были маленьким мальчиком, я знал, что вы не такой, как остальные.

— Надеюсь, что вы не ошиблись, мистер Ханнэй. Но мне придется заплатить за свой урок. Мне хотелось посоветоваться с вами о политехническом институте и о многом другом, пока я еще свободен.

— Свободны? Разве вы собираетесь жениться?

— Да, но к сожалению моя невеста не имеет ни малейшего желания выходить за меня замуж. Раупелл знает, что я вернулся. Значит, скоро об этом узнает весь город. Лучше уж я сам отдам себя им в руки…

— Кому? Зачем?

— Как «кому»? Полиции, конечно. Ведь вы знаете, что я обвиняюсь в убийстве двух человек. Надеюсь, вы верите мне, мистер Ханнэй, что я ненамеренно задавил эту женщину с ребенком. Честное слово, я не знал, что…

— Но, милый друг, вы не давили их!

— Что? — вскричал я, вскакивая на ноги. — Вы… вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что вы не давили их, — произнес мистер Ханнэй с сияющим лицом. — Вы совершенно напрасно возводите на себя это обвинение. Вы ни в чем не виновны.

10

Не поддается никакому описанию та радость, которая овладела мной, когда я услышал слова мистера Ханнэя. Огромная тяжесть свалилась с моих плеч. Я сначала не поверил своим ушам. Но мистер Ханнэй говорил так уверенно, что рассеял все мои сомнения. Значит, я напрасно мучил себя! Я, как дурак, поверил гнусной лжи Фрина, о, Фрин…

— Неужели никто не был задавлен? — спросил я. — Фрин знал, что я не читал газет. Я сам сказал ему об этом. Ему нужно было, чтобы я убежал и спрятался. Значит, не было убийства, не было женщины, не было ребенка…

— Нет, было убийство, была женщина, был ребенок, — перебил меня мистер Ханнэй. — Все это правда, но неужели вы не видите, что раз ваш автомобиль был украден у вас, вы неповинны в этом преступлении?

Из рая я сразу спустился в ад. Я чуть не избил добрейшего мистера Ханнэя за то, что он пробудил во мне неосновательные надежды.

— Это нисколько не доказывает, что я не виновен! — воскликнул я.

— Почему?

— Да это ясно каждому дураку! Неужели вы не видите, что Камден…

И я повторил ему все, что сказал мне Фрин.

— Не сердитесь за то, что я был немного груб с вами, мистер Ханнэй, но меня замучила совесть, и теперь, когда вы пробудили во мне эти неосновательные надежды…

— Но, дорогой друг, эти надежды весьма основательны. Совершенно верно, вы проезжали мимо Красного Берега, а ваш грабитель, мчавшийся в Кэмден, казалось бы, не должен был проезжать там. Но дело в том, что он, несмотря на все, тоже был у Красного Берега…

— Что? Откуда вы знаете?

— Ведь вы сами сказали мне, что встретили мистера Варни и его племянницу около девяти часов?

— Да, я совершенно уверен в этом. Выходя из своего автомобиля, я увидел на какой-то башне освещенные часы, которые показывали без четверти девять.

— А женщина и ребенок были раздавлены в четверть одиннадцатого, — сказал мистер Ханнэй. — Об этом писалось в газетах. Вот, посмотрите!

И он протянул мне газетный лист.

— Вы правы! — воскликнул я и крепко пожал руку моему благодетелю.

Ужасное бремя свалилось с моей души. Значит, я все-таки никого не убил! Женщина и ребенок были убиты в четверть одиннадцатого, когда я лежал без сознания за забором возле вокзала в Си-Брайте.

Но сомнение снова закралось в мое сердце.

— А как я это докажу? — спросил я. — Кто мне поверит? Я твердо помню, что тогда было без четверти девять. Хотя я был в тот вечер безнадежно пьян, не очень многое замечал и наблюдал. Почти все мои наблюдения потом оказались совершенно правильными. Но судьи скажут, что я был пьян и не мог знать, который час.

— Но ведь мистер Варни и его племянница были трезвы, — сказал мистер Ханнэй. — Они могут подтвердить суду, что встретили вас ровно без четверти девять.

— Мистер Варни и пальцем не двинет, чтобы спасти меня от виселицы. Ведь он выгнал меня из дому. Он ненавидит меня.

— Понимаю, — пробормотал мистер Ханнэй. — Но у нас есть другой свидетель. Мы вызовем Тэйлора. Если вы в четверть одиннадцатого были у Красного Берега, а в полночь ваш автомобиль был разбит поездом в Камдене, то как вы могли очутиться в Си-Брайте в пять часов утра? Нет, это невозможно. Раз ваш автомобиль был украден, раз это не вы были раздавлены поездом, значит, не вы задавили женщину и ребенка.

— Будем надеяться, что вы правы, — сказал я. — Но боюсь, что все же показания мистера Варни нам необходимы. Мистер Ханнэй, вы знали мою семью еще в те времена, когда меня не было нет свете. Вы, должно быть, знаете много такого, о чем я даже не подозреваю…

— Возможно, — медленно произнес старый законник.

— Вы слышали когда-нибудь о Теодоре Варни? Скажите, почему он так ненавидит нашу семью? Он охотно простил меня, когда узнал, что я самозванец, но когда Фрин назвал ему мое настоящее имя, он рассвирепел и выгнал меня вон. Я не думаю, чтобы он считал меня виновным в убийстве у Красного Берега. Он ненавидел меня просто за то, что я Питер Лоутон.

Мистер Ханнэй почесал мизинцем свой гладко выбритый подбородок.

— Я вижу, что должен объяснить вам это, дорогой друг. Он ненавидит вас за то, что вы сын своего отца. Мистер Варни был влюблен в вашу мать.

Это известие не удивило меня. Подобная мысль мелькнула у меня еще в тот день, когда мистер Варни, сидя в автомобиле, ругал моего отца.

— Значит, всему виной ревность? Расскажите мне об этом.

— При всем уважении к вашему отцу, я должен признаться, что он жестоко обошелся с мистером Варни, Варни был его лучшим другом. Он познакомил его с мисс Каннинг. Варни и мисс Каннинг были друзьями с самого детства. Хотя официально они не были помолвлены, но все знали, что они поженятся. Варни рассказал об этом своему другу, вашему отцу. А ваш отец должен был жениться на единственной сестре мистера Варни.

— Вы хотите сказать, что мой отец должен был жениться на матери Бренды Джелетт?

— Да, Питер. Видите, какая получилась путаница. Ваш отец и ваша мать влюбились друг в друга с первого взгляда. Это была та страстная, всепожирающая любовь, которая всегда влечет за собой трагедию. Мисс Варни довольно скоро примирилась с изменой своего жениха и вышла замуж за другого, но жизнь ее брата была разбита. Я никогда бы не стал рассказывать вам об этом, если бы вы меня не попросили, — продолжал мистер Ханнэй. — Ваша мать была замечательная женщина. Ваш отец был замечательный человек. Мистер Варни ошибается, говоря, что ваш отец разбил сердце вашей матери. Он разбил ей сердце только тогда, когда умер. И она быстро сошла вслед за ним в могилу. И умер он совсем не в сумасшедшем доме, как утверждал ваш дядя Питер. Но, правда, он пропил все свое состояние и расстроил себе здоровье…

— Не мне судить его, — сказал я. — Теперь я понимаю, за что ненавидит меня мистер Варни. Жаль, что я не знал этого раньше.

Я стал расспрашивать старого адвоката о мистере Варни, но он повторил мне только то, что я уже знал от Скаллона.

Завещание мое не было еще вскрыто, так что я был по-прежнему единственным владельцем своего состояния. Даже квартира моя оставалась за мной. Я с радостью узнал, что мой слуга Уоткинс до сих пор проживает там.

— Уоткинс единственный не поверил известию о вашей смерти, — сказал мистер Ханнэй. — И так как за квартиру было заплачено вперед, он остался там ждать вас. Имейте в виду, что сегодня в вечерних газетах будет подробное описание всех ваших приключений. Нельзя ли сделать так, чтобы там не упоминали имя мистера Варни?

— К сожалению, нельзя. Если я не сообщу им его имени, Фрин сделает это за меня. Кстати, помирился Фрин со своим отцом или нет? Я слышал, что они все еще в ссоре.

— Нет, не помирился. Этот негодяй достает откуда-то большие деньги, но насколько мне известно, отец не дает ему ни цента. Вряд ли он где-нибудь служит. Его никто не примет на службу, даже из уважения к доброму имени его отца.

— Откуда же у него могут быть деньги?

Мистер Ханнэй пожал плечами.

— Ему следовало бы сидеть в тюрьме за подделку векселей. Он мошенник и добывает деньги какими-то темными путями. На редкость дрянной человечишко. Надеюсь, что в будущем вы не станете связываться с ним, Питер? Он окончательно порвал со своей семьей. Его родители сделали для него все, что могли. Но есть люди, которых ничем не исправишь, и Арнольд Фрин — один из них. Я никогда не понимал, как вы могли дружить с ним…

— Я не дружил с ним, — ответил я. — Мы вместе учились в университете. Но в студенческие годы были едва знакомы. Ведь он старше меня и раньше кончил. Мы вращались в разных студенческих кругах… Он — в своих кругах…

— Причем в весьма обеспеченных, — сказал мистер Ханнэй, — а вы были бедны, и они не принимали вас в свое общество.

— Вы правы. Он швырял деньги направо и налево. Я, в сущности, познакомился с ним только тогда, когда получил чековую книжку дяди Питера. Впрочем, я и теперь его мало знаю.

— Мы должны сейчас же поехать с вами в полицию, дорогой друг, — перебил меня мистер Ханнэй, — чтобы окончательно опровергнуть все возводимые на вас обвинения.

В полицейском участке меня встретили с почетом. Если бы я был беден и неизвестен, меня посадили бы в тюрьму, но мое золото защитило меня от правосудия. В нашей стране богатый человек не может быть преступником. Это особенно хорошо видно на примере Фрина. Если бы отец его не был богат, Фрин непременно сидел бы в тюрьме. Уже одно то, что фамилия моя — Лоутон и что я пользуюсь услугами такою дорогого адвоката, как мистер Ханнэй, заставило сразу поверить мне. То, что в устах нищего звучит ложью, в устах миллионера звучит правдой. Следователь, однако, сказал, что ему придется запросить мистера Варни и Тэйлора, но тут же добавил, что это простая формальность. Кого-нибудь другого заперли бы за решетку для выяснения всех обстоятельств.

Было уже почти шесть часов вечера, когда я попрощался с мистером Ханнэем и вышел из участка. До Четырнадцатой улицы я ехал на метро, а там вышел, чтобы сесть в трамвай. На трамвайной остановке стояла целая толпа. Я с трудом протискался вперед. Мне показалось, что кто-то окликнул меня по имени. Но, оглянувшись, я никого не увидел. В эту минуту я почувствовал сильный удар в спину и полетел на рельсы прямо под трамвай.

Я до сих пор не понимаю, как мне удалось спастись. Колеса с ужасающей быстротой надвигались на меня. Должно быть, мне помогла моя футбольная тренировка. Упав на рельсы, я ни на секунду не растерялся. Быстро, на четвереньках, пополз я вперед, и колесо прокатилось на расстоянии сантиметра от моей ноги.

Не желая снова фигурировать в газетах, я вскочил на ноги, махнул рукой стоявшей на платформе толпе, чтобы дать ей знать, что я не раздавлен, и быстро побежал по улице. Плечо мое ныло от могучего удара кулака. «Черные» произвели еще одно покушение на мою жизнь. Вот как был встречен вернувшийся домой блудный сын…

11

Оба покушений на мою жизнь были подготовлены одной рукой. Чтобы не подвергать себя новой опасности, я решил добраться домой на такси.

Едва я выбрался на панель, как услышал за спиной чьи-то тяжелые шаги. Нервы мои были напряжены до предела. Я обернулся и хотел уже было ударить бежавшего за мной человека, как вдруг узнал в нем Томми Эштона. Я громко расхохотался.

Эштон уже слышал о моем возвращении и поэтому нисколько не удивился, встретив меня.

— Я о многом расскажу тебе, — сказал я. — Но только не здесь. Мне надоело говорить о своих похождениях. Я за сегодняшний день уже трижды рассказывал их. Ты поедешь со мной ко мне на квартиру. Мы вызовем Боба Роккета…

— Боб во Флориде и вернется не раньше, чем через месяц. Он строит какую-то гостиницу в Ормонде. Я сам через час уезжаю в Филадельфию. Давай зайдем к «Адмиралу». Мы там закусим, и ты расскажешь мне свои приключения. У меня как раз хватит времени, чтобы выслушать тебя.

— Ты прочтешь о моих приключениях в газете, Томми.

— Я хочу выслушать их от тебя. Едем!

Мы вместе вскочили в такси и помчались в гостиницу, где жил Эштон — холостой, одинокий человек. На первом этаже там находился ресторан. Мы уселись за столик. Эштон был потрясен, когда я вернул лакею карточку вин.

— Я не стану искушать тебя, — сказал он. — Мне нетрудно поужинать и без вина. Я знаю, как тяжело не пить, когда пьет твой собеседник. Ты удивительно хорошо выглядишь, Пит. Я вижу, что ты хорошо вел себя.

— Я навсегда бросил виски, Томми.

— Жму тебе руку за это, — воскликнул он. — Ты сильно изменился. Хорошо, что ты сбрил усы — они тебе были не к лицу.

— Я почти выиграл то пари, которое мы заключили с Роккетом в Принстоне. В течение трех недель я служил и зарабатывал себе на хлеб собственным трудом. Видишь ли…

И я рассказал ему все, не упомянув, конечно, о «Черных Фигурах».

— Ну? — спросил Эштон, когда я кончил.

— Что, ну?

— Твои приключения очень интересны, но ты что-то утаил от меня.

— Право, я рассказал тебе решительно все.

— Нет, ты не рассказал мне самого интересного.

— Не понимаю, о нем ты говоришь.

Но Эштон твердо взглянул мне в глаза.

— Ты не умеешь врать, Пит. Я видел, что произошло с тобой на трамвайной остановке.

— Значит, это ты окликнул меня? Там было столько народу, что я тебя не заметил.

— Да, я стоял там и видел решительно все. Человек, который толкнул тебя, сразу же бросился бежать.

— Он толкнул меня нечаянно. Он был пьян.

— Нет, он не был пьян, и это тебе хорошо известно. Когда я догнал тебя, ты чуть не избил меня. Ты боишься погони. Кто-то покушается на твою жизнь, Пит. Ты думаешь, я не вижу, что ты все время озираешься по сторонам?

— Я увидел Фрина, — сказал я. — Он только что вошел сюда. Надеюсь, он нас не заметит.

Но, увы, Фрин направился прямо к нам. Эштон холодно кивнул, но не пригласил его сесть с нами. Но Фрин, казалось, не заметил этого. Он пододвинул стул к нашему столику и уселся, нагло улыбаясь мне в лицо.

— Лоутон замечательно провел время, — сказал он. — Ты уже, верно, знаешь об этом? Романтическая сельская драма, в которой я играл роль злодея. Если бы не я, он до сих пор жил бы в Си-Брайте, мыл автомобили и ухаживал за горничными. Я его выгнал оттуда.

— Я полагал, — сказал я, едва сдерживая себя, — что ты немедленно разнесешь радостную весть, что я остался в живых. Но, оказалось, ты предпочел промолчать. Почему?

— А зачем мне было разносить? — ответил он. — Разве я у тебя на службе? Мне никак не хотелось наводить полицию на твой след. Я знал, что ты сам отдашь себя в руки правосудия. Лучше поздно, чем никогда. Может быть, ты и сейчас еще скрываешься? Не злись, Лоутон. Тебе вредно злиться, у тебя хрупкое здоровье. Как бы с тобой не случилось удара. Но я должен идти…

— Дурак! — пробормотал Эштон, когда Фрин исчез. — Он не верит, что у тебя украли твой автомобиль. Мне не хотелось говорить ему, что ты был уже в полиции. Когда он узнает, что ты оправдан, он придет в ярость. Он никогда не любил тебя, Пит, еще в колледже.

— В колледже я почти не знал его.

— Но он-то хорошо знал тебя. Он вертелся в кругу изломанных вырожденцев и маменькиных сынков, которые завидуют всем, кто здоров и умен. К сожалению, подобные типы попадаются в каждом университете. Они притворяются, что презирают спорт. Они держат себя, как истые жрецы культуры, а в сущности завидуют всем здоровым, способным, трудолюбивым…

— Ты прав, Питер. Я даже пробовал одно время помочь Фрину, но потом бросил эту затею, как и все другие его друзья. Он совершенно поразительный мерзавец. Но хватит об этом. Расскажи мне о твоем враге, который хочет упрятать тебя в деревянный ящик. Кто он?

— Позволь мне не рассказывать об этом, Томми. Я, конечно, вполне тебе доверяю, но я не хочу впутывать тебя в эту опасную историю. Нет, я ни за что не расскажу тебе…

Но я рассказал. Он надоедал мне, пока я не выложил ему решительно все. Эштон с детства был чертовски упрям. Чтобы выслушать меня до конца, он даже отложил свой отъезд в Филадельфию. Расспрашивал он меня не из пустого любопытства: случай на трамвайной остановке заставил его опасаться за мою жизнь. Мне и самому хотелось узнать его мнение, потому что он, несмотря на свою молодость, был знатоком права и криминалистики.

— Я никогда не слышал ничего более странного, — сказал он, выслушав мой рассказ.

— Я знал, что ты будешь смеяться, Томми, но…

— Я не смеюсь. Но по правде сказать, если бы я собственными глазами не видел человека, который толкнул тебя, я бы не поверил ни одному твоему слову. В чем здесь дело? Кто такой Черный Король? Боюсь, что эта организация преследует политические цели. По всей вероятности, они поддерживают какой-нибудь разрушительный трон в Европе. За последнее время там шатаются все троны.

— Но какое отношение к этому может иметь Варни? Вряд ли он заинтересован в европейских тронах.

— Почем ты знаешь? В этом году Си-Брайт — столица Соединенных Штатов. Там отдыхают и президент, и сенаторы, и послы иностранных держав. Естественно, что подобная реакционная организация должна была поселить там своего члена. Нет, ты ничего не можешь знать, Пит. Брат Теодора Варни — крупный политический деятель. Может быть, Варни заболел только для отвода глаз, для сокрытия каких-нибудь преступлений…

— Мне не верится, чтобы Варни мог быть членом этой шайки. Он, скорее, ее жертва.

— Но ведь он дружит с Фрином, который, по твоим словам, состоит в этой шайке.

— Да, на испытании. По крайней мере так говорил мне Корби. Впрочем, я решительно ничего не знаю. Все это только мои догадки. Я считал бы, что надо мной подшутили, если бы не это вторичное покушение на мою жизнь. Такие шутки я уже отказываюсь понимать. Но если бы я обратился в полицию, мне расхохотались бы в лицо. Ведь у меня нет ни одного доказательства, ни одного свидетеля.

Эштон кивнул головой и замолчал.

— Ты хорошо делаешь, что никому не рассказываешь об этом, — сказал он наконец. — Я понимаю, почему ты даже мне не хотел признаться. Боюсь, что «Черные Фигуры» опаснее, чем может показаться с первого взгляда. Меня-то они, конечно, не тронут. Слушай, Пит, ты непременно должен что-нибудь предпринять. Есть только один человек, который может помочь тебе. Этот человек — «Шепелявый Джимми».

— Я уже думал о нем. Завтра же я с ним повидаюсь. Я предоставлю в его распоряжение все мое состояние, лишь бы он выяснил, в чем здесь дело.

— Поезжай к нему завтра же утром, — решительно сказал Эштон. — Сегодня он, к сожалению, в Вашингтоне и вернется только завтра утром. Непременно повидайся с ним. А я поеду в Филадельфию и сам примусь за поиски. Тебе ничего не удалось сделать в Филадельфии, но я верю в свою удачу. Я хорошо знаком с подобными делами. Уверяю тебя, Блэнт останется доволен моей работой.

— Но будь осторожен, Томми! Ты не знаешь этих людей. Я бы посоветовал тебе не вмешиваться в это дело.

— Чепуха! — рассмеялся Эштон. — Я должен выступать там на суде, и никто не заподозрит меня. Я разгромлю гнездо этих негодяев. Вот увидишь…

12

На следующее утро я явился в сыскное агентство Блэнта. Джемс Блэнт, известный под кличкой «Шепелявый Джимми», считался лучшим частным сыщиком Америки. По правде сказать, я не верил, чтобы Эштону удалось добиться чего-нибудь. Но репутации знаменитого Блэнта я вполне доверял.

Я был немало наслышан об этом замечательном человеке. Говорили, что на самом деле его зовут совсем не Блэнтом. Он был необычайно умен и по-юношески влюблен в свое дело. Если бы вы обратились к нему за помощью, не имея ни цента в кармане, он не задумываясь помог бы вам, хотя его гонорары были очень высоки.

Другой на его месте, добившись такой славы и такой широкой клиентуры, сидел бы, развалясь в кресле, и отдавал приказания своим подчиненным. Но Блэнт любил все делать сам. Не из недоверия. Из любви.

— Прежде чем начать, мистер Блэнт, — сказал я, — должен вас уверить в том, что все слышанное вами о моем алкоголизме не совсем верно. Я еще никогда не допивался до белой горячки и не видел ни чертей, ни привидений. Теперь, надеюсь, вам будет легче понять то, что я собираюсь рассказать.

Он снял пенсне — говорят, пенсне он носит только для виду, ибо зрение у него ястребиное. Сняв пенсне, он неторопливо вытер его изящным шелковым носовым платком. Одет он был на редкость изысканно. Так же неторопливо он спрятал платок в карман.

— Мистер Лоутон, — ответил он, улыбнувшись неожиданно открыто (я сразу заметил, что он слегка шепелявит), — мистер Лоутон, я поверю каждому вашему слову. За пятнадцать дет практики мне приходилось видеть такие странные и неправдоподобные вещи, что меня теперь уже никто не в состоянии удивить. Я слышал много легенд о вашем необычайном пристрастии к спиртным напиткам, но с первого же взгляда понял, что за последние три недели вы ни разу не брали в рот спиртного.

— Совершенно верно, — сказал я. — Вы, конечно, читали сегодняшние утренние газеты, и мне не придется объяснять вам, где я провел эти три недели. Но в газете вам, верно, попалось и другое сообщение — о неизвестном человеке, который вчера вечером чуть было не попал под трамвай…

— Да, я читал это сообщение и подумал, что это был самоубийца, которому в последнюю минуту захотелось жить. Так значит, кто-то покушался на вашу жизнь? Я уже не раз встречался с преступниками, которые подобным способом отделываются от неугодных им людей.

Он безошибочно отгадывал все мои мысли. Он верил каждому моему слову.

— Случалось ли вам слышать, — спросил я, — об организации, которая называется «Черными Фигурами»? Она состоит из вполне здоровых и трезвых людей, которые величают друг друга офицерами и пешками… Они общаются посредством зашифрованных посланий, внешне похожих на записанные шахматные ходы. Один из членов этой организации толкнул меня вчера под трамвай. У меня нет никаких доказательств, но я знаю это наверняка.

Едва я упомянул название преследовавшей меня таинственной шайки, как взгляд Блэнта перестал быть сонным и ленивым.

— Интересно, — пробормотал он. — Я сам большой любитель шахматной игры.

Он нажал кнопку звонка, и в комнату бесшумно вошел длинноволосый человек.

— Принесите мне папки с делами Джо Тернера и Энди Квигга, Флеминг, — сказал ему Блэнт. — И дело Исаака Гольдмана…

Флеминг исчез, появился, снова исчез, как призрак, и оставил на столе толстую книгу, в которую было вложено несколько папок.

— Ну, рассказывайте, мистер Лоутон, — сказал Блэнт.

Я подробно объяснил ему все, что произошло со мной после того, как я умчался в ту ночь из Принстона. Я не утаил от него ничего и даже передал ему то, что рассказал мне Ханнэй о мистере Варни. Он ни разу не перебил меня и слушал молча, что-то записывая в блокнот.

— Вот и все, — закончил я. — Вот записка, которую я получил от Корби, а вот два зашифрованных послания. Я никому не собираюсь мстить, даже Фрину. И буду очень доволен, сели мои опасения окажутся ложными. Но если эта шайка угрожает чем-нибудь мистеру Варни, я не пожалею ни труда, ни денег, чтобы уничтожить ее!

— Мистер Лоутон, — сухо сказал Блэнт, — когда вам надоест быть инженером и вы захотите сменить профессию, приходите ко мне. Не думайте, что я любитель раздавать праздные комплименты. Но мне очень хотелось бы иметь вас своим учеником. Я поражаюсь вашей точности, ясности, прямоте и наблюдательности. Вы сделали только одну ошибку. Вы не должны были ничего рассказывать ни мистеру Скаллону, ни этому вашему другу…

— Я не мог не сказать Эштону. Он видел, как меня толкнули под трамвай. Но я ему вполне доверяю. Я знаком с ним еще со школьной скамьи и знаю, что он толковый и способный человек. Он достаточно умен и осторожен.

— Хорошо. Я вполне доверяю вашему знанию людей.

— А Скаллону я ни слова не обмолвился о «Черных Фигурах». Я боялся, что он рассмеется мне в глаза.

— Вы не говорили с ним о «Черных Фигурах», но вы расспрашивали его о мистере Варни. Вас могли подслушать. Тем более, что им было известно о вашем посещении госпиталя. Раньше они, может быть, только слегка подозревали вас, но после вашего разговора со Скаллоном их подозрения должны были превратиться в уверенность. Вы убедили их в том, что вы человек опасный, и они решили избавиться от вас, прежде чем вы употребите свое состояние на борьбу с ними.

— А вы слышали когда-нибудь об этом тайном обществе?

— Я давно подозревал, что оно существует. Но все мои подозрения до сих пор основывались на зыбком материале. Видите ли, в распоряжении полиции имеются три случая, которые давно уже наводили меня на подозрения. Один случай произошел в Филадельфии, другой в Бостоне, третий в Нью-Йорке. Два года тому назад в Филадельфии на Широкой улице был убит студент-медик по фамилии Тернер. Убийца его неизвестен. Умирая, он прошептал: «Черные Фигуры». До тех пор мне ни разу не приходилось слышать это название. Второй случай произошел в Бостоне. Трактирщик Энди Квигг был убит ударом кинжала в грудь. Испуская дух на руках полисмена, он пробормотал: «Пешка, стоящая возле Ладьи». Третий и последний случай произошел прошлой зимой, здесь, в Нью-Йорке, на Четвертой авеню. Еврейский раввин Исаак Гольдман, возвращаясь домой из синагоги, был задушен неизвестными злоумышленниками. У него в кармане нашли бумажонку, на которой были написаны непонятные шахматные знаки. С другой стороны бумажонки рукой Исаака Гольдмана было выведено: «Это тайный шифр»… Больше он ничего написать не успел. Дурак-полицейский, производивший у него обыск, уничтожил эту бумажку, не поняв ее важности.

— Итак, — продолжал мистер Блэнт, — эти три случая, казалось бы, не имеют между собой ничего общего. Они произошли в трех разных городах, с тремя совершенно разными людьми. Какая связь может быть между студентом-медиком, трактирщиком и раввином? Все три убийства совершены разными способами, но мотивом их было, во всяком случае, не воровство. Раввина Гольдмана очень чтили набожные нью-йоркские евреи, студент Тернер — сын весьма состоятельных родителей, а Квигг — богатый и удачливый трактирщик. Словом, все люди богатые, а между тем у них не украли ни цента. Если бы я рассказал полиции о своих подозрениях, меня подняли бы на смех. Но теперь после всего, что вы мне рассказали, я могу смело приняться за дело…

— Я глубоко убежден, мистер Блэнт, — вставил я, — что это общество преследует скорее политические цели, чем классические уголовные.

— Как знать? Я думаю, они не брезгуют ничем, — начиная подделкой векселей и кончая простым грабежом. Возможно, что они поддерживают какого-нибудь политического авантюриста. Во всяком случае, они богаты, могущественны, умны и совершенно беспринципны. Случайно мы натолкнулись на три совершенных ими убийства, но нетрудно себе представить, что на их совести лежит множество других преступлений, о которых мы не имеем никакого понятия. Это вовсе не шайка обыкновенных воров. Вы отмеченный человек, мистер Лоутон, и вы не должны никогда забывать об этом. Вы открыли их шифр, вы знаете в лицо троих… Они не простят этого. Предупреждаю, будьте осторожны. Не выходите из дому без оружия. Я приставлю к вам человека. Вижу, что вам это не нравится, но излишняя беспечность только сыграет на руку нашим врагам…

— Вы напрасно заходили в филадельфийский госпиталь, — продолжал он. — Нетрудно догадаться, что Джойс не станет рассказывать вещей, которые так легко опровергнуть. Джойс, действительно, был в госпитале и действительно только из-за этого не приехал вовремя в Си-Брайт. В течение недели он лежал без сознания, и его начальство полагало, что он давно уже на работе. Но, придя в себя, он, разумеется, сейчас же известил Главный Штаб обо всем, что с ним произошло. Из этого следует, что в течение последних двух недель вашей службы у мистера Варни им было хорошо известно, что вы самозванец. Вот почему вы не получали больше никаких указаний, вот почему Корби стал таким молчаливым. Но одного я не в состоянии понять: каким образом и вас, и Джойса мог ограбить один и тот же человек? Может быть, тут случайное совпадение, а может быть, это умышленно проделал какой-нибудь тайный враг «Черных Фигур». Мы непременно должны узнать, кто вас ограбил. К сожалению, паровоз совершенно изуродовал труп грабителя. Вы помните его наружность?

— Да. У него было странное уродство. Когда он поднял левую руку, чтобы показать мне воображаемые огни Нью-Йорка, я заметил, что на ней шесть пальцев. Шестой палец был коротенький, толстенький и сросшийся с мизинцем. Правда, в тот вечер я видел на небе несколько лун, но, надо сказать, что все остальное я замечал с удивительной точностью. Очевидно, его руки были тоже изуродованы паровозом, потому что в противном случае полиция сразу догадалась бы, что это не Питер Лоутон.

— Да, труп его был чудовищно изуродован, и, к сожалению, полиция слишком небрежно осмотрела его. А что вы знаете о вашем друге Говарде Раупелле? — спросил он, внезапно переводя разговор на другую тему. — Почему он встретил вас на вокзале?

— Он сказал, что пришел встречать приятеля. Но этот приятель не приехал…

Я добавил, что знаю Раупелла очень мало, что познакомился с ним в баре во время своего шестимесячного кутежа.

— Я слышал только, что он бывший биржевой маклер. Но его знает весь город. Он из тех людей, которых можно встречать каждый день и не иметь о них ни малейшего представления. Нам не раз приходилось вместе пить, вместе играть в карты. Но он не имеет никакого отношения к «Черным Фигурам». Он благодушный, толстый Фальстаф. Такие люди не занимаются убийствами.

— Почем знать, — сказал мистер Блэнт, загадочно улыбаясь. — Полнота бывает и у преступников. Если вы когда-нибудь захотите стать убийцей и вором, непременно растолстейте. Ни один суд никогда не осудит толстого человека. Я не сомневаюсь, что человек, толкнувший вас под трамвай, был вовсе не мистер Раупелл, но он мог приказать какой-нибудь Пешке. Мне представляется, что в этой организации вся грязная работа выполняется Пешками. Может быть, Пешки повышаются в чине, дойдя до восьмого ряда, как и в настоящих шахматах. Каждое отдельное преступление в таком случае засчитывается как продвижение на один ряд. Кто знает? Пойдемте, я покажу вам свою коллекцию фотографий разных преступников. Быть может, вы найдете среди них кого-нибудь из знакомых…

Блэнт предупредил меня, что нам предстоит трудная, многомесячная борьба. Не просто расправиться с такой вымуштрованной, прекрасно организованной шайкой. Можно было бы, конечно, сейчас же арестовать Джойса, Корби и Фрина, но это ни к чему не привело бы. Мы только оторвали бы хвост у ядовитой змеи.

— Нам нужны птицы покрупнее, — говорил Блэнт. — Теперь мы предупреждены. Вряд ли они знают о том, что вы посетили меня. Думаю, что благодаря вам они временно откажутся от преследования мистера Варни.

— Что вы знаете о его странной болезни? — спросил я. — Нельзя ли вызвать эту болезнь искусственным способом?

Мне не хотелось подозревать мистера Варни, но что поделаешь? Ведь неспроста же у него живет Джойс! Значит, между Варни и «Черными Фигурами» существует какая-то связь. Я был почти уверен, что Варни — жертва заговора.

— Это недурная идея! — воскликнул Блэнт. — Его, может быть, систематически отравляют и только поэтому он такой желтый и хилый! Вот почему «Черным Фигурам» необходимо постоянное присутствие Джойса у него в доме. Но все же ключа к этому делу у нас еще нет.

— А что, по-вашему, может значить: «Варни пошел на вторую?» Скрыт ли здесь какой-нибудь условный знак, или мы должны понимать это выражение буквально? Вторая! На доске восемь вторых клеток, которая же из них? Сколько я не ломал головы, я ни до чего не мог додуматься.

— Может быть, это дата…

— Но Варни ничего не собирался делать и ничего не делал второго числа. Он все лето прожил в Си-Брайте и никуда ни разу не ездил. К счастью, они не знают, что эта записка попала ко мне в руки.

— Вы напрасно так уверены в этом, — сказал Блэнт. — Мы не имеем ни малейшего представления о том, что они знают и чего не знают. Сколько дней ваш друг мистер Эштон собирался пробыть в Филадельфии?

— Два или три дня.

— О! — воскликнул «Шепелявый Джимми», и в его глазах я прочел тревогу.

Наше посещение галереи преступников не имело особенного успеха. Я внимательно осматривал всевозможные преступные физиономии, но не находил ни Джойса, ни Корби. Внезапно одна фотография привлекла мое внимание.

— Смотрите! — сказал я. — Если бы у этого человека были усы, он был бы как две капли воды похож на того негодяя, который украл мой автомобиль! У него такой же кривой нос и такие же пушистые брови!

— Я не знаю этого человека, — сказал Блэнт. — Гм! Это Чарли Бэнкс, сидящий в тюрьме за воровство.

— Черт побери! — воскликнул я. — А что, если у него были поддельные усы?! Это тот человек, который украл мой автомобиль!

Едва я умолк, как в комнату вошел полицейский офицер.

— Вы слышали о новом убийстве в Филадельфии? — спросил он Блэнта. — Убит житель Нью-Йорка по фамилии Эштон.

13

После трагической смерти Эштона время тянулось бесконечно. В течение всей недели я чувствовал себя несчастнейшим человеком. Только выяснилась моя невиновность в убийстве у Красного Берега, и вот — новое бремя свалилось на плечи. Благодаря Тэйлору и мистеру Варни газеты вполне оправдали меня. Я был снова свободен. Но я считал себя косвенно ответственным за убийство друга. Я вспомнил, как был озабочен Блэнт, когда я сказал ему, что Эштон вернется только через несколько дней.

Бедный Томми Эштон! Он переоценил свои силы. Ему ли бороться с таким могущественным и опасным врагом! Всего несколько недель назад он хоронил меня, а теперь, по странному капризу судьбы, я хоронил его. Как я жалел, что рассказал ему о «Черных Фигурах»!

— Я был уверен, что этим кончится! — сказал Блэнт. — В том, что его убили «Черные Фигуры», не может быть никакого сомнения. Но вы напрасно считаете себя виновным в его смерти. Если бы вы даже ничего и не рассказали ему, они бы опасались, — вас видели вместе…

— Да, нас видел Фрин. И если это он…

— Не кипятитесь! Встретившись с Фрином, вы не должны и виду подать, что подозреваете его. Сейчас он удрал в Си-Брайт.

Блэнт рассказал мне, что он проверил мои сведения о мистере Фромстаде и Джойсе.

— Эти бандиты действуют при помощи почтенных, незапятнанных граждан. Несчастный случай, из-за которого мистер Фромстад решил отказаться от автомобиля, был, по всей вероятности, подстроен самим Джойсом. У Джойса, действительно, репутация превосходного шофера. «Черные Фигуры» давно задумали устроить Джойса на службу к Варни. Жюль исчез, но нам удалось его разыскать в Филадельфии. Он признался, что его систематически спаивал Корби. Мы тщательно следим за домом Варни. Один из моих подчиненных поступил на службу к Варни на место садовника Вильямса.

— Я не могу понять в таком случае, зачем они убили бедного Эштона? Раз мистер Фромстад ни в чем не виновен, а Джойс неуязвим, чем им был страшен Эштон?

— Мы не знаем, что делал Эштон в Филадельфии, — ответил Блэнт. — Возможно, ему удалось там разведать что-нибудь, о чем мы не имеем понятия. Зачем ему понадобилось пойти в такую глухую часть города? Ведь его убили в Китайском квартале.

Блэнт призывал меня запастись терпением.

— Я знаю, что вы готовы истратить все состояние, чтобы отомстить за смерть друга. Но никакие деньги не помогут ускорить развязку. Бороться с «Черными Фигурами» в одиночку невозможно. Мы должны противопоставить им большую, хорошо организованную силу. Сыщики, которые могут узнать по вашей прическе, что вы ели за завтраком, здесь не годятся. Все, что рассказывают о моих необычайных способностях, сильно преувеличено. Я добиваюсь раскрытия преступлений путем долгой, напряженной, можно сказать, черной работы.

Его простые скромные слова отрезвили меня. В последнее время все мне стало казаться слишком хитрым и запутанным. Я спросил его, не могу ли я быть чем-нибудь ему полезен, помимо моих денег.

— Да, — быстро ответил Блэнт, — вы чрезвычайно поможете нам, если немедленно уедете в Африку и останетесь там до тех пор, пока все преступники не будут пойманы. Нет, я вовсе не хочу от вас отделаться. Но для меня будет огромным облегчением знать, что вы в безопасности.

— Я в такой же опасности, как и вы. Нет, я не уеду. Я не герой, но мне хочется присутствовать при поимке этих негодяев!

Да, я не герой, но предосторожности надоели мне до смерти. Гуляя по улицам, я по совету Блэнта, вынужден был прятать у себя под пиджаком револьвер. А это надоест, кому угодно. Меня охраняли и пасли, как овцу. Один из агентов Блэнта поступил привратником в тот дом, где я снимал квартиру, а другой всюду ходил за мной по пятам.

Этого второго агента звали Наст. Роста он был небольшого, с крохотными остренькими глазками и носил потрепанное пальто, купленное, очевидно, у старьевщика. Он был трудолюбив и прилип ко мне, как банный лист. Много раз я пытался, шутки ради, удрать от него, но через минуту неизменно обнаруживал его рядом. Должно быть, в прежнее время он был сборщиком налогов или журналистом.

Все мои поступки были точно распределены и регламентированы. Я должен был рано ложиться спать и ходить только по людным улицам. Жизнь моя стала такой однообразной и скучной, что я ожидал нового покушения, как счастья. Оно, по крайней мере, избавило бы меня от скуки.

Неделя подходила к концу, а со мной ничего не случалось. Я стал думать, что мои враги забыли обо мне. Фрина не было в городе. Мне сказали, что он снова уехал в Си-Брайт. Корби куда-то исчез.

Я мучился вопросом, ради чего Джойс поступил на службу к мистеру Варни. Как выяснил Блэнт, прошлое Варни было безукоризненным. Трудно представить себе, чтобы такой человек мог стать членом черной шайки. Из беседы с врачами Блэнт узнал, что симптомы аддисоновой болезни не могут быть вызваны никаким ядом. Значит, еще одна из моих теорий оказалась несостоятельной.

Я послал мистеру Варни семьдесят пять долларов, которые он заплатил мне за мою службу и написал ему записку, где благодарил его за то, что он согласился подтвердить мою непричастность к убийству женщины и ребенка. Но деньги были мне немедленно возвращены. Вместе с ним я получил бумажонку, на которой было выведено злыми каракулями:

«Это ваши деньги. Вы получили их за работу».

Мне показалось, что он уже не так сердится на меня, как прежде, и я стал надеяться, что когда-нибудь мне удастся помириться с ним.

14

Я растерял большинство прежних друзей. Но в субботу вечером мне все же пришлось отобедать вместе с Раупеллом в ресторане. Я, в сущности, ничего не имел против этого благодушного Фальстафа. Подозрение Блэнта, что он тоже принадлежит к числу «Черных Фигур», казалось мне неосновательным. Почему непременно Раупелл, а не какой-нибудь другой мой приятель?

— Что?! — воскликнул он, когда я отказался от выпивки. — Ты ставишь меня в ужасное положение! Неужели ты хочешь, чтобы я пил один? Ну, выпей стаканчик для компании!

— Ни за что! — сказал я, хотя чувствовал, что мое сердце замирает от неумолимого желания.

Это было очень серьезным испытанием.

— Да неужели ты не пьешь? — недоверчиво спросил он. — Мне говорили об этом, но я не верил. Неужели это глупое дело с убийством женщины и ребенка так повлияло на тебя? Ведь ты тут совершенно ни при чем. Стоит ли мучиться грехами, которых ты не совершал?

— Только благодаря счастливой случайности я никого не задавил в ту ночь. В пьяном виде я становлюсь опасным человеком. Нет, спасибо, я не буду пить.

Он долго спорил, но наконец оставил меня в покое.

— Жаль бедного Эштона, — со вздохом сказал он. — Неужели полиция еще ничего не нашла? Знаю я эти «деловые» поездки! Вот до чего доводит беспутство!

— Ты ошибаешься, если думаешь, что Эштон поехал в Филадельфию кутить, — с жаром возразил я. — Многие газеты дошли даже до того, что решили, будто он курил там опий. Но всякий, кто хорошо знал Томми Эштона…

— А что, по-твоему, он делал в Китайском квартале?

— Мало ли что! У него там могло быть какое-нибудь дело.

— Какое дело? Слушай, между нами, что ты знаешь об этом? Будь покоен, я не разболтаю.

В глазах его, мягких, добродушных, внезапно вспыхнул какой-то странный огонек. Этот огонек моментально потух, но он подействовал на меня, как ушат холодной воды. Я опомнился и прикусил язык.

На лице Раупелла снова сияла обычная благодушная улыбка. Может быть, я напрасно подозреваю его? Может быть, он хотел напоить меня из самых добрых приятельских чувств? Может быть, он не имеет никакого отношения к смерти Эштона? Но все же я стал относиться к нему с подозрением и твердо решил не болтать лишнего.

В ресторан вошел Арнольд Фрин.

— Погляди на этого мошенника, — сказал мне Раупелл. — С тех пор, как отец выгнал его из дому, он стал еще богаче. Откуда у него деньги? Надеюсь, он нас не заметит. Я, знаешь, человек далеко не брезгливый, но все же не перевариваю этого типа. Лживая и низкая душонка…

Фрин заметил нас и подошел к столику. Я видел его в последний раз в «Адмирале» перед отъездом бедного Эштона в Филадельфию. Мне хотелось тут же на людях избить этого изломанного негодяя. Но я помнил, что Блэнт предостерегал меня от опрометчивых поступков, и я сдержался. Я поздоровался с Фрином холодно, но вежливо. Раупелл тоже едва протянул ему руку. Но Фрина трудно было обескуражить.

— Здесь слишком многолюдно сегодня, — сказал он. — Можно мне сесть с вами? Спасибо.

И он уселся, не дожидаясь разрешения.

Вид у него был скверный, измученный. Он не пил ничего, кроме воды.

— Что! — воскликнул Раупелл, с удивлением глядя на него. — Чем это все кончится? Вы с Лоутоном вдвоем, в одну ночь, бросили пить? Я потрясен! Уж не влюбились ли вы в ангелиц?

Щеки Фрина порозовели. Я почувствовал, что тоже покраснел до ушей.

— Ага, так вот в чем дело! — громко расхохотался Раупелл. — Во всем виноваты дамы! Поклялись не пить? А? Только до конца медового месяца, конечно. Кто же эти счастливицы? Надеюсь, что их две. Если у вас всего одна дама, то мне искренне вас жаль. Боюсь, Фрин, что Лоутон для тебя слишком опасный соперник. Он красив, богат, страстен и благороден.

— Когда я захочу жениться, Раупелл, я сразу же расскажу об этом тебе, — заявил Фрин. — Это будет самый простой способ разослать приглашение на свадьбу. Я не пью из-за моей печени, а не из-за сердца!

Но я заметил, что слова Раупелла попали в точку, потому что Фрин злобно взглянул на меня и потупился. Он, без сомнения, был влюблен в Брэнду Джелетт.

— Ты ловко вывернулся из катавасии с убийством, — усмехнулся он. — Хорошо быть богатым человеком. Сколько заплатил полиции?

— Тебе никогда столько не заплатить. Я заплатил ей, сказав правду.

— Ты обзываешь меня лжецом? — крикнул он.

— Тише, тише! — воскликнул Раупелл. — Мы в ресторане. Здесь не место…

— Я никак тебя не называю, — сказал я Фрину. — Можешь понимать мои слова как хочешь. Моя невиновность доказана свидетелями.

— Богатый человек может доказать все, что угодно, — ответил он. — Интересно знать, почему именно в эту ночь у тебя украли автомобиль?

— Не понимаю, отчего это тебя так тревожит, — сказал я, — с трудом сдерживая гнев. — Прости, Раупелл, но мне пора уходить.

— Подожди, — сказал Фрин, — ты обозвал меня лжецом, и я требую удовлетворения. Я готов с тобой драться в любом месте и в любое время. Пусть Раупелл будет твоим секундантом.

— Я не любитель дуэлей, — запротестовал Раупелл, — но имей в виду, Лоутон, я всегда к твоим услугам. Бывают люди, которых не мешает поучить хорошим манерам.

— Спасибо. Но, к счастью, я сейчас не нуждаюсь в твоих услугах, — ответил я. — Не будь ослом, Фрин, отправляйся домой и подставь голову под кран. Может быть, ты и не пьян, но ведешь себя, как пьяный.

— Подлый трус!

— Возможно, — согласился я. — Во всяком случае, я категорически отказываюсь драться с тобой.

С этими словами я вышел из ресторана, удивляясь своему самообладанию.

Раупелл догнал меня в вестибюле.

— Этого негодяя следует хорошенько проучить. Ты напрасно отказался с ним драться, Лоутон. Я человек мирный, но я не могу этого перенести! Мой друг так оскорблен! Сегодня же вечером ты должен разделаться с ним. Я буду твоим секундантом. Если ты не проучишь его хорошенько, он осрамит тебя на весь город.

Фальстаф принял чрезвычайно воинственный вид. Он был глубоко удручен, когда я наотрез отказался драться.

На другой день, в воскресенье, я встретился с Брендой Джелетт. Я завернул за угол и чуть не сбил ее с ног. Мне и в голову не приходило, что она может быть в городе, и я узнал ее, только приподымая свою соломенную шляпу, чтобы извиниться. Мы несколько секунд безмолвно глазели друг на друга. Ее щеки покрылись сердитым румянцем.

— О… как… э… вы поживаете, мисс Джелетт? — спросил я.

— Я… э… хорошо, благодарю вас, мистер Лоутон, — пробормотала она и быстро зашагала к моему старому другу — двухместному автомобилю. За рулем сидел Джойс.

Я остановил ее.

— Разрешите поговорить с вами.

— Нет, не разрешаю, — сказала она, стараясь не глядеть мне в лицо. — Я не разговариваю с незнакомыми.

— Тогда разрешите представиться.

— Нет, благодарю вас, я не нуждаюсь в вашем обществе.

— Что ж, я не навязываюсь. Я только хотел воспользоваться случаем, чтобы принести вам мои извинения…

— Ваш поступок нельзя искупить…

— Даже злейшим преступникам дают возможность оправдаться.

Вокруг начали собираться любопытные. Она покраснела и закусила губу.

— Зачем вы пристаете ко мне? — сказала она. — Хотите, чтобы я позвала на помощь?

— Я требую, чтобы вы меня выслушали. Неужели в вас нет ни капли великодушия?

— Я не знала, что вы такой наглец… Хорошо, я готова на все, лишь бы только избежать скандала.

Она высоко подняла голову и села в автомобиль.

— Куда едем? — спросил я, садясь на запасное место.

— Куда хотите. Мне безразлично.

— В Клермонт! — сказал я Джойсу. — Поезжайте, как можно медленнее.

Автомобиль рванул с места и чуть не раздавил моего верного Наста, прижавшегося к фонарному столбу. Мне удалось-таки удрать от него.

Мисс Джелетт снова потеряла самообладание.

— Как вы смеете! — воскликнула она. — Неужели вы думаете, что я соглашусь обедать с вами в Клермонте?..

— Я вас ни к чему не принуждаю. Там музыка и отличный вид с балкона…

Автомобиль медленно катился по улице. Мисс Джелетт сердито пожимала плечами.

— Я не поеду! — сказала она. — Меня ждет дядя. Остановите автомобиль!

Но мне не хотелось этого делать.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Вы ответите за это… похищение. Вы отказываетесь остановить автомобиль, вы не даете мне возможности поговорить с Джойсом…

— Конечно, я человек безрассудный и готовый на все: Джойс подкуплен!

— Замечательно! — проговорила она. — Похищена своим бывшим шофером!

Она отвернулась и стала смотреть на залитую солнцем улицу. Она покорилась своей участи. Трудно было найти лучшее место для разговоров, чем автомобиль. Джойс нас не слышал. Мы были совершенно одни.

— Ну, ладно, — сказала она, — я согласна выслушать ваше объяснение. Только скорее, пожалуйста.

— Я не знаю, с чего начать…

— В этом нет ничего удивительного.

— Я начну с того, что скажу, как много я обязан вашему дяде. Если бы он отказался дать свидетельские показания, я бы сидел в тюрьме…

— Он их дал не из симпатии к вам, а просто из любви к правде. Его попросили сказать правду, и он сказал. Многие люди делают совсем наоборот!

— Конечно. Просто удивительно, как это многие люди не любят правды!

— Совершенно верно, — сказала она, взглянув на меня.

— Бывают, конечно, такие случаи, когда нам приходится кривить душой. Порой так складываются обстоятельства, что человек должен обманывать. Это вполне простительно…

— Нисколько не простительно, — перебила она меня. — О, я понимаю, вы подшутили над нами! Вы рассказали друзьям о своей милой шуточке, и они досыта нахохотались! Ведь вы даже Джойсу признались, что поступили к нам на службу из-за глупого условия, подписанного в пьяном виде. Какой позор! Удивляюсь, как после этого можете сидеть здесь и смеяться…

— Я не смеюсь.

— Нет, вы смеетесь!

— Значит, мое лицо лжет.

— Это меня не удивляет.

— Честное слово, я не смеюсь. Нисколько. Клянусь вам, я никогда еще не был так серьезен за всю свою жизнь! Прошу вас, примите во внимание мою дурную наследственность. Я вовсе не собираюсь прикрывать наследственностью своих грехов, но и помню, как вы однажды сказали мистеру Варни, что нельзя обвинять человека за наследственность. Поймите меня, умоляю вас!

— Я вас отлично понимаю.

Глаза ее стали мягкими, добрыми, но она непреклонно изрекла:

— И тем не менее, это ничего не объясняет и ничего не извиняет.

— Вы совершенно правы. Я просто хочу, чтобы вы узнали, что скрывается за моим условием с мистером Роккетом. Он намеренно заставил меня подписать его. Он хотел исправить меня и, когда я отрезвел, я вполне оценил его доброту. Уверяю вас, здесь речь шла не о простом пари. Это условие должно было вернуть мне право на самоуважение. Если бы я не выполнил его, я был бы теперь погибшим человеком. Вся обстановка вашего дома чрезвычайно помогла мне. Я снова работал, снова жил только на заработанные деньги. Я не виделся с друзьями, которые оказывали на меня дурное влияние. Если бы вы знали, какую неоценимую пользу принесло мне общество мистера Варни! Мне и в голову не приходило посмеяться над ним. Я исполнил свое условие и впредь буду исполнять его! Человек, который борется с пороком, должен все поставить на карту.

Она внезапно отвернулась и взглянула в окно.

— Вы… вы должны были раньше объяснить мне это, — сказала она.

— Как я мог объяснить? — ответил я. — Ведь вы немедленно выгнали бы меня. Я знал, что ваш дядя ненавидит моих родных, но о причине этой ненависти не догадывался. И клянусь вам, я ровно ничего не знал об убийстве у Красного Берега. Я вовсе не для того назвался Джойсом, чтобы скрыться от полиции.

— Сказать по правде, мы с дядей никогда этого и не думали, — сказала она. — Мы знали, что вы невиновны в этом убийстве, хотя мистер Фрин держался противоположного мнения. Мой дядя с самого начала решил поддержать вас на суде, потому что, по его мнению, личная неприязнь не должна влиять на правосудие. Вы, очевидно, в то время не имели представления о тех семейных неприятностях, благодаря которым мой дядя возненавидел вас. Я сама об этом узнала только несколько дней назад. Вы знаете, о чем я говорю?

Я ответил, что мистер Ханнэй посвятил меня в эту семейную тайну.

— Мои родители жестоко обманули мистера Варни и вашу мать, — сказал я. — Я вполне понимаю, почему мистер Варни и вы питаете ко мне такое отвращение.

Наш автомобиль свернул с Бродвея.

— Вы, должно быть, считаете меня ограниченной, тупой и недалекой, но дядю вы должны извинить: он был слишком обижен поступком вашего отца. Если бы я была на его месте, клянусь вам, ваш отец был бы убит. Но, с другой стороны, я вполне оправдываю ваших родителей. Ведь они любили друг друга. Если бы я была на месте вашего отца, я поступила бы точно так же, как он. Нет, эта старая семейная история не имеет никакого отношения к тому отвращению, которое я испытываю к вам. Вы мне противны, потому что вы низко поступили со мной… Конечно, — прибавила она, прежде чем я успел ответить, — мне лестно быть союзницей в вашей мужественной борьбе с самим собой. Я вполне понимаю все, что вы должны были вынести…

Автомобиль подкатил к дверям ресторана. Она категорически отказалась идти туда со мной. Но через несколько минут мы уже сидели за круглым столиком в углу залы.

— Вы удивительно настойчивый человек, мистер Лоутон! — возмущалась она.

15

Я узнал, что она и мистер Варни живут теперь в Вальдорфе. В Нью-Йорк они приехали только на несколько дней, чтобы повидаться с одним знаменитым врачом.

— И что сказала эта знаменитость?

Она безнадежно покачала головой, и лицо ее опечалилось.

— Мне чрезвычайно жалко вашего дядю, — сказал я. — Как бы я хотел с ним помириться! Я надеюсь, что вы замолвите за меня словечко…

— Надеетесь? Вы удивительно откровенны. Вы всегда отличались откровенностью. Скажите, когда вы в последний раз видели мистера Фрина?

— Вчера вечером.

— Признайтесь, ведь вы с ним не в очень хороших отношениях.

— Я немного обижен на него за то, что он выдал меня вашему дяде.

— И это все?

— Мы с ним вовсе не враги.

Она нетерпеливо вскинула голову.

— Меня раздражают ваши мужские понятия о чести! Вы считаете, что, говоря с женщиной, нельзя дурно отзываться о мужчинах. Вам отлично известно, что мистер Фрин — отпетый негодяй!

— Вы удивляете меня.

— Нисколько! Но сейчас я вас удивлю. Я слышала все, что вы сказали мистеру Фрину у нас на веранде.

Я действительно был удивлен. Я не знал, что она считает Фрина негодяем. В таком случае, она великолепно умеет скрывать свои чувства.

— Как вам удалось нас подслушать? — спросил я.

— Я думала, что у вас хватит мужества извиниться, и спустилась в переднюю…

— Я хотел извиниться. Для этого я и пришел на веранду. Мне хотелось повидаться с вами, но я встретил Фрина, и он рассказал мне о трагедии у Красного Берега. После этого я уже был не в состоянии говорить с вашим дядей. Мои нервы не выдержали.

— Странно, — сказала она. — Я думала, что ваши нервы способны выдержать все, что угодно.

— Но я все же не понимаю, как вы могли услышать наш разговор. Вы, должно быть, подслушивали?

— Конечно, подслушивала, — ответила она. — Окна были раскрыты настежь. Я встала за занавеской и слышала все, что вы говорили. Нисколько этого не стыжусь и всегда буду подслушивать, когда мне представится случай!

— Я потрясен.

— Я тоже была потрясена. Ведь мы до тех пор и представления не имели о том гнусном поступке, который заставил Фрина уйти со службы и бросить родительский дом. Я рассказала об этом дяде, он навел справки, и все оказалось правдой.

Так вот отчего Фрин так скоро вернулся в Нью-Йорк! Он, должно быть, теперь думает, что это я выдал его мистеру Варни.

— Значит, вы начали пить только благодаря мистеру Фрину! — продолжала девушка. — Он заставил вас выпить первую рюмку, зная о вашей дурной наследственности!

— Я не ребенок. Он не мог бы заставить меня, если бы я сам не хотел.

— О, я знаю, что вы не вините его за это. Но каким образом вы стали врагами? Помните, вы упоминали о какой-то его гнусной проделке, о том, что он в чем-то надул вас…

— Мы поссорились из-за пустяка. Теперь я даже не помню, из-за чего.

— Вы помните, но не хотите сказать. Что ж, я не настаиваю. Но, по-моему, чрезвычайно глупо оправдывать Фрина. Скажите, если бы он не узнал вас и если бы Джойс не вернулся, вы долго бы еще у нас оставались? Почему вам так хотелось остаться?

— У меня была чрезвычайно уважительная причина.

— Правда? Какая?

— Я был влюблен.

— О-о-о! В кого? В кухарку?

— Нет.

— Ну, значит, в старшую горничную.

— Нет, не в старшую и не в младшую. Как это ни страшно сказать, — я был влюблен в вас.

— Мистер Лоутон!

— Мисс Джелетт!

— Вы… вы… я…

— Не притворяйтесь изумленной. Вы прекрасно знаете, что я влюбился в вас с первого взгляда.

— Ничего не знаю! — воскликнула она, густо краснея. — Это… смешно, мистер Лоутон! Я не могу слушать…

— Я только ответил на ваш вопрос. И не знаю, что плохого в том, что я сказал правду. Я не имею права жениться, и это чрезвычайно упрощает все дело…

— Разве я просила вас жениться на мне? — задыхаясь от гнева, изумления и раздражения закричала она. — Нет, это слишком!

Она встала.

— Выслушайте меня, — начал я.

— Я еду домой, — сказала она ледяным тоном. — И я еду одна.

Но поехать одной ей не удалось. Вслед за ней вскочил в автомобиль и я.

— Не понимаю, — сказал я, — почему такая простая вещь…

— Вы слишком многого не понимаете. Это ваше основное качество. Будьте добры, замолчите. Ваше присутствие для меня невыносимо!

Немного помолчав, я сказал:

— Мы так хорошо с вами провели время и вдруг… Ведь вы рассердились на меня из-за пустяка. Я не виноват, что влюбился в вас. Что же плохого в том, что я рассказал вам о своих чувствах? Я помню, что говорил ваш дядя о моем отце. Вполне согласен с ним. Человек с дурной наследственностью не имеет права жениться. Особенно в тех случаях, когда он любит девушку, которая лучше его.

— Ваш героизм, мистер Лоутон, конечно, заслуживает величайшего уважения, но я не понимаю, что вы находите в этом веселого? Впрочем, вы всегда были философом.

— Вам отлично известно, что о больших трагедиях надо говорить весело. Если бы я не говорил весело, я не говорил бы совсем.

— Вы уже второй раз говорите мне: «Вам отлично известно…» Вы приписываете мне знания, которыми я не обладаю. Я сама знаю, что я знаю и чего не знаю, и никто не знает этого лучше меня. Ясно?

— Абсолютно. Вы знаете, что я не знаю, что вы знаете то, что знаете.

— Вот именно. Должна вам заметить, что ваши объяснения и извинения далеко не удовлетворительны. Кому интересно знать, что вы не можете жениться? Вы напрасно придаете этому факту такое значение. Он не дает вам никакого права ловить дам и говорить им, что вы их любите. Простите меня, но, должна сознаться, что вы мне надоели.

Я хотел было ей ответить, но в эту минуту Джойс остановил автомобиль, обернулся и заявил, что у него лопнула шина.

Мы находились на темной и пустынной дороге вблизи Вашингтонских Холмов (как я узнал впоследствии).

— По-вашему, это ближайший путь из Клермонта в Вальдорф?

— Вы сказали, сэр, что вы не торопитесь, и я решил прокатиться, — заметил он с наглой улыбкой. — Если хотите, можете пойти погулять с мисс Джелетт, пока я сменю шину. Вы отлично проведете время, сэр. Я сам ухаживал за женщинами и знаю, что это значит…

— Правда? Вы очень милы, Джойс, но мы не хотим гулять. Меняйте шину, да поживей. Я сам был шофером и знаю, сколько это должно занять времени. Если вы будете копаться, я сумею заставить вас работать быстрее.

Пробормотав что-то о неблагодарности некоторых людей, он снял пальто и принялся за работу. И вдруг в темноте раздалось три выстрела, и пули пронеслись возле самой моей головы.

На меня падал свет автомобильной фары. Я ринулся в темноту, выхватывая на бегу револьвер. Но оказалось, что героем быть далеко не просто. Я нисколько не похож на Дугласа Фербенкса. Мне нравится Дуглас. Он поминутно сражается и никогда не бывает убит. Его револьвер не похож на мой револьвер: он никогда не дает осечки. Неустрашимый Дуглас, несомненно, в одну минуту истребил бы моих врагов, даже если бы их было в десять раз больше. Он убивал бы их медленно, с толком и расстановкой. Для него ничего не значат ни темнота, ни десятифутовый забор…

Я же не заметил забора. Я с размаху налетел на него головой, отскочил, словно мяч, и упал в кучу мусора. Послышался шум приближающегося мотора. Я спрятал револьвер под пиджак и вернулся к автомобилю мисс Джелетт, не успев покрыть себя славой.

Джойс мужественно залез под автомобиль. Брэнда Джелетт женственно вылезла из автомобиля и пошла мне навстречу. Пока я пробовал объяснить, что произошло, к нам подошел полисмен и спросил, не считаем ли мы, что живем во время войны за освобождение.

— Они не за вами охотились, сэр, а за мной, — объяснил Джойс, обращаясь ко мне.

— Я так и думал, — сказал я, тепло ему улыбаясь. — У меня нет врагов.

— А у меня есть, — вздохнул он. — Уже не в первый раз я подвергаюсь нападению.

Он рассказал полисмену трогательную историю об итальянце, с которым они соперничали из-за женщины. Завершив свой рассказ, он обернулся ко мне, как бы желая сказать: «Я говорил вам, сэр, что мне тоже приходилось ухаживать за женщинами». Добросовестный полисмен трудолюбиво записал имя мифического итальянца и удалился.

Этот полисмен не был Шерлоком Холмсом, в противном случае он догадался бы спросить, каким образом нападающие могли знать, что мы поедем домой именно этой дорогой. Я сразу сообразил всю бессвязность рассказа Джойса, но не хотел его настораживать.

Мы поехали дальше. Брэнда проявила живейший интерес к моему раненому уху.

— Вы удивительно глупо вели себя, — сердито сказала она. — Между храбростью и сумасшествием есть большая разница. Только дурак мог пытаться отразить врага с незаряженным револьвером! Ведь они могли продырявить вас, как решето! Я ненавижу людей, которые всюду лезут вперед и всегда стараются показать свою смелость!

— Мой поступок был основан на внимательном изучении стратегии и боевой тактики, — сказал я. — Во-первых, нырнув из света в темноту, я оказался в равном положении с врагом — мы оба были в темноте. Во-вторых, я слишком волновался, чтобы все рассчитать. И в-третьих, я не подвергался никакой опасности, потому что это был не мой враг, а Джойса.

— Это был враг не Джойса, а ваш. Я видела все, что случилось. Джойс спрятался под автомобиль и оставил вас одного на свету. Только тогда раздались выстрелы. На таком близком расстоянии стрелявший не мог спутать вас с Джойсом. У Джойса, может быть, сотня ревнивых итальянцев, но эти пули предназначались для вас, а не для него. Если бы у вас не было врагов, зачем бы вы стали носить с собой револьвер? Не спорьте, вы вытащили его на бегу, и он сейчас находится у вас под пиджаком. Или вы носите его только для украшения?

— Исключительно для украшения, — согласился я. — Я происхожу из военной семьи — мой дед был барабанщик в одной деревушке. Мы не можем жить без оружия. Это у нас в крови. Револьвер для меня то же самое, что тросточка для франта. Но вы не бойтесь, револьвер в моих руках…

— Единственно, чего я боюсь, это что вы выколете когда-нибудь себе глаз револьвером. Я кое-что понимаю в оружии. Я училась стрелять. А вы полный профан в этом деле.

— Напротив, я изумительный стрелок. Я окончил краткосрочные курсы для подготовки военных корреспондентов. Но мой револьвер имеет одну особенность: он заряжается через курок. Я вам сейчас покажу. Вот если вы отвинтите этот винтик…

В моем револьвере не было ни одного патрона.

— Оставьте, — сказала мисс Джелетт, снова начиная сердиться. — Вы идиот.

— Как вы сказали?

— Я сказала, что вы идиот! Ваш револьвер даже не был заряжен! И вы бросились навстречу врагу… о, Господи!

— Что ж из того, что он не заряжен? — сказал я. — Это неважно. Если мой револьвер зарядить, он потеряет всю свою красоту. Во всем виноват Уоткинс. Я сделаю ему строгий выговор. Зачем держать лакея, если он даже не может зарядить револьвер? А так — револьвер превосходный! Клянусь вам, из него можно убить человека, если только не забыть зарядить его чем-нибудь…

— Вы совершенно безнадежны, — сердито сказала она. — Я вас ненавижу!

— Что вы сказали?

— Я вас ненавижу! Я еще никого в жизни так ненавидела, как вас! Впрочем, это ваше дело и меня оно совсем не касается. Подставляйте свою голову под пули сколько вам угодно, мне все равно! Пусть вас убивают двенадцать раз в день!

— Это невозможно. Человека можно убить только один раз, — сказал я. — У меня нет никаких врагов, кроме пьянства. И, клянусь вам, с этим единственным врагом я справлюсь…

Но в этот вечер мне не суждено было закончить свою мысль. Мы приехали в Вальдорф, и я вынужден был покинуть автомобиль.

— Я в неоплатном долгу перед вами, — начал я, когда она встала с сиденья. — Никогда я еще так мило не проводил вечер в моей одинокой и скудной жизни. Прошу вас, поверьте, что я никогда не хотел обидеть вас. Ваше малейшее желание для меня закон. Все мои легкомысленные слова родились в скорбном и грустном сердце…

— Это вы прочли в книге, — сказала она.

— Нет, — запротестовал я.

— В таком случае, вы должны были бы сказать, что ваши скорбные и грустные слова родились в легкомысленной голове!

Она сделала попытку рассмеяться, но к своему удивлению, я заметил, что она плачет.

— Брэнда! — закричал я. — Милая!..

Я кинулся вперед и чуть было не упал в объятия к толстой пожилой даме, проходившей по тротуару. Брэнда вбежала в дом. Дама оскорбленно взглянула на меня и прошипела:

— У, пьяница!

16

В этот вечер Уоткинс был в отпуске. Возвращаясь домой, под конвоем милейшего Наста, я гораздо больше думал о Брэнде Джелетт, чем о «Черных Фигурах». В этом не было ничего удивительного. Я мог думать только о ней…

Открыв дверь своей квартиры, я вошел в гостиную. Там ждал меня Арнольд Фрин, похожий на гигантского ядовитого паука. Глаза его ярко сверкали, лицо осунулось и похудело. Он сидел за столом напротив той двери, в которую я вошел. В руке он держал короткий револьвер, дуло которого смотрело в среднюю пуговицу моего пиджака. Мне это сразу не понравилось, и я остановился.

— Брось эту гадкую игрушку, Фрин, — сказал я. — Она здесь не нужна.

— Может быть, и не нужна! — согласился он, прижимая палец к спусковой скобе.

Я много раз слышал и читал о могущественной силе человеческого взгляда. Известно, что человек взглядом может укротить даже дикого зверя. Упорный взгляд превращает кровожадного льва в овечку, свирепого убийцу в кроткого филантропа. С этим согласны и великие писатели. Мне очень хотелось жить, и я сосредоточил все интеллектуальные силы в одном взгляде. Но увы, ничего не добился. Дуло револьвера по-прежнему смотрело в среднюю пуговицу моего пиджака. Должно быть, взор мой не подействовал, потому что Фрин не дал мне возможности взглянуть себе в глаза.

— Если ты не хочешь положить револьвер, — сказал я, — так подыми или опусти его немного. Я только что заплатил пятнадцать долларов за превосходный обед. Кроме того, ты испачкаешь ковер. Я не переношу грязи.

К моему удивлению, он вяло усмехнулся и спрятал револьвер в карман.

— У тебя крепкие нервы, Лоутон. Не бойся, я пошутил. Я вовсе не хотел убивать тебя.

Я рассердился на себя за свой страх.

— Не люблю таких шуток, — сказал я. — И если ты еще раз попытаешься так подшутить надо мной… Скажи, каким образом ты вошел в квартиру?

Он вздрогнул.

— Я знал, что Уоткинса сегодня нет дома, а мне случайно попался твой ключ…

— Случайно? Никому случайно не может попасться ключ от чужой квартиры! Зачем ты пришел? Если ты хочешь заставить меня драться на дуэли, ты напрасно теряешь время. Я отказываюсь драться. Я уже один раз отделал тебя и второй раз пачкать об тебя руки не хочу.

— Я не для этого пришел, — сказал он, кусая губы. — Мне… мне нужно поговорить с тобой об одном деле, которого никто не должен знать. Это касается моей жизни. Ты прав, ключ попал ко мне не случайно. Он был специально сделан для меня.

Я сел и пристально взглянул на него. Несмотря на трагическую гибель Эштона, мне было жаль Фрина. Он так же, как и я, поскользнулся на дороге жизни и теперь ему очень трудно встать. Я уже поднялся, уже стою на собственных ногах, а он все еще барахтается в пыли.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я.

— Меня прислали сюда, чтобы убить тебя, Лоутон, — сказал он медленно, с расстановкой, выговаривая каждое слово и пристально глядя на меня своими мрачными глазами. — Признайся, что мне ничего не стоило застрелить тебя. Я мог убить тебя, как паршивую собаку…

— Тебя бы поймали и посадили на электрический стул.

— Возможно. Но не в этом дело. Я мог убить тебя и не убил. Я спас тебе жизнь и теперь прошу тебя спасти меня.

— С удовольствием, Фрин, но, к сожалению, это очень трудно. Ты последнее время вел себя так…

— Я не об этом говорю. Я теперь конченый человек, Они убьют меня!

— Дружище…

Он перебил меня страстно, почти истерически.

— Выслушай меня! Верь каждому моему слову! Только прошу тебя, будь серьезен. Ты конченый человек, Лоутон, и я конченый человек. Они убьют меня за то, что я не выполнил их приказа. Они убьют нас, как убили бедного Эштона! Это настоящие дьяволы! Они не остановятся ни перед чем! Корби давно уже подозревает меня. Я вижу это по его бескровному лицу, по его мертвым глазам. Он ничего не говорит, но он подозревает меня. Он похож на змею, готовую каждую минуту ужалить! Я не в состоянии больше выносить всю эту тяжесть… Ты, верно, думаешь, что я сошел сума? Еще не сошел, но скоро сойду!

Он закрыл лицо руками и опустился на стул. У него был разбитый, измученный вид.

Я заставил его выпить немного виски.

— Ты здесь в полной безопасности, — сказал я. — Я знаю, что ты не сумасшедший. Я слыхал о «Черных Фигурах».

Он выронил стакан из рук и дико взглянул на меня, испуганный и изумленный.

— Ты слыхал о «Черных Фигурах»! Как? Где?

— Это неважно. Я знаю, что ты тоже состоишь в этой шайке. Возьми себя в руки и расскажи все, что знаешь. Я никогда не был твоим врагом, Фрин.

— Но я был твоим врагом, — проговорил он. — Я ненавидел тебя, Лоутон. Ненавидел за то, что ты уличил меня в шулерстве, за то, что ты всегда был ко мне справедлив и добр. Я ненавидел тебя и, тем не менее, ты единственный человек, к которому я решаюсь обратиться за помощью. Не правда ли, странно?

— Прежде всего я должен задать один вопрос, — сказал я. — Знал ли ты заранее о том, что они подготавливают убийство Томми Эштона?

— Клянусь всем святым, что ничего не знал об этом! Но у меня были подозрения…

— Я так и думал, что ты ничего не знал. Ведь вы вместе учились в университете. Он столько раз помогал тебе. Но с другой стороны, ведь я видел тебя в «Адмирале» в тот вечер. Зачем ты пришел туда?

— Чтобы повидаться с Раупеллом. Я не знал, что ты и Эштон там. Раупелл по телефону назначил мне свидание у «Адмирала». Я даже не знал, что Эштон собирается ехать в Филадельфию. Клянусь, Лоутон!

— В таком случае, я помогу тебе, — сказал я. — Ты хорошо сделал, что пришел ко мне. Я уже давно знаю, что «Черные Фигуры» подозревают тебя и следят за тобой. Остерегайся Корби! Ему и мне было поручено следить за каждым твоим шагом.

— Тебе!

Лицо его побледнело, и он снова выхватил револьвер.

Я вырвал револьвер у него из рук и усадил его на стул.

— Успокойся, Фрин, я не состою в этой шайке, и ты напрасно думаешь, что попался в ловушку.

— Ты меня ужасно напугал, — проговорил он, вытирая лицо носовым платком. — Я не знаю большинства наших членов. Как же тебе могли поручить следить за мной, если ты не принадлежишь к числу «Черных»?

— Это я объясню тебе после. Прежде всего я хочу выслушать все, что ты знаешь об этой шайке. Можешь вполне на меня положиться. Как ты связался с ними?

— И сам не знаю, — хмуро ответил он. — Последние несколько месяцев я жил, как в кошмаре. Во всем, конечно, виноват я сам. Мне страшно нужны были деньги, и я попал в лапы Говарда Раупелла. Ты не знаешь настоящего Раупелла, Лоутон!

Он испуганно оглянулся и умолк.

— Знаю, — сказал я. — Он ведь тоже один из «Черных», не правда ли?

— Да, хотя я не понимаю, как ты мог догадаться. Это он заставил меня подделать вексель на двадцать тысяч долларов. Из этих денег большая часть досталась Раупеллу или, вернее, попала в казну к «Черным». Конечно, я сначала ровно ничего не знал. Они были слишком умны для того, чтобы посвятить меня в свои тайны. Если бы я что-нибудь разболтал, они бы прикончили меня…

— Расскажи все, что знаешь об организации этого тайного общества.

— Очень мало. Я еще не посвящен в члены. Всякий, кто хочет попасть в это общество, должен пройти долгое испытание. Я представления не имел о том, что это за люди. Только теперь, в самое последнее время, я стал кое о чем догадываться.

— А зачем они называют себя именами шахматных фигур? Зачем переписываются с помощью шахматных знаков?

— Не могу объяснить. Теперь вошли в моду тресты, и они просто своеобразный трест. Если не ошибаюсь, они устраивают регулярные собрания своих членов в Филадельфии, куда каждый является загримированный под ту шахматную фигуру, которую он представляет. Я не имею права присутствовать на этих собраниях и не знаю, где они происходят…

Фрин подтвердил предположение Блэнта. Каждая Пешка подчинена какой-нибудь крупной фигуре. Если Пешка усердно совершает поручаемые ей действия, она получает повышение. Вся грязная работа возлагается на Пешек. Крупные фигуры только распоряжаются. Доходы от преступлений поступают в казначейство общества.

— Я не знаю общего числа членов, — продолжал Фрин. — Но, во всяком случае, их больше шестнадцати, потому что у них много «испытуемых», вроде меня. В каждом большом городе находится крупная Фигура, одна Пешка и один «Испытуемый». Например, в Нью-Йорке работают Говард Раупелл — Офицер, Корби — Пешка, и я — «испытуемый». Из остальных членов я знаю одного только Джойса. Да и то лишь с твоих слов я узнал, что он «Черный». Так, ты говоришь, ему было поручено следить за мной?

— Да.

И я вкратце рассказал ему о встрече с Джойсом во время службы у Варни и о моих приключениях в Филадельфии.

— Ничего не слышал об этом! — воскликнул Фрин. — Раупелл никогда не говорил мне, что они подозревают тебя. Должно быть, он мне не доверял. Что ж, он был прав! Он знал меня лучше, чем я сам. Но, может быть, люди, напавшие на тебя в Филадельфии, были обыкновенные грабители? Ты уверен, что тебя кто-то толкнул под трамвай?

— Совершенно! Я знал, что я отмеченный человек, гораздо раньше, чем ты сказал мне об этом. И уже привык к этому. Сегодня вечером они произвели третье покушение на мою жизнь.

— Сегодня вечером? Ты хочешь сказать, что они прислали меня сюда…

— Нет. Я был в Клермонте…

И я рассказал ему о нападении на автомобиль Брэнды Джелетт.

— Джойс, очевидно, сообщил из Клермонта по телефону о том, что я удрал от охраняющего меня агента, и получил приказ повезти меня обратно по темному безлюдному переулку. Это было для меня хорошим уроком. Теперь я всегда буду слушать Блэнта… Видишь ли, «Черными» занимается теперь агентство Блэнта, и меня пасут, как овцу.

— Агентство Блэнта! — со страхом воскликнул Фрин. — Теперь я все понимаю! Они подозревают, что ты выдал их Блэнту! Я ничего не знал об этом. Я негодяй. Лоутон, но я никогда не покушался на твою жизнь. Правда, я хотел убрать тебя со своей дороги, но не потому, что ты враг «Черных», а потому, что я ненавидел тебя. Скажи, ведь ты отказался драться со мной, так как боялся, что Раупелл поможет мне убить тебя? Ты думал, что мы сговорились?

— Я давно уже предполагал, что Раупелл имеет какое-то отношение к «Черным». А в этот вечер он немного переиграл.

— Ты не дурак, Лоутон. Я хорошо знаю Раупелла и, тем не менее, не догадывался, что он ведет двойную игру. Он говорил мне, что ненавидит тебя за то, что ты прошлой зимой отбил у него одну женщину… шведскую танцовщицу… Нельсон…

— Я не знаком с Сельмой Нельсон.

— Он играл на моей ревности! — продолжал Фрин. — Он знал, что я влюблен в мисс Джелетт. Я понимаю, что мне ничего от нее не добиться. Она любит тебя.

— Ошибаешься! Ни одна женщина не согласится выйти за человека с таким наследством, как у меня.

— С таким наследством? С миллионом долларов? Ты не прав, большинство из них ничего не имело бы против твоего наследства!

— Я не о долларах.

— Как бы то ни было, — грустно продолжал он, — я больше тебе не соперник. Раупелл играл на моей ревности и уговорил меня вызвать тебя на дуэль. Я боялся его… И теперь боюсь. Он заставил меня прийти сюда. Он сказал, что если я не послушаюсь его приказания, то буду «взят». Я должен был либо застрелить тебя, либо распрощаться с собственной жизнью. Эта мысль чуть не свела меня с ума, Лоутон.

— Вполне тебя понимаю.

— И я решил, — продолжал Фрин, — прийти к тебе, притворившись, что выполняю приказание Раупелла, и во всем признаться. Теперь они меня убьют…

Он был бледен, как полотно.

— Я конченый человек. Если я даже уйду от их мести, меня упрячут в тюрьму. Блэнт не знает пощады!

— Блэнт будет на твоей стороне. Кстати, не знаешь ли случайно, кто в этой шайке именует себя Черным Королем?

Фрин как-то странно взглянул на меня.

— Черный Король — это Теодор Варни.

17

В течение нескольких минут я не мог произнести ни слова. Я давно уже подозревал Теодора Варни. Но так не хотелось, чтобы эти подозрения подтвердились…

— Это невозможно! — воскликнул я наконец. — Мы исследовали биографию и родословную Варни чуть ли не до Адама. И не нашли в его жизни ничего подозрительного!

Фрин ухмыльнулся.

— Это ты исследовал его биографию?

— И я, и Блэнт.

— Значит, Блэнт многое скрыл от тебя. Обычно сыщики ничего не объясняют своим клиентам, пока не поймают преступников.

— Вполне возможно. Но почему же, в таком случае, я получал зашифрованные послания от Короля из Филадельфии, если Варни находился в Си-Брайте? Зачем ему нужно было устроить Джойса у себя шофером? И почему Варни писал сам о себе: «Варни пошел на вторую?». Я не вижу в этом никакого смысла. Это нелогично!

— Напротив, — сказал Фрин. — Оба зашифрованных послания были присланы тебе для того, чтобы сбить с толку. Почему ты решил, что первое послание получено из Филадельфии? Разве там был обратный адрес?

— Нет, но на конверте был штемпель филадельфийского почтового отделения.

— А разве они не могли сунуть письмо в какой-нибудь старый конверт, действительно полученный из Филадельфии? А второе послание «потеряли» исключительно для того, чтобы ты нашел его. Это была ловушка, уверяю тебя! Они хотели посмотреть, что ты станешь делать, много ли ты знаешь. Ведь, судя по твоим словам, они в течение целой недели были осведомлены, что ты самозванец.

— Да, конечно! — заметил я.

— А Джойс, выписавшись из больницы, просто вернулся к своему хозяину. Твоя теория о том, что будто бы Жюля спаивали, ни на чем не основана. Он мог пить и по собственной воле. Джойс, по-моему, был послан к мистеру Фромстаду для совершения какого-нибудь преступления и, сделав свое дело, вернулся назад к хозяину. А мистер Фромстад — одна из многочисленных жертв «Черных Фигур».

— Признаться, это не приходило мне в голову!

— Конечно, мне ничего не известно, — продолжал Фрин. — Фромстад, может быть, тоже «Черный». Я знаю только одно: Варни — Король. Я могу это доказать с такой же точностью, как и то, что Раупелл — Офицер, но ты понимаешь, что это означает? Ведь позор ляжет и на Бренду Джелетт! Она, конечно, ни о чем не догадывается. Мне ужасно жаль ее! Я не выдавал до сих пор этих преступников полиции не только из страха за свою шкуру, но и из жалости к ней. Теперь все зависит от тебя, Лоутон. Ты не можешь погубить Варни, не погубив его племянницу. Может быть, ты уже раздумал продолжать борьбу с «Черными»? Что ж, как хочешь. Но имей в виду, что Варни у меня в руках. В моем письменном столе лежат неопровержимые доказательства того, что он Черный Король.

— Мисс Джелетт не имеет никакого отношения к этой шайке бандитов, — сказал я. — Я буду продолжать с ними борьбу, кто бы ни стоял во главе! Но поверю в виновность Варни лишь тогда, когда собственными глазами увижу твои доказательства. Послушай, Фрин, — прибавил я, глядя ему прямо в лицо, — если ты врешь, я тебе никогда не прощу!

Он устало пожал плечами.

— Зачем мне врать? Я пришел за твоей помощью и говорю правду. Я не желаю зла Брэнде Джелетт. И давно мог бы разоблачить ее дядю, если бы не было жаль эту славную девушку. Но неужели ты сам не имел никаких подозрений относительно Варни? Как же ты объяснишь то, что и я, и Джойс, и Корби жили в Си-Брайте?

— Вначале я подозревал его, но потом решил, что он — ваша жертва, что вы хотите его ограбить и убить. Блэнт не мог найти никакой связи между ним и вашим преступным трестом. Подлинны ли факты, которые находятся у тебя в руках? Какие у тебя есть доказательства?

— Он дьявольски хитер… Я не удивляюсь, что ты ни в чем не подозревал его. Я сам до последнего времени не догадывался, что он Черный Король. А ведь я знаю его лучше и дольше, чем ты. Мои родные знакомы с ним лет десять. Мы каждое лето жили вместе на даче.

— Какие же у тебя доказательства?

— У меня есть данные не только о Варни, но и о Раупелле. Вся переписка между Королем и Офицером проходила через мои руки. В этой переписке они оговаривали убийство Эштона. Я был настолько догадлив, что сфотографировал эти письма. Часть из них написана почерком Варни, а часть — почерком Раупелла. По-моему, это вполне достаточные доказательства.

Внезапно зазвонил телефон. Я взял трубку и услышал голос Блэнта.

— Алло! Это вы мистер Лоутон? — сказал Блэнт. — Говорит Блэнт… Да, все в порядке. Нас никто не слышит. Я в Вальдорфе. Через десять минут за вами заедут мои люди и привезут вас сюда. Можете вы уйти из дому так, чтобы Наст не заметил вашего ухода?

— Да. Я спущусь во двор через черный ход и выйду на боковую улицу, но…

— Подождите. Выслушайте меня до конца. Автомобиль будет ждать вас у входа во двор. Я хочу, чтобы Наст не заметил вашего отъезда. За ним наблюдают. Если он решит, что вас нет дома, «Черные» тоже догадаются об этом. Поняли? Привезете с собой Фрина…

— Черт! Как вы узнали…

— Мимо вашего окна пролетала маленькая птичка, подслушала и рассказала мне, — продолжал он. — «Черные» в наших руках. Скажите Фрину, что это его последний шанс выйти сухим из воды. Если он не приедет сюда и не обличит «Черного Короля», я упрячу его в тюрьму. Ну, мы скоро увидимся…

И он повесил трубку.

— «Шепелявый Джимми»? — спросил Фрин.

Он был бледен, как полотно. Голос его дрожал.

— Что он говорил обо мне?

Я передал ему весь разговор.

— Вот видишь, он все скрывал от тебя, — сказал Фрин, перепуганно вытаращив глаза. — Он боялся, что ты станешь заступаться за Варни. Ведь ты не погубишь меня, Лоутон? Я все рассказал тебе по своей собственной воле…

Мне был гадок этот подленький человечишко, но я не сказал ничего. Я не мог винить его за то, что он пытался спасти свою шкуру. Конечно, ему выгоднее предстать перед судом в качестве свидетеля, в качестве спасителя моей жизни, чем в качестве сообщника преступников.

Разговор с Блэнтом окончательно сбил меня с толку. Я рассердился на Блэнта за то, что он предпочел утаить от меня свои открытия, но, вспомнив, сколько раз я легкомысленно нарушал его инструкции, я простил его. Так значит, Фрин был прав, говоря, что Варни — «Черный Король»! Я до последней минуты думал, что это неправда. Но теперь… Блэнт находился в Вальдорфе, а в Вальдорфе живет Варни…

— Можно мне выпить рюмку бренди? — спросил Фрин. — Нам предстоит душераздирающая сцена. Я бы на твоем месте не ехал.

— Я не могу не ехать. Я там необходим.

— Ты благоразумно употребил свои деньги, Лоутон. Мисс Джелетт будет благодарна по гроб жизни.

— Помолчи! Ты едешь?

Он вынул револьвер и положил на стул.

— Возьми на память, Лоутон. Не забудь, что я мог убить тебя.

Я всегда подозревал, что он трус. Теперь, несмотря на свою жалость к нему, я не мог смотреть на него без гадливости. Он находился в состоянии крайнего испуга.

Мне уже не раз приходилось выходить через черный ход, так как я постоянно стремился избавиться от Наста.

— Хорошо, что мы выйдем через двор, — сказал Фрин, спускаясь по лестнице и вытирая свой вспотевший лоб. — У парадного нас поджидают «Черные». Умная голова — этот Блэнт!

Во дворе было пусто. Мы никем не замеченные вышли в переулок. Такси уже ждало нас. К нам выскочило несколько человек.

— Мистер Лоутон? — спросил один из них, подходя ко мне. — Да, сэр, я представитель агентства Блэнта. В Вальдорф, — сказал он, обращаясь к шоферу. — Едем!

Фрин и я в сопровождении двух агентов Блэнта сели в автомобиль.

Вдруг я получил страшный удар по голове, но тут же опомнился и нанес серию ответных…

— Держите, держите его! — вопил Фрин. — Он живуч и крепок, как бык!

Кто-то зажал мою голову и сунул под нос тряпку, пропитанную какой-то жидкостью…

18

Порой одни и те же сны снятся человеку по нескольку раз. Мне приснился Корби в виде Черного Офицера, пытающегося утопить меня в горшке с молоком. Я вздрогнул и проснулся. Рядом действительно сидел Корби и глядел мне в лицо своими бледными, безжизненными глазами. У него появилась маленькая белокурая бородка, нисколько не украшавшая его. Бородка эта была, несомненно, настоящая, потому что искусственным образом невозможно создать таких бесцветных волос.

Я лежал связанный на диване. Тело ныло и болело, как будто я весь превратился в один огромный гниющий зуб. От хлороформа я чувствовал тошноту. Но еще больше меня тошнило от сознания своей собственной глупости, и я внутренне стонал, думая о том, что скажет Блэнт. А ведь я так гордился своим умом и своей проницательностью…

Я с удовлетворением заметил, что правый глаз Корби был украшен огромным синяком, что весь его огромный лоб был покрыт множеством пластырей. Очевидно, он тоже находился в числе тех людей, которые напали на меня в автомобиле.

Он сидел за маленьким столиком, ел швейцарский сыр и пил молоко. На середину комнаты выбежала мышка, привлеченная запахом сыра. Ее сверкающие глазки были жадно устремлены прямо в рот моему тюремщику. Я решил не выходить из себя и сдержать свою злость.

— Здравствуйте, Корби, — сказал я. — Долго вы еще будете смотреть на меня? Ну, скажите, что вы рады меня видеть. Не стесняйтесь! У вас превосходный вид. Что с вашим глазом?

Его тонкие губы скривились в улыбку.

— Вы хороший боец и очень умный человек, мистер Лоутон, — сказал он так бесстрастно, как будто говорил о погоде. — Жаль, что такие крепкие кости, сильные мускулы и такие способные мозги достанутся на обед червям.

— Это общая судьба всех нас, за исключением тех, которые достанутся не червям, а рыбам. Но почему вы сразу не отдали меня червям? Почему притащили меня сюда?

— Приказ есть приказ, мистер Лоутон, и я не вправе его ослушаться. Но за червей не беспокойтесь, они будут сыты.

— Что поделаешь, Корби! Впрочем, я не имею ни малейшего желания присутствовать на банкете червей. Давайте лучше поговорим о деле, как умные люди. Насколько я понимаю, ваша мелодраматическая труппа отъявленных негодяев гонится только за деньгами. Что ж, вспомните о моем состоянии и назовите цифру. Для начала я предлагаю вам десять тысяч за то, что вы развяжете веревки и откроете окошко.

— Подкуп? Фи, мистер Лоутон, — сказал он, поморщившись.

Потом вынул из кармана складной нож и стал внимательно рассматривать его лезвие.

— Вы чуть не поссорили меня с «фигурами» в Си-Брайте, — сказал он спокойно. — Есть такие вещи, которые нельзя купить за деньги, мистер Лоутон. Я с удовольствием думаю о том, что вас скоро прикончат.

Злобный огонек мелькнул в его мертвых глазах. Он оглянулся и стал точить нож о подошву своего сапога.

— Бросьте нож! — крикнул я и рассердился на самого себя за внезапную трусость. — Вы все сумасшедшие…

Дверь отворилась и в комнату вошел Раупелл. Корби отдал ему честь, словно деревянный солдатик, и вышел вон. Раупелл пододвинул стул к дивану и сел. Его мягкие глаза сверкали, предвкушая удовольствие.

— Не ждал, что такой умный человек, как ты, может легкомысленно попасть впросак. Мне жаль тебя, Лоутон. Но ты сам во всем виноват. Никто не просил вмешиваться в дело, которое тебя не касается.

— Дай мне поговорить с Фрином, — сказал я. — Я ему покажу!

— Ты не должен сердиться на него, Лоутон. Ты просил его рассказать тебе о «Черных Фигурах», и он рассказал все, что мог. Многое из того, что он тебе говорил — правда. Если бы он врал, ты бы ему не поверил. Он подготовил тебя к телефонному звонку «Шепелявого Джимми». Этот знаменитый сыщик вовсе не так умен и тонок, как ты думаешь. Неужели тебе ни разу не пришло в голову, что подделать шепелявый голос, да еще по телефону, самая простая вещь на свете!

Трудно было решить, кто из них гаже — Корби, методически оттачивающий нож о подошву башмака, или этот Фальстаф, глядящий на меня, масляно улыбаясь и выпятив вперед необъятное брюхо.

— Нам нелегко было устроить весь этот спектакль, — продолжал он. — Ведь мы должны были надуть такого умного человека, как ты. Должен признаться, что ты доставил нам множество хлопот. До самой поездки в Клермонт тебя отлично охраняли. Ни одна попытка убить тебя не удавалась. Наконец, мы решили поймать льва в его собственной берлоге. Мы подозревали, что ты вступил в связь с агентством Блэнта, но ничего не знали наверняка. Мы узнали обо всем, только когда ты совершенно добровольно все рассказал. Это был честный обмен сведениями, задушевный разговор с раскаявшимся грешником.

— Не смейся, Раупелл. Я сам вижу, каким я был ослом. Рассказывая анекдоты, ты всегда портишь их тем, что слишком громко смеешься.

Даже теперь это мое замечание задело его. Анекдоты были его единственным слабым местом. Если бы его назвали подлецом, он бы даже не поморщился, но репутацией хорошего рассказчика анекдотов дорожил больше всего на свете.

— Да, ты свалял дурака, Лоутон, — злобно сказал он. — Самый большой дурак это тот, который считает себя умным. Ты сам во всем виноват. Мы тебя не трогали, и ты нас не трогай! У нас все поставлено на деловую ногу, и мы не хотим терпеть убытки и подвергать себя опасности из-за праздного любопытства какого-то идиота. Мы не причинили тебе никакого зла, зачем же ты решил отнять у нас кусок хлеба?

— Что вы сделаете со мной? — спросил я.

— Узнаешь в свое время. Твой деньги очень нам пригодятся. Тебе придется посадить на цепь эту собаку Блэнта и подписать несколько чеков.

— Вы не получите от меня ни пенса!

— Это мы еще увидим. Ты должен понять, в каком положении находишься, Лоутон. Мы нарочно выбрали ночь, когда твоего слуги не было дома. Позаботились, чтобы во дворе тебя никто не встретил. Если тебя сейчас здесь разорвут на клочки, об этом никто не узнает. Пошли мистеру Блэнту чек за его верную службу и напиши ему, что ты инкогнито уехал из города и хочешь отдохнуть.

— Ни за что! Ты, по обыкновению, переигрываешь, Раупелл. Даже, если Блэнт перестанет гоняться за вами, вас поймает полиция, распоряжаться которой я не властен. Полиция трех штатов разыскивает вас. Если я исчезну, вас накроют.

— Ты не умеешь лгать, — сказал он, благодушно улыбаясь. — Полиция не верит в наше существование. Да и Блэнт ни за что не согласится поделиться своими знаниями с полицейскими. Он хочет, чтобы вся слава досталась ему одному. Частные агентства и полиция всегда на ножах друг с другом. Нет, ты должен понять свое положение, Лоутон, и не ухудшать его понапрасну. Если согласишься на наши условия, мы оставим тебе жизнь. Все равно, рано или поздно, ты сделаешь все, что мы потребуем. Я повторяю: у нас все поставлено на деловую ногу, и мы не желаем терпеть убытков.

— Я могу вынести любые мучения, кроме выслушивания твоих анекдотов. Что ты скажешь, если я попрошу ослабить веревки и дать мне стакан воды?

— Очень жаль, Лоутон, но я вынужден ответить отказом. Ты не получишь ни пищи, ни воды, пока не согласишься на наши условия. А за веревки ты должен великодушно простить нас: мы не припасли подходящей тюрьмы и должны держать тебя связанным. Тебя будет сторожить Корби. Попытки к бегству не принесут никакой пользы и только ухудшат твое положение. Корби имеет особые причины ненавидеть тебя и не даст убежать. Ну, до скорого свидания, — прибавил он, шепелявя и подражая голосу Блэнта.

— Подожди, — сказал я. — Ты должен ответить мне на один вопрос. Правда ли, что Варни — глава вашего треста, или это просто блеф?

— Ты познакомишься с Черным Королем в свое время, — сказал он.

Раупелл вышел, но Корби не появлялся. Я собрал все силы и попытался разорвать веревки. Но и Самсон не справился бы с ними, так крепко я был связан. Если бы мне удалось развязать их, я без труда удрал бы отсюда, потому что окошко было приоткрыто. Они действительно не успели подготовить мне подходящую тюрьму, и я был водворен в какой-то пустой деревянный дом.

Я почувствовал себя совершенно беспомощным. Несмотря на то, что я человек не слабый, я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. В разных романах мне не раз приходилось читать об удивительных героях, которым удавалось бежать из самых невероятных положений. Они перерезали веревки осколками разбитого стекла или пережигали их пламенем свечи. Но у меня под рукой не было ни битого стекла, ни свечи. Комната, в которой я находился, освещалась тусклой электрической лампочкой, прикрепленной к потолку.

И вдруг мне пришла в голову блестящая мысль. Я вспомнил о голодной и пронырливой мышке, жадно следившей за тем, как Корби ел сыр. Теперь она в сопровождении нескольких других родственников забралась на стол и тщательно обнюхала каждую щель.

Взгляд мой упал на кусочек сыра, оброненный Корби на пол. Этот кусочек лежал возле самого дивана. Мыши приближались к нему. Но я не хотел отдавать им своей добычи. Я вскрикнул, и они разбежались. Тогда я с величайшим трудом зубами поднял этот кусочек сыра с пола. Сделать это было необыкновенно трудно. Атлетам, любящим заниматься спортом на дому, рекомендую изредка проделывать подобные упражнения. Но толстяков предупреждаю, что, подымая с пола сыр зубами, они рискуют умереть от разрыва сердца.

Теперь мне оставалось натереть этим сыром веревки, стягивающие мои руки и ноги. Теплота моего тела сделает остальное. Это было совершенно непосильное упражнение, но я выполнил его, потому что в нем заключалась моя единственная надежда. Раупелл, несомненно, лгал, говоря, что я получу свободу, если соглашусь на их условия. Они используют меня, а потом прикончат. Им слишком опасно оставлять меня в живых.

Едва я успел натереть веревки сыром, как дверь скрипнула и отворилась.

Но в комнату вошел не Корби, а Фрин. Он, словно гигантский краб, сел на край моего дивана и с любопытством взглянул на меня. Лицо его было искажено ненавистью и стыдом. Да, он был так чувствителен, что стыдился своего поступка, хотя, конечно, и пальцем не шевельнул бы, чтобы освободить меня. Но тем не менее он принялся извиняться и оправдываться.

— Мне не оставалось сделать ничего другого, — бормотал он. — Я говорил тебе, что один из нас должен лишиться жизни. Они убили бы меня, если бы я не предал тебя. Наконец-то ты получишь по заслугам! Я много тебе должен и теперь расплачусь с тобой. А когда ты сгниешь, я женюсь на Брэнде Джелетт. Я женюсь на ней, слышишь? Она будет рада пойти за меня! Я отплачу тебе за все, что ты мне сделал, за все, что ты обо мне говорил…

— Ради бога, Фрин, не надо истерики. Я хорошо понимаю, что ты пытаешься оправдаться. Ведь даже Иуда оправдывался. Я никогда не подозревал, что ты такой искусный и крупный подлец. Ты поступил со мной, как великий мастер своего дела. Особенно хороша была сцена с револьвером. Я струсил, как ребенок. Теперь я понимаю, что ты, конечно, ни за что не посмел бы выстрелить. У тебя не хватило бы храбрости… И довольно слов. Ты отлично сработал. Ведь прекрасный закат или прекрасный бриллиант не нуждается в объяснениях. Они выше всяких комментариев.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь, — сказал он, и губы у него задрожали. — Но всякий на моем месте поступил бы точно так же.

У меня не было желания продолжать этот бессмысленный разговор. Я знал, что взывать к благородству Фрина бесполезно.

Он стоял надо мной и без умолку выкрикивал ругательства, лишая тем меня моей единственной возможности спастись. Если бы мне удалось выпроводить его из комнаты раньше, чем придет Корби, повторилась бы басня о льве и мышке. Впрочем, признаться, я совсем не чувствовал себя львом. Я закрыл глаза и решил не обращать на Фрина никакого внимания. Он принялся еще громче ругать меня, но эта ругань не принесла ему никакого удовлетворения. Наконец, он утратил остатки самообладания и ударил меня по лицу. Я даже не повел бровью, и это еще больше взбесило его.

— Мы еще поговорим с тобой! — сказал он, уходя. — Ты будешь ползать на брюхе по полу и умолять меня о пощаде!

Едва дверь закрылась, как на меня вскочили мыши. Очевидно, весть о бесплатном завтраке облетела все подполье. Их было не меньше дюжины, самых разных величин и возрастов. Они были удивительно смелы. Должно быть, в этом доме им нечего было есть.

Я лежал спокойно, едва смея дышать. Они бегали по моему телу, как будто я был неодушевленный предмет. Я вспомнил о судьбе епископа Гаттона и обрадовался, что имею дело с мышами, а не с крысами. Крысы чересчур прожорливы и не смогли бы определить, где кончается сыр и где начинаюсь я. А, может быть, крысы и не едят сыр? Я ужасный невежда в зоологии и притом никогда не любил ни крыс, ни мышей. Мальчиком даже при виде ручной мышки я приходил в ужас и вскакивал на стул. А теперь я вынужден был терпеть целую дюжину мышей, которые дерзко бегали по моим плечам, по затылку, по лицу и даже забирались в рукава. Это было сомнительное удовольствие.

— Грызите, грызите, голодные попрошайки! — думал я. — Ваше обжорство спасет меня. Кушайте, кушайте, твари!

Но, увы, дверь внезапно скрипнула и мои маленькие спасательницы мигом исчезли. В комнату вошел Раупелл в сопровождении какого-то человека. Они оба подошли к дивану.

— Разреши мне представить тебе его величество Черного Короля, — сказал Раупелл, отвешивая низкий поклон, как полагается истинному царедворцу. — Если не ошибаюсь, вы уже встречались…

Передо мной стоял Тим Скаллон.

19

Я был разочарован. Я ожидал, что во главе этого преступного треста стоит человек тонкий, умный, по внешности которого можно догадаться о его могучем интеллекте, я ожидал встретить острый стальной клинок, а увидел дубину.

Я догадывался, что Черный Король — не Варни. Фрин обманул меня. И все же Варни мне казался более подходящим для роли Короля, чем этот грузный туповатый человек. Но, очевидно, всякому поистине опасному оружию надлежит иметь безобиднейший и безопаснейший вид.

Я вспомнил, что десять лет назад в Филадельфии о Скаллоне говорили, как о мерзавце. Но что он натворил, я припомнить не мог. Он имел все недостатки и ни одного достоинства среднего провинциального политикана.

Добродушная улыбка служила ему, так же как и Раупеллу, только маской. Я не мог не вздрогнуть, вспомнив, что, приехав в Филадельфию, из всех окружавших меня там людей выбрал именно Скаллона, чтобы узнать правду о Фромстаде и Варни. Когда я рассказал об этой моей встрече Блэнту, он заявил, что я удивительно тонкий знаток человеческого характера. Какая ирония! Блэнту, несомненно, отлично было известно, что из себя представляет Скаллон! Да, я показал себя великолепным знатоком человеческих душ! Поверил даже Арнольду Фрину! Я смотрел сейчас на Скаллона, грузного, злого кабана с отвислыми щеками, и удивлялся своей глупости.

Он был одет шикарно и пышно. На волосатых пальцах перстни с бриллиантами, воротник тоже был украшен огромной бриллиантовой запонкой. Черная сигара злобно торчала в углу его рта. Да, не стальной клинок, а сучковатая дубина.

Вряд ли Тим Скаллон был способен самостоятельно изобрести тайный шифр. Но на то, чтобы командовать «Черными Фигурами», у него, конечно, хватало ума. Он был Черный Король, Хозяин, Великий Слон, услышав рев которого затихают все мелкие зверюги.

— Бон суар, как говорят французы, — обратился он ко мне. — Вы сильно похудели за то время, что мы с вами не виделись. Как вам нравится ваше новое помещение?

— Ничего. Общество значительно хуже.

— Если не ошибаюсь, вы говорили мне в тот раз, что работаете в сыскном бюро и что вас прислал ко мне старый друг Билль Харриган. Как я хохотал! Вообразить только, что Билль присылает вас ко мне, чтобы расспросить меня о старом Варни! Какой вы оригинал!

Он громко расхохотался.

— Вы бездарный сыщик, вот что я вам скажу, — прибавил он.

— Я ошибся, Скаллон, что поделаешь. Никогда не думал, что вы и в самом деле такой мерзавец. Теперь я многому научился.

— Научишься еще большему! — ответил он с внезапной яростью. — Ты научишься не соваться в чужие дела, скотина! Понятно?

— Вполне.

— Я знаю вас, реформаторов и филантропов! Ты падаль! Грязная, вонючая падаль! Ты собирался отправить нас на виселицу из любви к сильным ощущениям. А на виселице нет такого крюка, который не покраснел бы от стыда, если бы на нем пришлось вешать тебя!

— Я весьма польщен тем, что вы называете меня реформатором и филантропом, Скаллон. Меня никогда еще так не называли.

— И ты посмел употребить свои грязные деньги на борьбу со мной! — рычал он.

— Я имею право защищаться. Вы первые начали этот спектакль. Ведь это вам я должен быть благодарен за то, что случилось в Филадельфии.

— Нет, ты первый начал! Ты сунул свой нос не в свое дело. Тебя не трогали, и ты не должен был никого трогать! Теперь ты зашел слишком далеко. Ты начал, а я закончу…

Он замолчал, вынул изо рта сигару и направил ее на меня, как ствол револьвера.

— У меня есть старые счеты с той паршивой ищейкой, которую ты нанял себе в услужение. Мы с ним воюем уже целых десять лет. Теперь ты должен помочь нам затащить его сюда. Понятно?

— А если я не помогу?

— Нет, ты поможешь. Ты будешь приманкой в нашей мышеловке. Ты напишешь ему милое письмецо, в котором попросишь его немедленно же явиться сюда!

— Я не напишу, мистер Скаллон.

— А я говорю — напишешь! Я люблю доводить дело до конца. И если я приказываю, ты должен повиноваться! Понятно? Если не понимаешь, я заставлю понимать!

Он резко дунул на свою сигару и белый пепел свалился на пол, обнажив огненно-красный конец. Этим концом он коснулся моей щеки.

— В следующий раз я ткну сигару тебе в глаз, — сказал он, когда я слегка вскрикнул от боли. — Я испорчу твою красоту, сынок, сделаю еще безобразнее. Ну, я пока ухожу, а ты подумай здесь на досуге обо всем, что я сказал. У меня есть и другая рыба, которую нужно зажарить. Надеюсь, что при следующей нашей встрече ты будешь сговорчивее. Понятно? Мне некогда спорить с тобой. Ты сделаешь так, как я тебе приказал, или я превращу твои гляделки в пепельницы! Бон суар, как говорят французы.

К несчастью, едва Скаллон и Раупелл удалились, в комнату вошел Корби. Он, по-видимому, не имел ни малейшего желания ложиться спать, хотя возле окна стояла походная военная койка. Если он не уснет, мне не удрать отсюда.

С тех пор, как я уехал из Клермонта, произошло столько событий, что мне казалось, будто уже очень поздно. Но я ошибался, был еще вечер. Корби достал книгу. Я подумал, что глаза его скоро устанут, и он заснет. Чтобы вызвать в нем сонливость, я принялся энергично зевать. Всем известно, что зевота заразительна. Но на него она не подействовала.

— Распустите немного веревки и дайте мне поспать, — попросил я наконец. — Или, может быть, вы не хотите, чтобы я спал?

— Спите, — сказал он, — если вы в состоянии уснуть. Я не стану мешать. Вы читали «Убийство на улице Морг», мистер Лоутон? Удивительно интересная книга!

— Великолепная! А вы читали «Сорок ведер крови»? Непременно прочтите, она вам страшно понравится. Вы знакомы с Эдгаром По?

— Он умер, прежде чем я успел родиться. Сколько мне, по-вашему, лет?

— Не знаю. Я думал, что По был знаком с вами, потому что главный герой книжки, которую вы читаете, очень похож на вас.

— Вы говорите об обезьяне? Стыдитесь, Лоутон, какой вы грубый!

— Так докажите мне, что вы не обезьяна. Какой смысл в этой идиотской мелодраме? Что она вам даст? Давайте поговорим, как здравомыслящие люди. Назовите вашу цену, и я даю вам честное слово…

— Это бесполезно, Лоутон. Есть вещи, которые нельзя купить за деньги. Я не желаю с вами разговаривать. Вы дурной человек, сэр.

И он снова углубился в чтение.

Внезапно я услышал шум мотора. Ночь была теплая, окошко открыто настежь. Корби высунул голову на улицу. С какой легкостью я бы выбросил его туда, если бы не был связан! Где-то внизу скрипнула дверь. Я услышал гул голосов, и снова все смолкло. Очевидно, привезли ту, другую рыбу, о которой говорил Скаллон…

Корби уселся на стул и снова взял книгу.

— Вас, конечно, интересует, кого это там привезли, — сказал он.

— Нисколько.

— Вижу, что интересует. Это приехал мистер Варни. Мне было бы жаль не удовлетворить ваше любопытство.

Вдруг я услышал ужасный крик. Гулкое эхо пустого старого дома громко повторило его.

— Мистер Варни прочистил горло, — сказал Корби с полным равнодушием, но в его мертвых глазах блеснул злой огонек. — Должно быть, удалось на мгновение выплюнуть кляп. Потом настанет ваша очередь, мистер Лоутон.

Ужас охватил меня. Этот страдальческий крик долго еще продолжал звенеть в ушах. У меня волосы встали дыбом при одной мысли, что эти негодяи пытают больного старика. Я снова напряг мускулы. И о, чудо! Мыши сделали свое дело…

20

Теперь мне больно даже писать о том, что произошло дальше. Я задумал такой остроумный план бегства и так позорно не сумел воспользоваться им. Почему я сразу же не сделал попытки кинуться на него, связать и заткнуть рот? Ведь тогда я мог бы выскочить в окно и захватить всю банду голыми руками.

Я и сам не знаю, почему это все так случилось. Есть люди которым никогда не везет. Судьба, видимо, не хочет, чтобы я стал героем.

Для того, чтобы понять, что произошло, вы должны знать, как я был связан. Мои ноги были привязаны за моей спиной к локтям, и я лежал изогнутый, как лук, которого стянули крепкой тетивой. Когда тетива лопнула, лук внезапно выпрямился и я упал. Корби кинулся ко мне.

Мои ноги остались связанными. Завязалась борьба. Мне, может быть, и удалось бы одолеть Корби, но в эту минуту дверь отворилась и в комнату вошел Фрин в сопровождении еще какого-то человека, в котором я узнал Джойса. Фрин запрыгал по комнате, суетясь и подавая советы. Но Джойс, как истинный практик, вынул из кармана маленькую черную гирьку и хладнокровно ударил меня по голове. Я потерял сознание…

Очнувшись, я уже лежал на диване, еще крепче связанный, чем раньше. Корби стоял надо мной, внимательно разглядывая разорванную веревку.

— Сыр! — воскликнул он. — Стыдитесь, мистер Лоутон! — Его мертвые глаза смотрели на меня с упреком. — И как это я не заметил мышей! Нет, так не годится! Вы уже во второй раз пытались поссорить меня с «Фигурами»! Это неблагородно! Не понимаю, за что вы меня не любите, мистер Лоутон?

— Не советую тебе переутомляться, Лоутон, — злобно подхихикнул Фрин. — Ночь и без того жаркая. Как бы с тобой не случилось апоплексического удара. Ты слишком неблагоразумен.

— Надеюсь, я не слишком больно ударил вас, сэр? — насмешливо вставил Джойс. — Вам, должно быть, будет приятно узнать, сэр, что я поймал того итальянца, который напал на меня в вашем присутствии. Да, сэр, он арестован. Должно быть, вы уже догадались, сэр, что означает «Варни пошел на вторую»? Я видел, как вы подобрали записку возле веранды. Вы неглупый человек, сэр…

Я не слушал их насмешек. Я ждал, что вот-вот снизу снова донесется ужасающий крик. Присутствие Джойса рассеяло все мои сомнения относительно того, что жертвой этих негодяев был Теодор Варни. А что они сделали с мисс Джелетт? Неужели она тоже здесь? Она никогда не расставалась со своим дядей. Им вряд ли удалось выкрасть его из дому без ее ведома.

— Фрин, — сказал я, — что вы делаете с бедным Варни? Теперь тебе незачем врать мне. Если вам нужны деньги…

Снова раздался ужасающий, леденящий душу крик. Фрин побледнел, но Джойс ухмыльнулся:

— Здорово припекли старого гуся!

Корби кивнул головой, и в глазах у него вспыхнули злые огоньки.

— У него удивительно приятный голос, — сказал он. — Я хотел бы быть внизу. Мы пропускаем такое развлечение!

— Фрин, — закричал я, — умоляю тебя, прекрати это жестокое издевательство! Я не могу говорить с этими скотами, но ведь ты поймешь меня! Неужели в тебе не осталось ничего человеческого? Ты говорил, что я буду молить о пощаде. Ну вот, я умоляю тебя о пощаде. Неужели тебе этого недостаточно? Скажи Скаллону, что я сделаю все, что угодно, заплачу сколько угодно…

— Ты и так заплатишь, — сказал он, улыбаясь. — И, кроме того, я здесь ничем не могу помочь.

— Нет, ты можешь! Тебе не удастся так просто успокоить свою совесть. Ведь ты притворялся другом Варни. Он старик, неизлечимый больной. Пойди вниз и скажи Скаллону, что я отдам ему все мои деньги до последнего пенни…

— Молчи! — бросил он. — Неужели ты думаешь, что Король позволит мне вмешиваться в его дела? Пойдем, Джойс!

И они вдвоем вышли из комнаты.

— Удивительно отзывчивый парень, — сказал Корби, когда Фрин закрыл за собой дверь. — Он немного слезлив, но это пройдет со временем. Из него получится хороший член общества. Он на редкость талантливый актер, неправда ли? Каждый из нас имеет свои таланты…

Он сел на пол возле дивана спиной к окну и углубился в чтение.

Я никак не мог забыть слов Скаллона о том, что он превратит мои глаза в пепельницы. Моя обожженная щека болела. Я знал, что Скаллон — зверь не только на словах.

Я не гожусь в мученики. Мысли мои приняли мрачный оборот. Я с ужасом ждал той минуты, когда наступит моя очередь.

Мне не хотелось выдавать Блэнта этим мерзавцам. Я решил вытерпеть все, что угодно. Но меня не покидало унизительное и подлое предчувствие, что я соглашусь на все условия Скаллона гораздо раньше, чем мои глаза превратятся в пепельницы.

Я прислушивался. Корби тоже. Но криков больше не было. Корби, наконец, зевнул и отложил книгу.

— Должно быть, потерял сознание, — сказал он. — Упрямый старый гусь. Просто удивительно, мистер Лоутон, сколько страданий может выдержать человеческий организм. Вы, например, способны вынести гораздо больше, чем Варни. Вы куда крепче и здоровее его. Но я знаю вас. Такие здоровенные скоты, как вы, начинают орать даже если до них пальцем дотронешься. Впрочем, надеюсь, что вы другого сорта. Ведь вы не разочаруете меня, мистер Лоутон?

— Я никогда еще не встречал такого гнусного подонка, как вы, Корби. Но вы не испугаете меня, уверяю вас. Вы мне надоели.

Он злобно ухмыльнулся и снова погрузился в чтение.

И тут случилось нечто до того странное, что я до сих пор не могу поверить своим глазам. Штора, висевшая над раскрытым окном, внезапно всколыхнулась и я увидел две большие сильные руки. Они медленно потянулись к Корби.

Корби внимательно читал. Я так пристально взглянул на него, что он поднял голову и спросил:

— Что случилось, мистер Лоутон?

— Я никак не могу понять, — сказал я, — почему вы не сделались кинематографическим актером? Вы так прекрасны. Ваши черты необходимо перенести на экран!

Штора опять колыхнулась, и я замолчал, боясь, что голос задрожит и выдаст меня.

— Я не прекраснее, чем вы, — сказал он. — Мы с вами — два сапога пара. Но к утру я буду гораздо красивее вас, Лоутон.

Он внезапно умолк и захрипел, потому что две руки, высунувшиеся из-за шторы, схватили его за горло.

Я никогда еще не видел такой чистой работы. Я человек мстительный, и мне хочется подробнее описать эту сцену. Беспомощность, злоба и страх поочередно появлялись на лице Корби. Он сделал попытку достать из кармана нож, но стал задыхаться, и рука его бессильно повисла.

Наконец он лишился сознания. Тогда вслед за руками в окне показались голова и плечи. Маленький сильный человечек перелез через подоконник и спрыгнул на пол. Он вынул из кармана молоточек и деловито стукнул мистера Корби по голове.

Джимми Блэнт был одет с такой тщательностью, что его можно было принять за великосветского денди, только что вернувшегося из какого-нибудь салона.

— Ну, как вам понравилась эта кинематографическая сцена? — спросил он, улыбаясь. — Право, я еще не видел лучшей постановки! Спасибо вам, Лоутон, за помощь. Надеюсь, они не слишком мучили вас.

— За помощь! — воскликнул я, в то время, когда он разрезал перочинным ножом стягивающие меня веревки. — Ну, нельзя сказать, чтобы я был вам хорошим помощником! Каким образом, черт вас дери…

— Тсс! — шепотом сказал он. — Мы об этом поговорим после. Да, я знаю, там внизу Раупелл, Фрин, Скаллон, Джойс, Варни…

— Так значит, это был Варни! Они пытали его, Блэнт…

— Как жаль. Но, надеюсь, они не успели зайти слишком далеко…

Он подошел к двери и прислушался. Ступеньки лестницы заскрипели. Мы услышали голос Раупелла, потом рев Черного Короля.

— Они идут сюда! — сказал я.

— Отлично! — прошептал Джимми. — Ложитесь на диван. Опутайте ноги веревками. Пусть они думают, что вы связаны.

Я повиновался. Блэнт спокойно связал Корби, сунул ему в рот кляп и затолкал его под диван. Потом прислонился к стене возле двери с расчетом, что когда дверь откроют, она заслонит его.

Пол задрожал под тяжестью двух бегемотов — Черного Короля и его главного офицера. Король был на что-то сердит и злобно ревел зычным голосом:

— Черт! — орал он. — Я заставлю его говорить, даже если мне придется провозиться с ним целый год!

Он распахнул дверь и вошел в комнату в сопровождении Раупелла.

— Куда делся Корби? — спросил Скаллон, обращаясь к своему помощнику. — Это нарушение дисциплины! Почему его здесь нет?

— Не знаю. Я приказал ему сидеть здесь, — удивленно ответил Раупелл. — Он должен быть тут…

Глаза его забегали по всем углам.

— Он должен быть тут! — передразнил Скаллон. — Это твое дело — смотреть за ним!

Он вынул изо рта сигару и заревел во всю глотку:

— Корби!

Дверь скрипнула, и Блэнт вышел на середину комнаты, держа в руке револьвер.

— Руки вверх, Тим! — сказал он. — И ты тоже, Роз! Живо! И без фокусов! Вы меня знаете. Я буду рад избавить суд от излишних расходов.

Эти две горы мяса стояли ко мне спиной, и я был лишен удовольствия видеть, что происходило на их лицах.

Они неохотно подняли руки. Тогда, по приказанию Блэнта, я встал и надел на них наручники. Лицо Раупелла — или Роза, как его назвал Блэнт, — стало багровым. Он теперь казался старше своих лет. Но, должен признаться, что Скаллон проявил удивительное мужество. Этого дикого зверя природа наделила звериной храбростью.

— Мы еще посчитаемся с тобой, Джимми, — сказал он хладнокровно, будто речь шла об игре в биллиард. — Тебе просто повезло. Дуракам — счастье.

— Конечно, — согласился Блэнт. — Мне всегда везет, Тим. Если ты не можешь быть умным, будь счастливым. По-моему, счастливым быть лучше, чем умным.

— Что ты можешь со мной сделать? — заорал Скаллон, приходя в ярость. — Ты можешь только надеть на меня наручники и больше ничего! Ведь если не считать этого осла на диване, у тебя нет никаких доказательств! Тебе ни в чем не удастся меня обвинить! Частным сыщикам не разрешается производить аресты! Я знаю свои права и сумею ими воспользоваться!

— Конечно, конечно, Тим. Я не собираюсь отнимать у тебя твоих прав. Но имей в виду, что здесь со мной находится инспектор полиции Ланниган и полицейский сыщик Брайт. Они сию минуту явятся сюда. На углу стоит полицейский автомобиль, который отвезет вас в тюрьму. Ваш Генеральный Штаб в Филадельфии захвачен уже час тому назад.

— В чем ты можешь меня обвинять? — продолжал Скаллон. — Старые мои похождения уже обросли бородой. Ты подумал об этом?

Но в эту минуту со всех концов дома послышался звон разбиваемых стекол. Потом раздалось несколько револьверных выстрелов и наступила тишина.

— Ты прав, Тим, — сказал Блэнт. — Нам всегда везет.

Проходя через дверь, Скаллон внезапно обернулся, и его жирное лицо исказилось от гнева.

— Мы еще с тобой посчитаемся, Блэнт! — взвизгнул он. — Ты еще узнаешь, что значит тягаться с «Черным Королем»! Я отомщу тебе!

— Хорошо, хорошо, Тим, — спокойно сказал Джимми. — А пока…

И он снова поднял револьвер.

Дом кишел полицейскими. В коридоре мы встретили седоволосого пожилого человека в форме, в котором я узнал инспектора Ланнигана.

— Хорошо сработано, Джимми, — фамильярно сказал Ланниган. — Тебе помогла случайность. А где Корби?

— Там, наверху. Вы найдете его под диваном. Где мистер Варни?

— Здесь, — сказал Ланниган, открывая перед нами дверь в конце коридора. — Они прижигали ему пятки, но он ничего не выдал. Он твердый старик. Я никогда еще не видел такого терпения. Жаль, что мы взяли этих мерзавцев так поздно.

Я вошел в комнату, где производились пытки. Возле стены стоял Джойс и еще двое каких-то неизвестных мне людей — должно быть, те, которые ехали со мной на автомобиле. Руки их были скованы. Скаллон подошел к ним и стал рядом. Король был свергнут с трона.

Но, к моему удивлению, мистера Варни нигде не было. На широком диване лежал какой-то совершенно неизвестный мне человек, окруженный полицейскими офицерами. Это был старик очень почтенной наружности. Его босые ноги были покрыты пузырями и ранами. Вид их был так страшен, что мне захотелось подойти к Скаллону и ударить его.

Пошептавшись с одним из офицеров, Блэнт обратился ко мне.

— Сейчас приедет карета скорой помощи, — сказал он. — А вам я советую ехать домой. Представление окончено.

— А где мистер Варни? — спросил я. — Я должен повидаться с ним. И кто такой этот бедняга?

— Это мистер Варни.

— Нет! — закричал я. — Вы ошиблись. Я знаю Варни, и этот человек…

— Его брат, единственный Варни, который фигурировал в этом деле, — сказал Блэнт и глаза его вспыхнули веселым огнем.

21

Направляясь к выходу, мы с Блэнтом вошли в комнату, которая, очевидно, прежде служила столовой. Возле стола стоял полисмен. На столе лежал труп человека, накрытый простыней. В очертаниях этого безжизненного тела мне почудилось что-то знакомое.

— Убитый? — спросил я.

— Да, сэр, — ответил полисмен.

Я приподнял край простыни. Да, это был Арнольд Фрин. Какая странная случайность! Из всей банды был убит только он один. Смерть облагородила его черты. Все мелкое и низкое ушло с его лица. Как легко сбиться с правильного пути и стать на дурную дорогу! Знал ли он там, в колледже, что его застрелят, как собаку, во время стычки с шайкой воров и бандитов?

— Он расплатился со всеми земными долгами, — сказал Блэнт. — Быть убитым для него только счастье.

Может быть… Мне стало грустно. Я почувствовал себя утомленным и состарившимся.

— Как это случилось? — спросил я полисмена.

— Не мы его убили, — ответил он.

— Значит, он сам застрелился? — спросил Блэнт. — Самоубийство, а?

— Нет, сэр, — сказал полисмен. — Он застрелил себя не по собственной воле. Это очень забавная история. Он был один в комнате, когда мы влезли в окно. Увидев нас, он поднял ружье, но вместо того, чтобы выстрелить, стал метаться вокруг стола, как муха вокруг лампы. Потом споткнулся и упал. Ружье сработало и прострелило его насквозь. Я никогда еще не видел ничего подобного. Он был либо пьян, либо помешан. Вернее, и то и другое.

Но я знал, что Фрин был пьян от страха. Да, его родители должны быть счастливы, что он убит. С помощью Блэнта мне удастся скрыть от публики его участие в преступной шайке.

Дом, в котором мы находились, стоял за городом в открытом поле. Поэтому нас не беспокоили ни соседи, ни репортеры. Когда приехала карета скорой помощи и тюремный автомобиль, который должен был увезти Черного Короля и его придворных, мы с Блэнтом удалились.

— Не знаю, как благодарить вас за то, что вы избавили меня от неприятной беседы с мистером Скаллоном, — сказал я, когда мы добрели с ним до центра города. — Я вел себя, как трусливый осел.

Он улыбнулся.

— Издали все кажется не страшным. А Фрин — способный актер. Он мог бы надуть кого угодно.

— Как вы узнали об этом? — спросил я.

— Мимо вашего окна пролетела маленькая птичка, подслушала и рассказала мне. Я должен заметить, что Раупелл обладает удивительной способностью имитировать чужие голоса. Но теперь ему придется имитировать стук молота о камень. Он не настолько стар и не настолько толст, чтобы его избавили от каторжных работ. Дробление камней пойдет ему только на пользу.

Я представил себе напыщенного Фальстафа с молотом каменотеса в руках и расхохотался.

— У него там не будет времени рассказывать неприличные анекдоты, — сказал я. — Но скажите, Блэнт, при чем здесь брат мистера Варни? В чем дело? Я ничего не понимаю…

— Я расскажу вам с условием, что вы будете держать язык за зубами, Лоутон. По некоторым очень щекотливым причинам участие Силаса Варни в этом деле должно быть скрыто от общественности.

— Почему?

— А знаете ли вы, что он — атташе при посольстве Соединенных Штатов в Берлине?

— Нет! Я слыхал, что он занимает какой-то высокий государственный пост, но совершенно забыл об этом. Вы хотите сказать, что в это дело замешан шпионаж? Скаллон был нанят…

— О нет, — сказал Блэнт. — Вы на ложном пути. Шпионам платят, в сущности, очень немного. «Черные Фигуры» слишком крупная организация, чтобы довольствоваться такой мелочью. Они имели в виду цапнуть несколько десятков миллионов.

— Но каким образом? — спросил я.

— А представьте себе, что в их руках будут точные сведения о том, когда окончится мировая война? Вы догадываетесь, какое впечатление это произведет на биржу?

Тут я понял все.

— Им за эти сведения заплатят не десятки, а сотни миллионов. Вы хотите сказать…

— Конечно, конечно, — заторопился Блэнт. — Здорово, а? Между воюющими державами уже ведутся тайные переговоры о мире. Американское посольство в Берлине является посредником. О ходе этих переговоров знают только двое — американский посол и мистер Силас Варни.

— Ей-богу, Блэнт, я никогда не мог себе представить ничего подобного. Теперь я начинаю понимать. Посольство не доверяло ни телеграфу, ни шкафу. Оно опасалось огласки…

— Верно, верно, — сказал Блэнт. — Мистер Варни должен был сам приехать в Америку и передать результаты переговоров правительству Соединенных Штатов.

— А как об этом пронюхал Скаллон?

— Не знаю. Щупальцы этого преступного спрута проникали решительно всюду. Нам еще предстоит много работы. Мы пока поймали только его голову и часть туловища. Я убежден, что у них есть множество агентов в Европе. Один из этих агентов телеграфировал Скаллону, что Варни выедет в Америку 2-го числа. Вот что значит: «Варни пошел на вторую».

— А кто привез Варни в этот пустынный дом? Джойс?

— Подождите. Вы об этом узнаете в свое время. Я не могу понять, что хотел сделать Скаллон с этими сведениями: продать их какому-нибудь крупному биржевику или самому воспользоваться ими через маклерскую контору Раупелла? Этот преступный трест достаточно богат, чтобы выступить на бирже как самостоятельная сила.

— Так, значит, Теодор Варни не имеет никакого отношения к этому делу?

— Нет, конечно, имеет, — ответил Блэнт. — Они воспользовались им как орудием. Он знал, что его брат едет в Америку, но, конечно, не имел ни малейшего представления о цели этого приезда. Силас должен был остановиться у брата. Это было тем более удобно, что в Си-Брайте сейчас находится все правительство во главе с президентом. Вот почему Фрин и Джойс должны были следить за Теодором Варни. Возможно, что Теодор Варни, считая Фрина своим другом, рассказывал ему все, что знал о предстоящем приезде брата. А если он не рассказывал, так рассказывала мисс Джелетт. Фрин был для «Черных Фигур» незаменимым человеком.

— Там даже слуги говорили о предстоящем приезде Силаса Варни, но я не придавал этому никакого значения. Я думал, что Силас Варни просто какой-нибудь крупный министерский чиновник.

— Вполне естественно, что вы ни о чем не могли догадаться. Вы и без того принесли нам огромную пользу. «Черные Фигуры» с самого начала знали, что Теодор Варни встретит брата в гавани и привезет его домой в своем автомобиле. Вот зачем им нужен был Джойс. О, конечно, им было известно, что этот автомобиль будет охраняться тайной полицией! Но тайную полицию можно сбить с толку. Все было обдумано заранее. Они даже не знали, сколько времени пароход простоит в карантине, чего не знало даже само правительство.

— Теперь я все понял! Брэнда Джелетт обманула меня. Они с дядей приехали вчера в Нью-Йорк вовсе не к врачу…

— Казалось, все было на руку «Черным Фигурам», — сказал Блэнт. — Пароход причалил в половине девятого, и Силас Варни…

— Подождите, — перебил его я. — Я хочу узнать, каким образом вы додумались до всего этого? Я не представляю, откуда вы могли получить такие сведения.

— Все это не так сложно, как вам кажется, — ответил он. — В течение целой недели я работал, не покладая рук. Мне помогло усердие, а не дурацкое счастье, как думает Скаллон. Конечно, у меня были всего только версии и догадки. Когда мне удалось выяснить, что «Фигуры» охотятся за Теодором Варни, мне, естественно, пришла в голову мысль о его брате. Это так просто…

— Ну, положим, — возразил я, — для меня это совсем не просто.

— Потому что вы не знали, кто такой Силас Варни. Когда я узнал, что он служит в Берлине и 2-го числа выезжает в Америку, мне стало ясно. Я понял, что означает найденное вами зашифрованное письмо, понял почему Джойс поступил на службу к Варни, почему Фрин так усердно ухаживал за мисс Джелетт. Кроме того, я знал многие старые похождения Скаллона и мне было нетрудно догадаться, что он хочет извлечь деньги из приезда атташе посольства на родину.

— Но как вы узнали, что Скаллон — «Черный Король»?

— Я стал догадываться, когда вы сказали, что Говард Раупелл встретил вас на вокзале. Он сильно изменился со времени нашего первого знакомства. Успел обзавестись брюшком и состоянием. Я знал его под именем Энди Роз. Он был ближайшим подручным Скаллона и всегда агитировал за него на митингах. Это открытие привело меня к мысли, что тут замешан Скаллон. Тогда я вспомнил о вашем разговоре со Скаллоном в Филадельфии, и мои подозрения превратились в уверенность. Я думал, что Скаллон удалился от дел и теперь замаливает былые грехи. А оказалось, что у него в разных банках под разными именами лежат крупные суммы. Свою роскошную квартиру в Филадельфии он держал только для вида. Жил он на окраине города в полуразрушенном доме с потайным ходом. Вот что завело вашего друга Эштона в Китайский квартал. Эштон, должно быть, догадался о чем-нибудь и пошел по следу, но попал в ловушку и погиб…

— А как вы узнали о том, что Фрин выманил меня ночью из дому?

— Признаться, я давно ожидал этого. Я слышал весь ваш разговор. У вас в комнате стоит диктофон, который я посредством телефона соединил с соседней квартирой. Владелец дома, в котором вы живете — мой старый друг…

— Да, вы учли все… Итак, вы подозреваете даже меня?

Он весело рассмеялся.

— Я вас ни в чем не подозревал, но я видел, что вы не исполняете моих указаний. Вы думаете, я не знаю, сколько раз вы пытались удрать от Наста? Я не сомневался, что «Черные Фигуры» постараются избавиться от вас еще до приезда Силаса Варни. Но раньше всего им нужно было узнать, многое ли вам известно. Фрин сказал правду, говоря вам, что они не были уверены в том, что вы обратились ко мне. Они об этом только догадывались.

— Значит, вы сидели в соседней комнате и слышали все, что говорил Фрин? Почему же вы тогда же не арестовали его?

— Если бы я арестовал его, то погубил бы все дело, — усмехнулся Джимми. — Мне было очень нужно, чтобы они похитили и вас, и Силаса Варни. Нам необходимы свежие, горячие доказательства.

— Да, Силас Варни теперь знает, что такое «горячие доказательства».

— Это произошло не по нашей вине. Мы опоздали из-за случайной задержки. Я помчался в автомобиле вслед за вашим такси, но у меня заглох мотор. Брайт и Ланниган тоже замешкались. Джойс оказался хитрее, чем они предполагали, и ему удалось сбить их со следа. Еще немного, и Варни был бы убит…

— А как же они похитили Варни? Что произошло в гавани?

22

— Пароход, — продолжал Блэнт, — вошел в гавань только в половине десятого. Надо вам сказать, что днем мисс Джелетт обедала у какой-то своей престарелой родственницы и вернулась домой довольно поздно…

— Никакой престарелой родственницы не было, — перебил я его. — Так как вы все равно уже почти все знаете, я должен признаться вам, что мисс Джелетт обедала со мной в Клермонте.

— Я знаю, — весело сказал Блэнт, — но я повторяю вам то, что рассказала правдивая и заботливая племянница своему больному и раздражительному дяде. Я терпеть не могу женщин, которые всегда говорят правду, — прибавил он. — Вернувшись домой, мисс Джелетт узнала, что у ее дяди боли в животе. Он ужасно рассердился за то, что ее так долго не было дома. Явился доктор и заявил, что мистер Варни не в состоянии ехать в гавань. Тогда мисс Джелетт поехала одна…

— Одна! Не может быть, Блэнт! Почему вы не сказали мне раньше…

— Не волнуйтесь. Она теперь в полной безопасности. Итак, она поехала одна в своем собственном автомобиле, который вел Джойс. Она не придала значения Джойсу, хотя знала о его ревнивом итальянце. Да, мне известно и это ваше приключение. В гавани она встретила Силаса Варни, усадила его в автомобиль и поехала назад, в Вальдорф. Брайт, агент тайной полиции, помчался вслед за ними, но Джойсу удалось запутать свои следы и уйти от преследования. Приехав в какой-то темный переулок, он остановил автомобиль и с помощью поджидавших его людей выставил мисс Джелетт на тротуар. Потом они связали Силаса, заткнули ему рот и привезли в пустой дом. Если бы я промедлил еще хоть полчаса, они бы убили и вас, и мистера Варни. Подъехав к дому и увидев, что Брайта еще нет, я решил прежде всего ознакомиться с делом. В моем автомобиле была лестница, с помощью которой я влез в окно второго этажа. Сделать остальное было уже несложно.

— Простите меня, Блэнт, я должен перед вами извиниться. Я думал, что вы бездействовали, что вы проспали все дело. Но вы просто волшебник…

— Волшебник — вы. Это вам мы должны быть благодарны. Если бы не вы, Скаллон добился бы своего, и «Черные Фигуры» еще раз вышли бы сухими из воды.

— А что сейчас делают Теодор Варни и его племянница? — спросил я его. — Знают ли они о том, что произошло? Где мисс Джелетт?

— У себя дома. Брайт и Ланниган подобрали ее на улице. Вот почему они так поздно прибыли к пустому дому. Конечно, она знает, что ее дядя был похищен. Она может узнать и все остальное, кроме причины, из-за которой Скаллон похитил ее дядю. Это надо держать в строжайшем секрете.

Он взглянул на часы.

— Уже двенадцать. По-моему, еще не поздно, и престарелая родственница может настоять на том, чтобы мисс Джелетт приняла ее…

— Не уверен, что это возможно… Я ни за что не решусь явиться к ним.

— Я занят, Лоутон, а вы свободны. Пойдите и расскажите ей…

— Ни за что! Она не примет меня. Видите ли, у нас за обедом были маленькие… э… разногласия. Когда вы будете, замолвите за меня словечко. Нет, сочините ей обо мне целую поэму. Я прошу вас. Мне это необходимо. Выставьте меня Шерлоком Холмсом, Наполеоном, Александром Македонским…

— Я сделаю больше, я расскажу ей правду.

— Нет! Вы меня погубите! Ради всего святого, не рассказывайте ей правды! Она слишком хорошо меня знает. Если вы расскажете ей о моем позорном поведении…

Возле нас остановилось такси и из него вышла Брэнда Джелетт.

— Здравствуйте, — сказал я, снимая шляпу.

— Я хочу поговорить с мистером Блэнтом, — ответила она, не обращая внимания на мое приветствие.

— Пожалуйста, — сказал я. — Блэнт…

Я обернулся, но вероломный Блэнт уже исчез.

— Я только что видела его, — сказала мисс Джелетт.

— Я тоже, — сказал я. — Он только что был здесь.

— Это вы попросили его уйти!

— Я? Что вы!

Она вспыхнула.

— Я знаю, что это вы попросили его уйти! Это так похоже на вас! Вы видели, что он мне нужен, и захотели непременно помешать мне!

Она снова села в такси.

— Куда вы едете? — спросил я. — Я думал, что вы только что вернулись домой, а, оказывается, вы еще куда-то отправляетесь…

— Верх остроумия, — пробормотала она.

— Вы знаете, который час? — спросил я. — Я не хочу, чтобы вы так поздно ездили одна по улицам Нью-Йорка. Я обязан поехать с вами.

— И очень этим меня огорчите, мистер Лоутон.

— Что делать, мисс Джелетт? Я должен либо проводить вас назад, в Вальдорф, либо поехать вместе с вами. Выбирайте!

— О, я знаю, что вы опять хотите воспользоваться моей беззащитностью! Я еду в госпиталь. У меня нет времени спорить с вами…

Мы оба если в такси и поехали.

— Ну? — сказала мисс Джелетт. — Почему вы не спрашиваете меня, зачем я в такой час еду в госпиталь? Вам непременно хочется это узнать, но я не скажу вам ни слова!

— Я не любопытен.

— Значит, вы сильно изменились за последнее время. Впрочем, вы, без сомнения, уже все знаете сами. Мистер Блэнт рассказал вам. Я уверена в этом.

— Вы правы, — согласился я. — Я пошел погулять и случайно встретился с ним. Он рассказал мне о несчастья, постигшем вашего бедного дядю Силаса. Вы, должно быть, страшно волновались?

— Конечно, — сказала она. — Что вам рассказал мистер Блэнт?

— Он рассказал мне, что Джойс негодяй. Впрочем, я уже давно подозревал это.

— Зачем же вы не сообщили нам, если подозревали, что Джойс негодяй?

— Видите ли, я не был в этом уверен…

— О, конечно! Вы просто ни в чем не подозревали его! Он мог убить нас, зарезать, но вам все равно!

— Теперь-то я твердо знаю, что он негодяй. Он вместе с другими преступниками похитил вашего дядю Силаса и отвез его в пустой дом. Они требовали, чтобы ваш дядя заплатил им большой выкуп. Он был ранен, но ему удалось спастись и теперь он в госпитале. Это очень интересная история. О ней следовало бы написать роман.

— Я не знала, что вы знакомы с мистером Блэнтом.

— Я с ним недавно познакомился. Он мне рассказывает о своих похождениях.

Она улыбнулась с видом превосходства:

— О том, что случилось сегодня вечером, он вам никогда не расскажет!

— Но ведь вы сами можете рассказать мне об этом.

— Могу, но не хочу. Сегодня вечером мне был нужен настоящий друг, друг, который умел бы не болтать всякий вздор, а действовать! Ах, я столько перетерпела за эти три часа!

— Мне ужасно жаль вас. Если бы вы только позвонили мне по телефону…

— Только и всего?

— Ведь я даже не знал, что у вас есть дядя Силас. Вернее, я забыл о его существовании и не знал, что он должен приехать…

— Конечно, вы не знали. Вы никогда ничего не знаете! Но если бы вы даже были со мной, чтобы вы сделали? Ничего! Мне мог помочь только настоящий мужчина. Если бы не мистер Блэнт…

— Блэнт ничего не говорил мне о том, что он сделал.

— Он просто никогда не говорит о себе. Это должно казаться вам ужасно странным. Но мистер Брайт, который спас меня от этих негодяев, рассказал мне, как геройски вел себя мистер Блэнт!

— Увы, не всякому человеку суждено быть героем, — сказал я, когда автомобиль подкатил к госпиталю. — Я никогда и не говорил, что я герой. Но, надеюсь, вам не угрожала опасность?

— Напротив, меня чуть не убили! Но я не хочу вам рассказывать об этом. Вот госпиталь. Надеюсь, вы не пойдете туда вместе со мной?

— Нет, я не выношу больничного запаха. Я посижу здесь и подожду вас. Не задерживайтесь там слишком долго.

— Я пробуду столько, сколько мне захочется. Я вовсе не хочу, чтобы вы меня ждали. Я предпочитаю вернуться домой одна. Я настаиваю на этом.

— Хорошо. Я подожду вас здесь.

— Вы… вы…

Она быстро вошла в подъезд госпиталя.

Я ждал ее целую вечность. Просто поразительно, как медлительны женщины! Но, наконец, она все-таки вернулась.

Она села в такси, не сказав ни слова, поглощенная какой-то мыслью.

— Надеюсь, вашему дяде не очень плохо? — спросил я.

Она не ответила.

— Надеюсь, вашему дяде…

— Не разговаривайте со мной!

— Хорошо. Как хотите. Я только хотел сказать…

— Вы подлый, омерзительный, презренный человек! Я… я ненавижу вас! Вы бесстыдно издевались надо мной! Вы смеетесь! О, вы злой, злой, злой!

— Что я сделал плохого?

— Вы все знаете! Вы были там в доме! Это вы спасли моего дядю. И… и вы притворялись. Вы позволили мне говорить гадости. Вы гадкий, гадкий, гадкий!

— Я говорил вам только правду…

— Из-за вас я думала… нет, вы этого никогда не поймете. Теперь я узнала все! Мистер Блэнт рассказал мне по телефону. Он догадался, что я в госпитале. Я знаю все.

— Но вы не должны верить ни одному его слову, — честно возразил я. — Я теперь расскажу вам всю правду. Я уговорил его замолвить вам обо мне доброе словечко. Все, что он говорил вам — ложь.

К моему изумлению я увидел, что она плачет.

— Моя милая девочка…

— Я… я вам вовсе не милая девочка! Вы ненавидите меня! Вы никогда не говорите мне правду! Вы всегда издеваетесь надо мной. Вас могли убить. Вас пытали, а… вы только смеетесь. Мы… мы всем вам обязаны… и… о, Питер…

Она обвила мою шею руками и захныкала, уткнув свой крохотный носик в мой воротник. Не знаю, как это все произошло. На свете бывают такие удивительные вещи, которые невозможно ни понять, ни рассказать. Десять минут назад она вполне заслуженно бранила меня, а теперь она совершенно незаслуженно возносит меня до небес! Мне стыдно писать о том, что она мне говорила. Мне стыдно даже слушать ее. И я тогда же сказал ей об этом.

— В этой истории есть только два героя, — уверял ее я, — мистер Блэнт и ваш мученик-дядя, перед которым я почтительно снимаю шляпу.

Конечно, это было только фигуральное выражение, потому что я никак не мог снять шляпу — руки мои были заняты.

— Мне стыдно даже подумать, что бы я сделал, если был бы на месте Силаса Варни.

— Вы сделали бы еще больше чем он! О Питер, я не в состоянии высказать своих чувств! Питер, милый, ты… ты действительно любишь меня?

— Да разве ты не знаешь, что я полюбил тебя с первого взгляда? Разве я не говорил тебе об этом?..

— Нет, ты ничего не говорил. Но… но, Питер, милый, скажи мне это сейчас!

Да, теперь я должен был согласиться с утверждением Тима Скаллона, что дуракам всегда везет. Это ясно видно на моем примере…

* * *

Проклятая германская война кончилась, и с тех пор произошло столько событий, что о «Черных Фигурах» почти забыли. Много людей нажилось на войне. Но в их числе не было ни Тима Скаллона, ни его сообщников, ни меня самого. Вообще, я не знаю ни одного честного человека, который бы нажился на войне.

Черный Король, Раупелл, Корби, Джойс и многие другие из их шайки и по сей день гостят в большом здании на берегу Гудзона. Их хозяева до того гостеприимны, что ни за что не хотят отпускать их. Скаллон изо всех сил пытается вырваться на свободу, чтобы отомстить своему заклятому врагу — «Шепелявому Джимми».

Силас Варни остался хромым на всю жизнь. Теодор Варни все еще не умер. Он даже как будто немного поправился за последнее время. Врачи смотрят на него, как на какое-то чудо. По всем правилам, он давно уже должен был быть в могиле.

Ах да, я забыл рассказать о своем мрачном демоне. Он безвозвратно погиб! Брэнда уверяет, что вместе с ним ушла в небытие и моя феноменальная лживость…

Content

ВИЛЬЯМ ФЕРГЮСОН
Черные фигуры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22