Барин из провинции

Глава 1

Что для меня стало настоящим открытием в здешнем мире — так это неспешность передвижения в повозках и каретах. За день, если дорога не размыта дождями, да кони не выбились из сил, можно пройти верст двадцать пять всего. И это ещё считается большой удачей!

Второй новостью оказалось то, насколько оживлён, оказывается, Московский тракт. Это вовсе не пустынная просёлочная дорога, как мне виделось прежде. Тут постоянная движуха! Навстречу то и дело попадаются караваны купцов, гружённые бочками, тюками и свёртками, телеги с нехитрым крестьянским добром, суровые попы в колясках с псаломщиком на облучке, армейские обозы.

Встречались и редкие господа в собственных экипажах — с лакеем сзади и томной дамой с моськой на коленях внутри. Один такой господин даже снизошёл до приветствия со мной. Ну как «приветствия»? Просто поднёс к глазу свой монокль и стал разглядывать меня, словно я экспонат в кунсткамере.

Медленное путешествие по пыльным или грязным (в зависимости от погоды) дорогам поначалу казалось мне интересным. Я с любопытством смотрел в окошко на окружающую действительность. Спутники мои — Ольга и Владимир — поглядывали на меня с лёгким недоумением: мол, чего уставился, как дитя малое?

А мне всё в диковинку. Вот у купца ось телеги сломалась, и тот с возчиком разгружает повозку, чтобы её чинить. Вот солдаты пехом куда-то шпарят. Не гвардия, конечно, но на пехотный полк тянет. Володька даже назвал его номер и место приписки, но у меня эта информация в голове не задержалась. Вот чумазые мальцы из какой-то деревеньки, мимо которой мы проезжаем, галдя бегут за каретой и выпрашивают милостыню.

Но спустя некоторое время становится скучно. Чую — завтра будет совсем невмоготу. Можно бы и книгу почитать, да трясёт так, что букв не разберёшь!

От Костромы до Москвы — пятнадцать почтовых станций. Некоторые из них — новые, ярко выкрашенные, с броскими вывесками. А некоторые, как вот эта, в которую мы сейчас заезжаем, — древние, с почерневшими от времени стенами.

А остановились мы на сей раз в огромном двухэтажном тереме — с резными наличниками на окнах, расписными балконами и кучей разных пристроек: баней, сараями, конюшнями. Даже лавочка с квасом имелась!

— Да я, бывало, в столице и дешевле жил! — укоризненно качая головой, бормочет Владимир, узнав цену за ночлег.

— Ай, барин, никак не можно дешевле! За такой нумер и вдвое не жальче бы взять, — лениво цедит сквозь губу толстопузый хозяин двора.

Немаленьких размеров брюхо дядьки как бы намекало, что его и тут кормят неплохо, и никакие столицы ему не указ.

— Да чёрт с ним! Берём! — говорю я, высыпая горсть мелочи в деревянную плошку на стойке.

Недовольны все: я — тратами, Ольга — своим номером, Володя и Тимоха — тем, что вынуждены жить вместе. У них и кровать одна, хотя номер заявлен как двухместный. Даже толстомордый хозяин, который, казалось бы, должен быть счастлив приходу платежеспособных гостей, и тот мрачен. Но это просто тип таких, вечно недовольных людей, из тех, кто и на свадьбе хмур, и на похоронах досадует, что он не покойник.

Скажете, я жадничаю? Да рубль с полтиной за ночлег и завтрак выходит! И таких ночёвок у нас с десяток намечено. Меньше — никак. Потому как наша пара лошадей тянет карету со средней скоростью 4–5 вёрст в час. Пару часов едем — час отдыхаем. Итого в движении мы не более десяти часов в сутки. А потом лошадки — всё. Нет, не сдохнут, конечно, но карета пойдёт так, что и пешком, пожалуй, быстрее выйдет. Верста, кстати, как я осторожно выяснил, — это почти километр по-нашему.

Тут вообще полный треш с мерами измерения.

Например, в десятом году этого века ввели стандартный… нет, не метр, а аршин! У меня в имении даже имеется такой эталон — латунная планка с засечками. По моим прикидкам — сантиметров семьдесят с копейками в нём. В одном аршине — шестнадцать вершков. А есть ещё сажень, косая сажень, локоть, пядь, вершок, и чёрт знает что ещё!

И это только длина. С весом, объёмом и площадью дела обстоят не лучше. Один пуд — шестнадцать килограммов с лишним. Ведро — почти двенадцать литров. А есть ещё бочонки, гарнцы, четверики… Короче, быть бухгалтером в это время — та ещё головная боль.

— Алексей, можно я войду? — вечером ко мне в номер заглянула Ольга с книгой в руках.

— Заходи, — любезно приглашаю я попутчицу. — Как устроилась?

— У тебя тут уютно, хороший номер. Я в своё время поездила с купцом и его детьми по разным местам — могу сравнить, — оглядела моё неказистое, как мне казалось, жилище гувернантка.

Я с ней категорически не согласен, но не спорю. Для этого времени номер выглядит действительно богатым. Во-первых — кровать хорошая: перина мягкая и бельё чистое. Во-вторых — горшок за ширмой и лоханка для мытья. Но воду в неё тебе натаскают только за отдельную плату. Ну и вид из окна — не во двор, на конюшню, а в садик. К тому же я на небольшом столике уже организовал себе скромное застолье. А то, боюсь, засыпать плохо буду.

Ужин мой состоял из бутылки магазинного красного вина — весьма неплохого, — свиного окорока, сыра, хлеба ещё свежего (купил в Костроме). Ну и так, по мелочи: огурчики, яблоко, немного пряников…

Тимоху к себе не зову — тот всё же как бы «за рулём». А вот с Ольгой можно и выпить: вдвоём всё веселее будет. Достаю из саквояжа второй бокал.

— Как дорогу перенесла? — участливо спрашиваю гостью. — Ты чего такая бледная?

— Плохо себя чувствую, — вздохнула женщина.

— Не захворала ли, часом, милая? Температура есть? — запереживал я. Не дай бог инфекцию какую в дороге подхватила!

— Жара нет… Чудной ты, Лёша, заботливый, — улыбнулась Ольга, заподозрив меня в переживании за её здоровье.

Мне даже стыдно стало немного — я-то за себя беспокоюсь. Ведь едем в одной карете, а инфекций я дюже как боюсь: тиф, холера или какая-нибудь другая опасная зараза сейчас практически не лечится. Ну разве что молитвами.

— Нет, просто нездоровится немного. Бывает такое у женщин.

— Надо чего? Воды, может, горячей велеть принести?

— Уже справилась со своей бедой. Но вот если бы я лицом вперёд ехала…

Ну да, я-то сижу один на лавке в карете, так мне свободнее, а они с Володей — спиной по ходу движения. Но я барин, и потом — мне смотреть в окно интересно. Однако, раз даме легче будет по-другому, то пусть. Да и ничего нового, чего бы я сегодня уже не видел, думаю, не увижу.

— Отчего нет⁈ Садись со мной. Или знаешь что — вообще одна сзади сиди. Даже полежать можешь.

— Спасибо за заботу! — искренне благодарит Ольга. — Почитать тебе что-нибудь?

— Что там принесла?.. Стихи? Пожалуй, откажусь… Не люблю я поэзию.

— Зря, в обществе сейчас это модно. Вот Пушкина все хвалят… «Бахчисарайский фонтан» у него неплох, и «Кавказский пленник»…

— Читал-читал. Ещё «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», — подхватил я, желая показать свою образованность. Надо же произвести на даму впечатление!

— Первое читала, а вот второе… Это из нового? — оживилась Ольга, и от болезненности на её лице не осталось и следа — только живой интерес.

— Э… вроде, да — новая вещь, — забормотал я.

Да по-моему ещё при Александре первые главы этого произведения выходили… если я, конечно, не забыл уроки литературы!

Декламирую по памяти начало:

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

— Не слышала, — огорчилась Ольга и даже слегка разочарованно поджала губы. — Ну ничего, приеду в Москву… Есть у меня одна подруга — большая поклонница стихов. Она-то уж точно все их знает. А так как в деньгах не стеснена, то, может, и есть у неё эта вещь.

«Вещь» было сказано с придыханием. Оля-то, оказывается, стихи любит! А раз так, решаю немного похулиганить…

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

— Бог ты мой… Какой слог! — глаза у Ольги заблестели, как у барышни при виде какой-нибудь драгоценности. — Это тоже он? Тоже новое?

— Как знать, как знать… — загадочно улыбаюсь я.

— Барин, а мне ужин? — в мою комнату почти без стука (так, стукнулся пару раз, но ответа ждать не стал) ввалился — иного слова не подберёшь — Тимоха.

— Ты пошто не стучишься? — недовольно смотрю на конюха.

— Правильно сказать будет — «почему», — по-учительски, но мягко поправила меня Оля. — А вы, извольте, выйти и ждать приглашения.

— Да шут с ним, пусть не выходит. В Москве розог всыплю ему — и все дела! А ужин свой проси в трактире — за тебя заплачено. Ты, я видел, всю дорогу что-то грыз, — ворчу я и делаю рукой жест: мол, выметайся из номера, ты тут лишний.

Понятливый Тимоха сваливает, бросив напоследок завистливый взгляд на наш столик.

А нам и самим мало, хоть бутылка и на полчетверти — а это полтора литра. Но я это вино пил уже раньше — слабенькое оно, почти компот.

Впрочем, хватило. Ольга большого опыта в пьянстве не имеет, а у меня тело теперь другой комплекции — весом поменьше.

И вот, когда вина оставалось уже на донышке, а Ольга становилась всё симпатичнее и симпатичнее… нам опять помешал Тимоха. Только если в первый раз он для приличия хоть постучал, то теперь просто вломился в номер и сразу захлопнул дверь за собой.

Я, несмотря на лёгкий хмель, сразу заметил: Тимоха побит. И был ара, как бы сказали в будущем, «на измене». Его красная морда, украшенная аккуратно подстриженной бородкой (а я ведь и не замечал этого раньше!) — не в пример нашим местным, обросшим, как лешие, деревенским мужикам — выглядела изрядно взволнованной. Гонятся за ним, что ли?

Будто подтверждая мои догадки, закрытая конюхом дверь тут же содрогнулась от мощного удара. Тимоха перестал её придерживать и, заметавшись взглядом по комнате, скаканул к окну. Он что, сигануть вниз хочет? Тут дверь распахнулась от сильного рывка — и в комнату завалился какой-то усатый субъект в офицерском мундире. Судя по морде — бухой и тоже злой. Но без следов мордобития. Погон я не различаю, но будем считать — не генерал это. Уж больно тощ он для такого чина.

— Сударь! Кто вам дал право врываться в мой номер? — попытался осадить я непрошеного гостя.

Мой мальчишеский голосок и не слишком мощная фигура испугать дяденьку точно не могли… Но на помощь пришла Ольга:

— Месье! Здесь дама, если вы не заметили! Корнет, потрудитесь объясниться!

— Мадам… пардон, мадмуазель? И вы, сударь… Тысячу извинений! Две тысячи извинений! Мне нужен вон тот смерд… и я тотчас покину вас. Плюс — от меня отличная мадера к вашему столу.

Пьяный корнет, оказывается, умеет куртуазно выражаться.

— Вам нужен мой дворовой конюх? К сожалению, продать его не могу. Мы путешествуем в Москву, и эта каналья мне самому нужен… Позвольте представиться: Алексей Алексеевич, помещик Костромской губернии! А это — моя спутница, мещанка Ольга Васильевна Мурова.

— Корнет Томчин Евгений Николаевич. Ахтырский гусарский полк! — отбил каблуками гость, поправив висящую на боку саблю.

— Присаживайтесь, корнет. У нас ещё осталось вино. Поведайте, сделайте милость, чем досадил вам мой крепостной? Я, знаете ли, только сегодня ему розог пообещал… А может, и плетей всыплю — после вашего рассказа.

— Эй, мерзавец! — обращаюсь я к Тимохе. — Гони на кухню и принеси нам лучшего вина. Сдачу вернёшь — я проверю!

Широким жестом достаю червонец и протягиваю аре, показывая глазами: мол, сваливай, пока корнет не пришиб. Пьяная офицерская морда… пардон, пьяное лицо защитника Отечества выражало полное одобрение моим действиям.

— Представляете, Алексей, твой мужик опрокинул моё блюдо с гусём — этот наглец упал на мой стол! — в одном предложении корнет умудрился обратиться ко мне и на «вы», и на «ты» одновременно.

— Охотно верю! Это на него очень похоже — на редкость неуклюжая скотина. Придётся мне компенсировать причинённые вам неудобства.

А пока прошу: отведайте ветчину, окорок, рыбу, паштеты… Вот этот грибной соус — всё с моего поместья!

— Ладно, уважу. В самом деле — не устраивать же дуэль из-за этой гадины?

Стук в дверь. Кричу «открыто», и в комнату заглядывает Владимир в форме фельдфебеля. Корнет и фельдфебель, насколько я знаю, звания близкие. Владимир с достоинством, но сдержанно представляется, взглядом быстро оценивает обстановку, и кивнув мне, выходит. Тимоха его, небось, послал. Молодец ара, хоть тут не затупил.

— Вот в кого ты такой неуклюжий? — грозно выговариваю я конюху, когда тот вернулся в номер с бутылкой домашней наливки из моего поместья и какой-то закусью вроде зелени. Проныра этот уже успел сбегать к карете!

Корнет наливку отхлебнул, причмокнул, удовлетворённо крякнул.

— Ладно уж, будя тебе. Разок засветил — и хватит. Но в другой раз смотри, на кого падаешь!

— Я не упал… Меня уронили, — промямлил несчастный конюх.

— Ступай к себе. Не гневи Бога, — приказываю я.

Мой крепостной только попытался было открыть дверь, как тут же вылетел в коридор — ручку дёрнули снаружи. На пороге возник новый персонаж: мрачный дядя, с окладистой бородой и всклоченной шевелюрой. Он внимательно осмотрел нас четверых и крикнул кому-то в коридор:

— Сюда иди! Тут!

М-да… А вот этому громиле точно не Тимоха нужен — на него он и не смотрит даже. Сообразительный конюх, поняв это, шустро выскочил из номера и побежал по коридору. Надеюсь, что к Владимиру.

А вид у вошедшей троицы молодцов совсем не мирный. Душегубный, я бы сказал, вид. И не с пустыми руками они пришли: дубинки, цепи какие-то… А у одного, кажись, и кистень имеется.

Радует только одно: не на меня мордовороты эти смотрят. Значит, не по мою душу пришли. Тогда кто им нужен? Корнет? Ольга?

Глава 2

Всё-таки это мой новый знакомец, корнет Евгений Николаевич, где-то знатно пошалил! Ведь он сразу понял, что пришли по его душу: резко выпрямился, осанка стала военной, и даже взгляд уже вполне трезвый. Вошедшие его узнали и радостно ощерились. Самый здоровый из троицы поднял дубинку — без замаха, но так, что стало понятно: он тут не за грибным соусом.

— Господа, — вкрадчиво начал я, отступая к столику, где стояла бутылка с остатками вина, — может, сначала поговорим?

Комната маленькая — и это, пожалуй, нам на руку: теснота помешала зайти внутрь третьему гостью. Здоровенный, как амбар, мужик с редкими белёсыми бровями и мордой-лопатой маячил в дверном проеме. Вот если он ввалится — будет не до разговоров.

В голове мелькнула мысль удрать, по примеру шустрого Тимохи. Но путь мне преградили незваные гости, а позади… нет, не Москва, она впереди, позади — слабая Ольга. Бросить её? Не по-мужски как-то…

Склонился к другому решению: пусть разбирается военный. Он все же офицер, и сабля у него, вон, сбоку болтается. Вырубит одного-другого — и можно будет геройски добить оставшихся… вернее, дождаться, пока Владимир подоспеет и расправится с ними. На Тимоху надежды особой нет: тот в драку не полезет и своего благодетеля — то есть меня — бросит, не задумываясь. Остаётся надеяться, что мой товарищ по попаданству всё же догадается сбегать вниз и позвать на помощь. Знаю, вышибала в трактире имеется.

И вроде бы с первым нападавшим у корнета вышло все ладно: ловкий пинок между ног — и бородач, не успев взмахнуть дубинкой, с утробным воем рухнул на пол. Но развить успех не удалось. Кистень — это палка, почти как нунчаки, только не восточные, а такие… тульского разлива — с шариком на цепочке — с размаху врезался в Томчина, и теперь уже взвыл от боли он.

Хорошо, что не в голову удар пришёлся. Евгений, кстати, показал, что не только саблей размахивать умеет, как нам с Ольгой до этого заливал, но и в ближнем бою не теряется. Он ловко успел увернуть голову, и удар пришёлся в плечо, но и этого хватило, чтобы отсушить корнету руку и вывести бравого офицера из строя.

От жуткого зрелища больно стало даже мне, а уж Ольга и вовсе вскрикнула в испуге.

«Ори громче, голубушка, может, кто на помощь придёт!» — мысленно взмолился я, и уже подумывал сам неблагородно и трусливо заорать, как вдруг третий тать, тоже с дубинкой в руках, пробасил:

— Не замай, барин! И ты, госпожа, рот заткни!

Он нам денег должон. Заберём их — и уйдём.

Прямо тебе коллекторы-душегубы из будущего: культурненько так, с объяснениями. Мол, ничего личного — просто долг. Сейчас только отдубасим вашего гусара и с миром уйдём.

Впрочем, мне идея эта нравится! Да что там — отличная идея! Пожалуйста — забирайте! Он мне кто? Родня, что ли?

Но обрадоваться решению проблемы я не успел. Ольга схватила со стола бутылку и швырнула её в мужика с кистенем. Ну вот зачем, спрашивается⁈

Что самое обидное — получилось у неё чертовски удачно! И не то чтобы я был против защиты чести и прочего, но ведь это уже не самооборона, это — открытие второго фронта! Теперь нас точно всех перебьют.

Корнет, увязший в рукопашной в тесной комнатке, против второго нападавшего ничего противопоставить уже не мог. А вот Ольга… Ольга, кажется, попала бутылкой мужику аккурат в висок —

и молчаливый, но весьма опасный противник рухнул, как мешок с навозом. Вот оно — преимущество дальнобойного оружия!

Ну кто тебя просил⁈ — мысленно возопил я.

Сиди спокойно, сударыня, пей наливку, смотри, как мужчины дерутся. Нет же! Хотя… корнет, пока мы пили, ненавязчиво выяснил, что Ольга — мне не мама, и, разумеется, не жена. И даже сделал первую попытку подкатить к симпатичной женщине.

Всё это я обдумывал уже в прыжке, летя в лихой атаке на басистого главаря, и понимая, что шанс у меня только один. Второго не дадут.

Застав мужика врасплох, я принимаю от него неловкий удар дубиной скользом в бок. Боль обжигает левую руку, но терпеть можно. Зато рабочая правая вдруг вспомнила, что такое бокс! А моё тело, хоть и не в лучшей форме, кое-что из прошлого всё же помнит. Да и кроме бокса в молодости во дворе махаться доводилось — время-то было какое? Самый разгар лихих девяностых!

От удара главарь неожиданно для всех — в первую очередь для меня — вылетел из комнаты, двигаясь почти параллельно полу! Я от себя такого не ожидал. Да отродясь силы во мне такой не водилось! Скорее всего, тот просто неустойчиво стоял в проходе… или сам назад качнулся.

Как бы то ни было — полёт вышел идеальным! Аж самому приятно стало — как я его!

— Пощади, барин! — промычал первый, вырубленный ещё Евгением, но уже отошедший от удара в подлое для любого мужчины место. Да и не сильно, наверное, прилетело ему, раз тоже басит, а не фальцетом молит.

— Дубинку на пол! Мордой в пол! — ору я, подражая Бодрову, больше желая подбодрить себя, чем напугать врага.

Слышу топот по коридору. Подоспевший Владимир хоть и калека — нет трёх пальцев на руке — но правой бьёт не хуже меня, и главарь, которого я отправил в полёт, моим учителем и охранником был добит уже в коридоре! Следом набегают ещё люди, вижу местного вышибалу, а значит, Тимоха опять сработал чётко! Пожалуй, отменю ему порку. Наоборот, налью чарочку — всё правильно сделал!

— Ох ты ж! Да это ж Ванька-гнида из Костромы с подручными! Мишаня, беги за приставом в седьмой нумер. Он там спит, — кричит кому-то из подручных подоспевший вышибала, узнав нападавших.

— Опасный тип? — кивнул я, отходя от горячки боя.

— Разного про него бают, всё больше нехорошего, — нехотя отвечает вышибала, очевидно, не желая «стучать», ведь первый вырубленный, хоть и лежит мордой в пол, но всё слышит. А ну как припомнит потом?

— Шельмы! В карты с одним купцом игрывал, да проиграл… Ишь как, с самой Костромы за мной ехали! Из-за сорока жалких рублей! Какие низкие люди! — совершенно искренне возмущался корнет. — Хотя чего тут ехать, верст тридцать всего? Это же надо, долг вышибать отправили! Однако, вырождается у нас купечество…

«Сука ты! — мрачно подумал про себя я. — Из-за твоих сраных сорока рублей долга меня чуть не пришибли!»

Нападавших мы связали. Вскоре появился гостивший здесь же, на почтовой станции, пристав, и коротко опросив по ситуации присутствующих, посоветовал мне:

— До утра подержим их в погребе. Но больших дел они тут не натворили. Ну, ворвались к тебе в нумер… Так, скажут — обознались, или чего хуже, придумают — мол, сам напал на них — побиты-то они знатно. Езжал бы ты, барин, с утра пораньше отсюдова.

— Так и сделаю, — искренне обещаю я и сую рубль серебром немолодому уже служивому. — Только не раньше обеда их отпускай, когда мы уже далече будем.

Тимохе я отдал остатки выпивки, живо обсуждая и нападение, и поведение Ольги, которая утащила корнета «лечиться» к себе в номер.

Ара, разумеется, от вина не отказался. А вот бутылка с наливкой разбилась от удара об башку коллектора.

— Да что там ему лечить? Плечо побаливает, а всё остальное работает. Сука… корнет! В такой блудняк втравил! — злился ара, повторяя моё мнение о Томчине.

— Да не скажи, я после такого удара и шевелиться бы не смог. Но, думаю, не сладится у них ничего… Ладно. Давай спать. Это… тут ложись — в дверях!

— Чтобы, если что, на меня сначала наткнулись? — насупился Тимоха.

— Ну да! — я и не думаю отпираться. — Спасёшь барина ещё раз!

— Сука… — с чувством повторил ара. И на этот раз я не был уверен, что он это про корнета сказал.

Сладилось у Томчина чего с гувернанткой или нет, я не узнал. Скорее — нет, ведь у той сейчас, похоже, «женские дни». Но утром шустрый тип попытался набиться нам в попутчики, в надежде то ли добиться Ольгиного тела, а то ли уже повторить «ночь любви», если она всё-таки была. По Ольгиному же виду ничего понять было нельзя: та только глупо хихикала и жеманилась.

Как бы то ни было — офицеру я отказал:

— Самим тесно, а я свободу люблю. Да есть же почтовые. Небось не все деньги проиграл?

По-хамски вышло, но военный промолчал.

— Очень он впечатлился вчера, как ты ловко такого медведя в полёт отправил, — между делом пояснила Ольга, когда мы уже ехали к следующей станции.

Я скромно промолчал. Ну а что — действительно красиво полетел.

— На почтовой не ночуем, подальше сегодня поедем, — распорядился я на привале, оглядываясь по сторонам. — Лучше завтра позже встанем, а сегодня подъедем как можно ближе к Москве.

— До Ярославля всё равно доехать не смогём, — с сомнением пробурчал Владимир, но спорить не стал — я тут главный.

Так и вышло — остановились мы в небольшом селе верстах в десяти от Ярославля. Кстати, тут дорога по-другому немного идёт, не как в будущем, это я уже приметил.

— Я у тебя и за кучера, и за конюха, — ворчит Тимоха, распрягая коней.

А ведь ему и правда тяжелее, чем нам всем.

— Ну дай мальцу какому копеечку, чтобы тот лошадей покормил и почистил. Я тебе компенсирую, — по-барски разрешаю я, помня о том, как вчера логически верно, хоть и трусовато, действовал мой товарищ по попаданству.

«Товарищем по несчастью» я его назвать больше не могу. Он — крепостной и вкалывает, а я — барин! При этом я стал моложе, у меня положение какое-никакое, поэтому попаданство несчастьем я уже не считаю. Тем более, велика вероятность, что в прошлом теле я не выжил.

В эту ночь подспудно я ожидал различных приключений, но всё прошло спокойно. Утром, зевая во весь рот, делаю вялую зарядку и иду завтракать.

М-да… тут, конечно, грязно. Столы жирные, протёрты плохо, мусор некоторые гости бросают прямо на пол… Только сейчас я стал понимать, что бзик моей Матрёны по поводу чистоты на самом деле — благо. А как меня, то бишь Алексея, это злило в детстве!

Село, где мы ночевали, стоит у края лесного оврага, по которому бежит бодрая речушка.

— Останови воды набрать, — просит Володя.

— И ты сбегай, — командую Тимохе. — Пусть запас для коней с собой будет.

Воды бы хорошо набрать. Антисанитария на постоялом дворе смутила меня, поэтому завтракать там я не стал. С собой взял только свежих овощей и бутылку вина — буду потягивать в дороге. Своя снедь ещё имеется, но уже подъедаем. Ничего, надеюсь, в Ярославле найдём приличный трактир, или даже ресторан. Мы решили там не оставаться на ночлег, но по лавкам пройтись надо обязательно.

Ленивый конюх берёт две деревянные фляги, литров по пять каждая, и идёт за Владимиром.

— Алексей, я себя уже получше чувствую. Хотите пересесть на своё место? — предложила Ольга, когда парочка водоносов скрылась в овраге.

— Да я уже тут притёрся… Впрочем, если вам всё равно — то, пожалуй, пересяду.

Судя по гримаске женщины, она рассчитывала, что я откажусь. Но я не страдаю излишним гуманизмом.

— А где Тимоха? — спрашиваю у Володи, когда тот вернулся один.

— Да он грибы там собирает, — пояснил тот.

— Боровиков полный лес! — весело крикнул Тимоха, возвращаясь без грибов, но с двумя полными флягами. — Барин, дай корзину какую! Я там много нарвал.

— Да сдались они тебе, — ворчу я, хотя, надо признать, боровички уважаю. — Ну, давай. Только по-бырому!

— Странный говор у вас в селе, — заметила Ольга. — Правильно говорить «давай быстрее», «не задерживайся». «По-бырому»… — не слышала такого выражения.

— Ты учи, учи, как правильно…

Я и не думаю спорить. Надо изживать из себя речевые обороты будущего! Мои крепостные и дворовые давно заметили, что у меня манеры и речь изменились, но списывают всё на тот удар по голове, когда мы с арой сюда попали. И вообще — кто мне может допрос устроить? Нет таких смелых… Ну, разве что Матрёна, возможно. Но нянька меня любит и уличать в чём-либо точно не станет.

— Ёпть твою мать… Бога в душу! Гандон штопаный! — вдруг заорал в лесу Тимоха так, что птицы в овраге в испуге разлетелись, а мы втроём — я, Ольга и Володя — сорвались с места и рванули вниз.

М-да… Вот и товарищ мне достался — тоже, считай, палится по полной! Что с ним там случилось? Не дай Бог, ногу подвернул. А кто нас повезёт дальше⁈

Оказалось — не подвернул. Но ситуация неприятная.

Глава 3

Глава 3

Его, дурака, оказывается, укусила змея. Про пресмыкающихся в нашей местности я знал всё. Ходил как-то в террариум в Костроме — небольшой подвальчик за рынком, где за три рубля мне показали двух ящериц и одну заспанную анаконду, которая, похоже, была вообще из папье-маше. Но зато дядька, что там работал, толковый попался — рассказал мне про местных гадов все, что знал. Я и запомнил.

Нет, как выглядят эти твари — я не знал, но базу усвоил: у нас водятся три вида змей и три вида ящериц. Ужик вообще безобиден и часто притворяется мертвым. Медянка может тяпнуть так, что даже кровушка пойдёт, но в морг из-за неё никто не загремел. А вот самая опасная — это гадюка. Хотя маму мою как-то укусила такая — и ничего. Рука припухла, и только. А вон у соседского пацана и температура была, и скорую вызывали — ну, то есть в этой реальности, конечно, звать было бы некого. Потом сказали — это индивидуальная реакция, могло быть и хуже. Но это совсем редко.

Короче, вижу — Тимоха на лужайке корчится, за ногу держится. Морда перекошена, глаза выпучены.

— Барин!.. Змея!.. Прям в лодыжку!

— Ох, как же тебя угораздило-то? — скорбно вздыхаю я, стараясь, чтоб голос не дрогнул от смеха. — Молодой… тебе бы жить да жить…

— Всё плохо, да? Герман, спаси! — взмолился ара, разглядывая место укуса на ноге.

— Батюшка-то наш тебе как тут поможет? Он бы, верно, и помолился, да нет его ныне рядом, — с недоумением буркнул Володя, не поняв, какого именно «Германа» поминает Тимоха.

Зато я понял и со злостью пнул «умирающего», чтобы тот перестал рассекречивать, кто сейчас в теле барина.

— Чепуху не неси! Ты ещё нас всех переживешь! Даже если и не медянка, а гадюка была — редко от того умирают! Вставай, поехали, не валяй дурня! И грибы собери, вон, расплескались из корзинки.

Я поднял один — хороший боровичок, крепенький!

— Редко они, бесовки, просто так кусают… Чего ж ты, мил человек, не уберёгся? — участливо подошла к кучеру Ольга, в который раз подтверждая, что русская женщина, увидев страдающего, обязательно пожалеет — для неё это почти душевный долг.

— Может, всё-таки яд из ранки… — начал было Тимоха, с мольбой глядя на сердобольную женщину.

— Рот прикрой, пока сапогом не помог! — не дал я договорить аре, поняв, к чему тот клонит, побоялся заржать.

Скулёж конюха, что у меня ещё и за кучера, не умолкал всю дорогу. Я же, устроившись один сзади, неожиданно для самого себя задремал — видно, ночной недосып дал о себе знать, а к здешней тряске я уже как-то приноровился. В армии и не такое бывало: помню, будучи дневальным, спал стоя «на тумбочке», то бишь на посту. Просто прислонишься спиной к стене…

И снится мне дивный сон: балет. Да не сам балет, а то, как я гляжу его по пузатому старенькому телевизору. И вовсе не художественный замысел оцениваю, не грацию движений, а стройные, голые ноги балерин… М-да, в моём детстве с порнухой плохо было: спасались самодельными игральными картами с полуголыми девками… да вот балетом по телеку.

А ведь второй раз мне уже балетное искусство чудится! Надо бы и вправду, коли доберусь до Москвы, сходить поглядеть на местных балерин. Впрочем, сценические костюмы у нынешних танцовщиц наверняка более целомудренные.

Проснулся от остановки, перед самым Ярославлем. Нашли подходящую полянку. Тимоха, нарочито прихрамывая и жалуясь на боль, обихаживает наше средство передвижения. Ольга, по-женски хлопочет как заведено, и накрывает на походный столик, который у нас приторочен к облучку кареты. Жаль, не раскладывается он. Ну а Владимир — бдит! Пошёл в лесок, очевидно, разведать — нет ли опасности какой. Хотя… судя по звукам… Короче, не бдит он.

А я, притоптывая в такт, вполголоса мурлычу песенку, что вдруг всплыла в голове:

'Где ты? Тебя мне очень не хватает.

Где ты? С тобою все мои мечты.

Где ты? Когда последний снег растает. Я знаю ты вернёшься, вернёшься ты'.

И самому от этого весело становится. Смешная у меня жизнь началась. Или закончилась?

— Тоже Пушкин? — услышал я вдруг голосок Ольги за спиной.

Уп-с… Тимоху ругаю, а сам постоянно прокалываюсь. Надо за собой следить!

— Точно, не Пушкин, — бурчу я.

— Лешенька, а сдаётся мне — есть у вас и художественный вкус, и литературный талант! Вам бы речь поставить да научиться грамотно изъясняться. И вообще — развиваться дальше… — льстит мне Ольга.

— Обязательно буду ставить! Вот на балет хочу сходить! — с улыбкой радостного идиота говорю я.

— Балет? Хм… Так сразу? Ну, можно и в Императорский Большой сходить. Сама, признаться, ни разу не бывала там… После того, как Петровский театр сгорел, ещё до Наполеона, в Москве и сходить-то некуда было. А вот ныне, в прошлом году, открыли новый. Говорят, не хуже питерского Александрийского будет. Возьмёшь меня с собой? — просит моя попутчица.

— Чего нет? — легко соглашаюсь я и принимаюсь за завтрак.

Тут и Владимир вернулся. Морда у него была кислая, и я порадовался, что благоразумно не стал завтракать в трактире на последней почтовой станции.

— Слыхал, билеты там до пяти рублев серебром, и нету летом выступлений — по провинциям ездят, — мрачно сообщил он. — Ох, плохо что-то мне, Отравили, что ли, вчерась?

— Да! Точно! Летом же у них гастроли, — сконфузилась Ольга.

В Ярославль мы въезжали по Костромскому тракту. День в самом разгаре, и на дороге полно телег, везущих всякую всячину для довольно большого по здешним меркам города. Хотя если судить по будущему — он небольшой, всего тысяч пятнадцать-двадцать населения, но дома сплошь одно- или двухэтажные, так что город растянулся вдоль Волги на приличное расстояние.

Проехали кладбище, потом мостик через реку Которосль — и вот мы на центральной улице города. Повсюду лавки, торговые и питейные заведения, слышится звон колоколов, а в просветах между домами мерцает Волга — широкая, величественная. Нам предстояло выбраться на дорогу через Переславль, что вела к Владимирскому тракту, а дальше — прямо в Москву. Эту часть пути Тимоха уже не знал, поэтому его подменил Владимир.

— Как нога? — спрашиваю у кучера, который временно залез в карету под бочок к Ольге.

— Жить буду, — буркнул Тимоха, которому, очевидно, неловко перед женщиной за своё далеко не мужественное поведение при укусе змеи.

Кстати, непонятно, кто его укусил все-таки. Никаких последствий, кроме пары дырочек с небольшим количеством выступившей крови, нет.

— Лексей, ежели желаешь — вот портовый рынок. Ближе подъезжать не стоит — толкаться будем, — сказал Владимир, останавливая карету.

— Со мной кто? — оглядываю я попутчиков.

— Я тут посижу. Нехорошо мне до сих пор, заодно за вещами присмотрю, — отказывается Владимир.

— А я, пожалуй, схожу. Но не на рынок. Вон там, — Ольга кивнула на богатый домик с нарядной вывеской, — лавка купца Волгина есть.

— То Константина Фёдоровича лавка. Известный купец, ратман городового магистрата. А Волгин-сын теперь бургомистр, — дал короткую справку Владимир. Говорит глухо, почти шепотом: вижу, и вправду нездоровится ему.

— Ратман какой-то… Растаман, — бормочет Тимоха себе под нос, шагая рядом со мной к рынку.

Для меня это слово тоже новое. Но по контексту понятно — что-то вроде депутата городской думы, если по-нашему. Короче, местная элита.

Сначала завернули на свежерыбный ряд. Там, у прилавков, какая-то разгорячённая баба охотно принялась нас поучать: настоящую рыбу, мол, надо в садках на Которосли брать — живая она там, шевелится. Но возвращаться не хотелось, да и времени жаль, так что купили только икорки: чёрной, зернистой, и красной, что помельче, но тоже отменной.

Потом прогулялись и по другим рядам. В одной лавке, где громоздились тюки материй с мануфактур, Тимоха зацепился языком с купцом-армянином. Мужик лет сорока в бархатном бешмете и с кольцами на пальцах, сперва поглядывал на моего ару с презрительной скукой, но довольно скоро взгляд у него сменился на заинтересованный. О чём они болтали — не понял: армянского я не разумею.

— Чаю отведать не желаете? — вежливо, но с достоинством поклонился в мою сторону торгаш-армянин. — Позвольте представиться: купец второй гильдии Сурен Тарханян. Торгую шелком.

— Э… Отчего нет? Алексей Алексеевич, дворянин Костромской губернии, — бодро отрапортовал я, не называя, как обычно, своей фамилии. Она по названию села и довольно смешная… Или село моё названо по владельцу? Шут его знает.

Торговые ряды здесь имели свою особенность: за прилавком, за которым стояла пара дюжих продавцов — товар, надо сказать, не из дешевых — скрывалась низкая дверца, и нырнув в неё, мы оказались… в маленькой Армении посреди Ярославля!

Деревянный пол с красивым, но уже порядком истоптанным ковром сразу говорил о достатке. Две низкие кушетки у стены, между ними — столик. Вроде бы местный, но резьба на нём искусная. А вот прочий декор точно не славянский. Подушки, набитые шерстью, полотенца с вышивкой на стенах, медная (или латунная?) посуда с орнаментом, красивые чашки и, конечно, угол с иконами. Богато, тепло, немного не по-нашему — но уютно.

Чем это ара так заинтересовал хозяина? И расспрашивать неудобно, понимаю — сейчас и так расскажут, раз уж хоровац — это такое национальное блюдо — принесла тихая армянская старушка в чёрном одеянии. Я знаю это угощение, бывал у армян в гостях. В будущем, конечно. Армяне — народ щедрый, эмоциональный, но если уж угощают этим блюдом — значит, ты им чем-то особенно интересен. Или полезен.

А ещё на столе имелись орехи, сладости, сушёные фрукты. И даже свежие: черешня, абрикосы, персики, зелёный виноград. Господи, как я соскучился по нормальным фруктам! В моём имении ведь такого не растёт. Надо будет на рынке посмотреть — наверняка есть здесь и фруктовый ряд.

Сразу переходить к делам никто не спешит. Обменялись мнениями о погоде, о декабристах, о ценах на различные товары. Я не стал делать секрета, что желаю учиться в Москве и еду смотреть недавно приобретенный домик.

— Продай мне своего кучера, — вдруг предлагает Сурен.

Оглядываюсь на Тимоху. К столу его, разумеется, не пригласили, но сунули чашку чаю и кусок рыбного пирога. А ведь поел он совсем недавно. Вижу: слова купца застали ару врасплох. Тот даже пирог чуть не выронил из рук — а с едой у Тимохи такое в принципе редко случается. Всё, что попадает в руки, исчезает в нём, как в атомном реакторе.

Спрашивать, хочет ли он сменить хозяина, я не буду. И так знаю — не хочет. Я ему вольную уже предлагал. Ни в какую!

Поэтому отвечаю сразу, без этих модных в нынешние времена, важных, задумчивых пауз:

— С детства мы вместе, росли, учились… Друзья-закадыки, в общем, — напропалую вру, ибо Сурен всё равно никак проверить не сможет.

— Вот он отчего такой бойкий, — досадливо теребит бороду купец.

— А чем приглянулся он тебе? Язык, что ли, знает? Так был у меня армянин-крепостной, учил его. Я-то на другие языки налегал, а Тимоха — вон как наловчился. Так это не великое достоинство — поди, у вас в Ереване таких пруд пруди, — всё-таки не утерпел я, любопытствуя.

— Эривани. Но я из Шуши, — поправил Сурен.

— Не в моих правилах набивать товару цену…

Но раз не продашь — скажу.

«Товар» тут же навострил уши. Тоже интересно стало — чем это он так хорош. Тимоха уже отошёл от потрясения, понял, что продавать его я не стану, и теперь, не спеша доедал пирог, косясь на фрукты.

Оказывается, шёлк, которым торгует Сурен, весь привозной. Из Персии и Китая. Дорогой, конечно. Дороже, чем, скажем, грузинский. У тех, мол, свой тутовый шелкопряд, коконы свои, но качество… так себе. А тут — Персия, Китай, армянские связи. Вот и живёт человек безбедно. Сурен, не без гордости, похвастался: скоро может в первую гильдию перейти. А это, между прочим, подразумевает оборот больше двадцати тысяч. Наценку на привозной товар он делает в три-четыре раза, и даже с накладными расходами понятно — купец этот небедный.

Копит сейчас на взнос и мечтает торговать с Европой. Причём не продавать там, а покупать. Оказывается, вся торговля с Китаем идёт через один город — вроде как Гуанчжоу — и строго через ограниченный круг купцов. Чужой не пролезет. А Тимоха, скотина разговорчивая, желая понтануться, правильно определил весь товар Сурена: атлас, газ, парча, тафта, вышитый шёлк. Всё знает, оказывается, чертяка! Нет, к большим деньгам его, конечно, никто не допустит, но как товароведа по шёлку вполне могут использовать. Мало того — он ещё и объяснил, чем персидский шёлк отличается от китайского.

Ай да, Тимоха! Ай да сукин сын! Может, и правда продать его? Запросить… тысячу. Интересно, дадут?

Глава 4

— Чего я о тебе ещё не знаю? — сердито выговаривал я в общем-то ни в чем не виноватому Тимохе. — Хоть на словах перечисли, кем работал. А то я ни рылом, ни ухом, что ты ткани, оказывается, продавал… Ну — таксист, ну — на стройке впахивал. Это знаю. Сапожник ещё, вроде… О, может, тебя сапожником сделать?

— Не, сапожником я не работал. — В детстве отцу помогал. Сейчас вот смотрю, как тут работают — так почти всё по-старому. Я в этом деле не лучше других. Сапожник, слышал, хорошо если двадцать копеек в день имеет… Какой на этом бизнес можно построить?

Тимоха помолчал и добавил:

— В тату-салоне одно время работал. Но не пошло дело, — не способный, видно. Рука не та.

— А я тут и не видел ни у кого татуировок! — удивился я.

— Наверное, где-то есть. В Англии, к примеру — у моряков это вроде как мода. Да и бред всё это. Кто на Руси станет добровольно рожу расписывать? Тут только разбойников клеймят — и то не по желанию, а по приговору, — сплюнул Тимоха огорчённо. — А ты сам-то что умеешь?

Что я умею? Да, по правде, ничего такого, что здесь, в прошлом, было бы хоть как-то полезно. Никаких практических навыков.

Так… имел небольшой бизнес. Бумага для офиса, бумага для принтера, упаковочная, бумага для задницы, — всё по мелочи, но стабильно. Вначале повезло — по знакомству выбил канал поставки со скидкой. Потом пошло дело — нанял пару студентов, расширился. До седьмого года всё было отлично: рост, оборот, ассортимент. И даже в восьмом вовремя в кэш вышел — потому и не разорился, как многие. Потом был спад, конечно… Но лямов десять в год, грязными, имел.

Только вот что мне с этим опытом делать?

— Ну… Был у меня свой бизнес, — выдавил я. — Писчебумажный.

Разумеется, аре всего я не рассказываю. Не из недоверия, просто не вижу смысла откровенничать. Да и тот тоже мне, думаю, не всё о себе поведал.

Тимоха, кстати, на улицах города — да и вообще в этом времени — ориентируется, как будто здесь и родился. Вот он лихо перепрыгнул кучу удобрения от гужевого транспорта, увернулся от попрошайки, и даже вонь от рыбных рядов его вроде как совсем и не заботит. Да что там — когда проходящий мимо нас мужик высморкался прямиком в подол своей рубахи, ара и бровью не повёл. Привык, похоже. А меня, признаться, порой всё бесит: грязь, духота, крики… Если бы не вернувшаяся молодость — тосковал бы, пожалуй, по двадцать первому веку.

— Нешибко ты, барин, на бизнесмена похож, если честно. Когда в тачку ко мне сел — думал, бухарик какой. Серьёзно. Потом пригляделся — костюм вроде норм, да и массажка, откуда я забирал, из дорогих. Решил тебя сразу на бабки нагнуть…

— Выражения выбирай! Я просто скандалить не хотел. Мог бы и в рыло дать! Просто у мамы день рождения был…

— Про которое ты успешно забыл, — насмешливо напомнил ара.

— Надо было продать тебя… земляку твоему, — задумчиво протянул я, будто мысли вслух проговорил.

— Э! Ты чё, барин⁈ — встрепенулся Тимоха. —

Кто старое помянет — тому, сам знаешь, глаз вон! Думаешь, мне сладко бы жилось? Ну, земляк — и что? Разве что на родном языке поговорить. А статус? А финансы? У тебя хоть какое имущество есть, а я куда даже вольным пойду? Да и жена у меня, сам знаешь, рожает скоро.

— Чё-то ты не рвался дома остаться, не больно тебе жена и нужна! — подначиваю я. — Да и ребенок, фактически, не твой. Но вольную тебе надо дать. Вдруг я скопычусь ненароком…

— Чёрт, Леха! — ара дернул меня за рукав и вовремя: сзади на нас накатила телега, гружёная досками. Одна такая струганая уже тянулась к моей голове… Чуток зазевайся — и всё, барство бы закончилось.

— Кстати, завещание же можно составить. Пропишешь мне волю в нём, — предложил сообразительный Тимоха. — А кто у тебя наследник?

— Родителей нет, дядька — тоже умер.

Походу, никто! — почесал я затылок, вспоминая. — А, нет, вру. Есть у дяди дочка. Племяшка выходит. Только вот где её искать — не знаю. Да и, думаю, она на меня злится… Дядька ведь весь капитал церкви при моём селе оставил, а не ей.

— Ну хоть кто-то есть.

— Ладно, а что у тебя с хобби? — пытаю ару дальше. — В нарды, шахматы играл?

— В нарды — только в длинные, да и то — средне. Шахматы — не моё. А вот преферанс, бридж, покер… — тут Тимоха оживился.

— Чёрт! — хлопнул я ладонью по лбу. —

Может, в казино податься? Есть же тут они наверняка — для скучающих господ с деньгами.

— Идея хорошая, только кто ж меня в казино пустит? — посетовал Тимоха, почесав макушку. — Настолки ещё разные.

Чёрт! Можно монополию сделать, думаю понравится народу! Точно! Только тут народ ушлый и долго монополия на монополию не продержится, перерисуют, скопируют, надо как-то права получать и прочее… Хотя идея хорошая, узнавать надо.

Мы, наконец, подошли к карете, где уже стояла, перетаптываясь с ноги на ногу, Ольга. Вид у неё был такой, что… вроде как нужда приспела. Но оказалось, всё куда серьёзнее.

— Лёша! — подбежала она ко мне. — У меня цепочку мамину… отняли! Зашла к часовщику, чтобы оценил, а он её внаглую забрал! Ещё и оскорбил, сказал — мол, украла.

— А ты точно не крала? Ну мало ли… может, тот купец твой, когда помер, и не всё пересчитали… — осторожно начал я.

— Убили его, я же говорила. Да и не брала я её, не было греха! — вспыхнула Ольга. — А коли бы и брать чего — у хозяина моего добро и подороже водилось, поверь. А цепочка эта старая, и чинили уже не раз… Просто обидно, Лёшенька… аж душу выворачивает. Раз я женщина и без мужа, значит, можно грабить⁈ И полицейских, как назло, нет поблизости.

— Ха, полицейские… Кому они поверят — бабе или местному ловчиле? Им, поди, и на лапу дают регулярно, раз местные пройдохи такие финты исполняют, — фыркнул Тимоха, всё ещё не вышедший из образа моего говорливого товарища по попаданству.

— Алексей, ехать надобно! — К нам бежит Владимир.

Я думал, тот в карете отлеживается, а он, оказывается, шлялся где-то.

— Погоди, мы не всё ещё купили! — вскинулся Тимоха, а я по встревоженному виду Владимира понял: похоже, где-то наш фельдфебель косяк спорол.

— Я цепочку отобрал, — признался тот, протягивая ювелирное украшение Ольге. — И в рыло этому жиду заехал.

— Ох и зачем? — схватилась за грудь женщина. — Да Бог с ней, с цепочкой этой… не стоила она беды!

— Не успеем. Он, поди, уже кликнул городовых, — процедил Тимоха.

— Не кликнул… Сомлел тот часовщик от удара. Пока очнётся — мы уж далече будем. Но времени в обрез.

— Тимоха — на козлы, Володя — в карету! — быстро командую я. — В другой раз город осмотрим.

— А ты там ничего больше не прихватил? — интересуется как бы невзначай Тимоха.

— Что ты мелешь, окаянный! — вспыхнул Владимир. — Я тебе что, вор какой? Грех это! Да и что брать у часовщика? Он цепочку ту в руках вертел. Я спрашиваю: эта, мол, что мадам принесла? А он мне: «Да, была тут простушка одна… Пусть теперь доказывает, что вещь не краденая — тогда верну!» Наглый! Я и не стерпел… Приложил руку.

Это что получается — любопытный Владимир проследил, куда Ольга направляется? Впрочем, сделал он это не зря!

Из города мы выехали благополучно. А что не успели закупиться, то невелика беда — весь тракт застроен торговыми лавками, постоялыми и кабаками. Были бы деньги — а что и где купить, всегда найдётся. К тому же армянский купец припасов нам дал в дорогу щедро, ещё и адрес мой московский выпросил. Так что, чую, разговор по поводу Тимохи был не последним. Купец обещался быть в Москве через неделю, сказал, что найдет меня на новом месте обязательно… Ха-ха! Моё «новое место», как пить дать, ещё отвоёвывать придётся.

Следующий большой город на нашем пути — Ростов Великий. Но до него и думать нечего добраться сегодня, ведь больше тридцати верст телепаться. Блин, да за двадцать минут пролетал бы этот отрезок в будущем!

Ехать скучно. И пейзаж за окном, как назло, разнообразием не балует: бесконечные поля с шелестящими от ветра колосьями, да редкие березовые рощицы. Но вёрсты — мотаются. Колёса кареты глухо постукивают по пересохшей от солнца дороге, пахнет пылью и полынью. Навстречу — всё тот же люд: пейзане с вёдрами и узлами за спиной, старики в лаптях да босоногие деревенские дети. Одно и то же! Тоска зелёная.

— Ой, опять худо стало! — скривился Володя, хватаясь за живот. — Останови, Алексей, карету… до леска сбегаю.

Чем его траванули так? И делать-то не знаю что. Скорую не вызовешь — нету их. Лекаря разве на станции искать? Или бабку-знахарку. Но опять же — доверия к ним нет никакого. Может, оставить Володю в Ростове? А кто с ним сидеть будет? И есть там вообще лечебницы какие?

На ночлег остановились на почтовой станции. Она, к слову, каменная, не то что прежние. И вроде бы и добротнее, но уютом особым не отличается. Ещё и места хорошие, как назло, все разобраны. Ольге, правда, сыскали комнатушку отдельную, а вот нам троим предстоит ютиться в одной.

Володю всё полощет. Он с нами и не ужинает — сидит в нумере, а мы с Тимохой пьём пиво в придорожном трактире.

— Володе бы врача какого. Он, конечно, терпит как солдат, но с утра не ел ни крохи, да и воды в рот почти не брал. Это точно кишечная инфекция, — заедая пиво копченой рыбкой, умничает ара.

— Да, если завтра по приезде в город лучше не станет, надо врача искать. Опять траты… — вздохнул я. — Может его водкой полечить? Мне как-то после отравления помогло.

— Ты ж ему жалованье платишь — пусть на свои лечится! Сейчас «больничных» нет! — Тимоха как всегда нагл и практичен.

— Не по понятиям это, — хмуро буркнул я. — Раз мой человек — значит, позабочусь.

Напрягаю память… Вроде была в Ростове Мясниковская больница — по фамилии золотопромышленника, который её на свои кровные построил. Красивый четырёхэтажный особняк, если ничего не путаю. Но, чую, двух сотен лет тому зданию, что в голове рисуется, нет. И вообще, самое старое, что я вообще помню — это Успенский собор в Москве. И Кремль.

А в трактире, признаться, повеселее, чем в номере сидеть. Да и не так душно. Сижу, разглядываю разухабистую кабацкую действительность. Интересно.

Вот трое военных в небольших чинах с двумя дамами непонятного статуса — тоже проездом, как и мы? Вон звероподобный дядя, зыркающий по сторонам, — может, и разбойник даже. Поп со служкой — за кружкой кваса, пара богато одетых купцов за разными столами — солидные, с перстнями.

За дальним столом — пожилая дама заливается вином. Рядом девица что-то вяло клюёт с тарелки. Тонкая, задумчивая барышня. К ней подваливает молодой офицерик — ах, да, у их компании ведь недокомплект: дам две, а их трое. Но тетушка рявкает на паренька, и того как ветром сдувает под гогот приятелей.

Пора спать. Зеваю и, собираясь уходить, рассчитываюсь.

— Барин угости чарочкой, — ко мне подваливает женщина, возраст которой определить не представляется возможным: может и под тридцать, а может и меньше. Но не юная и выглядит не ахти: нет двух передних зубов, волосы сальные, лицо — загорелое и обветренное. Никаких сравнений с упомянутыми утром «массажистками» из будущего она не выдерживает, но понятно, что за птица и чем зарабатывает себе на жизнь.

— На вот. Некогда мне, — кидаю монетку, вроде бы гривенник. Много, конечно, для чарки водки, но что в руку попалось.

— Благодарствую, — расплывается в беззубой улыбке жрица любви и негромко говорит, уже в спину: — Барин, ты ежели лекаря ищешь, то у нас в деревне есть бабка хорошая — и шепчет, и травками… Берёт дорого, место ведь проезжее, но ты, я гляжу, щедрый.

— Ну-ка, подробнее — как её найти? — резко разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, чуть не сбив Тимоху, который топает сзади. — Куда идти?

— Вам — лучше никуда. Темнеет уже. Тут в трактире у Митрича порядок, а на улице всякое может быть… Я сама сбегаю, бабку приведу. Но ты, барин, уж заплати ей сразу, даже коли не поможет. А то я у неё виноватая буду… Опять.

— Скажи — рубль дам, если поможет, — обещаю я.

— Лекарства тоже, конечно, входят в цену, — торопливо вставляет крохобор-конюх, совершенно не ценя здоровье полезного для нас человека.

Старушка-лекарша, которая, несмотря на седые волосы, выглядела заметно лучше трактирной проститутки, примчалась уже минут через пятнадцать. Реально бежала, или шагала шустро, потому как запыхалась. Выгоняю Тимоху в коридор — для четверых помещение уже тесновато. Сам же решил остаться. Уж больно любопытно мне, чем лечить станет.

Выслушав жалобы, старушка достаёт из корзины какие-то пакетики с травами, мутного вида настойки и — я даже сначала не поверил — уголь! Точно! Уголь же собирает всякие гадости в организме… Неужели уже известны его полезные свойства? А бабка волокет, несмотря на свою старость и провинциальность! Рубль ей отдам обязательно — не за лечение даже, а за саму идею! И как я сам не додумался?

Глава 5

Глава 5

Оказалось, я переоценил продвинутость местной лекарши. Уголь она, конечно, использовала, но только не внутрь, а для очистки самогона, которым и собралась лечить больного.

Володя — парень бывалый и к градусам привычный — выпендриваться не стал. Выпив сто грамм очищенной спиртовой настойки, да запив парой ложек разных микстур, он сел на лавку, закатил глаза и прислушался к себе.

— Вроде пошло… — произнес он с удивлением, — А ведь всё утро нутро ничего не принимало, даже воду гнало обратно!

— Вот и славно. Посиди, милок, пока, — командует бабуля. — Чуть погодя ещё столько же плесну.

А я завожу степенную беседу со знахаркой. Ну, не сразу же ей рупь отдавать! Да и любопытно.

— Старая, скажи на милость, кто тебя научил водочку углём чистить?

Бабка ничуть не удивилась моему вопросу и охотно, с достоинством, ответила:

— Так я ж у покойничка Товия Егоровича служила, ещё когда в Петербурге жила. В лаборатории у него полы мыла, да пробирки протирала…… Но слушала, наблюдала! Большой учёный, я тебе скажу, был!

— Он-то и выяснил, что уголь и жидкости очищает, водку ту же — запах и вкус дурной убирает, да и обычную воду помогает хранить. Для моряков придумал методу — уголь на дно бочки класть, чтобы вода не портилась. «Адсорбция» то явление звать! — с гордостью произносит трудное слово старуха.

Я замешкался. Неожиданно… Я её почитай за шарлатанку держу, а она по науке работает! Правда, вот уголь внутрь не додумалась использовать. А метод верный.

— Внутрь? — переспросила бабка то, что я на автомате вслух сказал. — Знаю и про то! Уголь предохраняет мясо от гниения, он может быть применён против «зубного мяса», и ежели натирать им зубы, то уничтожается скверный запах изо рта. А внутрь… внутрь тоже можно, когда надобность есть. Но тут болезнь легкая — уж от гнилого живота я лечить умею. Ты бы знал, как тут летом народ с трактирной едой мается! Чуть жара — и начинается: то сметанка недобрая, то яйцо тухлое…

— Во! Я сметану вчерась ел. Показалась плоха она, но раз уплачено — жалко было выбрасывать, я и доел, — вступил в разговор Владимир, которому лучше становилось прямо на глазах.

— А Товий — это кто? Умер он, я так понял? — продолжаю расспрашивать бабку.

— Да почитай лет двадцать назад умер. Ловиц — его фамилия! Десять лет у него в лаборатории отработала, нахваталась премудрости всякой. Ледяной уксус он придумал, и так много чего изобрёл, что потом разные проходимцы уворовали.

— А ты как сюда-то попала? В ваше село… Гаврилов-Ям, кажется?

— Оно самое, — кивнула она. — Я сама отсюда родом. Отец извозчиком был, мать по хозяйству… Всё как у людей. А как умерли оба, да в тот же год и академик мой преставился — я и вернулась. Куда ж ещё? Потом на старости лет дурынду эту родила. Это она тебя ко мне и «сосватала». Баловала я её, признаться… вот и выросла шваль кабацкая, к лёгким деньгам приученная. Не в меня она пошла — в папашу своего окаянного. Тот и не признал дитя, да как докажешь? Ну, за то он уже на том свете ответ держит. А я вот, почитай, двадцать два годика тут живу. На печке не лежу — помогаю людям, чем могу.

Старуха тяжело вздохнула и пристально посмотрела на меня:

— Ты, вот вижу, парнишка умный, любознательный, ещё и щедрый…

Намекает на рубль, что ли?

— Держи рупь. А нет желания ко мне в имение переехать? Ну что ты тут заработаешь за месяц? — неожиданно для себя предлагаю я. Ну, а что? Сведущая в лечебном деле знахарка под боком завсегда пригодится.

— Много можно. Не так щедро, конечно, как ты, но платит народ. До тридцати рублев доходит в месяц. Ну, ранее было. Сейчас болею часто, да и ноги плохо ходют… А тебе я на что? Вон мою Парашку лучше забери, а то не ровен час пришибут её тут в трактирной драке. Да и поистаскалась уже шалава.

— Умная женщина всегда пригодится. Да хоть бы химии поучишь… А гулящих мне не надобно.

Утром собираемся в дорогу. Владимир уже совсем хорош. А ведь помогла бабуля, как ни крути! Зря наговаривают на народную медицину. «Скушай заячий помёт, он ядреный, он проймёт!» — всплывает в голове строка, подходящая к сегодняшнему чудесному выздоровлению. Кстати, надо будет поломать голову и все произведение вспомнить.

С утра Ольга была явно не в духе — лицо хмурое, губы поджаты. Оказалось, всю ночь её клопы кусали. Странно, меня вот — ни разу. Хотя нумер у меня был не в пример дешевле. По крайней мере, не чешется нигде. Может, я местной живности не по вкусу пришелся? На фоне собственного недосыпа и злобы Ольга к выздоровлению Владимира отнеслась с полным безразличием. Может, конечно, и удивилась, но виду не подала.

Почти весь день прошёл на автомате, но к вечеру Ростова Великого мы так и не достигли. Остановились опять в какой-то деревушке. Причем на крупной почтовой Семибратово остановку делать не стали: мест не было хороших. Одних почтовых дилижансов я насчитал там три штуки. А до Ростова — верст пятнадцать, может, больше. Решили всё же подъехать к городу поближе.

Дорогу я местами узнавал, местами — нет. До тех пор как этот тракт станет трассой «М8» ещё много времени пройдет. Тимоха, несмотря на своё таксистское прошлое, ориентировался ещё хуже меня. Ну а чего, собственно, ждать от этой братии? Либо навигатор, либо — «дорогу покажешь, брат?»

Вот только навигаторов тут нет.

Я, кстати, зря послушал Ольгу с Владимиром, что отговаривали меня добираться почтовыми — нас то и дело обгоняли почтовые кареты с пассажирами. Как выяснилось, этот вид транспорта недавно стали пускать по маршрутам, и сразу путь от Москвы и до неё сократился: не надо больше заморачиваться сменой лошадей на каждой станции, не страшны поломки — обо всём позаботится перевозчик. Пассажиру остаётся только сидеть, глядеть в окно да иногда останавливаться на ночлег. Удобство и прогресс налицо!

Зато у нас в Москве будет своя мобильность! И билеты на почтовые, скажу я вам, — удовольствие не из дешёвых. От Костромы они пока не ходят, а вот от Ярославля на человека поездочка в районе тридцати рублей выйдет. До Петербурга — и вовсе под сотню. Ну и сидеть в тесном дилижансе ввосьмером удовольствия мало — а именно столько сейчас стандартная вместимость кареты. Ещё и груза много с собой не возьмешь — всего полпуда.

Всё это я, к слову, на прошлой станции выведал, сам особо не желая. Ничего, теперь я учёный. А вот чему я не научился, так это черствости и эгоизму. Нет, в душе, может, я и эгоист, кто ж спорит… Но правильное воспитание, вежливость и прочий альтруизм я, как человек из будущего, в себе ещё не изжил. Поэтому лучший номер на постоялом дворе опять отдал Ольге. А мы втроём снова ютимся в тесной комнатушке. Причем, Володя продолжает понравившееся ему лечение — то есть выпивает. И ведь не скажешь ему ничего: он хоть и на зарплате у меня, но перед сном, в самом деле, почему бы и не тяпнуть? Как ему запретишь?

Вот и лежу теперь, слушаю Володин храп. Ворочаюсь. Спать не хочется совсем — за день успел отоспаться. На одном из привалов даже попросил не будить себя. В итоге простояли мы в том месте не час, как планировали, а все два с половиной. А ведь могли бы уже и до Ростова добраться…

— Петро, не озоруй! Не озоруй… мужу скажу! — слышится возмущенный женский голос со двора.

Неведомый мне Петро, впрочем, тоже не молчит. Слов его я приводить не буду — не для печати они. Но суть ясна: бухой мужик клеится к замужней местной работнице. А та, судя по тому, как быстро голос её стал шепчущим, верностью мужу не страдает. И шепчет она теперь уже не угрозы.

Тьфу ты! Черти… весь сон сбили. Может, к Ольге пойти? Ну и что, что в возрасте дама, зато ухожена, как будут говорить в будущем. Вчерашняя молодая годами проститутка куда как хуже выглядела.

Встаю попить — горло сухое. Пожалуй, и до ветра схожу. Вон горшок стоит, как и положено, но делать своё дело в присутствии двух, пусть и спящих мужиков — увольте. Не по мне это.

Главное — на Тимоху не наступить. Тот развалился прямо между кроватями, которых в номере всего две. Постелили ему рогожку, под голову сунули тюфяк из соломы — и хватит.

— Ах ты тварь! — в рычание Петра и охи-ахи его подружки вдруг вплёлся новый, яростно возмущённый голос. Не иначе как благоверный вернулся и застукал голубков на горячем.

Звуки ударов, борьбы, рычание соперничающих самцов под окнами окончательно прогнали мой сон, хотя и не разбудили моих спутников. До поры. Пока из темноты не раздался истошный бабий визг:

— Убили-и-и!!!

Вот теперь, наверное, проснётся весь постоялый двор, включая собак.

Тимоха подскочил, протирая глаза:

— Кого убили?..

А вот Володе всё нипочем — спит как убитый. Ну, да он же под хмелём.

— Тихо! — шикнул я. — Два мужика сцепились, да и чёрт с ними. Спи дальше.

Ввязываться в разборки нет ни малейшего желания. А ну как свидетелем потом стану⁈ Да и что, жалко мне кого, что ли? Кто там орёт — сам виноват.

— Так ведь баба же это… — логично сомневается Тимоха.

— Да спи ты, господи. Орёт и орёт, — отмахнулся я.

За окном забрезжил слабый рассветный свет, послышались новые голоса, суета… И я неожиданно вырубился. Вся эта кутерьма, крики, драка меня, наоборот, расслабили. Заснул, как убитый, и проспал до самого утра.

Утром, как оказалось, — никто никого не убил. Одному, правда, башку раскокали — теперь валяется хворый. А второго в полицию, или куда тут положено, сдадут. Специально я, конечно, никого не расспрашивал. Просто слышал краем уха, как вышибала местной гостиницы всё это подавальщице рассказывал.

— Простите, молодой человек, а вы, часом, не в Ростов ли путь держите? — внезапно обратился ко мне невысокого роста благообразный господин… лет этак за полтинник, если я правильно тут распознаю возрастные градации.

Лицо интеллигентное, на носу — пенсне. Он тоже ночевал в здешней гостинице и сейчас завтракает. Очень скудно, надо сказать: всего лишь тарелкой постной каши. Хотя, может, диета у дяди такая?

— Допустим, — благосклонно киваю я, догрызая куриную ножку — завтрак у меня, в отличие от дяди, недиетический.

— Ох, как мне повезло! — всплеснул руками он. — Видите ли, попал в сложнейшее положение: денег при себе нет, а в Ростове я непременно должен быть до обеда… Позвольте представиться: Мошин Филимон Сергеевич, бывший титулярный советник.

Прикидываю… титулярный советник — это, значит, чин девятого класса. Личное дворянство, стало быть, имеет. А таким, по правилам хорошего тона, как-то неловко отказывать. Да и ехать ему недалече — всего до Ростова Великого. Авось, развлечёт в дороге…

— Алексей Алексеевич, дворянин Костромской губернии. Путешествую по личной надобности в Москву. Позвольте предложить вам место в моем экипаже, а если желаете — велю принести еды или напитков к дороге.

Садимся в карету под удивлённые взгляды моих попутчиков: Ольги и Владимира. Удивление, впрочем, быстро сменилось радушием. Девятый чин — не велика птица, конечно, но всё же — дворянин. Да и вообще — не их дело, кого барин в экипаж к себе сажает.

— Еду я из Ярославля, сударь. С попутчиками, с коими ранее условился о совместной дороге, случился конфуз — сцепились, да так, что чуть не до поножовщины дело дошло. А я, как чувствовал, — не стоило авансом деньги давать. Теперь вот и поиздержался, как говорится, «при полном налицо отсутствии средств», — юморит в дороге Филимон. — Дома-то пенсия, конечно, ждёт, да до него ещё добраться надобно. Уже подумывал, не продать ли чего… да разве найдётся покупатель на моё добро? В саквояже, кроме пары книжек да несвежего белья, и брать-то нечего. Кто ж такое купит?

— Большая нынче пенсия? — мне реально интересно.

— Куда там! Я вот в этом году вышел, и, право сказать, как жить буду — не знаю. Был оклад пятьсот серебром… Так вот теперь имею с него половину. Это мне ещё повезло! А ведь у многих и треть выходит только, или меньше. А если двадцать лет не выслужил — всё, считай, зубы на полку, — смеется старик, попутно уминая рыбник.

От угощения он отказываться не стал. И правильно сделал! А мне не жаль. Даже приятно. Чувствую себя прямо-таки благодетелем.

— Двадцать лет — солидно, — киваю я, с уважением глядя на попутчика. — По вам видно: человек вы заслуженный. А какой пост занимали, если не секрет?

— Товарищем прокурора был. Как в пятом годе факультет нравственных и политических наук закончил, куда ещё при Павле поступил, так и трудился по законодательной стезе.

Ну что ж… не зря у меня душа такая широкая и добрая! Ладно, про университет он мне сейчас расскажет — это, конечно, любопытно, но не суть. Учился он, поди, ещё при царе Горохе, с тех пор много воды утекло. А вот то, что человек с законами на «ты» и может мне что-то подсказать насчёт моего московского домика — это уже хорошо. Это — польза.

— А вы, может, чем-то конкретным занимались? Ну, скажем, имущественными вопросами?

— А как же! — оживился Филимон. — И уголовные, и имущественные дела вёл. Поддержка обвинения в судах, надзор за ходом следствия, контроль над полицией и тюрьмами, проверка законности приговоров… Всё делал! А вижу, у вас ко мне вопрос имеется? Не стесняйтесь, коли могу быть полезен — с радостью помогу.

Глава 6

Пока по дороге обсуждали юридические тонкости, связанные с моей московской недвижимостью, незаметно добрались до Ростова. И я в очередной раз чуть не прокололся: хотел было назвать здешний кремль «кремлём», да вовремя спохватился — тут он, оказывается, именуется Архиерейским двором.

— Если бы дело касалось мещан, тогда да — тебе, сударь, дорога была бы прямая в Московский ратушный суд, — поучал меня мой титулярный попутчик. — Но ты — дворянин, стало быть, тебе надлежит обращаться в Московский нижний земский суд.

— Жалобу, коли что, я помогу составить, мне сие дело привычное, — тут Мошкин хитро взглянул на меня, — А заодно и подзаработаю.

Разумеется, соглашаюсь — с чего бы отказываться, коли польза налицо. Поэтому сразу по приезде удостоился чести быть приглашённым в гости к Филимону Сергеевичу.

Жилище бывшего титулярного советника, а ныне пенсионера, располагалось в задней части купеческого дома, что у тракта. Снимал он тут, как выяснилось, не одну комнату, а всю квартиру — две жилые комнаты да кухонку с сенями.

М-да… Ну и беспорядок развёл у себя Филимон — свинарник, не иначе. Говорит, кухарку недавно рассчитал — мол, дорого стало, теперь готовит сам. Уборку ему, вроде как, делают раз в неделю — но, по всему видно, особо не заморачиваются. Пыль по углам, на кухне — горы грязной посуды, стол завален бумагами, бельё сушится прямо на спинке стула… Ну, да я не чаи распивать сюда пришёл, а по делу. И надо признать — своё дело Мошин знает. Растолковал всё подробно и бумагу составил враз.

От дворянина…

Имеющего в собственности дом по адресу улица Никольская участок 14.

Покорнейше доношу:

В принадлежащем мне по купчей крепости доме, находящемся по улице… а ранее принадлежащий помещице Костромской губернии Анне Сергеевне Пелетиной и купленный мной 29 июня 1826 года

…

Самовольно не платя платы проживает мещанка Марья Ивановна Толобуева с семьёй.

…

Не имея с нею ни письменного договора, ни устного дозволения, нахожу её пребывание в доме моём беззаконным и нарушающим право собственности.

Прошу Ваше Благородие:

Повелеть произвести выдворение означенной Марьи Ивановны из моего владения с помощью квартального надзирателя.

В случае сопротивления — подвергнуть её задержанию по полицейскому порядку.

Купчая крепость прилагается.

В уверенности на защиту законов и порядка имею честь быть с совершенным почтением

И подпись:

Алексей Алексеевич….

Июля… дня, 1826 года

Дом 14, Никольская улица.

Пока отставной помощник прокурора строчил жалобу, я неспешно перелистывал книги, коих у пенсионера оказалось изрядное количество. Такой библиотеки я ещё ни у кого здесь не видел. Теперь понятно, отчего Филимон Сергеевич — человек далеко не глупый — нужду в деньгах терпит. Всё на книги уходит!

Денег он с меня, к слову, взял прилично — трёху. Столько же, по его словам, пойдёт на пошлину в суд. А ещё рублей до десяти возьмет адвокат — не самому же мне в суд идти.

Ну, это — если жиличка заартачится и выселяться не захочет. А я всё ж лелею надежду, что мещанка с дворянином ссориться не станет — не та у неё весовая категория. К тому же в годах она уже. Как бы вообще не померла та самая «лицейская подруга» Аннушки к моменту вручения жалобы — переписывать ведь придётся… Тьфу! Эким я бессердечным делаюсь. Три рубля мне, выходит, жальче, чем тётка!

Из Ростова мы направились в Переславль-Залесский, но опять до города не дотянули — заночевали на почтовой станции, вернее, в селе Новом. По привычке ожидал каких-нибудь событий, но ночь прошла спокойно. Никаких происшествий не поджидало нас и в Переславле. Ну и славненько! Мне эти волнения ни к чему. А что действительно нужно — так это карету менять. Моя, хоть и рессоры имеет, но жестка в тряске, и плавности хода нет.

Как по мне, город, где мы заночевали, — побольше Ростова будет, хоть тот и зовётся Великим. Но Переславль куда как оживленнее выглядит: улицы гудят, народ — вперемешку с гружеными телегами, повсюду бойкая торговля. Жизнь здесь будто через край льётся — всё шумит, движется, аж в глазах мельтешит.

Наши припасы еды показали дно, так что с утра мы, не откладывая, отправляемся на рынок. Воздух над Переславлем ещё не успел прогреться дневным солнцем и от Никитской улицы, где устроились на ночлег, до торговой площади дошли по холодку. Рынок раскинулся на площади у Вознесенской церкви: шатры и лавки были расставлены вплотную друг к другу, оставляя лишь узкие проходы для покупателей. Я как раз протискивался между толстомясой бабищей с корзиной и прилавком, заваленным зеленью, когда вдруг случилось оно — происшествие!

Мальчонка лет десяти, босой, в рваном зипуне, метнулся к нам из-под шатра и, рванув заплечную сумку у Тимохи, попытался сквозануть в какую-то дыру в заборе! Но я, шедший сзади, сработал быстрее, чем успел сообразить, что произошло, и в последний момент вырвал наше имущество у пацана. Сам от себя не ожидал такой прыти!

Остро захотелось дать леща раззяве Тимохе. Для профилактики, хотя бы. Тем более, в сумке, по правде сказать, ничего и не было. Всё, что покупали, мы складывали в корзину, которую тащил, разумеется, тоже мой крепостной.

— Озоруют, барин. Ловят ухарей, но они не кончаются. Купи говядинки, — промычал крепкий детина с красной мордой и голыми по локоть руками.

— Или вот — свининка! Только с утра закололи, ещё не остыла, — он откинул брезент, и показал нам розовую мякоть с белыми прожилками. — Из-под ножа, почитай. Меня тут все знают — не обману. Пётром кличут.

«Коли все знают — хорошо», — подумал я про себя и кивнул:

— Ну, отрежь нам на три фунта. Да чтоб без кости.

— Дело, барин, говоришь. Шашлык днём сварганим! — одобрил мою покупку ара.

Пока Пётр заворачивал мясо в серую бумагу, я приметил движуху у соседней лавки. Ругались две деревенские бабы: одна — с полной корзиной яиц, другая — с подвязанным к плечу жирным гусем. О чём грызлись — понять было невозможно. Да и неважно. Рынок без бабьей ругани — всё равно что борщ без сметаны: вроде еда, а радости никакой. Пихаю локтём Тимоху, мол, яиц надо купить. Возражений опять не последовало.

Вскоре заполнились и корзина, и заплечный мешок. Молоко — ещё тёплое, прямо из-под коровы, сметана — в глиняной крынке, зелёный лук пучками, горох молодой, крестьянские пирожки, медовые коврижки, сушёная рыба с Волги. Даже белого хлебца взяли! А он тут, между прочим, не везде — пшеничная булка для богатых.

Рынок потихоньку оживает, наполняясь людом. Слышатся удары колоколов с монастыря — зовут на утреню. На выходе замечаю, как к воротам подкатил дворянский экипаж — видимо, кто-то из местных знатных особ приехал с прислугой. И точно — две девушки в батистовых платочках, выйдя из кареты и с опаской поглядывая по сторонам, направились к торговым рядам. Обе примерно моего роста — а я не из коротышек — и хорошенькие: стройные блондинки. Ясно, что некрашеные.

Легкие платьица, перехваченные под грудью тонкими поясками из шелковых лент: у одной лента бирюзовая, у другой — синяя. И вроде всё целомудренно у них — платья доходят до щиколоток, но при ходьбе ткань слегка колышется и открывает взору вышитые чулки и остроносые туфельки на шнуровке.

Лицом девицы похожи — сестры, не иначе. Ещё и пахнут так… жасмин вроде. Эх, где мои семнадцать лет? Да чего это я? Молод, холост и, пожалуй, ничего себе. Познакомиться, что ли?

— Красавицы, за чем приехали? — решаюсь я подойти ближе.

— Это кто у нас такой шустрый в городе объявился? Смотри, Маша, а шляпа-то у мальчика модная… всего лет пять как из моды вышла, — с насмешкой говорит первая.

— Раритет, — серьезно кивает вторая. — На выставку бы её, в музей моды.

Чувствую как румянец расползается по глупой физиономии Лешеньки.

— Я за модой не гонюсь, но если догоню… мало не покажется! — криво шучу, не понимая, что делать дальше.

Обе девицы остановились и с интересом ждут продолжения разговора. При этом откровенно рассматривают меня словно редкостную зверушку. Скучно, видно, в их Переславле.

— Дворянин Костромской губернии Алексей Алексеевич, — степенно и важно (ну, как мне кажется) представляюсь я.

Девушки оказались тоже дворянками: двойняшки Маша и Даша. Смешливые, бойкие и острые на язычок они явно были настроены продолжить знакомство. А я вот реально почувствовал себя престарелым повесой, который домогается до молоденьких девушек. И завлечь-то мне их особо нечем: талантами никакими не блещу, танцам не обучен, воинской доблести не имею, небогат. Разве что крепостные есть, один из которых — бывший таксист.

— Значит, в театре ты, Лешенька, ни разу не был? — щурится Даша и добавляет с легким придыханием: — А верхом ты хорош?

Это она про что спросила? Надеюсь, не в дурном смысле? Хотя продолжить общение с девушками было бы неплохо. Хоть не уезжай из города!

— А есть ли у вас, Алексей Алексеевич, дама сердца? — интересуется Маша, томно поправляя светлый локон, выбившийся из-под соломенного капота.

Стою, улыбаюсь, как дурак, и не могу выбрать, кто из девушек мне нравится больше. Тут слышу голос Тимохи:

— Барин, надо ехать. А девушек и в Москве, в тамошнем университете, например, будет изрядно. Выберешь ещё даму сердца.

Видно конюху моему надоело ждать, а может, смекнул, что насмехаются красавицы над провинциальным барином.

— Так ты в Москву направляешься? А мы тоже учимся в Пансионе мадам Салье, — прощебетала одна из сестер.

И эта новость как ни странно придала мне красноречия и решительности.

— С меня — поход в театр! Как вас, барышни, мне найти в Москве?

Заветный адресок я получил. Свой же называть не стал — сказал, мол, буду подыскивать жильё. Выяснилось, что Даша и Маша приедут в первопрестольную лишь к концу лета. Но я уже предвкушаю более близкое общение.

А вот ара сомневается в моих шансах на успех:

— Шустрый ты — таких кралей зацепил. Только «динамо» же это! Видно по манерам.

Вереница попадающихся навстречу поселений: Нагорье, Сергиевский Посад, Хотьково, Черная грязь, Мытыщи — никаких особых эмоций у меня не вызвала. Всё надоело: задница отбита, ноги затекли, тряска достала. Но любая дорога когда-нибудь кончается. Если ты, конечно, не самурай, для которого важен не результат, а путь. И вот, под вечер пятого июля, мы, запылённые и измученные, наконец, въехали в Москву через Ярославскую заставу.

Товаров с собой не везём — значит, пошлину платить не надо. Хоть это радует. Осталось только понять, где остановиться на ночь. Ярославского вокзала, понятно, ещё и в проекте нет. Но чего не отнять у нынешней (да и у будущей) Москвы, так это умения высасывать деньги из приезжих. Мест, пригодных для ночёвки, оказалось с избытком! Это при том, что у нас обременение в виде кареты, которую на ночь без присмотра не оставишь.

— Десять рублей за сутки? Да что у вас там в номере, джакузи стоит? — удивляюсь я ценам в, как мне поначалу показалось, бюджетном заведении с поэтичным названием «Нега Персии».

— Извольте сами посмотреть, — услужливый лакей не спорит, но и полномочий снизить цену явно не имеет.

Поднимаюсь на второй этаж… Да уж, Тимохе и Владимиру, да и Ольге, такой номер снимать — жирно. Им чего подешевле возьму. А себе, любимому, я, пожалуй, этот люкс оставлю.

Номер оказался и правда достойный. Мебель резная, не знаю в каком стиле, но выглядит дорого. Это в зале, а в спальне стоит кровать с балдахином — широкая и, очевидно, мягкая. На окне, которое, выходит на тихий дворик, а не на шумную улицу, тяжелые парчовые шторы. В спальне висит зеркало в бронзовой оправе. Всюду подсвечники со свечами, что очень кстати — ведь за окнами уже темнеет.

Заглянул в ванную. Ну не ванная, конечно — комната для омовений. Но тоже отлично! Да один мыльно-рыльный набор чего стоит! Три вида мыла: обычное, хозяйственное и что-то подозрительно розовое и пахучее, словно из личных запасов мадам Салье. Полотенца — чистые, белоснежные, и не дырки на них, а красивая вышивка. У нас в Костроме на постоялых дворах если и дадут полотенце, так одно на всех. Провинция. Что взять?

Решил — номер своих денег стоит. Спускаюсь вниз, чтобы рассчитаться и заодно узнать, как быть с Тимохой, Владимиром и Ольгой.

— Дешевле? Ну на двоих есть один номер за три рубля… Но для дамы прилично ли будет ночевать с кем-то? Да и вообще, общих номеров для дам у нас, увы, не предусмотрено. У соседей, может, и найдёте дешевле… а у нас — только по десять рублей. Серебром, — чешет репу регистратор за стойкой.

Вот это грабёж! Это мне сейчас отдать семьдесят рублей за фактически одну ночь? Ну уж нет. Сегодня — ладно, уже темнеет, все уставшие. А завтра — съезжаем куда угодно: хоть в клоповник, хоть на сеновал. Не позволю себя доить!

— У вас до которого времени сутки идут? — спрашиваю я скаредным тоном, прикидывая, как бы урвать хотя бы лишний час за эти бешеные деньги.

— Что, парень, из провинции прибыл? — вдруг раздался за спиной бодрый мужской голос. — Тут, брат, такие цены, что если денег нет — сиди в своём медвежьем углу и не высовывайся!

Оборачиваюсь. Передо мной — молодой усатый военный, с лицом настолько самодовольным, что рука сама просится в челюсть прописать. В погонах я не разбираюсь, но чин, похоже, офицерский. Рядом барышня, явно из городских: смотрит дерзко, и даже как-то брезгливо.

Усач хлопнул меня по плечу — вроде бы дружески, но с намёком: «Понаехал, деревня!». А его спутница захихикала, словно офицер сейчас выдал хохму уровня «Камеди клаб».

И как мне реагировать на хамство? Вызвать на дуэль? Ну уж нет. Вон у него шпага на поясе болтается — и явно не только для красоты. В морду дать? Будет то же самое, но более длинным путем.

Ладно, попробуем словом взять.

— А ты чужие деньги не считай, — говорю спокойно. — За своими следи. А то гляди, как раз и не хватит на девицу.

— Что⁈ — раненым подсвинком вскинулся офицер.

Глава 7

— Ты не ори. Не дома. И дома не ори, — посоветовал я наглецу, внутренне уже приготовившись драться, ибо панибратство такого рода меня всегда бесило.

— Изволь представиться! Кто таков⁈ — чеканит юнец, надувая щеки. Да и, судя по всему, не офицер он вовсе, а какой-нибудь курсант — уж больно молод.

— Воспитанные люди, — отвечаю я с ледяной вежливостью, — сначала представляются сами, а уж потом требуют этого от других. Неужели мама с папенькой не научили вас этому простому правилу?

— А ты знаешь, кто мой папа? Да за такие слова тебе бы от моего папеньки… — голос военного срывается на фальцет.

— А ты знаешь, кто МОЙ папа? — невинно подражаю я. — И что он с твоим сделать может?

Уже откровенно стебусь, так как вижу, что не кинется офицерик на меня — кишка тонка. И ярится он только из-за присутствия девицы.

— Господа, господа… надеюсь, дуэлировать вы не станете? Барон, будьте так любезны: извинитесь перед этим провинциальным юношей, — внезапно потребовала спутница задиры.

— Перед кем? — буркнул тот, с плохо скрываемым презрением. — Он даже не представился! И вообще… благородный ли он человек?

— Дворянин Костромской губернии, Алексей… — назвал я своё полное имя.

— Эльвира Кучина, — представилась моя спасительница. А может, и не моя, а барона.

Красивая, уверенная в себе и, похоже, совсем не простушка. Но точно — умная. А это, как показывает практика, хуже, чем просто красивая.

— Барон Антон Дельвиг, корнет Московского драгунского полка, — мальчишка по-прежнему недоволен, но более не дерзит. По всему видно, эта девушка что-то для него значит.

— Э-э-э, — немного запнулся я. Корнет, видя моё замешательство, поспешно добавил:

— Не тот я Антон! Тот — мой кузен!

Зашибись! А я знаю, кто такой «тот кузен»⁈ Но понятно, что есть какой-то известный всей Москве Антон Дельвиг. Понимающе киваю головой и говорю обтекаемо:

— Я так и понял, возраст у вас разный…

А ловко я проявил осведомленность насчет московской знати. Ведь, скорее всего, не одногодки они — на то и расчет был.

— Так и старше, и толще твой кузен, — смеётся девушка. — Да и женат ноне наш Антоша… А каков поэт! Жаль, ленив. Пишет мало. Может быть, любовь к Софе его вдохновит?

— Софью вдохновляет разве что Пушкин… и Паша Каховский, — уже вполне миролюбиво поддерживает беседу Антон. — Но тот ждёт решения своей судьбы в Петропавловской крепости. Угораздило горемыке примкнуть к восставшим.

— Это ещё повезло, что Михаил Александрович отказал ему в руке своей дочери… — продолжает молодой барон с каким-то превосходном, даже напыщенно, — Все же действительный статский советник, а Пашка — нищ да и в солдаты был разжалован… И за что, думаете? За неуплату долга… кондитерской лавке! Стыдоба. А то мезальянс был бы на всю Москву.

Каховский… Дельвиг… Пушкин… — фамилии крутятся в голове. Нет, Пушкина-то я, конечно, знаю, но отчего-то знакомы и две другие фамилии.

— Вы, Алексей Алексеевич, коли будут у вас в столице затруднения аль нужда какая, по-простому к нам обращайтесь. Мы с друзьями завсегда помочь рады! — неожиданно великодушно заявляет корнет.

Хочу уже поскорее вернуться к своим попутчикам, чтобы отправить их заселяться в номера, раз уж заплатил, да поужинать где-нибудь… в хорошем месте.

— Господа, раз ссориться не будем, и вы в некотором роде взяли надо мной шефство, может, подскажете, где в Москве можно отужинать без риска для репутации и желудка?

— Смотря в какую сумму хочешь уложиться, — тут же откликается Антон.

— Тоша, — мягко упрекает Эльвира, улыбаясь, — но ведь видно, что у Алексея деньги есть. В «Неге Персии» номера не из дешёвых — дороже даже, чем в «Липской» или «Тверской». А на твои двадцать рублей серебром тут и недели не протянешь.

— Я, между прочим, не испытываю нужды в средствах, — поспешно выпрямляется корнет, слегка обиженный. — Жалование — так, приятный пустячок. Для карманных расходов. Основное — это… капитал.

Он не уточняет, чей именно капитал, но и так понятно.

Расстались мы почти друзьями. Хотя почему «расстались»? С кокеткой Эльвирой (имя-то какое! Не Анна, не Наталья… Сразу видно — мать в юности почитывала французские романы при свечах), я буду жить по соседству в гостинице. Правда, девушка, судя по всему, не дворянка — а то, наверное, упомянула бы об этом, когда представлялась. А тут — просто Эльвира. Красиво. Загадочно. И — подозрительно.

Антон, я так понимаю, надеется на какую-то милость от барышни, так как с облегчением воспринял мой отказ от предложения Эльвиры поужинать вместе. А сама девушка… по всей видимости, что-то во мне всё-таки нашла. По взгляду было видно — не просто слушала, а приглядывалась. Кто знает, может, я ей даже понравился. Или, по крайней мере, заинтриговал — а это в их кругу иногда важнее.

Моя Оля, несмотря на провинциальность, все вышеупомянутые фамилии знала и пояснила, кто есть кто. Оказалось, что Антон Дельвиг — это друг Пушкина. Тоже поэт и, как говорят, неплохой. Правда, пишет и в самом деле мало. Одно время был помощником Крылова в императорской библиотеке, а в прошлом году женился на дочке Салтыкова — Софье. Живут молодые, конечно, в столице — в Петербурге.

— Каховский… — задумчиво протянула Ольга. — Точно не скажу, но вполне возможно, один из тех бунтовщиков, которые в прошлом году на Сенатскую солдат вывели. А мальчишка… ну раз сказал, что из рода Дельвигов, и судя по форме, корнет, то, скорее всего, закончил Московский кадетский корпус.

— А Крылов… это тот самый? — зачем-то уточнил я.

— Да ведь Иван Андреевич один у нас, — смеется женщина.

Сидим мы в неплохом заведении — что-то вроде кафе. Не знаю, как тут это называется: кофейня, чайная или трактир? А я всё думаю, как бы так… ненавязчиво намекнуть Ольге, что моя благотворительная миссия подошла к концу. Да, я обещал довезти её до Москвы. Довёз. Более того — оплатил номер, отдал за него, между прочим, деньги, на которые в Костроме можно корову купить. А завтра пусть уж устраивается сама.

— К подруге утром поеду. Спасибо за помощь, Лешенька, — словно уловив мои мысли, избавила меня от неловкого разговора женщина.

— Если хочешь, довезём тебя. Багажа у тебя немного, конечно, но всё лучше, чем трястись на извозчике. Да и заодно посмотрю, как ты устроишься.

Тимоха и Владимир в разговор не вступают — оба серьёзно относятся к еде и в особенности к пиву, которое мне лично показалось слабым.

— Пирогов вам с собой завернуть? — услужливо предлагает официант, заметив, что я ухайдокал немалый кусок мясного, а теперь доедаю сладкий с малиной.

— Пожалуй, ещё такой же, мясной. И сколько с меня?

— Семьдесят копеек, — удивляет дешевизной халдей. Это чьё же мясо я сейчас ел? — За ваших спутников тоже вы платите? Тогда ещё два рубля. Итого — три.

А нет, всё нормально — дикие московские цены, как я и привык.

Откушав, расходимся по своим номерам. Я — в свой шикарный. Не успел коснуться подушки, как провалился в сон. И снятся мне, конечно, же, опять девушки. Да и что ещё сейчас может сниться? Не заседание же Государственной думы, как монархисту Хворобьеву, и не собрание пионерской дружины. Нормальный сон для моего молодого тела!

Утром завтракаем. На этот раз — в обеденном зале самой гостиницы. Оказалось, что завтрак включён в стоимость номера — уже не так обидно за большие деньги, что были уплачены. И, надо сказать, на нас тут не экономят.

На столе: белый хлеб, калачи, сливочное масло в стеклянной баночке — одной на всех. Сыр, сметана густая, деревенская (а какая она ещё может сейчас быть?) — в глиняной плошке. У меня и у Ольги — омлет с ветчиной. Владимир ест гречневую кашу с маслом и заедает холодной телятиной. А Тимоха заказал себе жареные колбаски, которые принесли ещё скворчащими на большом блюде. Подали также зелень — в плетёной мисочке. Тоже одну на всех. Пьём каждый своё: я — кисель, остальные — чай. Во вчерашнем кафе такая трапеза стоила бы нам четыре, а то и все пять рублей. А тут — входит в счёт.

Напротив нашего столика за завтраком устроился постоялец — сухопарый дядя лет сорока, с простоватой, но не глупой физиономией. По всему видно — не москвич. Одет опрятно: сюртук приличного кроя, при себе трость. Шляпа снята и положена рядом, аккуратно, как у человека, привыкшего к порядку.

Он чинно завтракает и одновременно читает газету — кажется, «Московские ведомости». Глаза бегают по строкам, губы чуть шевелятся, в одном глазу поблескивает монокль, другой прищурен.

Поев, дядя встаёт, неторопливо вынимает монокль, прячет его в нагрудный кармашек жилетки и собирается уходить, оставив газету на столе.

— Уважаемый, разрешите газетку вашу взять, почитать новости, — окликаю я его, когда он проходит мимо нашего столика.

— Так она за среду прошлую… Но отчего нет? Я всё, что хотел, прочёл, — небрежно кивнул мне дядя, торопясь на выход.

Тимоха услужливо приносит мне листки сероватой, плохого качества, бумаги. Шрифт крупный, всего четыре полосы текста.

МОСКОВСКІЯ ВѢДОМОСТИ

Издаваемыя при Императорскомъ Московскомъ Университетѣ

Среда, 2 Іюля 1826 года. № 53

Цена за одинъ номеръ: 5 копеекъ серебромъ.

Подписка на полугодіе: 3 рубля.

Недорого ведь, надо будет выписать! А новостей тут много… Пропускаю мусорные, вроде:

Изволили прибыти въ Москву изъ С.-Петербурга: господинъ полковникъ Лаптевъ со всемъ семействомъ своимъ, для улаженія частныхъ дѣлъ и пребыванія на лѣтнемъ отдыхѣ…

Объявляется повелѣніемъ ВЫСОЧАЙШИМЪ: ввести новый порядокъ и установленіе въ училищахъ кавалеріи, съ соблюденіемъ надлежащей строевой и образовательной части, дабы впредь благопристойнѣе происходило обученіе юнцовъ воинскаго звания…

Полкъ Кавалергардскій, по разряженію штаба, откомандированъ въ Звѣнигородъ на время лѣтнихъ лагерныхъ сборовъ, съ означеніемъ всѣхъ должныхъ припасовъ и рациона…

Официальные новости тоже мне ничего не говорят.

ВЫСОЧАЙШІЙ УКАЗЪ:

По соизволенію Его Императорскаго Величества, объявляется, что 16-го числа сего місяца, в преддверіи праздника Казанской иконы Божіей Матери, состоится торжественное молебствіе во всехъ полковыхъ церквахъ столицъ.

РАСПОРЯЖЕНІЕ:

Всемъ чиновнымъ и военнымъ лицамъ воспрещается появляться въ публичныхъ мѣстахъ безъ мундира или установленной формы. Нарушающіе подлежатъ взысканію.

А вот это уже интересно!

АФИША МОСКОВСКИХЪ ТЕАТРОВЪ:

Театръ на Арбатѣ. Среда, 5 Іюля. Начало въ 7 часовъ вечера.

— Комедія въ одномъ дѣйствіи: «Лукавое сълученіе».

— Балетъ: «Пасторальныя сцены изъ жизни провінціи».

Билеты продаются съ 10 часовъ утра въ кассѣ театра. Цена мѣста: отъ 25 коп. до 1 ₽ серебромъ.

Трясу башкой, чтобы все «яти» и твёрдые знаки оттуда вылетели и мозг, наконец, начинает нормально воспринимать печатную информацию. Дальше пошли объявления.

ПРОДАЕТСЯ:

Дом каменный двухэтажный с садом и службами в Белой слободе. Цена — 18 тысяч руб. ассигнациями. Обращаться к титулярному советнику Грачёву.

БЛАГОДАРНОСТЬ:

Сим выражается искреннее признание поручику Маркину, за честное возвращение утерянной шкатулки с бумагами. Г-жа К. Е. Вельская.

НАЙДЕН:

Щенок английской породы (спаниель), чернаго цвета, с серебряным ошейником. Ждет владельца в трактире на Мясницкой, № 47.

Были в газете и стихи. Как по мне, неважнецкие. Автор предпочёл остаться инкогнито и, скорее всего, за публикацию заплатил.

А я, тем не менее, зачитался. Мои спутники уже откушали и сидят, поглядывают в мою сторону с лёгким укором. Видно — ждут, когда я, барин, соизволю закончить и поехать смотреть свой дом. Ну а Ольгу обещался доставить к подруге — благо, нам по пути.

— Я вернусь к двум, чтобы освободить нумер. Если вас не застану, напишу записку, — сообщает, выходя из кареты, Ольга.

А неплохо у неё подруга устроилась: особняк в два этажа, да ещё и в самом центре Москвы. Высокая кованая ограда, украшенная причудливыми завитками и вензелями. У входа стоит привратник. Не сторож, а именно привратник — человек, который знает, кого пускать, а кого вежливо разворачивать.

— Мы тоже к двум вернёмся, — говорю. — Буду искать жильё… подешевле.

Мне неловко, что я снимаю с довольствия Ольгу, но она к этому относится с пониманием. Как, впрочем, и Владимир — тот вообще принимает всё с солдатским равнодушием. Чего уж говорить про Тимоху: этот скряга с самого начала считал мои траты на гувернантку лишними.

Никольская улица тоже, надо сказать, имеет свой лоск. Начинается она от Никольской башни Кремля, где расположен Заиконоспасский монастырь — вроде как там какое-то учебное заведение имеется. Название своё улица получила от монастыря Николая Чудотворца, который стоит ближе к Лубянке. Рядом и Московский университет, поэтому на улице много книжных лавок, трактиров. Есть и кофейни.

Проезжая по мощёной улице, читаю вывески — одна другой занятнее: «Книгопродавец Иван Глазунов», «Французская типография», «Чай и кофе в высшем вкусе», «Кружевныя изыски и товары дамскаго удовольствия», «Порядочный обед за полтину» — что бы это ни значило. Дома встречаются и каменные, и деревянные, в основном — двухэтажные, с мезонинами и резными балкончиками. А мой, напомню, — одноэтажный. Пытаюсь понять, где он — этот мифический дом. Номера на домах хоть и есть, но 14-го нигде не вижу. Придётся брать «языка».

— А на что тебе, молодой человек, Никольская четырнадцать? — пробасил неторопливо шествующий по улице громадный дядя с тростью в руках — важная персона судя на морде.

— В гости заехать хочу, — бурчу я, не особенно желая вдаваться в подробности перед первым встречным.

— В гости? Тьфу ты… к этим христопродавцам, что ли? Вон он, сзади тебя. Проехал ты его, — дядя со мной разговаривать больше не желает.

Да точно — домик имеется. Правда, почему-то в два этажа. Хотя… если приглядеться — второй этаж деревянный, и явно надстроен не так давно. Сам участок, надо сказать, не так уж и мал и вполне приличный. Ограда — частокол, невысокий, но добротный, всё аккуратно. А вот ворота — впечатляют. Мощные, широкие, занимают, пожалуй, не меньше половины всего, отведенного под дом номер 14 места. Метров двенадцать, а может, и все пятнадцать в длину. А вот насколько участок уходит вглубь — не скажу, с улицы не видно. Надо заходить, смотреть.

Впрочем, по Никольской дом этот, конечно, не самый большой и не самый богатый. Но не убогий. Такой… крепкий середнячок.

Спешиваюсь и стучусь в ворота.

— Кого там нелёгкая принесла? — старческий женский голос раздался через мгновение после стука, словно меня тут ждали.

Глава 8

— Не бойся, не гости, — подпустив веселости в голос, кричу я.

— Мама, кто там? — раздаётся ещё один женский голос, помоложе. Кто говорит — не видно: частокол хоть и невысокий, но плотный, и двор скрывает. К тому же у самого забора растут два дерева, ветвями богатые. Не такие, конечно, величественные, как дуб у Толстого, но тоже ничего себе — вполне раскидистые. Кстати, хоть я и помню, о чём книга, украсть идею не получится — ведь сюжет сюжетом, а авторский слог рулит! Тут без вариантов.

— Орёт ктоть… гость, говорит.

А бабка ещё и глухая!

Через пару мгновений в воротах скрипит калитка и показывается сморщенная старушечья голова в платке. В руках у старушки клюка, а на носу… очки.

— Тут барин какой-то… — бурчит она, щурясь на меня поверх очков. — На карете. Карета облезлая… грязная. Барин одет дурно, в мятое. Чего надобно?

Окуляры бабка нацепила не зря: за пару секунд отметила всё — и облупленную карету, и пыль на сапогах, и особенно мой неглаженный сюртук, в котором на почтенного господина я похож был мало.

Отодвигаю старуху и захожу к себе во двор. Бабка крикливая, но легкая и, судя по всему, хоть и мещанка, почтением ко мне, «белой кости», не преисполнена.

— Куда прёшь, окаянный! Поди прочь! Дочь, зови Михаила! — кричит бабка в сторону сеней.

— Тетка Марья, я в погребе, — раздался низкий голос откуда-то позади дома.

«Тетка Марья» — это, наверное, и есть Мария Ивановна Толобуева, подруга Анны Пелетиной.

— Привет тебе, старая, от Анны Пелетиной. Знаешь такую? — весело спрашиваю бабку, на всякий случай поглядывая за спину — вдруг кто с улицы придёт?

— Так бы сразу и сказал… Чаво, не померла она ещё? — поправляет слетевшие с носа очки бабки и уже спокойным голосом кричит дочке:

— Дочь, не надо Михаила. Это от моей подружки гонец. С чем тебя прислала Аннушка? Здорова ли? Чего молчишь?

— Две новости: одна, как водится, хорошая, а вторая — плохая. Хорошая — подруга твоя жива, а плохая — дом и участок она мне продала. Купчая у меня на руках. Так что думаю: сразу идти в околоток или дать вам день на выезд?

— Брешешь! — ахает дочка, выскакивая из домика.

Дочка тоже немолода, старше на вид, чем Ольга, но одета прилично, даже с некоторым шиком. Темно-синий сарафан почти до пола, кожаный пояс, чепчик и башмаки на небольшом каблуке. Стало быть, не в нужде живут, и какой-то приработок женщина имеет. Чего тогда деньги Анне не слали?

— А куда же нам? Врешь, Анна бы не стала меня прогонять! — бабка смотрит на меня через линзы, но взглядом как огнём жжёт.

— Она и не выгоняла, даже когда вы платить перестали. Но я-то — не она. Выгоню враз! Мне ты кто? Я деньги уплатил — всё честь по чести. Уже и жалобу составил. Показать?

Показываю и заготовленную жалобу, и купчую. В руки не даю, разве что подношу ближе — пусть читают. А читают обе — и бабка, и стоящая позади пожилая дочь. В довесок протягиваю бумагу…

Ввиду личного намерения занять комнаты для собственного проживания, прошу освободить помещение к 7 числу июня месяца. За невыполнение — принужден буду обратиться в городскую управу, в суд, и в полицейский участок.

— Это я вам оставляю, — киваю на требование, составленное утром собственноручно.

— Меня Авдотьей, мил человек, зовут, — решительно берёт в свои руки переговоры дочка. — Работаю у купца Левина, тут на Никольской.

«Вот чего они христопродавцы, — раз у еврея работают», — размышляю я, но вслух говорю иное:

— Мне это без надобности…

— Не могла Аннушка… Муж мой её мужу жизнь на войне спас. Дружили мы крепко… — бормочет старуха, и подбородок её дрожит от обиды.

— Мама, господину это неважно, — досадливо прерывает мать Авдотья. — Так вот, барин, средства у меня имеются, и дом я сниму быстро. Но коли вам угодно, могу и у вас снимать…

— И не платить?.. Как Аннушке?

— Что же ты, барин, такое говоришь? Не бери греха на душу, понапраслину не возводи! Кажен год… честь по чести… из своих капиталов триста рублёв слала! — вскинулась старуха, а взгляд Авдотьи вильнул.

— Последние лет пять ни копейки от вас не было. Анна в нищете живёт. Сама, поди, знаешь, — крепостных у неё немного и земельки хорошей нет.

— Доча, как же так?.. Деньги брала, а не отсылала?

А старуха из ума не выжила, несмотря на свой древний вид.

— Мама, я потом тебе расскажу. Ну, к чему барину слушать нас?..

— А барин бы послушал, — возражаю я. — Мне, признаться, даже любопытно. И, кстати… должок-то собираетесь Анне вернуть, али как?

— Всё вернём! Ах ты… дрянь такая! — бабка уже смекнула что к чему и попыталась огреть дочку клюкой, но промахнулась и, не удержавшись на слабых ногах, упала.

— Тихо, девоньки! Времени у вас ещё будет — разобраться меж собой. А пока желаю свой дом осмотреть! — говорю я, наконец решаясь двигаться вглубь участка: к счастью, подошёл Владимир — он и за мной приглядит, и, коли что, Михаила этого невиданного до сих пор приструнит, если будет надобность.

— А чего там глядеть-то? — недоумевает Авдотья.

— Веди, веди, добрая женщина, а то я вас знаю — всё заберёте, что в доме есть, и с собой увезёте.

— Нешто лишить хочешь имущества нашего? — ворчит сзади бабка.

А я тем временем осматриваю участок. Думал, честно говоря, меньше будет. Сам дом — как и значится в купчей: «Каменный, на каменном фундаменте, крыт тесом, одноэтажный, с сенями, кухней и двумя комнатами». Но есть небольшая банька во дворе, есть погреб за домом, из которого торчит голова мужика лет сорока, Михаила, надо полагать, и есть-таки второй этаж. Там одна комната, скорее всего, летняя: печь-то одна на весь дом, внизу.

По жилой площади дом — метров сорок с кухней, не учитывая сеней и летней комнаты на втором этаже. Не хоромы, но жить можно. Нам троим — в самый раз: в одной комнате я, например, в другой — Владимир и Тимоха. Мне, конечно, комнатка побольше, им — поменьше.

А на участке неожиданность: растет картошка! Примерно, рядков десяток посажено, ну и зелени несколько грядок. Этого у них отнимать не буду, а вот урожай сливы и яблок — уже мой будет. Всего на участке четыре дерева: два перед домом — похожи на клёны, широколистые, тень дают добрую; и два плодовых позади — скромные, но ухоженные. Видать, приглядывали. Сам участок, на глаз, метров двенадцать на двенадцать. А может, в ширину и поболе… Ладно, померяю потом.

В доме хозяйничать не стал, лишь осмотрев его мельком, буркнул:

— Стекла не побейте, будете съезжать.

Бабка с Авдотьей ходят сзади, и морды у них кислые. Тетка уже не канючит сдать ей жильё, и то хорошо — место мне нравится и участок тоже. Сам буду жить! Да, кстати, и живность на участке тоже имеется — курей десятка два и коза.

— Значит так: урожай — ваш, на курей и козу не претендую. Мебеля какие были при заселении? — задаю я вопрос с подвохом, так как мне Анна в подробностях рассказала, что оставила в доме.

— И на том спасибо. А мебель — вся наша, купленная, — торопливо врёт Авдотья.

— Не греши! — злится бабка, и на этот раз удар клюкой достигает цели. — Кровати обе, столы дубовые, два шкапа с посудой — всё оставим, что Аннушкино… Ох, горе-то какое, виновата я, прости Господи… Ты лучше скажи, милок: как она там? Соскучилась я по ней, сил нет. Раньше письма писала, а ныне не могу — руки дрожат…

— Починил я в погребе, надо бы рассчитаться, хозяйка! — Михаил, оказывается, не тут живёт. То-то я ни детских вещей в доме не видел, ни мужских.

— Так барин и рассчитается, ему пользоваться, — ядовито заметила Авдотья.

Можно было поспорить — мол, верни имущество в том виде, что брала. Но из-за гривенника ругаться? Ну уж нет! Рассчитался. Хотя деньги у меня летят со страшной силой — рублей триста уже потратил из двух тысяч! Может, и вправду сдать им домик, а самому поискать подешевле?

— Нормально она уже. Я её к себе в поместье забрал, в маминой комнате поселил, — снизошёл до ответа я.

Ведь бабка и в самом деле не виновата. Это дочь её наглая. Хорошо ещё, что Авдотья — баба умная и понимает: против дворянина тяжбу в суде не потянет. Может, им добавить недельку на выезд? А самому где жить? Дорогие тут гостиницы, а те что подешевле наверняка имеют недостатки в виде клопов тех же или пьяных постояльцев. Нет уж. Благотворительность — дело благородное, но когда-нибудь она мне боком выйдет. Надо в себе это дело изживать. Ещё предстоит полно вещей в дом покупать — бельё, посуду и прочее.

Едем обратно в «Негу Персии». По пути заглядывая в разные гостиницы — всё же где-то надо будет перекантоваться пару дней, пока дом освобождают. Присмотрел вроде парочку — без пансиона, но зато по три рубля за номер. Терпимо.

А обедать… вон, на вывеске обещают кормёжку за полтину. Не разорительно.

— Зайдём? — предлагаю.

Мои спутники не возражают. Место оказалось вполне пристойным: чисто, просторно, официант не хамит. Комплексный обед и впрямь стоит всего пятьдесят копеек. В зале — в основном молодёжь: студиозусы, мелкие чиновники, какой-то писарь, судя по портфелю.

Вот этот вот, к примеру, с виду вполне скромен, но важен. Представился: служит, говорит, в «приказе общественного призрения». Что за зверь такой — не знаю. Но звучит внушительно. Сидим теперь вместе, беседуем.

— Богоугодные дела, сироты, больницы, приюты, — доброжелательно рассказывает дядя о своей службе.

И впрямь — достойный человек.

— Нанимаем иногда студентиков тутошних — по двенадцать копеек в час, на разную работу. Вот сейчас, например, ищем двух истопников в Московский воспитательный дом.

Вроде бы и не мне предложил, а так — проинформировал, но немного покоробило. Платьем бы мне заняться: в дороге и камзол, и сюртук, и даже жилетка пострадали.

— Милостью монаршей мы не обделены, — с улыбкой добавляет чиновник. — Но жертвователям и меценатам завсегда рады!

А нет, не работу он мне предлагает, а жертвовать. Тем более не готов, пока.

— Поговаривают, что отдадут нам каменные корпуса, оставшиеся после пожара 12-го года от Слободского дворца на Яузе… — с воодушевлением начинает дядя.

Вообще неинтересно. Вот сразу развести на деньги хотят. Но я воробей стреляный — отказываюсь, и уходим. Да и поели мы уже, надо ехать в «Негу Персии», выселяться.

Ольги ещё нет, зато попалась мне Эльвира, и вид у неё цветущий и пахнущий. В смысле, благоухает девица парфюмом за версту.

— Съезжаете уже? — невинно осведомилась красотка.

— Да, нашёл подешевле, — отвечаю небрежно.

Про свой домик я не говорю, зачем ей знать? А надувать щеки и казаться богатым смысла не вижу.

— И то верно, — улыбается девушка. — Деньги можно куда интереснее потратить. Не желаете зайти? Я вам покажу… кое-что.

Развели меня как последнего лопуха! Едва зашёл в номер к Эльвире, как она ловко прикрыла за собой дверь и… впилась в меня поцелуем. Чувствую себя той самой девушкой из анекдота, которую парень позвал «покормить рыбок», а там — банка с килькой и кусочек хлеба. То есть меня позвали не посмотреть на что-то… Хотя вот прям сейчас показывают то, что видеть больше всего и хотелось: две упругие девичьи наливные груди — Эльвира расстегнула блузку!

Прёт мне… неужели я её привлёк как мужчина? Не спорю, некоторая смазливость в лице у Лёшеньки имеется, но чтобы вот так сразу накинуться с порога… Хе-хе, похоже, барончик скоро получит рога.

Жадно целую в ответ, пытаясь облапить девушку во всех местах, и хочу ухватить за грудь, но Эля, уже по пояс голая, сама прячет её в своих ладошках.

— Всего двести рублей ассигнациями — и я ваша. Два или три часа до вашего выезда у нас есть!

— Сколько? Да я за двести рублей воробья в поле загоняю! — вырвалось у меня.

— Не сомневаюсь в вашей проворности и только из симпатии к вам уступлю… Всего сотня. Неужели вы сможете её потратить лучше?

Глава 9

Глава 9

Эльвира оказалась актрисой. И не потому, что я вдруг усомнился в искренности её страсти — с этим как раз всё в порядке: такие вещи не сыграть. Нет, всё проще — она актриса в самом буквальном смысле.

Начинала, говорит, в Петербурге, на подмостках какого-то камерного театра. Потом пошло вверх: пригласили в провинциальную труппу — уже за хорошие деньги. А теперь вот… Москва.

Обстоятельства, говорит, заставили. Спрашивать в лоб я не стал, но вроде бы ревнивая супруга одного особо пылкого поклонника Мельпомены не оценила женского таланта. Пришлось уехать.

— Лёшенька, это было великолепно! — с чувством произнесла Эля, нежась в кровати, когда мы прервались перед второй… а может, третьей «сценой». — Не моя бы нужда в деньгах — я бы тебе сама заплатила.

А надо сказать, я всё-таки сумел удивить девушку. И не какими-нибудь антропологическими особенностями или наворотами с порнохаба — не в этом дело. Просто у Лёшеньки уж очень давно никого не было. А накопившееся воздержание, как оказалось, может быть полезно. Энтузиазм у меня был запредельный — и, похоже, даже повидавшую многое Эльвиру он слегка ошеломил.

А она — не просто актриса, она, как теперь стало ясно, содержанка. В столице у неё был один покровитель. Где-то в имении под Москвой — другой. Теперь вот, похоже, решила захомутать барона Дельвига. Поэтому и динамит: держит на дистанции и сближаться не торопится. А что? Правильно делает. Профессиональный подход.

Так что, выходит, энтузиазм у нас с ней сегодня был взаимный. Просто причины у каждого свои.

— Оп-па, опа-па, отдыхаем хорошо. Про…ли всё лаве, да заработаем ещё! — напевал я в отличном расположении духа, одеваясь.

Пора было выходить: в соседний номер — то есть мой — раза уже три кто-то приходил. Слышал стук. То ли Володя, то ли Тимоха, а может, уже и администратор с требованием выселиться. Часов у меня нет, и сколько сейчас времени — неясно.

Торопливо прощаемся. Эля остаётся в гостинице — и, пожалуй, это правильно. Мне здесь жить дорого. Кроме того, останься я — к расходам на номер добавились бы ещё и расходы на «обслуживание в номере». А отказаться от молодой, неглупой женщины — непросто. Да и ей расстаться с деньгами — не легче.

В общем, вывод простой: мы с ней не пара.

— Оля тебя искала, — зевнул Володя, когда мы уже отъехали от «Неги». — Новый адрес оставила. Просила навещать.

— А зачем? Мы ж её туда и отвезли. Адрес-то знаем!

— Не-а. Там другой будет. Если возьмут её в услужение к купцу Симонову. Первой гильдии, между прочим, купец. Дом у него в Замоскворечье, на Пятницкой.

— Хм… удобно ли заехать? А чем этот Симонов промышляет?

— Текстилём, вроде. Ну и с господином Селивановским работает. Это у которого лавка книжная на нашей улице — самая большая. Он ещё книгопечатник, из крупных.

Усмехаюсь. Вот так — Володя уже называет Никольскую «нашей улицей». И, надо сказать, не без основания. Местоположение у нас и впрямь славное. Центр, движение, лавки, книги. Буду жить сам, в своём домике.

— Можно и заехать при случае, — прикинул я, что связи такого рода будут полезными.

С другой стороны — у купца первой гильдии хлопот своих по горло. Ему, может, и не до провинциальных визитёров. Но… а если заинтересовать? Я ведь всё подумываю сделать игру, что-то вроде «Монополии». Купцы, лавки, улицы, налоги. Глядишь, зайдет она как забава местному купечеству. Они народ азартный.

Или вот — текстиль. Где ткани, там и шёлк. А где шёлк — там, возможно, найдётся место и для моего Тимохи. Продам его. Честно. Тем более что с каретой он управляется из рук вон плохо…

Меня носом во Владимира чуть не вдавило, после резкой остановки нашего транспортного средства. Чертыхаясь, слышу, как Тимоха на улице с кем-то лается. Пора выходить — пока мой кучер не огрёб.

А там начался разбор ДТП — без страховых инспекторов и без полиции. Ну, почти без полиции. Околоточный индифферентно стоит у края дороги, наблюдая за происходящим. Вмешиваться не спешит — мол, дело житейское! Подумаешь, два конюха сцепились: мой Тимоха и ещё один, бородатый, здоровенный и косматый. Вёз он что-то в своей телеге, у которой теперь, благодаря моему криворукому кучеру, одно колесо сломано.

— Охолонись, ирод сиволапый! — ору я на возчика.

А Тимоха, почуяв поддержку барина, воспрял духом и схватил мужика за бороду.

Хрясь! Возчик, не будь дурак, тут же зарядил ему в морду.

Хрясь! Владимир, выскочивший из кареты следом за мной, не раздумывая отвесил оплеуху возчику. Вот она — военная косточка. Не растерялся, сработал чётко.

— Тр-р-р! — сипло, с дребезгом, заливается свисток и околоточный бежит к месту событий, отчаянно размахивая руками.

Идиот, конечно. Всё видел — и ссору, и драку, — и мог бы вмешаться раньше. Но стоял, выжидал чего-то… Хотя нет, не идиот — дельный малый: вон, гривенник от меня заработал в итоге. Видно, на то и расчет был.

Заплатил. Потому что связываться не хочу. Видеорегистраторов пока не изобрели, а иные видоки подлого сословия против меня, дворянина, не тянут. Это возчик уже понял, и горестно причитая, полез чинить колесо. Вот не бил бы он моего водилу, я бы, может, и дал ему пятак, скажем, для утешения. А теперь — хрен!

— Хорош, хорош, — сдерживая смех, рассматриваю я ару.

Разбитый нос и губа… и, возможно, фингал будет.

— Ты чего в драку лезешь? А если бы меня или Владимира не было рядом? — спрашиваю.

— Так вот вы и были, и что? Как мне это помогло? — недовольно бурчит дерзкий крепостной, и мы едем по улице дальше.

Решили остановиться на Хитровке — по совету портье из нашей дорогущей «Неги Персии». Да и рекламку видел в газете: цены там заметно веселее. И впрямь: в гостинице «Лесной» сняли аж три номера — два крошечных и один люкс. За всё отдал пятёрку ассигнациями. Без обеда, разумеется. По восемьдесят копеек за каждый малый номер, плюс слуги, и три с полтиной за мой люкс.

Номер мне попался скромный, но со вкусом: умывальник имеется, как и лохань для принятия ванн. Печки, правда, нет — ну так сейчас и не зима. А минимализм вполне мне по сердцу. А особенно понравился вид из окна: прямо на красивую старую усадьбу с колоннами. Каменный трёхэтажный особняк с башенкой, из тех, что проклятый «хранцуз» не дожёг в 12-м. Да и непросто сжечь такое крепкое строение.

Подколокольный переулок это, если память не врёт. Чёрт возьми, был я тут… лет за двадцать пять до попадания сюда! В будущем здесь находилось медучилище, или колледж медицинский. И цвет особняка был не белый, как сейчас, а жёлтый. Но эти приметные колонны я узнал! Ухаживал тогда за своей бывшей, которая здесь училась…

Ух ты, а сегодня тут, похоже, намечается веселье. Прямо на моих глазах распахнулись ворота усадьбы — не глухие, как у меня, деревянные, а кованные, ажурные, с завитушками. Видно сразу — стоят они кучу денег. И вот во двор, играя и подпрыгивая, с бубнами и гитарами, вваливается целая стайка цыган, в основном женского пола. «Медведя разве что нет», — подумал я про себя. И — ошибся.

Следом подкатило ещё одно бричкообразное сооружение с Топтыгиным на цепи! Правда, не таким, как тот, что недавно гнался за мной по лесу. Этот — поменьше. Медвежонок, скорее всего. Сидит на задних лапах, вертит головой и даже не рычит. Замучился небось, бедолага, людей веселить. «Нет на тех людей зоозащитников…» — машинально отметил я, и самому стало жаль косолапого.

— Ещё один плюс моего люкса — за стенкой номер Тимохи. Там — пенал шириной метра полтора и длиной три-четыре, где стоит кровать, небольшой столик и вроде стул ещё. Почему это «плюс»? Так, я долблю в стенку на манер клича Спартака: «Бум бум… бум бум бум… бум бум бум… бум бум». И таким образом вызываю своего крепостного. Удобно!

— Иди на улицу и постарайся узнать, чья усадьба напротив и чё там за событие сегодня. Может, свадьба какая…

— Скучно тебе, что ли? Куда я с разбитой мордой пойду⁈ — упирается тот.

— Зато лицо у тебя стало мужественное. Сразу видно — парень ты боевой. А что побитый — так это ерунда. Наши русские бабы жалостливые, вон те две красотки тебя точно пожалеют.

Тимоха, выглянув в окно и увидев двух молодух с корзинами в воротах соседней усадьбы, зацепившихся языками, буркнул «Будет исполнено, барин» и рванул на улицу. А молодки хороши, но есть ли им восемнадцать? Сомневаюсь. Впрочем, моего крепостного это не парит, да и о «возрасте согласия» в этом времени, думаю, не слыхали.

А складно брешет мой товарищ по попаданию. Наблюдаю из окна за троицей и вижу — девчонки уже смеются. Одна даже гладит пострадавшее лицо ары, разбитое… наверняка вражьей саблей, не иначе. Что-то врёт ловчила — Тимоху я изучил. Оп-па. Уже назад торопится.

— Там сегодня будет литературный вечер. А вообще это усадьба вдовы генерала Хитрово, и так просто, думаю, нам туда не попасть! — докладывает вернувшийся разведчик.

— Нам? Никаких «нам». В качестве кого ты туда пойдёшь? Да ещё и с разбитой мордой?

— Так ведь кровь не идёт, и синяка, вроде как, не будет. Только губа немного распухла. А пойти могу как твой слуга. Там со слугами приходят.

— Ну, допустим. А почему, говоришь, нам не попасть на вечер?

— Так ты не приглашен! И вообще, кухарки сказали, что в Петербург хочет Елизавета, это их хозяйка, вскорости уехать. У неё одна дочка за границей, вторая — замужем. А муж помер.

— Хм… да, пожалуй, неудобно будет без приглашения, — вздыхаю я.

А жаль. Теперь, выходит, занять предстоящий вечер мне нечем… кроме бутыльмасика.

Но уже через часа три я важно захожу в парадную соседней усадьбы. У меня принимают шляпу. Трости я не отдаю, хотя пытались взять и её. За мной идёт Тимоха с подарком для хозяйки дома. На него покосились, но тоже пустили, ведь он — моё сопровождение, а я — в списке приглашенных!

В зале не полумрак, как ожидал, а вполне пристойное освещение. Камин потрескивает, в канделябрах горят толстые, длинные свечи — не то что у меня дома, а настоящие, рассчитанные на длинный вечер в приличном обществе. Мебель строгая, всё в классике: кресла, диванчики, обитые тёмной тканью. В углу — рояль. На стенах — семейные портреты. Сразу видно: семейство серьёзное.

Народу уже много. Меня встречает лично Елизавета… Пухлая женщина, с глубоким декольте на темно-синем шелковом платье с кружевами и с большим количеством косметики и украшений. Взгляд у неё цепкий, смотрит внимательно на… провинциального поэта. Что? А как мне сюда ещё было попасть?

— Елизавета Васильевна Хитрово — хозяйка дома, — слегка улыбается дама, протягивая мне руку.

Представляюсь и я и сразу дарю подарок, за которым ездил лично на Никольскую. А что может быть лучшим подарком — и сейчас, и в будущем? Конечно, книга! Я-таки нашёл первые главы «Евгения Онегина» — они были изданы в прошлом году (смотри раздел дополнительные материалы — прим. автора).

— Слышала, слышала… Мне даже читали отрывок весной. Очень увлекательно! Но книгу держу в руках впервые… Петербургское издание? Ну, конечно, в столице всегда всё раньше появляется.

— Думаю, будет одной из лучших вещей у Пушкина, — уверенно пророчествую я.

— Я тоже люблю Пушкина… А что у вас в корзине? Вино? — кокетливо интересуется хозяйка, бросив взгляд через моё плечо на Тимоху.

Тот стоит с корзиной, где аккуратно уложены полдюжины бутылок отменного вина. Стоили они мне, между прочим, как половина ночи с Эльвирой. Но продавец в лавке был, что называется, пронырлив и убедителен: уверял, что хорошо знает вкусы вдовы Хитрово. Пришлось раскошелиться.

Общаемся мы естественно на французском, хотя после войны с Наполеоном, мне кажется, это, как минимум, не патриотично. Но таковы сейчас нравы. И вижу — первый тест я прошёл, ведь французский у Лешеньки отличный. Именно у Лешеньки. Я, кроме «парле франсе», ничего из французского не знал. А… ещё «шерше ля фам»! Тут, кстати, наблюдаю с десяток этих «фам», и некоторые из них очень даже ничего. Вот, например, та рыжая у рояля — прям огонь!

После роскошного подарка Елизавета Васильевна, кажется, прониклась ко мне ещё большим уважением. Она склонилась ко мне поближе и, понизив голос, доверительно пояснила:

— Сегодняшний вечер будет посвящён чтению и беседе. Приглашены весьма достойные люди. Фёдор Николаевич Глинка — поэт, участник Отечественной войны. Он прочтёт одно из своих новых стихотворений. Василий Андреевич Жуковский будет читать переводы Шиллера — он в этом настоящий мастер. Сергей Тимофеевич Аксаков — молод ещё, но талантлив. Он принесёт отрывки из своих семейных записок. Будет также Михаил Петрович Погодин — историк, он расскажет о древнерусских летописях, у него редкое чутьё к слову. И… надеюсь, и вы, сударь, поведаете нам, чем дышит литературный мир Костромы.

«Литературный мир Костромы» ещё не знает, в какой опасности он сейчас находится. Но мы с Тимохой подготовились. Заучили стихи. Те, что вспомнили, конечно. И те, что, по всем моим знаниям из будущего, точно ещё не написаны, но будут. Совместными усилиями припомнили почти всю поэму «Бородино». Ну, или нам так кажется, что всю. Произведение это небольшое и, оказывается, в Армении его тоже в школе учили — во времена детства Адама.

— А пока, — продолжила гостеприимная хозяйка, — можно послушать цыган. Они замечательно исполняют романсы… Закуски — на столе, а вас, сударь, я сейчас представлю остальным гостям.

Вижу, что цыгане готовятся к выступлению. Там и гитарист, и скрипачка, и певичка — шикарная чернобровая красотка в пёстром платье, с огромными серьгами в ушах. А мы с хозяйкой тем временем направляемся к группе молодёжи — явно завсегдатаям салона вдовы Хитрово.

— Алексей? Ты ли это? — вдруг слышу голос.

Оборачиваюсь. Передо мной — высокий, статный парень, моих лет. И черт побери… я его знаю — учились вместе два последних года в гимназии. Особо не дружили, но и не ссорились. Кроме… как на выпускном.

Вспоминаю, что тип этот был тот ещё кобель. Так получилось, что мы с ним за одной девушкой ухаживали. Ну, как «ухаживали»… оказывали разные знаки внимания, не более. Хотя отвечать могу только за себя.

«Сука!» — против воли в груди вспыхнул гнев.

Глава 10

Это у наивного Лешеньки тогда были сомнения: а была ли у них порочная связь? А я — нынешний, опытный — скажу точно: была.

Та купчиха, вернее, дочка купца, девица бойкая, лёгкомысленная, но смышлёная — была в числе приглашённых на выпускной бал. У нас, как тогда водилось, обучение в гимназии было раздельное, но на подобные праздники приходили барышни из благопристойных семейств: знакомые, сёстры однокашников, дочки местных купцов. Она и была из таких. И, судя по манерам, прекрасно знала, что делает. На балу «вертела хвостом», как могла: улыбалась, шептала комплименты — то мне, то этому Петру, а возможно, и ещё кому-то.

Я, обнадёженный кокетством, решил было позвать девицу прогуляться по саду гимназии. Но она вдруг пропала. А потом появилась… с Петькой. И, судя по их таинственному виду, они точно не ромашки нюхали. Пётр, как сейчас помню, ещё посмеялся — чего это ты, мол, по саду в одиночестве бродишь? Из-за стола выгнали? А я — скромный, заучка, да и из семьи победнее, чем его — ссориться не стал. Но обиду затаил.

Это я только сейчас понял что затаил, а так-то мне, взрослому, плевать на этого ловеласа. К тому же сегодня тут просто цветник, и паре-тройке из собравшихся девчуль я бы точно по сотке не пожалел! А вон той милфе лет тридцати с декольте до пупа… и двести не жалко.

«Э! Тормози! Денег уже осталось тыщи полторы. Ну и серебром рублей немного…», — останавливаю я сам себя.

— Добрый вечер, Пётр, какими судьбами? Ты с литературой, помню, не дружил.

— Ха! Литература мне тут не нужна, а вот местные цыпочки… Да что говорить? Идём, я тебя представлю, — уже выпивший Петя мне рад.

И правда — чего ему обижаться? Не я же ему с купчихой дорогу перешёл.

— Позвольте представить: мой товарищ по гимназии, Алексей Алексеевич. Один из первых учеников нашего выпуска в Костроме. И, что немаловажно, собственным имением владеет, — лестно представил он меня компании молодежи.

Трое молодых людей, пять барышень, и мы с Петром — выходит, пять на пять. Это я только молодёжь считаю. А гости всё прибывают и прибывают.

Вот, например, появляется Фёдор Глинка. Мужчина лет сорока с лишним, взъерошенный, с несуразно маленькой головой, и каким-то… потрёпанным видом. Будто только с побоища явился. Оказалось, так и есть. Недели три назад освободился он из Петропавловской крепости, где томился за участие в декабристском союзе. Теперь, говорят, назначен куда-то в советники… то ли в Петрозаводск, то ли и вовсе в глушь, в Карелию.

Эти сведения мне доверительно шепчет один из новоявленных знакомцев. Вид у него восторженно-завистливый и глаза горят, как у гимназиста, впервые увидевшего настоящего героя. Жалеет, что не он пострадал за идею?

«Ну-ну… — думаю я. — Тебе сначала бы погреть нары в тюряге да баланду похлебать — потом бы и геройствовал потише».

Глинка — участник войны. Хотя, как по мне, адъютант и например, ротмистр кирасирского полка, каковым был мой покойный отец — это не одно и то же. Батя вот и саблей помахал в своё время. А этот… в штабе писарем отсиделся. Ну да не мне судить — я в этом теле пороху не нюхал. Кстати, только сейчас я понял, что за рыцарские доспехи у меня в имении хранятся! Это и есть кираса отцова!

Жуковский, который уже прибыл, тоже числился в штабных военных. Но в отличие от Глинки, ни в каких заговорах замешан не был. Наоборот — сейчас он в явном фаворе. Говорят, назначен наставником цесаревича, и, если слухи верны, уже завтра отбывает в Германию. Так что — удачно я его застал. Стихов его, признаться, не помню вовсе, но имя — на слуху ещё со школы. То есть… из тех времён, когда я был школьником в XX веке.

Эти сведения мне выдал всё тот же пронырливый информатор из свиты Петьки. Тоже, к слову, Пётр. Пётр Величкин. Статный юноша, который и помоложе, и посмазливее нас с Петькой будет.

О третьей глыбе сегодняшнего вечера — Аксакове — осведомлённый Величкин сообщил следующее: теперь он, дескать, будет часто бывать в светских кругах, ибо перебрался с семейством в Москву и поступил здесь на службу. При этом водит дружбу с каким-то Шишковым… кажется, министром просвещения.

Стою, грею уши, а мой верный оруженосец Тимоха, между тем, не теряется. Пока я вникал в тонкости и хитрости высшего московского круга, он уже завёл знакомства среди слуг, что прибыли с господами. У них — своя зала, пошумнее и попроще. И даже арапчонок там есть — черненький, в ливрее и с серьгой в ухе. Экзотика! Сейчас этим вообще модно хвастаться. Вот, сам слышал, как один купец на рынке хвалился, что его арап умеет читать по-французски! Вот до чего дошли.

— Алексей Алексеевич, что вы там у стены застыли? Прошу, подойдите — я хочу вас представить Сергею Тимофеевичу, — неожиданно обратилась ко мне хозяйка салона. Её голос прозвучал хоть и ласково, но с повелительной интонацией.

Киваю головой и, якобы сожалея, ухожу от сплетен. Польза, может, в них и есть, но уши мои уже устали от глупых восторгов и едва прикрытой зависти.

— Позвольте представить: Алексей Алексеевич — костромской поэт, человек весьма одарённый и наблюдательный, — лестно отозвалась обо мне хозяйка вечера. — А это — Сергей Тимофеевич Аксаков, не просто наш гость, но и уважаемый член «Общества любителей российской словесности». Я уверена, Алексей, вы мечтаете однажды в том кругу оказаться… не правда ли?

Я, который в первый раз услышал, что мечтаю оказаться где-то, кроме как в постели с Элочкой… или вон с той рыженькой барышней, ну или на крайняк — с грудастой мадам в зелёном, — подхалимски киваю и трясу, стараясь оторвать, снисходительно протянутую мне вяловатую руку чиновника.

— Ну, это пока не ко мне, а к Антону Антоновичу, — лениво отзывается Аксаков. — Да и, знаете ли, у нас отбор…

«Хоть б пояснил кто таков Антон Антонович», — недовольно думаю я, однако помалкиваю.

— Антон Антонович к сожалению не смог приехать — недужит! — А так Прокопович-Антонский не пропускал ни одного моего салона, — похвасталась между тем Елизавета Васильевна.

Гм… Антон Антонович Прокопович-Антонский? Капец как креативно!

— Ну, для начала… может, вы зачтёте что-нибудь из своего? — нехотя предлагает Аксаков.

«И опозорившись, дадите мне, наконец, выпить. Раз уж я пришёл сюда», — мысленно добавляю я самое логичное, что он, наверно, подумал про себя.

— Господа, минуточку внимания! — громогласно объявила хозяйка дома. — Предлагаю открыть наш вечер. И сразу — дебют! Молодой поэт из Костромы — Алексей Алексеевич — прочтёт нам свои стихи.

Ну а чего? Прочтём… свои стихи. Ну, как «свои» — Лермонтова. Позаимствую. Без угрызений совести. Он их ещё не написал — подрастёт, напишет. А мне уже сейчас надо устраиваться в этой жизни. И в этом теле.

Откашливаюсь. В зале тишина. Все смотрят на меня. «Читайте для кого-то конкретного», — вспоминаю совет из одного фильма будущего. Выбираю объект — та самая дама с глубоким декольте, которая только что, якобы ненароком, облизала губы. Даст, к примеру, рыжая или нет — вилами по воде писано. Молодая. Ветер в голове. А эта — дамочка в самом соку. Для меня, Германа Карловича, она как открытая книга — просто девочка. Впрочем, она, наверное, тоже думает: «Ах, какой наивный, бледный, провинциальный мальчик…»

Ага. Сейчас. Держи куплет, мадам.

Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

Да, говорят, еще какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!

Стараясь не забыть слова, погрузился в себя и читаю уже с вдохновением, войдя в раж.

И молвил он, сверкнув очами:

'Ребята! не Москва ль за нами?

Умремте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!'

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой.

Публика окружает меня, стараясь рассмотреть повнимательнее. Рыжая вон вообще Петьку отодвинула, чтобы лучше меня видеть!

Плохая им досталась доля:

Не многие вернулись с поля.

Когда б на то не божья воля,

Не отдали б Москвы!

Вроде не сбился ни разу и прочитал всё верно. Ну это и неудивительно — мы с Тимохой каждый записал по памяти, что помнили, и потом сверили.

Молчание… Я не понял, что им не понравилось? Голос у меня звучный, стихи тоже в тему, патриотические… Чего им надо⁈

— Браво! — хлопнул первым Глинка, и как будто дал отмашку — за ним зашумели, зааплодировали остальные.

Меня хвалили, хлопали по плечу, жали руку и требовали продолжения. Пышно- и гологрудый предмет моей страсти даже прижалась ко мне своим волнующим бюстом и сообщила (конечно, на французском), что её муж уже три года как умер от ран, полученных в битве при Лейпциге, и ей эти стихи особенно дороги.

Намек понял! Если представится случай — зачту ещё раз. И даже с выражением. С выражением и… намерением.

От меня потребовали ещё. Что ж, пара заготовок у меня была, пусть и не такого калибра, как Бородино. Но, как говорится, чем богаты мы с Тимохой…

Кстати, «вон он, змей, в окне маячит», за спиной бутылку прячет. Жаль, стихи Высоцкого, которые я почти все знаю, не зайдут местной публике. Поэтому читаю те, что припомнил мой товарищ по попаданству… Я их тоже слышал, так как кинофильм, в котором они звучали, смотрел раз двадцать, наверное. Так же как и Адам — любитель старых советских фильмов, как выяснилось.

Речь про «Служебный роман», где товарищ Новосельцев попытался украсть у Пастернака стихотворение, но был безжалостно уличен в плагиате своей начальницей Калугиной. Меня же уличить некому, ну кроме Тимохи, но ему это незачем. Поэтому, я, пожалуй, позаимствую их у Новосельцева и выдам за свои. Двойной плагиат, так сказать.

И я зачитываю, припоминая интонации Мягкова:

Любить иных — тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть,

И жить, не засоряясь впредь,

Все это — небольшая хитрость.

Смотрел я, конечно, на «безучастную» вдову, которая, — для моего вдохновения, не иначе, — немного наклонилась вперед, чтобы мне было видно всё её декольте! Полноте, мадам, я уже побеждён вами, хватит стрелять по мне амурами!

— Это совершенно другой стиль… Ну, как же замечательно! — раздался в полной тишине голос Жуковского.

Ну да — другой стиль, ведь из Лермонтова я помню только отрывок из «Мцыри», который учили в школе. Но это резерв! И вообще — выдавать все шедевры сразу не хочу. Хотя, например, есть заученное за каким-то хреном в школе стихотворение Некрасова «На Волге». Его я помню почти всё. И кстати, тематика подходящая. Про Волгу. Родные места, можно сказать.

— А можно вина?.. В горле першит, — говорю я, не глядя ни на кого конкретно.

— И мои новые друзья из молодежи, пусть я их ещё и не запомнил по именам, махом наливают в бокал вина, а мэтры русской словесности не гнушаются со мной чокнуться.

Так-с… обстановочка стала теплее. Вторую проверочку я тоже прошёл!

— Я вас приглашаю в императорский университет. Собрание нашего общества будет послезавтра… Жаль, Пушкин в отъезде, — Аксаков уже не воротит нос от провинциала, а любезен.

Выясняется, что это самое «Общество любителей российской словесности» действует при Московском императорском университете. Есть у них и стипендия, и ежеквартальный сборник, куда, дескать, я могу — с протекции, конечно — тиснуть оба своих произведения. Решают там коллегиально, но с таким покровителем, как Аксаков, шанс у меня весомый.

Стараюсь изобразить бурную радость.

Но по факту… Сборник этот, как выясняется, для авторов — бесплатный. Печататься там — дело, конечно, благородное. Но для меня, в моём положении… довольно бессмысленное.

Вечер набирал обороты. Я уже перезнакомился с доброй дюжиной господ, и у большинства есть карточки. Да-да, настоящие визитные карточки. Не с номерами телефонов, конечно — с именем, титулом, званием, а то и адресом. Вот, к примеру: «Николай Петрович Пунш — доктор медицины». Снизу приписка мелким курсивом: «Домашний приём по субботам с 14 до 17 часов». Удобненько.

А я пока выгляжу лохом в этом плане. Ну ничего, когда верну себе свой домик, тогда и подумаю, что там о себе сообщить. «Предводитель дворянства Костромской губернии» например… А поди проверь! Шутка. Врать смысла нет. Но звучит приятно.

— Муж мой в прошлом году скончался… В браке мы были с пятнадцатого года. Вышла замуж за героя войны. Но детей, увы, завести не смогли… — проговорила с горечью Ирина Родионовна Клик, та самая вдова с декольте.

«Что-то важное на войне оторвало, что ли?» — недоумеваю я про себя, но вслух говорю слова утешения:

— Я вот… вообще сирота. Ни отца, ни матери.

Давайте помянем наших близких. А боль… Боль лучше всего смывается новым чувством.

Глаза её теплеют. Ирина сжимает мой локоть чуть крепче.

— Вы непременно должны навестить мой дом,

— говорит она с придыханием. — Я покажу вам всё, что осталось на память от героя войны. Он бы ваше стихотворение точно оценил.

— Готов хоть сейчас, — отвечаю я и ловлю победный взгляд вдовы.

Как же — женщина немолода — уж за тридцать, а такого молоденького дворянчика поймала в свои сети!

Ха! Это ещё кто кого поймал!

— Алексей, вы нас, право, позабыли, — капризно надувает губы рыжая Амалия.

— Господа, там, кажется, во дворе дерутся! — вдруг вскрикивает один из гостей — врач, доктор Пунш, всматриваясь в окно.

Надеюсь, не Тимоху моего бьют.

За окном темно. Освещение уличное тут плохое. Вот в зале — ярко, но смотреть из освещенной комнаты в темень окна — значит, ничего не увидеть.

Били, слава богу, не Тимоху. Но он оказался к этому делу причастен!

Глава 11

Это же надо! Пока одни приглашенные цыгане плясали и гремели браслетами, другие, особо предприимчивые представители этой весёлой и вольной народности сподобились украсть… Нет, не коня, хотя было из чего выбрать: гости ведь прибыли в собственных экипажах, а там и лошади в дорогой сбруе, и кареты добротные. Но всё это — под присмотром кучеров да лакеев. Украли столовое серебро хозяйки усадьбы.

Мы с Тимохой единственные пришли пешком, поэтому охранять ему было нечего — кроме, разве что, моей чести и чужого имущества. И надо же, мой верный кучер как раз это имущество грудью и защитил.

Потом уже он рассказал мне как было дело. Посчастливилось этому пройдохе уговорить на блуд служанку мадам Хитрово. И только они приступили к делу, укрывшись в саду на другой стороне особняка, как на них в темноте свалился сначала мешок с посудой, а потом и молодой цыганёнок.

Тут-то Тимоха и отличился! Цыганёнок с испугу рванул к забору, а Тимоха, обнадеженный кажущейся щуплостью врага, и подбодренный призывами страстной служанки, решил догнать воришку. Но, к несчастью, цыган оказался не трусом и полез в драку, ловко поставив-таки фингал моему невезучему кучеру. И даже, может, и удалось бы сбежать шустрому цыганенку, но вовремя подоспел ещё один служка вдовы, садовник, — дядя немаленьких размеров. Вора он скрутил, мешок отнял и крик поднял — в общем, всё как положено. А Тимоха теперь — герой вечера, и поклонниц у него среди дворовых явно прибавилось.

Чёрт, иной раз человеком простого сословия быть выгоднее. Во всяком случае проще: ни тебе дуэли за слово, сказанное невзначай, ни церемоний лишних, ни простоты нравов в отношении секса между слугами. А тут — всё окольцами, да через реверансы приходится делать. Как вот, например, отказать Амалии?

А «моя» вдовушка уже попрощалась со всеми, в том числе и со мной, и ушла. Но недалеко, и сейчас, сидя в экипаже, ждет меня за поворотом, подальше от чужих взглядов. Чую, долго ждать не будет! Я этих баб знаю!

— Ах, я бы с удовольствием проводил вас, мадемуазель, да только слуга мой, увы, пострадал — глаз нехорошо выглядит. Придётся доктора искать, авось не ослепнет.

— Подумаешь, кучер какой-то, — фыркнула Амалия.

Согласен, конечно, в глубине души, но ведь признаваться в истинной причине отказа не могу. Поэтому продолжаю разыгрывать образ человеколюбца.

— Я был бы счастлив пригласить вас куда-нибудь на обед, — говорю я, попутно плотоядно рассматривая девицу.

— А куда же, куда? — оживляется рыжая, и

глазки её заблестели.

— Позвольте, пусть это будет для вас сюрпризом, — наклоняюсь ближе и почти шепчу в ухо.

Лох-Алёшка на моём месте начал бы мяться:

«Я ничего тут не знаю… а может, вы посоветуете, где бы нам посидеть?..» А потом бы, глядишь, и повели его в какую-нибудь дорогую ресторацию. Нет уж, место выберу я сам! Да хоть у вдовы спрошу — она-то знает, где кормят прилично и без грабежа. А то я этих тарелочниц знаю.

— А вы, я гляжу, не торопились, Алексей Алексеевич, — мягко, но укоризненно заметила Ирина Родионовна.

«Заждалась моя кобылка», — самодовольно подумал я, попутно разглядывая служанку, в карете с которой приехала Ирина Родионовна. А служанка хороша — кровь с молоком, русая коса в мою руку толщиной, и глаз блестит так… масляно. Я оглядел прелести девушки, которую, разумеется, мне не представили, и в мыслях мелькнула не самая приличная фантазия — а может, втроём…

Но, видно, не судьба. Ира, уловив мой заинтересованный взгляд на служанку, придралась к той по пустяку и наотмашь залепила ей пощёчину. Думаю, вдова Клик уже пожалела, что взяла с собой прислугу. Впрочем, без них сейчас никуда. Вот к примеру конюх у вдовы — мрачный коренастый и молчаливый мужчина — нужен? А как же! И не только как водитель экипажа, но и как охрана. Дурёха-служанка тоже нужна. Платье поправить, шнуровку на корсете подтянуть, уложить локон, как ему и надлежит быть — всё надо. Вот и таскают барыни слуг по балам да по собраниям.

Но шпинять — это, по мне, уже перебор.

«Несправедливость вопиющая», — негодует моё сознание человека из будущего. Короче, драл я вдову со всей пролетарской ненавистью!

Вдова обещала показать, что осталось от покойного мужа, и — не обманула. Спальня была просторная, с тяжёлыми портьерами и ароматом сладковатой пудры. И если вначале Ира пыталась доминировать и даже учить Лешеньку, воображая себя опытной любовницей, то потом, уже под утро, начала щемиться от моего энтузиазма, явно поражаясь прошаренности молодого провинциала. Короче, реноме Алексея Алексеевича я поддержал на высоте!

Попутно пили вино, беседовали. Ну, как беседовали… Болтала в основном Ира, перечисляя мне свои проблемы. Я, разумеется, не прерывал и только кивал с умным видом. Все страдания барыни казались мне смешными и надуманными… Первые морщинки на лице? Ах, какое горе! Скотина-лавочник подсунул вместо французских духов какую-то дрянь? Кошмар! А уж как она страдала, когда кокетка Мари отбила у неё какого-то ротмистра Бобчинского… Ну, это просто беспредел какой-то! Если ещё добавить слуг, которые «совсем от рук отбились», и овес, что безбожно подорожал с начала года, то получаем трагедию вселенского масштаба…

Подумать только — подорожание овса и упущенный Бобчинский в один год! Судьба, однако, жестока и беспощадна к вдове. Впрочем, мне на всё это плевать. Я что, лошадь что ли?

Между делом осмотрел я и жилище вдовы. Два этажа. Господские покои — наверху, внизу — гостиная, кухня и комнаты слуг. Спальня выглядит слишком помпезно: шёлка, позолота, пышные занавеси. Всё, как Ира любит — блестит, сверкает, и непременно по последней моде. На стене несколько картин, на одной из которых — она молодая с мужем. Покойный супруг её уже там имеет довольно болезненный вид. Зато богат был и не шибко ревнив.

Уснули мы под утро и проспали до обеда. За завтраком я поинтересовался у вдовы насчет приличных мест.

— Куда сходить, чтобы не очень дорого и вкусно?

— Ну, есть места… Но лучше туда, где дорого, Лешенька, — и мне украдкой суют сотку, свернутую в трубочку.

Гордо отказываюсь, повергая в недоумение вдову. Впрочем, прощаемся мы тепло, и меня отвозят в гостиницу. А вот этот знак внимания пришлось принять. Ведь ни «Яндекс-такси» под рукой нет, ни Тимохи моего, который подогнал бы карету… Искать пролётку, договариваться, потом ещё и дорогу объяснять… да ну нафиг. Да и собираться надо. Карету там свою проверить, Тимоху полечить… волшебными пинками, если он не исполнил моё приказание о её подготовке. Короче, дел много.

— Ох и дорогая ресторация это, — зевает Владимир, которого я, наверное, в Москву с собой зря взял.

Хотя тут от него польза, может, какая и будет, но плати теперь за его проживание и пропитание. В усадебке-то меня крепостные кормят, и Матрёна.

Молчу, а потом неожиданно рассказываю, что меня хотели, как жиголо какого, купить.

— По-мещански… ежели, скажем, запонки или часы, то принять подарок можно. Офицеры в моём полку не гнушались таким. А деньги… их тоже не возбраняется. Но обчество к этому презрительно относится, — степенно поясняет опытный фельдфебель.

Тимоха сверкает бланшем и разбитой губой — два подарочка в один день. Но доволен. И пока я собирался, рассказал, что вдова Хитрово разрешила ему в любой день столоваться с её слугами. Ещё он с гордостью сообщил, что спас хозяйского добра, ни много ни мало, на пять тысяч серебром! Врет, поди, пара тысяч уже лишку.

Трактир «Яр», будущий ресторан «Яр», располагался неподалеку от Кузнецкого моста. Хоть и открылся он только в этом году, но был уже очень популярен в среде московской знати. Считается, что здесь якобы подают самые что ни на есть настоящие блюда французской кухни.

Я перед визитом к Амалии заехал, чтобы заказать столик, ну и чего скрывать, прицениться к меню.

Однако… Шампанское — пятнадцать деревянных (не серебром), вино — семь, курица с трюфелями — тоже семь… О! Черепаховый суп есть, стоимостью в девять рэ всего! К тому же ассигнациями. В общем, думаю, не разорюсь из-за ужина на две персоны.

Столик выбрал самый лучший. Нет, в самом столике — круглом, покрытым кружевной скатертью — ничего необычного не было. Но сзади него был плотный ряд колонн высотой в метр, отсекающих нас от лишних глаз и чужих ушей. В общем, уютное местечко. Ещё и сидячие места на диванчике в виде полумесяца расположены были на одной стороне стола. То есть сидеть будем хоть и не вплотную друг к другу, но рядом, и, чем чёрт не шутит, коленку девицы я полапать смогу…

Впрочем, затея, скорее всего, глупая, и деньги я зря потрачу. Амалия — барышня знатная, воспитанная, с норовом и родословной. 'Избалованная мажорка! — так бы про неё сказали в будущем. Если б не те злополучные стихи, которыми я случайно её заинтересовал — да она бы в мою сторону и не взглянула.

Ко мне, между прочим, не погнушался подойти сам хозяин заведения — господин Транквиль Яр собственной персоной. Перебросились с ним парой учтивых фраз, и он высказал одобрение моему французскому: мол, почти все господа заметно хуже говорят. Ну, приятно, чего уж. А народу здесь пока немного — по причине раннего часа. «Вечером будет аншлаг», — не без гордости сообщил мне месье Яр.

Впрочем, до вечера Амалию, разумеется, никто бы и не отпустил. Родители у неё, хоть и не строгие, но девушки нынче обязаны соблюдать кучу условностей. А одна из них гласит: коли барышня идёт в заведение с кавалером — быть при ней непременно кому-нибудь из благонадёжных. Поэтому и раскошеливаться мне придется не на двоих, как планировал, а на троих. Амалию отпустили только с гувернанткой — статной молодой особой со слегка брезгливым выражением на лице. Вид у неё был настоящей французской леди. И что поразительно… в глазах моих — ну, в глазах Германа Карловича, скажем так, — эта самая гувернантка выглядит куда как интереснее своей воспитанницы.

Маменька была категорически против, чтобы мы с Амалией наедине оставались. Папенька? Папенька, уверен, меня бы понял… если бы речь шла не о его родной дочке. Но тот сейчас, в любом случае, отсутствует — на Кавказе служит. Ведь папенька Амалии — целый полковник! А в том регионе сейчас по-настоящему горячо — Персия готовится к захвату наших крепостей.

Это я узнал же по дороге в «Яр», сидя в своей карете, которую, мадемуазель Жозефина, та самая гувернантка Амалии, осмотрела с неким пренебрежением. Да и мой скромный внешний вид ей явно не зашёл. Видно было, что причины внезапного интереса к провинциальному простачку своей подопечной Жозефина не понимала.

Однако два момента мою репутацию в её глазах спасли. Первый — мой французский. Второй — букет, который я составил сам, своими руками, с учётом не размера, а вкуса. Не из тех, что ныне модны — чем пышнее и дороже, тем лучше, — а скромный, но со вкусом. Красные розы, белые гвоздики, желтые хризантемы. Всё это аккуратно подрезано и уложено в небольших размеров композицию, перевязанную тонкой шёлковой лентой. Такой букет, знаете ли, и в руке удобно держать, и смотреть приятно.

— Очень необычный букет… Первый раз такой получаю, — призналась Амалия, разглядывая моё творение.

— Я назвал его «Бургундия», так как использовал цвета их герба в композиции.

— Так это вы лично составили? — влезла в наш разговор Жозефина. — Весьма необычное для молодого дворянина увлечение. Они ж сейчас, как правило, либо охотой увлечены, либо стрельбами… Ну или разговорами о дамах. Промеж себя, конечно.

— С охотой, знаете ли, в последнее время у меня как-то не складывается…

И я рассказываю присутствующим дамам про случаи с медведем и кабаном.

— Жуть какая! — в голос высказались обе.

Тем временем к нашему столику подоспел черепаший суп. Попробовал — и понял: нас дурят! Что я, черепахи никогда не ел? А вот довелось, было дело. А тут её явно заменили. И, пожалуй, говядиной.

— Человек! Пригласи повара, который готовил это блюдо! — решительно потребовал я, собираясь сделать выговор.

Мои рассказы про охоту, как я и опасался, окончательно закрепили за мной образ деревенского провинциала. Надо срочно возвращать позиции!

Подходит и повар, судя по морде — тоже француз, и довольно экспрессивно начинает спрашивать, что мне не понравилось.

— Вы из Франции? — спрашиваю я.

— Да, я гасконец! — гордо отвечает он.

Ещё и гасконец! А гасконцы в это время, что наши горячие чеченские парни — такие же задиристые и вспыльчивые.

— Уважаемый, может, суп и называется «Bouillon à la tortue», но в нем точно говядина, а не черепаха!

— Ну конечно! Где я вам черепаху возьму в России? Но вкус очень похожий. Я лично разработал состав специй, которыми мариновал мясо. Уверяю, это блюдо не отличить от настоящего черепахового супа из Парижа!

— Что вы, Лёшенька. Повар, право, не виноват, что нам приходится жить в этой варварской стране, — вступилась за мэтра Амалия.

То, что повар размазал меня аргументами — это ладно. Раз не стал врать про наличие черепахи в блюде, то пусть — прощаю. Но вот то, что Амалия позволила себе так пренебрежительно высказаться о России, меня почему-то задело. А тут ещё Жозефина подлила масла в огонь:

— Ну, может, когда-нибудь и Алексею посчастливиться насладиться европейской цивилизацией и сравнить её с русским варварством.

Глава 12

Ну куда уж нам! Мы к лягушкам да черепахам в супах непривычны.

Я замер, будто меня окатили ледяной водой. Слова Амалии, сказанные тем особым тоном, каким говорят лишь люди, привыкшие жить вне границ и флагов, неожиданно отозвались в сердце обидой. Вроде и не молод я душой, и ко всему привычный, а вот вишь как…

— Простите, мадемуазель, — говорю я, медленно вставая из-за стола, — смею заметить, что если уж Россия и считается варварской страной, то, право, не потому, что черепахи в ней не водятся, а потому, что здесь дозволено столь легкомысленно и пренебрежительно о ней отзываться.

Я специально стараюсь говорить высокопарно, изображая из себя обиженного деятеля культуры.

Амалия слегка побледнела, но во взгляде её по-прежнему читалась снисходительность к провинциальному дворянчику с чересчур пылкой душой и тягой к патетике.

— Уважаемая, — продолжил я уже сдержанно, обращаясь к наставнице, — в этой самой России, которую вы столь поспешно осудили, меня бывало кормили ржаным хлебом, испечённым на углях и поили простым квасом, но клянусь вам, я никогда не встречал ни одного француза, который не был бы принят на нашей земле хлебом-солью…

Повар стоял поодаль, слегка потупившись. Но, кажется, с каждым моим словом его французская надменность таяла, уступая место… уважению, пожалуй. А может, и лёгкому удивлению к моей способности говорить о простом с достоинством.

В зале воцарилась тишина: оказалось, наш разговор услышали и другие — беседы за соседними столиками стихли, и не одна пара любопытных глаз обратилась в нашу сторону.

— Быть может, Россия и не столь изысканна, как Франция, но люди здесь — с сердцем. А это порой ценнее трюфелей, — говорю я уже не столько для знакомых дам, сколько для всего зала.

— Как говорится, не черепахой единой сыт русский человек, — заканчиваю уже шутливо, дабы смягчить свою излишне резкую отповедь.

В зале раздались аплодисменты. Сначала одинокие хлопки, затем — негромкий, но вполне ощутимый одобрительный гул. Несколько офицеров за соседним столиком, которые до этого, возможно, глазели исключительно на Амалию и Жозефину, теперь с интересом смотрели на меня.

— Гарсон! Лучшее шампанское — за тот стол! — прокричал дядька из компании военных, лет под полтинник — самый старший и, судя по всему, главный у них.

— Гарсон, даме — торт! Самый большой! — уже с другого конца зала подхватил прилично одетый молодой господин, сидящий в компании с барышней и ещё одним щёголем.

Подслушивали? Или это не нам вовсе? Но показывают на нас, и мне приходится принимать дары и ещё учтиво благодарить. Может и не так надо себя вести, но ни Лешенька, ни Герман Карлович не в курсе, как правильно действовать в подобных ситуациях.

Но, вроде, никого не обидел… А обстановка за столом после моей, может быть слишком горячей тирады, накалилась. Жозефина задрала нос и обиженно замолчала. Амалия вроде бы и ведет со мной разговор, но довольно скучающим тоном, который говорит, скорее, о том, что интерес ко мне она потеряла. Пожалуй, точно — разозлил я её! Положение надо спасать…

— А слышали новый анекдот? — спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, перехожу с французского на русский.

— Дама гуляет с мужем по парку…

— По какому? По Кремлёвскому? — кисло перебивает меня девушка.

— Пусть будет по нему… Вдруг встречает подругу. Дамы начинают щебетать промеж себя. Подруга:

— Как мило, что вы с мужем гуляете вместе!

— О! Я очень люблю, когда муж рядом… Рядом, я сказала! (последнее я рявкаю изо- всех сил)

Гувернантка фыркнула, очевидно, не поняв (или не приняв) русского юмора, а вот Амалия прыснула, прикрыв рот ладошкой.

— Ой, а у нас в провинции есть родственник… так на него жена тоже покрикивает. Как на собаку! А ещё расскажите?

Анекдоты? Их есть у меня! Я начинаю травить один за другим. И вот, увлекшись, выдал… не то чтобы пошлый — скорее, скользкий, на грани допустимого. И тут же выясняется, что Жозефина русский знает весьма неплохо!

— Господин поэт, вы не должны забывать нормы приличия! — вскинулась она. — Амалия! А за вас мне стыдно!

— И-и-и-и, — пищит от смеха её подопечная.

Вот ей точно не было стыдно за услышанный анекдот. Вернее, это даже был не анекдот, а фривольный афоризм: «Зануда — это тот, кому проще отдаться, чем объяснять, почему не хочешь».

В общем, уходили мы из «Яра» с лёгким сожалением… и с тортиком — упакованным в коробку. Ну, не смогли ни я, ни дамы съесть два килограмма пропитанного ромом бисквита с прослойками из вишнёво-миндального конфитюра.

Я уже расслабился — всё было чинно и благородно, никто к нам не пристал. Даже наоборот — меня похвалили. Денег, конечно, потратил прилично… Да черт с ними — может, что и срастётся с дочкой полковника. Будем считать это инвестицией в будущее.

Однако уже при посадке в карету Амалия столкнулась с двумя дамами, по виду знатными. Одна — молода, стройна, высока и, пожалуй, красива. А второй лет сорок и… тоже хорошо одевается. Дамы только что подъехали к ресторану. Их сопровождал слуга — седой, но статный старик с выправкой бывшего унтера, который с военной расторопностью распахнул дверцу их экипажа.

— Амалия, душенька, куда тебе столько сладкого? — елейным голоском поинтересовалась та что постарше.

— Бонжур и адью, — буркнула сквозь зубы моя спутница, явно не желая общаться с тётками.

— Маман, а ты не знаешь, если девушка рыжая, она везде рыжая? — вроде как невинно и ни на кого не намекая, на вполне сносном французском поинтересовалась молодая.

— Убью сейчас тебя, толстая! — вдруг взорвалась Амалия.

Вот теперь я вижу, что эпизод с французским поваром никак не разозлил девушку. Злая она именно сейчас, и Жозефина буквально вынуждена удерживать свою подопечную в карете!

— Трогай! — властно крикнула Тимохе телохранительница.

Я, правда, не уверен, чьё тело гувернантка спасала в данный момент, ибо, случись у девиц драка, я не раздумывая поставил бы на Амалию. Ух, баба — огонь! Рыжие мне всегда нравились.

— Будь я мужчиной, на дуэль бы её вызвала! — пышет негодованием девушка, сидя в карете.

Это что, камень в мой огород? И что я должен был предпринять? В морду дать? Или слугу их вызвать на дуэль? Хрен его знает, как защищать честь дамы… от другой дамы. Вот если бы они были мужиками — тогда да… Перчатка в лицо и всё такое.

— А почему она толстая? Вроде бы барышня стройна, — удивлённо спрашиваю я спустя пару минут, в течение которых преимущественно молчал, так как внимательно слушал ругательства и сплетни, обильно сыплющиеся из уст Амалии.

— Это она имела в виду фамилию, — пояснила Жозефина. — Но они, конечно, не Толстые, а обе Хлюстины. Но да, старшая — урождённая графиня Вера Ивановна Толстая, сестра графа Федора Толстого. А младшая — её дочка, Настасья. Странно, что они ещё в Москве. Слышала, собирались в Париж.

— Ах, дуэль! Дуэль! — всплеснула руками Амалия, и глаза её сверкнули гневом и обидой. — Вот если бы ты, Леша, вызвал на дуэль её отца… Или дядю! Настька дурно воспитана. Дурно!

Я только открыл рот, но опередила меня Жозефина:

— Кого он вызовет? Папеньку — штабс-ротмистра? Или самого «Американца»? Так тот дуэлей выиграл больше, чем у тебя, Амалия, поклонников-мужчин!

— Толстой? Граф? — переспросил я с недоумением. Фамилия знакомая, конечно… Но те Толстые, кого я знал, — литераторы, и прославились они позже. Да и дуэлянтов среди них не помню. Наоборот — один бородатый моралист даже проповедовал непротивление злу насилием.

— Да-да, Фёдор Иванович Толстой, по прозвищу «Американец», — мрачно уточнила Жозефина. — Ужасный тип! Авантюрист, дуэлянт, картёжник… и, говорят, в Америке даже с индейцами сражался. По крайней мере, ухо ему точно прострелили. А сколько людей уложил на дуэлях — и не сосчитать!

— Чудно! — не удержался я. — Один Толстой за мир, другой — за честную перестрелку. Сбалансированная династия.

— И ты, прости господи, хотела, чтобы этот мальчик с ним дуэлировал? — продолжала негодовать Жозефина, не обратив внимания на мою реплику.

— Ну… красиво бы вышло, — промямлила Амалия, чуть сбавив пыл. — И романтично.

«Романтично — это когда за ужином, при свечах. А не когда потом священник лоб перекрещивает», — про себя согласился с гувернанткой «мальчик», но промолчал.

Пока ехали домой, Амалия успокоилась и с удовольствием рассказала и про эту Настю (круглую дуру), и про её дядюшку, того самого графа Толстого, про которого так нелестно отозвалась Жозефина. Дядя и в самом деле оказался тот ещё фрукт. Да только один тот факт, что он женился на танцовщице-цыганке, о многом говорит!

А ещё, как поведала мне Амалия, «его скоро убьёт Пушкин!» Поэт, как вернется из ссылки, так сразу и вызовет графа на дуэль. Ну и там уж как повезёт — либо убьёт, либо сам погибнет. Мол, Пушкин это прилюдно обещал, после того как граф оскорбил его клеветой. Он даже написал на Толстого эпиграмму, которую девушка тут же с чувством продекламировала:

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружен,

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он — слава Богу —

Только что картежный вор.

Или вот…

Или философа, который в прежни лета

Развратом изумил четыре части света,

Но, просветив себя, загладил свой позор:

Отвыкнул от вина и стал картежный вор?

— Так это я читал. «К Чаадаеву» стихотворение называется, — признался я, умолчав, что читал его двести лет тому вперёд.

— Лешенька, я не сомневаюсь, что читали. Да вы и сам талантище, не хуже Пушкина, — польстила мне рыжуля, незаметно для гувернантки погладив ногой мою ногу.

— Если дуэль состоится, то убьют твоего кумира, — мотнула головой Жозефина, для которой, похоже, причуды её подопечной привычны.

— А дуэли не будет… Ну, или Пушкин её выиграет! — уверенно пророчествую я, но вспомнив, что вроде поэт никого не убивал, поправляюсь: — Да, точно — отменят дуэль!

Аделия смотрит на меня пылко. Как бы избавиться от Жозефины и… хотя бы вдоволь нацеловаться с бойкой девицей? Вот что значит молодой организм — всю ночь трудился и всё равно полон сил и охоч до женского полу.

А вообще, мне нравится в первопрестольной! Девушки симпатичные, женщины — не отягощенные моралью. Только вот Жозефина — цербер. Так-с… а что бы сделал Герман? Да, блин, знаю! И это можно попробовать организовать.

— Тимоха, стой! Мадемуазель, не хотите ли прогуляться по саду?

Мы остановились около Александровского сада, который сейчас ещё носит название «Кремлевский». Не знал, что это уже известное место для прогулок. Только что проехали будущую Манежку, где сейчас идет бойкая торговля всем и вся. Ярмарка какая-то, что ли? Но товары простые и укрыться от взоров негде. А вот среди деревьев…

— Отчего бы и нет? — согласилась Амалия и вопросительно посмотрела на Жозефину.

— Если недолго. У вас сегодня музицирование ещё, — улыбнулась француженка, ехидно глядя в мою сторону — мол, «знаю я, что ты задумал, козлина!»

— Мадам, не сочтите за дерзость, — я протягиваю Жозефине четвертак.

— Что это? — хмурится француженка, глядя на деньги как на дохлого таракана.

— Это… половина той суммы, которую вы получите, если случайно отстанете от нас в саду, — отвечаю я предельно откровенно.

А в это время Амалия вместе с кислым Тимохой направляются к ближайшей торговой точке. Девушке вдруг вздумалось купить мне подарок… Не за цветы, не за ресторан, а за сочувствие и поддержку в истории с беспутной Настей! Я совершенно искренне, пока ехали в карете, высказал своё «фи», простыми русскими словами описав хамку. И по-моему даже ввёл новое слово в лексикон благородной девицы — «хабалка». Во всяком случае у меня спросили, а что оно означает.

— Это от старорусского «хабать», то есть говорить грубо, нагло, дерзко. Хабалка — женщина, которая изъясняется таким манером. Это как деревенская нахалка с базара — дерзкая и без манер.

— Точно, всё про неё! — подтвердила Амалия — Совсем без манер!

— И вот пока мне покупают в подарок… да вроде как пишущий набор в виде чернильницы и прочего, я подбиваю Жозефину на должностное преступление.

— Да как вы могли? — пожалуй, даже искренне возмущается наставница. — Вы… что-то задумали?

Мало дал, что ли? Да ну, не верю! Она сама как-то обмолвилась, что получает пятьсот в год ассигнациями, а я ей, считай, месячную зарплату всучил.

— Ну что вы такое говорите⁈ Что я могу задумать? В саду полно людей, а Амалия — девушка в высшей степени нравственная! — уговариваю я.

— Ага, конечно! А почему, вы думаете, мне запрещено оставлять её одну?.. — начала язвить Жозефина и тут же поняв, что сболтнула лишнее, замолкла и даже — о чудо — покраснела!

Это про что же она сейчас вспомнила?

— Никто, кроме нас с вами, не узнает. Я вам гарантирую. Прошу вас, дайте мне возможность излить свои чувства в стихах. Буквально три минуты… Ну, могли же вы знакомую встретить, засмотреться на цветок… Да даже по нужде отойти! Вот вторая бумажка. Готов вам отдать её прямо сейчас.

Вид протянутых денег всегда действует на людей магически. Это я знаю из своей будущей жизни, хочешь скидку показывай деньги налом. Вот и сейчас Жозефина, прикусив губу, напряжённо соображает, насколько сильно рискует. То, что ей очень хочется — видно по глазам. А больше я предложить не смогу. Лимит расходов на сегодня уже исчерпан!

Но к нам уже возвращается Амалия, держа в руках коробку с бантом, и две бумажки исчезают в складках одежды Жозефины с такой скоростью и мастерством, что сам Игорь Кио бы позавидовал!

Кстати… а я ведь выучил пару его фокусов в своё время.

Глава 13

— Нет-нет… Лешенька, милый, ну что ты! — лепечет Амалия, отбиваясь от меня скорее из приличия, чем из-за отвращения.

Не скажу, что полтинник ушёл мимо кассы, но и выхлопа большого не было. Хотя место выбрал я вполне стратегическое: снизу — куст плотный, за которым явно ухаживает местный садовник, сверху — ветви раскидистого дуба. Идеальный блиндаж для романтического уединения.

Нацеловавшись, я успел пройтись и по округлостям барышни — правда, только в первом натиске. Потом девица включила «режим недотроги». Но — главное — Амалия возбудилась. А это уже показатель того, что провинциальный барин, как минимум, по душе пришелся. Так что сую в девичью ладошку аккуратно сложенную бумажку с адресом моего будущего московского гнёздышка, и мы возвращаемся на прогулочную тропинку под надзор Жозефины, которая — какая досада — случайно встретила свою знакомую и заболталась. Француженка-гувернантка строго оглядела свою подопечную, и не заметив беспорядка в одежде оной, расслабилась.

После недолгой прогулки едем домой. Тимоха на козлах подкалывает меня:

— Ну что, нагулялся, мартовский кот?

— Да иди ты! — отмахиваюсь я.

— А барышня тобой заинтересовалась всерьез. Спрашивала, сколько у тебя душ, в порядке ли имение. Даж пятак дала за откровенность!

— Так. Подробно давай. Что ты там наплёл? И не смей юлить! А то узнаю правду — будет тебе пятак… Или — в пятак.

— Всё путём, шеф. Расписал о тебе в лучшем виде. Типа ты в некотором роде, богатый деревенский мажорчик: тянешься к наукам, в хозяйстве у тебя всё по последней моде, церковь новую отстроил. Твой моральный облик хвалил. Говорю, святой почти мой барин: крестьянкам подолы не задирает, по балам не шляется, храбрости отменной…

— Ну, про моральный облик ты, Тимоха, зря распинался. Я его уже малость подпортил в парке.

— А я пока стоял, вас ждал, таких краль здесь видел! Отпустишь вечерком к соседям? Там меня звали.

— Да иди. Пятак, тем более, у тебя есть, так что — завидный жених.

Вообще, вечером я хотел с Адамом повспоминать ещё чего-нибудь из будущего. Но зачем мне неволить единственного человека, с которым могу быть откровенным? Он же не виноват, что попал в тело крепостного. К тому же ведет себя ара как нормальный товарищ — надёжный, весёлый, и даже врать умеет в мою пользу!

Позаниматься с Владимиром тоже не выйдет — тот уже накосорезился и спит. Остаётся два пути: или на променад, или спуститься в гостиничный ресторанчик. Он тут небольшой, но, на вид, приличный. Даже музыкальное сопровождение имеется. Правда, одна лишь скрипка играет, и при том весьма тоскливо. Цыгане вчера куда как веселей распевали и отплясывали.

Лень — как всегда — взяла верх и решила за меня. Гулять по Хитровке? Да ну нафиг. Помнится, что-то я в будущем слышал про этот райончик, и, надо признать, отзывы были нелестные. Хотя, такие приличные люди тут обитают — Елизавета Васильевна, например…

Иду в ресторан. Выбрал столик, устроился поудобнее, заказал вино. Вроде и не кислятина — терпкое, с каким-то там ароматом… но не зашло. В следующий раз, пожалуй, попробую пиво. Именно пиво, а не полпива. Никак не привыкну, что тут оно может быть и трёхградусным, и даже двух, и на вкус напоминать слегка перебродивший квас.

Чтобы не пить на пустой желудок, заказал ещё тарелку сыров. Вот тут, признаюсь, угадал — сыры отличные: и твёрдые, и мягкие, и с плесенью даже есть. Весьма недурны. Жаль, только не с кем поговорить — Владимир спит, Тимоха по девкам пошёл…

В зале — столиков двадцать. Небольшие, в основном, на двоих-троих. Но вполне уютные, с кружевными салфеточками и видавшими виды свечами. Рядом со мной, например, устроился худощавый паренёк с плутоватой, но смышлёной физиономией. Сидит, читает газету. Грамотный, значит.

Есть пара столов побольше — на компанию. За одним, дальним, расположилась шумная молодежь, по виду мещане. А вот тот, что ближе ко мне, занят купечеством. Те бородатые все до единого, и веет от них дорогим табаком, деньгами и самодовольством. Но выделяется среди них один… Нет, не внешне — они все как под копирку. А вот по отношению к себе товарищей — явно тут он главный и наверняка самый богатый. Мужик этот лет сорока, может и меньше, но борода солидная, так что возраста не разглядеть. Наливают ему первому Когда он говорит, все молчат. Вот и сейчас он степенно рассказывает о своем промысле.

— Ещё из Америк я привёз хорошее турецкое пшено — Маис, как оно по-правильному называется.

Кукурузу, что ли? — заинтересовался я и стал приглядываться к компании бородачей. Кстати, сам я бриться вынужден, ибо клочками борода растёт. Да и не борода то — так, пушок один. Похоже, в теле Лешеньки не светит мне обзавестись солидной окладистой бородой. А жаль. В этом времени сей предмет мужской гордости хоть и не даёт сразу титула или чинов каких, но уважения при первом знакомстве добавляет точно.

А может, чего и мне заказать из «Америк» тех, раз купец там бывать изволит? Табак? Да не курю я. Ром? Тоже без надобности. Эх, «Кока-колы» бы сейчас — да чтоб со льдом и в тонком стакане! Только вот беда: не изобретена она ещё. Но ведь… кока-то точно есть! Самое натуральное растение. Листья коки веками индейцы жевали для бодрости. И если свежие листья этого растения быстро теряют свои свойства, то сушёные хранятся месяцами. Да и в горшке, под видом диковинки для сада, вполне можно их привезти.

Правда, потом вспоминаю: в «Кока-коле» использовались не только листья коки, но и орехи кола — именно они кофеин содержат. А те, если не ошибаюсь, растут в Африке. Мне как-то привозили — я баловался: молол орехи, заливал горячей водой… бодрило.

Пока я обо всём этом размышлял, за соседним столом случился небольшой переполох. Вернее, не совсем переполох — так, деловая взбучка. Тот самый «американец»-купец отчитывал полового — мальчишку лет двенадцати, худенького и лопоухого. Он что-то там уронил и, судя по всему, на главного купца попало прилично.

Емельян Никитич — так его называли соседи по столу — первым делом стал драть уши малому. Потом прибежал хозяин ресторана — лично, для улаживания инцидента, и добавил пареньку пару затрещин. Мальчишка с выражением обречённой покорности на лице стоически терпел побои: видать, работа мальцу очень нужна, а до ювенальной юстиции ещё далеко.

Купец, устав ругать неловкого полового, стал отряхиваться и, сделав пару шагов, оказался почти у моего столика. Решаю воспользоваться ситуацией.

— Уважаемый, сзади внизу у вас край кафтана грязен! — вежливо подсказываю я.

— Сюртук то! Такая шерсть дорогая… — сетует купец и, задрав подол, пытается рассмотреть ущерб.

— Слыхал, вы в Америке бывали, — спрашиваю между делом я. — А в какой, если не секрет? В Южной али в Северной?

Вопрос, между прочим, не праздный. Кока, которую я задумал раздобыть, растёт отнюдь не везде. Боливия, Перу, Колумбия — вот где её родина. И не всякая «Америка» годится.

Купец с любопытством бросил взгляд в мою сторону:

— Сейчас вот в Новоархангельск собираюсь. Аляска, стало быть. Американская, но наша. Надо ли чего, любезный?

«М-м… Не совсем то,» — думаю я. Но виду не подаю. Кто знает, вдруг через этот Новоархангельск есть путь и в Южную Америку? Торговля нынче куда только не добирается.

Купец, похоже, сразу признал во мне человека благородного сословия. А может, это ему трактирщик на ушко шепнул — дескать, клиент важный. Меня тут, к слову, уже знают. Когда заселялся, вёл себя как настоящий барин: говнился — требовал лучший номер, но со скидкой. Хозяева, видать, к таким «породистым» занудам тут привыкшие, пошли мне навстречу. Номер в итоге достался вроде бы и недорогой, но ощущение, что где-то в этой сделке меня элегантно поимели, не покидает до сих пор.

Я, на всякий случай, уточняю детали: мол, листья продолговатые, блестящие, жуют их индейцы от усталости. Купец, морща лоб, мотает бородой — видно, не догоняет.

Но тут на помощь приходит молодой парень с соседнего стола — тот самый, с плутоватой физиономией и газеткой в руках:

— Гумбольдт об этом растении писал, в своём труде о Новой Испании!

— Да иди ты! — вырывается у меня от удивления.

— Книга, конечно, на французском, но, уверен, вы поймете. Могу дать вам почитать. У меня с собой в номере она.

Знакомимся. Молодого парнишку зовут Евстигней. Имя вроде бы крестьянское, но он, оказывается, тоже дворянин. Правда, из безземельных, а значит, парень с амбициями. Окончил совсем недавно основанный императорский Санкт-Петербургский университет. Причём учился на факультете физико-математических наук, но с элементами естественно-исторического направления, где преподавалась, в том числе, и ботаника. Евстигней даже успел послужить в тамошнем Ботаническом саду, и в Москву прибыл буквально сегодня.

Поднимаемся к Евстигнею. Номер у него в гостинице — самый дешевый, я своим парням и то лучше снял. Но экономит он не из жадности, а по необходимости. К тому же завтра у молодого человека судьбоносный день — идёт устраиваться в Императорский Московский университет. Там ему, дескать, уже обещано место на кафедре естественной истории, где преподают и ботанику, и зоологию, и минералогию.

Экономил Евстигней на всём, кроме книг. С собой в Москву он притащил два десятка увесистых фолиантов, один из которых назывался «Essai politique sur le royaume de la Nouvelle-Espagne». Смотрю на год выпуска — 1811. Совсем свежее издание.

Парень листает книгу и быстро находит нужное место… Чёрт, всё верно — автор описывает культуру и обычаи народов Анд, включая жевание листьев коки.

— Я завтра тоже собираюсь в университет, — как бы между прочим делюсь информацией. — Там состоится заседание «Общества любителей русской словесности».

— Так ты писатель? — заинтересовался Евстигней.

— Поэт, — бодро соврал я, но декламировать’свои' стихи постеснялся.

— Кстати, Гумбольдт в большой дружбе с Канкриным. А тот — любитель поэзии, — просветил меня молодой ученый.

— С кем? — не понимаю я.

— Ты что, не знаешь министра финансов Российской империи? — на лице Евстигнея выражение неподдельного удивления.

Я, признаться, лицо царя-императора с трудом вспомню, а уж про его министров и слыхом не слыхивал. Поэтому, промычав с умным видом что-то нейтральное, иду к себе в номер спать.

Спал я, как говорится, без задних ног, и пробуждение вышло крайне неприятным. Будит меня… полицейский! Представился квартальным надзирателем. А виноват, как водится, Тимоха — попался ночью, возвращаясь с блуда, да ещё с гостинцами в виде еды.

— Прошу прощения за беспокойство, ваше благородие, — с почтением начал толстый дядька с пышными усами. — Но обязан был удостовериться: сей мужик действительно в вашем владении состоит?

— Мой, — буркнул я, ещё не отойдя ото сна. — А что он натворил?

— Да ничего, пожалуй. Шёл в поздний час, с поклажей. Бумаг при себе не имел. Сказывал, будто бы служит при вас. Но сами изволите понимать: подлое сословие соврёт — недорого возьмёт. А разбудить мы вас сразу не осмелились: человек на стойке сказал, что вы нраву крутого и обидчивого…

Ну да. Это я зря, конечно, выёживался при заселении. Слишком натурально сыграл барина.

— Продукты при нём были. А ну как краденые? Идти к госпоже Хитрово тоже не решились. Поэтому посадили его в участок до утра. А нынче вот, в целости и сохранности, возвращаем вам. Глаз, примечу, у него уже подбит был — не наше то дело.

— Это он с цыганом, что давеча полез в дом к Елизавете Васильевне, дрался, — пояснил я, отыскивая в кармане мелочь. — Пострадал, можно сказать, за правое дело!

— Так, значит, не зря мы его кормили и поили, — с нескрываемым интересом глянул на мою горсть монет квартальный.

— Это вам, господин надзиратель, за труды ваши и на расходы, — подаю пригоршню медяков и парочку серебряных.

Там не меньше рубля вышло. Жмотиться в подобной ситуации мне не с руки: могли ведь и дубинкой Тимоху огреть!

— Дубинкой пару раз стеганули. А кормёжка… так, кваску плеснули да пирожок один на всех дали. А вот колбасу, ироды, украли! Лук да яйца отдали, а колбасу — нет… Паспорт мне, Алексей Лексеич, надо бы выправить. В камере народ подсказал как.

— Паспорт… Ишь ты! А ну как сбежишь с ним? — подкалываю я Тимоху. — Хотя ладно, что-нибудь придумаем. Что ж в самом деле тебя как безродного хватают?

— Так я и есть безродный — самое низшее сословие в Российской империи, — вздохнул Тимоха.

— Да не прибедняйся! Всё у тебя есть. Живёшь, как король: на простынях спишь, одет как барчук. Я вот вчера познакомился с одним молодым учёным, дворянином по происхождению — так у него номер куда хуже вашего с Володей.

— О, кстати! Я, как меня сюда вели, спину Владимира заприметил — убёг он куда-то с утра пораньше.

— Ну и пусть, он ведь не крепостной. Заслуженный ветеран — самим императором да отцами-командирами отмеченный.

— Странно то, что сел он в богатую карету. Я, правда, не разглядел толком, кто там в карете был… Этот черт усатый пинка мне под зад дал, чтоб я, значит, резвее шагал. Но карета — не чета нашей.

— Ладно узнаем, как вернётся. Не думаю, что тайна великая. Может, к бабе поехал. Ветеран, а кровь-то — не вода. Ты, кстати, иди поспи, нам ведь сегодня в университет ехать! А на обратном пути посмотрим наш домик — переселяются там или нет.

— Лучше сразу туда заехать, чтобы круг не делать, — зевнул Тимоха и отправился к себе.

А вот мне сон уже перебили, и что делать ранним утром — не представляю.

Впрочем, за меня всё решил случай. И дело мне нашлось!

Глава 14

— Кто там? — кричу в ответ на стук в дверь.

— Это я… Ольга.

Ольга? Не ждал. Голос у неё — тихий, вкрадчивый, прямо как у моей бывшей жены, когда она чувствовала себя виноватой, или у бухгалтерши, когда та сообщала о штрафе от налоговой.

И вот ведь что странно: я совсем забыл, что там, в будущем, у меня остались друзья, родня. Мама, наверное, с ума сходит. Если я действительно «погиб», представляю её горе. Да, у неё ещё две дочки и шесть внуков, но меня она любила особенно. Лелеяла, холила.

Впрочем, остальные — вряд ли сильно переживают. Родня меня особо не жаловала. Успешный был, понимаешь, слишком, да денежки водились.

Кто ещё пожалеет? Саня — сосед-алкоголик. Вечный заёмщик. Я уже и не помню, сколько он мне должен. Хотя какой с него спрос? Я и не требовал. Он ведь когда-то в девяностых гопоту от меня отогнал. Обязан я ему. И знаю: Саня сейчас точно в трауре. Ну кто, кроме меня, ему ещё одолжит на «полторушку до вечера»?

Вот и для этой Ольги я многое сделал. Что, интересно, ей теперь понадобилось?

Накинув рубашку да брюки, открываю дверь.

— Ах, Алексей Алексеевич, попала я как кура в суп… — выдала женщина с порога.

Вижу сразу — дело неладное. Во-первых, стоит с двумя чемоданами. Во-вторых, свежая ссадина на щеке, хоть и замазанная белилами. А так — выглядит прилично: подтянутая, женственная. Фигурка — что надо. Был бы я ещё в прежнем теле — точно не пропустил бы такую фифу мимо внимания.

— Кто приложил-то? — спрашиваю.

— Граф… не молодой, не старый. А я, дура, стала от его ласк уворачиваться — ну, он и осерчал! Отхлестал и вон выгнал, — ответила Ольга, помявшись.

И чего ей от меня надо? Чтоб я вызвал этого графа (кто он там, кстати? Уж не граф ли Толстой?) на дуэль? Нет уж, увольте, мне своих неприятностей хватает.

— Привыкла я у купца: тот ласковый был, — заговорила Ольга, — а этот налетел как бес, схватил, спиной к себе развернул и давай руки свои совать! Я вырвалась, слово хотела сказать, а он — бац по щеке! А с утра сказал, чтоб уходила — мол, не годна я им!

То есть, выходит, если бы граф помягче действовал, можно было бы и без скандала обойтись? Любопытная логика. И всё же, чего она хочет? Гувернантка мне точно не нужна. Скорее всего, просто пожить просится. Денег у неё, видать, нет — раз даже цепочку продавала.

И точно, угадал.

— Мне бы недельку-другую, Алексей Алексеевич. Я вам, конечно, за всё заплачу. Как устроюсь, так сразу и съеду. Вы же говорили про свой домик…

— Домик надо сегодня ещё раз проведать. Я ведь дал бывшим жильцам срок выселиться. Ну а пока — живи тут, коль надо. Мы всё равно дня два максимум здесь.

— Да не успею я сыскать работу за два-то дня, — вздохнула Ольга. — Да и с такой… красотой, сами понимаете, в приличное место меня не возьмут.

— У меня в том доме всего две комнаты: одна — мне, другая — для слуг. Есть, правда, под самой крышей крохотная комнатка. Без печки, без удобств — летняя. Могу пустить туда. Ну и здесь, если что, номер тебе сниму. Денег не возьму — расходы невелики, да и… подружились мы вроде.

— Господи… благодарю тебя, — прошептала Ольга, и вдруг заплакала. Не навзрыд, нет — а как плачут те, кто слишком долго держался.

Жесток и подл оказался этот граф, по рассказу Ольги. Да ещё и похотлив, как сатир. Девок своих он использовал как личную собственность, и, судя по всему, даже замужних жен спокойно отбирал у мужей. Насмерть мог засечь и за лошадей, и за собак — словом, мерзавец. И главное — безнаказанный. Только взял в услужение гувернантку, как тут же полез к ней под юбку: решил воспользоваться зависимостью и унизить.

Вот что меня, человека из будущего, и взбесило. Мы там, конечно, тоже не без греха, но так — внаглую, с правом «владения плотью»… Дикие времена, дикие нравы, одним словом. Моё современное, по нынешним временам, высокоморальное сознание взбунтовалось, и именно оно, пожалуй, и стало причиной следующего конфликта.

Снял номер я Ольге пока на сутки, заодно наши продлил. И вот, пока оформляли, вижу, как в дверь гостиницы входит франт лет тридцати. Весь из себя напомаженный и гладкий, но по виду из простых. Улыбочка — как у приказчика на базаре. Подходит к нам и спрашивает Ольгу. Та растерялась, глаза на меня: мол, что делать?

— Вы же не передумаете насчёт жилья? — шепчет.

— Да, конечно, нет!

— Что? Вы кто⁈ — заметил меня франт.

— Ты сам кто? — стараюсь глядеть на него грозно. — И как смеешь разговаривать непочтительно с женщиной?

— Я… я слуга Его Сиятельства графа Апраксина Александра Петровича! — выдал он так гордо, словно я тут же должен был поклониться ему до земли.

— Отвечай, мерзавец, как посмел указывать моей работнице? — отыгрываю я самодура.

Тот аж покраснел, замотал головой и промямлил:

— Да я… да откуда… она в услужении у графа… и она… она — блядь!

Хрясь! Бью ему в морду. Причем удар получился не хуже, чем Грачеву прилетело в своё время. Франт падает навзничь.

— Молчать! Как смел⁈ Кто послал⁈ — пинаю я франта по рёбрам.

А что? Пусть видят: барин честь свою блюдёт! И за своих вступается.

— Прекратить! — меня врасплох застал свисток городового.

А вот и вчерашний усатый полицейский нарисовался.

— Что-о-о-о? — негодую я, войдя во вкус. — Меня, дворянина в двенадцатом колене, хамло и быдло оскорблять⁈

— Алексей Лексеич, ну зачем же убивать? — укоризненно качает головой околоточный с довольной рожей.

Ну а как же — он и с меня рупь возьмет, и с графа этого тоже.

Апраксин… черт, знакомая фамилия. Я её ещё из будущего помню. И вот, скажи, на кой я влез в это? Запал уже прошёл, но злость осталась.

Хрен знает, кто этот Апраксин. Точно помню, с Петром Первым дружбу водил один из них. Ольга сказывала: служит её хозяин вроде бы в посольстве в Вене, внештатным сотрудником. Сам Татищев его туда пристроил. А в его доме в Москве бывают все сливки московского общества. Женат он вторым браком на красотке — молодухе какой-то. А Ольгу, значит, брали для дочки от первого брака, девочки лет десять.

Вот и выходит, что я, барин по случаю, только что выбил зуб служителю известного графского дома. Хорошо это или плохо — ещё не решил. Но уж точно — не скучно.

— Графу бы, может, не лишне вспомнить, что Ольга Васильевна — не его крепостная, а вообще-то из свободного сословия, — заметил я на прощание ушибленному франту.

— Я вам так благодарна… Надеюсь, статский советник не станет вам мстить, — тихо проговорила Ольга, прижимая ладонь к груди.

«Так значит, Апраксин — тоже полковник, как и батюшка моей рыжули», — подумал про себя я, машинально отметив, что уже свободно ориентируюсь в этом клубке чинов, титулов и рангов. Тут ведь всё просто: не запомнишь — пропадёшь.

Татищев… да что о нём известно? Посол в Вене и всё. И семейство имеет многочисленное.

К обеду время подошло, а Владимира всё нет. Странно. Мог бы, в конце концов, предупредить — он же у меня, в некотором роде, на зарплате. Зато Тимоха бодр и весел, словно вином напоенный. Его, оказывается, накормили — и у нас, и у соседей. А, может, этому дамскому угоднику перепало что и послаще вина.

В общем, в МГУ едем втроём — Евстигней напросился с нами. И, вероятно, от избытка чувств, всю дорогу мучил меня своими виршами:

В миру он был глазаст и черен,

а приняв сан стал быстро сед!

Ага, ну щас мы ему тем же отплатим. И в отместку припомнил:

Служил Гаврила хлебопёком,

Гаврила булку испекал.

Он слушал горькие упреки

От тех, кто булку покупал.

Что булка быстро зачерствела,

Изюма будто мало в ней.

Он отвергал упреки смело,

И не скрывал он от людей,

Что он и без советов знает,

Как нужно булку выпекать.

Изюм всегда в неё бросает,

Изюма всем должно хватать!

Евстигней поморщился. Не зашло ему, видно.

Едем по Кузнецкому мосту, и вдруг Тимоха резко тормозит.

— Вот тот доходный домина. Говорят, графу принадлежит. Бают, самый большой в Москве сейчас.

— Ты нам экскурс тут не проводи, вези куда сказано! — шиплю я.

Но, пока ехали, всё-таки рассказал ему про Ольгу — и про её беду, и, возможно, свою, будущую. Дураком меня не назвали, и то хорошо.

И всё же правильно я поступил, что поехал в Москву на карете. Без колёс под задницей было бы неудобно. Вот, например, и дождик стал накрапывать, а мы — под крышей!

Вскоре приехали. Главный корпус МГУ — величественное здание на Моховой, недалеко от Троицких ворот Кремля.

— Университет этот построен, между прочим, по проекту Матвея Казакова, — не упускает случая блеснуть знаниями Евстигней. — А после пожара двенадцатого года восстанавливал его сам Доминико Жилярди.

Рассказывает он это тоном экскурсовода, для которого я — провинциальный барин из глуши. Ну, пусть думает.

Тимоху мы оставили с каретой дремать на козлах, а сами пошли внутрь, в храм науки. Или что они тут этим словом называют…

Рассматриваю с интересом историческое здание. Белые пилястры и колонны украшают парадный вход. Над ними треугольный фронтон, на котором гордо красуется надпись: «Императорский Московский университет». Высоко, аж задирать голову приходится. Громадные полукруглые окна смотрятся торжественно. Стены светло-жёлтые с причудливой лепниной. А кованые ворота — с лавровыми венками и всякими академическими эмблемами намёкают на принадлежность заведения науке и просвещению.

Захожу внутрь с некоторой даже опаской. Вестибюль просторный, с каменной лестницей, уходящей вверх — к главным аудиториям. Пол — в чёрно-белую плитку, стены побелены и запах… какой-то странный. Мокрой извести, что ли. Или бумаги и чернил?

И куда мне, спрашивается, идти? Евстигней, едва войдя, тут же испарился. Да и вообще он тут человек свой, почти местный.

Народу по случаю каникул немного, лишь несколько спешащих куда-то студентов в галошах по причине дождя.

Направляюсь к старичку лет так за полтинник с тростью в руках и стопкой бумаг под мышкой.

— Позвольте отнять у вас немного времени, — представляюсь я по полной форме и излагаю просьбу: хочу, мол, присутствовать на собрании Общества русской словесности.

— Это вы удачно именно ко мне обратились! — оживляется господин, задержав на мне внимательный взгляд. — Наслышан я, наслышан, что будет сегодня у нас в совете некое молодой дарование из Костромской губернии…

Тут он вдруг вытаскивает из-под бумаг скомканную газетёнку и показывает мне:

— Ваши вирши, стало быть? Почитывал. Изумительный слог! Позвольте представиться: Михаил Трофимович Каченовский, бывший декан словесного отделения. Ныне заведую кафедрой истории, статистики и географии. Так что, милейший, попали вы точно по адресу.

— Не выразить, до какой степени польщён нашим знакомством! А позвольте поинтересоваться — что это у вас за газета, и с чего бы там моим стихам взяться?

— А вы, стало быть, и не ведаете? Пардон, мсье! — усмехнулся профессор и развернул передо мной сероватый лист. — Вот, извольте взглянуть сами. «Московские ведомости». Сами печатаем. Трижды в неделю выходят.

— Ну? — требовательно смотрит на меня профессор.

— Э-э-э…

— Вы довольны?

— Да слов нет как доволен! Такая честь! А что, и в самом деле стихи неплохи? — стал распинаться в благодарностях я, и понял, что веду себя правильно.

— А вот и ваш тёзка, Алексей Фёдорович Мерзляков, декан отделения русской словесности, — Каченовский указывает тростью на входящего в вестибюль дородного господина лет под пятьдесят, с двойным подбородком и прядью волос, прилипшей ко лбу.

Мерзляков не идёт — он величественно плывет, как линкор среди рыбацких баркасов. И притом не один. Рядом с ним ещё один господин, не уступающий в важности: грудь в орденах по самое нехочу, лицо степенное. Но что меня насторожило — так это то, что у парочки важных господ был и ещё один спутник. Так… из простых… слуга, наверное, что нёс саквояж. Но морда у него побита, и побита… мной. Это был утренний франт, что назвал Ольгу нехорошим словом и от меня схлопотал по лицу и по рёбрам.

Идёт он по университету и, как положено слуге, по сторонам не смотрит, а смотрит себе под ноги, и меня пока не видит. Это, случаем, не граф ли Апраксин шествует? Ну раз слуга его… Что же делать? Дать дёру или сделать невозмутимое лицо и ничего не признавать? Впрочем, и руки такой скотине протягивать не хочется!

Глава 15

— Алексей Федорович, а ведь это наше костромское дарование, — с гордостью и некоторым даже умилением объявил Михаил Трофимович, когда важный дородный дядя подошёл к нам ближе.

— Читал, читал… весьма недурно, — степенно проговорил граф Апраксин — мой предполагаемый недруг — и первым протянул руку.

И я всё-таки пожал её. Зачем устраивать скандал?.. Ну, дрючит он крепостных и слуг. Но кто из знати сейчас этого не делает? А с графом мне, как ни крути, лучше не ссориться — вон он, в университете, похоже, не последний человек. Тем более Мерзляков, несмотря на довольно неблагозвучную фамилию, производит впечатление воспитанного и умного человека, и с явным подонком дружбы водить не станет.

Мы общаемся уже пару минут, и за это время я понял, что слуга Апраксина ничего про меня не рассказал.

— Не губите, ваше благородие. Ну, нагрубил сдуру… Так вы ж сами и вразумили меня. А про служанку вашу сказал, что сбежала… мол, не сыскал её, — доверительно шептал мне побитый, когда мы направились на кафедру словесности.

Я, конечно, не посмел идти впереди важных ученых мужей и чуток подотстал.

— Я уж за вас, благодетеля, бога молить стану!

Да, вот такое сейчас сословное неравенство — я ему в рыло, а он за меня молиться обещает! При том, что боится он не меня, а графа — видно, тот человек с фантазией и без тормозов.

Киваю, не глядя. Ну его нафиг — ещё чего доброго, в ноги бросится. Или поцеловать захочет… руку. А вдруг не руку? Тут всё возможно.

— Лекции у нас по утрам на Моховой читают, — просвещают меня по дороге, — да только занятий пока нет: студентов ещё не собрали.

Никаких сомнений в том, что я поступлю в университет именно к ним, не возникает. Ну а куда же ещё? А я вообще-то хотел на другой факультет — нравственности и политики. У меня, кстати, и письмо от владыки Самуила припасено. Рекомендательное. Вроде того, что у д’Артаньяна было. Но пока придерживаю его.

Оглядываю кафедру. Очень колоритно здесь. Просторное, прямоугольное помещение, длиной около десяти метров. Потолки высокие — три–четыре метра, окна огромные — два с половиной метра высотой, с деревянными рамами и полупрозрачными занавесями. Из-за этого света здесь более чем достаточно — день-то летний, солнышко сияет. В центре — небольшой деревянный подиум, на нём высокий пюпитр.

Рядом — стол с чернильницей и несколькими томами латинской классики. Вдоль стен расположены скамьи для учащихся — крепкие, деревянные, с подставками для книг. В углу — книжный шкаф, заполненный учебными пособиями. Вижу заголовки: «Риторика», «Грамматика», «Поэтика», а также труды Аристотеля и Цицерона.

Потолок аудитории украшен лепниной, но без излишеств. К стенам прикреплены бронзовые канделябры со свечами для вечернего освещения. На стене — портреты Карамзина и государя императора Николая Первого. В углу — изразцовая печь, предназначенная для обогрева в холодное время.

В целом… в целом мне нравится. Есть во всём этом что-то уютное и располагающее к учению.

Переходим во вторую комнату — здесь уже камернее, но, как выясняется, и люднее: ещё пара-тройка ученых мужей, и двое юношей — по виду студентики. Один из них — за писаря.

Меня представляют. В ответ сыплются имена и фамилии, большей частью не слышанные мною ни разу. Я их и не стараюсь запомнить, только вежливо киваю в ответ, как болванчик.

Сажусь рядом с долговязым смуглым парнем — на вид помесь татарина с русским, пожалуй. Он как раз занят делом: старательно скребёт пером по бумаге, ведя что-то вроде протокола заседания. Увидев мой интерес, кивает и протягивает лист — мол, смотри, раз хочется.

Почему бы и нет — вон, пока наши важные господа обсуждают что-то между собой, мы тут с долговязым сами себе предоставлены.

На листке — аккуратным почерком, крупно:

Дата: такая-то.

Председатель: профессор М. Т. Каченовский.

Секретарь: студент Г. Е. Благословский.

— Гриша! — шепотом по-простому представляется секретарь.

Я, конечно, в ответ тоже без отчества — нечего тут барина из себя изображать. Тем более Гриша — человек приятный: не дергается, не чинится, бумаги не прячет — делится, как с товарищем по партии… в смысле, по кафедре.

Порядок дня:

Чтение стихотворения г-на студента С. С. Козлова:

«Глас матери над колыбелью младенца». В духе сентиментализма, с подражанием Державину. Рассуждение г-на профессора Каченовского:

«О древнерусском слоге и его преимуществе над вычурностью новейших подражаний Западу».

3. Чтение отрывка перевода из Гомера (Илиада), г-на Н. И. Гнедича.

Сравнительный разбор с французским переводом.

4. Замечания по стилю письма новых повестей г-на Булгарина, доставленных в Общество.

5. Костромская поэзия наших лет, стихи начинающего поэта.

6. Обсуждение предложения учредить ежегодную премию за сочинение в духе «народной словесности».

Похоже, пятый пунктик — это про меня. Ну да, кто ж ещё тут из костромских поэтов? Внутренне напрягаюсь.

Постепенно все успокоились от восторгов по случаю встречи друзей, и профессор Каченовский торжественно открыл заседание. Первым слово получил некий Сергей Сергеевич — пухлый студент с округлой, холеной физиономией, явно не испытывающий проблем с деньгами, так как одет он уж очень хорошо, в отличие от того же меня.

Зачитывает свои стихи… Что сказать? Да не разбираюсь я в поэзии, хотя, как и все, парня хвалю, а Гриша записывает напротив первого пункта резолюцию:

Принято с одобрением. Г-н профессор Мерзляков отметил «ласкательную плавность слога и искренность чувства».

М-да. «Ласкательная плавность». Хорошо, что не «смиренная слюнявость». Интересно, что про мои стихи скажут?

Напротив второго пункта Гриша опытно записал:

Г-н Воейков возразил, защищая «естественную свободу формы».

А я, признаться, особого спора не заметил — просто старик кашлянул и что-то переспросил. Ну да ладно, не моё дело. А вот на разборе поэмы Гомера я попытался блеснуть знанием французского, но в резолюцию внесли что-то невнятное…

Отмечены «силы выразительности русского стиха».

Насчёт Булгарина… Оказывается, этот поляк пишет разные фельетоны на злободневные темы. Весьма скользкие, надо сказать. Поэтому после недолгого шуршания бумажек и шушуканий типа: «изволите ли согласиться?» было решено отложить официальную рецензию. То есть не ругать, но и не хвалить. Выдержать паузу, так сказать. Вдруг сам исчезнет.

В протокол тут же было старательно занесено:

Некоторые члены выразили сомнение в «моральном тоне» новинок. Решено отложить официальную рецензию.

Времени прошло уже порядочно, и некоторые упитанные писатели и учёные наверняка проголодались. Поэтому про последний, шестой пункт, единогласно решили:

Постановили: рассмотреть подробнее на следующем собрании.

Меня же оставили на сладкое. Но с места в карьер рвануть не дали, а стали задавать разные вопросы. Про родителей, про учёбу в гимназии, про увлечения. И ведь — гады опытные — разговорили! Сам не понял, как всё выложил: и как баловался стихами в гимназии, и как хвалил меня наш директор, Юрий Никитич Бартнев, друживший со многими писателями и поэтами России, в том числе с Пушкиным.

Бартнева здесь знают хорошо, и его лестный отзыв обо мне много значит. А ещё вот: не хотел письмом светить, но достал и, как мальчишка, стал хвастаться. Умеют же словесники людей разговорить — нашли струнки в душе… пожалуй, Германа Карловича, который любил прихвастнуть. Алексей Алексеевич — тот наоборот, скромен был, даже слегка застенчив. А вот поди ж ты: черти словесные вытянули из меня всё подчистую.

О владыке Самуиле, тут тоже все слышали. Сам Епископ Костромской и Галичский, а в миру — Запольский-Платонов. Так что его рекомендательное письмо читают с уважением. Дошли до места, где я церковь построил и подарил дорогую икону, которую год писали в Ипатьевском монастыре. Всё это добавило градус благосклонности ко мне! И вот я уже не «странный бедно одетый юноша, плохо знающий манеры», а благодетель, щедро одаривший нашу православную церковь! То, что храм построен не на мои деньги, я помалкивал, а Владыка о том в письме не писал.

Только сейчас заметил: господин студент, тот самый Саша Козлов из первого пункта — сидит и силится изобразить ко мне тёплую симпатию. Но выходит как-то натужно. Ревнует? Да с чего бы? Я ж ещё ничего не читал, может, он круче меня?

Но мне между делом пояснил Гриша. Оказывается, этот пухлый тип уже год стремится вступить в Общество, и вот, когда он близок к этому как никогда, появляется ещё какое-то молодое дарование, и есть риск, что примут не его!

Божешь ты мой! Тоже мне — цель в жизни! Так и подмывает спросить: у вас, козлов, других радостей нет? Пожрать, да возле писателей покрутиться? Впрочем… глядя на его комплекцию и блеск в глазах — может, и правда нет.

Читаю свои стихи. Ну, как свои… так сказать, мною озвученные. Украденные — язык не поворачивается сказать. Просто хорошие стихи, нашедшие нового владельца. Народ слушает внимательно, в зале — лёгкое покачивание головами. Гляжу: народу зашло. А Козлов, бедолага, сидит с лицом, как будто вот-вот прослезится.

— Это мы уже читали в газете. А может, что ещё есть? — доброжелательно спрашивает профессор Каченовский.

— Есть немного. Сейчас вот… про Волгу пишу, — киваю головой я и начинаю зачитывать кусок стиха Некрасова. Начал не с начала и дочитал не до конца — до бурлаков, благоразумно, не дошёл, хотя помнил всё. Отчего не стал? Да мало ли… портить томный вечер мужицкими страданиями? Возможно присутствующим бы и понравилось, но пока неясно, можно ли писать про такое сейчас… Чего доброго, решат, что я бунтарь.

О Волга!.. колыбель моя!

Любил ли кто тебя, как я?

Один, по утренним зарям,

Когда еще все в мире спит

И алый блеск едва скользит

По темно-голубым волнам,

Я убегал к родной реке.

Иду на помощь к рыбакам,

Катаюсь с ними в челноке,

Брожу с ружьем по островам.

То, как играющий зверок.

С высокой кручи на песок

Скачусь, то берегом реки

Бегу, бросая камешки,

И песню громкую пою

Про удаль раннюю мою…

Закончил, поклонился, и стою, слушаю тишину на кафедре. «Да что же опять молчат-то⁈ Я тогда и читать больше ничего не стану!» — обиделся я.

И тут присутствующие загомонили:

— Какой слог…

— Вот как может юноша ваших лет…

— Браво, Алексей…

— Это сильно…

— Свежо…

— Собака!

Последнее я прочитал по губам Козлова. Так-то он, конечно, хлопал со всеми, но делал это с кислой миной.

— Господа! Я считаю, что следует внести сего молодого дворянина из глубинки кандидатом в члены Общества. И, разумеется, уточнить по прилежанию и поведению у уважаемого Бартнева.

Пока я переваривал слово «из глубинки» — вроде это и правда, но уж как-то оно резануло слух — вдруг раздалось:

— Господа… Михаил Трофимович! Вы не дочитали до конца письмо епископа! Тут ведь… тут ведь написано, что он рекомендует Алексея на «факультет нравственности и политики»!

Это робко, но громогласно заметил Саша Козлов. Оказывается, пока все хлопали и поздравляли, он успел сунуть нос в моё письмо и дотошно его изучить.

«И что же теперь? Неужто из-за такой малости мне не быть даже кандидатом в ваше славное Общество?» — должно быть, это явственно читалось у меня на морде.

— Я, как заведующий кафедрой истории, статистики и географии Российского государства, уверяю вас, что это не помешает, — вдруг вмешался человек с серьезной бородой и густым басом.

— Алексею заниматься и словесностью! — четко и уверенно возразил Коченовский.

— Да-с, Саша, факультет философии близок факультету словесных наук! — поддержал всех и Гриша, а мне шепнул на ушко:

— Вместе будем учиться! Я, правда, уже год отмучился… А ты, Алексей, что намерен делать сегодня вечером? Неплохо бы вина испить…

— Ну, угости, — ответил я так, как отвечал Остапу Бендеру ушлый дворник, слабо разбирающийся в классовой структуре общества. — Шучу! Есть у меня рублики. И карета у входа ждёт!

Глава 16

Закончив дела в Обществе любителей букв и рифм, я почувствовал потребность перейти к чему-то более земному. В смысле — к тарелке и рюмке. На голодный желудок стихи не пишутся, даже если ты Пушкин, а я, как вы понимаете, не он.

— Ты не смотри, что Сашка такой важный! Он настоящий дворянин и человек слова! У них в семье полторы тыщи душ в трёх имениях… Меня сколько раз угощал: и стерлядью, и ананасами, — с горячностью убеждал взять с собой Козлова мой новый приятель Григорий.

Вид у них действительно разный. Лоска в Сашке — хоть отбавляй, чисто денди. А Гриша… ну, не сказать, что оборванец, но одет явно не по моде. Хорошо, хоть дырками и заплатками не сверкает — эпоха моды на рванину ещё в далёком будущем, и Гришка точно не доживёт до того времени, когда дизайнеры придумают джинсы со сверкающими коленками.

Отсюда делаю вывод, что Гриша беден, а Саня богат и щедр, вот и хочется небогатому Благословскому набрать вистов у благодетеля.

Плюнуть и уехать одному?

— Да полно, чего ради он нам надобен? Деньги имеются, — вяло возражаю я, думая, что не такая уж и хорошая идея бухать с местными.

Я и один нажраться сумею. А если нет — так, вон Тимоха, мой проверенный товарищ, всегда подставит плечо… ну, или рюмку. Но, как говорится, раз уж сказал «А», изволь сказать и «Б».

— Ну что ж, зови! — нехотя соглашаюсь я.

— Сей момент! — кивает Гриша.

Сидим мы в заведении на удивление довольно приличном. Здесь даже сцена имеется, в одном углу которой цыгане бренчат на гитарах что-то неразборчивое, а в другом — жонглёр то ли с яблоками, то ли с бутафорскими черепами. Издалека не разберешь. Между ними вертится ловкий фокусник, а в центре сцены выделывает свои пируэты пожилая, густо напомаженная гимнастка. Уверен, нетрезвая. Хотя, может, и просто вдохновлённая.

Публики пока немного, но чувствуется, что к вечеру тут будет аншлаг. Краем уха слышал, что ожидается некая «Зизи», которую все знают и любят. Все, кроме меня. Мне, откровенно говоря, фиолетово. У меня цель другая — пожрать и не вляпаться в какую-нибудь историю.

— У нас в Императорском университете сословия представлены самые разные… — степенно поясняет Саня.

После третьей рюмки мы с ним свой топор войны зарыли. А то, что он Козлов… Видал и похуже козлов!

— Купцы… это понятно, — вставляю я с умным видом. — Особенно первой и второй гильдий. А вот мещане имеются? Разночинцы?

«Разночинцы»… Интересно: это слово уже есть или я сейчас культурно спалился? Впрочем, мои собутыльники термин проглотили.

— Случаются. Таковых направляют на медицинский факультет, реже — на отделение словесных наук, — подал голос Гриша.

— Духовенство же у нас ещё, — добавляет Козлов. — Множество воспитанников семинарий, коих родители не желают оставлять на духовном поприще.

— А девицы? — невинно осведомился я.

— Ха-ха-ха! — загоготали мои собутыльники в унисон, хлопая себя по коленям.

Я, стало быть, вроде как пошутил с их точки зрения.

— Женское высшее?.. — переспросил Гриша, утирая слезу. — Извольте, это ж как смешить публику в театре! Учение — не дело бабьего ума.

Ну, нет сейчас в России женского высшего образования! И не предвидится в ближайшее время. Впрочем, как по мне, то это и правильно.

— Жюльен, мсье. Как изволите предпочитать — под соусом макафрэ, — услужливо склонился над Козловым молодой половой.

Половой, официант… да какая, в сущности, разница? Я, честно говоря, всегда подзываю их по-простому: «эй, ты!» или, в особо культурном настроении — «человек»! Почки один раз! А то ещё подумают, что ты им чем обязан.

Парнишка явно выделяет Козлова. Голос мягче, движения плавнее, даже салфетку ему с поклоном подаёт. Похоже, Саня тут завсегдатай и особо почетный клиент.

Наш ресторан, носящий поэтичное имя «Морская душа», несмотря на название, предлагает в основном мясные блюда. Я лично заказал запечённую говядину, подаваемую тонко нарезанной, в подливке из мадеры и телячьего бульона. Гарниром шёл жареный картофель, благо в меню он был. Объедение, скажу я вам! Остальные варианты звучали как угроза: тушёная чечевица, пюре из репы и брюквы, лапша домашняя, перловка с маслом… Всё это, возможно, и вкусно, но моё сердце просило именно картошечки.

Картошка, кстати, в это время ещё не везде и не у всех. Продукт, можно сказать, деликатесный. Похоже, народ всё ещё с недоверием относится к «дьявольскому яблоку».

Кларет, бордо, рейнвейн — такой выбор вин нам предложили. Совместным решением взяли две бутылки бордо. Пока. А потом, конечно, стоит повысить градус: ром, мадера, водка с местного завода — это уже из крепких напитков. Хочу вот ром попробовать.

— Есть тут одно местечко неподалёку, но… «Устав благочиния» не велит! Да и караул ночной ныне больно ревностен — бдят, — на мой вопрос о женщинах легкого поведения отвечает опытный Саня.

Осторожными расспросами я выяснил, что в данный момент проституция вне закона, а предыдущий император вообще московских блудниц велел ссылать на иркутские фабрики. Ну, тех, кого поймают. Правда, ловят далеко не всех, и места, где можно удовлетворить такого рода потребности, по-прежнему существуют.

Самое безопасное — взять содержанку. Актриса либо балетная ученица — идеальный выбор: и на людях смотрится благопристойно, и ни к чему не обязывает.

Хотя, по словам Сани (а я, признаться, ему верю — говорит он явно со знанием дела), основной рынок — это крестьянки, солдатские вдовы и прочие неимущие. И расценки на них очень даже конкретные. Ночь с такой барышней — рубль-два ассигнациями. А вот хорошая содержанка уже от двадцати в месяц будет стоить — почти столько, сколько зарабатывает чиновник невысокого ранга. Накладно, однако.

Ладно, про актрисок я и сам знал, а лезть экономии ради в разные злачные места и так не собирался. Спросил просто из интереса, и парни, выпив, охотно просветили: кто с кем, почём, и как обойти патруль, если очень уж невтерпёж.

Под действием алкоголя и разговора в голове у меня неожиданно всплыл один пункт из этого самого «Устава благонравия»: «Не чини ближнему, чего сам терпеть не можешь».

Забавный и, прямо скажем, спорный пунктик. Особенно если учесть, сколько здесь чинят друг другу, и вовсе не из благих намерений.

— Алексей, стало быть, ты владеешь имением? — интересуется между делом Козлов. — Что же имеется занятного в ваших краях? Ну, кроме охоты, разумеется.

Вопрос вроде бы и вежливым тоном задан, но только слышу в словах Сашки какое-то пренебрежение, что ли, типа: «Ну, расскажи нам, деревенщина, чем вы там скотину развлекаете?»

— Храм у нас недавно воздвигли, — ровно произнес я, пожав плечами. — Хотя, полагаю, такое вас, москвичей, вряд ли удивит. Больше, пожалуй, и не сыщется у нас диковин. Всё просто: земля, пашня, крестьяне…

И всё это прозвучало бы как оправдание, если бы не мой тон. Он был спокойный и слегка скучающий.

— А вот у Сашки в имении есть и театр, и даже типография своя! — похвастался другом Гриша.

— Театр из крепостных — то мамина затея, — отозвался Сашка. — А типография досталось нам за долги от одного знакомого. Вначале баловались, как заимели. Пару альманахов напечатали… А с прошлого года стоит. Пылится.

— Театр, положим, баловство, — покачал я головой, — но вот типография… Разве не жаль, что столь полезная техника простаивает? Как она выглядит-то, если не секрет?

Козлов удивлённо приподнял бровь, будто не ожидал интереса костромского поэта к подобным вещам.

— Пресс… в виде рамы, — соизволил объяснить он. — Размер… ну, вот как сей стол, быть может. Имеется ручка сбоку, направляющие, ложемент… Наборщик, стало быть, выкладывает литеры в колодке. Краску наносят вручную — двумя подушками, — затем бумагу укладывают на специальную доску, и вся конструкция прессуется сверху плитой, которая опускается руками. Потом бумагу снимают, сушат, и так — снова, и снова…

А интерес у меня непраздный. Я уже читал тут пару местных газет. Университетская — это вообще не газета, новостей там ноль. Да и от остальных для делового человека — купца какого-нибудь или промышленника — толку мало. Никаких тебе курсов, никаких новостей с товарных ярмарок, ни одной внятной таблички с ценами. А ведь можно же замутить вполне себе полезный листок. Погода, заметки с рынков, реклама товаров. Да даже колонку «Спрашивали — отвечаем» сделать!

Эко я размечтался!

Просто в последнее время стал замечать, что деньги у меня утекают как вода из дырявой бочки. И это неудивительно — Москва деньги любила во все времена. Надо чем-то начать зарабатывать. Цемент Тимохи? Геморно. Оставим напоследок.

Ясно одно: если сесть и хорошенько повспоминать, знаний у меня хватает — интегралы, дифференциалы всякие. Высшую математику я в своё время изучил неплохо. Вот только… придумал ли, например, Риман свой интеграл к 1826 году? Или я опять собираюсь удивить людей тем, чего они ещё не изобрели? А главное — кто мне за это заплатит? Ну вот серьёзно: ты заходишь в лавку и говоришь купцу: «А у меня, между прочим, ряды Фурье есть!» — и что он? Даст тебе калач? Смешно!

Думал даже про что-то вроде экспресс-доставки писем. Такая «неэлектронная почта» — быстро, надёжно, в пределах Москвы. Может, и будет спрос.

Производство чернил наладить? Вот не помню из чего, но у нас, в будущем, они другие были, сохли заметно быстрее. Я знаю, что в составе, кроме сажи чернильной и уксуса винного, ещё и камедь есть. Но где эту камедь взять — ума не приложу.

Может, и вправду я тут велосипед изобретаю? Кстати. Велосипедов я тут не видел. Изобрести, что ли?

Другое дело, что бизнес — а это именно так называется — сейчас, откровенно говоря, несильно приветствуется в дворянском обществе. «Торгаш, промышленник, купчишка…» — почти ругательства. Ну, не дело это — барину деньгу зарабатывать. Он её должен иметь!

— «Я московский озорной гуляка, по всему Тверскому околотку! В переулке каждая собака… » — горлопанили мы во всё горло, выходя из ресторана уже друзьями.

Черт, не успел я сегодня в свой домик заехать — проведать, как дела с переселением. Зато с друзьями посидели душевно.

Так-с… и где моя карета с Тимохой?

— Сбег, подлец! Пороть его надобно! Я сразу заприметил: глаза у кучера твоего уж больно дерзкие. Смотрит так, будто мы ему должны, — возмущенно заявил Сашка.

— Ничего, сейчас наймём пролётку — пообещал он и неумело свистнул, подзывая дежуривших у ресторана извозчиков в количестве трёх штук.

С чего бы Тимохе сбегать? Может, решил по старой привычке таксануть? В смысле — подкалымить извозом… Хм. Надо спросить у местных бомбил, куда делась моя карета.

— Квартальный надзиратель забрал экипаж… По служебной надобности, — зажимая в руке пятак, поделился подробностями один из двух неудачливых извозчиков.

Удачливый укатил с Саней и Гришей. Сашка при мне пообещал тому рупь, если лихо гнать будет.

— Идиотизм! Да какое он право имел? — возмутился я вслух.

— Так это… я был с пассажиром, а квартальному господину ехать надоть срочно было — подозрительного кого-то приметил! А ваш холоп отказать не имел права — накажут за неповиновение власти!

Пешком, злой и подшофе, топаю в управу. Благо это рядом. Здание приметное: вывеска с вензелем, фонарь с гербом, караульный у входа. Захожу. Внутри всё скромно: небольшая конторка с двумя писарями, скамьи для посетителей. Массивный стол, очевидно, управляющего. На нём — книги регистрации, чернильница, внушительная печать и аккуратно разложенные листы.

Рядом комнатка для задержанных, которая в данный момент пуста. У стены — скамья и бочка с водой. Вдоль стены — несколько шкафов с бумагами. В углу — печка, часы, крюк для сабли, и сама сабля на нём.

— Власть полиции имеет право в случае преследования вора, злодея или для спасения жизни и имущества употребить средства и силы ближайшие, в том числе и требовать помощи от обывателей, — терпеливо и уважительно поясняет мне полицейский чин. — Только квартального надзирателя у нас не бывает, он приём ведёт в квартире.

— Где? — переспросил я, решив, что ослышался.

— Квартирная квартира! Он там с писарем обитает. Только нет их уже — домой ушли, и не вернутся сегодня. Время-то позднее.

— Черт-те чё! А если сломаете что в моей карете, кто отвечать будет? — проворчал я.

Чин выпрямился, как по команде, и бодро отрапортовал:

— Было такое в прошлом годе. Повредили хомут. Так, полиция и возместила. Господину Тиняйникову, купцу третьей гильдии, уплачено было двадцать пять копеек серебром, да и извинения официальные приложены. Письменные, с гербовой.

Служивый сделал паузу, как будто дал мне время оценить величие местной надзирательной системы, и продолжил уже мягче:

— Вам бы, сударь, вернуться туда, где ваша карета стояла. Может, кучер и возвратился уже. Ну, ежели не сбежал, конечно. Ну, а коли сбежал — так это опять же к нам… — развёл он руками. — Квартальный такими делами не занимается.

— Да не сбежит он! Гнать буду, а не уйдёт! — в сердцах рявкнул я и отправился обратно к ресторации.

— Верю! По всему видно — душевный вы человек, — донеслось мне в спину.

Пожалуй, сказано было это насмешливо. Или мне уже кажется спьяну?

Подойдя к питейно-едальному заведению, я, наконец, обнаружил свою пропажу.

Из кареты торчала Тимохина задница, голова же кучера находилась внутри. Штаны, кстати, у моего крепостного грязные и порванные! Как горит-то всё на нём! Разорит меня, шельмец. Если раньше не доведёт до психоза.

— Ты где был, скотина⁈ — грозно спрашиваю я, подходя ближе и сдерживая желание дать пинка.

— Ты не поверишь, меня ведь чуть не убили только что! — развернулся на знакомый голос Тимоха, и я понял, что непорядок со штанами — это так, ерунда. Весь кафтан моего крепостного был залит кровью!

— Тебя что, ножом пырнули? — гнев мой вмиг испарился, уступив место волнению.

Глава 17

Нет, товарища моего, к счастью, не прикончили. Однако поволновался я не зря — покушение было, и вполне настоящее. Его действительно пытались зарезать, и лишь умыкнутая, как я подозреваю, у мадам Хитро табакерка, спасла уже начавшее принимать солидные размеры брюхо моего конюха.

— И ведь деваться некуда было. Полицай этот поганый, когда я вздумал возражать, такого тумака отвесил, что аж звездочки в глазах словил! Пришлось ехать, ловить злодея.

— Ну и сидел бы себе на козлах, чесал бороду. Зачем на нож-то кидаться? Ты ж обычно трусишь, а тут вдруг геройствовать вздумал.

— Я⁈ На нож⁈ Я трусишь⁈

Тимоха завис, вероятно, раздумывая, как бы возразить. По лицу его было видно, что конюх колеблется меж трёх версий:

а) он вовсе не кидался, а, наоборот, ховался от ножа;

б) он вовсе не трус, а стратег;

в) он помогал органам охраны порядка.

— Я не струсил, — промямлил он наконец. — Просто проявил осторожность и решил отойти к забору. Кто же знал, что там дыра, и бандит этот побежит в мою сторону!

— Так отошёл бы от дыры!

— Да не видел я её! Там доски отодвигались, а так забор целым выглядел. Космач этот — разбойник, которого ловили, знал об этом, поэтому в переулок и сиганул.

— И что — поймали вражину?

— Куда там! Он и меня пырнул, и полицая того, что при исполнении был. Пришлось сначала служивого в губернский лазарет везти.

— Во-о-о! Теперь этот матёрый разбойник на тебя ещё и злобу затаит! — с удовольствием пугаю я собрата по попаданству. — Поймает где при случае и дорежет!

— Одежду, вишь, испортил, — ворчит конюх, крутя в руках табакерку, — хорошо хоть до живота нож не достал. Табакерка спасла…

А вещица, гляжу, добротная. И даже вроде как серебряная!

— Сп…ил? — стало интересно мне.

— Да ты что, барин! — обиделся Тимоха. — Это ж подарок от Макара. Он, значит, отдарился так за цыгана. Помнишь? Без меня бы ведь тогда от него не отбился.

— Ой, не ври, Тимоха. Барину врёшь, — смотрю на своего крепостного с подозрением.

— А за что, думаешь, награда? — насупился конюх.

— Так, мыслишки похабные в голову лезут… Может, не от садовника вовсе, а от какой-нибудь служанки подарочек? В благодарность за ночное бодрствование…

— Не-е… Это, чтоб ты знал, сама графиня Макару дала! — с достоинством сообщил Тимоха.

— Да ну⁈ — изобразил я искреннее изумление.

— Табакерку дала, а он не курит. Вот мне и отдал, — буркнул геройски пострадавший, проигнорировав мой весьма прозрачный намёк.

— Ладно уж, — махнул я рукой. — Чё теперь… Поехали, пока Космач не вернулся с подкреплением.

Тимоха молча взобрался на козлы, а я устроился в салоне. В карете свежо — к вечеру похолодало, и температура, пожалуй, градусов до десяти опустилась. Вообще-то, в моём транспортном средстве и печурка имеется — медная, пузатая, с дверцей. Но топить её смысла нет: ехать недалече, а запах угля только одежду пропитает.

Заходим в гостиницу и прямо у дверей сталкиваемся с выходящим из гостевого дома Владимиром. Причём он не просто выходит, а с вещами — узел под мышкой, в руке — плетёная корзина. И лицо при этом бодрое, как у человека, который решил начать новую жизнь. Думаю, на улице его уже ждёт пролетка. Ну или телега, если не хватило на пролетку.

— Хорошо, что ты вернулся, Алексей, — обрадовался мне Владимир. — Я попрощаться хотел! Нашёл хорошее место — привратником в ресторане. И это… ты мне пять рублей ещё должен. Серебром.

Володя у меня, конечно, на жаловании, но, чёрт побери, как жаль, что он уходит! Как бы то ни было, с ним в нашем домике — пусть и стоящем в самом сердце Москвы — было бы куда спокойнее. Человек он с боевым опытом и кулак у него увесистый. Действует быстро, без лишних слов и церемоний — как бы сказали в будущем, не менжуется.

Но удерживать не стану — дело житейское. Как говорится: «рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше». Имеет право. Тем паче, что я ему обязан не только здоровьем, но, быть может, и жизнью. Стоит только припомнить ту историю с медведем. Или с беглым каторжником…

— И много платить обещают? — интересуюсь я.

— А там, Лексеич, и вовсе жалованья нет, — отвечает Владимир. — Должность — швейцарская, а потому платят мне не по расписанию, а по совести посетителей: кто сколько подаст — тем и жив буду.

Правда, с того дохода придётся треть распорядителю отчислять — таков порядок. Но человек, что позвал, надёжный — вместе служили. Я думал, он вовсе сгинул — ранили его дюже. Ан нет, оклемался, и ныне при деле…

Владимир замялся на мгновение и, почесав затылок, спросил:

— Ты не в обиде, случаем?

— Да ты что! — хлопаю его по плечу. — О чём речь⁈

И даже не задал тот глупый вопрос, который вертелся у меня в голове: «А как же Матрёна?»

Хотя… Тут подобных Матрён много. Но такая, как моя, — одна. И готовит, и чистоту блюдёт, и характер не гадючий. И ещё, что немаловажно, — честная. Хотя, признаться, в этом столетии даже уж и не знаю, считать ли это достоинством.

Так что, может, и не такой уж верный выбор сделал мой бывший учитель фехтования. Кстати, толком ничему я у него так и не научился. Хорошо хоть тело чего-то помнит — мышечная память работает. А то вообще стыдно было бы.

Ладно, будем жить втроём: я, Тимоха и Ольга. А нет… Не будем. Ольга тоже уезжает — только утром. Спрос на гувернантку с опытом, как оказалось, велик: за полдня она нашла себе место… у купца Тиняйникова. Вот так совпадение!

Это тот самый купец, про которого говорили, что он то ли пострадал «за полицию», то ли получил от неё благодарность. Или извинения… Впрочем, неважно. Купец он третьей гильдии, но с явной претензией на вторую. Его лавка — в нашем районе, дом — там же. В семье две девочки — пяти и семи лет, поэтому работы для гувернантки много.

А главное — никаких приставаний. Капитал купцу от тестя достался, поэтому в доме заправляет всем жена. Девочек учить ещё лет пятнадцать, а значит, Ольга там всерьёз и надолго. И я, признаться, за неё теперь совершенно спокоен.

Выходит, куковать нам теперь с арой вдвоём в доме? Может, и вправду стоило сдать это жильё нынешним постояльцам, а самим переселиться куда попроще? Деньги, между прочим, тают на глазах. И это — не фигура речи. Если так пойдёт и дальше — перспектива остаться без гроша в кармане весьма реальная.

А тут ещё напавшая меня жаба шепчет: «дай ему ровно пять, как и просил». Но не послушался — задушил её в себе и отсчитал Володе пятьдесят рублей. Вместо пяти. Хотя надо признать — те пять он просил серебром, а я дал ассигнациями, так что премия вышла… скромная. Символическая, скажем так. Но ничего. Адрес он знает, и я ему прямо сказал: если что случится, пускай без церемоний обращается. Надёжные люди — не всякий день встречаются.

То же самое предложил и Ольге.

— Да я и без того в долгу перед тобой, — сказала она. — Только вот что… ежели граф, али тот его прихвостень станут настаивать, чтоб ты указал, где я обитаю… то уж не молчи. Купец — не граф, конечно, но своих в обиду не даст!

— Видел я сегодня и графа, и слугу его, — ответил я. — Франт этот ни словом не обмолвился хозяину обо мне, так что и спроса с меня быть не может, — успокоил я женщину, но порядочность Ольги в очередной раз удивила.

Но в случае с Ольгой давить пришлось не жабу, а щедрость. Признаться, в кармане рука уже нашарила очередной полтинник, но… сдержался, и деньги остались при мне.

Ольга уехала только утром. Я даже распорядился, чтобы Тимоха отвёз даму в карете — всё-таки она близкий мне человек. Кучер, конечно, поворчал, но поехал.

На прощание Ольга вручила мне небольшую книжицу стихов на французском. С потрёпанной обложкой, страницами, местами пожелтевшими… Да и французский я знаю не настолько хорошо, чтобы понять художественную ценность стихов. Но всё равно приятно. И вроде бы — ничего особенного. Но тут, в XIX веке, по-другому и не прощаются.

Я же в ответ сунул ей мешочек с лавандой. Немного поюзанный, признаюсь, — ещё в первый день купил, чтобы бельё в сундуке не пахло затхлостью. Но запах для меня оказался слишком навязчивым.

Едем принимать дом. Поскольку время приближается к полудню, то, чтобы не платить ещё за сутки, выселяемся. Если нужно будет жильё, то уж найдем его. Люди в Москве предприимчивые: торгуют, жарят, парят, шьют, тачают, и если есть возможность заработать копеечку — своего не упустят.

— Ваше благородие, премного благодарен! Надумаете ещё пожить в нумерах — милости просим! — степенный дядька, который сегодня на стойке, благодарит за гривенник серебром чаевых.

Да, я — «благородие», так как нет у меня чинов высоких по табелю о рангах. «Ваше высокоблагородие» — это чин уже 9–8 класса, например, коллежский асессор. А уж «Ваше превосходительство» — это вообще чин четвёртого класса, не меньше. Генерал-майор или действительный статский советник… почти небожитель. Я это всё специально заучил, чтобы не попасть впросак. А память у меня, слава Богу, хорошая.

Ещё на подъезде к дому встречаем телегу, гружённую пожитками. Сверху, восседая с достоинством, как на троне, — Мария Ивановна Толобуева. За кучера — знакомый уже Михаил. Кто он ей — я так и не понял. То ли племянник, то ли просто надёжный человек.

— Ждём вас, — говорит старушка коротко, по-деловому. — Авдотья дом сдаст.

Сказала и тут же полезла за пазуху, доставая что-то, замотанное в тряпицу.

— Там деньги! Одна тысяча пятьсот рубликов. Знаю, что за пять лет больше набежало, но у этой… прости господи… и это забрала с трудом. Как пошла к жидам работать — жадна стала, спасу нет! Правду говорят — подлый то народ.

— О как! Не ожидал… Но передам, конечно, — бормочу я.

Или всё-таки не передам? Ну зачем эти деньги старухе Пелетиной? А мне денюжки — ох, как кстати подвалили!

Но всё мое естество — и Германа Карловича, и Алексея Алексеевича протестует. И если с Германом я, положим, договорюсь… то Лешкино воспитание сильно против. Нельзя позорить дворянскую честь!

— Ты ж, надеюсь, деньги-то не отдашь бабке? Она и так у тебя на всём готовом живёт! — тут же поинтересовался ара и, услышав в ответ моё угрюмое молчание, сплюнув, произнес: — Да, может, и отдавать не придётся. Мало ли… помрёт старуха, пока мы тут.

Вот и он — наш, вернее, мой домик. Ну а что? Факт остаётся фактом: я попал в барина, а Адам — в Тимоху. Никак повлиять на это я не мог, так что и не комплексую. Не я тут сценарист. А что по этому поводу думает «моё имущество»… можно, конечно, спросить. Но ара тоже не дурак, понимает: так сложилось. Зато оба живы!

Улица Никольская, дом номер четырнадцать. Надо бы озаботиться табличкой: здесь у многих они есть. Да ещё какие — с готическим шрифтом, золочёные, местами даже с вензелями, как на старинных фолиантах! Словно весь квартал участвует в негласном конкурсе на самую помпезную нумерацию.

Но соседи у меня — люди скромные. Слева, справа и напротив — участки и дома чуть больше моего. Дворцов нет… если не считать дворец Шереметевых, что в пределах видимости. Теперь он, как мне сказали, принадлежит книгоиздателю Глазунову. Там, между прочим, даже библиотека имеется. Платная она или нет — пока не знаю. Да и неблизкие мы соседи: номер у них десятый, и между нами — дом номер двенадцать, который вроде как тоже принадлежит книготорговцу, но помельче. Похоже, на книгах тут можно состояние сделать, если с умом подойти. Хотя читающего народа немного. Но лавки полны, вывески яркие, значит, спрос есть. Возьму на заметку.

Из ворот соседнего дома на нас с нескрываемым любопытством уставилась какая-то женщина. Судя по виду — прислуга. Потому особой вежливости не проявляю: ни шляпы не снимаю, ни кивка не делаю.

Ворота моего дома заперты, но калитка приоткрыта. Захожу во двор и тут же морщусь — тесновато. Возникает первый бытовой вопрос: куда ставить транспорт? Если загнать карету во двор, передвигаться по нему станет делом акробатическим. Хотя, если спилить вот ту яблоньку у забора… А ещё навес сделать, от дождя, чтобы карета не ржавела…

— Заждались мы вас, барин, — из дома выходит Авдотья с мешком за плечами и, едва поклонившись, намеревается прошмыгнуть мимо меня на улицу.

— Стой! Показывай, что оставили, — пресекаю я попытку бегства.

А вид у тетки не самый цветущий: губа разбита, под глазом фингал свежий, хоть и замазанный! Вряд ли её купец Левин так разукрасил. Скорее всего, маман поколотила, когда деньги добывала. И поделом — не жалко!

— Дерево спилить… и нормально. А коня вон в тот сарай поставим, — показывает Тимоха на два строения на другой стороне участка.

Один из них — это явно баня, а второй — непонятного пока назначения.

— Курей мы там держали, но и коня можно, — пояснила Авдотья и направилась в дом.

Сени встретили нас пустотой — ни лавки, ни гвоздика какого-нибудь, чтобы шляпу повесить. Но я, собственно, и не ждал другого. Сами сени — просторные, кстати. Летом тут и спать можно, но вот зимой даже хранить ничего не выйдет — померзнет. Вдобавок стены хлипкие, а окна — крошечные, свет еле просачивается. Потому и темновато тут.

Зато в самом доме света хватает — окна высокие, не как в сенях. Сразу легче дышится даже. Из сеней — вход на кухню. Захожу… и здесь пусто. Ни тебе кастрюль, ни сковородки, ни даже крючка под половник. Там, где раньше висели полки — только следы от гвоздей. Печь только осталась — её, видимо, унести не смогли. А вот пол вымыт до скрипа, и, кажется, недавно покрашен — чтобы скрыть следы исчезновения кухонного инвентаря, не иначе.

Заглядываю сперва в комнату поменьше. Шкаф — без посуды, но видно, что когда-то был ею забит: на полках разводы кругами. Кровать простая, стол — мощный, кряжистый, дубовый.

Дальше — в свою комнату. Обстановка та же, но посолиднее: кровать шире, стол больше, свежее всё. Но при этом — ни табуретки, ни лавки, ни кружки, ни ложки… Ничего. Как будто кто-то зашёл, сверился со списком и аккуратно унёс всё, что не прибито к полу.

Поднимаюсь наверх по крутой винтовой лестнице. Я, кстати, туда не заглядывал при первом визите.

— Ну… всё в порядке? Я пойду? — слышу нервный голос Авдотьи снизу.

Глава 18

Чего это она так рвётся уйти? Вроде всё, как договаривались. Ну, гвоздя лишнего не оставили — так ведь тут и гвоздь денег стоит!

Я — без претензий.

— Стой пока. Тимоха, присмотри, — кричу кучеру.

Винтовая лестница узкая, зараза, оказалась. Добираюсь до середины и вдруг — стоп. Ступенек дальше нет. Но, по всему видно, они были, а теперь попросту выломаны! Поэтому подняться наверх я не могу.

— Эй! Шельма! А что это у нас ступеней нет⁈ Зачем сломали⁈

— Ступени? Так это… комод несли он и сорвался. Я ж им говорила: через окно надо! А они… разве станут умного человека слушать?

— Надо вернуть всё, как было! — требую я.

Лезть дальше — дело глупое: сорвусь вниз — хорошо, если только сюртук испачкаю. А можно и шею свернуть.

— Так, так и было! — в голосе Авдотьи слышится торжество.

— Что за вздор? — не понимаю я.

— Ну, когда дом принимали от Аннушки, ни лестницы, ни второго этажа не было, а стало быть, и сейчас — тоже не полагается! Верхний этаж — считай, подарок вам от наших щедрот… А лестницу починить — невелики труды. Вон Миколку кликнуть, он за две копейки управится. Ну, ещё на доски надо будет дать, да шкалик поставить…

Прикидываю — а ведь и впрямь, похоже, она права. Делать нечего. Кричу Тимохе:

— Ладно. Пусть идёт. Отпусти бабу.

Та не заставила себя ждать — выскользнула за калитку, даже не попрощавшись.

— Сука… — бурчит Тимоха, когда мы остались одни. — Ещё и сарай совершенно пустой. Коня я поставлю… но кормить чем? Сено и овёс покупать надо.

— Да ясно, что надо дохрена всего покупать, — вздыхаю я. — Сейчас ещё не поздно, сгоняем на рынок?

— Вдвоём, что ли? А дом на кого оставим? Был бы Володя, или хоть Ольга. А так — даже калитку толком не запереть. Петли с замков сняли. Крохоборы!

— Да, это я не подумал. Хотя… что тут брать — дом-то пустой? Ну, есть мебель, конечно… Но попробуй её вынести.

— И поилку для коня теперь надо делать — корыто покупать, или хоть бочку старую… Чёрт, да нам ещё месяц тут обживаться!

— Не боись! — подбадриваю я товарища. — Были бы стены да крыша… а остальное — дело наживное. Ты, кстати, колодец наш смотрел?

— Цепи там нет, ведра — тоже. Но лучиной посветил — вода стоит. Глубокий, зараза, метров десять, не меньше. Зато добротный: кирпичом обложен. Кладка, правда, не свежая — а то и кирпич бы унесли, зуб даю.

— Хотя… — почесал Тимоха затылок, — может, и не десять, а восемь. Сейчас измерю, — сказал он и полез в карету за веревкой и ведром.

— Давай, а я пойду в огород. Погреб заодно осмотрю.

А на огороде — картина печальная. Весь урожай повырывали, чёртовы арендаторы! Кроме картошки. Видно что, один картофельный куст выкопали, увидели, что та ещё не поспела — и бросили. А грядки за домом все пустые.

Июль на дворе. Что теперь вырастет?.. Разве что лук зелёный — он растёт быстро. Редиску попробовать?.. А может, ну его? Цветы посажу — и глаз радует, и копать ничего не надо.

Вид позади дома, несмотря на разорённые грядки, вполне приятный. Просторно, тихо, и даже по-своему уютно. Выгребная яма — почти пустая. Видно, недавно золотари наведывались. А вот сам сортир… не тот, к какому привык человек из будущего. Тут — всё по-простому: яма, деревянный настил с дырой, да небольшой навес. Стен нет.

Сделаем! А то зимой холодно будет. Хотя, по правде сказать, зимой здесь все привыкли пользоваться горшками. И простой люд, и дворяне.

Кроме ямы и сортира, нашёлся и погреб. Но туда не полезу пока. И вообще, странно: отчего он не в доме?

У дальней стороны частокола растёт малина. Повезло: сорт, похоже, поздний, зелёная она ещё. Потому и не ободрали. Слива — около моего окна, ещё одна яблонька и берёза — на дальнем краю участка. Листья деревьев над головой шелестят одобрительно. Кажется, участок меня принял.

Опа — а тут, на другой стороне участка, выход в переулок имеется, с калиточкой, надежно закрытой задвижкой. В переулке том — водосточная канава, обложенная деревянным настилом. Похоже, именно тут и проезжают золотари. Сколько им платить — выясню позже.

Несколько кустов жимолости вдоль забора… Тоже ободрана, да она уже и отошла. Моей любимой клубники — увы, нет. Зато обнаружил капусты вилков двадцать, маленьких ещё. Ладно, пусть растут. Даже отдам, если приедут за урожаем… Половину. Вежливо коли просить станут… и принесут шкалик. Шучу.

Осмотрев владения и, в целом, оставшись довольным — пусть не дворянское имение, но хозяйство есть, возвращаюсь во двор.

— Ну… аршин двенадцать, примерно, — встретил меня ненужной информацией сожитель.

— Угу, купим цепь, — киваю. — Ты, я вижу, привык уже к аршинам. А я всё в метрах меряю. Сколько это, кстати?

— Восемь с половиной, — отвечает ара, не задумываясь. Лихо у него конвертация проходит. — Ну, что там за домом?

— Поехали, по дороге расскажу, — отмахиваюсь.

Делать нечего — пришлось оставить дом открытым. Сначала закупим самое нужное и тяжёлое, а потом уже, когда наладим быт, Тимоху одного стану отправлять за мелочами.

Едем по улице, попутно знакомясь заново с соседями. Слева от нас — жилой дом, на первом этаже которого лавки сдаются в аренду. Далее — гостиница, при ней тоже какие-то лавки, в основном книжные. А напротив, за глухим забором, — двухэтажное здание монастыря.

Направляемся на базарчик — мы его проезжали по пути сюда. На Лубянской площади. Народу здесь уже меньше, чем утром, но всё, что нужно «на покушать», мы взяли: и муки, и крупы, и масла, и овощей, и даже немного мяса и рыбы. Посуды — по минимуму, лишь самое необходимое. Остальное докупим по мере обживания.

Цены на продукты, признаться, порадовали. Всё свежее притом. Еще постельное бельё приобрели. Оно, конечно, недешёвое, но я решил не экономить. На соседнем мануфактурном рынке прикупили две перины, три подушки (Тимохе и одной хватит, ясное дело!) и бельё из льна. Всё вместе обошлось мне почти в двадцать рублей серебром.

А вот теперь страшно будет дом без пригляда бросать! Поэтому покупаем замки. Один — на входную дверь, второй — на калитку, третий — на ворота, и ещё один — про запас, на всякий случай. Взяли также корыто — коней поить. Ну и, конечно, сено. Заказали его целый воз за два рубля серебром. Обещали привезти сегодня же. Ну, не в карету же мне сено пихать!

За время нашего отсутствия, а управились мы за час с небольшим, с домиком ничего не произошло. Разгружаемся…

Чёрт. Проблема с освещением. Свечки, конечно, есть, что с собой везли ещё из костромского поместья. Но в доме темно. И это при том, что у меня в комнате два окна на разные стороны. Днём — благодать, а вот к вечеру…

И ещё одно: дрова забыли купить! Идиоты. В карете валялась связка — так, разве что, на раз поесть приготовить. Поэтому — без вариантов: Тимоха ворча снова отправляется на рынок, а я остаюсь. Топлю печь, застилаю постель, попутно составляя в голове нехитрый список всего, что ещё нужно для комфортного житья.

А нужно много чего:

Стульев — нет.

Скатерти — нет.

Часов — нет.

Зеркала — нет.

Вешалки — нет. Одежду повесить — не на что! Шкаф нужен.

Стук в калитку заставил меня насторожиться. Иду открывать. Тимоха только что уехал, интересно кто это?

У меня на боку сабля, за спиной — пистоль, в сапоге — нож, будто я среди разбойников, а не в центре Москвы! И всё равно кричу:

— Кто там?

— Квартальный надзиратель, Глушко Иван Дмитрич. Откройте, поговорить надобно.

— Хозяин дома Алексей Алексеевич, дворянин Костромской губернии, — представился я безбородому седому дядьке с плечами как у штангиста, но заметно ниже меня ростом.

Он в форме и тоже при сабле. Смотрит на меня прямо, без подобострастия, подкручивая при этом свой ус. Ну конечно, чего бы ему лебезить? Судя по нынешней Табели о рангах, он имеет чин, примерно, десятого класса.

— Документики на дом имеются? — прищурившись, осведомился Иван Дмитриевич.

— Извольте пройти в дом, сами посмотрите, — вежливо посторонившись, приглашаю служивого.

— Купчая есть — уже хорошо, — кивает он, перебирая бумаги. — Надобно вам её заверить да в копийную книгу внести.

— Где заверить? — деловито уточняю. Информация, как-никак, полезная.

— В палате гражданского суда, — поясняет он. — Дело это нехитрое и быстрое. Если, значит, владение не доходное, а для собственного проживания — то и не нужно боле ничего. Можно ещё в дворянскую родословную книгу внести — для порядка, так сказать, для фиксации титульной недвижимости. Ну и сообщить в управу благочиния не помешает… Хотя это я и сам могу.

Сказал — и выжидающе на меня уставился.

— Вот и славно… не сочтите за труд, — правильно понимаю намёк я и аккуратно вкладываю в руку квартального пять рублей ассигнацией.

— А пошлина? — уточняю на всякий случай.

— Гербовый сбор? Да с вашей суммы — рублей двадцать всего, — с видом знатока отвечает он и, кивнув, удаляется с достоинством.

На прощание надзиратель сообщил, что в округе у них, дескать, спокойно: и сторожа ночные имеются, и квартальный поручик в надзоре. Всё под контролем — и всё в его ведении.

Ну да… понял я, понял. Ты здесь — птица важная. Придётся, стало быть, дружить.

До самого вечера возились с обустройством дома — носили, чинили, прилаживали. Тимоха, кроме того, ещё и лошадей обихаживал. Сено привезли, по его словам хорошее, но дорогое. И пронырливый ара уже выяснил, где брать дешевле.

Да уж, таксёры во все времена одинаковые. Только у одних бензин дорог, у других — овёс.

Я, со своей стороны, занялся приготовлением еды. Припомнив старые холостяцкие навыки, забацал обалденную гороховую кашу с мясом! К ней — салат из овощей и запеченную в печи рыбу. Но её уже завтра съедим. А сегодня мы с Тимохой, утомленные хлопотами, выпили вина, сыграли пару партий в «дурака» и собрались спать.

На улице темень, моросит мелкий противный дождик. Около самой нашей калитки светит масляный фонарь. Но свет тусклый. А вот у нас, между прочим, с освещением порядок. Не поскупились. Вернее, Тимоха не поскупился — банковал-то он! — и купил на рынке две отличные масляные лампы. Без стекла, но не чадят. Работают на очищенном растительном масле — свет ровный, тёплый. В соточку, между прочим, покупка вышла! Но растратчик божился, что там и дороже были.

— С отражателем, французские. Арганда какой-то их придумал, — продолжал он с важным видом. — Пятьсот рэ стоят! А лавочник сказал, что есть ещё и с насосом — «лампы Карселя» называются. За те вообще две тысячи просят!

— Слушай, а ведь это тема, — немного пьяно размышляю я вслух. — Раз стоят дорого — значит, спрос есть. А что, если нам припомнить… устройство керосиновой лампы?

— А че там припоминать? — хмыкнул Тимоха. — Бачок, да фитиль. Ну, стекло можно — для тяги воздуха. Отражатель, как в этой Армаде… Только керосина-то тут нет. Я, во всяком случае, нигде не видел.

— А нефть видел? — оживился я. — Керосин из нефти выгнать — плёвое дело! Самогонный аппарат нужен — перегонный куб, змеевик, отстойники…

— Ну да, чтоб русский да не знал, как самогонный аппарат собрать? — ухмыльнулся тоже бухой ара, проявив знание обидных стереотипов. — А нефть здесь есть! Видел в Костроме на речном рынке бочку, из Баку привезенную. Рублей за сорок отдавали. Брали в основном для пропитки дерева. И была она двух сортов: чёрная и белая. В чём разница — не знаю, но белая — раз в десять дороже.

— Наверное, белая — для аптекарских нужд. Да нам и черная сгодится, — задумчиво произнес я, и в голове уже созрел… бизнес-план.

Керосин! Типографии? Газеты? Экспресс-почта? Да ну их к чёрту. Керосин! Сделать лампы — просто, перегнать нефть — тоже труда не составит… Озолотимся! На первых порах — уж точно.

Тимоха у меня, конечно, не коммерс. Уснул раньше меня и уже выводит носом рулады. А я всё ворочаюсь — не спится. В голове — керосиновые перспективы и мысли вперемешку: что купить, где ставить, как всё обустроить… Ведь, если вдуматься — дело это опасное. Рвануть может так, что мало не покажется. Там же пар, давление, температура. Надо и огонь держать ровный, и отвод пара контролировать, и куб крепкий, и змеевик надёжный. А то не бизнес получится, а поминки.

Ещё в голове всплывает голос квартального — тот, помнится, что-то бормотал про то, что, коммерцией мы, дескать, не занимаемся… Может, и налог какой платить надо? Или, упаси Боже, разрешение получать? Чует моё сердце — в бумажках можно увязнуть.

А перегонный куб — это просто. Дрова или уголь — и в путь! Змеевик? Думаю, справимся… Рисую схему. Ночь на дворе, тишина, только лампа потрескивает, и где-то Тимоха посапывает в ритме будущих дивидендов. А мне — не спится. Хмель выветрился, а идея осталась.

Вдруг мой слух улавливает странные звуки, которых, уверен, ещё недавно не было. Слышал я, как моросит дождь, как ветки сливы бьют в окно, а в переулке тявкает одинокая собачонка. Всё привычно. А вот теперь — новое. Глухое, сдавленное конское ржание. Они что, овса переели?

Пойти, посмотреть? Или шут с ними — утром разберёмся?

Ай, всё равно не спится. Беру лампу, накидываю плащ и выхожу. Уже в сенях понимаю: неладно что-то. На заборе — длинные тени. И тут, в свете фонаря, замечаю две фигуры, которые, крадучись, выводят из сарая наших коней.

Нас грабят! Конокрады!

Разворачиваюсь — и в дом. Хватаю саблю. Пистоль — дело хорошее, но пока его зарядишь — всё, лошадей уже в соседней губернии ищи. А сабля… ну, не умею — и плевать. Главное — эффект. Может, испугаются.

— Тимоха! Подъём! Горим! — ору изо всех сил и выскакиваю во двор.

«Горим» — оно действеннее. Кричи я «грабят» или «убивают» — Тимоха может, и не сбежит, но торопиться точно не станет. Я его, гада, хорошо изучил.

А так нас двое, их — тоже, вроде. Причем я — с саблей. Да и сторожа, как выяснилось, здесь имеются, и поручики квартальные ходят. Может, удастся отбить лошадок?

Глава 19

Повезло, что дворик у нас тесноват, и карету, пока не спилили яблоню, мы поставили прямо перед воротами. То есть коней вывести — не так-то просто. При всей прыти конокрадов, быстро проскочить у них не получилось бы.

Но вот что меня взбесило: несмотря на мой истошный крик и героическое появление с саблей, коней они не бросили, а продолжили их выводить, как ни в чём не бывало.

Тут вижу, как один из ворюг делает шаг мне навстречу. В руках у него не сабля, как у меня, а какой-то длинный, тяжёлый предмет — скорее всего, дубинка. Да, их двое, а я один, хоть и с оружием. Но, чёрт возьми, ударить живого человека саблей — не то же самое, что размахивать ею на тренировке с Владимиром.

Пожалуй, из пистолета я бы стрельнул… В ноги, скажем. А тут замешкался, и навстречу в полутьме несётся моя… ну пусть не смерть, но увечье точно! Чудом успеваю увернуться, и дубинка — а я правильно угадал тип оружия — с треском врезается в карету и выбивает в ней дорогущее, по нынешним временам, стекло.

— Стоять! Бояться! Зарублю, сволочи! — бешено ору я и решаюсь, наконец, ударить острой железкой живого человека. Но тать, сволочь опытная, подставляет дубинку, и моя сабля лишь с глухим звоном врезается в дерево. Не прорубила, конечно.

В этот момент подоспело подкрепление — во двор выскочил Тимоха. Наверняка он ещё ничего не понял, но конокрады сообразили, что численного преимущества у них нет, и я не собираюсь их щадить.

— Те нашас амала! — закричал цыган-конокрад на своем и, бросив Мальчика — нашего коня, скользнул в открытые ворота. За ним поспешил и второй.

— Что тут? — почему-то шепотом спрашивает ара.

— Что-что… Грабят нас! — отзываюсь я. — Как они ворота открыли, понять не могу… Мы же изнутри их заперли!

— Что ты! — фыркает Тимоха. — Сейчас такие умельцы есть… А может, и через забор перелезли. Вот же сволочи! Хорошо хоть лошадок мы отбили!

— Мы? — только и смог выговорить я, ошарашенный такой наглостью.

Кстати, воришки — люди опытные оказались. Связали морды коням, чтобы те не ржали, а копыта обмотали тряпками. Возимся с Тимохой во дворе при тусклом свете масляной лампы. Сон, естественно, как рукой сняло.

— Улики не выкидывай! — умничает Тимоха, утихомиривая наших взмыленных коняжек. — Пригодятся.

— Совсем идиот? Какие улики? Кто же станет искать этих разбойников?

Однако я оказался не прав. Утром пришёл некий поручик — светловолосый паренёк моего роста и возраста, записал показания и забрал тряпки и верёвки.

— Будем искать! — деловито заверил он меня в надежде на гривенник.

Почему именно гривенник? А потому что я дал пятак, и по его лицу было видно: радости особой не случилось, но и недовольства нет. Такса, стало быть, чуть больше пяти копеек. Что ж, теперь я знаю расценки местного правосудия.

Служивый ушел, а я задумался насчёт дактилоскопии. Есть она уже или нет? Эх, спросить не у кого! Хотя, погоди… есть у меня знакомый умник из МГУ, Евстигней.

И вообще, может пригласить его пожить у нас? На втором этаже, скажем. Лестницу как раз соседский Миколка обещал сегодня починить. Он уже приходил, щупал бревно, присматривался к фронту работ.

А что? Польза будет двойная: и жильё под присмотром, и умный человек в доме. А то ведь как нынче было — уехал я на пролетке по делам, а Тимоху с каретой оставил дом охранять. Но охранник из моего трусоватого крепостного — как из говна пуля. Заорать разве что может. Впрочем, днём вряд ли кто полезет — улица-то оживлённая. Куча лавок на ней, в основном, книжных.

Повезло, что отправился я к своему знакомцу Евстигнею с утра. Он как раз собирался съезжать из гостиницы.

— Что дали тебе место на кафедре? — интересуюсь у приятеля.

— Взяли адъюнктом. Правда, жалованье — один смех: всего тридцать пять рублей. Ну и на чернила обещались отпускать… И как, скажи на милость, на эти гроши жить? Комнату нашёл, так десятку хозяин просит!

Говорит взахлёб — видно, рад увидеть знакомую физиономию и теперь с явным удовольствием вываливает на меня свои проблемы.

— Обед, положим, в тридцать копеек обойдётся, но ведь и ужинать хочется. Сапоги вчерась хотел купить… Дешевле восьми рублёв ничего не сыскал, хоть лапти на ноги надевай!

— Но ничего, — продолжает он с улыбкой. — Буду давать уроки, переводить тексты с французского, может, даже с латинского — благо, есть охотники. Обещали, что ежели послужу ревностно, к концу года доведут жалованье до пятидесяти. Мне бы только дожить до первых денег.

— Слушай, а ты нигде не слышал про узоры на пальцах? Они разные у всех? — почему-то спросил я про дактилоскопию, хотя изначально хотел поинтересоваться насчет нефти.

Вот на кой-черт мне эта информация? Не собираюсь же я пойти по стопам Шерлока Холмса и частное сыскное агентство в здешней Москве открыть? Просто любопытно стало. Да и вдруг пригодится.

— Удивляюсь, что ты об этом осведомлён! Да-да, читал недавно в одном учёном журнале. Английский труд, если не ошибаюсь. Более того — могу и тебе дать почитать, как только мои вещи из столицы прибудут. Там есть статейка, весьма занимательная. В ней утверждается, что узоры папиллярные, то есть на подушечках пальцев, различны у всякого индивида, — увлеченно продолжал он. — Не далее как три года назад один чешский анатом впервые классифицировал девять типов папиллярных узоров.

Некоторые полагают, что по ним можно человека отличить с точностью, подобной внешнему портрету, если не больше!

И Евстигней, явно красуясь своими познаниями, весьма пафосно процитировал по памяти:

— Post innumerabiles observationes, novem habeo maximè varietates rugarum et sulcorum in superficie cutanea digitalium extremitatum, quae sensum tangendi praebent.

Я, понятное дело, уставился на него непонимающе. Латынью ни я, ни Лешка не владели.

— Перевожу, — хмыкнул он, снисходительно. — После многочисленных наблюдений я выделил девять основных разновидностей складок и борозд на кожной поверхности концевых фаланг пальцев, которые отвечают за осязание.

А потом добавил, что некий немецкий анатом, Йоханн Майер, ещё лет 30–40 назад заметил, что узоры на пальцах у всех разные, даже у близнецов.

— Ни фига себе! — вырвалось у меня.

Хотя, если честно, больше всего я поразился не научным достижениям в этой области, а памяти Евстигнея.

— Слушай, — перехожу я к делу, — а зачем тебе попусту тратиться на жильё? Поживи у меня в домике, что на Никольской. Мы, по плану, должны были там вчетвером обитать, но двое ушли: служба у них нашлась, с квартирой при ней. У меня комнатка имеется на втором этаже. Я туда, правда, не поднимался ещё, но думаю, места тебе хватит. И главное — до Императорского университета рукой подать. Да и дом-то мой, не съёмный — сам купил.

— Неудобно как-то, — засомневался Евстигней, почесав затылок.

— Да нормально всё! Чего ты носом вертишь? Уж не хуже твоей комнатушки, и денег не попрошу.

— Не хочу стеснять… — пробормотал он.

— Глупости это всё. И потом — временно, пока жалованья не получишь!

В самом деле, звать жить насовсем — это, мягко говоря, недальновидно. Вот поначалу кажется — человек учёный, степенный, а при близком общении выяснится, что у него причуды какие. А так, сказал, что временно — удобно. Если уж совсем невмоготу с ним придется — попрощаемся по-доброму, под предлогом, мол, комнатка понадобилась для хозяйственных нужд. А если окажется толковым — почему бы и не оставить? Дом большой, польза от Евстигнея может быть реальная, да и надёжный человек в доме — оно всегда пригодится.

— Нефть? Белая? — непонимающе переспросил Евстигней Урядов, когда мы шли забирать задаток за комнату, которую он успел снять. Лихача нанимать не стали — идти тут недалече, а медяк на дороге не валяется.

— А… чёрное масло! — оживился он, поняв о чём речь. — Видел я такую штуку ещё в прошлом годе. Привезли, кажется, из Баку. Есть, черная, и более очищенная, белая — для медицинских надобностей. Аптеку Гудмана, знаешь, на Мясницкой? Так вот, там прям пуд её закупили! Вшей выводит хорошо, кожные болезни лечит, суставы опять же… А про братьев Дубининых слыхал? Это смолевары, люди не бедные, переселились в Моздок, и вот уже третий год торгуют сим средством. Я, к слову, с самим Герасимом знаком. Человек он деловой и рассудительный.

— Что же до чёрной нефти, — продолжал умник, пыхтя и таща за собой оба своих тяжеленных баула, — то она для осей, да для пропитки дерева в ходу. Тоже вещь нужная.

Я нёс всего лишь связку его книг, и то — он бы и её мне не доверил, кабы не баулы. Идет и глаз с меня не сводит — боится, чтобы я ненароком не уронил ценные книгопечатные издания в грязь, что была повсеместно от недавнего проливного дождя!

Чёрт, да он просто кладезь информации! Что ни спроси — всё знает, обо всём читал. Не человек, а ходячая энциклопедия… Надо будет прикупить этой белой нефти, хоть литр, да попробовать поджечь. И если чадить не станет — значит, керосиновой лампе быть!

А моё предложение для парня — что манна небесная. Ведь эту комнату, которую он снял, и комнатой-то назвать совестно. Во-первых, место препоганое: рядом трактир для извозчиков, грязища, пьяные рожи, возможно, даже уголовные.

Во-вторых, сам домик в два этажа заселён так густо, что жители Гонконга будущего пришли бы в ужас. Да и комнатка весьма паршивая — кровати и той нет. Так, мешок с соломой бросили на пол — вот тебе и все удобства!

— Никак отдать не могу. Задаток он и есть задаток, что не возвращается… А как же — я ведь уже другим отказал в нумере, — разводит руками хозяин доходного дома — типичный увалень лет сорока, сам поперёк себя шире.

Смотрит на нас с Евстигнеем нагло, с ухмылкой, мол, и рад бы отдать, да ничего поделать не могу — законы, мол, таковы. А лицо при этом — довольное, лоснящееся: чувствует себя в полной правоте и при барыше.

Хрясь! Меня вдруг накрыла волна гнева, и удар пришелся прямо в широкий нос кельнера.

— Будет ещё быдло неумытое указывать мне — дворянину в двенадцатом колене! — что дозволено, а что нет. Быстро деньги на стол! — зло выплюнул я.

Мужик, изумленно вытирая кровь из носа, попытался было возмутиться:

— Да что же это творится… честного человека… Я буду жаловаться.

Хрясь! Добавляю я.

— Отдам, отдам… Право, барин, вы как зверь! — взмолился он и, пошарившись где-то под прилавком, выложил серебряный рубль. Всего-то.

Я сплюнул. Это я за рубль так старался? Тьфу, пропади он пропадом! Зря только топали сюда, ноги били и время тратили… Но главное — сам я от себя такой реакции не ожидал. Видать, здорово вжился в роль барина-самодура!

Евстигней забирает деньги, и мы идём нанимать пролётку. И тут меня посетила мысль: а ведь неплохо было бы мне и самому такую штуку приобрести. Вот она, ладная, проворная пролётка — и тент от дождя есть, и пара человек, а то и трое сзади сядут, и багаж пристроить куда можно. Удобная вещь!

А ещё тут водятся «картки» — лёгкие такие экипажи на двух колёсах, с одной лошадью, рессорами и крышей. Цена — до пятидесяти серебром, если с торгом.

Карета… она, конечно, для дальних переездов вещь незаменимая. Продать? Моя уже, не сказать, чтоб развалюха, но возраст у неё — почтенный. Может, пятьсот рублей кто и даст, но вот купить такую же — это уже тысячи полторы, если не больше. Надо учитывать, что мне ещё в Кострому возвращаться предстоит. Хорошо бы здесь найти что-нибудь типа гаража и карету туда пристроить на хранение, а самим на пролётке по городу передвигаться.

Так что думай, Алексей Алексеевич… думай головой, а не барскою задницей.

— Эко ты его лихо! Мне бы этот шельмец и медяка не отдал! — парень смотрит на меня с восхищением — расправа с жадным арендодателем его впечатлила.

— Ну а как ты хочешь? У меня больше сотни душ. Если их не бить — на голову сядут, — самодовольно говорю я.

Дома нас встречает Тихон, живо подтверждая правоту моих слов.

— Барин, дай три рубля тридцать семь копеек, — обратился он ко мне с порога.

— Это ещё что за новости? — морщусь от панибратства ары при посторонних.

— Рубль плотнику, на два я досок разных купил и прочего в дом, а тридцать семь копеек стоит гусь жирнющий, соседский. Его я нам приготовлю сегодня на ужин.

— Погодь, плотник вроде десять копеек просил? — напомнил я.

— А ты зайди за дом! — хитро прищурился ара.

— Не сильно он у тебя воспитан, — заметил Евстигней, когда мы обходили дом и карету, которая уже порядком задолбала. Правда, не далее как сегодня утром она спасла нас от ограбления.

— Да мы с малолетства с ним вместе. Я и вольную ему обещался дать в любой момент. Просто он сам не хочет, — пояснил я, разглядывая… обновленный сортир.

Пока меня не было, к навесу над отхожей ямой прибавились стены и удобный стульчак из свежеструганных досок. Не хватало только дверей, но их плотник, вижу, уже доделывает.

Ну, за такое действительно рубля не жалко! Микола, подсвечивая себе застарелым фингалом под левым глазом, трудился с редкостным усердием. Мужик был космат, одет в рванину, при том сразу видно: человек он пьющий, тут уж и к гадалке не ходи. Но работать умеет!

— Ну как? — торжествует сзади Тимоха.

— Молодец, сообразил! А что там с комнатой наверху? Сделали лестницу?

— Сделали! Побывал я там, и ты сильно удивишься сейчас…

— Вот только не надо сюрпризов, — занервничал я.

— Тебе понравится, — заверил Тимоха.

Глава 20

Глава 20

Поднимаюсь по винтовой лестнице, примечая на ходу, что новые ступеньки сделаны на совесть — ни скрипа, ни люфта.

А наверху, скажу откровенно, мне нравится. Причём второй этаж — это не просто комнатка под крышей, а вполне себе комфортное жилище: две комнаты — одна большая, даже громадная, аккурат над моей спальней и кухней, а вторая — поменьше, над Тимохиной.

Но главное — в той, что надо мной, есть балкон. Вернее, веранда — не выступающая наружу, а встроенная в объём комнаты. Метра четыре на полтора, с тонкими перегородками и застеклённая по всему периметру. Выглядит уютно, по-домашнему. Прямо просится туда чайный столик с самоваром.

Балкон глядит прямиком на улицу Никольскую. И вид с него открывается чудесный, хоть ветви деревьев немного и заслоняют перспективу. Сидеть бы тут по утрам, пить чай, да рассматривать шествующих по улице плебеев и аристократов.

Но и это — не главное. Большая комната оказалась… вся изрисована. На дощатых стенах — картины, да такие, что рука не поднимается их перекрасить. Видно, жил тут кто-то с душой и богатой фантазией, кто, быть может, и не художником промышлял, но талант имел — это уж точно.

Вот — конь на дыбах, в грозовом небе; вот — луг с озером, словно из сказочного сна; вот — степь бескрайняя. И вдруг, как из иного мира — величественный крылатый серафим…

— Ну разве не красота? — шепчет сзади Тимоха. — Жаль, зимой тут не поживёшь — стенки тонкие, печки нет. Но зато вон чуланчик есть… и комнатка вроде как подмывочная.

Разумеется, ни гвоздя, ни крючка не было — всё подчистую вынесли. Только на балкончике имелась небольшая скамейка, которая, по всему видно, была намертво прибита. Раз не унесли.

Ей-богу, сам бы тут жил. И даже не из-за картин — а просто хорошо тут сидеть и смотреть на улицу, на людей, на жизнь… Ну да пусть поживёт Евстигней, хоть с месячишко. А я пока погляжу, будет ли толк от моего потенциального научного бизнес-консультанта. Если будет — не прогадал, а нет — так и комнатка освободится.

— Лампы — это ведь, Алексей, вещь статусная. Для показу. А зачем она, скажи на милость? — рассуждает Евстигней. — Сколько, думаешь, стоит пуд сальных свечей? Тринадцать рубликов ассигнациями всего. Так они и горят исправно, и народ к ним привычный. А твоя лампа — диковина, и черному люду не по карману будет. А у богатых свой резон — чтоб не хуже, чем у других, да по-модному. Вот и берут. Но сколько у нас таких богатых-то?

— В Москве — много, — вяло возражаю я, глядя в окно на проезжающие одна за другой пролетки по Никольской.

Сидим мы в небольшой кондитерской, что в двух шагах от моего дома. Место уютное, хоть и с облупленной вывеской, зато кофе приличный и богатый выбор сладостей. Остро пахнет ванилью и карамелью. Пришли мы сюда вдвоём, Тимоху оставили на хозяйстве — тот обещал гуся к ужину зажарить.

— Да ты не понимаешь, как это удобно! Все! Все будут покупать такие лампы! Миллионы покупателей! — с жаром доказываю я, припоминая победное шествие керосина, а потом и нефти, по миру.

— А где ты столько белой нефти возьмёшь? — невозмутимо парирует Евстигней. — Все эти твои… миллионы крестьян — где они её покупать будут? В лавке у аптекаря, что ли?

— Ну это… ты ж сам баял про смолекуров в Моздоке. А ещё Баку есть… Будет спрос — начнут добывать! Народ у нас, когда дело касается наживы, предприимчивый.

— Ну хорошо, — сдаётся собеседник. — Чем смогу — помогу. Правда, я не очень-то в химии подкован, но есть у меня один знакомец… весьма учёный человек. Может, он и подскажет.

Знакомец его — не кто-нибудь, а профессор химии и технологии в самом Московском университете. Фамилия — Чернояров. Мне она ни о чём не говорит. Но раз профессор, да ещё и в столице — то, надо думать, в химии он шарит.

Засобирались домой. Взяли с собой пирожных, да сахару-песку, фунт которого нынче идёт по двадцать пять копеек серебром — и не сказать, чтоб дёшево, но и не дерут цену. А ещё прихватили две бутылки рома. В каждой, сказали, по кварте. Это, если на глаз, литра полтора выйдет. И всего-то — тридцать копеек за бутылку.

А вино, я тут вижу, дорогое — по пятере идёт. И на сколько той бутылки хватит? Это ж не питьё будет, а так… Как говаривал герой Савелия Крамарова: «Не мне вам рассказывать — тьфу, щекотание в горле!»

По пути домой зашли в книжную лавку. Евстигней сразу бросился к новинкам. Стоит, читает — губами шевелит, будто молитву шепчет. При этом вид имеет человека, оторванного от всего земного. Я же прикупил банку чернил за полтинник и пачку бумаги за тридцать копеек. Хоть мне они и без надобности. Ну, не стихи же, право, писать? А вот мой приятель в редкую книжку вцепился, и сейчас, вижу, отчаянно торгуется с хозяином лавки.

Ну кто так делает? Сразу видно — вещь для Евстигнея эта нужная. Так надо было наоборот — сделать вид, будто мимо шёл и так, ради забавы, заглянул в лавку. Тогда и скидку выбить легче было бы.

Подхожу к приятелю. Интересно, что он там нашёл? Хм… нечто вроде словаря — «Новый сокращённый лексикон французский с российским».

— Дай-ка… — протягиваю руку, и Евстигней нехотя расстаётся со своим сокровищем.

— «Изданный И. Новиковым, французского и российского языка аттестованным учителем. Москва, в типографии Кряжева, Готье и Мей, 1802…» — читаю вслух и, якобы вспомнив, радостно восклицаю: — Дружище, да у меня же есть такая! В имении лежит, правда, но к осени могу привезти. Потерпи, зачем деньги тратить? Я тебе её подарю.

Взгляд книжного торговца был таким, будто меня ошпарили кипятком и посулили смертные муки. Но он — мещанин, а я, извините, дворянин с родословной, потому в ответ смотрю дерзко.

— Да и вон тут, с края, пятно, — продолжаю дожимать торгаша. — А у меня — чистенькая. Муха не иплась!

Пацанёнок лет десяти, очевидно прислуживающий в лавке и стоящий рядом, заржал, оценив мой казарменный юмор.

— Не шутишь? — изумился Евстигней, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Пошли! Точно тебе говорю — один в один экземпляр. У меня, сам знаешь, с французским всё très bien, вот и лежит без надобности.

Последнюю фразу я нарочно выдал на языке Бонапарта, чтоб и у книготорговца, и у друга все сомнения отпали.

— Ну, идём, — немного сгорбившись и, бросив последний жалостливый взгляд на книгу, согласился Евстигней.

— Стойте! — окликнул нас приказчик уже у самой двери. — Отдам за пять рублей!

— За три, — моментально среагировал во мне расчетливый Герман Карлович.

— Не могу, уважаемый, — сник торгаш.

— Ладно, чёрт с тобой, давай, — вздыхаю, как будто ломаясь, я и выразительно смотрю на приятеля, который уже стоит с ассигнацией в руке.

А на деле-то я именно на эту скидку и рассчитывал. Если б хозяин лавки не уступил — всё равно бы купил, хоть за пятнадцать, как просили сначала. Только не сейчас, а позже. Тимоху бы в лавку послал, а потом Евстигнею сказал, что, мол, оказывается, я всё же захватил издание «из деревни».

Не то чтобы я был щедр — пятнадцать рублей тоже деньги, особенно когда они тают, как воск на солнце. Просто… хочу привязать к себе парня.

Дело в том, что пока мы сидели в кофейне, я успел выяснить, что у Евстигнея здесь много знакомых. Окончил он гимназию в Петербурге, а почти половина его товарищей уже осела тут, в Москве. И каждый на каком-нибудь важном посту — от канцелярии до надзора. Как сказал Урядов, он планирует всех навестить.

А ещё… есть у него парочка знакомых актрис. Одну, между прочим, он мне ангажировал, вторую, думаю, сам себе приберёг.

Так что, если подумать — за полезные связи пятнадцать рублей — это не трата, а вложение с перспективой.

— Но позволь… а зачем же купили? — удивился Урядов, уже после того как мы покинули книжную лавку. — Она же у тебя есть! Коли уж не нужна — так свою и продал бы мне, а вторая-то зачем?

— Ты что, не понял? Я его обманул! — отвечаю, усмехаясь. — Нет у меня никакой книги. Я сделал вид, что нам товар и даром не нужен — вот торговец и сбросил до честной цены.

— Гениально! — воскликнул Евстигней, любовно поглаживая корешок книги. — Вот откуда у вас, у деревенских, столько… смекалки⁈

Гм… Это он мне сейчас комплимент сделал… или деревенщиной обозвал?

Тут мой взгляд зацепился за вывеску на доме, мимо которого мы проходили: «Оружейная лавка. Лучшие пистоли в Москве».

Хороший пистоль мне бы не помешал. Имеющийся — древность неимоверная, и зарядить его быстро не получится. А если, не дай Бог, опять полезут грабители, как той ночью?

— Зайдём? — предложил я приятелю.

— Не, я, братец, более шпаге доверяю, — отказался Евстигней, отступая на шаг. — Ты загляни, а я тут, на свежем воздухе, подожду… «Московские ведомости» почитаю пока.

И он неуклюже свистнул мальцу, что бегал меж прохожих, размахивая свёрнутыми газетами.

Открываю дверь лавки. Мелодично звякнул колокольчик, и в нос ударил едкий запах ружейного масла. Захожу внутрь и сразу понимаю: товар тут для богатых. Оно и понятно — центр Москвы, считай. Но надо отдать должное — оружия здесь имелось в изобилии: и пистоли всякие, и ружья, и всех сортов холодняк.

Рука сама тянется, и я хватаю с прилавка нож. Верчу. Хорош! Рукоять, на вид, из венге — дорогой породы дерева, тёмная, с ровным глянцем. Тяжеленький, но мне не в новинку — в ножах я что-то да смыслю.

Проверяю баланс, делаю пару лёгких взмахов — в руке лежит основательно, как влитой. Вроде бы и без вычурности, но вещь стоящая.

— Отличный выбор, сударь! — раздаётся голос откуда-то сбоку. — Вижу по руке — ухват у вас правильный. Позвольте предложить: дамасская сталь, в ножнах из настоящей кожи… Двенадцать рублей всего. Простое, без золота и резьбы, но для дела — надёжнее не сыщете.

Говорит седоусый мужик лет сорока. Похож он на бывшего военного, причем с солидным боевым прошлым. Смотрит доброжелательно, но без заискивания и излишней настойчивости. А это я уважаю — не люблю, когда продавцы за тобой бегают, и дают советы, в которых ты не нуждаешься.

— Если желаете, сударь, то есть у нас и подороже. Вот, взгляните: Шеффилд, Золинген… Латунные ножны, сталь высочайшего качества. Но цена уже в два раза выше — двадцать пять рублей.

И ветеран показал на закрытую витрину с ножами, где было выставлено в том числе и подарочное серебряное оружие.

— Я этот беру. Упакуйте, — протягиваю тот, за который схватился первым.

Надо будет навыки метания восстанавливать. В старом теле у меня это неплохо получалось. А в этом… кто ж его знает? Но память мышечная — штука хитрая. Если постараться, думаю, всё вернётся.

— Что-то ещё желаете?

— Пистоль бы… Капсюльный.

— Хороший выбор, не у каждого офицера имеется. У нас сегодня Joseph Manton в продаже. Это известный английский оружейник. Есть и дуэльные пистолеты с ударным капсюлем, с ложем из ореха и серебряной инкрустацией. Цена за пару — сто двадцать пять рублей. Рекомендую.

— Только парами продаёте? — удивляюсь я, ибо на кой чёрт мне два пистоля?

— Есть и одиночки, — охотно отвечает торговец. — Только что привезли из Парижа, маркированные.

И он уверенно произнёс название бренда по-французски. По всему видно, что человек этот — не просто лавочник, а большой знаток и любитель оружия.

Рассматриваю. М-да… убожество. Нет, сделано добротно, спору нет: сталь кованая, гравировка даже имеется. Плюс шомпол в комплекте. Да не абы какой, а со шляпочкой из латуни. Но… сто рублей. Цена, скажу прямо, кусается. За такие деньги я бы и приличную пролётку себе присмотреть мог.

А главное — не понимаю я пока, что именно держу в руках. Не разбираюсь. Надо с кем-нибудь из военных потолковать, может, даже Владимира сыскать и у него проконсультироваться. Поэтому покупаю пока только нож.

Выхожу на солнечный свет и вижу, что Евстигней на повышенных тонах разговаривает с каким-то щёгольски одетым молодчиком в мундире. Вот и оставь на минуту человека одного…

Спешу к приятелю на выручку, но тут замечаю: к ним подруливает ещё парочка таких же красавцев, в тех же синих мундирах, в обтяжку, с портупеями и киверами. Да это ж гусары! С некоторого времени я их отличаю — на мундиры насмотрелся, а вот в званиях по-прежнему плаваю.

Тьфу! Да не ссорятся они, а наоборот — радуются встрече! Оказалось, один из гусар — корнет, и дальний родственник Евстигнея.

Встретились, можно сказать, случайно. Сам корнет теперь в Москве лишь временно: гусары, как правило, в столице не квартируются. Но ввиду скорой коронации государя Николая Павловича, часть полков была переброшена в Лефортово.

А и не корнет он, оказывается, вовсе! Опять напутал я. Целый поручик! Молод, а уже до такого высокого чина дослужился. А вот его приятели — да, корнеты настоящие. Морды холёные, глаза горят, голоса звенят. По всему видно — жить эти бравые ребята любят на полную катушку.

Смотрят на меня доброжелательно, даже с лёгким любопытством. Один, безусый, с лицом почти мальчишеским, с интересом разглядывает мой нож.

— Баловство это… — протянул он с видом великого знатока, — вот пистоли — другое дело.

— Так вот хотел взять в лавке, да не решился. Пистоль — вещь серьёзная, а цена на него немалая. Лучше сперва со сведущими людьми потолковать, — честно признался я.

— Разумно, — кивнул поручик. — А лучшее толкования — это в руке подержать да на деле попробовать. Стрельнуть разок-другой.

Моя честность, отсутствие понтов и очевидное желание не тратить деньги зря почему-то вызвали у гусар симпатию к моей персоне. Они даже позвали с собой на стрельбище! Мол, у них там разных моделей навалом — и на пробу дадут, и покажут, как заряжать, как прицел держать.

Потом чуть было и не загребли нас с приятелем в ближайший ресторан на попойку… Но тут, вижу, как Евстигней поморщился — видно, жаба его давит последние деньги на кутёж тратить. Да и мне бухать не хочется. Поэтому отмазываюсь, приложив ладонь к животу:

— Господа, извольте извинить, но желудок мой нынче, как барин, в плохом настроении — капризничает. Да и у меня в доме сортир новый — очень хочется испытать его в деле!

Гусары заржали как жеребцы и, хлопнув меня по плечу, откланялись. А мы с Урядовым пошли своей дорогой.

— Вот мы олухи! — вдруг выдал Евстигней. — Надо было им адрес наш сказать, чтобы в гости заходили.

— Угу, — неискренне поддакнул я.

Совсем нет желания принимать гостей у себя в доме. Особенно гусар. Они припрутся, набухаются, бардак будет… а у меня из слуг — только ленивый Тимоха.

— Барин, есть разговор. У нас тут… — попытался схватить меня за рукав конюх, как только мы зашли во двор дома. При этом морда у Тимохи была таинственная.

— Потом, потом, — невежливо пихнул я ару и заторопился за дом.

А спешил я в гордость своей хозяйской предусмотрительности — в новенький отхожий домик.

«О! Уже и дверь есть. Отлично!» — подумал я с воодушевлением и рванул створку на себя…

— Ой! — пискнул оттуда вроде как знакомый женский голос.

А дверь — ни с места. Надо полагать, на замок закрыта изнутри.

Чёрт! Сортир-то занят!

Глава 21

— Пардон! — громко сказал я и стал оглядывать участок… на случай того, если мадемуазель Жозефина, а это без сомнений она, решит задержаться в новых хоромах. Вон там, за сливой, к примеру… вполне уединённое местечко.

Попутно размышляю: одна она пришла, или с поручением от Амалии? А может, и сама Амалия в доме ждёт?

В этот момент дверь открывается, и из нашего свежеструганного отхожего домика легко и непринуждённо выходит Жозефина — гувернантка и доверенное лицо моей экзальтированной пассии.

— Алексей, право же… какая неловкая встреча, — несколько смущенно произнесла она на родном языке. — Неужели вы поджидали меня?

— Да это всё слуга мой, мерзавец. Не уведомил о визите! — отвечаю я по-русски.

— Пороть его стоило бы, ей-богу… А я вас в доме буду ждать. Дело есть — важное.

И, изящно приподняв полы своего длинного и чересчур вычурного платья, она удалилась, оставив меня на солнцепёке с вопросами и догадками.

А между прочим, все твердят, что пороть Тимоху надо! И квартальный, и даже Евстигней, хоть человек просвещённый, тоже удивился — мол, где дисциплина, барин?

Пороть, конечно, не стану — не по совести это. Всё же ара молодец: и за туалетом проследил, и Миколу, криворукого плотника, в тонусе держал, и вообще — по хозяйству при деле. Наглый — это да, но руки растут откуда надо, и голова соображает.

Но вот вольную — пожалуй, дам. Официально. Чтобы у окружающих вопросов не возникало. Дескать, не крепостной он, а вольнонаёмный. А коли уж хамит — так по собственному почину, а не потому что «барин слаб».

Нет, я не наивный — знаю, не слезет Тимоха с моей шеи. Да и небольшой от него материальный ущерб. Больше репутационный — постоянно позорит барина дерзким видом и балабольством. И как вот отучить его фамильярничать — ума не приложу.

Выхожу довольный. Сортир — конфетка! Надо бы ещё умывальник пристроить сбоку. Рукомойник, кувшин, мыло… Ковид, будь он неладен, приучил к гигиене. Без мытья рук ты уже и не человек вроде. Противно.

— Лексеич, куда так рванул? Клапан надавило? — подначивает Тимоха, стоя при полном параде у крыльца. Даже сапоги почистил.

— Пришла, говорит — срочное дело, — шепчет он заговорщицки.— По щеке меня потрепала… А ничего так фифа! Сейчас в твоей комнате ожидает. Ещё спросила, нет ли у нас рояля. Издевается, видать.

— Молодец, Тимоха, с нужником хорошо вышло. Толково. Как гусь? — я сразу перешел к важному.

— Да в печи он. Кожица сверху уже подрумянилась… А ножичек у тебя что, новый, да? Дай гляну!

— Потом, потом… Иди там подай чай нам, что ли. Других слуг ведь нет… Мне, кстати, опять посоветовали тебя пороть. Все говорят — больно дерзок ты.

— Да пошла она лесом, — оскорбился ара. — Сама кто такая? Служанка. А гонору, как у княгини какой-нибудь. Тьфу! У самой платочек с заплаткой — сам видел.

А в моей комнате — картина занятная: Евстигней стоит у окна, красный, как варёный рак, а Жозефина смеётся, прикрыв рот ладошкой, как благовоспитанная девица. На кровать, слава Богу, не уселись — значит, хоть нормы приличия соблюдены. Интересно, чем это она моего нового жильца в краску вогнала? Шутками или комплиментами?

Евстигней, хоть и хвастался, что он-де ходок знатный и спец по дамской части, — на матёрого ловеласа, по правде сказать, никак не тянет. А Жозефина — что и говорить, красотка! А уж фигура… Вот как оно получается в этом времени: вроде и одежды на даме много и платье длиннющее с кучей всевозможных рюшей и оборок, а все прелести женского тела открыты взору? Фантастика!

— Mon ami, vous pouvez nous laisser? — журчаще просит Жозефина у Евстигнея с тем самым выражением лица, что означает: месье, момент интимный, не мешайте большим людям говорить о серьёзном. Похоже, и впрямь какой-то секрет хочет рассказать.

— Друг мой, ступай на второй этаж, — киваю я Евстигнею. — Лестница — из кухни. Там комнатка твоя будущая, сам увидишь.

Сказал доброжелательно, но тоном, не терпящим обсуждений. Ушёл — и слава Богу.

— Так он будет у тебя жить? — интересуется Жозефина. — Интересный мальчик. Умный. Я таких люблю.

Любит она… да на здоровье! Только при чём тут я? Сама-то зачем пожаловала в наш скромный уголок? Пощипать за щёчку моего слугу?

— А пришла я со срочным делом, — начинает Жозефина. — Не платят мне за него, конечно… но отказать Амалии не смогла.

Сказала это и уставилась на меня испытующе. Ждёт, как отреагирую.

— Извольте, — делаю приглашающий жест. — расскажите, что за просьба. А насчёт оплаты не беспокойтесь — я благодарным быть умею.

— Амалию сватают, Алексей. Жених — человек серьёзный, бывший чиновник из Петербурга. Лет ему… немного для чина такого — сорока ещё нет, — сообщает гувернантка.

— Кто таков? И «серьёзный» — это какой? — стало любопытно мне.

— Статский советник. Два года назад подал в отставку из Министерства иностранных дел. Теперь главный редактор литературного журнала. Собственно, на вечере у госпожи Хитрово он и был. С вами беседовал. Там, кстати, Амалию и заприметил.

— Помню… помню, некто Свиньин. Из Петербурга один редактор и был. «Отечественные записки», если не ошибаюсь?

— У вас, Алексей, потрясающая память! — искренне удивляется гостья.

— Ну человек он не бедный, заслуженный, фамилия конечно подкачала да и сам… — рассуждаю я вслух, а про себя думаю: какого чёрта Амалия выкаблучивается? Достойная же кандидатура.

— Похож на свою фамилию, — хихикнула Жозефина, и в глазах у неё мелькнуло ехидное озорство.

А вот с этим не поспоришь. Господин Свиньин и впрямь был… шибко плотного телосложения, и его неблагозвучная фамилия ему отлично подходила.

Я, кстати, не поленился заглянуть в парочку номеров того самого журнала, что притащил господин Свиньин на литературный вечер. Любопытства ради. Удивило то, что номера почти целиком состояли из творений самого Свиньина — и прозу он сам, и стихи он сам, и даже иллюстрации, кажется, сам рисовал. Особенно меня умилила рубрика: «Домоводство, сельское хозяйство и промышленность». И это в литературном-то журнале!

— Нет, Павел Петрович в высшей степени достойный человек, однако, не по сердцу он моей воспитаннице. Да и вражда у него с «Северной пчелой». Это, где редактором Булгарин Фаддей Венедиктович. Знаете, наверное, такую газету? А Булгарин — бывший учитель Лизоньки, и она его очень уважает.

— А из-за чего вражда? — спрашиваю, сам при этом понятия не имея, что это за энтомологическая газета такая и кто этот враг Свиньина. Но, понятное дело, виду не подаю.

— Так он рисунки Петра Павловича критиковал! В стихах даже.

— Нормальные рисунки были, — припоминаю я иллюстрации.

— Там, понимаете ли, пикантные детали имеются… — улыбнулась Жозефина и рассказал интересную байку.

Оказывается, Павел Петрович, сей почтенный статский советник, открыл самый лёгкий способ рисования картин. Воображает он, значит, какой-нибудь ландшафтик — лесок, речку, кустик романтический. Сам карандашиком что-нибудь черкнёт — так, вчерне, и бежит к очередному «юному дарованию», которого он опекает. Тому велит небо маслом писать, мол, «сам я с облаками не лажу». Второму — землю, третьему — деревья, четвёртому — воду, пятому — скворца на ветке. А потом — оп! — и картина готова! Оставалось только в уголке аккуратненько вставить своё имя с обычным pinxit.

— Экий затейник! — расхохотался я. — Впрочем… что ж в том дурного? Главное — результат.

— Да? А Амалия рассчитывала, что вы в гневе вызовете его на дуэль, — шутит гувернантка.

— Что вы! — смеюсь я, подхватывая шутку. — Давно уж не мальчишка. И в романтизм, честно сказать, не верую. Кровь лить за даму сердца — красиво, да только глупо.

Потом, уже серьезно, добавляю:

— Так, может, расскажете, что от меня понадобилось? Я в женихи не набиваюсь. Да, девушка мне по душе, но я сторонник свободных нравов. К тому же любой человек имеет право на свои личные решения — пусть этот человек и женщина!

— Извольте, объясню… Сыграйте роль влюблённого! Тогда у Амалии будет время подумать, а Свиньин… Он давно уж жениться надумал. Думаю, сыщет себе ещё кого. Не молод он уже ждать.

— Ага, конечно… А она возьмёт и согласится, — возмущаюсь я.

— Нет, это невозможно! — пафосно произносит Жозефина.

— Отчего это? — хмурюсь. — Я что, по-вашему, нехорош?

— Напротив, — улыбается она. — Всем вы хороши: и осанкой, и умом, и даже… складом мысли. Но батюшка её, изволите ли, на войне. А без него решения никто тут не примет. Так уж заведено у вас, в России. Или не знаете о том?

— Знаю… — бурчу. — Забыл просто. Ну допустим… А мне это зачем? Что мне с того фарса?

— Ну, как вариант… Ваши встречи могут продолжаться, — сладко пропела француженка. — Разве этого вам не хотелось бы?

— Хотелось, — не стал юлить я. — Но чтоб ради этого жениться… Это уж чересчур. Да и муж — не стенка, можно ж и подвинуть! — не удержался я от пошлости.

Но Жозефина, по всему видно, ко мне благосклонна и лишь рассмеялась.

— Ну, не знаю… как-то это неблагородно! — пытаюсь я ещё придумать отмазку.

— А что вы хотите от бедной девушки? Она воспитана в лучших традициях, и, кроме как поцелуй… — глаз Жозефины лукаво скользнул в сторону моей кровати, — … что-то более существенное получить будет весьма затруднительно.

— Да ладно, всего лишь затруднительно? — усмехнулся я, поняв намёк.

— Ну и как это обставить-то? Если я соглашусь? Я не про… — киваю на кровать.

— Развратник! — взмахнула веером мадам, но без злости, и выдала мне, очевидно, заранее заготовленную инструкцию.

Потом идем пить чай, принесённый нам Тимохой, после чего я выдаю женщине честно заслуженный четвертак. Не копеек, конечно — рублей.

— Уже уходите, мадемуазель? — деликатно осведомился Евстигней, топтавшийся во дворе с выражением пылкого интереса на лице. Видно, парень стоял там нарочно, дабы не смутить нас в неподходящий момент — но при этом ровно настолько близко, чтобы заметить, не задержалась ли гостья дольше дозволенного.

— Да, пора, месье. Но надеюсь, что ещё свидимся, — кокетливо улыбнулась Жозефина.

И, чуть приподняв подол своего платья, двинулась по тропинке к калитке. Шла она уверенной походкой женщины, знающей себе цену, и будто не по московской грязюке, а по подиуму где-нибудь в Париже.

— Багира, намекая на грациозность движений… — выдохнул Тимоха, зачарованно глядя ей вслед.

— Нимфа… — в тон ему прошептал Евстигней.

— Чё хотела?

Тимоха, дождавшись, пока Стюха (он же Стафка, он же Стёпа — я все его варианты выпытал у нового жильца, чтоб не ломать язык попусту) отправился за матрасом и прочими мелочами, тут же полез ко мне с вопросами.

— Да чтоб я к Амалии посватался… Ай, забей ты. Гусь когда будет?

— А вы же вроде обедать ходили? — искренне удивился конюх.

— Да одно сладкое там было.

— Молодец, что рому прикупил, — с уважением кивнул Тимоха. — Я его уважаю.

— Вот и думаю теперь, как тебе налить, чтоб Стёпа не закатил глаза. Хотя… не выпьем ведь мы с ним всё. Потом и допьёшь.

И тут — чёрт! — из кухни, где печка, уже дымком повеяло. Не гарью, конечно, но тревожный запах пошёл.

— Дымит же! — цежу сквозь зубы и бегу спасать праздничного гуся.

— Нормуль, а ты говорил… Отличный жирный гусь, два дня можно кушать! — минут через десять нашей совместной трапезы сообщает довольный Тимоха. — А вот насчёт предложения — дело, скажу я тебе, мутное. А ну как эта малолетка и впрямь в тебе жениха разглядит? Оно тебе надобно? Папашка у неё, слыхал я, целый полковник! Такой и пристрелить за дочку может.

— Попробую-ка я про этого Свинюху у слуг мадам Хитрово разузнать, — задумчиво продолжает ара. — И вообще… странность тут одна есть. Несостыковочка.

— Какая? — спрашиваю, хрумкая крылышко, и подтирая жир свежим хлебом.

— Тебе она что сказала? Мол, без отца нельзя решения дать, так ведь и Свинюхе этому тоже значит откажут… ну, пока папаша не приедет. Или чего похуже.

— А чего похуже? — нахмурился я.

— Да как чего? Родичи возьми да и согласись. И всё. Кончилась твоя безбедная холостая жизнь.

— А может, я тому и рад буду! — огрызнулся я. — Может, я сам деток хочу! Дом, жена, дворняжка, по воскресеньям в церковь — нормальная, между прочим, мечта. Вон ты, вернее, Тимоха — сколько их уже настругал? А Амалия из благородных, и родители у неё богатые. Ты их особняк видел? Такой и миллион может стоить!

— Ой, кого ты лечишь? — фыркнул ара. — Лёшка может и рад был бы, но ты-то нормальный взрослый мужик. Не нанячился ещё в прошлой жизни? Давай все же сбегаю в Хитровку?

— Да не горит, потом… Чё там ещё у нас сегодня, вон в том горшочке?

— Там такое… пальчики оближешь! Армянское блюдо! Знаешь же, армянская кухня — самая лучшая в мире?

— Ты-то сейчас русский! Но вашу кухню я уважаю, — нелогично высказался я. — Тащи!

— Кчуч! — с придыханием выдал ара. — Это рыба, тушёная с овощами в горшочках. Сами горшки тоже «кчуч» называются. Жаль, болгарского перцу нигде не сыскал. Но зато тархун купил.

— Ну-у-у, какой кчуч без перца… — насмешливо протянул я, заглядывая в этот самый горшочек, что, впрочем, не помешало мне уничтожить его содержимое в один присест. Съел бы ещё, но Тимоха их всего три сделал, и надо Степе оставить.

Стук в калитку. Посылаю Тимоху — моего повара-конюха-прислугу — три в одном, так сказать. Оказалось, на телеге из магазина доставили постельное бельё, перину, какой-то столик, два подсвечника и ещё кучу всякой ненужной мелочи: салфетки, подушечки, резные штуковины, у которых, подозреваю, нет никакой функции, кроме как собирать пыль.

Потратился, видно, Стёпа под ноль. Ничего, если надо, я долгану парню немного на карманные расходы. А кормить его — мы прокормим.

Однако самого Стёпы не было. Всё это добро вручил какой-то хмурый приказчик из лавки. Тимоха, сокрушаясь о тяжкой доле крепостных и пыхтя как самовар, по одному волокёт вещи наверх.

Я же, воспользовавшись моментом безделья, открываю бутылочку рому. А напиток — хорош: ароматный, мягкий. Пожалуй, прикуплю ещё несколько бутылок.

— А вот и я! — раздался бодрый голос с улицы.

Выглядываю в окно. Бог ты мой… Ну и видок у парня!

Глава 22

Он же в стельку бухой! И когда успел нарезаться, и главное — с кем⁈ Вид у него, мягко говоря, непраздничный: кафтан измят и испачкан чем-то подозрительно липким, головной убор потерян, ещё и губа разбита!

Батюшки святы. Да он же алкаш! Какое там «жить вместе»? Тут бы месяц перетерпеть, который обещан был.

— Леша!!! — радостно замычал мой новый жилец, увидев меня, и добавил на каком-то неведомом наречии:

— Марты будур терма!

А может, это он по-русски пытался чего сказать?

В этот момент Тимоха, наблюдавший с крыльца всю сцену, выразительно покрутил пальцем у виска.

— Проводи его наверх, — распорядился я своему крепостному.

— Положил его на перину новую, а он даже сапоги не снял — уснул! — вернувшись, докладывает Тимоха возмущенно. — Чую, изгадит покупку. Хотел сам сапоги стянуть — дак пинается, зараза!

— Да черт с ним, сам пусть за собой ухаживает, — раздражаюсь на в общем-то житейские вещи я.

Утром Евстигней с задумчивым видом рассматривает в маленькое зеркальце, кое обнаружилось в его личных вещах, свою помятую физиономию. Осторожно пальцем трогает разбитую губу и, поморщившись, спрашивает:

— А кто меня бил вчера?..

— Не знаю, наверное, тот, с кем ты пил, — предполагаю я. — Или ты на меня подумал?

— Нет, что ты⁈ — в неподдельном ужасе восклицает он. — Ты человек в высшей степени благородный! Пример с тебя брать — и мне, и другим надобно!

— Но и приятели мои не могли… — продолжил он, всматриваясь в зеркало с таким тщанием, будто пытался опознать нападавшего по ссадине. — Гусары давешние, ну ты знакомился с ними… Люди культурные.

И, не дождавшись от меня других предположений, продолжил рассуждать вслух:

— Я купил все нужные вещи… Наказал их доставить. И у меня ещё рубль остался! Дай, думаю вина выпью… ведь за жильё не надо платить, доживу до жалования, дай бог!

— Бог, положим, даст. Да и я помогу ежели чего. Но ты сильно пьян был, разве можно так напиваться на рубль!

— Можно! — с убеждением ответил Степа. — А потом в кабак пришёл мой дальний родственник, поручик…

— И всё опошлил? — шучу я.

— Нет, мы посидели и пошли в другую ресторацию. — Степа задумчиво качнул головой. — Там ещё были гусары… но я уже ничего не помню. Эх, нельзя мне столько пить! Я, когда выпью, на любую дурь способен бываю.

— Дом-то, надеюсь, не подожжёшь? — опять шучу я.

— Нет, что ты! — всполошился Стёпа, искренне, почти обиженно. — Хотя, признаться, как-то… сарай у господ Мышкиных сжёг. Иль не сарай — амбар, может… А ещё — стог сена у помещика Дубицкого… Но то, ей-богу, по нужде! Зябко было, вот я и развёл костерок. Всего-то!

Беда. Отопления-то у меня на втором этаже нет, и летом, особенно ночью, бывает и холодно.

— Ладно, выздоравливай, — говорю. — Слуга мой уж с утра с базару квасу принёс, да пирожков… не знаю, с чем. Любишь пирожки-то? С ливером, скажем. Или с котятами?..

— Бэээ! — только и выдал Стёпа, пулей вылетев из комнаты.

Экий впечатлительный. А я что-то с утра разбалагурился… Так. Чем бы заняться? Наверное, пройдусь по аптекам — поищу нефть белую.

— Опять ноги бить будешь? — буркнул Тимоха, заметив, что я собираюсь на улицу.

— Да карета наша… громоздкая и неповоротливая, — вздохнул я. — Думаю, не взять ли пролётку попроще, для поездок по делам. Только вот что с каретой делать? Куда её теперь девать?

— Поспрошаю у слуг, — с готовностью отозвался ара, сразу оживившись. — Я с утра, кстати, с одной языком зацепился — видная девка, смышлёная. Только… гривенник бы, чтобы угостить её, так, для завязки. А дальше уж я всё выведаю, как местный народ в таких случаях поступает.

— На, вымогатель, — проворчал я, наскребая копейками искомую сумму по карманам.

Утренняя Москва приятна. Воздух свеж и не пахнет пылью, а разносчики разной снеди и продавцы мелочей ещё не заполонили улицы. Книжные лавки тоже закрыты — и, стало быть, толп пока нет. На Никольской, пока я шёл к Старо-Никольской аптеке, специально считал: пять книжных лавок! Да в моё время, в будущем, меньше будет — и книжек, и лавок, и читателей. Кстати, заметил, что в основном молодёжь по нашим книжным лавкам ходит.

Здание аптеки было двухэтажным со свежеоштукатуренным фасадом. Над входом висела вывеска с латинским названием, а сбоку — чаша с ползущей змеёй, символом врачевания.

«А ведь она тоже может так рано быть закрыта», — поздновато спохватился я, разглядывая кованую чашу вывески.

— Господин, мы закрыты, но если что-то срочное — обслужу, — слышу голос сбоку из небольшого садика.

Я обернулся и слегка оторопел… На меня смотрел Конрад Карлович Михельсон, он же предводитель уездного дворянства Воробьянинов, он же «отец русской демократии», он же… Киса.

Ну, один в один Анатолий Папанов, только в декорациях середины XIX века: в чепце, сером аптекарском переднике и аккуратно подстриженными усами.

Похоже, немец. Ведь обратился этот каналья ко мне на немецком! Словно мы тут все их лающий язык знать должны. Но проглатываю ненужное поучение и спрашиваю:

— Да у меня, понимаете ли, высыпание на неприличном месте. Хотелось бы средство какое прикупить… Слышал, у вас «нефть белая» имеется — с Кавказа вроде как привозят?..

Аптекарь смерил меня взглядом, в котором читалось: «Да вы что, сударь, прямо с дороги и про интимное?», но промолчал.

— У вас рецепт имеется? — осведомился он суховато. — Не советовал бы самолечением заниматься. А коли уж решились — берите средства проверенные, одобренные. Впрочем…

Тут он слегка оживился, явно собираясь покрасоваться своими познаниями передо мной.

— Но если хотите — продам. Оно и впрямь помогает. Только вы, сударь, неправильно изволили выразиться. Не «нефть», а — «нефтяная смола». О ней, между прочим, ещё Марко Поло упоминал, хотя, увы, трудов научных нет. Но, по словам купца, что товар сей из Нафталана привозит — местные жители употребляют это средство от всяческих хворей. Так что… — он развёл руками, — на свой страх и риск — извольте.

Нафталан! Ну конечно, слыхал я про него в будущем — и совсем не то, что мне надо. Нет там ни бензина, ни керосина в составе, зато много ароматических углеводородов, смол и прочего.

— Ах да, нефть… вспомнил! — хлопнул вдруг себя по лбу немец. — Я на рынке видел, у красильщиков. У меня её не бывает… Ежели боле ничего не надо, сударь, тогда позвольте… буду к открытию готовиться.

И добавил, крикнув мне уже в спину:

— Вам надобно на Сретенку. Там видел. Где — уж точно и не вспомню.

Иду назад. Где эта улица, которая ещё не стала рынком, я знаю — проезжал пару раз. Отсюда, прикидываю, километра полтора пёхом. Но чем нанимать извозчика, лучше прогуляюсь. Да и путь простой: сперва до Лубянской площади, потом свернуть на Мясницкую, там уже рукой подать до Сретенки… Смотри-ка — уже неплохо разбираюсь в местной географии!

И ведь нашёл я, что искал! Правда, не у красильщиков, как предлагал аптекарь, а в кузнечной мастерской. Для чего она им? Для промывки? Смазки? Хрен знает. Но продали ведро за два рубля.

Тимоха говорил, видел дешевле, но не буду же я с целью экономии, скажем, какого-нибудь рубля, полдня на поиски убивать? Хотя, конечно, дороговато. Для сравнения: ведро подсолнечного масла нынче полтора-два рубля стоит, хороший спирт — до четырёх. А работяга, вроде вчерашнего плотника, весь день вкалывать будет за двадцать, ну тридцать копеек максимум.

— Всё-таки не выкинул ты свою идею… — кислым голосом умирающего произнёс болеющий с похмелья Степа, после того как сунул нос в деревянную бадью с редким продуктом. Я литров двенадцать притаранил!

— Она нас озолотит! — фыркнул я, хотя внутри особой уверенности не было.

Да, нефть есть, но керосин как из неё сделать? Была слабая надежда, что белая нефть — она ж и есть керосин… Но увы: белой нефти нигде нет. Ни в аптеках, ни у красильщиков, ни в кузне. Ладно, буду пытать языка.

— Перегнать? Идея интересная, не новая, разумеется. Вот если сделать разделение фракций… — нудил себе под нос Степа, разглядывая мой корявый рисунок самогонного аппарата.

— Железный котёл, герметично закрытый медной крышкой… Так… — бормочет Стёпа — Через крышку идёт трубка-змеевик — тоже разумно. Кстати, куб лучше вмазать в кирпичную печь: снизу огонь — дрова аль уголь — и идёт нагрев. Змеевик пропустить сквозь бочку с холодной водой, для охлаждения и конденсации паров, а конец трубки — в приёмный сосуд… Всё верно. Примерно так делают, когда спирт гонят. Или скипидар. Ну, там размеры и материалы иные, конечно.

— Ну? — нетерпеливо спрашиваю я замолчавшего вдруг товарища.

— Что «ну»? Сделаем, попробуем. Сразу же печь ставить не надо… Ой, что ж так голова болит? — нехотя соглашается неумелый алкоголик, которому, как я понял, пить нельзя.

Уж очень он много историй рассказал про себя, пьяного. Из них счастливой, пожалуй, была всего одна: по пьяному делу развлекся он как-то с актриской столичного театра, причём не в одиночку, а в компании какого-то товарища по учёбе. И то, на мой взгляд, счастье было не в полученной интимной близости, а в том, что он после этого ничего не подцепил.

Ведь презервативы, а точнее, как их здесь называют «футляры», нынче дороги — до рубля штука! Это те, которые делают местные аптекари из кишок овечьих или бычьих, ну или из ткани. Ручная работа! Есть, конечно, и привозные, заморские, с инструкциями и даже картинками, но те ещё дороже. Прямо предмет роскоши.

Слово «кондом» моему информатору не знакомо. А тем более — «презерватив». Понятное дело, что те, кто берут проституток по пятнадцать копеек за час, на футляр и смотреть не станут. Лучше вина докупить на эти деньги. А вот среди военных, да… мнение хорошее бытует об этих изделиях.

Продаются они в основном в аптеках. На прилавке, разумеется, этакая гадость не лежит — продукт, так сказать, узкоспециализированный и деликатного характера. Тем не менее, если знаешь, как и что спросить, — продадут. Обычно под видом средства для гигиены. А ещё, что любопытно — купить их можно у повивальных бабок и почему-то у прачек. Ну, с первыми — всё логично. Люди, что называется, в теме, с опытом и клиентурой. Но вот почему у прачек — этого я пока не понял.

Добившись, наконец, согласия, я прекратил мучить Стёпу, который с облегчением отбыл в свою комнату, и перешёл к следующей жертве — Тимохе.

— Самое простое — на каретном дворе. Десять копеек в сутки, — отрапортовал он, возвращаясь после своих не вполне служебных дел.

Вид у него был довольный и сытый. Во всех смыслах. Видно и женской ласки перепало, и покормили прохиндея.

А толком так ничего и не узнал. Насчёт каретного двора я и сам догадывался. Правда, когда мы жили в гостинице, такая услуга тридцать копеек стоила. Ну да ладно. Я ведь ещё не решил, как надолго останусь в Москве. Надежного управляющего у меня в имении нет, староста — плут и себе на уме, хотя придраться пока не к чему. Тем не менее, ждать коронации Николая, которая, как я слышал, состоится в конце августа, наверное, не буду.

План такой: уехать на карете обратно в имение, там её оставить, потом вернуться на учёбу (не забыть бы только за неё заплатить) на перекладных и тут уже купить пролетку. Ну и коня тоже придётся приобрести. Блин, опять расходы!

Деньги есть, тот же возвращенный долг Анне. Но я уже решил, что отдам их старушке все до копейки, а раскручиваться буду на свои. Что я, чёрт какой, что ли?

И вот вроде всё неплохо продумано… Но встает вопрос: кто присмотрит за домом? В этом смысле удобно было бы оставить Стёпу. Вроде и не бестолков, и воспитан, но после его простодушных рассказов о пьяных подвигах, да имея в виду возможных гостей-гусар — сослуживцев его родственника, уже не очень хочется.

— Нам бы кухарку нанять да служанку какую — а то ты, барин, жизнью наслаждаешься, а я вкалываю! — оказывается, Тимоха уже давно что-то недовольно бормочет, пока я пребываю в раздумьях о будущем.

— Я что, виноват, что ты в крепостного попал? Хочешь — вольную дам, и езжай куда хочешь! — ещё раз великодушно предлагаю я.

— Я узнавал, кухарка рубля полтора нормальная, а служанка… рубль или чуть больше. С проживанием и питанием. Выделить им комнату на втором этаже…

— Там Степа! — мрачно напоминаю я.

— Да знаю, но он тюня, приставать не станет. Наоборот, и за ним пригляд будет, — рассуждает ара, не обращая никакого внимания на слово «вольная».

— Чё, поди уже и кандидатуры есть? — подозрительно смотрю на хитреца.

Чай, не первый день вместе, и такие закидоны товарища по попаданству я просчитываю на раз-два. Не Рентген у меня фамилия, но всё ж…

Ответить он не успел — в комнату ворвался сам Степа, и вид у него был радостный.

— Там наши друзья пришли! Я им адрес сказал. Мой кузен — поручик, и с ним два корнета: Славский и Зинько. С дамами! Я их со второго этажа увидел. Надо бы открыть!

— Не было забот — купила баба порося… — переглянулись мы с Тимохой.

Глава 23

Глава 23

Разумеется, я мог отказаться. Мог бы сказать — мол, не время, не место, гости мне ни к чему, не в расположении сегодня… Но магическое слово «дамы» сработало безотказно. Любопытство взыграло, а здравый смысл, как водится, отступил на задний план.

Признаюсь, излишнего внимания и назойливости со стороны гостей я не ожидал — гусары, отпраздновав коронацию, вскоре уедут, и хлопот мне не доставят. А пока… что ж, полезные знакомства — дело не последнее. Кто знает, вдруг гусары помогут мне влиться в здешнее высшее общество.

— Барон Мишин приглашает в своё имение. Соберутся только свои. Ещё пара гардемаринов будет — земляки мои, на днях мичманами станут. Познакомлю. Будут и дамы… Конкурсы, цыгане, песни. Ты, к слову, пострелять хотел — как раз возможность будет, — уговаривал меня родственник Стёпы, поручик Брагин. Или, как он сам себя просил называть, Вольдемар.

— Стопудов берут тебя как диковинку, — буркнул Тимоха, запрягая карету. — Провинциал, стихоплёт, печатался, да ещё и стихи на военную тему. Заместо циркового медведя развлекать гостей будешь.

Выдвигаемся в моей карете. Нас шестеро: трое военных, две дамы и я. Стёпа с нами ехать отказался, сославшись на неотложную подготовку к завтрашнему заседанию кафедры. Хочет сразу произвести впечатление. Ну и пусть. Мне только лучше — карета остаётся при мне, не надо лихачей нанимать, да и Тимоху на хозяйстве оставлять незачем.

Сказать по правде, кто из них худший сторож — не знаю: тюфяк Стёпа или трусливый… ну, ладно, осторожный Тимоха. Оба, как говорится, не орлы. Может, и впрямь стоит нанять кухарку да служанку?

Шестеро человек в карете легко разместятся. Правда, двум дамам придется немного потесниться с кем-то из нас. Кучер мой, разумеется, тоже при деле — куда ж без него.

— А то я не понял, — отвечаю Тимохе, наблюдая, как одна из барышень — Ольга бросает на меня заинтересованные взгляды. — Ты только заметь: ни Петру Славскому, ни Володе Зинько руки она не подала. А это, между прочим, знак. Свободна, стало быть. Есть шанец.

— Шанец на дуэль угодить? — скривился Тимоха. — Глянь, как твой корнет с пистолями на неё смотрит. Но дело твоё. Только ты, барин, перед дуэлью вольную-то мне подпиши… Я в твои таланты верю слабо.

Пётр — молодой корнет, который обещался мне рассказать про оружие, смотрел на даму и правда восторженно. Да и было на что. Ольга — статная красавица моего роста с настоящей длинной русской косой. Дочь мелкого чиновника, а значит, не дворянка, и для приятного времяпровождения на природе подходит как нельзя лучше. Вторая дама Мари — тоже незнатна, и в теории можно подкатить и к ней, но на мой вкус девица излишне носата. Хотя, гляжу, Ара вроде заглядывается. Ха!

Мой безусый и молодой соперник выглядит как настоящий франт. На нём парадный мундир: короткий доломан с шнуровкой, меховой ментик (то бишь куртка), которая сверкает так, что аж в глазах рябит от пуговиц и шнурков, блестящий кивер с кокардой. Сабля, шпоры — всё как положено. Гляжу и дивлюсь: как ему в плюс двадцать в таком одеянии не жарко?

Я, впрочем, тоже не в лаптях. Надел лучший сюртук из светлого льна, серую рубашку с вышивкой, шейный платок, плотные брюки, мягкие сапоги. Вместо цилиндра — соломенная шляпа, купленная по дороге. Думаю, конкуренцию выдерживаю.

Время к вечеру, но ничего — как раз в разгар попойки приедем. Имение Мишина находится недалеко от Москвы. В будущем, уверен, точно окажется в черте города.

В карете надеялся устроиться между двумя дамами, но не вышло. Те сели напротив друг друга, посередине. Правда, Ольга оказалась рядом со мной и с Петром, и при каждом ухабе её бедро, скрытое под платьем, прижималось ко мне, заставляя Лёшкину кровь бурлить. Пётр, судя по довольной физиономии, тоже был не против таких волнующих касаний, и дуэлью мне пока не грозит.

«Да что я слушаю крепостного?», — мелькает мысль, но я её отгоняю. Тем не менее, веду себя с Олей сдержанно, без панибратства и пылких комплиментов, в коих, например, Петька большой мастер.

Впрочем, его комплименты явно заучены и выпаливаются моментально. Будто зазубрил, что надо говорить на экзамене и, пока не забыл, быстро сообщает это экзаменатору.

Моя некоторая сдержанность — та самая, о которой Пушкин либо уже написал, либо вот-вот напишет: «Чем меньше женщину мы любим…» — как ни странно, оборачивается мне на пользу. И вот уже Ольга улыбается и заводит со мной беседу. А затем и вовсе переходит на французский, наверное, желая продемонстрировать своё неплохое образование — и, надо признать, делает это весьма недурно.

— А вы, Алексей, имеете ли даму сердца? — мурлычет она, склоняясь ближе.

— А вот у нас на учениях… — безуспешно пытается перетянуть одеяло внимания барышни на себя Петя.

Напротив нас два Владимира развлекают носатую девицу, и их смех иногда заглушает и придаёт интимности нашей с Ольгой беседе.

— Имею, — отвечаю сухо. — И даже намерен просить руки. Но союз наш вряд ли возможен — я не богат и не знатен.

Слышен облегченный вздох Пётра. Ольга это замечает, но, лишь ласково улыбнувшись корнету, наклоняется ко мне ещё ближе и продолжает свои расспросы. Я ей, видно, по душе: дворянин, без строгих родителей, с доходом — пусть и не сказочным. Развести мальчика на подарки хочет? Хотя барышни бывают разными. Некоторые умеют не только принимать комплименты, но и одаривать — вниманием, беседой… а там, глядишь, и чем-то большим.

— Эй, мерзавец! Не дрова везёшь! — кричит поручик сквозь перегородку Тимохе. — Притормози у поворота, нам надо.

Карета останавливается. Господа и дамы нуждаются, так сказать, в коротком отдыхе. Хотя путь недалёк, но в дороге, как известно, всякое случается. Чую, дамам, с их пышными юбками, придётся непросто.

— Сила Сандунов с супругой Елизаветой ещё лет пятнадцать назад открыли свои бани, — между тем рассказывает мне добродушный Владимир Зинько, сосед по лавке и собеседник носатой Мари. — Сам бываю. За полтинник — пар так дадут, что потом три дня кости ломить будет. Самовар поднесут, спину помнут…

Сила — это имя такое, а не физическая величина. Слушаю с интересом. Я вот голову ломал — удобно ли будет человеку моего статуса в эти бани наведаться или нет? Оказывается, и офицеры туда захаживают и наш брат литератор не брезгует.

— Трогай! — кричу Тимохе, когда все опять уселись по своим местам.

— Сейчас налево за лесом и вниз, вниз, — показывает дорогу таксисту другой Владимир — родственник Семы.

Усадьба не возникла внезапно, как чёртик из табакерки — она стала видна ещё издалека. На пригорке, среди колосящейся ржи, возвышался не дом, а — настоящий дворец! Я, высунувшись в окно, разглядывал постройку с живым интересом.

Каменное здание в два этажа раскинулось своими крыльями не меньше, чем на сорок метров. Впереди — парк с ровными аллеями и подстриженными кустами, и мы, наконец, въезжаем на вымощенную камнем площадь перед усадьбой. Навстречу доносится шум: звуки оркестровых инструментов, чьи-то выкрики — явно женские, и даже отдалённые хлопки — то ли петарды, то ли оружейные залпы. Кажется, у меня и впрямь будет возможность пострелять из пистолетов.

Карета выкатилась к фонтану с античной скульптурой. Кто автор этого шедевра — история умалчивает, но зверь в центре подозрительно смахивал на тигрокрыса с греческим профилем, из пасти которого вяло била струйка воды. У подножия этой странной композиции мы и остановились.

Первым из кареты выскочил поручик Брагин — и тут же оказался в медвежьих объятиях чрезвычайно грузного господина в кружевном кафтане и с пёстрым платком на шее. На голове у него красовалась весьма вычурная шляпа. Чисто клоун, имхо. Судя по всему, это и был наш хлебосольный хозяин — барон Мишин собственной персоной.

Знакомимся. На площади перед дворцом настоящий пир: стоят столики, покрытые белоснежными скатертями, туда-сюда снуют нарядные официанты и официантки. Гостей собралось человек двадцать. Почти все, ну кроме пяти дам, — в военной форме и большая часть из них — уже надрались. Судя по всему, компания неполная — кто-то, вероятно, пребывает в доме или за ним, возможно, на стрельбище, откуда, и доносятся хлопки.

Нам наливают штрафную. Тимоху сразу же увели свои — слуги из числа крепостных Мишина.

Сам барон, как вскоре выяснилось, отличался крутым норовом и, по-видимому, не считал нужным обременять себя излишней учтивостью. Только что, к примеру, он с демонстративным раздражением ударил подносившую напитки девицу — ту, что наряжена была в костюм а-ля французский паж.

Обслуга, вся поголовно из его же дворовых, на это не отреагировала никак. Видно, привычные. Вообще все приказы барона, даже откровенно нелепые — вроде как «встать на четвереньки и поквакать», — исполнялись немедля. Гостей это, похоже, забавляло: ржали все. И только внутри меня, вернее, в той части души, что принадлежит Герману Карловичу, росло чувство неловкости и какого-то глубокого неприятия всей этой забавы.

— При Бородине ранен был: в бедро и голень. Полк пришлось оставить — поступил на службу в управу. Теперь вот — департамент за мной, — с самодовольной миной поведал Мишин гостям, которые, судя по их лицам, слышали эту историю уже не в первый раз.

Он действительно прихрамывал. Может, и правда геройствовал когда-то.

Огляделся вокруг. Веселье присутствовало, но какое-то странное, напряжённое. Дудочники выводили что-то уныло-протяжное, а две девочки, лет этак двенадцати на вид, изображали живых скульптур — «ангелочков», стоя на камне. В стороне стояла ещё одна молодая особа — казалось, она вот-вот запоёт.

— Что, понравились мои ангелочки? — хохотнул хозяин. — У помещицы Смоляниновой подсмотрел. Она римским стилем увлекается… Думаю, скоро придам той сцене недостающее звено — так сказать, финальный штрих вставлю. Пока жду… Сами понимаете: ожидание, оно иногда приятнее самого события, — добавил он с пьяной улыбкой, отчего-то решив, что сказал нечто остроумное.

Истолковать его слова как-либо иначе, кроме как в откровенно пошлом смысле, было решительно невозможно. Волна отвращения прокатилась по всему моему нутру.

— Простите, вам ваш «финальный штрих» случаем не оторвало на войне? Говорят, при ранениях всякое случается, — вырвалось у меня против воли.

Шум на мгновение стих. Все обернулись на нас.

«Что, дуэль? Да порву этого хромоногого педофила», — пронеслась в голове лихая мысль.

Но барон вдруг расхохотался:

— Ха-ха! А ты, братец, с юмором. А боялся, что привезут мне в гости не пойми кого.

И весело хлопнул меня по плечу. Видимо мою дерзость он воспринял как скабрезную шутку.

Люди вокруг тоже стали смотреть в мою сторону с интересом. До этого меня тут почти не замечали: ни знатен, ни в чине, одет скромно. Разве что на своей карете прибыл… Но такой себе экипаж — хреновенький.

Иду к «ангелочкам» — несу им кувшин с квасом. Жарко бедным стоять, наверное, изображая скульптуры.

— Благодарствую, барин! Покурить бы ещё… — напившись, одна из «девочек» ответила мне басом.

Остолбенело рассматриваю малышек. Накрашены, напудрены, и лет им… не двенадцать точно. Тридцати может и нет, но не дети это! Просто рост такой. Карлицы! Вот как… С расстояния попутал — вот тебе и «ангелочки».

Что ж, извращённые вкусы у барона, быть может, и остались, но уж по крайней мере — не столь отвратительные, как мне показалось поначалу, и Венедикт Олегович стал мне даже симипатичен хлебосольством!

Я кашлянул, огляделся — внимание гостей всё ещё было приковано ко мне. Не теряя удобного момента, я громко произнес:

— Господа! В честь нашего гостеприимного и, безусловно, храброго хозяина, барона Мишина, позвольте прочесть стих!

Глава 24

Едва я дочитал «Бородино», как барон Мишин расплакался. Что и говорить — велика сила поэтического слова. Хотя, будем справедливы: и вина он к этому часу принял порядочно.

Ну, коли зашло — читаю на бис. Гости аплодируют, одобряют, наливают — и, судя по лицам, всё это вполне искренне. Приятно.

Но по прошествии некоторого времени внимание ко мне рассеялось. Эти люди давно знают друг друга, и связаны дружбой, службой, да и общими воспоминаниями. А я — новый, чужой, пусть и интересный на первый взгляд, но всё же…

А мне, признаться, того и надо. Пока гости увлеченно беседовали между собой — кто о службе, кто о лошадях, кто о недавней дуэли на пистолетах, — я спокойно, не торопясь, осмотрел издалека всю женскую часть благородного общества. Взгляд невольно задержался на хорошеньких служанках, затем скользнул в сторону «ангелочков» — карлиц, наряженных как статуи. Почувствовав лёгкое смущение от собственных мыслей, я кашлянул и решительно отвернулся.

Что ж, раз уж звали — пора бы и пострелять. В конце концов, на это я и рассчитывал. Легонько подтолкнул корнета Петра, который как раз оживлённо щебетал с Ольгой. Тот нехотя отвлёкся, бросил на меня недовольный взгляд, и мы, наконец, направились за дом — туда, где, по словам хозяина, было оборудовано стрельбище.

Надо отдать должное барону — к вопросу безопасности он подошёл ответственно. Кирпичная стена возвышалась не только за мишенями, но и позади стрелков, надёжно заслоняя усадьбу от возможных пьяных промахов. Видимо, прецеденты уже были.

На площадке установлены несколько столиков — с нехитрой закуской и бутылками вина. Присутствующие офицеры изредка подходят к рубежу и стреляют, но куда охотнее ведут разговоры: весёлые, местами громкие, а иногда, наоборот, полушепотом, когда дело касается дам.

Людей здесь от силы с десяток, причём двое — несомненно, из дворовых. Бродит и одна из местных красоток, исполняя роль официантки. Видно, стараются подать её как прелестницу, но лицо у девушки, скажем так, больше выразительное, нежели привлекательное. Впрочем, она внимательна, обходительна, да и к столам подходит регулярно: то поднесёт графин, то поправит приборы.

На отдельном, покрытом тёмным сукном столе были разложены всевозможные образцы оружия: пистоли, винтовки, кремнёвые и капсюльные — судя по всему, всё из баронской коллекции. Подойти к ним хотелось сразу.

Наше появление не осталось незамеченным: меня представили окружающим. Я поклонился, осмотрелся… и вдруг — оп-па!

— А что это за пушка⁈ — удивлённо воскликнул, указывая на стоящее у края площадки орудие весьма внушительных размеров. На взгляд — не меньше пары лошадей потребуется, чтобы такую штуковину с места сдвинуть.

— Это «единорог». Четверть пуда. Увы, нынче не стреляет, — ко мне подскочил местный распорядитель Мишина — отставной… да хрен пойми какого звания военный.

— Верно, не стреляет, — степенно кивнул барон. — Семёну Кузьмичу можно верить. Всё-таки старший фейерверкер, совсем недавно вышел в отставку.

Во как! Фейерверкер! Слово мне ничего не говорит. Пиротехник, что ли?

Ну да ладно… Всё равно стрелять из такой махины, пожалуй, небезопасно. А ну как ствол разорвёт? Я читал о подобных случаях… Хотя, может, это было в более древние времена? Жаль, познания мои в военном деле, прямо скажем, обрывочны. Никогда не был любителем исторических домыслов и военной фантастики, а теперь вот жалею: Тимоха иной раз и то больше по части оружия знает.

Он, кстати, как раз подошёл ко мне, пока я пировал в компании дворян.

— Есть идея, — сообщил он таинственным тоном. Прокладки женские можно изобрести! Тут, прикинь, их нету! Попрёт такой товар, зуб даю, — горячо шептал он мне на ухо.

— С чего такая мысль? — немного не понял я неожиданного озарения товарища.

— Да был тут с одной… — начал он многозначительно, но тут же махнул рукой. — В общем, не суть. Главное — идея.

— Прокладки — дело нехитрое, их может любой делать: лён, вата да ткань. Но есть одна проблема… Э-э-э… Что тут трусов не носят, ты в курсе? Как они будут держаться по твоему?

— А! Ну да! — расстроенно протянул Тимоха. — Ни у одной, между прочим, не обнаружил! Что же… тогда придётся начать с другого — с трусов. Изобретём сначала их. И тогда уже…

И конюх ушёл, наверное, дальше заниматься модными, научными и коммерческими изысканиями.

Мерзавец какой! Оказывается, он ходит и проверяет, понимаешь ли… И, по его сведениям, ни одна не носит. Вот уж действительно — не жизнь, а малина: кругом крепостные, служанки, да и мещанки, не отягощённые строгими нравами.

Вспомнилось, что была и у меня тут одна дама — не как прочие. Речь о той самой милфе Ирине — статной и страстной вдове. Женщина она с опытом, достоинствами… и, как впоследствии выяснилось, с нижним бельём в виде изящных кружевных панталончиков. Надо бы навестить вдову. По-дружески, разумеется.

…Интересно, всё-таки. Я ведь поначалу всерьёз думал, что в прошлом организовать бизнес — раз плюнуть. Ну, хотя бы светильники делать, газету издавать, или там… прокладки с трусами — идеи-то есть.

Но не всё так просто. То одного нет, то другое ещё не открыли. Технологий — кот наплакал, материалы — днём с огнём, логистика… вообще молчу. Да и народ, скажем прямо, не всегда тебя понимает. Не то чтобы тупы — просто в другом укладе живут.

А ведь я, между прочим, человек образованный. Тимоха — и тот любого местного сделает по части знаний. Но поди ж ты — сдвинуть дело с мёртвой точки всё равно не так-то просто. Как говорится, условия — не те.

С такими невеселыми мыслями иду на стрельбище.

— Что же вам посоветовать, из того, что попроще… Вот, есть совсем свежая модель — казачий пистолет. Подержите, — предложил Пётр, протягивая оружие с видом знатока.

В руку мне лёг вполне обыденный экземпляр: длинная деревянная ложа, без затей и украшений, латунная гарда и массивный затыльник. Весит не больше полутора килограммов, длина — сантиметров сорок, из которых ствол занимает добрую половину. Выглядит строго и незатейливо… даже, пожалуй, бедновато? На миг закралась мысль: а не издевается ли Петя, решив подколоть меня простецким оружием?

Но нет — морда у него серьёзная, взгляд доброжелательный, без тени насмешки. Значит, действительно считает, что мне подойдёт.

— Замок кремнёвый, кремни — сменные, на несколько десятков выстрелов хватит. Вот сюда насыпаем порох… — Пётр ловко зарядил пистолет, прицелился и с грохотом пальнул по мишеням.

Я сам не заметил, как увлёкся: сперва — выбором, потом и стрельбой. Пробовал всё понемногу: и отечественные образцы, и заморские. В итоге остановился на простом, но надёжном солдатском пистолете — модели ещё девятого года. Старый служака, проверенный.

Устройство у него предельно понятное: один ствол, кремнёвый замок и деревянная ложа с минимумом латунного прибора. Никаких прицельных ухищрений, регулировок и иных затей. Всё просто: взвёл курок, насыпал порох на полку, спустил спусковой крючок — и вот тебе выстрел.

Замок, как объяснили, тульской работы — считается надёжным. Спуск у него — не чересчур чувствительный, без излишней резкости. Курок двухпозиционный: полувзвод и боевой — для безопасного обращения, что мне, как новичку, особенно кстати. Рукоять — массивная, ухватистая, удобно ложится в ладонь. Слово «эргономика» тут, пожалуй, никто бы не понял, но я мысленно отметил: оружие продумано военными — просто, грубовато, но с умом.

Немаловажно и то, что пистолет этот вполне функционален. Калибр у него солидный: стреляет тяжёлой круглой пулей весом около семи граммов. На близкой дистанции — десять, максимум пятнадцать шагов — такой заряд обладает внушительной останавливающей силой. А для целей самообороны, когда первые секунды нападения — решающие, мощный убойный выстрел важнее, чем дальность или скорострельность.

Что же окончательно убедило меня в правильности выбора? Пожалуй, именно вес. Да, пистолет тяжеловат, не спорю — около полутора килограмм, если на глаз. При стрельбе чувствуется и разброс, и ощутимая отдача: всё-таки ствол гладкий, а калибр солидный. Но вот в чём парадокс — именно значительная масса оружия смягчает подброс: вес гасит часть импульса, не даёт руке вздёрнуться вверх. А для неопытного стрелка — это вовсе не мелочь. Из тяжёлого пистолета выстрел получается надёжнее: руку не откидывает, оружие не норовит выскользнуть, и сам момент выстрела легче контролировать.

В общем, для Лешки — то, что доктор прописал. Ну, или хотя бы то, что не противопоказано.

Да и стоит он недорого. Покупка обойдётся в восемь, максимум десять рубликов — серебром, разумеется. Считаю, весьма разумная инвестиция в личную безопасность… да и в репутацию тоже: уметь владеть пистолетом нынче не только модно, но и полезно. Господа офицеры выбор мой тоже одобрили и даже похвалили, что не стал понтоваться и покупать «француза», а решил в пользу нашего оружия.

И тут я заметил знакомую мне из будущего вещь! Да я даже название этого оружия знаю. Довелось видеть такой, ну, почти такой, лет на сто старше, но это — точно он. Знаменитый пистолет из которого убили американского президента Линкольна — «Дерринджер»! Вот уж не думал, что их мало того что изобрели, так уже и привезли в Россию.

Небольшой карманный пистолетик, сантиметров пятнадцать, курок сбоку сзади, механизм с задней стороны. Да, он требовал перезарядки после каждого выстрела, но сыпать порох на полку не надо. Вставил в дуло бумажный патрон, надел капсуль, взвёл курок и стреляй.

— Баловство это, господин поэт, — внезапно услышал я знакомый голос Мишина. — Человека из такого не убить.

— Э… из-за океана? — промямлил я, застигнутый врасплох внезапным появлением барона.

— Полагаю, господин Линкольн бы с вами поспорил, — невольно вырвалось у меня.

— Твой знакомец Линкольн, выходит, болван редкостный в военном деле, — усмехнулся барон. — А эта игрушка — подарок моего племянника, он при посольстве служит. А ему достался от американского посла, Генри Миддлтона… Я, конечно, попробовал эту штуку в деле — и что? Не то. Нет в этом оружии ни русской души, ни размаха. Всё как-то у них: мелко, аккуратно… и скучно.

— Да из плевательницы урон весомее будет! — раздалось замечание одного из офицеров, и публика дружно засмеялась.

— Продайте, господин барон! — загорелся я.

— Тю, да на что тебе эта безделица? — хмыкнул Мишин. — Впрочем… сегодня ты мне душу разбередил, так что — дарю! Но учти: патронов к ней — с гулькин нос. Вон они все и лежат.

Я бегло пересчитал взглядом — десятка два, не больше. Да и ладно. Мне ж не для войны, а для самозащиты. Хотя Тимоха ратует за обрез, и я уже решил, что два нужно пистоля брать. Обрез? Ну пусть будет и он — дома лежит, например.

— Вечером включается огонь «из трубы», ничего зажигать не надо — чудо техники! — слышу возбужденный голос барона.

Мишин тем временем взахлеб рассказывает про уличное освещение в американских городах в виде газовых светильников. Племянник его, ни много ни мало, — министерский чин при американском посольстве.

— А ещё — теперь у нас с Америкой той и граница есть. Морская пока. Два года как подписали. Только вот не помню точно по какой широте отсекли. Но весь север — наш. Они это признали, — делился новостями барон, как бы между прочим, но с видимой гордостью.

А ведь он и впрямь много чего знает, пусть и с чужих слов. Уж точно не просто похотливый алкаш, каким мне показался вначале. Гляди-ка, и побеседовать можно.

Про этот самый договор, признаться, я и в будущем не знал. Хм… хотя, на кой-мне эти знания? Я даже президента их теперешнего не знаю.

— А президентом у них сейчас — Джон Адамс. И отец его, кстати, тоже был президентом, — вселенная уловила мой запрос и тут же устами Венедикта Олеговича дала ответ.

Внезапно пришла мысль, что неплохо было бы отдариться. Но сколько такой пистолетик может стоить? Точно не дороже нашего, отечественного — тут и металла меньше и конструкция простенькая. Надо подумать.

Свечерело. Гости постепенно стекались в парадный зал барона. Половина, конечно, уже разъехалась, но Ольга, к счастью, осталась и, судя по всему, была вполне расположена к общению. И если учесть, что её ревнивый ухажёр, буквально вцепившийся в девушку, уже вовсю клюёт носом — грех не воспользоваться моментом.

В зале были накрыты столы. Гости, рассевшись вдоль стен на диванах, чинно беседовали. Кстати, у хозяина имения оказался весьма приличный личный санузел — неподалёку от кабинета. Меня туда провели слуги по его личному распоряжению. Честь немалая, учитывая, что прочие офицерики бегали либо в общую туалетную комнату, либо… на улицу, где, как оказалось, тоже имелось соответствующее место. У дам тоже своя отдельная комнатка попудрить носик была.

Вообще внутри дворец выглядел скромнее, чем снаружи. Ни тебе позолоты, ни вычурной лепнины — всё добротно, но без излишеств. Хотя… сколько, например, может стоить вон та портьера? Я что, знаю? Ткань плотная, тяжёлая и наверняка очень дорогая.

Меня уже уговорили остаться на ночь. Я даже осмотрел свою спальню в левом крыле дворца: небольшая, но кровать есть, и свечи, по обещанию, слуги зажгут.

Будет ли мне какая одалиска на ночь? Местных брать не хочу — мало ли что. Именно поэтому я, собственно, и с Ольгой особо не заигрываю. Пока, во всяком случае. У меня ведь нет ещё тех самых заветных футляров.

А она видя, что полусонный Петя сник, пробирается ко мне и шепчет на французском:

— А вы можете мне почитать что-нибудь из своего нового? Я была бы очень признательна…

Сказано это было с весьма прозрачным намеком. Ну, блин, запугали меня рассказами. Может, рискнуть?

— Почту за честь… Вот только удобно ли будет покинуть гостей? — решился я.

— Да вон, смотрите, слуги уже растаскивают их по комнатам.

Она кивнула на двух мощных и молчаливых местных крепостных, потащивших мертвецки пьяного корнета Славского на место его ночевки.

Оглядел зал. Остались два морячка, четыре офицера и три дамы, среди них — носатая подруга Ольги. Да и плевать, что подумают. Я решительно поднялся, галантно подал Ольге руку, как будто для танца — всё-таки вяленький скрипач что-то ещё пиликал — и, сделав пару кругов по паркету, ловко свернул с ней к лестнице.

К делу приступил сразу, тем более, я обнаружил при свете свечей пять футляров в шикарной коробке из дерева. Не иначе слуги подсуетились по приказу хозяина.

Чёрт, бурлящие гормоны — вещь, конечно, восхитительная, но именно из-за них Ольга осталась… без романса. Ведь я рассчитывал на то, что всё сведётся к стихам, и уже готовился продекламировать ей «Гадалку» из «Водевиля»:

Ну что сказать, ну что сказать —

Устроены так люди…

Желают знать, желают знать,

Желают знать — что будет…

Но — увы, или, быть может, наоборот, к счастью, Ольга этих строк так и не услышала.

Глава 25

Мне и самому было не до песенок. Пять футляров для Ольги оказались явным перебором — после четвёртого она сдалась и, смеясь, потребовала пощады. Правда, девица не удержалась от маленькой шпильки в мой адрес, заметив с лукавой улыбкой, что её больше влекут военные — они, дескать, мужественнее.

— Зато, позвольте заметить, и вина они потребляют куда как больше, — ответил я в тон, имея в виду её поклонника, который уже давно дрых безо всякого намёка на мужественность.

Утром стали просыпаться гости, и разумеется, далеко не рано — это вам не крестьяне, у которых нынче самая горячая пора. Оставив даму отдыхать в своих покоях, я спустился вниз и тут же был перехвачен Тимохой.

— Чё скажу… новость есть, — шепнул он с заговорщицким видом. — Пётр, этот корнетишко, зол на тебя. Кто-то донёс, что ты, мол, его даму сердца… того…

— Даму сердца, говоришь? — усмехнулся я, вдыхая божественные ароматы утренней трапезы, что витали в воздухе.

Из-за утреннего дождичка завтрак накрыли не на улице, а в той самой зале, где вчера гремело пиршество. Теперь же всё выглядело так, словно и не бывало ночной неразберихи: столы блистали чистыми скатертями, блюда манили запахами, а пол сверкал. Всё это стараниями бесплатной, но усердной рабочей силы барона.

— И чего ж «того»? Телегой переехал? Не было у нас с Ольгой ничего и быть не могло. Она сама призналась, что я для неё слишком «немужствен». Её, мол, больше военные привлекают.

Говорил я это нарочито громко, не столько Тимохе, сколько Славскому, который, как оказалось, незаметно подкрадывался ко мне сзади.

Увидел я это в оконном отражении. И заметьте — ни слова ведь не соврал: именно это Ольга мне и говорила!

— Ах, Алексей, камень с плеч, — проскрипел за спиной корнет, голосом явно пересохшим после вчерашних возлияний. — А то я уж и не знал, как быть: то ли на дуэль вас вызывать, то ли смолчать… Ведь хозяину вы, похоже, по сердцу пришлись. Но всё же… говорили мне, что вы её увели наверх…

— А⁈ Кто это у нас тут? — обернувшись, изобразил удивление я. — Да ведь на вас, мой друг, Ольга сама и обижена — пить вы, братец, не умеете. Уж не знаю, как станете вину перед барышней заглаживать!

— Да это я так, с горя… — признался корнет, понурив плечи. — Жениться хочу, да маменька у меня… очень строга.

— Ольга — чудо как хороша, да и приданое за ней дают отнюдь недурное, — заметил я как бы между прочим. — Слышал, батюшка её обещал полторы тысячи серебром.

Ольга, признаться, сама мне этим похвасталась ночью. Ведь интерес её ко мне — вовсе не меркантильный, а самый обычный, женский.

Тимоха, разумеется, понял мою хитрость и, одобрительно сверкнув улыбкой, тут же исчез. Чем он там, шельма, занимается? А ведь вечером сапоги барину снять было некому!

Узкие они, проклятые, — такова нынче мода. Еле стянул. И то не сразу… После первого футляра Ольга сама настояла, а раньше, видимо, и ей было не до того.

А вот эти женские юбки… вернее, их пышность и бесчисленные слои — вот уж настоящая пытка! Но ничего. Трудности юношей, как известно, закаляют. Хе-хе.

Окинул зал взглядом. Некоторые из проснувшихся, человек семь, если не ошибся в счёте, уже вновь приложились к чаркам. Видно, придерживаются принципа: выпил с утра — весь день свободен. Я же решил дождаться хозяина: проститься по‑человечески, поблагодарить за гостеприимство — и домой. И так на душе тревожно: а ну как Сёма с печкой чего натворил? Совсем ведь неопытный.

В ожидании брожу по залам: заглянул в соседнее крыло, потом и на кухню. Прислуга встречает меня взглядами недовольными, но не мешает знакомиться, так сказать, с их бытом.

Вернувшись в залу, застал мою нынешнюю пассию — и, быть может, будущую супругу корнета Славского — в весьма занятном времяпрепровождении. Ольга с явным удовольствием перечисляла окружавшим её гостям всё, что даёт за ней отец. Начало я пропустил, но конец монолога уловил:

— Часть дома: три комнаты, да вход отдельный. Садик общий — на две семьи. В комнатах приличествующие мебелЯ: кровать, сундуки, зеркало, комод, стол, несколько стульев. Сервиз фаянсовый из Гжеля — на двенадцать персон, меховая шубка…

Я только крякнул про себя. Неплохой, надо признать, набор.

— Барин, ты присмотрись, присмотрись, — раздался за спиной шёпот Тимохи.

Подкалывает, шельмец. А может, и нет: приданое, в самом деле, весьма и весьма достойное.

Судя по всему, так считал не только я: к хвастливым речам Ольги прислушивалась ещё парочка гусаров — явно прикидывали свои шансы. Выходит, конкурентов у Петра может прибавиться и без моего участия.

Тем более, что Ольга — единственная дочь, а батюшка её, по слухам, серьёзно болен. Настолько, что вынужден был оставить службу. Где, к слову, наверняка успел нахапать взяток на всё это богатство.

— Сам разберусь. Ступай, запрягай карету, — недовольно буркнул я.

— Да она уж давно готова. Ехать надо, а то этот малохольный Евстигней доверия мне не внушает: печку сам ни разу не топил, белоручка! — в унисон моим мыслям ответил Тимоха. — А вон и барон глаза продрал, — добавил он, кивая в сторону.

— Тише ты, услышит, — одёрнул я. — Хлебосольный дядя, всё же. Заезжать к нему иногда надобно. Пистолет, вон, подарил…

— Да что тот пистолет! — фыркнул Тимоха. — Баят, такие в Штатах всего за четыре бакса продают.

— И сколько ж нынче бакс стоит? — интересуюсь я.

— А шут его знает! — пожал плечами Тимоха. — Но, говорят, серебра в нём раза в полтора больше, чем в нашем рубле. Вот и считай, сколько тебе отвалили. Не так уж и много… На вчерашний фейерверк он, между прочим, три с половиной сотни угрохал. А еда и прочее? Нет, богат он! Но — самодур. Сегодня любит, завтра наоборот. И не знаешь, что хуже.

— Вон идёт к нам, — добавил конюх шёпотом. — Сейчас станет уговаривать остаться.

— Фейерверк ещё вчера был? А я‑то гадал, что это завывает на улице, — удивился я.

— Ага, запускали уже ночью, — подтвердил Тимоха. — Почти все спали, но барон, человек серьёзный: уж если решил устроить зрелище — непременно устроит.

— Нет, и не просите, любезный Венедикт Олегович, — вежливо, но твёрдо отказался я, когда Мишин, как и ожидалось, попытался уговорить меня остаться ещё на денёк-другой.

Будь в этом теле прежний Лешёнька, он, возможно, и поддался бы уговорам. Но нынешний я сумел выкрутиться: нашёл с пяток уважительных отговорок и уехал, не испортив отношений. Всё-таки не впервой мне вести переговоры — кое-какие навыки с прежней жизни сохранились.

— Куда ж ты так гонишь? — кричу я кучеру, приоткрыв окошко.

— Да встреча у меня нынче… с одним типом из Армении, — невозмутимо отвечает Тимоха.

— Или, может, с одной? — подкалываю я, дивясь наглости своего крепостного.

— Не, барин, для тебя же хлопочу… Дай двенадцать рублей — куплю специй хороших!

— Серебром не дам, — отзываюсь я. — А червонец ассигнациями, пожалуй, возьми. Где лежит, знаешь.

Деньги, и свои, и чужие, я при себе не держу. Сделали мы с Тимохой тайничок — не в доме, а на улице. Мало ли что: сгорит, к примеру, домик, а деньги целёхонькими останутся.

К счастью, подъехав на Никольскую, никаких следов пожара я не увидел. И то радость. Ворота оказались закрыты — тоже к лучшему; и калитка на засове, так что пришлось постучать. Дома, значит, Сёма — точно.

— А… это вы уже вернулись, — выглянул он, несколько удивлённый. — Быстро. Что, барону не по нраву пришлись?

— Да нет, всё отлично. Наоборот, вон, даже подарком одарил, — ответил я, с гордостью продемонстрировав «американца».

— Странно, что так рано уехали, — протянул Сёма. — Он ведь гостей любит окружать заботой. Не всех, разумеется, да и долго не балует. Но Петька рассказывал, в прошлом годе засиделся у него аж на десять дён.

— У нас что, гости? — насторожился я, уловив в доме голоса.

— Да, парочка из гусар, — ответил Сёма. — Ты их ведь видел давеча…

— Бухаете? — спросил я скорее риторически, ибо запах сивухи и пьяный гомон говорили сами за себя.

В комнате и впрямь оказались знакомый корнет, ещё один поручик, которого я прежде не встречал, и намалёванная бабища пышных форм — по виду, вероятнее всего, проститутка.

Чёрт возьми… и как их теперь выставить, чтобы без скандала и обид?

— О! А вот и Алексеич! Лёш, давай к нам! Машка, подвинься, — гаркнул корнет, имя которого я, признаться, уже и забыл за ненадобностью. Но мне его тут же напомнили.

— Миша, представь меня! — потребовал поручик, шумно усаживаясь.

Пьяное лицо защитника отечества сияло довольством и радушием. Пьют гости своё, а закуска — наша, из дома, в том числе зелень с огорода. Поди уже все грядки потоптали. На столе мутный бутыль — по виду литра в четыре, скрывающий жалкие остатки на донышке.

Геннадий Марьин, так зовут поручика банкует: из дома ему пришло содержание. Видимо небольшое, раз хватило на выпивку только, да и то самую дешёвую.

— Я только что от барона Мишина, так что сыт до отвала, господа. Но за победы русского оружия — разумеется, с вами выпью!.. — пообещал я гостям. — Тимоха! — ору я во двор и пожав плечами выхожу и домика, будто бы в поисках слуги.

Чего его искать? Тимоха, как раз, собирался лошадей распрягать.

— Стой! — окликнул я. — Сейчас поедешь господ офицеров катать. И смотри — обратно не привози!

— На кой? — буркнул он. — Я ж говорил: дела у меня. Давай через часик, а? Или найди кого за кучера, а я без кареты сбегаю.

— Чёрт с тобой, давай уж, — вздохнул я. — Дела у него… деловой больно. Тебе-то что, а мне теперь с ними бухать. Хрен знает, что ещё они там пьют… — ворчал я, возвращаясь в дом.

— Да Мишин этот — мерзавец и подлец! — горячо говорил поручик Марьин. — Так бы и вызвал его на дуэль, но нельзя! Болен, каналья: руки дрожат, нерв какой-то повреждён, — сетовал офицер. — Да и общество не поймет — многих он купил!.. Черт с ним, давайте ещё споём!

Шел уже третий час бухалова. Хорошо ещё, что градус напитка оказался невысок. Я предусмотрительно взял непрозрачную кружку и лишь делал вид, будто пью, едва пригубляя. Ха! Остальные, даже Сема пили, и много, но пока ещё держались на ногах. Больше всех пила проститутка, как я правильно угадал род занятий Машки. Ну ей не привыкать, она всем довольна: и тем что взяли на сутки, и тем что бухает с благородными, и думаю тем, что её периодически юзают все трое гостей. Водят наверх поодиночке. Причем без футляров — идиоты бесстрашные.

Я, кстати, очень благодарил Мишина за полезный подгон — надеялся, может ещё в подарок даст таких. А тут, гляди‑ка, эти без всякой защиты превратили мой дом в настоящий притон! И где же этот долбаный Тимоха⁈

— Слышите…. Кто-то орёт? Дитя! — вдруг сказал мой жилец и, пошатываясь, вышел во двор.

— Вот малец записку принёс. Рубль требовал, — растерянно сообщил Сёма, протягивая мне скомканную бумажонку.

Читаю. Там карандашом написано немного, но достаточно, чтобы я встревожился.

«Попал в разборный дом при белгородском участке. Разрешительный в карете лежит».

Тьфу ты! Белгородский участок я ещё отыщу… А вот что такое «разборный дом» — понятия не имею. Зато появился весомый повод свалить. Только как бы с собой этих офицеров прихватить?

— Господа, бестолковый мой слуга отправился по моему поручению в город, да паспорт забыл. Теперь придётся наведаться в разборный дом, — объявил я, стараясь придать голосу деловитую серьёзность.

Вышел во двор к карете — и точно: разрешительный лист, выписанный мною для Тимохи на целый год, лежал в его тайном «бардачке» под сиденьем. Лопух! А ведь нынче порядок строг: без документа никуда — беглых много, а бродяг полиция не жалует.

— Лёша, мы с тобой! — покачиваясь, с энтузиазмом, заявил Миша.

За ним, также нетвёрдой походкой, плёлся Гена. Общим решением Машку оставили под присмотром Сёмы, который, похоже, остался доволен таким раскладом.

Поймали пролётку и вскоре, благо лихач дорогу к участку знал, да и сам, похоже, там не раз сиживал, подъехали к невзрачному домику с небольшим двориком.

— Рупь берёт урядник со шрамом, — донёслось нам в спину от извозчика.

Ну, это он, пожалуй, сказал потому, что я лишку на чай дал. Но совет пригодится… Хотя за что платить-то? Паспорт Тимохин покажу — и отпустить обязаны. Моя же собственность!

Здание участка хоть и небольшое, но имелись отделения и мужское, и женское. Я уж собрался обратиться к писарю, что сидел за конторкой, как вдруг меня окликнул… женский голос!

Что за чудо? У меня здесь знакомые не только среди мужчин?

Камера для женщин, ближайшая к входу, казалась мрачной и тесной. Узенькое решётчатое оконце едва пропускало свет. Вгляделся: обстановка убогая — голые нары, на них пяток баб. Сначала показалось, что никого из них не знаю. Ан нет… знаю одну!

Глава 26

Бывшая арендаторша дома! Вернее, её дочь — Авдотья! Она‑то как тут оказалась?

— Алексей Алексеевич… — (надо же, отчество моё помнит!) — не дайте пропасть зазря! Сообщите купцу Левину, что я здесь. По ложному обвинению задержали!

— А ну молчать! — рявкнул писарь.

— А ну молчать! — рявкнул я на писаря. — Что она сделала?

— Да ведать не ведаю, сударь. Разбору ещё не было. Как вернётся Иван Иванович, наш начальник, даст команду — выясним. А покуда… привезли вчера из гадального дома, — недобро глянул на меня невеликий ростом и немолодой мужичок.

Кроме него в помещении был лишь охранник, и никого со шрамом на лице я не приметил.

— Да не гадалка я, батюшка. К знакомой лишь зашла… Вот те крест! — заголосила тётка, неистово крестясь.

— Любезный, а кто у вас тут старший? — протянул Геннадий нетрезвым голосом.

— Урядник Митрохин, ваш бродь! — писарь, вскакивая, вытянулся в струнку. — А вот и он сам!

И в самом деле, в помещение вошёл полицейский лет сорока, с заметным шрамом на лбу.

Служивый сориентировался мгновенно. Выделив Геннадия как старшего по званию, он приложил руку к козырьку и чётко произнёс:

— Ваше благородие, господин поручик! Урядник Митрохин. Чем могу служить?

— Тут, слышь… Лешкин крепостной где-то… — Гена неуверенно махнул рукой, указывая то ли на баб в камере, то ли на писаря.

— Не извольте беспокоиться! Как звать‑то? — обратился урядник.

— Алексей Алексеевич, — представился я, чуточку обиженный тем, что всё внимание досталось старшему по чину.

— Крепостного, да по батюшке? Ишь ты! — приподнял брови Митрохин.

— Тимоха! — рявкнул я во всё горло, поняв наконец, что спрашивали вовсе не моё имя.

— Я тут, барин, — донеслось из дальнего конца.

— За что его? — спросил урядник у писаря, когда вывели узника из темницы.

А видок у него был тот ещё: одежда рваная, свежий фингал — для симметрии под другим глазом. Да ещё и пьян, собака! Эх, зря я ему деньги дал… Кстати, он же что-то там у соплеменников купить собирался?..

— Вещи с ним какие были? — спросил я.

— Всё цело, не извольте сомневаться, — залебезил писарь так, что у меня сразу появилось желание проверить карманы — не пропало ли чего.

— Кто тебя, Тимоха? — бросил я, хотя и так ясно: в камере человек с пятнадцать, и все как на подбор разбойного вида.

— Всё норм, барин, уже замирились! — бодро отозвался Тимоха.

И тут же из глубины камеры донёсся хрипловатый бас:

— Давай ещё раз грянем, брат! — И затянул: — Чёрный во-о-орон, я не тво-о-ой…

— Душевная песня, — признался, наконец, молчавший до сих пор корнет, который был несколько трезвее Гены.

— Барин стихи придумал, — с готовностью пояснил Тимоха, а мне шепнул: — Там казак сидит… дрался сперва, так я и вспомнил казацкую… Только я её не всю знаю…

Я поморщился, но всё ж таки спросил про Авдотью:

— А что, у нас гадать законом не дозволено?

— Гадать? Это про кого? — не понял сперва Митрохин.

— Нет, такого дозволения нет, — спохватился он. — Оно ведь к развратному и обманному делу относится. Гадалки, значит, выманивают у женщин деньги, да и совращают их ко греху. И начальство наше, и батюшка требуют строго пресекать подобное непотребство.

— Верно, — добавил писарь услужливо. — За участие в запрещённом сборище у гадальщицы, смущающем народ и противном закону и благочинию, штраф полагается. А коли не вразумилась — и розог всыплют.

— Заберу-ка я её, любезный. Каков штраф? — спросил я.

— Рупь, — озвучил знакомую мне уже таксу Митрохин.

— А казака за что? — вмешался Геннадий. — Давай, Лёш, и его выкупим?

Ишь ты, пьян, а всё ж соображает!

— Уже послали за войсковым урядником, — покачав головой, ответил Митрохин. — Буйствовал в кабаке! Вы уж не взыщите, но отпустить никак не могу.

Покачиваясь, выходим на улицу. Авдотья беспрестанно благодарит меня.

— Денег нет… а ну как дадут розг — срамота какая. Да и больно это. Спасибо вам за доброту! А рублик я сегодня же занесу.

— Ну занеси. Адрес-то помнишь? — усмехнулся я.

— Забыл! Забыл я адрес! — вдруг с жаром откликнулся Генка, решив, что это я его спрашиваю.

— Вот и славненько, — рассмеялся я и, почувствовав, как бурлит в животе от голода, предложил: — А давайте в трактир заглянем. Вон, гляжу, вполне приличный. Освобождение, как-никак, отметить надобно!

— А давайте! — дружно поддержали офицеры.

Тем более, что покуда мы мотались по городу, их хмель уже заметно выветрился.

Тимохе, разумеется, с нами сидеть не по чину, и он, прихватив какой‑то свёрток и выпросив ещё пять копеек, поймал местное таксо — небольшую двухколёсную пролётку и укатил домой. Да и пусть едет — присмотрит за Сёмой и Марфой.

А мы вошли в трактир. Трактир как трактир: народу человек пятнадцать, не больше. Внутри прохладно, тянет запахом квашеной капусты, мясного жара и старого дерева. За стойкой — грузный хозяин в замасленной рубахе, с ленивым, но цепким взглядом. Видать сразу стал прикидывать, сколько с нашей компании можно выручить.

— Эй, хозяин! — громко гаркнул Михаил, хлопнув ладонью по столу. — Водки нам! Огурцов! И чего‑нибудь погорячее! Мы сюда не на бал явились, а по‑мужски посидеть пришли!

Трактирщик крякнул, оглядел нас, признал годными и не торопясь стал записывать заказ на замасленную дощечку.

— Может, желаете отдельный кабинет? — предложил он.

Мы, разумеется, пожелали: трактир-то оказался не из дешёвых — извозчиков да прочей шелупони здесь не было.

— Для начала — штоф водки, огурчиков, капустки да селёдочки, — распорядился Геннадий. — А там уж осетринку под хреном, да жаркое, чтоб с духом… Пойдёт? Только не тяни, братец! А то наш корнет распоётся, а мы ещё не закусили.

— Так что за песня-то была? — обернулся он ко мне. — Сделай милость, братец, спой нам!

Голоса, может, у меня и нет, но я уже выпил, поэтому затягиваю, стараясь не сильно фальшивить:

Чёрный ворон, чёрный ворон,

Что ж ты кружишь надо мной?

Ты добычи не дождёшься,

Черный ворон, я не твой!

Сам удивился, что получилось вроде и не совсем позорно. Хотя где-то явно куплет потерял, а может, и два. Да и слова слегка на глазок подогнал. Но мои пьяные собутыльники песню одобрили.

— Ай, Господи, аж мурашки по телу! — выдохнул Геннадий и перекрестился.

— Припев, право, за душу берет, — согласился с ним Миша.

Я мысленно пожал плечами: «Да хоть бы я там про чёрного воробья спел — после штофа их всё за душу возьмёт».

Опять пришёл трактирщик, не один, а с мальчонкой, который тащил всё необходимое. Вернувшись с первой подачей — подносом с водкой, ломтями свежего, ещё горячего чёрного хлеба, хрустящими малосолёными огурцами и тарелкой пряной капусты — трактирщик будто между делом бросил:

— Господа, у нас тут столик есть, карты — как новые. Могу принести, ежели скучно станет…

— Карты — завтра, — отмахнулся Михаил. — Сегодня — пьём, не играем.

— Ну… а может, скрипачка зайдёт? — не унимался трактирщик. — Девка бойкая, и «Барыню» может, и Глинку, коли пожелаете. Весело будет.

— Не до музыки. Сами споём, если надо, — неприветливо буркнул Геннадий, наливая всем нам водочки. Да прилично так — грамм по сто.

Трактирщик закатил глаза, но не обиделся. Подумал, выждал и уже почти на выходе бросил через плечо:

— Тогда, может, подружку для общения? Барышня хорошая, тихая. Без глупостей. В разговоре смышленая.

На этот раз уже Миша, не отрывая взгляда от водки, согласился:

— А вот это… можно.

Трактирщик понимающе кивнул и исчез, оставив дверь приоткрытой. И вскоре в кабинет мягко, почти неслышно вошла девушка лет двадцати. Тёмные волосы собраны в гладкую косу, платье тёмно-синее, с кружевной накидкой — скромно, но со вкусом. Лицо ясное, простое, не сказать, чтоб писаная красавица, но с какой-то искоркой в глазах, свидетельствующей о живости характера.

— Добрый вечер, господа, — произнесла она негромко, с лёгким поклоном. — Зовут меня Лизавета. Просили составить вам компанию.

— Вот и славно, Лизавета, — отозвался Мишаня, подвигая ей табурет. — Садись поближе, мы тут не чужие.

Она присела, аккуратно расправив подол, и коротко кивнула в благодарность. Геннадий, не теряя времени, плеснул ей в рюмку, а Михаил поднял свою и торжественно объявил:

— За тёплый вечер и приятное общество!

— За вечер, — отозвалась Лиза, глядя Мише прямо в глаза, и выпила без лишней жеманности.

Закусили огурцом. Тишина повисла ненадолго, словно пауза перед скрипичным аккордом.

— Так ты, стало быть, здесь, в трактире. Певичка? — спросил я, покручивая в пальцах серебряную вилку.

— Иногда пою, коли просят, — ответила девица, едва заметно пожав плечами. — А иной раз просто сижу рядом. Не всякому, знаете ли, музыка по сердцу.

— А что тебе больше любо петь? — Михаил чуть наклонился к ней.

— По настроению, — мягко сказала она. — Могу и «Соловья» спеть, могу весёлую. А могу и вовсе молча сидеть. Люди разные приходят: кому послушать надо, кому — душу излить, а кому и просто тишины охота. Я не мешаю.

Она помолчала и добавила:

— Я до зимы тут. Долги отдам — и опять искать место кухарки, али какой иной прислуги буду. Я всё умею.

— Ты философ, Лизавета, — усмехнулся поручик. — Среди нас, скажем честно, редкое это дело.

— А вы? — она глянула на него с интересом. — О чём говорите, когда не шумите?

Михаил вздохнул.

— Когда не шумим… о службе. О потерянных днях. Порой — о лошадях, иной раз — о Париже. А чаще всего — ни о чём. Ну и, разумеется, о дамах.

— Значит, вам сейчас хорошо, — произнесла она просто. — Когда говорить не о чем, значит, и в голове — тишина, а на сердце — покой.

«А девочка-то не дура», — пронеслось у меня в голове. Я пригляделся к брюнетке внимательнее. И то, что сперва показалось простотой, обернулось своеобразным очарованием.

— И как же тут по деньгам выходит? — спросил я, быть может, не слишком тактично: нам ведь сразу сказали, что за пару часов — рубль серебром, если ничего особого не потребуем.

— Ежели песня аль игра какая, да ещё тосты — то три рубля, — спокойно ответила Лизавета, нисколько не смутившись. — А коли просто побеседовать, то рубль, аль два, если долго. Иных услуг я не оказываю. Хожу сюда через день… Вот и считайте. Но моих пятая часть всего. Рублей десять в месяц имею — мне хватает, да и маме помогаю.

— Пойдёшь в мой дом горничной? — выпалил я, прежде чем успел подумать, зачем вообще это предложил. — По деньгам не обижу: пятнадцать дам. Надо содержать дом, обеды готовить. Хозяйства у меня нет, огород небольшой. Да и уеду скоро в имение, а за домиком присмотр нужен.

— Ай да хват ты Лёшка! — заржал поручик, а корнет почему-то насупился. Молодой ещё и, наверное, всех женщин своими считает.

— Как это? Я ведь с маменькой живу! И девушка порядочная! — впервые в глазах Лизаветы мелькнула эмоция — искреннее удивление.

— Ты не думай, Лизок, — вступился Марьин, которому, видно, загорелось мне помочь. — У нас в полку денщик пятак в месяц получает — и доволен. А Лёшка по дурным бабам не бегает, стихи сочиняет… да и дом у него в два этажа, свой выезд.

— Комнату выделю, — продолжаю я соблазнять девицу. — Небольшую, но ваша с матушкой будет.

«Тимоху, если что, наверх переселю», — решил я про себя.

— Неожиданно, — закусила губу Лизавета, и на меня глянули два бездонных голубых озера, окружённые густым лесом пушистых ресниц. — Или ты, барин, чего плохое удумал?

— Уезжаю я в имение скоро, — ухмыльнулся я, — вернусь только к коронации. Так что если и задумал чего эдакое, то из Костромы провернуть мне это дельце будет тяжеловато. Одни вы с маменькой останетесь.

— Так и я из Костромы! — оживилась Лизавета. — Папенька мой по весне почил… Доходов его со службы больше нет, а в Костроме… ну, сами знаете, возможности небольшие.

— А кем служил папа? — интересуюсь я.

— Сначала в соляной конторе, сольным помощником, — сказала она с гордостью. — А последние годы в таможне нашей, регистратором. Дворянство вот выслужить не успел.

Глаза девушки потускнели, видно, папеньку-то она любила.

— Рубликов двести, а то и триста в год, значит, имели, — прикинул Марьин. — А долги-то откуда, Лизавета?

Странное дело… выпили мы уже пару стопок, да и с утра приложились, а поручик сидит свежий, будто только квасом балуется. Я покосился на его рюмку и подумал: «Не иначе трактирщик-каналья разбавляет водку».

Глава 27

Глава 27

Девушка замялась, потупилась, будто решала — сказать или промолчать. Но всё же заговорила, спокойно, но с накопленной горечью:

— Привыкли мы жить хорошо… А когда папенька помер, не смогли сразу иначе. Доходов не стало, а расходы остались. Сначала думали — отдадим понемножку, а как начали проценты считать, так совсем невмоготу стало. Ростовщик тот, знаете ли, человек добрый… пока платишь.

— Не хотелось на шею никому садиться, — продолжила она тихо. — Вот и пошла по подработкам. У трактирщика тут знакомая была, так и пристроилась. Но на совсем неприличные предложения я, конечно, не соглашалась.

При последних её словах поручик еле слышно хмыкнул, ведь и нынешний труд Лизаветы не больно-то приличен. А ну удумают чего пьяные дворяне с ней что сделать? Станут руки распускать, за косу хватать… Что она, бедная, противопоставит? Трактирщик точно не станет за девушку заступаться и ссориться с клиентами, а то ещё и штраф какой добавит.

Да и опыт пожившего, битого жизнью человека подсказывал мне — Лизавета чего‑то недоговаривает. Ну не бывает так, чтобы за какие‑то пару месяцев и запасы кончились, и долги выросли — да ещё, судя по её словам, нешуточные. Значит, была какая-то история, о которой она предпочла умолчать.

Впрочем, мы девушку не обидели. Напротив — я сверху ещё пятёрку ей накинул. Ассигнациями, конечно, ибо и так больше всех за вечер заплатил: Мишка внёс где‑то треть, а остальное — моё.

На белый свет мы выбрались уже, когда на улицах начали зажигать первые фонари. Так как Тимоху я предусмотрительно отослал в усадьбу караулить Сёму с Марфой, то, поймав извозчика, еду домой в одиночестве. Громыхая по мостовой, карета качала меня в такт моим вечерним думам.

Опять завтра это собрание клуба любителей словесности… Стихи кое-какие у меня в запасе есть — пара свежих строф про осенние листья и бренность бытия. Но если честно, душа к ним не лежит. И вообще — не вижу особого профита во всей этой поэтической возне. Ну да, знакомства нужные, приличное общество, возможность вхождения в круги. С кем-то выпить, с кем-то за руку поздороваться.

Вот с гусарами, кстати, хорошо вышло — весело, шумно, душевно. Только вот беда: ни один гусарский полк в Москве не квартируется. После коронации разъедутся кто куда.

— Барин, ты, что ли? — раздался знакомый голос Тимохи из-за калитки.

— Ага, я, — устало буркнул я. — Открывай, ноги гудят, будто я не в трактире сидел, а на ярмарке плясал.

— Евстигней Батюшкович с Марфой наверху. Я им не мешаю. Шумят иногда… Ну, ты понимаешь. Ужин тебе не готовил — ты ж с кабака.

— Погоди, — тормознулся я на пороге. — Чего это от тебя табаком разит? Не куришь ведь.

— Так это от Марфы, — честно признался ара. — Она курит, как паровоз. Вот кафтан и пропитался.

— Постой… Ты её, случаем, не того?..

— Ну а чё? — не стал юлить мой безбашенный слуга. — Уплачено ведь до утра. А женщина она нормальная, с фантазией и на ласки отзывчивая. А задница какая крепкая!

— Подхватишь чего-нибудь, — бурчу я недовольно.

— Это… прости, я у тебя последний футляр взял, — смутился Тимоха, почесав затылок. — Надо бы прикупить ещё.

— Ах ты зараза! — фыркнул я. — А я, между прочим, тоже думал молодку навестить.

— Так это можно ж и без… — оживился ара, но я тут же его оборвал:

— Да шучу я, не оголодал пока до такой степени. Показывай лучше, что привёз — специи-хренеции… Деньги на что потратил? Сколько осталось?

— Нет денег, — развёл руками Тимоха. — Всё подчистую потратил. Зато смотри, что взял!

Он метнулся к себе и уже через минуту вернулся с корзинкой, в которой лежали разные свёртки.

— Шафран! Завтра сварганю харчо — пальчики откусишь, барин! Кардамон — в чай его, в кофе тоже пойдет. Гвоздика — обязательно! Убивает всякую нечисть! Сушёные фрукты — на компот. Тмин — в капусту, да и просто на здоровье. Халва кунжутная, грильяж, алыча с грецким орехом… — уже почти пел, а не говорил воодушевленный ара.

Глаза у него блестели, на лице — выражение, сродни религиозному экстазу. «Ой, не конюх он… — подумал я. — Повар как есть».

Из корзинки он выудил ещё и пакетики с травами, с такими названиями, что язык сломаешь.

— Череш, алаязы, хош-гермек, — тараторил он. — Это от живота, это для ума, это для бодрости…

А наутро все мои планы дружно полетели коту под хвост. Меня посетило похмелье! В том, своём старом, теле я, может, и не болел бы особо — организм был закалён банкетными переговорами и тостами за партнёрство. А вот Алексей Алексеевич — ишь, какой неженка!

Поездка в МГУ, разумеется, отменилась. Нечего уважаемый люд пугать своей опухшей физиономией. Хотя, уверен, эти ученые мужи сами бухают — дай боже.

Марфа слиняла с утра, попытавшись выцыганить у меня хоть пятак сверху.

— Ага, щас! В пятак — могу, пятак — нет, — мрачно процедил я, разглядывая помятую проститутку с перекошенной после вчерашних возлияний физиономией.

Вместе со мной её разглядывал и Тимоха, на лице которого впервые за долгое время отразилось нечто похожее на отвращение и запоздалое раскаяние. Видно, самому стыдно стало за общение с этой «жрицей любви».

Страдал, кстати, не я один. Стёпа — тот вообще уже несколько дней подряд бухает со своими друзьями-гусарами, так что у него, считай, полноценная «малая болезнь души». По купеческому уставу за такое даже отпуск полагается. Жаль, не купец он.

Так что, вместо запланированного харчо — сегодня у нас только огуречный рассол да куриный бульончик.

Весь день посвятил припоминанию песен да стихов. Отрывков набралось прилично — даже сам удивился, сколько хлама в голове уместилось. Вспомнил, к примеру, отличное пушкинское:

Я вас любил, любовь ещё, быть может…

Маленькое, да складное. И понятное местной публике. Только вот беда — уверенности, что русский гений его ещё не написал, у меня нет. Пёс его знает, когда он его в этой реальности родит. Я даже слугу своего отправил пройтись по книжным лавкам и купить несколько томиков со стихами великого поэта. Пролистал — нет там стиха. А ну как просто не попал в эти сборники?

А стих отличный. И как его теперь выставлять на заседании клуба? А ну как потом выяснится, что он уже напечатан в каком-нибудь там альманахе «Муза и медуза»? Или наоборот — Пушкина позже обвинят в плагиате! Представляю, что скажут критики: — «Александр Сергеевич, а вы зачем у Алексея Алексеевича стишок позаимствовали⁈» Хе-хе!

Проще и безопаснее брать что-нибудь поновее. Вот, скажем, Блок… или Маяковский. Те вообще ещё даже не родились. Удобненько!

А может, начать печататься под каким-нибудь скромным псевдонимом? Ну, скажем… Алексей Безвременский. Или лучше даже — Алексей А. А., чтоб потом филологи голову ломали, кто это был.

Под вечер, когда я наконец немного ожил, пришла спасённая Авдотья и принесла тот самый обещанный рупь.

— Барин, не серчай, — сказала она, уже собираясь уходить. — Забыла предупредить, как съезжала: погреб-то топит. Мы и не знали уж, что делать…

— Ну, то не ваша вина, — глубокомысленно философствую я. — Силы природы таковы…

Авдотья кивнула и ушла. Но не прошло и пары минут, как снова стук в дверь. Тимоха на кухне кашеварит, поэтому за привратника я.

Открываю… и — ба!

На пороге стоит Лизавета. Нарядная, с платочком на голове и корзинкой в руках. Улыбается, щёки румяные от вечернего ветерка, глаза сияют.

— Насилу нашла! — выдыхает она. — Пока сюда шла — два раза паспорт спрашивали!

— Ну а как ты думала, у нас тут считай самый центр Москвы, — похвастался я, разглядывая девушку.

Корзинка? Ну ладно, допустим: гостинцы для барина, покупки, продукты. К тому же она ведь и не на работе сегодня — работает через день. Но вот что интересно… отчего она такая нарядная? И почему, собственно, заявилась так поздно вечером? Приняла решение идти ко мне в услужение?

— Карета, кстати, всё загораживает, — заметила Лизавета, по-хозяйски оглядывая двор. — Слишком громоздкая для вашего закутка… А какие большие окна на втором этаже. В копеечку, небось, обошлись? Рубля четыре оно сейчас за квадратный аршин идёт, ассигнациями. Бемское, конечно, дороже было бы.

Бемское? Может, она имела в виду богемское? Хотя… кто их знает. Я в стёклах не разбираюсь. А ведь и правда — окна здоровущие. Я-то в будущем привык, что большое окно — норма, а не роскошь. А тут, пожалуй, это окно больше, чем у меня в парадной зале в имении. Примерно — полтора на полтора.

Судя по всему, прежние жильцы на одно только остекление спустили рублей пятнадцать, если не двадцать. Хотя, может, и меньше — от качества же зависит. Гм… Хорошо, что я тогда с ними полюбовно разошёлся, не стал в полицию или суд обращаться. Хотя шельмы, конечно, жили на халяву лет десять, как минимум.

— Видно, что без женской руки в доме, — уже с порога отчитывает меня Лизавета. — Грязно, пыльно, посуда не мыта! Тут тоже неряха живёт!

Это она ещё комнаты Тимохи не видела… А и вправду — дома бардачок, признаю. У меня самого: кровать не заправлена, на столе остатки вчерашней трапезы. Свин, как есть, не спорю. И это надо учесть, что на улице уже темнеет, а свечей в комнате пока не зажигали, поэтому виден не весь беспорядок.

— Пойдём, покажу, где жить будете, — говорю я, кивнув в сторону винтовой лестницы.

Поднимаюсь наверх позади гостьи и любуюсь. Ну да, грешен. И как тут не засмотреться — идёт барышня аккуратно, даже изящно, платье чуть тянет за собой. Талия — тонкая, и всё остальное ладно сложено.

Женщины, как известно, такие взгляды мужчин чувствуют кожей. Эта — не исключение. Обернулась через плечо, поймала мой взгляд — и тут же, с лукавой улыбкой, погрозила пальцем. Мол, барин, не шалите.

Ну да, она к мужским знакам внимания привычна, всё-таки в трактире работала. Чего ей робеть?

— Ты, барин, мне симпатичен, не стану скрывать, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Видный, обходительный, и собой хорош. Но я, знаете ли, не из тех… Если и буду с мужчиной — то по воле сердца, а не за серебро. На том сразу и договоримся. А вот насчёт работы у тебя… ещё не решила. Сначала посмотрю, где нас с маменькой поселить собираешься.

— Ух ты… А тут-то как не прибрано! — воскликнула Лизавета в комнате Евстигнея. — А это что за господин спит?

— Я не сплю, я болею! — раздался хрип с дивана.

Из-под видавшей виды шали поднялась лохматая голова. Стёпа, помятый, привстал, попытался пригладить непослушные волосы и пробормотал:

— Лёша, ты б хоть предупредил, что гостью ведёшь. Я и не убрался толком…

Выглядел он сейчас далеко не как благородный господин, но Лизавета, как ни странно, признала в нём дворянина.

Оглядев перину, лежащую на полу, небольшой столик, купленный за свои кровные Евстигнеем, ревизорша остановила взгляд на картинах на стене. Маска рачительной и строгой хозяйки на её лице треснула — и передо мной предстала юная девица. Неискушенная, впечатленная, видевшая в своей недолгой жизни не так уж и много.

— Какая красота… — ахнула она и оглянулась на меня и на Стёпу: мол, не ваших ли рук дело, господа?

— Было уже, когда я сюда въехал, — ответил я, досадуя, что забыл выяснить имя художника у Авдотьи. Заходила ведь утром, а я и не спросил. Вот дурак…

— А каково тут зимой жить? — задала Лиза вполне разумный вопрос, окинув взглядом комнату. — Печки-то нет, стены тонкие, как в амбаре…

— Так я завтра, ну или послезавтра, уеду! — обрадованно воскликнул Евстигней, словно вопрос касался исключительно его драгоценной персоны. — Деньги вот получу, и найму квартиру! С удобствами!

На самом деле я уже посоветовался со знающими людьми, и способ решения у меня был.

Сквозь комнату аккурат проходит кирпичная труба — от печи на первом этаже. Значит, можно будет соорудить двухъярусную печь, чтобы верхний этаж тоже грелся. Умельцы есть, дело только в ассигнациях. Да, жаровника нет своего, но внизу-то мы топим… Ну, то есть они с маман будут топить. А если уж совсем худо будет — соорудим буржуйку. Тимоха, если его смотивировать, что-нибудь изобразит. Ну или хоть железо раздобудет.

Но этого мало. Надо утеплять стены. Лучше войлоком — он недорог. Но тогда не будет видно красоты на стенах! И окно это здоровое… Стекло хоть и не сильно тонкое, но холод сквозь него проникает. Его тоже заклеить наглухо придётся.

В общем, зимой эта надстройка потеряет весь свой лоск и шарм. Будет темно, как у негра… в известном месте. Зато жить можно. Тем более не мне, а служанке с мамой.

Буржуйку, если честно, ставить не хочется — боюсь пожара. Есть полевые печки, их теперь «грубками» зовут. Ещё с Отечественной войны пошли, даже разборные есть. В продаже навалом: весит такая килограмм пятьдесят, стоит десятку серебром — потяну.

Голландку, конечно, хорошо бы — кафельную, как у Мишина во дворце. Но ставить такую — дорого. Есть в продаже и дешёвые жаровни — переносные тазы или ящики с горячими углями.

А вот с крышей я ещё не разбирался. Потери тепла там будут наверняка — чердака-то нет. Лезть самому неохота, найму кого-нибудь.

— Жалко такую красоту закрывать, — вздохнула Лизавета, выслушав мои планы. — Но правда ваша, иначе ведь никак. У нас с мамой в нынешней комнате тоже печи нет. Думали-думали, как жить, решили — будем спать одетыми. Так что если тут сделаете, как хотите — я согласна.

— Пятнадцать рублей жалованье. Маме платить пока не буду, — обозначаю условия сразу, чтоб без обид потом. — Когда готовы приехать?

— Через неделю, — прикинула она. — У нас как раз аренда закончится, а хозяин за это время мне замену найдёт.

Стоит девушка рядом, близко-близко. Стёпа, как будто почувствовав момент, смылся в сортир — уличный домик ему прям приглянулся. Я там, кстати, свечу поставил и газеты разложил — для уюта и размышлений.

От Лизы пахнет лавандой и чем-то домашним, а мягкие выпуклости женского тела так и манят. Я, конечно, не ханжа — плевать мне на мораль, да и не насилие же это. Но… футляров-то нет, и с потомством я тоже не тороплюсь. Мне бастарды зачем? Что я, граф какой? Да и, честно говоря, не оголодал ещё настолько.

Не желая спугнуть потенциальную служанку (хотя, почему «потенциальную» — ударили же по рукам?), перехожу на нейтральную тему:

— А что в корзине у тебя?

— Рыбник, — оживилась она. — Мама делала, ещё горячий.

— Может, тогда чайку попьём? — предложил я и сам обрадовался этой идее. Похмелье, наконец, отступило и проснулся вполне здоровый аппетит.

— С радостью. Но… Барин, у меня к тебе разговор есть, — девушка вдруг стала серьёзной. — Вчера в трактире, пока ты бегал по нужде, твои гости тебя обсуждали.

— Мишка и Геннадий? — понимающе кивнул я. — Ну и чего там говорили?

Глава 28

— Сказывали, будто бы торговлей заняться надумал… А это, мол, не дворянское дело. Ещё хотели, чтоб ты весь счёт оплатил. Только тот, что корнет, Михаил, вроде как за себя сам решил заплатить. А в целом… ну, не больно ты им приглянулся. Дескать, не служил, пороху не нюхал.

— Ну конечно: не служил — не мужик, — пробормотал я, впитывая в себя информацию.

Да и хрен с ними. Я к ним в родню набиваться не планировал.

— А ещё, — продолжила Лизавета, — господа хотели тебя с какой-то Зи-Зи познакомить. Певичкой вроде бы. Мол, коль при деньгах, то она быстро в оборот возьмёт. «Пущай тратит!» — так один из них и сказал.

— Прелестно, — хмыкнул я. — Всё?

— Не всё, — покачала она головой. — Про свадьбу ещё шептались. Мол, скоро женитесь…

— Чаво⁈ — вырвалось у меня. Даже не «что», а именно простецкое «чаво», как у какого-нибудь лавочника с Охотного Ряда.

— Ой, Алексей Алексеевич, не знаю я… сама толком не поняла. Только уж больно уверенно говорили, что руки чьей-то просить будете. И что не откажут вам. Поручик при этом ухмылялся так… не по-доброму, — Лизавета поёжилась, будто вспомнила нечто неприятное.

— Не откажут… руки просить… — повторил я растерянно. — Ладно, спасибо, что сказала. И за рыбник — спасибо. Вкусный был.

— То не мне, а маменьке благодарствуйте, — оживилась Лиза. — Она у меня мастерица, руки золотые! Возьмёте её поваром — не пожалеете.

— У меня уже есть один поварёнок, — кивнул я в сторону кухни, откуда доносился грохот: Тимоха, судя по звуку, уронил очередное ведро. — Правда, с причудами он… но ничего, справляется.

— Так маменьке ведь много не надобно… — тихо, но с упрямой настойчивостью продолжила девушка. — Пяти рублей было бы вполне доста…

— Иди, Лизавета, — мягко прервал я. — Я подумаю. Всё равно кухарка мне ближайший месяц ни к чему. Уеду я с Тимохой в Кострому — урожай собирать пора…

— Так мы с маменькой тут одни будем? Ой, что-то мне боязно… А ну как кто обидит? Я, признаться, думала…

— Да кто ж вас обидит? Тут улица людная, стража днём стоит, да и ночных сторожей хватает. Чай, не в захолустье живём и не на Хитровке какой.

— Хитровка, знаете ли, ныне район добропорядочный! Ну да ладно, подумаю ещё… — бросила напоследок Лиза и ушла, взмахнув подолом, отчего моему взору предстали изящные щиколотки в зеленых башмачках.

Организм молодого повесы мгновенно отреагировал на такой «разврат». Еле успокоился… но всё равно ночью снились неприличные сны.

А насчет урожая я не шутил: он и вправду требовал внимания. Если я правильно запомнил слова старосты, то мою озимую рожь будут убирать уже через неделю. Пшеницы же у меня немного, и та, видать, только к сентябрю подойдёт.

Чёрт бы побрал этот старый стиль! Всё время путаюсь: то ли прибавлять двенадцать дней, то ли отнимать? Кажется, всё ж прибавлять. Помню ещё из советского детства: революция называлась «октябрьской», а отмечали мы её седьмого ноября. Вот и считай…

В воскресенье, пятнадцатого, решаем с утра отправиться на службу в церковь. Это Стёпа настоял. Он искренне удивлялся, как это мы, дескать, православные люди, а в выходной сидим дома, словно антихристы какие безбожные. Причём идём не в ближайшую церковь Николы Гостунского (в душе не чаю, кто он такой), а в придомовую дворянскую.

— Там прихожанок много, да и церковь хоть и мала, но богата, — шепнул он мне. — Хорошо бы, конечно, в Английский клуб на Тверской попасть… но туда, брат, только членов пускают. А мы пока — не члены.

Тимоха уже было открыл рот — видно, юморок какой припас, — но я ему из-за спины показал кулак. Не по чину крепостному с дворянами шутки шутить.

Мы с Евстигнеем — при полном параде: я во фраке и шляпе, он — с цилиндром на голове. Вещь, как по мне, неудобная, но модная по нынешним временам. Идём по Никольской улице, вымощенной булыжником. Рядом с нами неспешно тянется утренняя толпа: купцы, ремесленники, студенты академии, редкие офицеры.

Позади плетётся мой слуга, одетый хоть и в кафтан попроще, но чистый, по случаю праздника. В одной руке у него — полированная трость, в другой — походная сумка, куда заботливо уложены молитвенник, носовой платок, перчатки и прочая нужная мелочёвка. Удобно, скажу я вам, когда есть кому это всё всучить: и руки свободны, и по сторонам глазеть можно. Нет, всё-таки барину без крепостных — как без рук.

Слева и справа — лавки да дома Китай-города: витрины с сукном всех мастей, медные самовары, поблескивающие на солнце, над входами — вывески типографий да книжных лавок. Возле Печатного двора городовой — паренёк безусый, но уже с саблей и значком, — почтительно козыряет. Не нам одним, конечно, но приятно. В воздухе дурманящий запах свежей сдобы от булочной и чуть заметный дух ладана, тянущийся из ближайшей монастырской церкви. Но нам — не туда.

Вот и конечный пункт нашего пути — усадьба Салтыковых. Привратник на входе услужливо кланяется. Степу, которого тут, видимо, знают, приглашают пройти. Я — с ним, Тимоха — со мной. За воротами — чисто выметенный двор, по которому уже спешат на богослужение другие гости: кто в парадных мундирах, кто в щегольских фраках по последней моде.

Сама церковь, что стоит в глубине усадьбы, невелика, но ухожена и выглядит будто игрушечная. Вся она словно дышит благочестием, а изнутри тянет сладковатыми благовониями. В остальном — церковь как церковь: купол, изящная барочная отделка, киоты с ликами святых, свечи в канделябрах. Золото тут, лоск там… Всё чинно, богато, как и положено.

Богослужение проходит на втором этаже. Лестница туда широкая, устланная ковровой дорожкой, по краям — свечи в бронзовых канделябрах. Слышится пение певчего хора. Становимся с краю у киота, и я с интересом рассматриваю алтарь с ажурной золочёной резьбой и росписи на стенах — скорее всего, евангельские сюжеты, хотя ручаться не могу.

Мимо нас чинно проходит важный с виду молодой господин. Лицо представительное, осанка безупречная. Стёпе он ласково кивнул, меня же просто окинул взглядом. Торопится на службу, которая уже началась.

— Пётр Дмитриевич, — шепчет мне Стёпа, — сын Дмитрия Николаевича. Тоже гусар. Зимой женился на внучке самого губернатора Москвы. Говорят, три тысячи душ в приданое дед дал!

Я едва не присвистнул: неплохое такое приданое! Но обсуждать это под взглядами окружающих как-то неловко, поэтому замолкаем и принимаемся разглядывать дам. Собственно, за этим мы с Евстигнеем сюда и пришли, чего уж скрывать.

Невдалеке стоят две девицы, примерно нашего возраста. Правда, их сопровождает строгая мадам, но нам-то что? Пихаю Стёпу локтем и глазами указываю в нужную сторону.

— Аделаида и София Реймон-Моден, — прошептал мой осведомлённый спутник. — Аделаида — супруга генерала Пашкова, а София, пока что, свободна…

Жаль, глянулась мне как раз Аделаида, но не ставить же рога генералу! Опасненько, хотя… не опаснее, чем кому другому.

'Тьфу, святотатство какое — на службе о похабщине думать, — прорвалась мысль Алексей Алексеевича. Впрочем, более прожженный Герман тоже смутился.

После службы меня представили и барышням, и Петру Дмитриевичу. Но никого из них моя скромная персона, признаться, не заинтересовала. Тимоха так вообще пропустил всё веселье, но огорченным не выглядел, даже наоборот. Скоммуниздил чего? Зная его, всё может быть. Надо будет проверить. Не хватало мне ещё скандала при таких знакомствах.

Сегодня ещё одно важное дело предстоит — сватовство. Я, конечно, формально согласия не давал, но был уже близок. Теперь же что-то сомнения гложут. Что же случилось, коли барышню вдруг готовы выдать за первого встречного? Уж не беременна ли девочка? Ох, нутром чую — не к добру поспешность эта…

— Скажи-ка, друг мой ситный, не являлась ли к нам снова та самая француженка, что как-то была у нас в доме?

— Та прелестная гувернантка? Жозефина! — мечтательно протянул Стёпа, закатив глаза. — Приходила, когда ты у Мишина гостевал. Сказывала, что нынче-де ты руки мадемуазели Амалии просить станешь.

— Ты и про Амалию знаешь? — удивился я. — А чего ж молчал, что Жозефина была?

— Так она просила не говорить. Мол, ты человек слова и, коли надо, сам вспомнишь. А с Амалией я не знаком. Только с твоих слов — сам же давеча говорил о ней. Но гувернантка считает, что твоё дело безнадёжное. Им другой зять надобен — с положением и капиталом. А ты, дескать, бедноват, да и родословной не блещешь. Я и сам тебе хотел об этом намекнуть, да постеснялся…

— А твои друзья — Миша и Гена… они уже были у нас в гостях, когда француженка приходила?

— Да, были. А почему ты спрашиваешь? Геннадий, кстати, знаком с дамой твоего сердца. Я не допытывался, где и как они познакомились… не моё это дело.

— Да понимаешь ли, передумал я свататься… Хотел… Видишь, фрак надел, думал у тебя цилиндр одолжить. Но сейчас вот амур ударил меня стрелой, — театрально вздохнул я.

— Да? И кто она? — наивный Евстигней завертел головой, выискивая объект моей страсти.

— София. Как увидел, так и понял — это моё! — вынужден врать я, так как больше ни с кем тут и не познакомился, да и вообще молодок немного, и внезапно влюбиться попросту не в кого.

— София, она же… — начал было Стёпа и осёкся на полуслове.

— Что? Что? Неужто есть поклонник? — сделал взволнованный вид я.

Степа замялся, да и понятно почему. София была страшна как атомная война. Даже хуже. Отвислый подбородок, мутноватый взгляд, в лице — какое-то явное вырождение. Скорее всего от папы-француза досталось. У них, в европах этих, кровосмешение делом обыденным считается — вот и результат.

У нас в России, конечно, тоже свои прецеденты имеются. Тот же Петя Салтыков, говорят, женился на троюродной сестрице. Но та, по крайней мере, красива и чертовски богата. А француженки и в будущем, как по мне, красотой не блистали. Но тогда хоть косметика спасала. А эта… Белила на лице — с палец толщиной, волосы напомажены… Жуть. Ещё и золотая блохоловка на поясе болтается. В общем кандидатура та ещё.

— Сильно, брат! Сильно! А как скажешь Амалии о том? Раз руки просить хотел, то, наверное, у вас взаимно всё?

— Правду скажу, друг мой, правду. Что моё сердце другой отдано.

— Так и Софии тебе не видать. Папа её пожалован в обер-егермейстеры вместо Нарышкина и назначен состоять при императрице Александре Фёдоровне. Заведовать будет Аничковым дворцом и Собственной Его Величества конторой.

Мой жилец знает много. Я вот, признаться, не до конца понимаю, что именно означают все эти высокие должности, но ясно одно — отец сестёр близок к трону. А коли так, никто мне Софью, свет души моей, в жёны не отдаст, ибо невеста она завидная.

Поразмыслив малость, решаю всё же нанести визит Амалии. Знакома она, надо признать, со многими молодыми и не очень знатными людьми в Москве. А ну как обидится, затаит зло: мол, обещал приехать — и обманул. Не комильфо. Врагов на ровном месте плодить неохота. Придётся ехать, прикидываться влюблённым дурачком и прощение выпрашивать. Ну да не убудет с меня.

Стёпа меня понимает и даже рвётся сопровождать, но, предвидя возможный конфуз, я решительно отказываю. Впрочем, от его идиотского цилиндра откреститься не удалось.

Еду, погружённый в размышления: надо ли мне нанимать Лизавету?.. Ведь домой, в имение, всё равно возвращаться придётся. Урожай, черт бы его побрал… И вот вопрос — кого ж оставить здесь, в Москве, за домом присматривать?

— Лёш, глянь, тут кондитерская Бородина, — послышался голос Тимохи, и в окошко кареты просунулась его физиономия. — Купи торт. Что ж с пустыми руками в гости ехать?

— Сбегай сам, мне лень, — буркнул я, сунув кучеру рубль.

Через пять минут Тимоха вернулся, сияя, как медный пятак:

— Самый красивый взял! — хвастается он, сжимая в кулаке сдачу. Я молчу — не до таких мелочей мне сейчас.

Выглядываю в окно: подъезжаем. Усадьба родителей Амалии несомненно производит впечатление. Хотя сама усадьба — ничего особенного, да и район здесь — не ахти, похуже моего будет. А вот дом… что и говорить — настоящий дворец. Массивное, двухэтажное здание с мезонином, лепниной и балкончиками. Причем первый этаж — высоченный: метра три, не меньше. Построен дом, как я слышал, уже после французов, то есть совсем недавно, и, по всему видно, обошёлся отцу Амалии в немалую сумму.

Заезжаем во двор. Карета выкатывается на гравий, и я, полный мрачной решимости, выбираюсь наружу. Тут же подбегает кто-то из слуг, и меня провожают к парадному входу. На крыльце довольно миловидная девушка принимает цилиндр и протягивает руку к коробке с тортом, но я лишь хмуро качаю головой.

Оглядываюсь — никого, кроме гардеробщицы и того же слуги.

— Куда мне? — спрашиваю я, направляясь в сторону парадного зала — туда, откуда слышались переливы рояля. Или фортепиано… чёрт их разберёт, я в этих делах не знаток.

— Вам на второй этаж. Хозяин сегодня приехал, вас видеть хочет. Строго-настрого приказал первым делом к нему в кабинет вести.

— Хозяин? Папа Амалии?

— Да, статский советник, его высокородие Лев Васильевич.

Да знаю я, как к статскому советнику обращаться! А вот имени-отчества не знал, вернее, знал только имя, ведь Амалия по отчеству Львовна.

— Внезапно вернулся? На Кавказе же бы… — удивленно спрашиваю.

— Ждали вчера, а приехал сегодня, — обронил слуга, не оглядываясь на меня.

Стоп. Это как понимать? Значит, день его возвращения был известен заранее? А мне между тем говорили — без него-де ничего решить нельзя, и мол, вернётся папаша не раньше сентября. А получается… вот он тут уже!

Кабинет статского советника, а это пятый ранг в табели о рангах, больше походил на логово бывалого вояки. Карты на стенах, сабли, пистолеты, глобус, всякая военная дребедень. Под стать ему был и сам Лев Васильевич — коренастый, с короткой шеей и мощным затылком. И морда такая… кирпича просит. Смотрит на меня сурово, я бы даже сказал неприязненно.

Собираю всю волю в кулак и представляюсь. Чувствую, как внутри Лешка, гад, отчаянно трусит. Но ничего — я и с губерами бывало общался в своё время.

— Значит, ты и есть тот повеса, что моей дочери голову вскружил? — наехал он с ходу. — Кто будешь по званию? Служил ли?

Я едва не ляпнул по старой памяти:

— Старший сержант 77-й гвардейской зенитно-ракетной бригады! Сами не летаем — и другим не даём!

Глава 29

Глава 29

Смотрю на возможного тестя и понимаю — мирного разговора у нас не выйдет. А раз так — зачем церемониться?

Вид у меня, надо признать, совсем не смиренный — эдакая смесь самоуверенности и нахальства. Прохожу в комнату, сажусь без спроса в кресло у стола и закидываю ногу на ногу, будто у себя в имении. Вот только торт в руках портит картину. Куда ж его? На пол поставить, что ли? Ладно, оставлю на коленях — вдруг пригодится… В морду, к примеру, кинуть.

— Сударь, вы, стало быть, и есть батюшка Амалии? Это я, по-вашему, ей голову вскружил? Ну что ж… Дело молодое, сами понимаете. Простите, не ожидал вас тут увидеть — меня уверяли, что вы не скоро в Москву воротитесь.

— Что за вздор⁈ — вскипел он. — Три недели как письмо от меня они получили! Не морочь мне голову! Кто позволил сесть⁈

— Вы не предложили, и я решил сам. А кто мне, дворянину, может запретить? Или вы, ваше высокородие, намерены меня обидеть? Так я, ежели что… вызов подам, — медленно произнес я, глядя статскому советнику прямо в глаза.

— Дуэли, смею напомнить, под строгим запретом по высочайшему повелению! Встать немедля! — рявкнул он, багровея.

Лев, а в этот момент он вполне соответствовал своему имени, набычился, поднялся со своего кресла и, опершись обеими руками о стол, зыркнул на меня так, будто прикидывал — а не перепрыгнуть ли через стол и растерзать наглеца? Лев, может, и смог бы, но этот грузный и уже в возрасте дядя точно нет. Так что пока чувствую себя в относительной безопасности. Тем более у меня в руках торт. А он, как известно, может быть не только лакомством, но и аргументом.

Продолжаю сверлить мужика взглядом и гнуть свою линию:

— Предлагаю вам принести извинения за хамство! Немедленно!

— Да я тебя… в бараний рог… мальчишка! Ты хоть знаешь с кем говоришь⁈

Эта фраза совпала с появлением в кабинете Амалии — видно, кто-то уже доложил барышне о моём прибытии.

— Алексей, я вас жду с самого утра! — с укором произнесла она, а потом резко повернулась к отцу: — Папенька! Потрудитесь разговаривать с гостем в более подобающем тоне!

Амалия моментально перестроилась и вместо заготовленных фраз наехала на отца, который сразу стал похож на ободранного кота и конфузливо опустился обратно на свой трон.

— Я поговорить хотел, выяснить серьезность намерений, — забормотал Лев Васильевич, позорно теряя остатки грозности.

Э… А доча, оказывается, папенькой командует. И если Амалия и вправду в положении — то батюшка, похоже, ни сном ни духом. Иначе хрен бы он так быстро успокоился.

— Идёмте к столу! Маменька волнуется и всех к обеду зовёт! — топнула ножкой Амалия, закусив хорошенькую губку.

А выглядит девица, чёрт побери, отменно! Разглядываю её, будто впервые вижу. И на миг забываю даже про своё недавнее намерение разорвать сию непорочную, к моему сожалению, связь.

Юна — лет девятнадцать, ну двадцать два от силы… Хотя, признаться, я так и не узнал точно, сколько ей. Лицо — свежее, будто только что с прогулки на утреннем воздухе. Кожа белая, гладкая, словно тонкий фарфор. Волосы — густые, прибраны в высокую причёску в духе ампир: гладко зачёсаны по вискам, сзади собраны в пучок, лишь пара локонов кокетливо обрамляет лицо. Мне такие причёски по душе — не то что пудреные башни и уродливые парики, как у моей… хм… «дамы сердца». Тьфу, даже сравнивать их — кощунственно.

В косу барышни вплетена розовая ленточка — в тон платью. А платье! Тончайший нежно-розовый шёлк с перламутровым отливом. Крой подчёркивает и тонкую талию, и соблазнительный изгиб бедра, и всё, что, по-хорошему, должно быть скрыто. Лиф узкий, но с приличным вырезом. Рукава — с небольшими буфами. При каждом шаге ткань платья будто играет, приоткрывая остроносые туфельки из розового атласа, с крошечными бантиками.

Ничего не скажешь, одета девица со вкусом — ни аляповатости, ни излишеств. Всё в тон. Довершает образ простенькая, но изящная золотая цепочка с миниатюрным медальоном на шее.

Чёрт возьми… может, и впрямь жениться?.. А рога? А возможное дитя, которое не от меня?

Давлю в себе разыгравшиеся гормоны и, уже включив разум взрослого, пожившего человека, который повидал в жизни и не таких красавиц, произношу степенно:

— Я, собственно, проститься зашёл — уезжаю в деревню… Урожай, знаете ли, собирать пора, а за мужичьем, сами понимаете, глаз да глаз нужен… Вот, тортик вам принёс. Надеюсь, свидимся. К коронации вернусь непременно, пропустить такое событие не могу. А как вернусь, так с визитом первым делом — к вам! Вы уж извините… дела-с…

В комнате повисла неловкая пауза. Видно, никто тут не ждал такого поворота. Папаня, впрочем, вскоре оживился — ус, вижу, задёргался, глазки хитро заблестели. У Амалий глазки тоже блеснули, но не хитростью, а слезой. Выдавила из себя, или в самом деле расстроена — не важно. Главное — слова:

— Как же так?.. Вы ведь обещали просить моей руки! Я уж и маменьку уговорила, и папеньку…

— Чего⁈ Да папенька твой меня, дворянина, за прислугу держит! Ты ж слышала, как он со мной говорил! — вскипел я.

Тут я уже сдержаться не мог, ибо Амалия, плутовка эдакая, нечаянно проговорилась, что уговорила отца заранее. Сучка крашеная! Хотя почему крашенная? Это наверняка её естественный цвет волос… Красивый, зараза!

— Недоразумение вышло… — бормочет папаша, но его уже никто не слушает.

— Я… я отдала вам всю себя! Чувства, надежды, мечты! А вы? Поиграли и забыли? Как вы могли⁈ Я считала вас человеком тонким, душевным… а вы! — Тут голос девушки сорвался. — Ой… душно мне…

А дальше в ход пошла тяжёлая артиллерия: Амалия ловко ослабила лиф платья, и передо мной предстали куда более откровенные очертания её прелестей, чем принято демонстрировать в приличном обществе. Две упругие, полные девичьи груди — аргумент более чем весомый.

«Они наверняка стоят… Интересно, соски в разные стороны смотрят или нет? Чёрт! Семнадцать умножить на девять, минус сорок… Сорок тысяч обезьян в жопу сунули банан… Не то! Ваза в углу неправильной формы, не цилиндр. Тот, кто лепил, законы геометрии явно не знает… Законы? Третий закон Ньютона? Любое действие вызывает равное противодействие», — пронеслась стайка мыслей в голове, но в итоге правильно решение нашлось. Так-с. Буду на её ложь отвечать равной — притворюсь дурнем. План с якобы влюбленностью в Софию меняем.

— Амалия, свет очей моих! Разве я, провинциальный дворянин, мог осмелиться надеяться на столь блистательный союз? Мы ведь едва пару раз пересекались — и всё в обществе, не наедине… Откуда ж мне было знать о чувствах ваших? А ежели бы и знал… что я, скромный юноша, могу противопоставить вашему блеску? Я, сирота, из глуши костромской, с сомнительным приданым и ещё более сомнительным будущим. Что я из себя представляю? Ни чина, ни славы. Не служил, как батюшка ваш верно заметил, кровь не проливал, знамен не целовал… В деревне своей хвосты коровам крутил да бражничал!

— Не служил, так и что? Где родился, там и сгодился, — проворчал батюшка, на удивление ловко прикрывая брешь в обороне дочери.

— Да что вы такое говорите! — вспыхнула Амалия. — Вы — статный, красивый, умный, вон как складно говорите! А насчёт денег… так папенька за мной даёт двадцать пять тысяч приданого. И жить можем в нашем доме в столице! Столовый сервиз на двенадцать персон, экипаж с гербом, шуба лисья… — Она уже почти пела, перечисляя свои достоинства.

— Шуба? Мне шуба? — недоумённо спросил я.

— Почему вам? Шуба мне, но вам её не надо будет покупать, она уже есть! С моими капиталами вам и ваше хозяйство не нужно будет!

— Деньги не живые, а казенные облигации выкупные, — вставил слово папаня. — Но так даже лучше: четыре процента годовых, да и продать их можно.

«Именные, что ли?» — мелькнула догадка.Деньги нынче в облигациях либо на предъявителя, либо именные. Последние передаются только по официальной переуступке, с передаточной надписью и регистрацией в казённой палате или банке. А имя там, ясное дело, не моё. Следовательно, ничего я с этого не поимею.

Дом в столице? Может, и вовсе и не дом там, а халупа на задворках, в которую ещё вкладываться придётся. И потом — что мне в Петербурге делать? Моё имение не рядом, не присмотришь. Амалии, конечно, хорошо: балы, развлечения, светская суета. А потом, как у Пушкина, рога?

— Алексей! Да вы, похоже, торгуетесь! А вы точно дворянин? — всплеснула руками Амалия.

— Очень благоразумный молодой человек. Я, признаться, меняю своё мнение о нём в лучшую сторону, — гадский папа не затыкался и лез в нашу беседу.

— Амалия, вы ранили меня своими словами! — с демонстративной обидой произнёс я. — Мне нужно всё обдумать. Увидимся осенью… если ваше, столь лестное для меня, расположение сохранится.

— Вы обещали просить руки! — потеряла терпение девушка.

— Вам?

— Жозефине!

— Да с чего бы это? На кой-мне ваша гувернантка? Ну, стильная, не спорю, задница крепкая, но вы — во сто крат лучше! — дурачусь я, изображая невинную растерянность.

— Ха-ха, — заржал Лев Васильевич. — У нас в департаменте по переселению… кстати, я там ныне начальствую… был подобный случай — одному нашему чиновнику гувернантка его детей приглянулась…

— Папа! — рявкнула на родителя Амалия и процедила сквозь зубы уже мне: — Вы ей дали слово, что будете просить моей руки!

Ого. Похоже, припекло по-настоящему. Точно брюхатая. Да пусть своему Свиньину голову морочит!

— Нет, клянусь дворянской честью, такого не было! — произнёс я. — Да, обещал подумать… Впрочем, раз уж приехал, вы могли вообразить, будто бы я согласен.

— Подите вон! — взвизгнула вдруг Амалия, топнув ногой.

— А тортик? — глупо улыбаясь, спросил я и протянул коробку с кондитерским изделием разгневанной фурии.

Ой, зря я это сделал! Нет, конечно, слуги мне потом помогли и умыться, и одежду почистить, но всё равно обидно. Тортом — в морду, как в дешёвых американских комедиях! Вот никогда не считал это смешным. Глупо, пошло… Но, как говорил один известный юморист будущего: «Они ж туп-ы-ы-ые!»

— Что с тобой там делали? Ты что, плакал? — недоуменно смотрит на меня Тимоха.

— Иди к чёрту! Домой поехал, — отмахиваюсь я.

— Что, удалось сгладить ситуацию? — не унимается мой любопытный кореш.

— Куда там! Ещё хуже сделал. Сказала, что ненавидит и тортом в морду заехала.

Скрывать от ары правду нет никакого смысла — мы в одной лодке, товарищи по несчастью, так сказать. А вот мстить будут мне. А как умеют мстить обиженные женщины, я знаю не понаслышке. Хотя… выдадут девицу замуж за свина этого и увезут в столицу… Нормально.

Однако эмоциональная встряска получилась знатная. Надо срочно бухнуть.

— Двадцать пять тысяч дают облигациями. Экипаж, домик в столице… — пьяно делюсь подробностями с собутыльниками: Евстигнеем и Тимохой.

Тимоха, кстати, больше не напрягает Степу. Тот, видя, как я запросто обращаюсь со своим крепостным, тоже не дворянствует, даже ржёт над его тупыми шуточками.

— Серебром дают? — с любопытством спросил Евстигней.

— Да вряд ли… — сомневается Тимоха. — У него жалованье — от силы две тысячи в год, и то ассигнациями. Откуда ж такие деньги?

— Он директор департамента по переселению. Ты дом их видел? Живут на широкую ногу! Что, думаешь, на одно жалованье? — хохочет Степа и треплет за чуб якобы наивного конюха.

— Да не всё ли равно — серебром или ассигнациями, если я отказался! Не кажется она мне надёжной спутницей жизни, уж больно ветрена, — прерываю их споры я, подливая всем ещё вина.

— Да, кстати… не хотел тебе говорить раньше, чтобы сердце не разбить, но ты прав, — говорит Степа, он же Евстигней, он же Стеф, он же ненадёжный друг. — Мне поручик Марьин рассказывал, что его кузен имел с ней амур недавно. На балах встречались, но… потом расстались.

— Что ж ты молчал-то⁈ — вскипаю я.

— Не хотел такой красивый союз рушить, — оправдывается Стёпа.

Смотрим с Тимохой на убогого с жалостью.

Глава 30

Глава 30

Утро началось с визита гостей. Явились Лизавета с маменькой — Аксиньей. Годы у той, вроде бы, ещё не преклонные, а вид уже — увы — не товарный. Приехали они, как и договаривались, наниматься.

Оставив женщин под бдительным надзором Тимохи, я вместе с Евстигнеем отправился в Императорский университет. Там у меня заседание Общества любителей российской словесности, а у него — важное событие: заселение в новое жильё.

Получил он, наконец, жалованье и, не откладывая, снял себе отдельную комнату. Семь рублей — с отоплением, с мебелью, да ещё и в доме кирпичном! Просто чудо. Тут, конечно, не обошлось без знакомства: Пётр Салтыков подсобил, пристроив Стёпу в один из своих домов. Сейчас такие апартаменты вдвое дороже стоят, а если учесть, что дом кирпичный — то и втрое.

Я же ехать, по правде сказать, не хотел. Хандрил. Но, оказалось — зря кочевряжился, потому как получил заказ на стихи!

А дело было так…

Заседание уже близилось к концу, как в нашу аудиторию зашёл представительный мужчина, средних лет, одетый… да лучше чем все мы, даже лучше, графа Апраксин, который опять присутствовал на заседании. Они с незнакомцем, кстати, поручкались вполне по-дружески. Граф же и представил гостя:

— Господа, прошу внимания! Позвольте представить: помещик из Самарской губернии, владелец двух тысяч душ — Черепанов Валерий Алексеевич.

— Знаем, знаем… Наслышаны о вашей щедрости, сударь. В прошлом году восемьсот рублей в наш книжный фонд пожертвовали, — вставил с места Гриша, который сегодня снова за секретаря.

— И в этом году что-нибудь отпущу… — кивнул Черепанов. — Только нынче я к вам не только с дарами. Есть у меня к уважаемому обществу небольшая просьбица…

Голос у Валерия Алексеевича оказался неожиданно звучным и мощным. С таким хорошо бы проповеди за церковной кафедрой читать. А просьба оказалась, скажем так, несколько… нестандартной. Задумал уважаемый помещик жениться. Его избранница — московская вдова из почтенного семейства. И всё бы хорошо, но вот незадача: дама упрямится. Уговаривал он её дважды, по всем правилам — через сватов и знакомых. А она, изволите видеть, не желает. То ли Москву бросать не хочет, то ли вкус к самостоятельности обрела, то ли и вправду чувства не те. Отказывает. И, увы, не тем ласковым «нет», которое на самом деле означает «может быть», а весьма категорично.

— Но чувства мои серьёзны, господа, — продолжал Черепанов, — и потому созрел в голове план. Есть у дамы моего сердца слабость к изящной словесности, особенно к поэзии. Так вот… Нужен мне стих. Не простой, а чтоб в душу запал, чтобы её сердце дрогнуло, и, прочтя, подумала она ещё раз и — согласилась.

Все присутствующие на заседании задумались. Кому‑то, может, деньги и ни к чему, но согласитесь, ведь как лестно: тебя просят о рифмах, да ещё в таком щекотливом деле, как сердечное! Тут уж самолюбие любого поэта будет задето.

— Так вы сами хотите быть автором? — спросил профессор Каченовский.

— Да бог с вами! — гость даже широко перекрестился, отчего желание предложить ему место священнослужителя только усилилось — вполне подходящая фактура. Ишь какая бородень! — Нет. Она же потом будет требовать ещё и ещё. Тут уж врать не стану — как есть скажу.

— Тогда, быть может, подойдёт новое творение господина Алексея? — кивнул в мою сторону профессор.

— Да-да! В самый раз, я полагаю. Весьма подходящие строчки, — живо подхватил и граф Апраксин. — Алексей, друг мой, окажите любезность, зачтите нам ещё раз.

Делать нечего. Внутренне вздохнув (всё же совесть где-то глубоко во мне подавала признаки жизни), начинаю читать вслух — украденное, прости Господи, у Пушкина стихотворение. Проверил заранее — не писал он ещё ничего подобного. Ну а теперь уж и не напишет… ибо некий молодой и, по общему мнению, подающий надежды поэт, уже обнародовал сии строки, причём не где-нибудь, а в почтенном обществе любителей русской словесности. Вот прямо сейчас:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

— А? Каково⁈ — сияет Апраксин, словно сам эти любовные вирши сочинил.

Хороший, видать, человек, хоть и до баб лютый, и крепостных, говорят, тиранит. Но по нынешним временам — не самый худший экземпляр человечества.

— Ежели вы согласны, мы сегодня же напечатаем это стихотворение в свежем номере, с посвящением вашей прелестной даме, — предложил Пётр Иванович Шаликов, главный редактор «Московских ведомостей».

И это стало последней каплей.

— Беру! Деньги отдам завтра же, как зачту их моей Пелагеюшке!

Еду домой довольный. И вовсе не тем, что ловко своровал чужое творение и не новым перспективным знакомством, а куда более важным событием — я поступил в университет!

Я-то предполагал, что надо будет готовиться экзамены сдавать, зубрить, ночей не спать. А оказалось, всё куда проще. Те, у кого в аттестате зрелости после гимназии стояла заветная отметка «годен к университету», принимались без всяких экзаменов! И у меня, оказывается, она имелась.

Итак, я — студент факультета «Нравственности и политики». А если учесть, что с самим деканом факультета, Михаилом Трофимовичем Каченовским, мы «вась-вась», плюс знания из будущего при мне, вперемешку с опытом Алёшки, то от учёбы я подвоха не жду.

Более того, меня пообещали порекомендовать Ивану Ивановичу Давыдову — декану кафедры «Политической экономии и статистики», где я и собираюсь учиться. Помимо того, здесь есть кафедры истории: Российской и всеобщей, а также аж три философских: нравственной (этика и право), классической и просто философии. Вот так вот нынче всё тут устроено.

— Так что, прямо сейчас едешь? Да ну, останься! Вещи отвезёшь — и отметим новоселье как положено! — уговариваю я Стёпу, к которому уже успел привыкнуть.

На лице у того явственно читается: «Опять пить…» — но вслух он не возражает. Соглашается. Правда, только после переезда. Так что, презентую ему с барского плеча Тимоху с каретой, а сам иду общаться с новыми своими жиличками.

— Много для нас простору тут, — сразу критикует дом Аксинья. — А так… приложить бы женскую руку — и порядок будет!

— Гм… Ну пусть, Лизавета, и прикладывает. Посмотрим что у неё получится, — я подчеркнуто игнорирую намеки женщины о том, что хорошо бы и её, старую, взять на оклад.

Вечером дамы откланялись, а мы с Евстигнеем сели отмечать новоселье. Между делом напомнил приятелю и про керосин. Теперь-то у Стёпы будет доступ к университетским лабораториям — можно пробовать.

А на следующий день слава настигла меня.

— Ты гений! — торжествовал Черепанов. — Она прочла стих, свернула газету в несколько раз… Я уж думал, по лицу меня этой газетой хлестнёт! А она — нет: убрала листок в лиф платья и вдруг залилась слезами. Потом сказала: «Я буду вам женой!»

Сидим, пьём чай, ибо хватит бухать! В том самом ресторане где повар — француз. В «Яре», короче. Полное название поначалу гласило: «Ресторация с обеденным и ужинным столом Транкиль Ярд», однако москвичи быстро сократили имя до «Яр» и уже по другому не зовут. Меня, кстати, тут запомнили: распорядитель поклонился и приветствовал на этот раз по имени-отчеству. Может, слишком много ему в прошлый раз на чай дал?

Валерий Алексеевич расспрашивает о моём костромском имении, зовёт к себе в гости. Хочешь не хочешь, а пришлось ответить тем же — пригласить и его в свою деревеньку. Потом Черепанов заявил, что я просто обязан быть на его свадьбе, как почетный гость. Возражений, что я в это время буду учиться, он решительно не принял. А свадьбу, оказывается, решили закатить в Москве сразу после коронации. Разумеется, соглашаюсь. А как иначе?

— Вот, за труды! — подвигает ко мне деньги счастливый молодожен. — И не вздумай отказаться!

Передо мной пухлая стопка серо-голубых ассигнаций, да сверху ещё довесок — золотой перстень с красным камнем. Рубин, не иначе. С удивлением гляжу на это богатство: тут рублей пятьсот, не меньше! За стишок⁈

— Рад за вас. А ежели барышня передумает?

— То уж моя забота, чтоб ей настроение до свадьбы не испортить. Но как мужчина мужчине скажу: после стихов у меня была ещё возможность показать себя с лучшей стороны… и я ей воспользовался!

Отдалась она ему, что ли? Благоразумно не переспрашиваю и прощаюсь.

Сегодня у меня трудный день. Степа — выехал, женщины-жилички — заехали и уже наводят порядок, а Тимоха готовит карету и коней к дороге. Маршрут наш проработан, и ожидается чуть короче, чем тот, по которому мы сюда добирались: Москва — Ярославская дорога — Владимирский тракт (частично) — Ростов — Кострома. День сэкономим только на этом, ну и наберём готовой еды на неделю, чтобы не кашеварить в пути. Можно, конечно, и в дорожных трактирах питаться, но своё — надёжнее. Окорок, сыры, колбасы разные, в том числе, и копченая. А она дорогая — по рублю за фунт идёт!

А я опять еду в ресторан — хочу потолковать со своим бывшим наставником по военному делу, Владимиром. Вернее, это не ресторан, а трактир, но на редкость приличный. Называется «Саратов». Много про него хорошего слышал, в том числе в имении у Мишина от других дворян, которые все как один хвалили достоинства этого заведения. Принадлежит трактир купцу Дубровину, и сейчас посидеть там не зазорно даже для высшей знати. Я и сам в университете слышал, что помещики, привозившие отпрысков на учебу в московские учебные заведения, почитали делом чести сводить своё семейство отобедать именно «в Саратове у Дубровина».

Мне же показалось тут простовато… Но вижу, уже готовится к выступлению цыганский хор. А это нынче верный знак качества! Да и публика — сплошь купцы да дворяне. Ни тебе пьяной черни, ни подозрительных рож.

Вот в этом заведение нынче и служит швейцаром Владимир. Нахожу его и излагаю свою просьбу.

— Поживи у меня месячишко. Там две бабы, новые служанки мои, и доверия к ним совсем нет. Одна вообще в «Троицком» работала, гостей развлекала разговорами. Кто знает какие у неё знакомства?

— Верно говоришь, — кивнул Владимир. — За домом пригляд нужен! Да и мне удобнее будет: от твоего дома до «Саратова» всего четверть версты, а от моей комнатушки — все полторы. А ночью, сам знаешь, чем ближе дорога — тем целее здоровье. Так что, поживу у тебя! Я, правда, днём всё больше занят, ибо вечерние часы надо ещё заслужить — там ведь весь доход. Но что мне нравится здесь, так то, что хозяева деньгу не отбирают. Сколько дали — столько и твоё! В Москве такого нигде больше не найти.

— Так это ж здорово! — довольно произнёс я и полез в карман за пистолетом — тем самым, что подарил мне Мишин.

Хотел похвастаться бывшему военному новой игрушкой. Мы с Тимохой уже испытали её: он два раза пальнул, я — один. Осталось семнадцать патронов, а в лавках таких днём с огнём не сыщешь. Не в Штаты же за ними ехать! Правда, я недавно прикупил ещё казачий пистолет — тяжёлый, длинный и какой-то несуразный, несмотря на то, что это новейшая укороченная модель. Стрелять из него пока не решился.

Владимир, покрутив в руках американское произведение оружейного искусства, подбросил его на ладони, взял патрон и хмыкнул.

— Капсюльная система, — хвастаюсь я. — Заряжаешь бумажный патрон, порох не нужен. Капсюль приложил к курку, взвёл — и готово.

— Удобно, спору нет. Но вот убить из такого… — ветеран покачал головой. — Да ни в жисть!

И, помолчав, добавил:

— А за патроны я разузнаю. Не здесь, так в столице. Есть у меня знакомцы…

Довольный еду домой, и меня встречает, как говорится, товар лицом: моя комната и комната Тимохи, где временно будет жить Володя, вылизаны «от и до». Уверен, и на втором этаже всё так же блестит. Но главное — Аксинья, а кухарила именно она, постаралась на славу: на столе — молочный поросёнок с кашей!

Я, конечно, перекусил в трактире (дураком надо быть, чтоб не отведать тамошней стерляжьей ухи, свежайшей, по словам Володи, который в курсе местной кухни), но и от поросёнка отказаться не смог. С собой завтра возьмём в дорогу что останется. Хотя поросенок небольшой, кило на семь всего вытянул.

Замучаешся эти фунты в уме переводить в килограммы.

— Семнадцать фунтов с половиной, — услужливо подсказал мой второй повар — Тимоха.

— Ниче так, чистоплотная тетка. Я следил, когда она готовила. Ешь, не бойся, — доложил он мне, пока Лизавета сервировала стол у меня в большой комнате.

— Вам бы разделить комнату: занавеску повесить или ширмочку поставить, чтобы кровать не бросалась в глаза. Так теперь принято в приличных домах, — заметила она между делом.

Хвастаюсь Тимохе полученным гонораром и перстнем.

— Рубликов двадцать, а то и сорок стоит такой. Видел в продаже. Камушек, правда, небольшой, и не рубин, похоже, а шпинель, — выдал Тимоха.

— Чего? — переспрашиваю я, ибо впервые слово такое слышу.

— Забей! Камень тоже добрый, красивый.

— Нет уж, поясни! — требую я.

— Ну, если по-простому: рубин — это корунд. Красные — рубины, все остальные — сапфиры. А шпинель иной раз с ним путают. Вон, в коронах Российской и Британской империй шпинели за рубины выдавались. Историческая оказия! Я в журнале статью читал, — важно разъяснил знаток.

Вечером пришёл Володя. Он решил переночевать у нас прямо сегодня, — завтра ведь с рассветом мы покидаем Москву. Женский пол о новом жильце я известил, а Тимоха и так знал. Если честно, это его светлая идея была позвать проверенного человека.

Дамы — и Аксинья, и Лизавета — сразу отметили стать бывшего военного. А вот увечье, отсутствие пары пальцев на руке, лишь подстегнуло женское любопытство: посыпались расспросы про службу. Владимир расцвёл, расправил плечи и стал травить байки — одна хлеще другой. Насилу уложили спать! Тем более, что он по своему обычаю после работы уже успел пропустить чарочку, а мы, по доброте душевной, добавили ещё.

Сам я не пил, но в дорогу взял десяток бутылок пива.

По утру моросит дождик, но мне-то что — я еду в карете, это мой кучер мокнет. Впрочем, он привычный.

— Лёх, дай пивка, а? — сунулся ко мне в окошко Тимохина лохматая голова, когда мы уже выехали из города.

Мне не жалко, заодно и себе открыл. Одну, потом вторую. Аре больше не дам — он «за рулём». Ха-ха! А мне можно. Правда отлить бы надо. От Москвы мы уже далече отъехали, и пиво просится наружу.

— Тормозни там у леска, — командую я.

Вокруг идиллия: солнышко выглянуло после дождика, птицы поют, ветерок колышет ветви деревьев. Я с наслаждением размахиваюсь пустой бутылкой и швыряю её в кусты. Конечно, можно было и сдать ценную стеклянную тару, но возиться лениво. Старьевщики, слышал, берут.

Раздался глухой стук удара, сочный русский мат, и из кустов вылезла туша… Нет, не медведя, но габаритами очень близкого к хозяину леса бородатого мужика с сабелькой в руках.

— Сучок ты криворукий, щас я тебе руки-то укорочу, — кровожадно обещает он, двигаясь ко мне через заросли, словно ледокол сквозь льдины.

— Паф! — глухо щёлкнул мой дерринджер, и мужик, сделав ещё шаг, с саблей на взмахе, пошатнулся и рухнул на землю.

И как я патрон вставил в ствол, что сам не заметил? С испугу, не иначе! Что попал — неудивительно, близко же! Но куда? Наклоняюсь к бородачу и замечаю кровь на черепушке около виска.

— Лёха, что там? — с дороги ко мне бежит Тимоха, в руках у которого казачий пистолет.

Я так удивился, что мой трусоватый обычно товарищ бросился на помощь, а не как обычно… что не заметил, что мужик-то очнулся. И вот уже в меня тычут ножиком. Сабля выпала из рук разбойника, но видно и нож имелся. Бедро пронзает острая боль.

— Бабах! — стреляет пистоль Тимохи, и бородач снова падает. На этот раз окончательно.

— Убил?.. Кто это?.. — ара белеет и, резко отшатнувшись от увиденного, тяжело оседает задницей на землю. — А может, живой?.. Лёёёёш?..

— Не… готов, — хриплю я. — Да не парься! Уедем и делов-то! Ты чё…

От вида содеянного, Тимоху выворачивает.

— Меня посадят? На каторгу?.. — стонет он, подвывая уже как дитя.

— Да бросим в кусты! Звери сожрут. Нет тела — нет дела, сам знаешь. Сейчас даже протоколы не составляют!

— Пулю бы вытащить… — нерешительно предлагает Тимоха.

— Ты совсем уже? На кой? — злюсь я. — Тут экспертиз нету никаких! Валим, короче по-быстрому. Я даже знать не хочу, кто это был и зачем он в лесу прятался!

И тут…

Из гущи молодой поросли берёз вдруг раздался слабый, женский голос:

— Помогите… люди добрые…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Барин из провинции

Content

Барин из провинции

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Nota bene