Эндрю ГАРВ

ПЕПЕЛ «ЛОДЫ»

Приключенческая повесть

Человечество должно весело прощаться со своим прошлым…

В этом прошлом, помимо всего прочего, у нас создавалась занимательная «шпионская» литература. Занимательная в том плане, что враги наши изображались в ней… ну разве что только не с рогами: кровожадными, коварными, лишенными сердца и интеллекта.

А какими в то время видели за бугром нас? Да примерно такими же. Даже известные мастера детективного жанра, к числу которых безусловно относится и Эндрю Гарв, не избежали соблазна показать русских в порванном заячьем треухе, со злобным взглядом и камнем за пазухой.

В повести «Пепел «Лоды» есть острый сюжет, есть необыкновенные приключения героя, есть любовь… В общем, чтиво как чтиво. Что же касается показа в произведении наших людей…

Было такое, было. Мы прощаемся с этим прошлым.

Часть 1

Мисс Фелпс доложила своему патрону, мистеру Колу, что лорд Квейнтон прибыл.

— Можете войти, — сказала она мне.

Я кивнул и прошел в редакторскую.

Джон Кол поднялся, дружески меня приветствовал:

— Очень рад снова видеть тебя, Тим!

Это был высокий, худой, морщинистый господин. Я работал на него уже почти десять лет. Сначала как репортер, а потом как зарубежный корреспондент. Я любил и уважал этого человека.

— Садись, дружок, и прости: вчера целый день был занят, не смог уделить тебе и минутки. Ну как ты?

— Я в порядке.

— Здоровье? Никаких неврозов? Неприятностей не было в Москве?

— Все без приключений.

— Тогда отлично. Хотя выглядишь ты, надо сказать, не блестяще. Сможешь в скорости совершить еще такой же вояж?

— Конечно, — сказал я. — Там сейчас так интересно: их отношения с Китаем, трудности с урожаем, так называемая оттепель… Не соскучишься.

— Добро. Ты умеешь все подмечать и интересно излагать, работаешь отлично, и наша газета в тебе очень нуждается.

Я принял комплимент как должное.

— Через шесть недель отправишься в Россию, побываешь на Украине, поинтересуешься работой в колхозах. Никаких враждебных выпадов, только дружеские беседы с людьми. А потом можешь все это описать. Конечно, тебя ждут трудности…

Я кивнул:

— Оттепель не распространяется на такого рода поездки. Там не любят, когда мы становимся дотошными.

— Между прочим, у меня дома сегодня будет советник посольства Брессов, может, зайдешь?

— Нет, не смогу, занят, — ответил я, поколебавшись.

— Жаль! И не можешь свои дела отменить, Тим?

— Хотелось бы, но обстоятельства…

Босс поморщился.

— Не привык приказывать, дело добровольное. Тем более ты в отпуске. Желаю хорошо отдохнуть.

— Спасибо, — ответил я. — Постараюсь.

А в восемь часов вечера я уже сидел в ресторане, с нетерпением поджидая девушку, с которой познакомился только вчера.

Все произошло чисто случайно. Прилетев из Москвы и расположившись в отеле «Странд», я позвонил нескольким приятелям, но все были заняты. Тогда я решил прошвырнуться в кино. Фильм оказался неинтересным, поэтому, не досмотрев, я вышел и уже собирался уходить к себе, как вдруг увидел девушку. Было что-то необычно прекрасное в ее лице. Мой пристальный взгляд вызвал вопросительный ответный. Я предложил ей коктейль, она улыбнулась. Девушка сразу оживилась и стала еще более привлекательной. Мы заговорили. Она была личным секретарем продюсера Антона Дарлана. Двадцать четыре года. Говорила по-английски без акцента, но ее имя меня насторожило: Мария Рашинская. Я спросил, не русская ли она, и рассказал, что бываю в России.

— Нет, я англичанка, — ответила девушка.

— Тогда простите мое любопытство, — выдавил я.

И мы оба рассмеялись. Мария сказала, что по-настоящему фамилия ее отца Ракзинский, он поляк, но давно поменял гражданство, и она выросла в Англии, а фамилию отца несколько изменила для простоты произношения.

Очень скоро я оказался очарован соседкой по столику. Это была брюнетка, зеленоглазая, с нестандартным, запоминающимся лицом. А какая улыбка! Кольца на пальце у нее не было, и я предложил ей на следующий день вместе пообедать. К моему удивлению, она охотно согласилась.

Если бы мне сказал кто-нибудь раньше, что я, тридцатилетний закоренелый холостяк, свободный от предрассудков, влюблюсь с первого взгляда, я бы рассмеялся тому в лицо.

Тем не менее на другой день я сидел в ресторане и с волнением поглядывал на дверь, ожидая ее прихода. Прошло целых двадцать минут, когда наконец Мария появилась.

— Простите за опоздание, — начала она. — Транспорт переполнен.

— Вы пришли, а все остальное не имеет значения! Что бы хотели выпить: джин, шерри?

— Шерри, пожалуйста. Знаете, я удивилась, когда официант назвал вас лордом Квейнтоном.

— Наверное, резануло словечко «лорд»? Меня просто здесь давно знают, но можно, конечно, без титулов, — рассмеялся я.

— Лорды в моем представлении старые и лысые.

— О, бывают разные, уверяю вас. А теперь давайте выпьем за знакомство…

Официант принес огромное меню.

Мария решила взять эскалоп по-домашнему и на сладкое дыню, я последовал ее примеру, прибавил только бутылку вина.

— Знаете, в этом заведении всегда чувствуешь себя как за каменной стеной.

— А в Москве вы это чувство не испытывали?

— Нет. Там есть, конечно, интересные моменты, но нет спокойствия.

— Кто вас посылал туда?

— Редакция «Санди Рекордер». Я там уже три года.

— А дома бываете только раз в году?

— Да. Вот как сейчас — на отдыхе.

Мария улыбнулась:

— Конец ноября — не очень удачное время для отпуска. Погода не та.

— Вы правы, — согласился я, — махнуть бы на юг Италии или Франции, а не в Россию. Там ужасная весна. Время, когда начинает таять снег, они называют распутицей. Дороги становятся непроезжими. А осень в Москве напоминает длинную очередь хмурых людей, стоящих часами в мокрой одежде под дождем.

— Звучит очень уж безотрадно. А за чем очереди?

— Да практически за всем: за едой, за билетами и за остальным. Очереди — это лицо их столицы.

Мы поговорили еще о России, но меня больше интересовала девушка.

— Вам нравится работать в кинокомпании? — спросил я.

— Очень. Правда, удачи у нас редки, но иногда достигаем вершин. В прошлом году Антон сделал прекрасный фильм в Испании. Я была с ним почти шесть недель, жара стояла несусветная, мы все ее плохо переносили. Мне еще надо было следить за питанием моего патрона и предотвращать приступы его язвы желудка. Он хороший человек, но беспомощный, несведущий в обычной жизни. Мне иногда кажется, что компания без меня и дня не проживет.

Я улыбнулся: пожалуй, она не умрет от скромности.

— Сколько вы здесь работаете? — спросил я.

— Уже года три.

— А что делали раньше?

— Училась в Оксфорде, изучала искусство.

— А до того?

— Училась в школе в Истборне и в Швейцарии. Надо сказать, жизнь моя ничем не примечательна. Все драматические события произошли, когда я была еще слишком мала, лет трех, не больше.

— Мне бы очень хотелось услышать о них.

— История старая. Родилась я во Львове, во время второй мировой войны. Мой отец тогда только окончил университет, женился, был молод, но деньги у него кое-какие водились. Пришел Гитлер, а потом русские. Папа работал, чтобы содержать семью. В 1942 году нацисты отправили его в трудовой лагерь. Они хотели уничтожить Польшу и свести на нет всю польскую интеллигенцию. Отцу повезло, он выжил, хотя до конца войны скитался по лагерям. Последним, худшим из них, был «Лода». Вы, наверное, слышали о нем?

— Да, об этом писали. Россия превратила это место в музей. Но сам я там не бывал.

— Папа оттуда бежал в леса и стал партизаном. С нацистами он боролся около трех месяцев, но потом ему прострелили колено, пришлось спрятаться в каком-то деревенском доме, чтобы залечить рану. Так он встретил конец войны.

— А что было с вами?

— Я в 1942 году родилась, до того, как арестовали отца. Моя мать вскоре умерла — люди тогда тысячами гибли от голода и всяких невзгод. Родственников не было, и меня подобрали соседи, супруги Комаровские. Отец потом с трудом нашел меня. Он задумал уехать на Запад и увезти ребенка подальше от всех невзгод. Он был хороший специалист-химик, и наши беды кончились, когда ему доверили в Лондоне серьезную работу и преподавание в университете. В доме появилась женщина, которая занималась хозяйством и смотрела за мной. Звали ее Люси. Она была доброй и заботливой. Вот так я росла…

— Да, довольно-таки необычная история, — заметил я. — А ваш отец все еще в университете?

— Нет, в 1955 году он ушел. Зарплата ученого маловата, и папа устроился в фирму «Флориа Продактс», которая занималась косметикой. Теперь он во главе фирмы. Жаль, что забросил научную работу, у него такие способности…

— Живете вы с отцом?

— Да, у нас квартира в Хамстрейде. Каждое утро он ездит на машине в Уэлдин и меня подбрасывает в город. Если мы свободны, то вечером обедаем вместе.

— Мне бы хотелось познакомиться с ним.

Мария улыбнулась:

— Всему свое время.

Мы прекрасно провели время, и мне снова хотелось с ней встретиться. Мария была не против и предложила увидеться на следующий день, то есть в воскресенье. Мы решили поехать за город, погулять на свежем воздухе.

Мне удалось достать «мерседес». Погода была на славу, солнечная, мягкая. Я собрал вещи и ждал Марию. Она появилась в четверть одиннадцатого, улыбающаяся, счастливая. На ней была юбка из твида, замшевый жакет и легкие туфли.

— Что за чудесный день! — воскликнула она. — Нам повезло!

Девушка окинула одобрительным взглядом автомобиль и спросила, куда мы поедем.

— Назовите ваше любимое местечко.

— Ну, если уж я могу выбрать, то знаете ли вы Чанктонбери Ринг?

— О, южный Даун? Слышал, конечно, но никогда не бывал.

— Я тоже, но папа обожает этот уголок, он ездит туда рыбачить, когда ему хочется побыть одному.

— Будь по-вашему, — согласился я.

Дорога оказалась бархатной, машина — что надо. Мы не спешили. Я вел автомобиль и помалкивал, зато Мария болтала без умолку. Очевидно, ей было легко и приятно со мной. Странно, что два дня тому назад мы не знали друг друга…

Мария облюбовала паб «Три короны», место, где ее отец всегда останавливался. Она была в восторге от увиденного.

— Не удивительно, что папа сюда приезжает. Разве здесь не великолепно, Тим?

— Прекрасно. — И я даже неожиданно для себя поцеловал ее. Она вернула поцелуй.

— Местечко будто приготовлено для нас. Давайте позавтракаем.

И мы с аппетитом принялись за еду, а потом лениво растянулись на траве.

— Расскажи мне о своей семье, Тим. Мама жива?

— Нет, несколько лет назад умерла.

— А братья, сестры?

— Два брата и две сестры. Один из них в Уэльсе, другой в Ванкувере. А сестры в Девоне.

— Они семейные?

— Трое — да. У меня два маленьких племянника и племянница.

— Вам хорошо вместе?

— Конечно, но я редко их вижу. Хотя вообще-то мы дружная семья.

— Как я завидую тебе! — проговорила девушка, вздохнув. — Друзей у меня много, но это совсем другое.

— Разве твой отец не мог разыскать родственников?

— У отца и матери не было братьев и сестер, а родители давно умерли.

— А Люси? Ты говорила, она была тебе вместо матери. Неужели ты с ней не встречаешься?

— Да, Люси вырастила меня, но лет шесть назад она встретила человека, вышла замуж и уехала в Калифорнию. Я рада за нее, но очень скучаю.

— Вы переписываетесь?

— К сожалению, изредка.

— От скуки есть единственное лекарство, Мария.

— Какое?

— Обзаведись своим семейством.

После этой прогулки я по-настоящему влюбился в Марию и не мог скрывать своих чувств. Она вела себя гораздо сдержанней, но проводила со мной все свободное время. Теперь мы бывали вместе почти ежедневно. Обедали, танцевали, ходили в театр. А в воскресные дни уезжали из Лондона, гуляли в лесу, у моря. Время было просто сказочным. Дни бежали незаметно, и скоро мне пришла пора вернуться в Москву. Такой долгой разлуки я боялся: что, если она встретит другого? Необходимо было подумать о женитьбе, чтобы оставить кольцо на ее пальце.

Мы без конца болтали о разных разностях. И чем больше я узнавал ее, тем больше она мне нравилась. Иногда мы веселились и резвились как дети, а то вступали в серьезные разговоры: о жизни, о смерти, о войне и мире. Часто Мария упоминала отца, жалела его, считая одиноким. По-видимому, они были большими друзьями. Отец, постоянно погруженный в работу, находил время для дочери, не стесняя ее свободы.

— Плохо, что он не женился еще раз, — говорила девушка. — Это скрасило бы его жизнь. Мне казалось, что отец мог соединиться с Люси, он любил ее и, по-моему, Люси согласилась бы. Один раз я намекнула ему, но отец почему-то стал опечаленным. Вскоре после этого Люси уехала. Бедный папа!

В этот момент я снова упомянул о желании встретиться с ее отцом. Теперь Мария мне не отказала. И я был приглашен на ленч к Ракзинским в субботу.

Когда пришел тот день, я волновался как ребенок. Хотелось произвести хорошее впечатление на ее родителя.

Мария встретила меня у двери, мы тайком поцеловались. В квартире сильно пахло духами. В ответ на мой удивленный взгляд Мария объяснила: «Когда папа приходит с работы, от него разит, как от парфюмерного магазина». Ракзинский принял меня дружески, непринужденно, как старого знакомого. Мы переговорили о том, о сем. По-английски он изъяснялся бегло и грамотно, но с сильным акцентом, за что извинился передо мной.

— Мне всегда легко давались языки — хорошая память, но вот слух подкачал, конечно. Знаю английский, французский, немецкий, правда, произношение оставляет желать лучшего. Жаль, но что поделаешь. Как вы, лорд Квейнтон, оказались корреспондентом в Москве? За что такая честь? Или такое наказание?

Я рассмеялся.

— Это не так плохо, как вам кажется.

— Разве вы любите Россию?

— Мне не нравится их политика, а люди великолепные.

Ракзинский хохотнул.

— Что вам кажется особенно привлекательным в них?

Я потягивал мартини и искал слова для доказательства.

— Искренность в отношениях, открытость, дружелюбие.

— Может, вы и правы. Но вы видели их только в мире, а не в войне.

— Это правда… — согласился я.

Мария хотела переменить тему, она знала, что такие разговоры волнуют отца, но тому хотелось продолжать.

— Как истый поляк, я не могу простить ни России, ни Германии. Нацисты, конечно, заслуживают только брани: они опустошили мою родину. Но и русские не лучше, столько лет сидят у нас на шее. Во время войны они совершили такие злодейства! По приказу Сталина до десяти тысяч лучших польских офицеров были уничтожены в Катынском лесу. Их вождь действовал хладнокровно, как настоящий монстр.

— Но Сталин давно умер, времена изменились, — заметила Мария.

Ракзинский покачал головой.

— Хотелось бы верить, что так… Однако Россия все еще тиранствует в Восточной Европе. Они не отдают те территории, которые захватили во время войны. Мой родной Львов, например, теперь часть России… Свободная и спокойная жизнь на родине — одно из самых больших богатств. Польша редко знавала это… — Он устало улыбнулся. — Мне бы хотелось хоть перед смертью повидать Львов.

— Разве это так уж невозможно? Туристом, например?

— К сожалению, это не для меня. С точки зрения русских, на мне несмываемый грех. Мария, наверное, вам рассказывала? Я бежал из лагеря «Лода». Мне надлежало перейти на сторону русских, а я рванул на Запад. По их мнению, в стан врага… Так или иначе, я бы не хотел видеть Львов под властью коммунистов.

— Город красивый?

— Несказанно прекрасен, похож на Краков, но гораздо лучше. Даже после военных ран. Он лежит в долине. Прекрасная река, где я начинал рыбачить, близко горы. Все детство прошло в этих местах. Мы жили в трехэтажном доме с двумя балконами, выходящими в парк, — настоящий рай!

Он поднялся, подошел к шкафчику и выпил таблетку. Я заметил, что он немного хромал.

— Нога еще беспокоит папу иногда, — объяснила девушка.

— Старая рана… Лорд Квейнтон, разрешите наполнить ваш бокал.

Я был рад, что познакомился с отцом Марии. Он мне показался волевым человеком, только немного сентиментальным. Когда мы с Марией вышли, она спросила, понравился ли мне ее отец. Я искренне ответил, что да.

— Странно, никогда не слышала, чтобы он так горько говорил о прошлом, как сегодня, — сказала девушка. — У него еще на работе какие-то неприятности в последнее время… Он был рад знакомству с тобой.

— Хорошо, если так, — заметил я и решил, что сейчас как раз время поговорить о серьезных вещах. — Мария, когда мы поженимся?

Ее рука замерла в моей, она смолкла на мгновение, внимательно всматриваясь в мое лицо.

— Ты это серьезно? — наконец вымолвила она.

— Вполне. Я люблю тебя и всегда буду любить.

— Ах, Тим, боюсь, не помешало бы нам что-нибудь…

— О чем ты?

— Сама не знаю. Может, твоя голубая кровь или семья…

— Чепуха. Они полюбят тебя. Поедем к ним, и сама увидишь.

— Я ведь почти безродная, сирота, дитя, вырванное из войны!

— Прошу, не напоминай о происхождении. Мы обычные люди. Любим, значит, должны быть счастливы. Чего же еще желать? Замок в Польше и кучу родственников?

— Хорошо, поженимся, — сказала она.

— Когда? — не утерпел я.

— Хоть сегодня!

— У меня еще неделя. Распишемся, и ты можешь ехать со мной в Москву.

— О, дорогой, это было бы великолепно. Только как бросить отца, работу? Надо все обдумать. Ты вернешься к Пасхе, а?

— Через пять месяцев?

— Знаю, что это целая вечность, но мы бы часто писали друг другу. Время быстро пролетит.

Я понимал, что она права и решил смириться.

Дни катились за днями, скоро надо было уезжать, и я решил организовать небольшое торжество по этому случаю, на котором, кстати, и получить благословение от ее отца.

Мария хотела пригласить близких друзей, например, Тину Ховел, с которой они учились вместе еще в колледже, а потом работали на радио в детском часе. В свою очередь, мне тоже хотелось позвать одного-двух приятелей.

В оставшееся перед отъездом время я нередко сидел в библиотеке, составлял план поездки на Украину с помощью карты.

Как-то в коридоре я встретил корреспондента-международника Джеймса Гарднера, худого сутулого человека лет пятидесяти.

Он пребывал в плохом настроении.

— Выглядишь именинником, Тим, — сказал Джеймс. — Что, впереди светит удача?

Я рассмеялся:

— По-видимому, да. Решил жениться.

— Мой мальчик, я женился уже двадцать пять лет назад, но не сверкаю, как начищенный самовар.

— Вы вечный циник. У меня все будет по-другому.

— Рад, если так. Кто же эта счастливица?

— Мария Ракзинская.

— Бог мой, не русская ли?

— Нет. Родилась она в Польше, но совсем не знает своей родины. Ее отец приехал в Англию после войны, его зовут Стефан Ракзинский.

— Как ты говоришь? Имя что-то очень знакомо, — и Джеймс нахмурился. — Я почти уверен, что видел это имя в газете. Дело, конечно, давнее… Возможно, писалось о другом человеке.

Мы еще поболтали, и я отправился в библиотеку. Там стал рассматривать карту Украины. Донбасс, большой индустриальный комплекс. Одесса, морской порт. Киев — столица Украины, очень интересный объект. Я рассматривал карту, а в голове крутились мысли о Ракзинском. В Англии не могло быть много людей с такой фамилией.

В картотеке я нашел его имя: Ракзинский Стефан, доктор. А внизу маленькая заметка, перепечатанная из московской газеты за 11 июня 1953 года. В ней сообщалось, что доктор Стефан Ракзинский был осужден на десять лет тюрьмы за преступления, совершенные во время войны. Согласно советским источникам, доктор Ракзинский живет сейчас в Лондоне и преподает в университете.

А ниже помещена фотография отца Марии.

Я был в шоке, уставившись на фотографию, несколько минут не мог прийти в себя. Преступления во время войны… Самое страшное, что можно себе вообразить. Мне представились садистские выходки СС. Мысль, что отец Марии мог быть связан с такими делами, приводила меня в ужас. Потом я взял себя в руки и начал размышлять более спокойно и трезво. Это не могло быть правдой. Отец Марии не мог быть замешан в подобном. Я знал его совсем немного, фактически видел один раз, но тем не менее… Здесь какая-то ошибка. Кто-то путает или лжет… Насколько правдивы сведения из Москвы?

Я прочел несколько раз статейку. Интересно, знает ли об этом Мария? Если да, то как воспринимает такое? Теперь я понял, почему Ракзинский не мог вернуться во Львов…

Я переписал заметку и отправился повидать Марию. Когда я пришел, она уже сидела за завтраком и глянула на меня с упреком.

— Что тебя задержало? — проговорила девушка, отодвинула сумочку, освобождая место рядом с собой.

— Да так… — ответил я. — Забежал к старому приятелю поболтать.

— Ну и что же? Рассказывай, не томи!

— Его зовут Джеймс, и в разговоре с ним я назвал твою фамилию. Она ему была известна, он сказал, что в свое время о твоем отце писала одна газета. Я бросился разыскивать статью, о которой он упомянул, и нашел… — выпалил я почти на одном дыхании.

— О чем она?

— Отвоем отце…

Я протянул ей исписанный листок.

Девушка все медленно прочла.

— Дело десятилетней давности, — напомнил я.

Ее лицо выразило гнев и недоверие.

— Но это ведь какая-то дичь!

— Ты ничего не знала?

— Папа никогда такое не рассказывал… И как эти газетчики посмели! — Мария в упор глянула на меня: — Надеюсь, ты не поверил?

— Нет, конечно, — торопливо ответил я. Пожалуй, слишком торопливо.

— А по-моему, известие на тебя сильно подействовало.

— Безусловно, сначала потрясло, но, подумав серьезно, я успокоился. В России часто возводят напраслину на людей, я знаю.

— Это ужасно… — И она на мгновение смолкла. — Тим, мы должны переговорить с папой сегодня же вечером.

Я пожал плечами.

— Если хочешь, то конечно.

— Это просто необходимо.

Мария схватила сумочку и бросилась вон. А я остался один в отвратительном состоянии.

Я позвонил Марии в шесть, и мы поехали к ней домой. Настроение у нее было подавленное, ехали молча, поглядывали на многочисленные машины вокруг.

Ракзинского не было дома, когда мы прибыли, но он вскоре появился. Мы дружески поздоровались, а Мария поцеловала отца и спросила, хорошо ли прошел его рабочий день.

— Между прочим, папа, Тим наткнулся на статью в библиотеке сегодня. — И она отдала ему копию.

Ракзинский, не торопясь, прочел и повернулся ко мне с грустной улыбкой.

— Нельзя брать себе в зятья корреспондентов, — невесело пошутил он. — Я совсем забыл об этом инциденте. Что, мне надлежит отрицать обвинение?

— Конечно, нет, — сказал я. — Мария настояла, чтобы я поговорил с вами. Хотя надо сказать, меня статья, мягко говоря, очень удивила.

— Почему, папа, ты мне никогда об этом не рассказывал?

— Тебе, миленькая, тогда было всего двенадцать, и я не собирался волновать ребенка подобными сообщениями. Я не был важной персоной и не занимался политикой. Обвинение это — самая настоящая чушь, поэтому вскоре забылось.

— Да, мне теперь понятно, — согласилась Мария.

— Разве вы не пытались узнать обо всем подробнее? — спросил я.

— Сказать по правде, больших усилий я и не прилагал. В министерстве иностранных дел ничего не знали о случившемся. Вероятно, сообщение появилось только в одной московской газете. Были якобы двое свидетелей, которые мне совершенно неизвестны. Они говорили, будто бы я раскрыл немцам план побега заключенных из лагеря «Лода», что привело к смертной казни пятнадцать человек.

— Какая чушь! — воскликнула Мария. — Разве министерство не попыталось уточнить эту информацию?

— Русские обещали сообщить подробности, но ничего не сделали.

— Понятно. И здесь, очевидно, решили, что это — пропагандистский трюк со стороны Москвы?

Ракзинский согласился:

— Запад часто обвинял Россию в подобном: те кому угодно клеили ярлыки военных преступников. Но в моем случае русские могли и просто ошибиться.

— Считаете, что свидетели исказили вашу фамилию?

— И такое случалось.

— Вы хотите сказать, что в Лондоне был другой Стефан Ракзинский, побывавший в лагере «Лода»? А русские зацепили вас вместо него?

— По-видимому… Но это — моя версия. А у них может быть своя. Русские вообще непредсказуемы, вы же знаете.

— Правда, — согласился я. — Только странно, что министерство не послало вашу фотографию на опознание.

Мария начала сердиться.

— Папа уже сказал тебе, Тим, что он не придал особого значения этому событию.

— Однако происшествие не очень-то приятное, и властям к нему надо было отнестись внимательнее.

Ракзинский снова пожал плечами.

— Знаете, я не настаивал, как-то не хотелось защищаться от обвинения русских. Мне никакая опасность не грозила. Все согласились на том, что это обыкновенная клевета. Давайте и мы забудем…

У Ракзинского была назначена деловая встреча, и скоро он ушел. Как только за ним захлопнулась дверь, Мария обратилась ко мне:

— Теперь ты доволен? Уверовал, что папа не делал ничего такого?

— Мне это было ясно и раньше.

— По-моему, ты докапывался до деталей.

— Меня интересует любое событие, связанное с Россией. Это моя работа.

Лицо девушки исказилось.

— Ты не знаешь отца так, как я. А то бы не усомнился в нем даже на мгновение.

— Мне приходило в голову, что человек, совершивший предательство, не поехал бы в Европу с тем же именем, нисколько не изменив его, и не стал бы всем рассказывать, что был в лагере «Лода».

— Странно, что ты ищешь доказательства: значит, не убежден. Иначе зачем они тебе? Хоть крошечное сомнение у тебя есть, не так ли?

Я заколебался, Мария это почувствовала.

— Ты не веришь ему и никогда не поверишь. Какое несчастье, что ты раскопал эту ужасную газету…

Как я ни разубеждал ее, она осталась, кажется, обиженной, и у меня была слабая надежда встретиться с ней на другой день. Утром я попытался позвонить Марии домой, но она, видно, рано ушла, и мой зов остался без ответа. В офисе мне сообщили, что она на конференции.

Позавтракали мы с Джоном Колом, который еще раз напомнил мне, что он очень заинтересован в моей поездке на Украину. В отель я вернулся только к трем часам. Там меня ожидала записка от Марии.

«Дорогой Тим!

Очень не хотелось огорчать тебя, но после того, что случилось, я не могу выйти за тебя замуж и думаю, нам лучше расстаться. Понимаю, мы любим друг друга, но эта тень, которая легла между нами, способна навсегда омрачить наше счастье. Мне постоянно будет казаться, что ты не доверяешь моему отцу, а его судьба — моя жизнь.

Мы были счастливы, я мечтала стать твоей женой. Невозможно поверить, что все кончилось. Видно, не судьба. Честнее это сказать сразу.

На несколько дней я уезжаю.

Надеюсь, все поймешь правильно.

С любовью — Мария».

Я тут же позвонил ей в офис, но там ответили, что она уже уехала. С трудом дождавшись вечера, вызвал к телефону доктора Ракзинского. Он был очень взволнован.

— Собирался узнать у вас, где она, — проговорил он. — Прошлой ночью у нас был долгий разговор, а сейчас она оставила мне записку, ничего определенного не сообщив. Я просто в шоке. Она слишком серьезно все восприняла, хотя нельзя принимать на веру газетные сплетни. Убедить в этом ее я не смог. Моя дочь дьявольски горда и чересчур прямолинейна.

Я ответил, что обязательно напишу ей и попробую еще раз все объяснить.

— Да, пожалуйста, Тим. Возможно, она одумается, поймет, что ошиблась.

— Счастливо оставаться вам, доктор, — только и смог ответить я.

А через сорок восемь часов был уже на пути к Москве.

Часть 2

Декабрьский день в российской столице, казалось, соответствовал моему настроению. Тяжелые снежные облака висели над землей. Люди в аэропорту кутались в шубы, оттого выглядели бесформенными и мрачноватыми. Такси пришлось ждать почти полчаса. В машине было холодно, я чуть не закоченел. Уже давно выпавший в городе снег был грязен.

Пребывая в мрачном состоянии, я пожалел, что вернулся в этот неприветливый город. Наконец мы добрались до Арбата. Здесь радовали глаз старые купеческие особняки. В одном из них предстояло мне разместиться. Там меня встретил Слоттери, худой, атлетического сложения человек лет тридцати пяти, родом из Нью-Джерси.

— Неужели ты, лорд? А мы тебя раньше чем завтра не ждали. Рад снова видеть тебя. Как дела?

— Все в порядке, — сказал я и свалился в кресло. — Что нового, Джо?

— Ничего особенного, кроме того, что у нас появились мыши.

— Чушь какая-то!

— Нет, серьезно. Горничная положила отраву, но они ее не коснулись, а продукты погрызли.

— Ладно, давай о деле. Расскажи, как Павлов?

Этот человек ведал прессой в министерстве иностранных дел Союза.

— Он сейчас шустрый, как никогда. Вовсю надеется на оттепель.

— Хорошо… Надо у него побывать. Мой редактор шлет ему сердечный привет.

— А ты куда думаешь направиться?

— Надо побывать на Украине.

— Поехали с нами. Ты же знаешь, Сай и я катаемся здесь на лыжах (Сай Логан был корреспондентом «Нью-Йорк Стар»), отправляемся в Карпаты на две недели. Воображаешь, Рождество в горах!..

— Прекрасно, — позавидовал я. — Кроме того, тебе осталось всего-то шесть недель — и домой. А вот мне придется встретить Рождество в нарке. (Так между собой мы называли советское министерство иностранных дел. Название осталось еще со времен существования наркоматов.) — Ладно, пойду распакуюсь.

— Привез хоть сколько-нибудь шотландского, лорд?

— Конечно, три бутылки.

— Какой же ты молодец! Сегодня вечерком отметим твой приезд.

На следующее утро я позвонил в нарк и попросил разрешения встретиться с Павловым. Его секретарша, Нина Александровна, сообщила, что он уехал и будет, возможно, завтра.

Меня это как раз устраивало, так как надо было побывать еще в библиотеке Ленина. Я переоделся во все советское, чтобы не отличаться от остальных.

Когда я вышел на улицу и направился к ГУМу, мне встретилось множество людей, лица которых были мрачные, без улыбки, даже подавленные. Глядя на них, на грязные улицы в центре города, трудно было поверить, что Россия — одно из могущественных государств мира.

В этот день погода стояла ясная, прогулка обещала быть приятной. Москва-река уже покрылась льдом. Перед глазами выросли башни Кремля, розовато-красные стены вокруг него, золотые купола церквей и великолепная гигантская луковица храма Василия Блаженного на Красной площади. К мавзолею Ленина тянулась длинная очередь.

В библиотеке Ленина мне приходилось бывать и раньше, потому что здесь всегда можно достать необходимую книгу. А мне сегодня нужна была подшивка газеты «Вечерняя Москва». Библиотекарша выполнила мой заказ, через полчаса подшивка оказалась передо мной. Я разыскал в номере от 11 июня 1953 года решение суда по интересующему меня делу. В статье, кроме Ракзинского, обвинялись еще русский и украинец. Последние двое убивали заключенных в лагере «Лода» и были приговорены к смертной казни.

Показания против Ракзинского давали двое русских, которые утверждали, что были с ним в лагере: Иван Филиппович Луткин и Павел Александрович Скалыга. Они заявляли, что слышали, как Ракзинский выдал немцам план побега заключенных — их, пятнадцать человек, потом расстреляли. Странно то, что свидетелям не задавали вопросов, не копались в деталях их показаний. Судья объявил обвинение, и все…

На Арбате, в своем кабинете, я склонился над картой, чтобы отметить те места, которые интересовали моего патрона Кола и где мне надлежало побывать. Карту надо было показать Павлову, согласовать с ним детали поездки.

В назначенный день и час секретарша пропустила меня к Павлову. Это был интересный мужчина лет сорока, хорошо образованный и приятный в общении.

Как только я вошел, он поднялся и сердечно меня приветствовал:

— Добро пожаловать, лорд Квейнтон. Надеюсь, хорошо отдохнули? Вы, насколько я знаю, собираетесь пробыть у нас не меньше года?

— По всей видимости, да.

Он улыбнулся.

— Значит, предпочитаете бродячую жизнь журналиста палате лордов?

— В настоящий момент да.

— Ну каковы теперь ваши планы, могу ли чем помочь?

— Надеюсь. — И я рассказал ему о поездках, которые мне предстояли. — Моя цель — запечатлеть для своей газеты все новое, что увижу в вашей стране.

— Вам всегда это удается. Мы считаем вас одним из лучших репортеров. Что же касается вашего нового маршрута… Это дело серьезное, на обдумывание деталей потребуется недель шесть самое малое… К тому же сейчас середина зимы — заносы, сложности с транспортом…

— Вы всегда умеете все предусмотреть, — заметил я.

Его темные глаза вспыхнули.

— Таких комплиментов не дождешься от ваших коллег, лорд Квейнтон. Ладно, мы что-нибудь придумаем, ускорим ваш отъезд.

— У меня к вам еще одно дело, личное и очень деликатное.

Он наклонился ко мне.

— Постараюсь помочь и не разглашать.

— Дело не в этом, мистер Павлов. Но ваша помощь… Во время отпуска я встретил девушку и решил жениться.

— Что ж… Поздравляю.

— Ее зовут Мария Ракзинская.

— Русская?

— Нет, британская подданная, но по национальности полька. Все было хорошо… Но несколько дней назад я узнал, что ее отец, Стефан Ракзинский, был осужден советским судом за преступление во время войны.

— Вот так штука! — проговорил Павлов, слегка присвистнув. — Когда его обвинили?

— В 1953 году…

И я рассказал ему факты, которые знал. Он, нахмурившись, слушал. Потом сухо спросил:

— Чем я смогу помочь?

— Мне хотелось бы узнать, не могла ли вкрасться какая-нибудь ошибка в обвинение: может, перепутана фамилия, например?

— У вас есть причины думать таким образом? — спросил Павлов, внимательно глядя на меня.

— Начнем с того, что я встречался с Ракзинским. Конечно, близко с ним не знаком. Но все же он не похож на предателя.

— Весьма субъективное суждение, конечно. Если собираетесь жениться на его дочери, то вам, несомненно, хотелось бы видеть тестя в лучшем свете.

— В общем, я с вами согласен… Но взгляните по-другому. Те двое свидетелей, о которых упоминает «Вечерняя Москва», не могли описать Ракзинского в подробностях, несмотря на то, что были с ним вместе в лагере. Поэтому здесь возможна ошибка. И еще одно: Стефан Ракзинский не попытался, уезжая на Запад, изменить фамилию или хотя бы скрыть сам факт пребывания в лагере «Лода». Поэтому мне и кажется, что он не виновен.

— Если бы ваш будущий тесть скрыл свое прошлое и назвался по-другому, его случайно кто-то мог встретить и узнать. Тогда было бы совсем плохо. А он предпочел откровенный риск трусости.

— Вероятно, вы правы, — сказал я, — но мне кажется, что ошибка возможна.

Павлов в ответ только пожал плечами.

— Мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо, и ошибки тоже. Скажите лучше, чем могу вам помочь.

— Мне необходимо встретиться с теми двумя свидетелями, имена их я знаю, и попросить описать Ракзинского в деталях. У меня есть его фото, взятое из газеты. Пусть они его опознают.

— Все понятно, лорд Квейнтон. Но учтите, что сообщение о преступлении появилось десять лет назад, те люди могли умереть, сменить место жительства, а Россия у нас большая, искать человека — все равно, что иголку в стоге сена. Но даже допустим, что мы разыщем этих людей и они подтвердят преступность Ракзинского. Что тогда?

— На мой взгляд, любая горькая правда лучше неопределенности, — заверил я.

Успешность моего предприятия была весьма сомнительна, однако я решил написать Марии о том, что взялся доказать невиновность ее отца.

Времени для этого, правда, у меня было маловато. Надо было заниматься своей корреспондентской работой. Это нелегко делать в стране, где всякий вопрос незнакомого человека воспринимается как шпионская вылазка. Иногда контакты с простыми людьми удавались. Кое-что можно было добыть из газет. Иногда организовывались встречи с ответственными работниками, со студентами, редко, но бывали пресс-конференции на высшем уровне.

Вечерами вместе с Логаном, Слоттери и Милсом мы играли в шахматы, потягивали джин, обсуждали российскую действительность, спорили о политике, читали.

Дни летели за днями, а о дате моей поездки на Украину не было и речи. Наконец я решил напомнить Павлову о его обещании. Я ведь приехал сюда работать, а не ходить на балет или кататься на коньках в Сокольниках.

Через неделю секретарша Павлова позвонила и пригласила зайти. Дело касалось не моей поездки, а встречи со свидетелями.

— Я нашел этих людей, — объявил Павлов после обычного приветствия. — Один из них, Скалыга, здесь, в Москве. Но он совершенно спился, вряд ли вы от него чего-то добьетесь. А вот второй, Луткин, живущий в Туле, еще работает. С ним можно поговорить.

— Тула недалеко от Москвы. Можно мне съездить?

— Постараемся доставить этого человека сюда. Приезжайте ко мне завтра к трем часам. Сможете?

— Конечно!

— Тогда договорились. До завтра, лорд Квейнтон.

На следующий день ровно в назначенное время я был у Павлова, но поезд из Тулы опоздал, и мне пришлось ждать до четырех. Вскоре в коридоре раздались шаги, и вошел маленького роста человек, заявив, что он Луткин. Некоторое время Павлов и я внимательно рассматривали незнакомца. Наконец Павлов заговорил.

— Вы были в лагере «Лода», товарищ Луткин, не так ли? В 1953 году дали показания вместе с Павлом Александровичем Скалыгой в московском суде о человеке по имени Ракзинский, который в это время отсутствовал. Так все было?

— Правильно, — подтвердил Луткин.

— Лорд Квейнтон хочет задать вам несколько вопросов. Постарайтесь на них ответить подробно.

— Сколько времени вы были в лагере, мистер Луткин?

— Около трех месяцев.

— А человек, которого обвинили?

— Только три-четыре недели. Его привезли туда перед тем, как лагерь был освобожден нашей Красной Армией.

— Он был заключенный?

— Да.

— Вы встречались с ним?

— Мы жили в одном бараке.

— Как вам удалось подслушать его разговор с немцами?

— Нас отправили чистить гальюн. Когда мы подошли к двери, то услышали за ней разговор о плане побега заключенных из лагеря. Как только мы появились на пороге, человек замолчал. Это был Ракзинский, а другой — немецкий часовой. Вскоре пятнадцать человек были взяты из нашего барака и расстреляны.

— А Ракзинский вернулся?

— Нет, я его больше не видел.

— На каком языке Ракзинский говорил, когда вы подслушивали?

Луткин нахмурился.

— По-немецки, конечно.

— Вы знаете этот язык?

— Да, хорошо…

— Откуда вам известно, что он Ракзинский?

— Сам нам сказал, когда первый раз появился, что его зовут Стефаном Ракзинским.

— В течение трех недель, наверное, вы слышали его фамилию не больше одного-двух раз?

— Возможно.

— И могли неправильно запомнить ее?

— Но он же сам себя назвал.

— А может, немного не так? Может, Равинский или Радетский?

Луткин заколебался.

— По-моему, все-таки Ракзинский.

Павлов, который внимательно следил за разговором, резко проговорил:

— Дело очень серьезное, товарищ Луткин. Предполагать мало, надо быть уверенным.

— Событие давнее, товарищ Павлов, более двадцати лет прошло, но оно врезалось в мою память навсегда. Однако небольшие различия в звучании фамилии возможны.

Я снова заговорил с Луткиным.

— Этот человек, Радецкий, Равинский, Ракзинский… Как он выглядел? Можете его описать?

— Попытаюсь, — проговорил свидетель, глядя в пол. — Светловолосый мужчина, среднего роста. Довольно молодой.

— Какого возраста?

— Трудно сказать, лет тридцати, возможно, немного меньше.

— Был он толстым, худым? Не помните каких-нибудь особенностей на лице? Может, шрамы?..

— К сожалению, у меня плохая память на лица. И было это давно. Припоминаю, что внешность была приятной.

— Не замечалась ли несоразмерность в очертаниях головы?

— Кажется, она была великовата.

Я достал фото Ракзинского и показал ему.

— Это он?

Луткин несколько мгновений рассматривал фотографию молча.

— Да, — сказал он наконец, — пожалуй, он. Конечно, тогда он был гораздо моложе. Честно говоря, я не уверен…

Павлов взял снимок, заметил:

— Не думаю, чтоб такое лицо легко забылось. Вы ведь видели его не однажды. Необычно высокий лоб, например.

— Но это было давно. И память на лица у меня плохая, — снова повторил Луткин.

— У вас есть еще вопросы, лорд Квейнтон? — спросил Павлов, отвернувшись от свидетеля. — Нет? Тогда можете уезжать, товарищ Луткин. Вас отвезут на вокзал… Жаль, что ваш Ракзинский не присутствовал здесь для опознания, лорд Квейнтон, — заметил Павлов.

— Что вы, он даже не знает обо всем этом. А кроме того, в России его ожидала бы тюрьма. Но мне все-таки кажется, что тут какая-то ошибка. И я докопаюсь до истины.

— Рад, что у вас такой характер, лорд Квейнтон. Искренне желаю успеха. Вы просили о чем-то еще? Да, поездка. Обещаю на днях решить и это, лорд. До свидания.

Мы распрощались, и я вернулся на Арбат.

В деталях стал вспоминать сегодняшний разговор. Все слова Луткина были какими-то скользкими. Он ни в чем не был уверен. Но почему? Жаль, что я не переговорил с ним один на один, без свидетелей. Возможно, узнал бы гораздо больше.

Теперь необходимо заняться вторым свидетелем, Скалыгой. Он, конечно, пьяница, но и у них бывают минуты просветления. Надо оказаться с ним тет-а-тет, показать фотографию… Обо всем этом я думал, когда добирался до своего дома.

Мои приятели, Слоттери, Логан и Милс, пили водку и веселились. Я сразу приступил к делу, волновавшему меня.

— Кто из вас знает, где находятся московские вытрезвители? Мне нужно видеть человека, который вышел только что из одного из них.

— А как его зовут? — спросил Слоттери.

— Скалыга.

— Такое имечко вряд ли часто встретишь, — проговорил он как бы про себя. — Однако в Москве это сделать не так легко, надо звонить повсюду.

Я сел на телефон и всем абонентам объяснял, что собираюсь писать книгу «Война против алкоголизма», поэтому прошу дать мне телефоны всех вытрезвителей. После долгих переговоров удалось узнать адрес человека, которого я разыскивал. Он жил в старом доме в Малом переулке.

Жилище было неприглядное, пахло грязным бельем и махоркой. На третьем этаже я нашел квартиру номер шесть. Больше всего меня пугало, что не застану хозяина. За дверью слышались голоса, я постучал. Открыла женщина и впустила меня. Комната была маленькая, с тремя железными кроватями и двумя стульями, что-то еще торчало в углу. Вот, кажется, и все убранство. На кровати, скрестив ноги, сидел мужчина, при моем появлении он поднялся. Это был высокий, полный, лет пятидесяти человек с отекшим лицом и заплывшими глазами. Около него я увидел пустую водочную бутылку.

— Кто вы? — спросил он хрипло.

Он не был пьян, но и трезвым назвать его было невозможно.

— Я корреспондент английской газеты, Квейнтон. А вы Павел Александрович Скалыга?

— Да, — ответил он.

— Мне бы хотелось поговорить с вами о том, что произошло в лагере «Лода» двадцать лет назад.

Услышав мои слова, он повалился на кровать.

— Ничего не скажу вам, уходите.

— Этим утром в министерстве я разговаривал с Луткиным, на это было официальное разрешение. Так что последствий нашего общения бояться не надо. И потом, мне пришлось обшарить весь город, по морозу добираться сюда… Давайте хоть выпьем для сугреву, — предложил я и поставил перед ним две бутылки.

От такого соблазна он не мог отказаться.

— Вы не похожи на корреспондента.

Пришлось показать ему документы, он посмотрел на мою фотографию и согласно кивнул:

— Ладно, выпить никогда не вред.

Он разлил водку, достал черного хлеба и, разломив, дал кусок мне.

— Ваше здоровье, — проговорил, и мы выпили. — Пьете, как русский, — заметил хозяин.

— Живу довольно долго в Москве.

Скалыга налил еще.

— О чем вы хотите спросить?

— Меня интересует человек по имени Равинский, или Радецкий, или еще как-то он назывался, который был с вами в лагере.

— Наверное, Ракзинский? Эта сволочь?

— Вы уверены, что фамилия его звучит именно так?

— Конечно. С памятью у меня все в порядке, трезвый я или пьяный.

— Можете описать мне его?

— Ясно, могу. Он был среднего роста, коренастый, с большой головой и высоченным лбом.

— У него не было ранений? — спросил я.

— Да, в коленку. Пуля прошила кость и вышла через мускул. Жаль, что не в голову.

— Но я слышал, он был ранен после того, как ушел из лагеря.

— Нет, до… хотя Ракзинский пытался мне доказать, что был ранен, защищая Варшаву. Будто бы лояльный поляк. Свинья!

Я показал ему фото.

— Это Ракзинский, хотя он был гораздо моложе тогда. Видите высокий лоб?

Вдруг он глянул подозрительно на меня.

— Вы знаете его?

— Встречался.

— Если бы он попался мне, свернул бы шею мерзавцу, — рыкнул Скалыга и снова налил водки. — Знаете, что он сделал?

— Луткин говорил, будто выдал немцам план побега заключенных.

— Мы застали его с охранником в уборной.

— А на каком языке он говорил?

— На немецком, естественно.

— Вы знаете иностранные языки?

— Достаточно, чтобы понять. По мне сейчас не скажешь, но я ведь закончил университет. Поначалу я подумал, что он немец-шпион, засланный в лагерь как провокатор. После расстрела заключенных он шутил и смеялся с немецкими солдатами.

— Он называет себя поляком, — сказал я.

— Такому сукину сыну нельзя верить на слово.

Скалыга снова налил водки, но я уже еле держался на ногах…

Как добрался домой, не знаю, свалился на пороге и очнулся утром от холода. Состояние было ужасное: дико трещала голова, ныло все тело, будто побили большой палкой. С трудом начал вспоминать и связывать события. Ясно было одно, что отец Марии — именно тот человек, о котором писала «Вечерняя Москва». Надо было поверить всему этому.

Приняв ванну и побрившись, спустился вниз повидаться с приятелями. Слоттери и Логан болтали в гостиной. Они оба ахнули, когда увидели меня.

— Ну и видик у тебя, лорд. Кто-то поколотил?

— Выпил лишнего, — пробормотал я и рухнул на диван: ноги плохо слушались.

Мои приятели в это время обсуждали отъезд из Москвы.

— Отбываем в воскресенье, — сказал Слоттери.

— Улетаете? — вмешался я.

— Нет, едем поездом до Львова, а там — пересадка.

— Львов?

И мне сразу вспомнился Ракзинский и его рассказы о Карпатах.

— Сай, вы уже заказали билеты?

— Да. А в чем дело?

— На какое время?

— Завтра вечером уедем.

— Мне бы тоже хотелось купить билет.

Он удивленно на меня глянул.

— Разве ты собираешься кататься на лыжах?

— Нет, но мне надо во Львов. Там есть кое-что очень важное. Дело не связано с работой, оно мое личное.

— Ладно, нас это не касается. Только где ты будешь там ночевать? Нельзя же оставаться на улице, — заметил Сай.

— Может, удастся провернуть все за один день. А нет — отправлюсь в «Интурист» и попрошу номер и билет на обратную дорогу.

— Больно ты им нужен, дружок! Зачем им беспокоиться? А что, если позвонят из нарка?

— Сообщите о моей болезни. Буду отсутствовать денек-другой.

Через двадцать четыре часа я был в поезде на пути ко Львову. Поездка была бы приятной, если бы не волнения, переполнявшие меня. Несмотря на показания Скалыги, я все-таки приехал во Львов с надеждой. Я верил в Ракзинского. Хотелось найти место, где он жил с женой, где родилась их дочь. Я знал, что он работал в университете. Знал улицу, где отец Марии провел детство…

Купив путеводитель по городу, я быстро составил план маршрута. Решил везде ходить пешком, чтобы лучше разглядеть окрестности города. Сначала надумал направиться в университет, потом в загс, где производится регистрация рождений, бракосочетаний, смертей. Наконец, на улицу, где родился и вырос Ракзинский.

День был великолепным. Гуляя по городу, я понял, почему им так восхищался Ракзинский. Прекрасное расположение среди холмов, покрытых снегом. Восхитительное кружево балконов. Улицы и площади чистые, повсюду парки, сады, дворцы, много памятников старины. Многие прохожие говорили по-польски, другие по-украински, несмотря на официальный русский язык. Мне даже показалось, что я выехал из Союза.

Зашел в университет, в деканате спросил о Стефане Ракзинском. Его никто не помнил, а документы двадцатипятилетней давности пропали во время войны, люди же были убиты или погибли в лагерях.

В загсе я хотел увидеть документы о рождении Ракзинского, его женитьбе, о появлении на свет Марии, но ничего не отыскалось. Сотрудница мне объяснила, что все уничтожено немцами.

Оказавшись на улице, где родился Ракзинский, я воспрял духом: она точно напоминала описание Ракзинского. Сохранился сад с калиткой, а в нем трехэтажный белый дом с балконом, где родился Стефан. В памяти всплыли слова Скалыги, будто Ракзинский немец, но это, конечно, чушь. Глубоко вздохнув, я постучал в парадную дверь. Но во всем доме не нашлось никого, кто бы помнил эту семью. Даже пожилой поляк, который жил здесь больше тридцати лет, не мог ничего ответить. Он сообщил, что в давние времена сада вовсе не было, его разбили прямо перед войной и он сам помогал сажать деревья.

Часть 3

Понятно, что возвращался я в Москву в самом мрачном настроении. Сомнений не было: отец Марии был именно тем, о ком писала русская газета. Для чего он выдумал себе прошлое? Несомненно, Ракзинский бывал во Львове, но вовсе там не родился. Может быть, оказался там во время войны с немецкой армией? Вполне возможно, что тогда и был ранен…

Конечно же, он мне лгал. Более того, Ракзинский обманывал не только меня, но и свою дочь. Неужели все это вранье вызвано страхом перед возмездием?

Но даже теперь, после получения доказательств, я не мог представить отца Марии в роли предателя. С виду он казался добрым, приятным человеком, чадолюбивым отцом. А с другой стороны, и некоторых самых свирепых нацистов любили дети, а соседи были о них высокого мнения…

Я задумался о Марии. Знала ли она всю правду об отце? Насколько искренна была со мной? А может, и не была она его дочерью? Ракзинский мог где-нибудь подобрать сироту и привезти ее с собой. В то время это было вполне возможно…

Такие соображения теснились у меня в голове по дороге в Москву. Единственное, что я знал твердо: не отступлюсь, пока не докопаюсь до правды.

Вернувшись на Арбат, я позвонил Павлову и попросил о встрече.

На моем столе было несколько писем. Одно из них от Марии. Естественно, первым я вскрыл этот конверт.

«Дорогой, я много передумала после твоего письма. Мне стало стыдно за свое поведение. Я не должна была так поступать…

Конечно, будет великолепно, если ты найдешь доказательства невиновности моего отца. Все наши беды будут позади. И на Рождество мы будем опять вместе. После твоего отъезда я поняла, что не могу без тебя».

Совсем недавно такое письмо привело бы меня в восторг, а теперь оно вызывало только горькую иронию. Состояние было просто невыносимое.

Сначала Павлов принял меня довольно холодно. Ему, конечно, доложили о моем неожиданном вояже.

— Говорят, вы съездили во Львов? Это один их прекраснейших наших городов. Что, необходим был отдых?

— Нет, — ответил я. — Надо было разузнать кое-что о Стефане Ракзинском.

— Почему именно там?

— Этот человек сказал мне, что родился и провел все детство во Львове…

— Ну и что удалось выяснить?

— Ракзинский обманул меня: он не родился и не воспитывался в этом городе.

И я рассказал обо всем услышанном.

— Как теперь относитесь к нему, лорд Квейнтон? Продолжаете думать, что он не виноват в преступлении, за которое его осудили?

— Увы, сделать сейчас это трудно.

— Каковы ваши дальнейшие планы?

— Нужно съездить в Англию. Если возможно, помогите мне с визой.

— Помогу. Но как воспримет неплановое возвращение ваша газета?

— Не хочу пока и думать об этом.

— Хотите с ним сразиться?

— Намереваюсь спросить, почему он мне лгал. И где он действительно родился. Я должен знать пусть горькую, но правду.

— Это ваше право, конечно. Помните только одно — дочь ведь не отвечает за грех отца…

Мы распрощались.

Я заказал билет до Лондона, а потом запаковал чемоданы и задумался. Мой патрон Кол, конечно, не будет в восторге от моего неожиданного и внеурочного появления. Тем более что я не смогу объяснить ему причину этого. Постараюсь лишь заверить, что дела газеты из-за меня не пострадают.

Вскоре мне позвонили и сообщили о том, что виза готова. Секретарь Павлова сказала также, что разрешение на мою поездку на Украину получено.

— Мистер Павлов спрашивает, не поедете ли вы сначала туда, а потом в Лондон? — раздалось в трубке.

Я заколебался.

— Если ехать, то когда?

— Через день, утром. Тем не менее Павлов просил передать, что он не настаивает на каком-то варианте, выбор за вами.

— Весьма благодарен. Позвоню вам минут через десять, ладно?

Повесив трубку, я задумался. Мне хотелось видеть Ракзинского, переговорить с Марией, но Кол никогда не простит мне такого трюка. Исходя из всего этого, я решил побывать раньше на Украине.

На следующий день мне некогда уже было думать о Ракзинском. Предстояли отъезд, а с ним и многочисленные дорожные хлопоты. У меня даже не было подходящей одежды, рассчитанной на российскую зиму. С собой решил взять рюкзак с продуктами: бекон, икру, шоколад, водку, некоторые вещи, книгу для чтения, фонарик, карту Украины и документы.

Днем я отправился в нарк, чтобы встретить своего гида-переводчика. В этой роли должен был ехать со мной Андрей Корженко, высокий мордастый украинец лет сорока. Говорил он по-английски неважно, но я его понимал. Мы с ним дружески встретились, и он показал мне карту Украины, гораздо лучшую, чем моя. Маршрут был таков: сначала посещаем один из колхозов, потом едем в Киев, где можно поговорить с администрацией о зимних проблемах этого региона. Дальше — Донбасс и беседы с рабочими и начальством, Кривой Рог и, наконец, Одесса. План мне показался очень удачным.

На следующий день в десять утра мы должны были встретиться с Корженко в аэропорту.

Однако жизнь внесла свои поправки. В восемь мне позвонил Корженко и сказал, что из-за плохой погоды рейсы отменяются и нам придется ехать поездом. Я, конечно, согласился. У нас было отдельное купе, и всю дорогу мы мирно проболтали. Мой гид рассказал, что он из Полтавы, где его отец работает в кузнице. В Москве — жена и трое детей. Он знал, что я лорд и сын лорда. Его интересовало, как это ощущается. Я ответил: наверное, так же, как и то, что он сын кузнеца. Проехав километров пятьсот, мы пересели на местный поезд, который доставил нас в район Глубни, что недалеко от города Конотоп. Нас должны были встретить на станции, чего, однако, не случилось. Корженко пошел звонить, но скоро вернулся рассерженный.

— Получилась неувязочка, — пробормотал он. — Придется пока посидеть здесь. Скоро прибудет машина и довезет нас до места. Давайте попьем чайку.

Мы отправились в станционный буфет, где нам предложили нечто напоминающее чай в грязных стаканах. Вскоре появился автомобиль, мы уселись и поехали в таинственную для меня глубинку, которую раньше не приходилось видеть. Здесь я готовился встретиться со всеми прелестями провинции: с плохим отелем, с борщом и кашей, а ночью, вдобавок, с клопами.

Следующее утро оказалось ясным, ярким от снега, приятным от легкого морозца. Пришел Корженко и объявил, что ехать предстоит на санях, так как дорогу завалило снегом. Впервые в жизни мне довелось путешествовать таким манером.

Две лошади, сани и извозчик. Это было что-то необыкновенное! Пушистые волны снега, свежий воздух, розовые и желтые блики солнца. Какая-то хрустальная сказка вокруг! Ощущались простор, безграничная широта, безбрежность этой страны!

Наконец мы подъехали к крошечному селению, похожему на городок в табакерке. Зашли в один из домиков, глотнули чайку, а извозчик напоил лошадей. Дальше наслаждение от поездки поостыло. Задул сильный ветер, пошел острый, как бритва, снег. На глазах от мороза выступили слезы, щеки закоченели. На что Корженко — местный житель, и тот признался, что замерз. К счастью, вскоре мы подъехали к деревне, которая называлась «Колхоз имени Ленина».

Здесь я встретился с председателем, его заместителем, со звеньевыми и с колхозниками. Меня интересовали проблемы, возникающие у них зимой, — тут бывают такие морозы, что пальцы примерзают к металлу, а дети не могут ходить в школу. Мы провели вместе почти четыре часа. Люди были доброжелательны и откровенны. Они рассказали о нехватке кормов для скота и стройматериалов, о больших потерях урожая из-за невозможности его вывезти вовремя. Люди гордились тем, что у них зимой организуются лекции, показывают фильмы, некоторые умеют делать красивые вещи…

Корженко вечером организовал банкет. Вино и водка лились рекой, столы ломились от угощений. Много было пустых речей, никому не нужной болтовни.

Только в полночь все разошлись. На следующее утро колхозный автомобиль отвез нас на ближайшую станцию. Она оказалась очень уютной. Низенькое деревянное строение, окна разрисованы морозом, внутри чисто, много свежего воздуха. Поезд прибыл в девять часов. Я был рад: хотелось увидеть новые места, опять задавать вопросы. Следующий пункт, куда мы должны были прибыть, назывался Красной Церковью.

Когда мы вышли из вагона, погода испортилась: небо покрыли снежные облака, задул сильный ветер. Автомобиля пришлось ждать почти до вечера. Наконец, часам к шести транспорт прибыл. Шофер считал, что к ночи может начаться буран, лучше переждать на станции до утра. Но у Корженко были свои планы, и мы поехали.

Дорога действительно оказалась ужасной: ревел ветер, он врывался в каждую щель. Вскоре повалил снег, сухой, колючий, режущий лицо. Шофер не различал дороги, видимость почти исчезла. Пришлось остановиться. Положение было тяжелым. Ночевать в холодном автомобиле посреди степи — дело незавидное.

Корженко пошел в разведку, а вернувшись, заявил, что нашел пристанище. Надо было перенести туда вещи. Другого выхода не предвиделось. Дом был заперт. Корженко надавил плечом, и дверь отворилась.

— Нам повезло, — сказал он, — приглашаю вас в «прекрасный отель».

Это действительно была удача: во-первых, укрылись от бурана, во-вторых, посреди жилища оказалась печь и куча дровишек перед ней. Воды не было, но мы набрали снега и растопили его.

Шофер затопил печку. Когда она весело затрещала, мы вынули водку и закуску (колбаса и чеснок были припасены Корженко). Похлебали горячего чайку. Стало тепло и уютно. Показалось, что здесь лучше, чем в любой гостинице России.

Перед сном я вышел во двор. Разыгралась такая пурга, что чуть не свалила меня с ног. В двух шагах ничего не было видно, даже огонек из окна затерялся в снежной кутерьме. И я потерял этот ориентир. Вместо того чтобы приближаться к дому, вероятно, отдалялся. Потом вообще остановился и закричал. Никакого ответа, только вой пурги. Теперь я понимал, что оказался в страшной опасности. Если не найду избушки, то неминуемо погибну. На мгновение мной овладел ужас, но нельзя было поддаваться панике. Надо все обдумать спокойно. Хижина должна быть где-то недалеко, Корженко увидит, что меня долго нет, и придет на помощь. Тем не менее стоять на месте нельзя, замерзнешь. Надо ходить кругами и следить, не появится ли где свет. А снег валил все гуще, даже дышать становилось трудно…

Не знаю, как долго я блуждал, но неожиданно наткнулся на что-то твердое. Осветив предмет фонариком, понял, что это бетонная труба. Блеснула надежда: если двигаться вдоль трубы, то можно достичь какого-нибудь строения. Теперь я только боялся потерять свой ориентир, кое-как плелся, падал и снова поднимался. Внезапно мне пришла в голову мысль — влезть в трубу. Отверстие было достаточно широким. Кое-как я вполз вовнутрь. Стало тише и теплее. По всей видимости, я задремал, а когда очнулся, то почувствовал, что едва могу двигаться. Сквозь отверстие трубы я увидел дневной свет. Выбрался наружу. Снег больше не шел, и ветер совсем утих. Я огляделся: изба была совсем недалеко, Корженко и шофер стояли около нее и смотрели во все стороны, однако меня не заметили. Несмотря на слабость, я вспыхнул от злости: они не собирались меня искать. И тут же я услышал слова:

— Хорошо получилось, сам сдох, — проговорил шофер. — Не надо брать грех на душу.

— А вдруг жив? — заметил Корженко. — Нам надо его найти. По инструкции я должен доставить тело в Москву.

— Отыщем после завтрака: далеко он не ушел в такую ночь. Сработано отлично, Андрей Андреевич. Несчастный случай, и все тут…

Часть 4

Они зашли в дом, а я сел на снег, скорчившись от ужаса и полного недоумения. Неужели эти слова действительно прозвучали? Такое не случалось с корреспондентами. Возможно, ослышался? Нет, конечно. Свет в избушке ночью погас тоже не случайно. Меня никто не собирался разыскивать. Наоборот, было задание убить, а тело привезти обратно. Корженко получил приказ из Москвы, и он только ожидал подходящего момента. В буран такой повод возник, и если бы не труба, я бы погиб.

Но что же делать дальше? Гнев — плохой советчик, надо спокойно все обдумать и на что-то решиться. Можно было спокойно войти в хижину и притвориться, что ничего не слышал. Просто рассказать о своих ночных похождениях. Это было очень соблазнительно: я мог отогреться, поесть, собраться с силами. Но дело в том, что Корженко будет искать другой «несчастный случай». Теперь, правда, меня голыми руками не возьмешь. Нет, идти туда — значит второй раз положить голову в пасть льва. Расспросив меня обо всем, они поймут, что я слышал их разговор. Иллюзий больше не было, надо уходить отсюда. Одет я тепло, но нет еды. С собой только фонарик, паспорт и деньги, даже карты нет. По-видимому, я находился милях в тридцати от железной дороги. Если даже вернусь в Москву, меня не оставят в покое, а здесь они будут искать мое тело. Не найдя, догадаются, что я выжил. Попросят подмоги… Правда, туту меня два козыря: у них не было телефона, а машина по снегу ползет медленно. Самое разумное — быстрее уходить.

Но сразу же возникла новая проблема. Как только я выйду из-за трубы, меня могут увидеть из окна избушки. Мне были видны две головы — и Корженко, и шофера, но они не смотрели в мою сторону. Однако любое движение по снегу могло привлечь их внимание. Следовательно, снова риск. Придется подождать, пока они уйдут. Нехотя я опять полез в трубу… Но неожиданно блеснула новая мысль: надо пробираться внутри трубы.

Через некоторое время я выбрался и был уже невидим из домика. Недалеко от меня оказалась наша застрявшая машина.

Усевшись под деревом и стряхнув снег с одежды, я направился прямо к ней. Хорошо бы кого-нибудь встретить и расспросить, куда ведет дорога. Вокруг было пустынно. Я забрался внутрь машины и обнаружил там настоящие драгоценности — большой кусок колбасы и буханку черного хлеба. Все это рассовал по карманам и пошел искать дорогу. Следы от колес были засыпаны снегом, дорогу найти было трудно: не встречалось ни деревьев, ни птиц, ни людей. Никогда не чувствовал я себя так одиноко. Постепенно выбился из сил. Вытащив колбасу и хлеб, начал их грызть и заедать снегом. Это немного подбодрило. Еще через несколько часов я услышал отдаленный шум автомобиля. Наверное, Корженко пробирается по моему следу. Мне стало страшно: здесь негде спрятаться даже полевой мыши. Вскоре я увидел машину, но в ней сидел один незнакомый человек. Слава Богу, у меня еще остался шанс. Шофер был совсем молодой мальчишка. Поравнявшись со мной, он открыл дверцу и удивленно на меня посмотрел.

— Какого черта вы здесь торчите, товарищ? — спросил он.

— Моя машина сломалась прошлой ночью, и я не могу добраться до дороги, — объяснил я.

— А, так это ваша машина? Километров двадцать отсюда. Вам бы лучше остаться там.

Он говорил с сильным украинским акцентом, и я с трудом его понимал.

— Собирался ехать в Красную Церковь, когда начался буран. В машине я провел ужасную ночь. Если бы погода не изменилась, я бы замерз. А куда вы едете?

— В Негорелое. Это деревня в пятнадцати километрах отсюда. Хотите, подвезу?

— С удовольствием. Там есть телефон?

— Нет. Но завтра я сам поеду в Красную Церковь и доставлю вас туда.

Я с благодарностью влез в автомобиль.

— Знаете, вы спасли мне жизнь, товарищ.

Он улыбнулся.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Иван Иванович Скорбин. А вас?

И я назвал первое имя, которое мне пришло в голову.

— Павлов Алексей Алексеевич.

Он кивнул.

— Вы из города?

— Из Москвы. Я журналист из газеты «Вечерняя Москва». Меня послали выяснить положение с посевом озимых здесь.

— Могу сразу сказать: паршивое положение. Снег выпал слишком поздно, и посевы вымерзли. Говорят, что зерно закупят в Канаде. Надеемся, так и будет, а не то…

— Где вы работаете?

— Да недалеко от деревни Погорелое. Летом трактористом, а зимой шоферю.

Молодой человек был болтлив, и мы проговорили всю дорогу.

— Вам придется заночевать с нами.

— Спасибо за доброту, — отозвался я.

— Вы можете рассказать нам о Москве и о своей работе в газете? Мы никогда не встречали журналистов.

— С удовольствием.

— Вам, наверное, хорошо платят. Вон у вас какая шуба!

— Перепадает кое-что.

Мы проехали еще километра два, и скоро я заметил домики. Появилась деревушка, вся из маленьких избушек, стоящих ровными рядами. В окнах уже горел свет.

— А что, если ваш друг не захочет меня принять?

— Не откажет. Или он мне больше не друг.

Вскоре мы зашли в дом к Александру Гречко, приятелю Ивана, который называл его просто Сашей. Это был широкоплечий с крепкой шеей человек лет около сорока, светловолосый, как многие украинцы. Иван нас познакомил и рассказал мою историю. Хозяин встретил гостей очень сердечно, пожал мне руку и пригласил войти. Его жены не было дома, и мужики решили устроить мальчишник. Водка тут же появилась на столе, и никто, по крайней мере, не мешал. В доме было тепло, пахло варевом, и я был счастлив. На стене висел большой портрет Хрущева, а в углу — маленькая икона. Видно, хозяева молились сразу двум богам.

После изрядной выпивки и обильной еды я попросился на печь, так как никогда еще не спал таким образом. Подстелив шубу, уснул мертвым сном.

Пробудившись утром, я снова стал думать о своей судьбе. Корженко и шофер не нашли труп и поняли, конечно, что я жив и бежал. Мои следы и следы автомобильных шин на снегу могли многое рассказать этим людям. Они доберутся до телефона, позвонят, и меня тут же обнаружат. Надо было срочно уезжать отсюда в Красную Церковь и переодеться, чтобы меня не узнали.

Мои новые знакомые спали крепким сном, одежда их валялась на полу. Я выглянул в окно: снег больше не шел. Автомобиль стоял около дома. Порывшись в карманах у Ивана, я нашел ключ от «Москвича».

Я переживал лишь об одном: вдруг спящие проснутся и увидят, что я надеваю чужое? Раздумывать было некогда: я натянул брюки Ивана, нахлобучил его старую ушанку и шмыгнул к двери. Самое трудное было открыть щеколду. Когда это удалось, я бросился вон, уже не думая ни о чем. Улица была пустынной, я подскочил к машине, завел мотор. И тут я увидел Сашу, который выскочил на шум и несколько мгновений не мог понять, что случилось. За мой поступок прощения не было, но ничего другого мне не оставалось.

Когда деревушка наконец скрылась из глаз, я воспрянул духом. Машина шла хорошо. Горючего до Красной Церкви мне вполне хватит.

Глянув в зеркало, я едва узнал себя: за два дня подбородок покрылся щетиной, одежда делала меня похожим на украинского колхозника. Я надеялся, что такой маскарад поможет скрыться от преследователей.

Километров через десять вдали замаячил купол церкви. Там, вероятно, был поселок, но я направился по другой дороге, ведущей, по-видимому, к станции. Ехать дальше — значит привлечь внимание. Я оставил автомобиль и пошел пешком.

На станции в зале ожидания уже было довольно много людей, а у меня с собой ни чемоданчика, ни даже узелка. Купив хлеба, колбасы, сыру, минеральной воды, я кое-как рассовал все по карманам и уселся в уголке ожидать поезда на Москву. Вскоре зал опустел, так как большинство пассажиров сели в одесский поезд. Чтобы не бросаться в глаза, я решил на время уйти. А когда глянул на то место, где оставил автомобиль, то с удивлением увидел там еще одну машину. Вокруг нее вертелись трое, на них были васильковые фуражки. Надо было что-то мгновенно решать. Состав на Одессу был уже под парами. Я заметил старика, спешащего на этот поезд. Задержав его, попросил продать билет.

— Заплачу вам пятьдесят рублей, — сказал я и показал ему деньги. Он недоуменно уставился на меня: билет стоил рублей 10. — Опаздываю на работу, необходимо сейчас уехать. Нате вам сотню, а вы уедете завтра.

Наконец-то до него дошло, он сунул мне билет, и я бросился в вагон движущегося поезда. Уже в окно я увидел: старик все еще любуется неожиданно приплывшим богатством.

А я забрался на верхнюю полку и затих. Дышать в вагоне было нечем; кричали дети, кудахтали куры, громко переговаривались пассажиры. Состав еле тащился и останавливался буквально у каждого столба. Если помощники Корженко сообразят, где я, то могут обыскать поезд. К счастью, никаких признаков опасности не было. Вскоре состав пошел быстрее, и я услышал, что до Одессы больше не будет остановок.

Опустились сумерки, в вагоне зажегся свет. Я стал размышлять, что буду делать по приезде, подумал о Марии, будто она была на другом конце света. Увижу ли я ее когда-нибудь снова?

Первые огоньки Одессы появились после девяти часов. Люди начали собирать вещи. Я нахлобучил на глаза ушанку Ивана и двинулся к двери. Вдруг поезд затормозил, проводник открыл дверь вагона. Появилось несколько мужчин в тех же васильковых фуражках, значит, НКВД. Они проверяли документы. Я похолодел и решил перейти в другой вагон, но и там была проверка. Было ощущение, будто нож гильотины поднят над моей головой.

— Документы, товарищ, — сказал человек, обращаясь ко мне, и смерил меня таким долгим и подозрительным взглядом, что мурашки забегали по спине.

Я полез в карман, сначала хотел сказать, что потерял их, но решил, что это будет выглядеть еще хуже. И вдруг я обнаружил под рукой твердые корочки. Документы Ивана. Молча я протянул их. «Васильковый» осветил их фонариком.

— Совсем не похожи, — сказал он.

Я заставил себя улыбнуться.

— Небрит и фотография старая.

— Где вы работаете?

— В колхозе имени Микояна около деревни Негорелое. Зимой шоферю, а летом на тракторе.

— Зачем едете в Одессу?

— У меня командировка.

— А где ваш багаж?

— В багажном отделении.

— Пойдемте туда, — сказал он.

Я пожал плечами и отправился за багажом. Энкавэдэшник последовал за мной. Не оставалось никакой надежды. У меня не было никаких вещей, кроме кочана капусты, который я купил еще в Красной Церкви, чтобы больше походить на колхозника. Теперь это мне помогло, я схватил кочан и бросил его в лицо «васильковому», удар пришелся, вероятно, по глазам. Человек на мгновение потерял ориентировку и упал. Я же, увидев рядом пустой грузовик, прыгнул в кузов. Поезд в это время прогромыхал мимо. Сквозь шум колес я слышал крики, но скоро все стихло. Я спрятался, как мог, и просил Бога, чтобы поезд не остановился. Но он, проскрипев сотню ярдов, снова затормозил. И опять раздался топот ног. Теперь надо было бежать. Позади кто-то засвистел, несколько голосов завопили: «Вот он!». Преследователи были близко. Подбежав к железному забору, я обнаружил в нем дыру, пролез в нее, вскарабкался на какую-то стену, спрыгнул и оказался на пустынной улице. Я мчался из последних сил, улица вдруг кончилась, передо мной был захламленный пустырь. Силы оставили меня, и я потерял сознание.

А когда я очнулся и огляделся, то понял, что лежу на куче тряпья. Уже смеркалось, трудно было понять, где я и как долго находился без чувств. Голова болела, но теперь была ясной. Я вспомнил, что упал и что меня преследовали! Лежа стал прислушиваться. Вокруг ни звука. Все-таки я был начеку. Подвигал рукой, ногой, ощупал себя. Боль была, но переломов вроде бы нет. Достав фонарик, я посветил им и с трудом поверил своим глазам, так как лежал на дне узкой глубокой канавы. Слева и справа от меня туннели уходили в темноту. Они были довольно глубокие и широкие. Наверху они были прикрыты крышей. Это сооружение напоминало хорошо сделанные катакомбы. Двигаясь по этим ходам, я читал надписи на стенах: «Смерть немецким оккупантам!», «Вся власть Советам!» Значит, катакомбы эти существовали еще со времен революции в России.

Часть 5

Лабиринт напомнил мне миф об Ариадне. По-видимому, он использовался и сейчас молодежью Одессы. В одном из отсеков я нашел запас продуктов, сделанный недавно. Была и одежда, с помощью которой мне удалось согреться. Надо сказать, несмотря ни на что, мне повезло. Теперь необходимо было обдумать дальнейшие шаги.

Подзакусив колбасой и сыром, я стал задавать себе вопросы. Почему русские хотят меня убить? Что я такого сделал? Наверное, все связано с Ракзинским. Без разрешения съездил во Львов, самостоятельно нашел свидетеля Скалыгу и разговаривал с ним. В результате, так ничего и не решив, я крепко заснул.

Проснулся тогда, когда свет заглянул в мое убежище. Накат был не таким основательным, как мне показалось в темноте. Рядом я увидел отверстие, в которое вливался свет и были слышны голоса. Вскоре раздались шаги. По всей вероятности, «васильковые фуражки» напали на мой след. Около самой дыры раздалось:

— Если он в катакомбах, то мы должны найти его.

Второй голос продолжал:

— Вы правы. У меня есть дядя, который во время войны жил там больше года. Он был в партизанах, может указать путь.

Еще один заметил:

— Нам бы надо посмотреть внизу. Полезай, Юрий.

Услышав это, я собрал свои нехитрые пожитки, рассовал что возможно по карманам и углубился в туннель, а когда дошел до первой развилки, остановился и прислушался. «Васильковые» уже, по-видимому, были в подземелье. Они освещали себе путь фонарями. Вдруг один из них воскликнул:

— Смотрите, валенки!

Я догадался, что они наткнулись на мою изорванную обувку, которую я сбросил, найдя здесь новые ботинки. Обругав себя за неосмотрительность, я все же решил ждать. Начнут они меня сейчас же разыскивать или выйдут наверх за инструкциями? Не хотелось похоронить себя в незнакомом лабиринте… Дальше медлить было нельзя: они направлялись в мою сторону, и резкий свет почти ослепил меня. Я повернулся и побежал. Один из преследователей услышал мои удаляющиеся шаги и бросился за мной. Он бежал почти по пятам. Еще мгновение — и мой силуэт оказался в свете его фонаря. Человек закричал, а я помчался изо всех сил, почти не разбирая дороги.

Мало-помалу шаги позади меня начали затихать. Неожиданно шум совсем стих. Видно, погоня сбилась с пути и оказалась в другом отсеке. Я остановился и прижался к стене, едва дыша. Куда теперь и что делать? Возможно, я и вовсе не смогу выбраться из лабиринта. А если повезет, найду выход. Батарейка в фонарике почти села. К счастью, в одном из коридоров я нашел свечи. Правда, спичек осталось всего семь.

Туннели напоминали прожилки огромного листа, протянувшегося под центром города. Положение мое становилось отчаянным: сожгу все спички и окажусь в полной темноте. Откуда-то дунул ветерок, и свеча погасла. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел впереди слабый свет. В лабиринте, очевидно, было несколько выходов в город. Я понимал: мои преследователи знают, что я в катакомбах, поэтому они, наверное, обследовали всю местность и могут караулить около каждого выхода. Несмотря ни на что, оставаться под землей я больше не мог, поэтому выбрался и огляделся — передо мной было футбольное поле, а вдалеке здание какой-то фабрички. Кругом пусто и тихо. Никакого снега, только черная земля. Моя зимняя одежда совсем не соответствовала теплой одесской погоде. Кое-как я проковылял по грязи до ворот и вышел в город. Там было полно людей. Велосипедист прокатил мимо, насмешливо озирая мой «туалет». Надо было зайти в магазин и купить что-нибудь более подходящее, а то я походил на чучело. Однако в толпе никто не обращал на меня внимания.

Время шло, улицы пустели, приближалась ночь. Сейчас мне прежде всего необходимо было приобрести билет до Москвы. И я направился на станцию, но, только взглянув на станционное здание, тут же понял, что это место не для меня. «Васильковые фуражки» были на всех углах и проверяли документы. Даже если бы удалось купить билет, я бы не смог уехать.

Расстроенный и уставший, побрел я в сторону. При виде этих «васильковых» на меня напала страшная апатия. Что делать дальше? Меня уже, наверное, засекли. В городе я оказался, как в капкане. И едва ли удастся выбраться.

С такими мыслями поплелся я куда глаза глядят и вскоре оказался в парке. Местность здесь была холмистая, а в некоторых местах сохранились руины старых зданий. На одной возвышенности расположился ресторан. Тут я вспомнил, что ничего не ел и решил подкрепиться. Войдя, сел у окна и заказал котлеты, жареный картофель и кофе.

Вид на гавань был великолепный. В порту тьма кораблей под разными флагами. Один из них довольно большой — канадский. Я позавидовал команде: они свободные люди и скоро отправятся в свою страну. А для меня даже Москва была почти недосягаема. В голове крутились мысли: бездействовать нельзя — надо бороться.

Купив план Одессы, я уселся на скамейку около ресторана и принялся его изучать. И вскоре понял, что надо двигаться по прибрежной полосе, где много пляжей и нет милицейских кордонов. Берег был пустынным, стояли лишь несколько лодок, привязанных к деревьям. На одной из них, видно, собирались отплыть: в ней лежали одежда и весла. Неожиданно я остановился. Весла!.. Посмотрел на гавань, там стоял канадский пароход. Сумасшедшая мысль поразила меня. Но разве у меня была другая возможность избежать тюрьмы? Опасность грозила на каждом шагу. Необходимо рискнуть…

Столкнув лодку с берега, я подхватил весла и прыгнул в нее.

Море было спокойное, грести было легко. Спустились сумерки, но пока не стемнело. Мозоли все-таки появились на руках, как я и ожидал. Перед моим взором теперь была вся гавань. Пароход стоял на якоре. Если он скоро отплывал, то команду не спустили на берег. Ярко освещенное судно было от меня в четверти мили. На борту не заметно особой активности. Только рядом на воде болтался катер, по-видимому, с людьми, проверяющими всех прибывающих на корабль.

С великим трудом мне удалось попасть незамеченным на судно. Я сделал это! Хотя далось нелегко: не было ни тренировки, ни сил, но подгоняла безысходность. Теперь я стоял на палубе, мокрый от пота и дрожащий от волнения. Пока нельзя было показываться: вдруг русские присутствовали на борту? Пришлось спрятаться в шлюпку на верхней палубе, притаиться и ждать.

Следующие несколько часов показались вечностью, так как я не знал, что происходило на корабле. Кроме того, мне было неизвестно, сколько он пробудет в гавани. Иногда слышалась русская речь. Однажды раздался смех и звон бокалов. Наконец судно было готово отчалить. Зазвучала сирена, заработали механизмы. Вскоре почувствовалась вибрация. Корабль тронулся по-настоящему. Слава Богу, мы плывем!..

Я выбрался на свет Божий. Двое матросов работали на палубе. Один из них обернулся на шум шагов, и челюсть его буквально отвисла.

Мгновение он смотрел на меня, а потом обратился к товарищу:

— Джо, посмотри на это пугало огородное. У нас на борту русский.

Капитан, крупный, видавший виды моряк по имени Нельсон, просмотрел мой паспорт и выслушал мою странную историю. Он выдал мне морскую форму, угостил индюшкой и рождественским пудингом. Все, что случилось со мной, даже мне самому казалось невероятной, страшной сказкой.

— Вам необходимо, конечно, вернуться в Англию.

— И как можно скорее, — кивнул я.

— Могу высадить вас в Стамбуле. А оттуда уже долетите, я думаю.

— Это было бы прекрасно!

— Деньги-то у вас есть? Настоящие деньги.

— На первый случай достаточно.

— Тогда все в порядке. Ложитесь-ка и отдохните.

Он все еще удивленно и недоумевающе посматривал на меня.

— У русских были, по-видимому, серьезные причины так преследовать вас, Квейнтон. Вы не догадываетесь какие?

— Понятия не имею, — ответил я.

И, пожалуй, говорил искренне. Никакой вины за собой не чувствовал и был так измучен, что не мог ни о чем думать.

Утром — другое дело. После мертвого ночного сна мозги освежились и тело отдохнуло. И снова встал вопрос: что же мне делать? Обида на русских отошла теперь на второй план. Осталось недоумение: почему в России так поступили с аккредитованным корреспондентом, к которому там всегда хорошо относились? Они бы никогда не стремились убить меня, если бы я не представлял для них какую-то серьезную угрозу.

Но чем я был опасен?

И снова пришлось вернуться к Ракзинскому. Он мог быть единственной причиной. Постепенно я вспомнил все, что касалось моих разговоров о Ракзинском в Москве.

Сначала просил Павлова помочь мне, и тот с охотой согласился. Поговорил с одним, с другим свидетелем, по своей инициативе съездил во Львов. Но во всем этом не было никакого криминала. Вернулся с еще большим недоверием к Ракзинскому и намеревался поехать в Англию и там продолжать выяснять дело. Павлов одобрил и обещал мне визу. Но тут подвернулась поездка на Украину. Если бы не это!

Павлов посоветовал поскорее туда отправиться, быстро все оформил. Будто хотел избавиться от меня. Вероятно, это он составил план «несчастного случая»…

А вдруг русские не хотели, чтобы я узнал правду о Ракзинском от него самого? Они боялись, что тот скажет, что обвинение в газете было сфабриковано. Сама заметка не казалась теперь достаточно серьезной. Показания свидетелей были весьма туманны, особенно того, из Тулы. Закралась мысль, будто, обвинив раньше Ракзинского, они теперь хотели защитить его.

Странно, как Ракзинскому удалось выжить в условиях лагерей. Он не изменил своего имени и не скрывал своего пребывания в лагере «Лода». И Львов недаром назвал местом своего рождения. Лишь со времен войны этот город стал русским, и поэтому фактически ничего нельзя было там узнать. Исчезновение документов списывали на войну. Свидетель Луткин знал подозрительно мало, а другой — Скалыга — слишком много. Даже Мария пользовалась только слухами. Этот человек появился в Европе с маленьким ребенком и вырастил дочь как англичанку.

Я задумался о Ракзинском, о его душевных качествах. Он не смог бы предать своих товарищей-заключенных. Если говорить о его здоровье, то удивляет его необъяснимое постоянное беспокойство, тревожное состояние. А что касается его карьеры ученого-химика, началась она блестяще, и непонятно его теперешнее незначительное прозябание в лаборатории косметической фирмы…

Наконец мы переплыли Босфор. И к восьми вечера должны были прибыть в Стамбул. Я поблагодарил капитана Нельсона за теплый прием, пообещал вернуть ему одежду, которую он мне дал, и меня отвезли на берег.

Когда я прибыл из России без визы и на корабле другой страны, эмигрантская общественность Турции была, мягко выражаясь, удивлена, и мне пришлось рассказать больше, чем я хотел. Мое повествование долго не принимали всерьез, но потом удалось все-таки доказать, что я не обманщик и не сумасшедший. В Турции я был более осторожен, чем в России. Снял комнату в скромном отеле и спокойно провел ночь. Первое, что я сделал, это позвонил помощнику моего патрона и сообщил, что еду домой. Он тут же перевел мне деньги, и я купил билет до Лондона. В субботу утром я был наконец в своем городе. Он встретил меня плохой погодой — было темновато и моросил дождь. Прямо из аэропорта я послал телеграмму Колу, обещая по приезде связаться с ним. Я наскоро позавтракал в ресторане, взял такси и отправился на Северную окружную дорогу, а по ней в Уэлвин. На месте был уже около одиннадцати. Остановился в городе и спросил у полисмена дорогу в лабораторию «Флориа продактс». Он минутку подумал и сказал, что заведение находится на хартфордской дороге слева, приблизительно в двух милях.

Через несколько минут я уже был там и увидел большую черно-белую вывеску на воротах: «Флориа продактс ЛТД, Уэлвинское научно-исследовательское объединение».

Сама лаборатория находилась позади этого здания, ярдах в пятидесяти. Она стояла особняком, окруженная густым лесным массивом. Дом был одноэтажный, белоснежно чистый, со множеством окон.

Внутри горел свет, так как погода была пасмурной. Я увидел несколько фигур в белых халатах. Ракзинского среди них не было. Около ворот никто меня не остановил, поэтому я свободно вошел. Застекленная дверь открывалась в маленький холл. Кругом ни души. Я заглянул в лабораторию. Там пахло также, как когда-то от Ракзинского. Человек, держащий пробирку, посмотрел на меня и спокойно продолжал работу. Я постоял, огляделся. Никто не обращал на меня внимания. Потоптавшись на месте, я вышел и обогнул дом: там расположилась стоянка машин. Около дюжины было припарковано. Здание обнесено низким заборчиком с незапертой калиткой, поэтому я выбрался наружу. Отсюда шла тропинка в густой лес, а дальше — высоченная ограда, сквозь которую ничего нельзя было разглядеть. Но что это? В какую-то долю секунды мне показалось, что я увидел там свет. Рядом со мной раздались шаги, и чей-то голос произнес: «Могу ли вам помочь, сэр?». Это был высокий плотный человек в форме, на фуражке красовалась эмблема того заведения, в котором он служил. Непонятно, откуда он появился.

— Здесь работает мой знакомый, — сказал я ему. — Доктор Стефан Ракзинский. Он несколько раз приглашал меня посмотреть, где служит, а мне все было некогда. Наконец заглянул, но его, по-моему, нет.

Незнакомец как-то странно на меня взглянул.

— Он не пришел сегодня, сэр.

Вежливо, но настойчиво незнакомец вывел меня за калитку.

— Будьте любезны, назовите себя.

— Квейнтон, — ответил я. — Лорд Квейнтон…

Я попрощался и пошел к машине, но заметил, что он записал номер моего автомобиля. Я проехал обратно с полмили и увидел железнодорожную ветку, которая вела в лес. Пошел по ней пешком. Под ногами была грязь, кусты ежевики цеплялись за ноги, но я пробирался вперед и, пройдя около четверти мили, оказался на открытом месте. Передо мной вырос высокий забор, а поверх него натянута проволока. Я подошел поближе. Неожиданно залаяла собака… Я прошел вдоль ограды, гадая, где бы заглянуть внутрь. Снова послышался лай, теперь гораздо ближе. Из-за деревьев появился мужчина в форме, ведущий на поводке огромного дога.

— Что вы здесь делаете? — проговорил он командным тоном и подошел к забору.

— Гуляю, — ответил я.

Он смерил меня злобным взглядом.

— Идите откуда пришли. Здесь частное заведение. Все принадлежит «Флориа продактс». Прочь отсюда.

Однако я узнал многое, а самое главное, что заведение не имело ничего общего с косметикой.

Теперь многое встало на свои места. Ракзинский был крупнейший ученый. После войны он появился в Европе, сказал, что приехал из Польши, но это была ложь. Работал Ракзинский в секретном учреждении. Когда я начал копаться в его прошлом, русские попытались убить меня. Все эти годы Ракзинский работал не на себя, а для России. Он советский разведчик!

Интересно, знала ли обо всем Мария?

Часть 6

Честно говоря, я не был уверен, должен ли один заниматься всем этим. Если мое заключение правильное, возникает несметное количество вопросов. Может, обратиться к властям, но что они подумают о моих приключениях? А вдруг я не прав? Тогда вообще окажусь в смешном положении, ни за что ни про что обвиняя Ракзинского, даже не поговорив с ним. Больше всего я опасался, что Ракзинский, услышав о моем возвращении, скроется. Рисковать было нельзя, и я решил поехать к ним домой без телефонного звонка. Выражение лица хозяина, когда я появлюсь у них, мне многое скажет.

С тяжелым чувством шел я в эту квартиру. Счастье, если бы там никого не оказалось. Но автомобиль хозяина был припаркован, а в окнах горел свет. На шторе видна была тень Марии. Против воли я позвонил. Она сама мне открыла. Можно было ожидать любой реакции, кроме равнодушия. Однако лицо девушки не выразило ни удивления, ни радости.

— Входи, — сказала она тихо.

Лицо ее было бледным, круги под глазами. Видно, без меня разыгралась драма. Я был явно не в своей тарелке.

— Разве ты ждала меня?

— Да, уже некоторое время.

— Возможно, тебе тогда известно, почему я здесь?

— Кажется, да.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом, Мария.

Девушка отрицательно качнула головой.

— Мой отец умер, — прошептала она, повернулась и ушла в комнату.

А я стоял как громом пораженный. Потом все-таки вошел.

— Как это случилось? — пробормотал я, запинаясь.

— Он принял что-то… Какой-то яд.

— Когда, Мария?

— В четверг.

— А ты была дома?

— Нет, в Ирландии, на работе. Мне позвонили из полиции, и я только вчера прилетела.

— Кто его нашел?

— Полицейские. Он написал туда перед смертью.

— Для тебя отец что-нибудь оставил?

— Описание своей жизни… — Она отвернулась и подала конверт. — Это касается и тебя. Возьми и прочти.

Девушка ушла в спальню и закрыла дверь.

Печальное послание заняло несколько страниц. Датировано оно было четвергом и содержало следующее:

«Моя дорогая Мария!

Пришел момент, когда я должен рассказать всю правду о себе, хотя надеялся ее скрыть. Я русский, а не поляк. Родился не во Львове, а в Ленинграде, тогда он назывался Петроград. Мой отец — инженер, мать — школьная учительница. Оба они были горячими сторонниками революции и принимали в ней активное участие. Меня воспитали в большевистском духе и вере в марксизм. В Ленинградском университете я занимался химией и подавал большие надежды как будущий ученый. Женился на твоей матери, тоже ленинградке, перед Отечественной войной. Мы очень любили друг друга.

Когда началась война, мне пришлось оставить ее и уехать в Москву на работу. Потом немцы подошли к столице, и каждый человек был на счету. Я ушел в ополчение, провоевал только две недели и был ранен в колено. После выздоровления меня послали в Свердловск продолжать работу. В начале 1942 года я получил известие из Ленинграда, что ты родилась. А в городе начались ужасные дни и ночи. У меня кусок не лез в горло, когда я думал о вас. Вскоре узнал, что моя жена умерла от голода. Положение мое было безвыходным: меня решили послать как одного из лучших специалистов за рубеж. Предполагалось, в Англию или Америку. Я не намеревался работать в разведке. Мне представили дело так, что надо досконально изучить производство врага и потом помочь России стать самой сильной и непобедимой страной в мире. Я ненавидел капиталистов Запада, а немцев в особенности. И еще меня подкупили тем, что обещали вывезти моего единственного ребенка из голодного Ленинграда и разрешили взять дочь с собой за рубеж.

Я, конечно, все понял: меня готовят к работе разведчика. И моя дочь будет воспитываться на Западе. Она не узнает, что русская и что отец ее шпион. На меня крепко давили, и пришлось согласиться. Я прошел серьезную подготовку. Я должен был выдать себя за поляка, родившегося во Львове. Я поехал на некоторое время в Польшу, изучал язык и обычаи. Жил несколько лет среди польских коммунистов. Перед самой победой меня заслали в лагерь, чтобы проработать легенду. Так я оказался в «Лоде». После пробыл некоторое время во Львове для изучения города. Потом меня забросили на Запад.

История о будто бы моем предательстве в лагере вымышленная.

Когда я приехал на Запад с тобой, Мария, с трехлетним ребенком на руках, то вызвал симпатию окружающих. Все считали меня советским интеллигентом, убежавшим из России. Я объяснял всем, что после смерти моей жены соседи во Львове позаботились о тебе. У меня была наша свадебная фотография с твоей мамой. Это тоже мне очень помогло. Первые годы в Англии были сравнительно благополучными. Я не боялся, что кто-нибудь на Западе узнает меня и выведет на чистую воду. Моя работа в Лондоне была довольно трудной и важной, но секретной. Единственный контакт с Россией я поддерживал через агента, который называл себя Франком. Он жил здесь, в Хемпстеде. И окно его квартиры выходило на мой кабинет. У нас обоих были лампы с красными абажурами. И если мы хотели встретиться, то открывали шторы и давали друг другу знать.

Шли годы, и я снова начал беспокоиться о тебе. Ты росла как английский ребенок. Когда тебе исполнилось семь, я начал просить, чтобы меня вернули домой, но из Москвы пришло распоряжение, что я должен остаться.

Тут и началось мое прозрение и разочарование. К этому времени мной как ученым многое было достигнуто. Большинство моих друзей были англичане и поляки, репутация моя была незапятнанной. Когда меня намеревались повысить в должности, один из сотрудников нашел документ, что меня обвинили в предательстве. Но это пошло мне на пользу, укрепило мой антисоветский имидж. Однако никто из тех, с кем я дружил, не верил в обвинение. Англичане считали, что русские выдумали эту историю, чтобы не дать мне работать на Запад. Меня назначили помощником директора секретной лаборатории в Уэлвине. Я поднялся высоко и теперь понял, что наступило время активной шпионской деятельности, для чего меня готовили в Москве. Мне доверяли теперь самую секретную информацию, которую я должен был передавать в Союз. Казалось, сообщать все было моим долгом, но со временем я стал ощущать какой-то внутренний надлом, разочарование в идеологии моей Родины. Под влиянием моих друзей-поляков я стал понимать, что свобода в России — пустая фраза. Разговаривая с людьми, которые побывали в лагерях в Союзе, я еще больше укрепился в своем мнении.

Была и личная причина: много лет я любил Люси, мечтал жениться на ней, но не мог заставить ни в чем не повинную женщину жить двойной жизнью, как приходилось мне. Поэтому я молчал. Прошли годы, и здоровье от постоянного напряжения стало сдавать. Я больше не мог работать по-настоящему и наивно надеялся, что меня отпустят. Ничего подобного: мне было заявлено, что необходимо продолжать трудиться на благо России. А если я буду возражать, то они разоблачат меня перед английским правительством. Я понимал, что выбора у меня не было.

Потом в нашей жизни появился Тим, и я понадеялся, что он вырвет тебя из этой круговерти. А здесь произошла вся эта история. Русские испугались, что Тим засветит меня и работать станет опасно. Возможно, придется поехать в Союз. Тима всеми средствами хотели уничтожить, чтобы он не вернулся в Англию. Только так я мог спокойно продолжать начатое.

Убийца на каждом шагу ждал Тима. Мне нужно было решить, что делать. Сначала я хотел обратиться к властям и выдать себя, но меня бы ждали позор и тюрьма. Все это отразилось бы на вас обоих. Поэтому я решил сойти со сцены. Конечно, для тебя это страшное горе, но лучшего ничего придумать нельзя. Я написал письмо в полицию и в советское посольство. Когда найдут труп, в России тут же все узнают и Тиму нечего будет бояться.

Постарайтесь соединиться и жить счастливо. Прощай, доченька».

И подпись: «Стефан Ракшинский».

Какая фантастическая, ужасная и трагическая история! И Мария ничего не знала…

Я постучал в дверь, Мария тут же открыла. Ее лицо ничего не выражало — только застывшая маска усталости. Лучше бы она говорила, плакала, даже ругалась, только не молчала. Я попытался как-то отвлечь ее — бесполезно. Сам того не ведая, я стал причиной смерти ее отца.

Я попытался обратить ее внимание на письмо.

— Знаешь, Мария, в нем много такого, что было тебе не известно. Хочешь, объясню?

— Нет, не теперь… Пока не могу ничего слышать.

— Полиция его видела?

— Нет… Я сама только в прошлую ночь случайно нащупала конверт под подушкой. Ты один знаешь о нем.

— Когда будет следствие?

— В полиции сказали, что во вторник. Они мне позвонят.

— Газеты уже вопят об этом вовсю? Я сегодня еще не видел ни одной.

— Нет пока. Только в «Таймс» было небольшое сообщение о его смерти.

Я кивнул.

— А ты сама, Мария?.. Тебе одной здесь оставаться нельзя.

— Со мной все в порядке.

— После такого шока лучше побыть с кем-нибудь. Поезжай к Тине на несколько дней, а?

— Мне удобней одной. Не волнуйся, из окна не выброшусь.

— Это мне и в голову не пришло, но меня мучает какое-то необъяснимое беспокойство.

— Не выдумывай! А теперь уходи, пожалуйста. — И открыла парадную дверь.

Она не сказала: «И не приходи больше», но я прочел это в ее взгляде.

Ради Марии я готов был порвать письмо Ракзинского, но, к сожалению, не мог. Руководители учреждения должны были знать о его второй жизни. Скорее всего, им не удастся выйти на след Франка, но попробовать это сделать они были должны.

В воскресенье я посетил Уайтхолл и рассказал о Ракзинском. Там меня замучили вопросами. К вечеру я был как выжатый лимон.

Потом позвонил домой Марии, но там никто не ответил.

А в понедельник утром необходимо было явиться в офис повидать Джона Кола. Встреча была довольно холодной, так как мне приказали ничего не сообщать о Ракзинском и о своем побеге из России до тех пор, пока все не выяснится. Телефон Марии не отвечал ни дома, ни на работе. На коротком допросе она показала, что отец страдал депрессией. После этого девушка тут же уехала, и я не смог с ней поговорить. Решение суда было простым — самоубийство на почве депрессии.

Наконец я узнал, что Ракзинского будут кремировать в четверг.

Провожать его пришло несколько сослуживцев. Там, конечно, была Мария, совсем одна, даже не пригласила подругу. Когда кончилась печальная церемония, я подошел к девушке.

— Позволь мне проводить тебя домой, — предложил я.

— Доберусь одна, — холодно проговорила Мария, но не ушла, а стояла одинокая, нерешительная.

Мне надо было действовать, поэтому, открыв дверцу машины, я чуть не силком усадил ее в автомобиль и повез. По дороге мы не сказали ни слова, но в ее квартире я больше не мог играть в молчанку.

— Послушай, — сказал я, — все понятно: мне нет прощения. Если ты не можешь выносить меня больше, тогда мне… Я был слишком упрям, поэтому убил твоего отца, а начав раскапывать всю эту историю, не мог остановиться. Делал это ради того, чтобы между нами не было вранья… Но ты же видишь во мне только убийцу. Это тоже можно понять.

— Нет, ошибаешься. Я не виню тебя.

Я уставился на нее.

— Тогда почему бежишь от меня?

— Я обожала отца. Он стольким пожертвовал из-за меня!.. Очень любила и уважала его. Отец представлялся мне честным, храбрым, прошедшим немецкие лагеря. А он оказался вероломным обманщиком, двуличным человеком. Каждый день и час обманывал меня. Я никогда не прощу ему.

Так вот в чем дело!

— Он превратил мою жизнь в мошенничество. Заставил верить, что я полька, когда я русская. Доверяла отцу во всем, а он обманывал. Теперь совсем пусто и холодно на душе.

И она залилась слезами.

— Как он так мог? Это гнусно, невыносимо!

Я понимал, конечно: человек на такой службе вынужден лгать самым близким людям.

— Это его работа. Не думай, что он наслаждался, исполняя ее.

— Надо было отказаться.

— Отец твой верил, что служит своей стране.

— И ты еще защищаешь его?

— Нет, но пытаюсь понять. Он был русским человеком, патриотом и коммунистом. Его труд не был легким, но каждый человек сам выбирает свой путь.

— Но шпионаж!..

— Ясно, грязное слово, но все страны использовали шпионов во все времена. Твой отец служил, как ему казалось, светлым идеалам мира, дружбы, свободы. А фактически работал на тиранов, монстров. Он выбрал неправильный путь, но не надо его шельмовать, он достоин жалости. Тем более что так жестоко расплатился за это. Ты не должна его стыдиться. Постарайся успокоиться и забыть. Мы как-то должны выжить.

— Мы?

— Да, поженимся, вдвоем будет легче.

— Сейчас это невозможно… Ты просто жалеешь меня.

— Нет, только люблю и никогда не переставал любить. Хочу быть с тобой и не могу без тебя…

Вскоре я ушел, так и не получив никакого ответа. Мария выглядела ужасно, и пытать ее вопросами больше было нельзя.

Вечер и ночь провел я как в дурмане, не сомкнул глаз, а утром должен был идти на службу. Не мог представить, как буду работать: в голове носились мысли и о Ракзинском, и о Марии.

Неожиданно в фойе отеля нашел записку. Дрожащими руками разорвал конверт, думая, что в нем последнее прости…

Там была только одна строчка:

«Дай мне время, дорогой. Пожалуйста, дай мне время».

Перевод Э. Кордонской.

Content

Эндрю ГАРВ
ПЕПЕЛ «ЛОДЫ»

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6