Жорж Сименон

Знакомая мадам Мегрэ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Хрупкая дама с Анверс-сквера

Приправленная прекрасной оранжевой морковью, большой луковицей, пучком петрушки, хвосты которой торчали из-под крышки, курица томилась на огне. Мадам Мегрэ убедилась, что слабый газ не погаснет, потом везде, кроме спальни, закрыла окна, призадумалась, не забыла ли чего, бросила короткий взгляд в зеркало и, удовлетворенная, вышла из квартиры, заперев дверь и спрятав ключ в сумочку.

Шел одиннадцатый час утра. Мартовского утра: воздух холодил, а солнце над Парижем искрилось. Дойдя до площади Республики, она вполне могла бы сесть в автобус, доехать до бульвара Барбэ и подошла бы к Анверс-скверу точнехонько к одиннадцати часам — времени визита к врачу.

Но из-за этой хрупкой дамы она, выигрывая время, проделывала весь путь под землей, сев в метро «Ришар-Ленуар» и рассеянно разглядывая примелькавшиеся афиши на закопченных стенах станций. Мегрэ говорил с ней на эту тему немного: три последних недели он был сильно занят.

— Ты уверена, что нет хорошего дантиста по соседству с нами?

Мадам Мегрэ никогда прежде не приходилось лечить зубы. А тут соседка, мадам Робли, все уши прожужжала ей о докторе Флореско: «У него пальцы, как у пианиста. Вы даже не заметите, как он сделает свое дело. А если сошлетесь на меня, то он и возьмет недорого».

Это был румын, чей кабинет располагался на четвертом этаже дома на пересечении улицы Турго и авеню Трудэн, напротив Анверс-сквера. Каждый раз визит назначался на одиннадцать часов. Мадам Мегрэ ездила туда семь или восемь раз, и это стало уже входить в привычку.

В первый день из-за болезненного страха опоздать она приехала раньше и добрую четверть часа дрожала в перегретой газовой плиткой комнате. В следующий раз ей опять пришлось ждать.

Третий визит совпал с ярким солнечным утром, сквер был наполнен птичьим щебетаньем, и она решила дождаться своего часа на скамейке. Тогда-то она и познакомилась с той самой дамой и ее малышом, ради встреч с которыми теперь выходила пораньше из дому и ездила исключительно на метро.

Одно удовольствие было смотреть на зеленеющую лужайку, на ветви деревьев с проклюнувшейся листвой. Со скамьи открывался залитый солнцем бульвар Рошешуар, по которому ползали автобусы — зеленые с белым, похожие на больших животных, а между ними проскальзывали такси.

Сейчас дама уже была там. Как и прежде — в голубом платье и белой шляпке, которая так ее молодила. Она подвинулась, освобождая место мадам Мегрэ, а та протянула мальчугану плитку шоколада.

— Скажи спасибо, Чарльз.

Ему было два года. Поразительно большие черные глаза с длинными ресницами делали его похожим на девочку. Поначалу, слушая его лепет, мадам Мегрэ думала, что он еще не научился говорить. Но вскоре она поняла, что имеет дело с иностранцами, но поинтересоваться национальностью не осмелилась.

— По мне, несмотря на ливни, март — лучший месяц в Париже, — сказала мадам Мегрэ. — Некоторые предпочитают май или июнь, но в марте столько свежести.

Она все время поглядывала на окно кабинета дантиста: там была видна голова пациента, обычно приходившего раньше нее. Это был мужчина лет пятидесяти, ворчун.

Ему предстояло лечить практически все зубы. С ним она познакомилась тоже. Он оказался уроженцем Дюнкерка, жил поблизости у замужней дочери.

Этим утром мальчуган, вооружившись красным ведерком и совком, играл камушками. Он был, как всегда, очень ухожен.

— Я думаю, мне осталось не больше двух сеансов, — вздохнула мадам Мегрэ. — Доктор Флореско сегодня займется последним зубом.

Услышав это, дама улыбнулась. Она прекрасно говорила по-французски, а легкий акцент лишь добавлял очарования. Без шести или семи минут одиннадцать она снова улыбнулась, глядя на вывозившегося в пыли ребенка, потом вдруг принялась что-то внимательно рассматривать на авеню, Трудэн. Затем, казалось, колеблясь, поднялась и быстро проговорила:

— Не могли бы вы минуточку приглядеть за ним? Я сразу же вернусь.

Занятая мыслями о визите к врачу, мадам Мегрэ хотела только, чтобы мать поскорее вернулась, но из деликатности даже не повернулась, чтобы посмотреть, куда та пошла.

Малыш словно бы ничего и не заметил. Присев на корточки, он собирал в свое красное ведерко щебень, чтобы тут же высыпать его.

Мадам Мегрэ не носила часов. Те, что у нее были, не шли уже несколько лет, но и мысли не возникало отнести их часовщику.

На лавку присел старик; наверно, он жил по соседству, она его уже видела здесь.

— Месье, не будете ли вы так любезны сказать, который час?

Видимо, у него тоже не было часов, поскольку он ответил:

— Около одиннадцати.

Голова пациента в окне исчезла. Мадам Мегрэ начала волноваться. Она испытывала неудобство, заставляя ждать доктора Флореско — такого кроткого я обходительного.

Но молодой дамы в белой шляпке не было. А что, если ей внезапно стало плохо? Или она заметила кого-нибудь, с кем срочно потребовалось переговорить?

Площадь пересекал сержант полиции, и мадам Мегрэ поднялась уточнить время. Было ровно одиннадцать часов.

Дама не возвращалась. Ребенок поднял глаза на скамью, увидел, что его матери нет, но, похоже, не обеспокоился.

Если бы мадам Мегрэ могла хотя бы предупредить дантиста. Для этого стоило лишь перейти улицу и подняться на четвертый этаж. Она хотела было попросить старика присмотреть за мальчуганом, но все же не осмелилась и продолжала поглядывать по сторонам со все возрастающим беспокойством.

Снова спросила время у прохожего. Было двадцать минут двенадцатого. Старик ушел. Вокруг никого. Уже и тот, кто был записан перед ней к Флореско, вышел из здания на углу и направился к улице Рошешуар.

Что же произошло с маленькой дамой? Если бы она попала под машину, то непременно собралась бы толпа, бежали бы люди.

Ситуация была непонятнейшая. Вот уж Мегрэ посмеется над ней! Хорошо, хоть ребенок не начал капризничать.

— Как тебя зовут? — спросила она малыша.

Но он смотрел на нее своими темными глазами и не отвечал.

— Ты знаешь, где живешь?

Он не понимал ее. Он не знал французского языка.

Мать не возвращалась. В полдень, когда в квартале раздались гудки, строители заполнили соседний бар, она так и не появилась.

Доктор Флореско вышел из дома и сел за руль небольшого черного автомобиля, мадам Мегрэ так и не осмелилась оставить ребенка и подойти извиниться.

Теперь объектом ее беспокойства была курица, оставленная на огне. Мегрэ предупредил ее, что, по всей вероятности, раньше часа завтракать не придет.

Не лучше ли ей обратиться в полицию? Но для этого тоже нужно покинуть сквер.

Если она возьмет ребенка с собой, а в это время вернется его мать, та с ума сойдет от беспокойства. Бог знает, куда бросится она его искать? Оставить же двухлетнего малыша посреди сквера, в двух шагах от беспрестанного потока автобусов к машин — об этом и думать нечего.

— Месье, извините, не могли бы вы сказать, который час?

— Половина первого.

Определенно курица начала подгорать.

Мегрэ вот-вот придет, и впервые за годы совместной жизни он не застанет супруги дома. Позвонить ему невозможно: для этого надо уйти из сквера и зайти в бар. Вот если бы сейчас она увидела полицейского, то представилась бы и попросила его позвонить мужу. Но как назло ни одного не видно. Она изнервничалась, напряженно озираясь по сторонам и вскакивая при виде всякой белой шляпки.

За полчаса насчитала более двадцати белых шляпок и обладательницами доброй четверти из них были молодые женщины в голубом.

* * *

В одиннадцать часов, когда мадам Мегрэ, оставшись в сквере одна с чужим ребенком, только-только начинала волноваться, Мегрэ, надвинув шляпу, вышел из своего кабинета, бросил несколько слов Люка и, ворча, направился к маленькой двери, соединявшей уголовную полицию с Дворцом Правосудия.

Это стало его нудной обязанностью, примерно с тех же пор, как мадам Мегрэ зачастила к своему дантисту. Комиссар шел по коридору, где располагались кабинеты судебных следователей, возле которых на скамьях постоянно сидели какие-то странные личности, некоторые из них — под охраной двух жандармов. Он остановился перед дверью с табличкой «Судья Доссен» и постучал.

По росту месье Доссен был самым высоким судьей в Париже, и это обстоятельство, казалось, всегда стесняло его, он как бы извинялся за то, что его аристократический силуэт напоминает русскую борзую.

— Присаживайтесь, Мегрэ. Закуривайте свою трубку. Читали сегодняшнюю статью?

— Я еще не видел газет.

Судья подтолкнул одну из лежащих перед ним. Огромный заголовок на первой странице гласил:

«ДЕЛО СТЮВЕЛЯ». МЕСЬЕ ФИЛИПП ЛИОТАРД ОБРАЩАЕТСЯ В ЛИГУ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА».

— У меня был долгий разговор с прокурором, — сказал Доссен. — Он того же мнения, что и я. Мы не можем выпустить переплетчика на свободу. Лиотард сам помешает нам своей озлобленностью.

Еще несколько недель назад это имя было практически неизвестно во Дворце. Филипп Лиотард, только что отметивший тридцатилетие, никогда еще не выступал защитником в серьезном деле. Пробыв пять лет секретарем одного известного адвоката, он только начал самостоятельно становиться на ноги и все еще жил в холостяцкой, лишенной всякого престижа квартире на улице Бержер рядом с домом свиданий.

С тех пор как возникло дело Стювеля, газеты писали о Лиотарде каждый день: он давал громкие интервью, рассылал официальные сообщения, появлялся на экранах в хронике, то готовый взорваться, то с саркастической улыбкой.

— У вас ничего нового?

— Ничего, о чем стоило бы упоминать.

— Вы надеетесь найти человека, отправившего телеграмму?

— Торранс находится в Конкарно. Он расторопный и сметливый.

За три недели дело Стювеля захватило всеобщее внимание и обрело целый ряд подназваний, как роман с продолжением.

Начинался он так:

ПОДВАЛ НА УЛИЦЕ ТЮРЕНН

По случайности это произошло в квартале, который Мегрэ хорошо знал и даже мечтал в нем поселиться, менее чем в пятидесяти метрах от площади Вогез.

Надо идти, минуя узкую улицу Франк-Буржуа на углу площади и поднимаясь по улице Тюренн по направлению к площади Республики, и тогда по левой стороне сначала будет окрашенное желтым бистро, потом молочная Сальман. По соседству расположена мастерская, на витрине которой выцветшими буквами значится: «Художественный переплет». В следующей лавке вдова Раже торгует зонтами.

Между мастерской и витриной с зонтиками — ворота и арка с будкой для швейцара, а в глубине старинная частная гостиницу, превращённая теперь в скопище контор и квартир.

ТРУП В КАЛОРИФЕРЕ?

О чем публика не ведала и что посчитали необязательным сообщать прессе, так это тот факт, что дело вскрылось по чистой случайности. Однажды утром в почтовом ящике Уголовной полиции на набережной Орфевр был обнаружен грязный кусок оберточной бумаги с надписью: «Переплетчик с улицы Тюренн сжег труп в своем калорифере».

Подписи, конечно, не было. Анонимку доставили в кабинет Мегрэ, но тот отнесся к ней скептически и никого из своих старых инспекторов беспокоить не стал, а послал маленького Лапуанта, еще молодого и жаждущего отличиться.

Лапуант установил, что на улице Тюренн действительно проживает переплетчик Франц Стювель, фламандец, обосновавшийся во Франция двадцать пять лет назад. Представляясь работником санитарной службы, инспектор переговорил с соседями и вернулся с тщательным докладом.

— Стювель работает, можно сказать, прямо в витрине, господин комиссар. В глубине мастерской, где совсем темно, деревянная перегородка, за которой Стювель устроил себе место для ночлега. Лестница ведет в полуподвальное помещение, там у него кухня. Есть еще комнатушка, которую нужно освещать даже днем, это столовая. И наконец, подвал.

— С калорифером?

— Да. Старая модель, к тому же, кажется, в не очень хорошем состоянии.

— Работает?

— Этим утром не разжигали.

В пять часов пополудни уже бригадир Люка отправился на улицу Тюренн с обыском. К счастью, он догадался на всякий случай захватить с собой ордер, поскольку переплетчик отстаивал неприкосновенность своего жилища.

И хотя Люка возвратился тогда практически ни с чем, теперь, когда это дело превратилось в сущий кошмар для уголовной полиции, тот обыск расценивается как несомненная удача.

В глубине калорифера при просеивании пепла он обнаружил два зуба — два человеческих зуба — и доставил их в лабораторию.

— Что за человек этот переплетчик? — спрашивал Мегрэ, в то время еще воспринимавший это дело как бы со стороны.

— Ему около сорока пяти лет. Блондин, кожа с отметинами ветряной оспы, голубые глаза, на вид спокойный. Его жена, кстати, намного моложе.

Как стало известно, Фернанда приехала в Париж прислугой на все и поначалу несколько лет протирала подметки на Севастопольском бульваре.

Ей было тридцать шесть лет, со Стювелем жила вот уже десять лет, хотя лишь три года назад их брак без особого шума зарегистрировав в мэрии 3-го округа.

Из лаборатории прислали отчет. Зубы принадлежали мужчине лет тридцати; возможно, довольно полному; причем несколькими днями раньше они еще служили ему по своему прямому назначению.

Стювель был вежливо доставлен в кабинет Мегрэ, и «карусель» завертелась. Он сидел в обитом зеленым велюром кресле, лицом к окну, выходившему на Сену. В тот вечер дождь лил как из ведра. В течение десяти или двенадцати часов, пока длился допрос, было слышно, как струи воды стучат в стекла и потоками низвергаются из водосточной трубы. Переплетчик носил очки о толстыми стеклами в стальной оправе. Густые, довольно длинные волосы спутались, галстук сбился в сторону.

Это был образованной, начитанный человек. Он казался спокойным, рассудительным, его тонкая кожа легко покрывалась румянцем.

— Как объясните тот факт, что в вашем калорифере нашли человеческие зубы?

— Никак не объясню.

— В последнее время вы не теряли зубы? Тогда, может, быть, ваша жена?

— Ни то и ни другое. У меня они вообще вставные.

И он вытащил искусственные челюсти изо рта, а затем привычным жестом вставил их на место.

— Опишите поподробней, нем вы занимались вечерами 16, 17 и 18 феврали?

Допрос происходил вечером 21-го, после визитов Лапуанта и Люка на улицу Тюренн.

— На них приходится среда?

— 16-е.

— В таком случае, как и во все среды, я ходил в кинотеатр Святого Павла на улице Сент-Антуан.

— С женой?

— Да.

— А в остальные дни?

— В субботу после полудня Фернанда уехала.

— Куда она направилась?

— В Конкарно.

— Отъезд планировался заранее?

— Ее немощная мать живет с дочерью и зятем в Конкарно. В субботу утром мы получили телеграмму от ее сестры Луизы, что мать тяжело больна, и Фернанда уехала с первым же поездом.

— Не позвонив?

— У них нет телефона.

— Мать была плоха?

— Она оказалась в полном здравии. Луиза телеграмму не посылала.

— Тогда кто же?

— Мы не знаем.

— А раньше вас не разыгрывали?

— Никогда!

— Когда вернулась ваша жена?

— Во вторник. Пару дней отдохнула среди своих…

— А чем вы занимались в это время?

— Я работал.

— Сосед показывает, что все воскресенье из вашей трубы валил густой дым.

— Возможно. Было холодно.

Это была правда. В воскресенье и понедельник резко похолодало, и в пригороде отмечались сильные заморозки.

— Во что вы были одеты в субботу вечером?

— В то же, что и каждый день.

— После закрытия никто к вам не приходил?

— Никто, только один заказчик забрал свою книгу. Дать вам его имя и адрес?

Это был человек известный, член «Ста библиотек».

— Ваша консьержка мадам Салазар слышала, как в тот вечер около девяти часов хлопнула ваша дверь. Несколько человек оживленно беседовали.

— Возможно, эти люди разговаривали на тротуаре, но не у меня. Весьма вероятно, что, если они были возбуждены, как считает мадам Салазар, они могли стучать в витрину.

— Сколько у вас костюмов?

— Поскольку у меня только одно тело и одна голова, у меня один костюм и одна шляпа, а также старые брюки и свитер, в которых я работаю.

Ему показала темно-синий костюм, обнаруженный в шкафу в спальне.

— Этот?

— Это не мой.

— Как же он оказался у вас?

— Я никогда его не видел. Кто-то подложил его в мое отсутствие. Вот уже шесть часов, как я здесь.

— Пожалуйста, наденьте пиджак.

Он оказался впору.

— Вы видите эти пятна, напоминающие ржавчину? Это кровь, как показала экспертиза, человеческая кровь. Ее безуспешно пытались смыть.

— Эта одежда мне незнакома.

— Мадам Раже, торгующая зонтами, показывает, что часто видела вас в синем, особенно по средам, когда вы ходили в кино.

— У меня был синий костюм, но вот уже два месяца, как я его выбросил.

После этого первого допроса Мегрэ был хмур. У него состоялся долгий разговор с судьей Доссеном, после чего они вместе отправились к прокурору.

Только тот мог дать санкцию на арест.

— Эксперты единодушны? В остальном, Мегрэ, дело за вами. Вперед! Этого малого оставлять на свободе нельзя.

На следующий день месье Лиотард вышел из тени и с тех пор преследовал Мегрэ как сварливый ворчун.

Среди газетных подзаголовков был один, свидетельствовавший о небольшом успехе.

ЧЕМОДАН-ФАНТОМ

Молодой Лапуант утверждал, что, когда он посетил переплетчика под видом работника санитарной службы, в мастерской под столом он видел красновато-коричневый чемодан.

— Это был обычный, потертый чемодан. Я задел его невзначай и опрокинул. Извинившись за свою оплошность, я бросился его поднимать и почувствовал, что он неестественно тяжел.

Однако в пять часов пополудни, когда Люка явился с обыском, его уже не было. Точнее, чемодан был, такой же коричневый, такой же потертый, но, как утверждал Лапуант, совсем не тот.

— Это чемодан, с которым я ездила в Конкарно, — сказала Фернанда. — У нас никогда не было другого. Да мы и не путешествуем, если так можно выразиться.

Лапуант упорствовал, клялся, что это другой чемодан, что тот был светлее и ручка у него была подвязана веревкой.

— Если бы мне нужно было отремонтировать чемодан, — возражал Стювель, — я бы не стал это делать с помощью веревки. Не забывайте, что я переплетчик и моя профессия — работать с кожей.

Тем временем Лиотард настойчиво собирал отзывы библиофилов, из которых следовало, что Стювель один из лучших, может быть, даже самый лучший переплетчик в Париже, и именно ему коллекционеры доверяли тонкие работы, особенно по восстановлению старинных переплетов.

Все сходились во мнении, что он был человеком спокойным, проведшим практически всю свою жизнь в мастерской, и что полиция напрасно ворошит его прошлое.

То же самое и с Фернандой. Он знал ее, когда она еще «утюжила» тротуары, и вытащил ее оттуда. Но с тех, теперь уже давних пор Фернанду не в чем упрекнуть.

Уже четыре дня Торранс находился в Конкарно. На почте он нашел оригинал телеграммы, написанной от руки печатными буквами. Служащая вроде бы вспомнила, что отправляла ее женщина, и Торранс теперь был весь в трудах. Устанавливая лиц, недавно вернувшихся из Парижа, он опрашивал по двести человек в день.

— Мы сыты по горло так называемой непогрешимостью комиссара Мегрэ! — заявил месье Лиотард одному их журналистов.

И он рассказал историю о связи этого дела с выборами в 3-м округе, которую, вполне возможно, затеяли определенные силы, чтобы спровоцировать в квартале скандал с политической подоплекой.

Судье Доссену тоже доставалось, и эти нападки, не всегда деликатные, заставляли его краснеть.

— Неужели нет ни малейшего нового следа?

— Ищем. Все вдесятером, что редко бывает; есть люди, которых мы опрашиваем в двадцатый раз. Люка надеется найти портного, который шил синий костюм.

Как обычно, когда дело будоражит общественное мнение, они ежедневно получали сотни писем. Все скрупулезно проверялось, выслушивались даже явные дураки, если те заявляли, что что-то знают.

Без десяти час Мегрэ сошел с автобуса на углу бульвара Вольтер и, по обыкновению бросив взгляд на свой окна, с удивлением заметил, что, несмотря на палящее вовсю солнце, окно в столовой закрыто.

Тяжело ступая, он поднялся по лестнице и взялся за ручку двери, но она не открылась. Бывало, одеваясь или переодеваясь, мадам Мегрэ закрывала дверь на один оборот. Он открыл своим ключом, увидел облако сизого дыма и поспешил на кухню выключить газ. В кастрюле курица, морковь, лук спеклись в черную массу.

Он открыл все окна, и когда, спустя полчаса, запыхавшаяся мадам Мегрэ открыла дверь, она застала его с куском хлеба в сыром в руке.

— Который час?

— Полвторого, — спокойно ответил он.

Он никогда не видел ее в таком состоянии — шляпка на боку, губы дрожат.

— Послушай, не смейся.

— Я не смеюсь.

— И не сердись на меня. Я не могла поступить иначе и хотела бы видеть, что бы ты сделал на моем месте. Но как подумаю, что ты на обед ешь кусок сыра!..

— Дантист?

— Я его даже не видела. С без пятнадцати одиннадцать до этого времени торчала, как вкопанная, посреди сквера Анверс.

— Тебе стало плохо?

— Разве я когда-нибудь на что-то серьезно жаловалась? Нет. Это из-за малыша.

— Какой малыш? Чей малыш?

— Я тебе рассказывала о даме в голубом и ее ребенке, но ты же никогда не слушаешь. Я познакомилась с ней, ожидая назначенного дантистом часа. Сегодня же она вдруг ушла и попросила последить немного за ее ребенком.

— И не вернулась? Что ты сделала с малышом?

— Она все-таки вернулась, всего четверть часа назад. Я прилетела на такси.

— Что же она сказала, вернувшись?

— Самое интересное, что она ничего мне не сказала. Я проторчала, как флюгер, посреди сквера с малышом, который так плакал, что прохожие стали останавливаться. А эта подкатила на такси к углу авеню Трудэн и даже не соизволила выйти из машины, лишь открыла дверцу и помахала. Малыш бросился к ней, я, испугавшись, что он упадет и разобьется, — за ним. Он заскочил в такси, и, прежде чем я добежала, дверца захлопнулась! «Завтра, — крикнула она. — Я все объясню вам завтра. Извините меня…» Она даже спасибо не сказала. Укатила в сторону бульвара Рошешуар и потом — налево, к площади Пигаль.

У мадам Мегрэ перехватило дыхание, она умолкла и сдернула шляпку таким резким жестом, что волосы рассыпались.

— Смеешься?

— Совсем нет.

— Сознайся, что тебя это смешит. Хотя чему тут смеяться: человек оставляет ребенка незнакомке на два с лишним часа, даже не зная, как меня зовут.

— А ты? Ты знаешь, как ее зовут?

— Нет.

— А где она живет, знаешь?

— Ничего я не знаю, кроме того, что визит к врачу сорвался, курица сгорела, а ты сидишь на краешке стола и ешь сыр, как… как…

И, не найдя подходящего слова, она заплакала и ушла в спальню, чтобы переодеться.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Хлопоты в «Гран-Тюренн»

У Мегрэ была своя собственная манера подниматься на второй этаж дома на набережной Орфевр. В начале лестничного пролета, куда уличный свет проникал почти беспрепятственно, у него был безучастный, довольно равнодушный вид. Потом, по мере приближения к своему кабинету, он как бы пропитывался его заботами. Ну а проходя мимо привратника, он был уже патроном.

В последнее время у него появилась привычка: прежде чем войти в свой кабинет, сделать крюк, заглядывая в комнату инспекторов. И вот, не снимая шляпы и пальто, он вступил в «Гран-Тюренн».

Приобретавшее размах дело Стювеля набивало оскомину уголовной полиции; Люка, которому была доверена вся тяжесть сбора и обобщения, сравнения и систематизации сведений, не ждал, пока работа его захлестнет, и сам звонил по телефону, просматривал почту, касающуюся этого дела, принимал информаторов.

Поскольку в кабинете инспекторов, где царила нескончаемая сутолока, этим делом заниматься невозможно, он нашел прибежище в соседней комнате, на двери которой чья-то шутливая рука и не преминула написать: «Гран-Тюренн».

Как только кто-то из инспекторов заканчивал какое-либо дело или возвращался с задания, всегда находился охотник поинтересоваться:

— Ты свободен?

— Да.

— Обратись к «Гран-Тюренн»! Он нанимает на работу.

Это была правда. В подчинении Люка никогда не было достаточного числа людей для проверок, и в отделе не осталось ни одного сотрудника, который хотя бы раз не обошел улицу Тюренн.

Всем был известен перекресток возле мастерской переплетчика с тремя кафе: сначала кафе-ресторан на углу улицы Франк-Буржуа, потом «Гран-Тюренн» и наконец в тридцати метрах от него на углу площади Вогез «Вогезский табак», превратившееся в штаб-квартиру журналистов. Они тоже занялись этим делом.

Полицейские, в свою очередь, чаще бывали в «Гран-Тюренн», сквозь витрины которого хорошо просматривалась мастерская фламандца. Кафе стало их штаб-квартирой, а кабинет Люка — своего рода филиалом.

Ну а самое удивительное заключалось в том, что бравый Люка, поглощенный обработкой сведений, был, пожалуй, единственным, кто не заходил сюда после своего первого визита.

Однако этот угол он знал лучше всех.

Он знал, что за кафе «Гран-Тюренн» был магазин тонких вин «Погреб Бургундии». Он был знаком с его владельцами, и ему стоило лишь достать соответствующую карточку, чтобы вспомнить, что они отвечали на тот или иной вопрос.

Нет. Они ничего не видели. В субботу вечером они отправились в долину Шеврез, где провели уик-энд в собственном домике.

За «Погребом Бургундии» была лавочка сапожника, которого звали месье Буске.

Этот, напротив, рассказал много, но у него был изъян: об одном и том же он говорил по-разному. Все зависело от времени дня, когда его расспрашивали, от количества рюмок, выпитых безразлично на каком из трех углов.

Потом, там еще был писчебумажный магазин Фрера — мелкооптовая торговля, и позади, во дворе, — картонажное производство.

Над мастерской Франца Стювеля, на втором этаже старинной частной гостиницы, штамповали серийные украшения. Это был дом «Сац и Лапински», где работали двадцать женщин и четыре-пять мужчин, чьи имена воспроизвести нет никакой возможности.

Допрошены были все, некоторые четыре или пять раз, разными инспекторами, не говоря уж о многочисленных опросах, проведенных журналистами. Два белых деревянных стола в кабинете Люка были завалены ворохами бумаг, планов, меморандумами, и только он мог во всем этом ориентироваться. И еще. Он беспрестанно делал какие-то пометки.

В этот день после обеда Мегрэ молча расположился у него за спиной, тихонько посасывая трубку.

Страница, озаглавленная «Мотивы», была черна от записей, вычеркнутых одна за другой.

Искали политическую сторону этого дела. Не в том смысле, который вкладывал месье Лиотард, поскольку его умствования не выдерживали никакой критики. Но Стювель, живший уединенно, мог вполне принадлежать к какой-нибудь подрывной организации.

Это ничего не дало. Чем больше ворошили его жизнь, тем больше убеждались, что ничего примечательного в ней нет. Исследованные одна за другой книги из его библиотеки были написаны мировыми классиками и отобраны человеком умным, высокообразованным. Он не только их читал и перечитывал, но и делал пометки на полях.

Ревность? Ферианда никуда не ходила без него, крутилась только в своем квартале, и со своего рабочего места он мог отлично проследить, в какие именно лавки она заходила за покупками.

Прорабатывали и версию, нет ли связи предполагаемого убийства с близостью к предприятию «Сац и Лапински». Однако у фабрикантов из украшений ничего не было украдено. Ни хозяева, ни рабочие близко не знали переплетчика, разве только видели его сквозь витрину.

Никакой связи не было и с Бельгией, Стювель покинул ее в восемнадцать лет и никогда туда не возвращался. Он не занимался политикой, и ничто не наводило на мысль о его принадлежности к фламандскому экстремистскому движению.

Отработали все версии. Для очистки совести Люка проверял самые дурацкие предположения в надежде хоть на малейшее везение. Когда он входил в кабинет инспекторов, всем было ясно, что это означает новый круг проверок на улице Тюренн и вокруг.

— Возможно, в этом что-то есть, — говорил он в этот раз Мегрэ, тыча пальцем в кучу разрозненных бумаг. — Я собрал сведения по всем шоферам такси. Среди них есть один подходящий, натурализовавшийся русский. Это должно подтвердиться.

У него в ходу было слово «подтвердиться».

— Я хотел установить, не приезжали ли 17 февраля с наступлением ночи один или несколько человек к переплетчику. Так вот. Шофер по имени Жорж Рескин был нанят тремя клиентами в ту субботу приблизительно в 20.15 около вокзала Сент-Лазар и привез их на угол улиц Тюренн и Франк-Буржуа. Было около половины девятого, когда он их высадил, что не очень-то клеится с показаниями консьержки по поводу слышанного ею шума. Таксист не знает своих пассажиров. Однако один из сидевших сзади показался ему самым значительным. По говору это был явно выходец с Ближнего Востока.

— На каком языке они говорили между собой?

— На французском. Другой, тучный блондин, лет тридцати, с сильным венгерским акцентом, казался беспокойным, не в своей тарелке. Третий, француз, неопределенного возраста, одетый много хуже, чем его компаньоны, кажется, не принадлежал к их кругу.

Выйдя из машины, все трое направились вверх по улице Тюренн в направлении дома переплетчика.

Если бы не эта история с такси, Мегрэ и не вспомнил бы о приключении своей жены.

— Поскольку ты занимаешься шоферами, может, тебе что-нибудь известно о небольшом сегодняшнем происшествии. Это не имеет ничего общего с нашим делом, но…

Люка был готов видеть связь в событиях, куда более отдаленные и случайных. Придя утром на службу, он сразу же сопоставлял все рапорты муниципальной полиции, чтобы убедиться: не появилось ли чего существенного, относящегося к его деятельности.

В своем кабинете в одиночку он проделывал такой огромный объем работы, о котором публика, следившая по газетам за делом Стювеля, как за романом с продолжением, даже и не подозревала.

Мегрэ в нескольких словах рассказал историю дамы в белой шляпке и ее ребенка.

— Ты можешь позвонить в полицию 9-го округа. Тот факт, что она каждое утро приходит на одну и ту же скамейку в сквере Анверс, дает основание полагать, что и живет она в этом квартале. Пусть проверят в окрестностях, у торговцев, в гостиницах и меблированных комнатах.

Проверки! В недавние времена в кабинете можно было застать десяток инспекторов, курящих, строчащих рапорта, читающих газеты, а то и играющих в карты. Теперь же редко когда можно было увидеть хотя бы двоих одновременно. И если на свою беду они появлялись, то тут же «Гран-Тюренн» открывал дверь своего «логовища».

— Малыш, ты свободен? Зайди на минутку. — И еще один бедняга отправлялся по следу.

Но вот, по показаниям соседей, Стювель в тот день никуда не выходил, и никто не видел, чтобы Фернанда выходила с чемоданом или тюком.

Может быть, он избавился от него под видом какой-нибудь исполненной переплетной работы? Это тоже было проверено. Послу Аргентины для одного из документов Стювель изготовил роскошный переплет, но он был не так объемен, и посыльный унес его под мышкой.

Мартин, самый образованный сотрудник в уголовной полиции, почти неделю просидев в мастерской переплетчика, придирчиво просматривал его книги, исследуя работы, проделанные им за последние месяцы, созванивался по телефону с его клиентами.

— Это необыкновенный человек, — сделал он заключение. — Его клиентура — самая избранная, какая только может быть. Все полностью ему доверяли. Именно поэтому он выполнял заказы многих посольств.

Послы обращались к нему потому, что он слыл специалистом в области геральдики и обладал большим набором прессов для тиснения гербов, что позволяло украшать переплеты книг и документов геральдическими знаками разных стран.

— Я понимаю, шеф, вы не очень довольны. Но вот увидите, из этого обязательно что-нибудь получится.

И никогда не падающий духом, отважный Люка показал на сотни бумаг, которые он копил не унывая.

— Нашли зубы в калорифере, не так ли? И это еще не все. Кто-то послал телеграмму из Конкарно, чтобы вытянуть туда жену Стювеля. На висевшем в шкафу синем костюме обнаружены пятна человеческой крови, которые безуспешно пытались замыть. Что бы ни говорил и ни предпринимал месье Лиотард, я это дело не брошу.

В отличие от своего бригадира, который этой писаниной прямо упивался, комиссар был удручен и особого значения ей не придавал.

— О чем вы думаете, патрон?

— Ни о чем. Я в затруднении.

— Отпускать его или нет?

— Да нет, это дело судебного следователя.

— Иначе говоря, вы позволите, чтобы его выпустили?

— Не знаю. Я думаю, а не начать ли нам это дело сначала?

— Как пожелаете, — обиженно откликнулся Люка.

— Это не помещает тебе продолжать свою работу. Если мы будем мешкать и дальше, то вообще ничего больше не найдем. Всегда так: стоит прессе только заикнуться в каком-то деле, как находится масса людей, которым что-то известно, и нас захлестывает информация.

— Не успел найти этого шофера, как надо искать того, о котором говорила мадам Мегрэ.

Раскурив трубку, Мегрэ открыл дверь и не увидел ни одного инспектора. Все были в разгоне, заняты этим фламандцем.

— Вы решили окончательно?

— Думаю, что да.

Даже не зайдя в свой кабинет, он вышел из управления и сразу же остановил такси.

— Угол улиц Тюренн и Франк-Буржуа.

Слова, вертевшиеся целый день в голове, были произнесены.

* * *

Никогда прежде этот квартал не переживал такой известности. Одно за другим в газетах упоминались имена его обитателей. Стоило кому-то из торговцев или ремесленников зайти в «Гран-Тюренн» пропустить стаканчик, как их встречали полицейские, а на противоположной стороне улицы в «Вогезском табаке», славившемся своим белым вином, поджидали репортеры.

Десять, двадцать раз у них выспрашивали мнение о Стювеле-фламандце, допытывались о его образе жизни.

Поскольку определенной жертвы не выявлено, а найдены только два зуба, все выглядело не очень драматично и больше смахивало на игру.

Мегрэ вышел из машины прямо у «Гран-Тюренн». Бросив взгляд внутрь кафе и не увидев никого из управления, прошел несколько шагов и очутился перед мастерской переплетчика. Вот уже три недели ставни и дверь были закрыты. Кнопки звонка не оказалось, и он постучал, зная, что Фернанда должна быть дома.

Ее не бывало по утрам. С тех пор, как Франца арестовали, каждый день в десять часов она выходила из дома, неся три кастрюли, вставленные одна в другую и охваченные металлической оправой с ручкой наверху. Это была еда для мужа, которую она на метро доставляла в тюрьму Санте.

Мегрэ пришлось постучать еще раз, и только тогда он увидел, как женщина появилась на лестнице, соединявшей мастерскую с полуподвалом. Она узнала его, повернулась что-то сказать кому-то невидимому и лишь после этого открыла дверь.

Она была в домашних туфлях и клетчатом фартуке. Лицо без макияжа. В этой слегка оплывшей женщине никто бы не узнал особу, некогда фланировавшую по прилегающим к Севастопольскому бульвару улочкам. Она производила впечатление хорошей, трудолюбивой домашней хозяйки, в былые времена, по всей видимости, веселого нрава.

— Вы пришли проведать меня? — не без скуки спросила она.

— Вы не одни?

Она не ответила, и Мегрэ, нахмурив брови, направился к лестнице и спустился на несколько ступенек.

Ему уже сообщили, что где-то здесь появлялся Альфонси, который охотно распивал аперитив с журналистами в «Вогезском табаке», но избегал заходить в «Гран-Тюренн».

Он по-свойски расположился на кухне, где что-то скворчало на медленном огне, и, немного смутившись при появлении комиссара, иронически усмехнулся.

— Что ты тут делаешь?

— Вы же видите: как и вы, пришел навестить. На это я имею право, не так ли?

Некогда Альфонси работал в уголовной полиции, правда, не в бригаде Мегрэ. Несколько лет он подвизался в полиции нравов, где ему в конце концов дали понять, что его политические пристрастия делают его нежелательной для этой работы персоной.

Будучи невысокого роста, он, чтобы казаться выше, носил туфли на высоком каблуке, особенно, как говорили злые языки, при игре в карты. Одевался он всегда с преувеличенной роскошью, на руке — обязательный искусственный или настоящий бриллиант.

На улице Нотр-Дам-де-Лорет он открыл частное сыскное агентство, где совмещал должность хозяина и служащего. Единственным его помощником была неопределенного возраста секретарша и одновременно любовница, с которой он проводил вечера в кабаре.

Когда Мегрэ сообщили о его присутствий на улице Тюренн, комиссар поначалу решил, что экс-инспектор пытается выудить кой-какие сведения, с тем чтобы продать их затем журналистам.

Позже стало известно, что его нанял Филипп Лиотард.

И вот он впервые попался на их пути и еще смел ворчать!

— Я жду.

— Что же вы ждете?

— Когда ты отсюда уберешься.

— К сожалению, я еще не закончил здесь свое дело.

— Как знаешь.

Мегрэ сделал вид, что направляется к выходу.

— Что вы собираетесь делать?

— Позвать одного из моих людей и приставить его для круглосуточной слежки за тобой. Это мое право.

— Не стоит ссориться, господин Мегрэ!

С видом пай-мальчика он направился к лестнице, по пути подмигнув Фернанде.

— Он часто приходит? — спросил Мегрэ.

— Это второй раз.

— Советую вам не слишком ему доверять.

— Я знаю. Мне знакомы подобные типы.

Не шевельнулись ли в ней смутные воспоминания тех времен, когда она зависела от людей из полиции нравов?

— Как Стювель?

— Нормально. Читает все дни напролет. Он верит, что его оправдают.

— А вы?

Действительно ли он уловил сомнение в ее глазах?

— Я тоже.

Однако в голосе чувствовались нотки тоски.

— Какие книги вы ему носите сейчас?

— Он собирается прочесть всего Марселя Пруста.

— А вы его читали?

— Да.

— Вы будете неправы, если подумаете, что я вижу в вас врага. Вы знаете ситуацию так же хорошо, как и я. Я хочу многое понять. Пока что я ничего не понимаю. А вы?

— Я уверена, что Франц не совершал никакого преступления.

— Вы любите его?

— Это слово ничего не говорит. Нужно другое, более точное слово, чтобы это выразить, но его не существует.

Он поднялся в мастерскую, где на длинном столе прямо перед окном были разложены инструменты переплетчика. Позади в полутени стояли прессы. Проникавшие в помещение лучи освещали среди начатых работ книги, ожидавшие своей очереди.

— У него ведь были постоянные привычки, не так ли? Я был бы очень рад, если бы вы как можно точнее описали мне распорядок его дня.

— Меня уже спрашивали об этом.

— Кто?

— Месье Лиотард.

— Не приходила ли вам в голову мысль, что интересы месье Лиотарда не совпадают с вашими? Еще три недели назад безвестный, он теперь ищет малейшую возможность поднять как можно больше шума вокруг своего имени. Его мало волнует, виновен ваш муж или нет.

— Извините. Если он докажет его невиновность, это создаст ему хорошую рекламу и его репутация утвердится.

— А если муж добьется своей свободы, но неопровержимо его невиновность доказана не будет? Чем больше Стювель будет казаться виновным, тем больше будет и слава адвоката. Понимаете, о чем я?

— Франц во всяком случае понимает.

— Он вам сказал об этом?

— Да.

— Он не любит Лиотарда? Зачем же он его выбрал?

— Он его не выбирал. Тот сам…

— Минуточку. Вы только что сказали очень важную вещь.

— Я знаю.

— Вы сделали это сознательно?

— Возможно. Я так устала от этого шума вокруг нас. И потом, не думаю, что Францу повредит то, что я сказала.

— Когда 21 февраля сюда пришел с обыском бригадир Люка, ушел он не один. Он захватил с собой вашего мужа.

— И вы допрашивали его всю ночь, — сказала она с укоризной.

— Это моя работа. В тот момент у Стювеля еще не было адвоката, так как он не знал, что в отношении него будет возбуждено уголовное дело. И с тех пор он под стражей. Сюда он не возвращался иначе как в компании инспекторов, да и то не надолго. Однако, когда я предложил выбрать адвоката, он без колебаний назвал имя месье Лиотарда.

— Я понимаю, что вы хотите сказать.

— Стало быть, адвокат видел Стювеля здесь до бригадира Люка?

— Да.

— Следовательно, он был 21-го, после полудня между визитами Лапуанта и бригадира?

— Вы участвовали в разговоре?

— Нет, я внизу занималась уборкой, ведь меня не было три дня.

— Вы не знаете, о чем они говорили? Они раньше не были знакомы?

— Нет.

— Может быть, ваш муж позвонил ему и попросил его прийти?

— Я в этом не очень-то уверена.

Уличные мальчишки приклеились носами к витрине, и Мегрэ предложил:

— Вы не возражаете, если мы спустимся?

Они прошли через кухню и вошли в маленькую комнату без окон. Она была кокетливо обставлена, очень интимная. По всем стенам стояли заполненные книгами стеллажи. Посередине — стол, за которым ели, а в углу еще один, служивший секретером.

— Вы спрашивали меня о распорядке дня моего мужа. Каждый день, и зимой, и летом, он вставал в шесть часов утра. Зимой он первым делом отправлялся загружать калорифер.

— Почему он не разжег его 21-го?

— Было не очень холодно. После нескольких дней заморозков потеплело, да мы с ним и не мерзляки. На кухне у меня есть газовая горелка, ее тепла вполне достаточно. В мастерской у Франца есть такая же. Он использует ее для разогревания клея и своих приспособлений.

Прежде чем заняться утренним туалетом, он шел в булочную за рогаликами, а я тем временем готовила кофе, и мы с ним завтракали. Потом он поднимался к себе и сразу же принимался за работу. Убравшись, я около девяти часов выходила, чтобы сделать покупки.

— Он никогда не выходил, чтобы возвратить сделанную работу?

— Редко. Обычно ему приносили работу и забирали. Когда же ему приходилось относить самому, я шла вместе с ним. Ведь это были почти единственные наши прогулки. Завтракали мы в половине первого.

— И он сразу возвращался к работе?

— Почти всегда, только выкурит сигарету на пороге. За работой он не курил. И так до семи часов, иногда до полвосьмого. Я никогда не знала, когда мы будем есть, поскольку он по ходу дела решал: прервать свою работу или нет. Потом он закрывал ставни, мыл руки, и после обеда мы читали в этой комнате до десяти или одиннадцати часов. Кроме вечеров по средам, когда ходили в кинотеатр.

— Он не выпивал?

— Стаканчик спирта, каждый раз после обеда. Совсем маленький стаканчик, и это удовольствие он растягивал на целый час, потому что лишь пригубливал.

— А в воскресенье? Вы ездили за город?

— Никогда. Сельская местность повергала его в ужас. По утрам долго нежились в постели. Потом муж занимался разными делами. Эти стеллажи — его работа, как и почти все, что у нас есть. После полудня мы шли прогуляться на бульвар Франк-Буржуа, на остров Сент-Луи и частенько обедали в ресторанчике у Понт-Неф.

— Он скуп?

Она покраснела и ответила вопросом на вопрос, как часто поступают женщины, когда они в растерянности:

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Ведь уже двадцать лет он работает вот так, правда?

— Он работает всю свою жизнь. Его мать была очень бедной. У него тяжелое детство.

— Однако сейчас он самый высокооплачиваемый переплетчик в Париже и часто отказывается от заказов, которые его не устраивают.

— Это действительно так.

— С учетом того, что он зарабатывает, у вас могла бы быть иная жизнь — комфортабельная, современная квартира и даже машина. А с его слов, у него никогда не было больше одного костюма. Да и ваш гардероб не кажется слишком изысканным.

— Я ни в чем не нуждаюсь. Питаемся хорошо.

— Но ведь вы тратите на жизнь не более трети того, что он зарабатывает?

— Я никогда не вмешиваюсь в денежные вопросы.

— Большинство людей работает с определенной целью. Одни ради домика в деревне, другие мечтают поскорее уйти на пенсию, третьи посвятили свою жизнь детям. У него не было детей?

— К сожалению, я не могу их иметь.

— А до вас?

— Нет. И вообще неизвестно, были ли у него женщины. Он довольствуется своей работой.

— Как же он распоряжается своими деньгами?

— Не знаю. Без сомнения, он их вкладывает.

Случайно был найден счет на имя Стювеля в банке Агентства «О» Всеобщего Товарищества, расположенного на улице Сент-Антуан. Почти каждую неделю он делал небольшие вклады, соответствующие полученным с клиентов гонорарам.

— Он трудился исключительно ради удовольствия, которое ему доставляла работа. Ведь он фламандец. Я начинаю понимать, что это значит. Он мог часами возиться с каким-нибудь переплетом, только чтобы получить радость от сотворения прекрасной вещи.

Она говорила о муже то в прошедшем времени, словно ворота тюрьмы Санте уже навсегда отделили его от внешнего мира, то как о человеке, который должен вот-вот вернуться.

— У него остались связи с его семьей?

— Он никогда не знал отца. Воспитывал его дядя, который, к счастью, еще маленьким определил Франца в благотворительное учебное заведение, именно там он и обучился своему ремеслу. Условия воспитания были суровые, и он не любит распространяться об этом.

— Что вы собираетесь приготовить ему на завтрак?

— Рагу из ягненка. Он любит поесть. Вижу, вы хотите спросить, к чему еще, кроме работы, у него была страсть? Возможно, это еда. И хотя он сидел целыми днями без свежего воздуха и физических нагрузок, я не встречала человека, у которого такой же аппетит.

— Были ли у него друзья до знакомства с вами?

— Не думаю. Он мне никогда о них не рассказывал.

— Он обосновался здесь до вас?

— Да. Сам управлялся по хозяйству. Лишь раз в неделю мадам Салазар делала основательную уборку. И видимо, потому, что надобность в ней отпала, она невзлюбила меня.

— Соседи знают?

— Чем я занималась прежде? Нет. То есть я хочу сказать, до ареста Франца не знали. Это репортеры все разболтали.

— К вам стали хуже относиться?

— Конечно. Но Франц был настолько любим всеми, что сейчас у них появилось какое-то сочувствие к нам.

И правда, так оно и было. Если бы провести опрос на улице «за» и «против», то голосов «за» было бы значительно больше. Но жители квартала, и не только активные читатели газет, совсем не хотели, чтобы развязка наступила слишком быстро. Чем дольше сохранялись тайны, чем ожесточенней велась борьба между уголовной полицией и Филиппом Лиотардом, тем интересней жить.

— Что хотел от вас Альфонси?

— Он не успел сказать. Он только пришел, и тут вошли вы. Мне не нравится его манера входить сюда, как в публичный дом, не сняв шляпу, и обращаться ко мне на «ты». Если бы Франц был здесь, он давно бы вышвырнул его за дверь.

— Он ревнив?

— Он не любит фамильярностей.

— А вас он любит?

— Думаю, что да.

— Почему?

— Я не знаю. Наверное, потому что я люблю его.

Он не усмехнулся. И шляпу, в отличие от Альфонси, он снял. Он не смотрел волком и не хитрил. Он просто честно пытался понять.

— Вы, конечно, не знаете, кто мог быть настроен против мужа?

— Конечно, нет. Я не могу ничего такого сказать.

— Нет ни одного свидетеля, что в этом подвале было совершено убийство. Однако эксперты утверждают это, а у меня нет доказательств, чтобы их опровергнуть.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, но Франц невиновен.

Вздохнув, Мегрэ поднялся. Он был уверен: она не предложит ему выпить, как обычно делают другие, думая, что именно так они и должны поступать в подобных обстоятельствах.

— Я попытаюсь начать с нуля, — признался он. — Направляясь сюда, я намеревался обследовать все заново, сантиметр за сантиметром.

— Разве этого уже не сделали? Прошлый раз тут все перевернули вверх дном!

— Я не осмелился. Наверное, я еще вернусь. Возможно, у меня появятся к вам новые вопросы.

— Учтите: во время свиданий я все рассказываю Францу.

— Да, разумеется.

Он ступил на узкую лестницу, она последовала за ним. В мастерской было почти темно. Открыв дверь, они сразу же заметили стоявшего на углу Альфонси.

— Вы собираетесь его принять?

— Сама не знаю. Я так устала.

— Хотите, я прикажу ему оставить вас в покое?

— Хотя бы на сегодняшний вечер!

— До свидания.

Она тоже попрощалась, а он, тяжело ступая, направился к бывшему инспектору нравов. Приблизившись к нему, он заметил, что двое молодых репортеров разглядывали их сквозь витрину «Вогезского табака».

— Смойся отсюда!

— Почему?

— Просто так. Потому что у нее нет ни малейшего желания, чтобы ты беспокоил ее сегодня. Понял?

— Почему вы злитесь на меня?

— Просто мне не нравится твоя физиономия.

И, повернувшись к нему спиной, он, сообразно сложившейся традиции, вошел в «Гран-Тюренн» пропустить стакан пива.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Меблированный отель на улице Лепик

Мегрэ пришел пораньше. Его часы показывали полдевятого, когда он вошел в кабинет инспектора. В тот же момент Жанвье, сидевший на столе, спрыгнул с него и спрятал газету, которую читал вслух.

Там было пять или шесть молодых инспекторов, и они ждали, пока Люка определит им задание на день. Они избегали смотреть на комиссара и с трудом сдерживали усмешки.

Они не могли знать, что эта статья позабавила его так же, как и их, и что именно для их удовольствия он напустил на себя такой хмурый вид.

На первой странице над тремя колонками стоял заголовок:

«Злоключения мадам Мегрэ»

Приключение, происшедшее с женой комиссара на Анверс-сквере, расписывалось в мельчайших деталях. Отсутствовала только фотография самой мадам Мегрэ с ребенком, которого ей так бесцеремонно навязали.

Комиссар толкнул дверь к Люка. Тот тоже читал статью, но у него были основания воспринимать ее более серьезно.

— Я надеюсь, вы не думаете, что инициатива исходит от меня? Сегодня утром, развернув газеты, я был ошарашен. В самом деле, я ведь ни с кем из репортеров не разговаривал. Вчера, вскоре после нашего разговора, я позвонил Ламбалю в 9-й округ и рассказал ему эту историю, не упоминая, конечно, вашу жену, и поручил ему отыскать то такси. Кстати, он только что звонил, шофера уже нашли, правда, совершенно случайно. Он послал его к вам. Через несколько минут будет здесь.

— Был ли кто у тебя, когда ты звонил Ламбалю?

— Возможно. Тут всегда кто-нибудь да есть. Кроме того, наверняка дверь в кабинет инспекторов была открыта. Но страшно подумать, что у нас происходит утечка информации.

— Вчера я еще сомневался. Утечка началась 21 февраля, потому что ты только собирался идти с обыском на улицу Тюренн, а Филипп Лиотард уже был осведомлен.

— Но кем?

— Я не знаю. Но непременно кто-то из управления.

— Вот почему к моему появлению чемодан исчез.

— Более чем вероятно.

— В таком случае, почему же они не избавились также и от костюма с пятнами крови?

— Может быть, они об этом не подумали или расценили, что происхождение пятен установить нельзя? А может, у них просто не хватило времени?

— Вы хотите, чтобы я допросил инспекторов, патрон?

— Я сам займусь этим.

Люка еще не закончил разбирать почту на длинном столе, который служил ему вместо письменного.

— Интересного ничего?

— Пока не знаю. Кое-что придется проверить. Несколько сообщений, касающихся именно чемодана. В одном анонимном письме говорится, что никуда с улицы Тюренн он не делся, а мы наверняка слепые, раз не могли найти его. В другом сообщается, что вся загвоздка в Конкарно. А в письме, написанном убористым почерком аж на пяти страницах, достаточно убедительны рассуждения, что, дескать, правительство специально раздуло дело, чтобы отвлечь общее внимание от роста стоимости жизни.

Мегрэ прошел в свой кабинет, снял шляпу и пальто, несмотря на теплую погоду, набил углем единственную оставшуюся на набережной Орфевр печь, которую он с таким трудом отстоял, когда делали центральное отопление.

Приоткрыв дверь кабинета инспекторов, он позвал маленького Лапуанта, который только что пришел.

— Садись.

Он старательно прикрыл дверь, два или три раза прошелся по комнате, с любопытством поглядывая на него.

— Ты честолюбив?

— Да, господин комиссар. Я хочу сделать такую же карьеру, как и вы. В общем я человек с претензией.

— Твои родители богаты?

— Нет. Мой отец — служащий в банке у Мелана, ему с трудом удалось меня и сестер прилично воспитать.

— Ты влюблен?

Он не покраснел и не вздрогнул.

— Нет. Пока нет. У меня еще все впереди. Мне только двадцать четыре, и я не хочу жениться, пока не достигну устойчивого общественного положения.

— Ты живешь один?

— К счастью, нет. Моя младшая сестра Жермена тоже в Париже. Она работает в издательстве на левом берегу и по вечерам находит время приготовить мне поесть. Так экономнее.

— Есть ли у нее дружок?

— Ей только восемнадцать лет.

— Когда ты ходил на улицу Тюренн в первый раз, ты сразу же вернулся оттуда?

Он внезапно покраснел и долгое время колебался, прежде чем ответить.

— Нет, — признался он наконец. — Я был так горд и счастлив, что кое-что нашел, потому поймал такси и поехал на улицу Бак поделиться радостью с Жерменой.

— Ну хорошо, малыш. Спасибо.

Дрожа и волнуясь, Лапуант никак не мог уйти.

— Почему вы меня спрашивали об этом?

— Здесь я спрашиваю, не так ли? Позже, может, и наступит твоя очередь задавать вопросы. Ты был вчера в кабинете бригадира Люка, когда он звонил в 9-й округ?

— Я был в соседнем кабинете, и дверь была открыта.

— В котором часу ты разговаривал со своей сестрой?

— Откуда вы знаете?

— Отвечай.

— Она заканчивает работу в пять часов. Как обычно, она подождала меня в баре «Башенные часы», и, перед тем как уйти, мы выпили аперитив.

— Ты не расставался с ней вечером?

— Она ходила в кино с подружкой.

— Ты видел эту подружку?

— Нет. Но я ее знаю.

— Это все, иди.

Он хотел было как-то объясниться, но тут доложили, что явился шофер такси. Это был внушительных размеров мужчина лет пятидесяти, который в молодости наверняка поработал кучером. Судя по одышке, он пропустил несколько стаканчиков вина, чтобы заглушить страх перед визитом.

— Инспектор Ламбаль велел мне явиться к вам по поводу той дамочки.

— А как он узнал, что это ты ее возил?

— Обычно я стою на площади Пигаль. И вот вчера вечером он опрашивал тамошних таксистов, среди них был и я. Вот я ему и рассказал.

— В котором часу? Где?

— Это было где-то около часа. Я только что пообедал в ресторане на улице Лепик. Моя машина стояла напротив дверей. Я видел, как из отеля напротив вышла парочка, и женщина тут же направилась к моему такси. Она, казалось, была разочарована, увидев на сиденье лишь черную фуражку. Я допил свой кофе, поднялся и, переходя улицу, крикнул, чтобы она подождала.

— Как выглядел ее спутник?

— Низенький толстяк, очень хорошо одет и с виду иностранец. О возрасте точно не скажу, но где-то между сорока и пятьюдесятью: я его особенно не разглядывал. Он повернулся к ней и заговорил на иностранном языке.

— На каком?

— Не знаю. Я из Пантина и никогда не разбирался в чужих языках.

— Какой адрес она назвала?

— Она была нервной и нетерпеливой. Сначала велела подъехать к Анверс-скверу и приостановиться. А сама все выглядывала из-за занавески. «Остановитесь на минуточку, — сказала она, — и как только я скажу, сразу же трогайтесь». Она кому-то помахала. Полная женщина с ребенком бросилась к ней. Дама открыла дверцу, подхватила малыша и приказала мне ехать.

— У вас не создалось впечатление, что это похищение?

— Нет, она ведь разговаривала с той дамой. Правда, недолго. Только несколько слов. Да и для той это было вроде как облегчение.

— Куда вы доставили мать и ребенка?

— Сначала к выездным воротам Ноелли. Там она спохватилась и попросила отвезти их на вокзал Сент-Лазар.

— Там они вышли?

— Нет. Она остановила меня на площади Сент-Огюстен. Тут я попал в затор и в зеркало заднего вида заметил, как она остановила другое такси, «городское», однако рассмотреть номер я не успел.

— А у вас было такое желание?

— Знаете ли, привычка. И потом, согласитесь, не совсем естественно, когда сначала подъезжаешь к воротам Ноелли, потом останавливаешься на площади Сент-Огюстен, а твой пассажир пересаживается в другую машину.

— По дороге она говорила с ребенком?

— Две-три фразы, чтобы его успокоить… За этот вызов сюда положено вознаграждение?

— Возможно. Я пока не знаю.

— Я к тому, что утро-то я потерял.

Мегрэ протянул ему банкноту и несколькими минутами позже толкнул дверь кабинета начальника уголовной полиции, который выслушивал рапорты начальников служб. Они сидели вокруг большого, красного дерева стола и спокойно переговаривались о текущих делах.

— А что у вас, Мегрэ? Как там ваш Стювель?

По их улыбкам было видно, что они читали утреннюю статью; и снова, чтобы доставить им удовольствие, он принял хмурый вид.

Было половина десятого. Раздался телефонный звонок, начальник снял трубку, послушал и протянул ее Мегрэ:

— С вами хочет говорить Торранс.

Голос Торранса на другом конце провода был взволнован.

— Это вы, шеф? Вы нашли даму в белой шляпке? Привезли газету из Парижа, и я прочитал статью. Описание вроде подходит к особе, которую я ищу здесь.

— Рассказывай!

— Поскольку нет никакой возможности что-либо вытянуть из этой беспамятливой индюшки на почте, я принялся искать в отелях, меблированных комнатах, расспрашивать владельцев гаражей и служащих вокзала.

— Это я знаю.

— Сейчас не сезон, и большинство прибывающих в Конкарно — местные жители либо люди более или менее известные, коммивояжеры и…

— Короче!

Разговоры вокруг Мегрэ поутихли.

— Я подумал, что если кто-то приехал из Парижа или еще откуда, чтобы дать телеграмму…

— Представь себе, я уже все понял.

— Ну, хорошо. Невысокого роста дама в голубом платье и белой шляпке приезжала в тот самый вечер, когда была отправлена телеграмма. Она сошла с поезда в четыре, а депешу послали без пятнадцати пять.

— У нее был багаж?

— Нет. Слушайте. Она не останавливалась в отеле. Вы знаете отель «У Желтой Собаки», в конце набережной? Она там обедала, а потом сидела в уголке кафе до одиннадцати часов. Иначе говоря, она села на поезд, который идет в 23.40.

— Ты убедился в этом?

— Она ушла как раз в это время, а до того просила принести расписание движения поездов.

— Она с кем-нибудь разговаривала?

— Только с официанткой. Она все время читала, даже за едой.

— Тебе не удалось узнать, что?

— Нет.

— Тебе, конечно, надо снова повидаться с телеграфисткой.

— А потом?

— Позвонишь мне или Люка, если меня не будет в кабинете, и возвращайся.

— Хорошо, патрон. Вы тоже думаете, что это она?

После разговора в глазах Мегрэ появился живой проблеск.

— Возможно, мадам Мегрэ и наведет нас на след, — сказал он.

Случайно в кабинете инспекторов оказался Лапуант. Он был явно возбужден.

— Ты пойдешь со мной!

Они сели в одно из такси, стоявших на набережной, и молодой Лапуант долго не мог прийти в себя: ведь впервые ехал вот так запросто с комиссаром.

— На угол площади Бланш и улицы Лепик.

Это был тот самый час, когда на Монмартре, и особенно на улице Лепик, тележки с грузами овощей и фруктов, источающих запах земли и весны, загромождали края тротуаров.

Мегрэ вспомнил, что слева есть ресторан с твердыми ценами, где завтракал шофер такси, а напротив отель «Босежур», входная дверь в который была зажата между двумя лавками — мясной и бакалейной.

«Комнаты на месяц, на неделю и на день. Водопровод. Центральное отопление. Цены умеренные».

В начале коридора застекленная дверь, дальше шла лестница с надписью на стене: «Бюро». Черная нарисованная рука указывала наверх.

Бюро располагалось на антресолях. Это была узкая комната, окна которой выходили на улицу. Тут же на доске висели ключи.

— Эй, кто-нибудь! — позвал он.

Запах напомнил ему времена, когда примерно в том же возрасте, что и Лапуант, он служил в бригаде, обслуживающей такие заведения, и день-деньской обходил одну меблирашку за другой. В них пахло стиркой и потом, неубранными постелями, помойными ведрами и едой, разогреваемой на спиртовке.

Рыжеватая, неряшливо одетая женщина свесилась через перила.

— Что там такое? — Но, тут же поняв, что это полиция, сказала: — Иду!

Она появилась, на ходу застегивая корсаж на необъятной груди. Вблизи было видно, что ее волосы у корней почти белые.

— Что случилось? Меня только вчера проверяли. Все жильцы у меня спокойные. Вы из той же службы, не так ли?

Не удостоив ее ответом, он описал ей, насколько позволяло свидетельство шофера, спутника дамы в белой шляпке.

— Вы его знаете?

— Может быть. Я не уверена. Как его зовут?

— Это же самое я и хотел бы узнать у вас.

— Вы хотите посмотреть мои книги?

— Сначала я хочу услышать, есть ли у вас похожий постоялец.

— Я думаю, это месье Левин.

— Кто он?

— Я не знаю. Но вполне приличный человек, во всяком случае заплатил за неделю вперед.

— Он сейчас здесь?

— Нет. Ушел вчера.

— Один?

— Конечно, с малышом.

— А дама?

— Вы хотите сказать — нянька?

— Минуточку. Давайте начнем сначала. Это сбережет нам время.

— Это мне больше подходит, ведь скрывать мне нечего. Что он такое сделал, этот месье Левин?

— Отвечайте на мои вопросы. Когда он приехал?

— Четыре дня назад. Можете проверить по моей книге. Я ему сказала, что у меня нет комнаты, и это была сущая правда. Он настаивал. Я спросила, на какое время ему нужно, а он ответил, что заплатит за неделю вперед.

— Как же вы его устроили, если у вас не было комнаты?

Мегрэ знал, каким будет ответ, но он хотел, чтобы все-таки она сама об этом сказала. В таких заведениях на втором этаже всегда имеются комнаты «для парочек», которые снимают на несколько минут или на час.

— Всегда есть комнаты «на всякий случай», — иносказательно ответила она.

— Ребенок был с ним?

— В тот момент нет. Он пошел за ним, и через час они вернулись. Я спросила его, как он собирается обходиться с таким малышом. Он ответил, что у него есть знакомая нянька, которая будет проводить с ним большую часть дня.

— Он показывал вам свой паспорт, удостоверение личности?

По правилам она должна требовать документы, но, ясно, этого не делается…

— Он сам заполнил карточку. Я же видела, что это вполне приличный господин. У меня теперь будут неприятности?

— А месье Левин?

— Необязательно. Как была одета нянька?

— В голубом платье.

— И белой шляпке?

— Да. Утром она пришла, искупала ребенка и ушла с ним.

— Он оставался в комнате до 11 или 12. Думаю, что он отсыпался. Потом он ушел, и я не видела его весь день.

— А ребенка?

— И его тоже. Почти до семи часов вечера. Она его привела и уложила спать. А сама сидела одетой на кровати и ждала, пока придет месье Левин.

— Когда же он вернулся?

— Не раньше часа ночи.

— Она сразу ушла?

— Да.

— Вы не знаете, где она живет?

— Нет. Я только видела, как, выйдя, она села в такси.

— Была ли она в интимных отношениях с вашим жильцом?

— Вы хотите знать, не спали ли они вместе? Я Не уверена в этом, но по некоторым признакам подозреваю, что это было. Это их право, не так ли?

— Какую национальность вписал месье Левин в карточку?

— Француз. Он сказал, что давно живет в Париже.

— Откуда он приехал?

— Что-то не припоминаю. Ваши коллеги вчера, как всегда по средам, забрали карточки. Из Бордо, если не ошибаюсь.

— Что произошло вчера в полдень?

— В полдень? Не знаю.

— А утром?

— Часов в десять приходил какой-то мужчина, спрашивал его. Дама и ребенок к тому времени уже ушли.

— У него южного акцента не было?

— Чисто парижский говор. Знаете, он из тех типов, что останавливают вас на бульваре, чтобы навязать цветные открытки или проводить, сами знаете куда.

— Он долго здесь отирался?

— Да, дожидался, пока месье Левин выходил…

— С багажом?

— Откуда вы знаете? Я тоже удивилась, что он выносит свой багаж.

— И много было вещей?

— Четыре чемодана.

— Коричневые?

— Кажется, все были коричневые. Во всяком случае, все очень хорошего качества и, по крайней мере, два из них — натуральной кожи!

— Как он вам это объяснил?

— Что ему надо срочно уехать в тот же день, но он вернется, чтобы решить вопрос с ребенком.

— Когда он вернулся?

— Примерно через час. В сопровождении дамы.

— Вы были удивлены, не увидев ребенка?

— Вы и это знаете?!

Она заосторожничала, решив, что полиция знает значительно больше, только Мегрэ ей об этом не говорит.

— Они долго оставались в комнате втроем и громко разговаривали.

— Как будто спорили?

— Как будто спорили.

— Ha французском?

— Нет.

— Парижанин принимал участие в споре?

— Мало. Он и ушел первым, и больше я его не видела. Потом и месье Левин с дамой ушли. Поскольку я вышла им навстречу, он поблагодарил меня и сказал, что рассчитывает вернуться через несколько дней.

— Вам это не показалось странным?

— Если бы вы провели восемнадцать лет в такой гостинице, как эта, вас бы тоже ничто не удивило.

— Вы сами после убирали комнату?

— Нет, прислуга. Но и я пошла с ней туда.

— Ничего не попалось особенного?

— Окурки сигарет повсюду. Он, похоже, выкуривал больше полусотни сигарет в день. Американских. Множество газет. Он покупал почти все газеты, выходящие в Париже.

— А иностранные?..

— Нет. Я уже об этом подумала.

— Вас что-то заинтересовало?

— Все как обычно: сломанная расческа, разорванное белье…

— С инициалами?

— Нет, это было детское белье.

— Белье было тонкое?

— Да, очень тонкое. Я никогда здесь такого не видела.

— Я прощаюсь, но мы снова увидимся.

— Зачем?

— Затем, что вы невольно утаили некоторые детали, которые наверняка впоследствии вспомните. У вас хорошие отношения с полицией? Она вас не очень донимает?

— Я понимаю. Но другого сказать мне нечего.

— До свидания.

И полицейские вышли на залитый солнцем бульвар и очутились в людском водовороте.

— Некого аперитива? — предложил комиссар.

— Я никогда не пью.

— Это очень хорошо. Ну, что ты надумал за это время?

Молодой человек понял, что речь идет не о том, чему он только что был свидетелем в отеле.

— Сегодня вечером я с ним поговорю.

— Ты знаешь, кто это?

— У меня есть приятель. Он работает репортером в той самой газете, где появилась сегодня утром эта статья. Но вчера я его не видел. Я вообще никогда с ним не говорю о том, что происходит на Набережной, за что он меня все время дразнит.

— Твоя сестра знакома с ним?

— Да. Но я не думаю, что они встречаются. Если я дам знать отцу об этом, он ее вернет в Мелен.

— Как зовут репортера?

— Бизард, Антуан Бизард. У него тоже никого нет в Париже. Его семья живет в Коррезе. Он на два года младше меня и уже опубликовал несколько репортажей за своей подписью.

— Ты видишься со своей сестрой в середине дня?

— По-разному. Если я свободен и бываю недалеко от улицы Бак, мы с ней завтракаем в кафе-молочной рядом с ее работой.

— Сходи сегодня туда. Расскажи ей все, что мы утром узнали.

— Я должен это сделать?

— Да.

— А если она опять расскажет ему?

— Она обязательно расскажет.

— Вы этого и хотите?

— Иди. Между прочим, будь с ней поласковей. Не дай ей понять, что ты ее подозреваешь.

— Я не могу позволить ей встречаться с молодым человеком. Отец мне наказывал…

— Иди.

Мегрэ с удовольствием прошелся пешком по улице Нотр-Дам де Лоретт и сел в такси лишь в предместье Монмартра, не преминув по пути зайти в пивную и выпить полкружки.

— На набережную Орфевр.

Потом он передумал и постучал в стеклянную перегородку.

— Давайте проедем по улице Тюренн.

Он увидел, что дверь мастерской Стювеля закрыта — должно быть, Фернанда, как обычно по утрам, отправилась со своими кастрюлями в Санте.

Сидевший в баре «Гран-Тюренн» Жанвье заметил его и посмотрел в его сторону. Какую новую проверку поручил ему Люка? Он оживленно беседовал с сапожником и двумя штукатурами в белых блузах, и даже издали был виден белый цвет перно.

— Поверните налево и поезжайте в сторону площади Вогез и улицы Бираж.

Они проехали мимо «Вогезского табака», где в одиночестве за круглым столиком у витрины сидел Альфонси.

— Остановитесь на минутку.

— Вы выйдете?

— Да. Подождите меня. Я недолго.

Он все-таки зашел в «Гран-Тюренн», чтобы переброситься парой слов с Жанвье.

— Напротив сидит Альфонси. А сколько журналистов ты видел сегодня?

— Двух или трех.

— Ты их знаешь?

— Не всех.

— Давно ты тут?

— Да не очень. Если вы хотите мне что-то поручить, то я свободен. Мне надо было переговорить с сапожником.

Они отошли от сидевших за столом людей и стали вполголоса переговариваться.

— Прочитав статью, я сразу же решил с ним встретиться. Конечно, он много чего говорит. Но немало и придумывает. Я уж сбился со счета, сколько раз, чтоб он что-то сказал, я подносил ему стаканчик. Поскольку он живет прямо напротив Стювеля и тоже работает у окна, я надеялся, что он видел, не наведывались ли к переплетчику женщины.

— И что же он сообщил?

— Немного. В частности, вспомнил одну старую даму. Она, должно быть, богата и приезжала на машине с шофером в ливрее, который носил ее книги. Примерно с месяц назад видел одну, невысокого роста, очень элегантную даму в норковом манто. Слушайте дальше! Я стал расспрашивать, чтобы узнать, приходила ли она еще раз. Он считает, что она приходила снова недели две назад — в синем платье, в белой шляпке. В тот день была очень хорошая погода, и он припоминает, что в газете была статья о каштанах на бульваре Сент-Жермен.

— Надо ее найти.

— Вот и я о том же подумал.

— Она спускалась в подвал?

— Нет. Но в этом я немного сомневаюсь. Сапожник тоже читал статью, это точно, но вполне возможно, все остальное он выдумал. Что я должен предпринять?

— Держи Альфонси в поле зрения. В течение дня не упускай его из виду. Составишь список всех, с кем он будет общаться.

— Он не должен знать, что я за ним слежу?

— Не беда, если и узнает.

— А если он со мной заговорит?

— Ты ему ответишь.

Мегрэ вышел весь пропахший перно, такси доставило его на набережную, где он застал Люка, закусывавшего бутербродами. Перед ним стояли два стакана, и комиссар без стеснения взял один из них.

— Звонил Торранс. Почтмейстерша вспомнила клиентку в белой шляпке, но не может с уверенностью сказать, что это она отправила телеграмму. По словам Торранса, даже будь она уверена, все равно бы не сказала.

— Он возвращается?

— Этой ночью будет в Париже.

— Позвони в городскую компанию такси. Надо будет найти одно или два такси.

Интересно, отправилась ли мадам Метра к своему дантисту как обычно пораньше, чтобы посидеть несколько минут на скамейке в Анверс-сквере?

Завтракать на бульвар Ришар-Ленуар Мегрэ не пошел. Бутерброды Люка были съедены, и он заказал еще в «Брассерни Дофин».

Обычно это был хороший знак.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Приключения Фернанды

Когда Мегрэ вошел к инспекторам, молодой Лапуант, с красными глазами и убитым видом, как человек, проведший всю ночь на скамейке зала ожидания третьего класса, бросил на него такой горестный взгляд, что комиссар тут же увлек его в свой кабинет.

— Вся история с отелем «Босежур» в газете, — мрачно сказал молодой человек.

— Тем лучше! Я думал, что ее не будет.

Тем временем Мегрэ заговорил с ним как с ветераном, как с Люка или Торрансом, например.

— Есть люди, о которых мы ничего не знаем, но они играют реальную роль в этом деле. Есть женщина, ребенок, «приличный» человек и не очень… В Париже ли они еще? Мы не знаем. Если они тут, то, возможно, держатся порознь. Женщина порвала свою белую шляпку, ушла теперь от ребенка, и мы ее уже не узнаем. Следишь за мыслями?

— Да, господин комиссар. Но мне горько думать, что моя сестра опять встречалась с этим парнем вчера вечером.

— Слишком поздно занялся ты своей сестрой. Теперь ты работаешь со мной. Утренняя статья напугает тех людей. И потому — одно из двух: или они останутся в своей норе, если она у них есть, или будут искать более надежное убежище. В любом случае, есть шанс, что они как-то выдадут себя.

В этот момент позвонил судья Доссен, чтобы выразить свое удивление по поводу публикации в газете, и Мегрэ поделился своими умозаключениями.

— Все подняты по тревоге, господин судья, все вокзалы, аэропорты, гостиницы, дороги под контролем. Моэрс в бюро судебной идентификации подбирает фотографии, которые хоть как-то бы напоминали интересующих нас лиц. Опрашиваем шоферов такси и, на всякий случай, владельцев гаражей, наши лихие ребята смогли воспользоваться их услугами.

— Вы думаете, это имеет отношение к делу Стювеля?

— Это след, тем более, что все ранее предпринятое нами результатов не дало.

— Я вызвал Стювеля на утро, на одиннадцать часов. Как обычно, будет его адвокат, он ведь не дает мне двух слов сказать в его отсутствие.

— Вы позволите мне подняться на минутку, пока будет идти допрос?

— Лиотард станет возражать, но тем не менее приходите. Вроде как случайно.

Курьезно, но факт — до сих пор Мегрэ ни разу не встречался с Лиотардом, который, судя по прессе, стал его личным врагом. Все утренние газеты опубликовали комментарий молодого адвоката на последние неожиданные повороты в деле:

«Мегрэ — полицейский старой школы, из той эпохи, когда господа с набережной Орфевр могли по своему усмотрению стереть человека в пыль; держать его в своем распоряжении неделями, пока усталость не заставляла беднягу сознаться; без стыда копаться в частной жизни людей; любые применяемые им ухищрения, как на войне, считались правомерными.

Он единственный, кто не дает себе отчета в том, что сегодня эти ухищрения для знающей публики не более чем грубые уловки.

О чем конкретно идет речь?

Он дал себя запутать этим анонимным письмом, явной проделкой какого-нибудь шутника. Он лишил свободы честного человека и до сих пор не может выдвинуть ни одного серьезного обвинения против него.

Он упорствует. Не добившись признания, пытается выиграть время, развлекает галерку, призывает на подмогу супругу и преподносит публике куски из бульварного романа.

Поверьте мне, господа, Мегрэ изжил себя!».

— Останься со мной, малыш, — сказал комиссар молодому Лапуанту. — Помнишь, вчера, прежде чем уйти, ты спрашивал, что ты можешь рассказать своей сестре?

— Я ничего ей больше не скажу.

— Ты будешь рассказывать ей все, о чем я тебя попрошу.

И Лапуант стал исполнять при комиссаре обязанности офицера-порученца. Это было нелишним, ибо уголовная полиция все больше напоминала генеральный штаб.

Из кабинета Люка, «Гран-Тюренна», как с командного пункта, посыльные разбегались по всем этажам. Внизу, в отделе по надзору за гостиницами, несколько человек перелопачивали карточки из отелей в поисках Левина, или как его там, и всей троицы с ребенком.

Минувшей ночью жильцы многих меблированных комнат были неприятно удивлены, когда полиция их разбудила и придирчиво изучала удостоверения личности. Примерно пятьдесят мужчин и женщин закончили ночь в камере заключения, выстроившись в целую очередь, пока шло их опознание и установление личности.

На вокзале негласно проверялись пассажиры. Через два часа после выхода газеты начались телефонные звонки, причем в таком количестве, что Люка был вынужден взять в помощь одного инспектора.

Люди видели ребенка одновременно повсюду, в разных концах Парижа и в пригороде, одни с дамой в белой шляпке, другие с мужчиной с иностранным акцентом.

Прохожие часто обращались к постовым:

— Идите быстрее! Ребенок на углу улицы.

Все проверялось, все должно было быть проверено, чтобы не упустить тот единственный шанс. Трое инспекторов еще со вчерашнего дня опрашивали владельцев гаражей.

Всю ночь этим делом занимались и люди из полиции по борьбе с наркотиками. Разве не говорила содержательница «Босежур», что ее жилец раньше часа ночи не приходил? Следовательно, надо было выяснить, не был ли он завсегдатаем ночных заведений, расспросить барменов, танцовщиц.

Мегрэ, поприсутствовав на «рапорте» в кабинете шефа, теперь то и дело входил и выходил в сопровождении Лапуанта почти во все кабинеты здания. Он спускался в полицию по надзору за гостиницами, поднимался к Моэрсу в криминалистическую лабораторию, в одном месте выслушивал телефонный разговор, в другом — свидетельские показания.

Было десять с минутами, когда позвонил шофер городского такси. Он не мог раньше, потому что ездил за город, в Дрёкс, отвозил туда старую больную даму, не пожелавшую ехать поездом.

Он отлично помнил, как на площади Сент-Огюстен к нему села молодая дама с маленьким мальчиком.

— Куда вы их доставили?

— На угол улицы Монмартр и Больших Бульваров.

— Их там кто-нибудь ждал?

— Я никого не заметил.

— Не помните, в какую сторону они направились?

— Я их сразу потерял в уличной толпе.

В той стороне было множество отелей.

— Позвони опять в гостиничную полицию! — сказал Мегрэ Лапуанту. — Они прошли сквозь сито, окружающее Монмартр. Ты понимаешь? Теперь, если только они не мечутся и не паникуют, у нас нет ни единого шанса отыскать их.

Вернувшийся из Конкарно Торранс отправился на улицу Тюренн, чтобы, как он сказал, проникнуться атмосферой.

Что касается Жанвье, то он прислал рапорт о результатах наблюдения и остался следить за Альфонси.

Накануне тот встретился с Филиппом Лиотардом в ресторане на улице Ришелье, где они, мирно беседуя, славно пообедали. Позднее к ним присоединились две дамы, совсем не похожие на невысокую особу в белой шляпке. Одна из них, высокая блондинка с походкой кинозвезды, была секретарем адвоката, другая — подружкой Альфонси.

Все вместе они отправились в кино около Оперы, а затем — в кабаре на улице Бланш, где просидели до двух часов ночи.

После чего бывший инспектор привел свою подружку к себе, в отель на улице Дуай. Жанвье снял комнату в этом отеле.

Позвонив, он сказал:

— Они еще не встали. Я жду.

Около 11 часов, следуя за Мегрэ, Лапуант открыл для себя содержимое первого этажа дома на набережной Орфевр — помещения, о которых он даже не подозревал. С комиссаром они попали в пустынный коридор с окнами во двор. Остановившись, Мегрэ повернулся и сделал знак молодому человеку не шевелиться.

Миновав арку, во двор въехала зарешеченная машина. Три или четыре жандарма ожидали, покуривая сигареты. Двое других выпрыгнули из полицейского фургона, предварительно выпустив огромного детину с низким лбом, в наручниках. Мегрэ его не знал. Тот никогда не проходил у него.

Потом наступила очередь женщины, такой худой на вид, что ей бы стулья сдавать напрокат в церкви, но ее по двадцать раз в месяц арестовывали за карманные кражи. Мелко семеня в своих широких юбках, она, привычно следуя за жандармом, сама направилась в сторону кабинетов судейских следователей.

Ярко светило солнце, весенний воздух в тени синел, несколько мух уже проснулись и жужжали.

Виднелась русая голова Франца Стювеля, без шляпы или фуражки, костюм был немного помят. Он стоял, словно удивленный солнцем, и можно было догадаться, что его глаза за толстыми стеклами очков полузакрыты.

На нём, как на разбойнике, были наручники: это правило строго соблюдалось с тех пор, как несколько обвиняемых совершили побег из этого самого двора — прямо через коридоры Дворца Правосудия.

Сутулая спина, вялый силуэт — Стювель являл собой типичного интеллигента, который читает все, что ни попадет под руку, и у которого нет иной страсти, кроме его работы.

Один из стражей протянул ему раскуренную сигарету. Стювель поблагодарил и сделал несколько затяжек.

Он должен стать податливее в ответ на вежливое обращение. Ему давали возможность снять напряжение перед тем, как вести на допрос, и он, казалось, не имел претензий к охранникам, не проявлял ни озлобленности, ни волнения.

Мегрэ редко встречался такой подследственный: спокойный, уравновешенный, без малейшей рисовки.

Стювель выслушивал вопросы, наклонив голову с готовностью все понять, и смотрел на Мегрэ как на собеседника, излагающего сложные идеи. Потом он некоторое время размышлял, говорил приятным, немного приглушенным голосом, фразы строил старательно, но без аффекта. Он не выходил из себя, как многие подследственные, и когда ему в двадцатый раз задавали один и тот же вопрос, он с поразительным спокойствием неизменно отвечал теми же словами.

Мегрэ вообще любил непосредственный контакт, но вот уже три недели Стювель был вне его ведения, он числился за Доссеном, который вызывал его вместе с адвокатом в среднем два раза в неделю.

— Теперь пойдем, — сказал Мегрэ Лапуанту. — Ты расположишься в моем кабинете и будешь принимать всю информацию, поступающую ко мне.

Он немного подождал, побродил по коридорам с трубкой в зубах, руки в карманах, ну прямо как у себя дома, здороваясь со всеми подряд.

Когда он решил, что допрос должен быть в самом разгаре, поднялся на этаж, где располагались судебные следователи, и постучал в дверь кабинета Доссена.

— Вы позволите?

— Входите, господин комиссар.

Поднялся невысокий и худой, слишком худой, сверхэлегантиый человек, и Мегрэ сразу узнал его по недавним фотографиям в газетах. Он был молод, но для пущей важности делал все, чтобы выглядеть старше.

Достаточно смазливый парень, с матовой кожей и черными волосами. Его большие ноздри время от времени вздрагивали. Он настойчиво смотрел людям прямо в глаза, словно решив заставить их отвести взгляд.

— Месье Мегрэ, не так ли?

— Он самый, метр Лиотард.

— Если вы ищете меня, то я охотно буду в вашем распоряжении после допроса.

Сидевший перед судьей Франц Стювель прислушался. Он бросил взгляд на комиссара, потом на расположившегося за конторкой с пером в руках секретаря.

— Я вас не ищу. Представьте себе, я ищу стул.

Он взял ближайший за спинку, и, попыхивая трубкой, уселся на него верхом.

— Вы рассчитываете остаться здесь?

— По крайней мере, до тех пор, пока господин судья не попросит меня удалиться.

— Оставайтесь, Мегрэ.

— Я протестую! Если допрос будет продолжаться в этих условиях, я оставляю за собой право опротестовать его, так как присутствие полицейского в кабинете будет явным давлением на моего клиента.

Мегрэ едва сдержался, чтобы не пробормотать: «Пой, Фифи!»

И он окинул молодого адвоката ироническим взглядом:

— Ни одно установление не препятствует офицеру уголовной полиции участвовать в допросе.

Присутствие Мегрэ никак не повлияло на Доссена, и он, выждав момент, уткнулся в свои бумаги:

— Я спрашивал вас, месье Стювель, покупали ли вы готовую одежду или шили у портного?

— Смотря по обстоятельствам, — подумав, ответил обвиняемый.

— Что вы имеете в виду?

— Я не придаю особого значения одежде. Если мне нужен был костюм, я покупал готовый, а, случалось, и шил.

— У какого портного?

— Много лет назад у меня был костюм, который сшил мне сосед, польский еврей. Но потом он пропал. Я думаю, уехал в Америку.

— Это был синий костюм?

— Нет, серый.

— Сколько лет вы его носили?

— Не помню, года два-три.

— А ваш синий костюм?

— Вот уже лет десять я не покупаю себе синих костюмов.

— Не так давно ваши соседи видели вас в синем.

— Они, наверное, спутали костюм и пальто.

Действительно, в квартире было найдено синее пальто.

— Когда вы купили это пальто?

— В минувшую зиму.

— Вообще-то странно, что вы купили синее пальто, если у вас есть только коричневый костюм. Эти два цвета не очень-то хорошо сочетаются.

— Я не гонюсь за модой.

Тем временем месье Филипп Лиотард вызывающе смотрел на Мегрэ, и так пристально, словно хотел загипнотизировать. Кроме того, как и всегда, желая произвести впечатление на судей, он то и дело пожимал плечами и кривил губы в саркастической улыбке.

— Почему вы не признаетесь, что найденный в вашем шкафу костюм принадлежит вам?

— Потому, что он мне не принадлежит.

— Как же вы объясните его появление, если вы не выходите из дома, а попасть в комнату можно, лишь пройдя через вашу мастерскую?

— Никак не объясню.

— Давайте говорить серьезно, месье Стювель. Я не заманиваю вас ни в какую ловушку. Мы уже по крайней мере в третий раз обсуждаем эту проблему. Если верить вам, то кто-то проник к вам и подбросил в золу калорифера два человеческих зуба. Заметьте, что этот кто-то выбрал день, когда ваша жена отсутствовала, а для того, чтобы ее удалить в Конкарно — туда был послан какой-то «шутник» протелеграфировать о болезни матери. И это еще не все!

Вы не только оставались одни, что практически никогда не бывало, но и устроили такую топку в тот день и на следующий, что потом вам пришлось пять раз выносить золу! На этот счет у нас есть показания вашей консьержки мадам Салазар, которой нет никакого резона обманывать нас, а ее помещение позволяет видеть все передвижения жильцов. В воскресенье утром вы выходили пять раз и все время с большим ведром, полным пепла. Она думала, что вы делаете уборку и жжете старые бумаги.

У нас есть показание и мадемуазель Бегин, проживающей на верхнем этаже. Она говорит, что все воскресенье из вашей трубы валил дым, причем — черный. А когда она открыла окно, в комнату проник крайне неприятный запах.

— Не та ли это шестидесятивосьмилетняя мадемуазель Бегин, что слывет в квартале слабоумной? — вмешался адвокат, гася сигарету в пепельнице и выбирая себе другую в портсигаре. — Позвольте мне также напомнить вам, что в течение четырех дней, это подтверждается метеорологическими сводками за 15, 16, 17 и 18 февраля, в Париже и окрестностях температура была небывало низкой.

— Это не объясняет наличия зубов. Это также не объясняет ни нахождения синего костюма в шкафу, ни обнаруженных на нем пятен крови.

— Вы обвиняете, но надо еще и доказать вину. Между тем вам пока не удается доказать, что костюм принадлежит моему клиенту.

— Господин судья, позвольте задать один вопрос?

Тот повернулся к адвокату, но не успел Лиотард и рта раскрыть, как Мегрэ уже обратился к фламандцу:

— Когда вы впервые услышали о месье Филиппе Лиотарде?

Адвокат было поднялся, протестуя, но Мегрэ, не останавливаясь, продолжал:

— Когда я закончил допрашивать вас вечером в день ареста, вернее, в первые утренние часы, и спросил, не желаете ли бы прибегнуть к помощи адвоката, то вы ответили утвердительно и назвали месье Лиотарда.

— Неотъемлемое право обвиняемого выбрать себе в адвокаты кого он захочет, и если вы вновь будете ставить так вопрос, я обращусь в Дисциплинарный совет.

— Обращайтесь, обращайтесь! Я с вами говорю, Стювель. Вы мне не ответили. Не было бы ничего удивительного, если бы вы назвали имя какого-нибудь метра, известного адвоката. Но в данном случае это не так. Справочника вы в моем кабинете не смотрели, никого не спрашивали. В вашем квартале месье Лиотард не живет. Я уверен, еще три недели назад его имя вы не могли прочитать и в газетах.

— Я протестую!

— Пожалуйста! Что касается вас, Стювель, скажите, слышали ли вы когда-нибудь о месье Лиотарде до утра 21 февраля и до визита моего инспектора? Если да, то скажите, когда и где?

— Не отвечайте!

Ссутулившись, фламандец колебался, разглядывая Мегрэ сквозь толстые стекла очков.

— Вы отказываетесь отвечать? Хорошо. Я задам вам другой вопрос. Звонили ли вы тогда же, 21-го, после обеда, пр телефону, чтобы переговорить с месье Лиотардом?

Франц Стювель все еще колебался.

— Или, если хотите, ставлю вопрос по-другому: звонили ли вы по телефону вообще кому-нибудь? Я верну вас в атмосферу того дня, который начался, как и все предыдущие. Светило солнце, было так тепло, что калорифер вы не разжигали. Вы сидели у окна и работали, пока не пришел мой инспектор, и вы отпросились у него сходить к соседям под каким-то предлогом.

— Вы строите догадки! — вмешался Лиотард.

— Я допускаю, метр. И потом, вопрос обращен не к вам.

Итак, Стювель, вы сразу же поняли, что вами занялась полиция. В это время в вашей мастерской находился коричневый чемодан, который не был обнаружен вечером, когда бригадир Люка явился с ордером на обыск. Кому вы звонили? Кого предупредили? Кто приходил к вам между визитами Лапуанта и Люка?

Я проверил список лиц, кому вы имеете обыкновение звонить и чьи номера записаны в вашей записной книжке. Я проверил также ваш справочник. Имя Лиотарда в числе ваших клиентов не значится. И тем не менее он приходил к вам в тот день. Вы сами его вызвали или кто-то вам его прислал?

— Я запрещаю вам отвечать!

Но фламандец нетерпеливо отмахнулся:

— Он сам пришел.

— Вы говорите, конечно, о месье Лиотарде, не так ли?

Переплетчик осмотрелся, глаза его горели, будто для него составляло особое удовольствие поставить адвоката в неудобное положение.

— Да, о месье Лиотарде.

Тот повернулся к секретарю, который все записывал.

— Вы не имеете права фиксировать в протоколе разговоры, не имеющие никакого отношения к делу. Действительно, зная репутацию Стювеля, я пришел к нему спросить, сможет ли он выполнить для меня переплетную работу. Ведь так?

— Так!

Какого же тогда черта в ясных глазах фламандца танцуют злые искорки?

— Да, совершенно верно, месье Мегрэ, речь шла об экслибрисе с фамильным гербом. Мой дед носил титул графа де Лиотарда, но, по несчастью, разорился и отказался от него. Мне же хотелось иметь фамильный герб, и я обратился к Стювелю, которого знал как лучшего переплетчика в Париже, но который, как мне говорили, был сильно загружен работой.

— Вы с ним говорили только о вашем гербе?

— Извините. Мне кажется, вы собираетесь меня допрашивать. Господин судья, мы находимся в вашем кабинете, и я не ожидал, что меня будет обвинять полицейский за компанию с моим клиентом. Но когда речь идет о члене коллегии адвокатов…

— У вас есть вопросы к Стювелю, господин комиссар?

— Нет, благодарю вас.

Все получилось чудно. Мегрэ казалось, что переплетчик был совсем не против того, что здесь произошло, и теперь смотрел на комиссара с симпатией.

Адвокат тем временем вернулся на свое место, схватил дело и притворился, что изучает его.

— Вы найдете меня, как только пожелаете, метр Лиотард. Вы знаете, где мой кабинет? По коридору предпоследний налево.

Он улыбнулся судье Доссену, хотя тот явно чувствовал себя стесненно, и направился к маленькой двери, соединявшей уголовную полицию и Дворец Правосудия. Обстановка там более чем когда-либо напоминала улей: за дверями звонили телефоны, в каждом закоулке ждали люди, по коридорам сновали инспекторы.

Толкнув дверь, он увидел беседовавших тет-а-тет Фернанду и Лапуанта, который сидел на его месте, слушал и делал пометки. Смутившись, он поднялся. Жена переплетчика была одета без претензий: бежевый плащ в клетку и шляпка из такой же ткани.

— Как он себя чувствует? — спросила она. — Ведь вы только оттуда? Он еще там?

— С ним все в порядке. Он признает, что Лиотард приходил в мастерскую 21-го, после полудня.

— Он тяжело переживает это происшествие, — сказала она. — Именно поэтому я умоляю вас отнестись всерьез к тому, что я вам скажу. Сегодня утром, как обычно, я вышла из дома, чтобы отнести ему в Санте обед. Вы знаете эти маленькие эмалированные кастрюли, в которых я ношу еду.

Я вошла в метро на станции Сен-Поль и сделала пересадку на Шателе.

Когда проезжали вокзал, видимо, пришел поезд, потому что за несколько остановок до Монпарнаса в вагон набилось много народу, большинство с чемоданами. Поглощенная чтением, я не обращала внимания на происходящее вокруг и вдруг почувствовала, как кто-то дотронулся до моих кастрюль. Я успела заметить чью-то руку, пытавшуюся открутить зажим.

Я встала и повернулась к моему соседу. Тем временем мы подъехали к Монпарнасу, где мне предстояла пересадка, да и почти все выходили. Не знаю, как это удалось, но он перевернул кастрюли и выскочил на перрон, прежде чем я смогла разглядеть его лицо.

Еда вывалилась. Я принесла сюда кастрюли, которые, кроме нижней, почти пусты. Посмотрите сами. Зажим, удерживающий у кастрюли, откручен. Остался один поворот.

Я уверена, что кто-то меня преследовал и пытался подсыпать яду в предназначенную Францу пищу.

— Отнеси это в лабораторию, — сказал. Мегрэ Лапуанту.

— Возможно, там ничего не обнаружат, ведь яд пытались подложить в верхнюю кастрюлю, а она пуста. И все-таки вы мне верите, господин комиссар? Вы можете быть совершенно уверены, что я с вами откровенна.

— Всегда?

— Насколько это только возможно. В данном случае речь идет о жизни Франца. Его пытаются устранить, и эти негодяи хотели добиться своего моими руками, но без моего ведома.

Ее переполняла горечь.

— Если бы я не была так увлечена статьей, то наверняка разглядела бы этого человека. А теперь все, что могу о нем сказать, так только — был он в непромокаемом плаще примерно такого же цвета, как и мой, и в черных поношенных туфлях.

— Молодой?

— Не молодой, не старый. Неопределенного возраста, если вы понимаете, о чем я говорю. Прежде чем он скрылся, я заметила пятно на рукаве плаща, около плеча.

— Высокий, худой?

— Низкого роста или даже скорее среднего. И потом, в нем было что-то крысиное.

— Вы уверены, что никогда прежде его не видели?

Она задумалась.

— Нет. Не припоминаю.

Немного погодя она оживилась:

— Вспомнила. Я как раз читала статью, где описывается история дамы с маленьким ребенком и об отеле «Босежур». Он напоминал одного из тех мужчин, которой, по словам хозяйки гостиницы, походил на торговца цветными открытками. Вы не будете надо мной смеяться?

— Нет.

— Вы не считаете меня выдумщицей?

— Нет.

— Что вы теперь собираетесь делать?

— Я пока не знаю.

Вернулся Лапуант и сказал — лаборатория даст результаты лишь через несколько часов.

— Можно быть спокойной за тюремную пищу?

— Она надежнее.

— Франц будет в недоумении, почему я не принесла ему еды. Ведь следующий визит только через два дня.

Она не плакала, не заламывала руки, не ее обведенные темными кругами глаза были полны беспокойства и скорби.

— Идите за мной.

Он переглянулся с Лапуантом и повел ее сначала по лестницам, потом коридорами, становившимися все более пустынными по мере того, как они продвигались к цели. С трудом открыл маленькое оконце, выходившее во двор, где стояла зарешеченная машина.

— Он скоро спустится. Вы позволите? У меня есть кое-какие дела наверху… — Мегрэ показал куда-то на крышу.

Она проводила его недоверчивым взглядом, обеими руками ухватилась за перекладину и вся подалась туда, откуда должен был появиться Стювель.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

История шляпки

Это была передышка — уйти от кабинетов, где суетящиеся инспекторы безостановочно хлопали дверями, а телефоны звонили все сразу, и подниматься безлюдной лестницей Дворца Правосудия туда, наверх, где почти под перекрытиями размещались лаборатории.

Уже почти стемнело. Преследуемый своей гигантской тенью, Мегрэ поднимался по плохо освещенным, напоминавшим потайной ход замка ступеням. В углу комнаты на мансарде работал под мощной лампой на кронштейне Моэрс, с зеленым козырьком на лбу и в больших очках. Он никогда не был на улице Тюренн, не допрашивал соседей и не пил перно или белое вино в одном из трех тамошних баров. Он никогда никого не преследовал на улицах, не сидел в засадах перед закрытой дверью.

Он, казалось, никогда и не раздражается, а ведь вполне возможно, ему придется горбиться в своем кабинете до завтрашнего утра. Но, бывало, он не вылезал из него и по трое суток кряду.

Ничего не говоря, Мегрэ взял стул, сел рядом с экспертом, потихоньку вытащил трубку и закурил. По монотонному шуму, доносившемуся с улицы, понял, что погода переменилась, пошел дождь.

— Посмотрите, шеф, на эти, — сказал Моэрс, протягивая ему, как карточную колоду, стопку фотографий.

Замечательная работа была проделана Моэрсом. По расплывчатым описаниям он оживил, наделил внешностью троих людей: иностранца, полного брюнета, одетого изысканно; молодую даму в белой шляпке и, наконец, их соучастника, напоминающего «торговца цветными почтовыми открытками».

Эксперт, разумеется, располагал банком из сотен тысяч карточек, но, без сомнения, он должен был хранить в памяти огромное их количество, чтобы успешно выполнить порученное дело.

В первом пакете, за изучение которого принялся Мегрэ, находилось около сорока фотографий полных, ухоженных мужчин — греков или ливанцев, с кольцами на пальцах. В следующем пакете было уже почти шестьдесят фотографий, и хотелось мысленно поаплодировать тому, кто с таким тщанием подобрал изображения, столь соответствующие описанию, данному хозяйкой отеля «Босежур».

На обороте снимков были записаны профессии изображенных личностей. Двое или трое занимались продажей трубок на скачках. Там встретился Мегрэ и карманник, которого он сам задерживал как-то в автобусе. Был запечатлен и человек, писавший на дверях крупных отелей рекламы заведений определенного свойства.

Огонек удовлетворения тлел в глазах Моэрса.

— Забавно, не правда ли? А насчет женщины у меня почти ничего нет, ведь мы в шляпках не фотографируем. Но все-таки я поищу.

Опустив фотографии в карман, Мегрэ ради удовольствия еще немного посидел, а потом, вздохнув, отправился в соседнюю лабораторию, где все еще колдовали над содержимым кастрюли Фернанды.

Ничего не было обнаружено. Либо эта история выдумана с самого начала неизвестно с какой целью, либо яд не успели положить, либо он остался в той части еды, что вывалилась в вагоне метро.

Решив не возвращаться на работу, Мегрэ вышел под дождь на набережную Орфевр, направился к мосту Сен-Мишель, несколько раз по пути поднимая руку, пока не остановилось такси.

— Площадь Бланш. На углу улицы Лепик.

Недовольный собой и ходом расследования, он был явно не в ударе. Особенно злился на Филиппа Лиотарда, который заставил его отбросить испытанные методы и приняться за работу с самого начала.

Теперь в деле участвовало слишком много людей, и он не мог контролировать каждого в отдельности. Все осложнялось еще и тем, что, как нарочно, появлялись новые действующие лица, о которых он почти ничего не знал и не мог разгадать их роль во всей этой истории.

Он мог бы, например, снова допросить консьержку, сапожника, соседку с пятого этажа. Но ради чего? Их всех уже допросили инспекторы, журналисты, детективы-любители, просто прохожие. Их заявления напечатаны в газетах, и отступать от сказанного они теперь не захотят. Что это за след, если там уже прошло пятьдесят человек?!

— Вы верите, что переплетчик — убийца, господин комиссар?

Шофер явно узнал его и по-свойски задал вопрос.

— Я не знаю.

— На вашем месте я бы вплотную занялся маленьким мальчиком. По-моему, там ключ. Я говорю так не только потому, что у меня сын такого же возраста.

Даже шоферы суют свой нос! Он вышел из машины на углу улицы Лепик и вошел в бар, чтобы пропустить стаканчик. Дождь пеленой охватил террасу, где расположилось несколько женщин, похожих на экспонаты из музея восковых фигур. Большей частью он знал их. Некоторые поведут своих клиентов в отель «Босежур».

Одна из них, очень толстая, загородила дверь и заулыбалась, решив что он заинтересовался ею, но, узнав комиссара, принялась извиняться.

Он поднялся по плохо освещенной лестнице. Хозяйку нашел в кабинете. На этот раз она была одета в черный шелк. Картину дополняли очки в золотой оправе и огненно-рыжие волосы.

— Присаживайтесь. Если позволите, я сейчас… — Она вышла на лестницу, крикнула: «Эмма, полотенце в семнадцатую» — и возвратилась. — Что нибудь нашли?

— Прошу вас внимательно посмотреть на эти фотографии.

Сначала он протянул несколько женских, отобранных Моэрсом. Она просмотрела каждую, всякий раз покачивая головой, и вернула ему пакет.

— Нет. Это совсем не то. Она более благородного происхождения, чем эти. И еще. Я хочу сказать, что она — «комильфо». Понимаете? Это порядочная маленькая дама, а те, что вы мне показываете, вполне могли бы похаживать ко мне с клиентами.

— А эти?

Это были темноволосые мужчины. Она опять лишь качала головой.

— Нет. И это совсем не то. Я не знаю, как вам объяснить. Месье Левин, не привлекая внимания, вполне мог бы, и притом беспрепятственно, остановиться и в отеле на Елисейских полях.

— А эти?

Вздохнув, Мегрэ вытащил последний пакет. На третьей фотографии она споткнулась, косо посмотрев на комиссара. Колебалась ли она?

— Это он?

— Возможно. Подождите, я подойду к свету.

Поднялась девица с клиентом, который держался в тени лестницы.

— Возьми ключ от седьмой, Клеменс. Там уже убрали.

Она вновь надела очки.

— Да, я могла бы поклясться, что это он. Жаль, что это только фото. По походке, особенно со спины я бы его сразу узнала. Но и так мало шансов, что я ошибаюсь.

На обратной стороне фотографии Моэрс написал биографию этого человека. Мегрэ словно током ударило, когда узнал, что это, возможно, бельгиец, как и переплетчик. Возможно — потому что этот тип известен под множеством различных фамилий.

— Благодарю вас.

— Надеюсь, теперь вы оставите меня в покое? Я ведь могла сделать вид, что не узнала его. Кроме того, это, кажется, опасные люди и я рискую.

Она была так надушена, а запахи в гостинице столь липкие, что просто счастьем было оказаться вновь на тротуаре и вдохнуть пропитанный дождем уличный воздух.

Еще не было семи часов. Маленький Лапуант наверняка уже встретился со своей сестрой, чтобы, как советовал ему Мегрэ, пересказать все происшедшее за день. Он был хороший малый, может быть, пока слишком нервный и эмоциональный, но из него наверняка выйдет толк.

Воцарясь в своем кабинете, Люка исполнял роль дирижера оркестра: держал связь по телефону со всеми службами, по закоулкам Парижа и окрестностей искавшими эту троицу.

Жанвье ни на шаг не отпускал от себя Альфонси, который вернулся на улицу Тюренн и около часа находился в полуподвале у Фернанды.

Пока комиссар пил свое пиво, он успел прочитать пометки Моэрса, которые ему кое-что напоминали:

«Альфред Мосс, национальность — бельгиец (?). Около 42 лет. В течение 12 лет был артистом мюзик-холла. Акробатический номер на перекладине: «Мосс, Джеф и Джо».

Теперь Мегрэ припоминал. Особенно отчетливо в памяти встал образ одного из этого трио, того, кто исполнял роль клоуна: в чересчур просторной черной одежде, в громадных башмаках, с синим подбородком, огромным ртом и в зеленом парике.

Человек этот был совершенно неуязвимым. После каждого трюка он так тяжело падал, что казалось совершенно невозможным, чтобы он при этом себе что-нибудь не сломал.

«Работал во многих странах Европы, а также в Соединенных Штатах, где 4 года служил в цирке Барнум. Оставил свое занятие после несчастного случая…»

Полиции он был известен под фамилиями: Мосселейер, Ван Вландерен, Патерсон, Томас, Смит… Он арестовывался в Лондоне, Манчестере, Брюсселе, Амстердаме, три или четыре раза в Париже. Однако из-за отсутствия доказательств ни разу не был осужден. Под какой бы фамилией ни попадался, документы неизменно были в порядке, а поскольку он превосходно говорил на четырех языках, мог менять национальность по своему усмотрению.

В первый раз он подвергся преследованию в Лондоне, где выдавал себя за швейцарского подданного и работал переводчиком в роскошном отеле. В одном из апартаментов пропала шкатулка с драгоценностями. Видели, как он выходил из того номера. Однако хозяйка украшений, старая американка, засвидетельствовала, что сама позвала его, чтобы он перевел ей письмо, полученное из Германии.

Четыре года спустя в Амстердаме его заподозрили в краже у другой американки. Как и в первый раз, доказательств добыть не удалось, и он исчез из виду на некоторое время.

В Париже попал в поле зрения по поводу международной спекуляции золотом в широких масштабах. Мосс, превратившийся в Жозефа Томаса, совершал челночные рейды между Францией и Бельгией. И опять ему удалось ускользнуть.

Он познал взлеты и падения. То жил в первоклассном отеле, то снимал комнату в жалкой меблирашке.

Вот уже три года никаких сведений о нем не было. Никто не знал, в какой стране, под какой фамилией он действует и действует ли вообще.

Мегрэ направился к телефонной кабине и набрал номер Люка:

— Поднимись к Моэрсу и попроси у него все, что есть на некоего Мосса. Да, скажи, что это один из них. Он тебе даст его приметы и все остальное. Ориентируй всех. Но чтобы не арестовывали. И даже если найдут, ни в коем случае не спугнули. Понял?

— Понял, патрон. Мне тут сообщили о ребенке.

— Откуда?

— Авеню Денферт-Рошро. Я послал туда. Жду результатов. Ни одного человека не осталось под рукой. Был еще звонок с Северного вокзала. Туда поехал Торранс.

Комиссар вдруг почувствовал непреодолимое желание немного пройтись пешком под дождем. Перейдя Анверс-сквер, он посмотрел на залитую водой скамью, где мадам Мегрэ имела обыкновение сидеть. Напротив, на здании, расположенном на углу авеню Трудэн, висел щит, где большими выцветшими буквами было написано: «Дантист».

Он еще вернется сюда. У него многое накопилось, что надо бы сделать, да из-за текучки все время приходится откладывать. Он вскочил в автобус.

Подойдя к двери своей квартиры, удивился, что с кухни не доносится ни звука, ни запаха. Он вошел, пересек столовую с ненакрытым столом и наконец увидел мадам Мегрэ. Она была в комбинации и снимала чулки.

Это так на него подействовало, что он не нашелся, что сказать, а она, увидев его серые округлившиеся глаза, рассмеялась:

— Ты сердишься, Мегрэ?

В ее голосе звучала ирония, почти издевка, чего раньше он за ней не замечал. На кровати лежали ее лучшее платье и шляпка, которую она надевала по большим праздникам.

— Придется тебе довольствоваться холодным обедом. Представь себе, я была так занята, что не успела ничего приготовить. Тем более, в последнее время ты так редко приходишь обедать!

Со вздохом удовлетворения она уселась в кресло и стала массировать ногу.

— Никогда в жизни столько не ходила!

Он все стоял в пальто и мокрой шляпе, смотрел на нее и ждал, а она нарочно заставляла его томиться.

— Я начала с больших магазинов и нескоро поняла, что это бесполезно. Затем прошла всю улицу Лафайе, поднялась по улицам Бланш и Клиши. Спустилась к Опере, и все пешком, хотя уже начался дождь. Да, я тебе не сказала, что еще вчера «проработала» кварталы Тернес и Елисейские поля. По совести говоря, я сомневаюсь, что в этом есть какой-то толк.

Наконец он произнес фразу, которую она ждала и все это время пыталась из него вытянуть.

— Что же ты искала?

— Шляпку, конечно! Ты разве не понял! Та история у меня не идет из головы. Мне подумалось, что искать шляпки — не для мужчин. Белые шляпки вошли в моду всего несколько недель назад. Абсолютно одинаковых не бывает… Ты не очень обидишься, если не будет горячего? Я принесла итальянской колбасы, пармскую ветчину, маринованные грибы и кучу готовых закусок.

— А шляпку?

— Тебя это интересует, Мегрэ? Пока ты будешь слушать остальное, весь ковер пропитается водой. Поди лучше разденься.

Ей явно повезло, понял он, иначе она не была бы в таком настроении и не позволила бы себе вести с ним подобные игры. Сохраняя хмурый вид, он подыгрывал, чтобы доставить ей удовольствие.

Пока она надевала шерстяное платье, он присел на край кровати.

— Мне было известно, что шляпку шила не самая лучшая модистка, а таких не трудно найти на улице Мира, или на улице Сент-Оноре, или на авеню Матиньон. Однако там не принято выставлять товар в витрине, и пришлось разыгрывать из себя заказчицу. Ты можешь себе вообразить, как я примеряла шляпки у Каролины Реву или у Розы Белуа? Они не идут ни в какое сравнение со шляпками фирм «Галери» и «Весна». Но ведь у меня задача двойная: найти и шляпку, и саму модистку. Для этого я обошла все маленькие мастерские в округе.

Я перебрала добрую сотню шляпок и остановилась лишь перед шляпкой серо-жемчужного цвета в ателье «Хелен и Розина» на улице Комартин.

Это была точная копия, только другого цвета. Уверена, что не ошибаюсь. Я тебе говорила, что у той дамы с ребенком была вуалетка в три или четыре пальца шириной, спадающая прямо на глаза. У серой шляпки была абсолютно такая же.

— Ты входила туда?

Мегрэ пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться. Впервые скромница мадам Мегрэ вмешивалась в расследование и, без сомнения, в первый раз она вошла в шляпную мастерскую в квартале Опера.

— Это тебя удивляет? Ты что же, считаешь, что я уже совсем старая размазня? Да, я вошла! Постаралась поестественнее спросить, нет ли такой же шляпки, только белой. Продавщица ответила отрицательно, но предложила бледно-голубую, желтую, серо-зеленую. Она добавила, что у них была и белая, но с месяц назад она ее продала.

— Что же ты сделала? — заинтригован-но спросил он.

— Глубоко вздохнув, я сказала: «Это та, что я видела на одной из моих подруг». Потом посмотрела в зеркало, а они там везде, лицо у меня покраснело.

«Вы знакомы с графиней Панетти?» — удивленно спросила продавщица, но без лести.

«Я встречалась с ней. И с удовольствием повидалась бы снова. Тем более, что у меня есть интересовавшие ее сведения. Но я потеряла ее адрес».

«Думаю, что она все еще… в… — она вдруг умолкла. И хоть мне явно не поверила, но не окончить фразу не посмела. — Думаю, что она все еще в «Кларидже».

Мадам Мегрэ смотрела на него, торжествующая и опьяненная своим успехом, хотя в улыбке затаилась тревога.

Играя свою роль до конца, он проворчал:

— Надеюсь, ты не пошла расспрашивать портье из «Клариджа»?

— Я сразу же вернулась домой. Ты сердишься?

— Нет.

— Я причинила тебе много хлопот, поэтому и пытаюсь помочь. А теперь пойдем поедим. Я надеюсь, у тебя есть время проглотить кусочек?

Обед напомнил ему первые дни совместной жизни, когда она открывала для себя Париж и все эти аппетитные штучки, продающиеся в итальянских магазинах, приводили ее в умиление. Это была скорее игра в обед.

— Ты думаешь, мои сведения точны?

— При условии, что ты не обманулась со шляпкой.

— Ну, в этом-то я уверена. А вот что касается туфель, то тут у меня такой убежденности нет.

— Что еще за история с туфлями?

— Когда сидишь на скамье, то, естественно, туфли соседки маячат у тебя перед глазами. Как-то я внимательно посмотрела на них, а она, видимо, застеснялась и попыталась спрятать ноги под лавку.

— Почему?

— Я и собираюсь тебе это объяснить, Мегрэ. Не дуйся. Ты не виноват, что ничего не понимаешь в женских делах. Представь себе, что некая персона, привыкшая одеваться у лучших портных, хочет иметь непритязательный вид и не бросаться в глаза. Проще всего ей купить готовое платье. Она также может купить себе не слишком шикарную шляпку, снять все свои шикарные украшения. Но была одна вещь, которой она не изменила: туфли. Модельная обувь делает ноги изящными. К тому же, у женщин обычно чувствительные ступни. И эта дама, несмотря ни на что, носит свои прежние туфли. Это ее ошибка. Ведь туфли — первое, на что я обращаю внимание. Обычно мне встречаются прекрасные, элегантные женщины в дорогих платьях или меховых манто, а на ногах туфли за четыре су.

— У нее были дороже?

— Без всякого сомнения, они шиты на заказ. Правда, я не знаю, у какого сапожника. Другие женщины наверняка могли бы это сказать.

Покончив с едой, он налил себе рюмку сливовицы и раскурил туго набитую трубку.

— Ты идешь в «Кларидж»? Вернешься поздно?

Он поймал такси. Доехав до роскошного отеля на Елисейских полях, вышел и направился к конторке портье. Уже заступил ночной швейцар, которого он знал долгие годы. Это обстоятельство значило много, ведь ночные портье, как правило, знали куда больше о своих клиентах, чем их дневные коллеги.

Его появление в подобных заведениях всегда производило один и тот же эффект. Все служащие, включая заместителя директора, начинали суетиться, и даже мальчик-лифтер хмурил брови, соображая, что бы такое могло случиться. В отелях-люкс скандалов не любят, а присутствие комиссара уголовной полиции редко предвещало что-нибудь хорошее.

— Как поживаете, Бенуа?

— Неплохо, месье Мегрэ. Особенно благодаря американцам.

— Графиня Панетти все еще здесь?

— Вот уже месяц, как она уехала. Хотите, я посмотрю карточку и скажу точную дату?

— Она была с семьей?

— С какой семьей?

Этот час был спокойным. Большинство постояльцев отсутствовало, пребывая в театрах либо ресторанах. Мягкий золотистый свет обволакивал посыльных, которые отдыхали у мраморных колонн и издали поглядывали на комиссара: многие знали его в лицо.

— Никогда не думал, что у нее есть семья. Уже несколько лет она останавливается здесь и…

— Скажите-ка мне, вы когда-нибудь видели графиню в белой шляпке?

— Конечно. Она ее получила за несколько дней до отъезда.

— А платье она носила синее?

— Нет. Вы, должно быть, спутали, месье Мегрэ. В синем платье — это ее горничная, или камеристка, если вам так больше нравится, — по крайней мере, мадемуазель, которая с ней путешествует.

— Так что же, вы никогда не видели графиню Панетти в синем платье?

— Если бы вы ее знали, не задавали бы этот вопрос.

На всякий случай Мегрэ протянул ему фотографии женщин, отобранные Моэрсом.

— Здесь нет никого, кто бы ее напоминал?

Бенуа посмотрел на комиссара с изумлением:

— Вы показываете мне женщин, которым нет и тридцати, а графине почти семьдесят. Постойте! Вам надо навести справки о ней у ваших коллег из полиции по борьбе с наркотиками, они должны ее знать.

— Кстати, кто она такая?

— Вдова графа Панетти, итальянского военнопромышленника. Она живет всюду понемногу: в Париже, Каннах, Египте. Слышал, ежегодно она проводит сезон в Виши.

— Она пьет?

— Шампанское у нее вместо воды, и я не удивлюсь, если скажут, что она чистит зубы сухим «Поммери». А одевается, как девчонка, макияж, как у кокотки, большую часть ночи проводит по кабаре.

— А ее горничная?

— Я ее знаю не слишком хорошо. Они часто меняются. Теперешнюю я увидел только в этом году. В прошлом — с ней была высокая блондинка, массажистка по профессии. Ведь ей каждый день нужен массаж.

— Как зовут эту девицу?

— Что-то вроде Глории. Карточки ее я не видел, но вам скажут в канцелярии. Не знаю, похожа на итальянку, а может, просто с юга, откуда-нибудь из Тулузы.

— Невысокая брюнетка?

— Да, элегантная, хорошо воспитанная, симпатичная. Я редко ее видел. Она жила не в комнате для прислуги, а в апартаментах. Ела вместе со своей хозяйкой.

— И никаких мужчин?

— Приходил тут один иногда, назывался зятем.

— Когда?

— Незадолго до их отъезда. Точную дату можно узнать на контроле. В отеле он не жил.

— Не знаете, как его зовут?

— По-моему, Кринкер. Чех или венгр.

— Брюнет, полный, около сорока лет?

— Нет, напротив, белобрысый и намного моложе. Я бы ему не дал и тридцати.

Беседу Мегрэ и портье лишь на минуту прервало появление группы американцев в вечерних костюмах. Оставив ключи, они запросили такси.

— И вы думаете, что это настоящий зять? — вернулся к разговору комиссар.

— За нею водятся какие-то грешки? — в свою очередь поинтересовался портье.

— Не знаю. Не могу сказать ни да, ни нет. Он оставался на ночь?

— Нет. Но несколько раз они выходили вместе.

— С камеристкой?

— По вечерам она никогда не появлялась с графиней. И в вечернем платье я никогда ее не видел.

— Не знаете, куда они направились?

— В Лондон, если мне не изменяет память. Постойте. Я, кажется, кое-что вспомнил. Эрнест! Поди сюда. Не бойся! Не оставила ли здесь графиня Панетти громоздкие вещи из своего багажа?

— Да, месье.

Консьерж принялся объяснять:

— Часто бывает так, что клиенты, отлучающиеся на более или менее длительный срок, оставляют у нас часть багажа. Мы делаем им скидку. Графиня оставила свои чемоданы.

— Она не сказала, когда вернется?

— Нет, насколько я знаю.

— Она уехала одна?

— Со своей горничной.

— На такси?

— Вот об этом надо бы спросить моего дневного коллегу. Вы найдете его здесь завтра с восьми утра.

Мегрэ вытащил из кармана фотографию Мосса. Лишь мельком взглянув на нее, консьерж скривился.

— Тут вы его не найдете.

— Вы знаете, кто это?

— Патерсон. Я познакомился с ним еще пятнадцать лет назад, когда работал в Милане, только тогда он представлялся Мосселейером. Он взят на заметку во всех отелях и не отважится в них появляться. Знает, что ему не только не дадут номера, но даже в холл не пустят.

— Вы его не видели в последнее время?

— Нет. А если бы встретил, нашел бы способ взять с него ту сотню лир, что он у меня занимал, да так и не отдал.

— У вашего дневного коллеги есть телефон?

— Вы можете, конечно, попытаться позвонить ему на виллу в Сен-Клу, но он редко берет трубку. Не любит, когда его беспокоят по вечерам, и часто отключает телефон.

Однако на этот раз трубка была снята, и Мегрэ услышал, что на другом конце провода звучит музыка.

— Шеф багажного отделения вам может точнее сказать. Я не помню, чтобы они вызывали такси. Обычно, когда она уезжает из отеля, я сам беру ей билет на поезд или на самолет.

— А на этот раз было не так?

— Да. И это меня прямо поразило. Может, она уехала в частной машине?

— Вы не знаете, была ли у ее зятя, Кринкера, машина?

— Конечно. Огромный американский лимузин шоколадного цвета.

— Благодарю вас. Завтра утром я, скорее всего, подойду.

Он прошел в администраторскую, где заместитель директора, в черном пиджаке и брюках в полоску, самолично нашел нужные карточки.

— Она покинула отель вечером 16 февраля. Вот счет.

— Она была одна?

— Я видел, как ей подавали завтрак на двоих. Она ела вместе со своей компаньонкой.

— Не могли бы вы дать мне ее счета?

Все счета, которые день за днем оплачивала графиня, были на месте, и Мегрэ захотелось изучить их на свежую голову.

— При условии, что вы их мне вернете! А то у нас будут неприятности с финансовой инспекцией. И чего это вдруг полиция забеспокоилась о таком человеке, как графиня Панетти?

Занятый своими мыслями, Мегрэ чуть не ответил: «Это все из-за моей жены».

Но вовремя спохватился и проворчал:

— Пока не знаю. Какая-то история со шляпкой.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Прачечная на Вер-Галан

Мегрэ толкнул вращающуюся дверь и оказался на улице под дождем, где гирлянды фонарей влажными глазами смотрели на Елисейские Поля. Он намеревался было пройтись пешком до площади, но вдруг нахмурился. Под деревом рядом с укрывшейся от дождя цветочницей стоял Жанвье.

— Чем это ты здесь занимаешься?

Инспектор показал комиссару на силуэт, вырисовывавшийся на фоне одной из редких освещенных витрин. Это был Альфонси, который, казалось, был поглощен созерцанием чемоданов.

— Он следит за вами. Поэтому я здесь.

— Виделся ли он с Лиотардом после визита на улицу Тюренн?

— Нет, он ему звонил.

— Бросай-ка это. Хочешь, я тебя подвезу домой?

Жанвье жил почти по пути, на улице Реомюр.

Их уход, похоже, удивил Альфонси, сбил с толку, а когда Мегрэ подозвал такси, он вообще развернулся и направился к площади Звезды.

— Есть что-нибудь новенькое?

— Даже слишком много.

— Завтра с утра мне опять заниматься Альфонси?

— Нет, приходи в контору. Возможно, для всех найдется работенка.

Когда Жанвье вышел из машины, Мегрэ сказал шоферу:

— Давайте проедем по улице Тюренн.

Было еще не поздно. У него теплилась смутная надежда, что у переплетчика еще не погашен свет. Это был бы подходящий, так давно ожидаемый случай, чтобы подольше поговорить с Фернандой.

Заметив отблески на стекле, он начал вылезать из машины, но, убедившись, что внутри совсем темно, постеснялся стучать и отправился на набережную Орфевр проведать дежурившего Торранса.

Мадам Мегрэ уже засыпала, когда он на цыпочках вошел в квартиру. Пока раздевался в темноте, чтобы не потревожить жену, она спросила:

— Что со шляпкой?

— Ее действительно купила графиня Панетти.

— Ты ее видел?

— Нет, но ей около семидесяти пяти.

Он лег спать, то ли не в настроении, то ли слишком занятый своими мыслями. Когда проснулся, дождь шел по-прежнему.

— Ты будешь продолжать свое расследование? — спросил он у жены, когда та, еще в бигуди, подавала ему завтрак.

— А что мне остается делать?! — вполне серьезно ответила она.

— Не знаю. Но коль скоро ты начала…

На углу бульвара Вольтер он купил газету и не обнаружил там ни очередного заявления Филиппа Лиотарда, ни вообще каких-либо нападок. Ночной портье из «Клариджа» был немногословен, ведь разговор у них касался только графини.

Машина завертелась: начались поиски итальянской графини на Лазурном берегу и в столицах зарубежных стран; одновременно интересовались неким Кринкером и горничной.

На автобусной остановке какой-то пассажир уткнулся в газету. На первой странице стоял заголовок, который комиссар не мог читать безучастно: «Расследование топчется на месте».

Сколько же людей в тот час занималось этим делом? Под постоянным надзором находились вокзалы, порты, аэродромы. Продолжалось прочесывание отелей и меблированных комнат. И не только в Париже и Франции, но и в Лондоне, Брюсселе, Амстердаме, Риме велись поиски следов Альфреда Мосса.

Мегрэ прибыл на улицу Тюренн, зашел в «Вогезский табак» купить пакет трубочного табаку и заодно пропустить стаканчик белого вина. Журналистов там не было, только жители квартала.

Дверь в мастерскую переплетчика была закрыта. Он постучал и вскоре увидел, как Фернанда поднимается из подполья по винтовой лестнице. Он застал ее в бигуди; она замешкалась, узнав его сквозь витрину, но наконец направилась открывать дверь.

— Я хотел бы поболтать с вами немного.

На лестнице было прохладно. Калорифер еще не разжигали.

— Не хотите спуститься вниз?

Он прошел за ней на кухню, где она готовила до его появления.

Фернанда казалась усталой, в ее взгляде сквозило уныние.

— Не хотите ли чашечку кофе? Есть горячий.

Он кивнул и уселся за стол. Поглубже запахнув полы пеньюара, она расположилась напротив.

— Альфонси вчера снова приходил к вам. Что ему надо?

— Не знаю. Особенно его интересуют ваши расспросы. Он советует мне не доверять вам.

— Вы говорили ему о попытке отравления?

— Вы же не велели мне молчать. А я и сама не знаю, как это вырвалось в разговоре. Он работает на Лиотарда, и, естественно, тот в курсе всего.

— Больше к вам никто не приходил?

Ему показалось, что она колеблется, но, может быть, это от усталости, от изматывающей неопределенности. Она подала полную чашку кофе. Да и сама, должно быть, только и держалась на черном кофе.

— Нет. Никто.

— Вы объяснили мужу, почему не будете больше приносить ему еду?

— Я его предупредила. Спасибо вам.

— Никто вам не звонил по телефону?

— Нет. Думаю, что нет. Мне показалось однажды, что я слышу звонок. Но пока поднялась…

Тем временем он достал из кармана фотографию Альфреда Мосса.

— Вы знаете этого человека?

Она посмотрела на снимок, потом на Мегрэ и вполне непринужденно сказала:

— Конечно.

— Кто это?

— Альфред, брат моего мужа.

— И давно вы с ним не виделись?

— Мы редко встречаемся. Иногда он пропадает больше чем по году. В основном живет за границей.

— Вы знаете, чем он занимается?

— Точно не знаю. Муж говорит, что он бедняга, неудачник, никак не поймает свой шанс.

— И ничего не говорил о его профессии?

— Я знаю, что он работает в цирке, был акробатом, и что при падении повредил позвоночник.

— А потом?

— Что-то вроде импресарио.

— Он говорил вам, что его фамилия не Стювель, как у брата, а Мосс? Объяснял, почему?

— Да.

Она колебалась: продолжать или уйти от ответа; смотрела на фотографию, которую Мегрэ положил на кухонный стол рядом с кофейными чашками, потом поднялась, чтобы убавить газ под кастрюлей с водой.

— Отчасти это моя догадка. Может быть, спроси вы Франца, он рассказал бы больше. Вы знаете, что его родители были очень бедны, но это не все. В действительности его мать занималась в Генте, вернее, в его предместье, тем же самым, с чего начинала и я. Кроме того, она пила. Я порой спрашиваю себя, а не была ли она полоумная. Прижила семь или восемь детей, многих отцов которых даже не могла вспомнить.

Позже Франц взял себе фамилию Стювель. А материнская — Мосселейер.

— Она умерла?

— Думаю, что да. Он избегает говорить об этом.

— Он поддерживает контакт со своими братьями и сестрами?

— Только Альфред приезжает время от времени, да и то редко. Он, должно быть, знает взлеты и падения. То появляется преуспевающим, прекрасно одетым, выходит у дома из такси и приносит подарки, то на него жалко смотреть.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Дайте-ка подумать. По меньшей мере, два месяца назад.

— Он оставался обедать?

— Как всегда.

— Скажите, во время этих визитов не старался ли ваш муж под каким-либо предлогом отправить вас куда-нибудь?

— Нет. Зачем? Они сидели одни в мастерской, но внизу, где я готовила обед, можно было слышать, о чем говорили.

— И о чем же они говорили?

— Да ни о чем особенно. Мосс обычно вспоминал времена, когда был акробатом, и страны, где гастролировал.

— Альфред моложе брата?

— На три или четыре года. А потом Франц пошел провожать его до угла. Это был единственный момент, когда меня не было с ними.

— А о делах они говорили?

— Никогда.

— Приезжал ли Альфред когда-нибудь с друзьями или подругами?

— Я всегда видела его одного. Думаю, что он когда-то был женат, хотя и не очень в этом уверена. Во всяком случае, он любил какую-то женщину и мучился этим.

На кухне было темно и покойно. Внешний мир здесь никак о себе не напоминал, и весь день горел свет. Мегрэ охотно посидел бы вот так, лицом к лицу, с Францем Стювелем и поговорил бы, как он говорил с его женой.

— В прошлый раз вы сказали, что он никуда без вас не выходил. В то же время он регулярно наведывался в банк.

— Ну, это не считается. Банк тут, в двух шагах. Стоит только перейти площадь Вогез.

— Иначе говоря, вы с утра до вечера были вместе?

— Почти так. Конечно, я ходила за покупками, но всегда в пределах квартала. Лишь однажды мне взбрело в голову отправиться за ними в центр города. Я не кокетничаю, вы могли уже убедиться в этом.

— Вы никогда не навещаете родных?

— У меня лишь мать и сестра в Конкарно, и только из-за этой ложной телеграммы я выбралась к ним.

Она не могла не почувствовать, что что-то не дает Мегрэ покоя.

— Был ли у вас какой-то определенный день, когда вы уходили из дома?

Ей потребовалось усилие, чтобы понять ход его мысли и ответить.

— Нет. Не считая дня стирки, конечно.

— Это из-за того, что вы здесь не стираете?

— Где уж тут? За водой надо идти на первый этаж. В мастерской сушить белье я не могу, а в полуподвале оно не высохнет. Раз в неделю летом, раз в две недели зимой я хожу в прачечную на берегу Сены.

— В какую именно?

— Ту, что в сквере Вер-Галан. Знаете, прямо под мостом Неф. Там я провожу полдня. На следующее утро забираю сухое, готовое к утюжке белье.

Мегрэ расслабился, он со вкусом посасывал свою трубку, взгляд его оживился.

— Значит, раз в неделю летом и раз в две недели зимой Франц на весь день оставался дома один.

— Не на целый день.

— Когда вы ходили в прачечную? Утром или после полудня?

— После полудня. Я пыталась ходить по утрам, но из-за покупок и стряпни это трудно.

— Есть ли у вас ключ от дома?

— Конечно.

— Часто ли вы им пользовались?

— Что вы хотите этим сказать?

— Приходилось ли вам, возвратившись, не заставать мужа дома?

— Изредка.

— Значит, так все-таки бывало?

— Да.

— А недавно?

Судя по колебаниям, она начала понимать, в чем тут дело.

— На той же неделе, когда я ездила в Конкарно.

— В какой день вы стираете?

— По понедельникам.

— Он надолго задержался?

— Не очень. Может быть, на час.

— Вы спрашивали, где он был?

— Я никогда его ни о чем не спрашиваю. Он волен в поступках. Не мне задавать ему вопросы.

— Не знаете, уходил ли он из квартала?

— Я была как раз на пороге, когда он вернулся, и видела, как он сошел с автобуса на углу улицы Франк-Буржуа.

— Автобус ехал из центра или со стороны Бастилии?

— Из центра.

— Насколько я могу судить по фотографии, братья одного роста?

— Да. Альфред кажется более худым из-за удлиненного лица, но тело у него мускулистое. Внешне они непохожи, за исключением светлых волос. А со спины — точь-в-точь, мне даже случалось их путать.

— В те разы, что вы видели Альфреда, как он был одет?

— Я уже говорила, по-разному.

— Могло быть, что он приезжал занять денег у брата?

— Я уже думала об этом, но мне кажется, это маловероятно.

— В последний раз он был не в синем костюме?

Она посмотрела прямо ему в глаза. Она все поняла.

— Я почти уверена, что он был одет во что-то темное, но скорее серое или синее. Живя при искусственном освещении, не очень-то обращаешь внимание на цвета.

— Как вы со своим мужем решали денежные вопросы?

— Какие денежные вопросы?

— Он давал вам деньги на хозяйство каждый месяц?

— Нет. Когда они у меня кончались, я спрашивала еще.

— И он никогда не отказывал?

Она слегка покраснела.

— Он был рассеянным, У него всегда было такое выражение, как будто он уже давал мне деньги накануне. Делая удивленное лице, он говорил: «Опять?!»

— А на ваши личные вещи, платья, шляпки?

— Вы же знаете, как мало мне надо.

И, словно наконец дождавшись подходящего момента, она в свою очередь стала задавать вопросы.

— Послушайте, господин комиссар. Я, может быть, не очень образованная, но и не совсем дурочка. Меня все допрашивали, и вы, и ваши инспекторы, и журналисты, не говоря уж о торговцах и соседях по кварталу. Сопляк лет семнадцати, вообразивший себя частным сыщиком, и тот остановил на улице и прочитал вопросы, записанные на листочке. А теперь вы мне ответьте, только честно: вы действительно верите, что Франц виновен?

— Виновен в чем?

— Вы отлично знаете, в чем. В том, что убил человека и сжег его тело в калорифере.

Мегрэ колебался. Можно было бы ограничиться какой-нибудь отговоркой, но он решил быть откровенным.

— Я ничего не знаю.

— В таком случае почему же его держат в тюрьме?

— Во-первых, это не от меня зависит, а от судебного следователя. И потом, нельзя не принимать во внимание тот факт, что все вещественные доказательства против него.

— Зубы?! — с иронией парировала она.

— И кроме того, пятна крови на синем костюме. Не забывайте и о пропавшем чемодане.

— Которого я никогда не видела?

— Неважно, другие его видели, по крайней мере, мой инспектор. Да еще по странному совпадению именно в это время вас вызывают в провинцию ложной телеграммой. Но, между нами, мне было бы выгоднее видеть вашего мужа на свободе. Хотя, если бы это от меня зависело, я бы еще подумал — из-за опасения за его жизнь. Вы же помните, что произошло вчера?

— Да, я как раз об этом подумала.

— Виновен или нет, но, похоже, есть люди, которым он мешает.

— Почему вы принесли фотографию его брата?

— Не знаю, что вы подумали, но это один из самых опасных злодеев.

— Он убивал?

— Вряд ли. Такие, как он, убивают редко. Но он разыскивается полицией трех или четырех стран и вот уже пятнадцать лет живет кражами и мошенничеством. Это вас удивляет?

— Нет.

— Вы уже думали об этом?

— Когда Франц называл своего брата беднягой, мне казалось, что он употребляет это слово в несколько ином смысле. Вы думаете, что Альфред был способен выкрасть ребенка?

— Я еще раз повторю, что ничего не знаю. Вы что-нибудь слышали о графине Панетти?

— Кто это?

— Очень богатая итальянка, жившая в «Кларидже».

— Что, ее тоже убили?

— Возможно. Но не исключено — она просто отправилась провести сезон карнавала в Каннах или Ницце. К вечеру я узнаю. Мне хотелось бы еще раз взглянуть на конторские книги вашего мужа.

— Пойдемте. У меня еще много вопросов. Пока вас не было, они вертелись у меня в голове, а сейчас никак не могу их сформулировать. Надо было записать, как тот молодой человек, играющий в сыщика.

На лестнице она пропустила комиссара вперед. Подойдя к стеллажу, подала ему черную объемистую книгу, которую полиция изучала уже раз пять или шесть.

В самом конце гроссбуха имелся список фамилий старых и новых клиентов, расположенных по алфавиту. Панетти там не значилась, Кринкер тоже.

Почерк у Стювеля был мелкий, угловатый, буквы налезали друг на друга. Написание «р» и «т» было вычурным.

— Вы никогда не слышали фамилию Кринкер?

— По-моему, нет. Видите ли, целыми днями мы находимся вместе, но я не могу себе позволить спрашивать его о чем-либо. Вы, похоже, забываете, господин комиссар, где он меня подобрал. Я все время помню. И вот, благодаря нашему разговору, мне пришло в голову, что он сделал это, возможно, в память о матери.

Явно не слушая ее, Мегрэ большими шагами направился к двери, резким движением открыл ее и схватил Альфонси за воротник пальто верблюжьей шерсти.

— Ну-ка, иди сюда! Ты опять принялся за старое? Решил продолжать слежку за мной?

Тот попытался вывернуться, но рука комиссара крепко держала и трясла его, словно манекен.

— Не скажешь ли мне, что ты тут делаешь?

— Я жду, пока вы уйдете.

— Чтобы снова дурачить эту женщину?

— Это мой долг. До тех пор, пока она согласна со мной встречаться…

— Что ты тут вынюхиваешь?

— Спросите об этом у месье Лиотарда.

— Лиотард Лиотардом, но я тебя предупреждаю, если еще раз увижу, что ты за мной шпионишь, я тебя привлеку, и ты знаешь за что. Понял?

Это была не просто угроза. Мегрэ знал, что женщина, с которой живет Альфонси, большую часть ночи проводит в кабаре Монмартра и не особенно колеблется, когда надо проводить заезжего иностранца в отель.

Он был удовлетворен, видя, как бывший инспектор улепетывает под дождем в сторону площади Вогез. Потом он обернулся к Фернанде.

— Что за вопросы он вам задает?

— Все время одни и те же: о чем вы меня спрашивали, что я вам отвечала, чем вы интересовались, какие предметы обследовали.

— Отныне он оставит вас в покое.

— Вы думаете, месье Лиотард вредит моему мужу?

— Во всяком случае, до сегодняшнего дня он только этим и занимался.

Перед уходом ему пришлось спуститься вниз, забрать фотографию Мосса, забытую на кухонном столе. Вместо того чтобы отправиться на набережную Орфевр, он пересек улицу и вошел в лавочку сапожника.

Тот (и это в девять часов утра!) уже пропустил несколько стаканчиков. В воздухе стоял запах белого вина.

— Итак, господин комиссар, дела идут?

Обе мастерские были расположены одна напротив другой. Сапожник и переплетчик, отрывая глаза от своей работы, не могли не видеть друг друга, разделенные неширокой улицей.

— Вы помните каких-нибудь клиентов переплетчика?

— Некоторых да.

— А вот этого?

Он сунул ему под нос фотографию. Из окна напротив Фернанда с беспокойством смотрела на них.

— Я называю его клоуном.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, потому, что у него голова, как у клоуна.

Вдруг он поскреб затылок и, казалось, вспомнил что-то веселое.

— Слушайте, оплатите стаканчик, и я не останусь в долгу. Как удачно, что вы показали мне эту фотографию! Я сказал о клоуне, и это вдруг навело меня на мысль о чемодане. Почему? Ну да! Потому что клоуны у нас имеют обыкновение выходить на арену с чемоданом. Ну так что, выпьем?

— После.

— Зря. Я всегда говорил, что Франц — золото. Ну вот, а этот ваш тип — определенно человек при чемодане.

— Какой человек при чемодане?

Сапожник бросил на комиссара лукавый взгляд.

— Иль я не читаю газет? Так вот, о чем они писали первое время? Не меня ли опрашивали о том, видел ли я, как Франц, или его жена, или кто-нибудь еще выходил с чемоданом?

— И вы видели человека с фотографии, как он выходил с чемоданом?

— Не тот день. Я видел его в разное время.

— Он часто приходил?

— Да, часто.

— Раз в неделю, например? Или раз в две недели?

— Возможно. Не хочу ничего выдумывать, потому что не знаю, что устроят мне адвокаты, если дело дойдет до суда. Он приходил часто, вот что я вам скажу.

— Утром? После полудня?

— Отвечаю: после полудня. И знаете почему? Потому что я всегда его видел при свете ламп, значит, это было после полудня. Он все время приходил с маленьким чемоданом.

— Коричневым?

— Возможно. Разве большинство чемоданов не коричневые? Он усаживался в углу мастерской, ждал, пока работа будет сделана, и уходил с чемоданом.

— И долго длился визит?

— Не знаю. Но наверняка больше часа. Иногда у меня складывалось впечатление, что он сидел там чуть ли не до вечера.

— Он приходил в какой-то определенный день?

— Я больше ничего не знаю.

— Вспоминайте, вспоминайте. Видели ли вы этого человека в мастерской в присутствии мадам Стювель?

— Была ли Фернанда в это время дома? Постойте. Что-то я не очень помню. Во всяком случае, однажды они уходили вместе, и Франц закрыл лавку.

— Давно это было?

— Тут без стаканчика и не сообразишь.

Скрепя сердце, Мегрэ отправился с ним в «Гран-Тюренн», где сапожник проявил изрядную прыть:

— Два стакана выдержанного. Это в честь комиссара!

Он выпил их залпом, один за другим, прежде чем возобновить свой рассказ о клоуне…

Затем комиссар вошел в помещение консьержки, которая в тот момент занималась чисткой картофеля.

— Ага! Вот и вы появились в квартале! — язвительно бросила она, явно обиженная тем, что ее долго обходили стороной.

— Вы знаете этого человека?

Она поднялась, чтобы взять очки.

— Если вам нужно его имя, то я его не знаю, но самого видела. Разве сапожник вам все уже не рассказал?

Чувствовалось, что у нее ревность к тем, кого допрашивали раньше ее.

— Вы часто его видели?

— Я его видела, это все, что могу сказать.

— Это был клиент переплетчики?

— Надо полагать, он ходил именно в его мастерскую.

— А других причин для его появления здесь не было?

— Думаю, он приходил к ним обедать, но я не вмешиваюсь в дела жильцов!

Писчебумажный магазин, картонажная, торговка зонтиками — каждый раз одно и то же. Тот же вопрос, тот же жест, фотография, которую пристально рассматривали. Одни колебались с ответом, другие точно видели, однако не помнили, когда и при каких обстоятельствах.

Уже собравшись покинуть квартал, Мегрэ решил еще раз заглянуть в «Вогезский табак».

— Вы когда-нибудь видели его?

Торговец вином ответил, не колеблясь:

— Человек с чемоданом.

— Поясните.

— Я не знаю, чем он торгует, но по всему видно, что коммивояжер. Частенько приходил сюда, и всегда после завтрака. Заказывал охлажденное виши и все говорил, что у него язва желудка.

— Подолгу он тут сидел?

— Когда четверть часа, когда дольше. И всегда занимал вон то место у окна.

Оттуда хорошо был виден угол Тюренн!

— Должно быть, он дожидался встречи с клиентом. Как-то раз, не так давно, он сидел здесь почти час и в конце концов попросил телефон.

— Не знаете, кому он звонил?

— Нет. Переговорив, он сразу же ушел.

— В каком направлении?

— Я не обратил внимания.

Вошел репортер, и хозяин кафе, понизив голос, спросил у Мегрэ:

— Об этом можно рассказать?

Тот пожал плечами. Теперь, после разговора с сапожником, бессмысленно было что-то скрывать:

— Как хотите.

…Когда он вошел в кабинет, Люка разрывался между двумя телефонами, и Мегрэ пришлось изрядно подождать.

— Я все гоняюсь за этой графиней, — вздохнул бригадир, вытирая пот. — По сведениям компании спальных вагонов, которая отлично ее знает, вот уже несколько месяцев она не появлялась на их линиях. Я обзвонил большинство больших отелей в Каннах, Ницце, Антибе и Вильфранши. Ничего. В казино она тоже не появлялась. Лапуант знает английский и собирается звонить в Скотланд Ярд, а кто занимается Италией, даже не знаю.

Перед тем как отправиться к судье Доссену, Мегрэ поднялся к Моэрсу поздороваться и вернуть ставшие ненужными фотографии.

— Безрезультатно? — уныло спросил Моэрс.

— Одна из трех в точку, а это не так уж мало. Остается установить двух других.

К полудню никаких следов графини Панетти обнаружено еще не было, и два итальянских журналиста нетерпеливо толкались у дверей кабинета Мегрэ.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Мегрэ в воскресенье

Мадам Мегрэ была несколько удивлена, когда в субботу около трех часов позвонил муж и поинтересовался, готовится ли обед.

— Нет еще. Но почему?.. Что ты говоришь? Конечно, хочу, с удовольствием. Если ты уверен, что будешь свободен. Точно уверен? Ну, конечно. Уже одеваюсь. Буду. Ясно, под часами. Нет, кислой капусты не надо, я охотно бы съела овощи по-лотарингски. Что? Ты не шутишь? Мегрэ, ты серьезно? Где я хочу? Это слишком фантастично, чтобы быть правдой. А я-то думала, ты звонишь сказать, что не придешь ни обедать, ни спать. И вдруг! Я уже собираюсь!

В эту субботу в квартире на бульваре Ришар-Ленуар царили не кухонные запахи, а ароматы ванны, одеколона и чуть сладковатых духов, приберегаемых мадам Мегрэ к особым дням.

На место встречи Мегрэ явился почти вовремя. Несколько раз они уже обедали в этом эльзасском ресторане на улице д'Энисьен, и теперь, как все обычные люди, он с удовольствием отведал там квашеной капусты.

И вот к тем невероятным вещам, что он наговорил мадам Мегрэ по телефону, добавилась еще одна выдумка: сводить ее в кинотеатр, какой только она пожелает.

Они отправились в «Парамаунт», на Итальянском бульваре, где комиссар безропотно отстоял очередь за билетами длиной в целую выкуренную трубку.

Они послушали электронный орган, блестяще игравший оркестр, пока занавес с изображением заката солнца не поднялся. И лишь только пошли кадры, мадам Мегрэ все поняла. Показывали фрагменты из будущего фильма, потом рекламные ролики по кулинарии и покупке мебели в кредит. И вот…

«Префектура полиции сообщает…» Она впервые увидела эти слова на экране. Сразу же после них пошло изображение в фас и профиль Альфреда Мосса, единственного, кого опознали.

«Всех, кто видел этого человека в последние два месяца, просят срочно позвонить по телефону…»

— И ради этого… — только и смогла она сказать, когда, решив подышать свежим воздухом, они пешком возвращались домой.

— Не только. Это не моя идея. Она давно пришла в голову префекту, просто не было подходящего случая, чтобы ее реализовать. Моэрс как-то заметил, что снимки, напечатанные в газетах, всегда более или менее искажаются из-за растра клише, плохой краски. В кино, наоборот, подчеркиваются мельчайшие особенности и впечатление несравненное.

— Значит, из-за этого либо чего другого я удостоилась сегодняшней чести? Сколько же времени мы вот так не выбирались?

— Недели три? — простодушно ответил он вопросом на вопрос.

— Ровно два с половиной месяца!

Но их перебранка носила шутливый характер.

А утром солнце встало по-весеннему ослепительное, и Мегрэ, бреясь, напевал. Он проделал весь путь до Набережной пешком. Улицы были почти безлюдны. Он с удовольствием прошел длинными коридорами уголовной полиции мимо распахнутых дверей пустынных кабинетов.

Люка только что приехал. Торранс, как и Жанвье, был уже на месте. Не замедлил явиться и маленький Лапуант. Но поскольку это было воскресенье, прежнего напряжения не чувствовалось. По той же причине двери кабинетов были открыты настежь и время от времени в них вместо музыки раздавался колокольный звон из ближайшей церкви.

Единственным, кто добыл новые сведения, был Лапуант.

— Кстати, где живет этот молодой журналист, который увивается за твоей сестрой?

— С этим покончено. А зовут его Антуан Бизард.

— Они поссорились?

— Не знаю, может, он испугался меня?

— Мне нужен его адрес.

— Он мне неизвестен. Я знаю, где он чаще всего столуется, и сомневаюсь, что моя сестра знает больше. Но выясню.

И вот, явившись, он протянул Мегрэ листок бумаги. Это был адрес: улица Прованс, те же меблированные комнаты, где жил и Филипп Лиотард.

— Отлично, малыш. Спасибо, — просто сказал комиссар, воздерживаясь от каких-либо комментариев.

Будь потеплее, он снял бы пиджак, закатал рукава рубашки, как обычно делают люди, занимающиеся всякими мелкими хозяйскими делами по воскресеньям, а именно о таких пустяках он и мечтал. Все трубки на столе выстроились по ранжиру. Он вытащил из кармана толстую черную, испещренную пометками записную книжку, которой, однако, почти никогда на пользовался.

Два или три раза он рвал и бросал в корзину большие листы бумаги, на которых что-то чертил. Снова графил. Потом что-то изменял.

В конце концов его работа приобрела завершенный вид.

Четверг, 15 февраля. — Графиня Панетти в сопровождении горничной Глории Лотти выехала из «Клариджа» на «крайслере» шоколадного цвета, принадлежащем ее зятю Кринкеру.

Дата подтверждается дневным портье. Что касается автомашины, то на этот счет имелись показания одного из шоферов отеля, который и указал время отъезда: семь часов вечера. Он же добавил, что старая дама казалась озабоченной, а зять торопил ее, словно они опаздывали на поезд или на важную встречу.

По-прежнему никаких следов графини. Он даже сходил в кабинет Люка, который продолжал получать отовсюду рапорты, чтобы еще раз убедиться в этом.

Накануне итальянские журналисты, не получив чего-либо стоящего в уголовной полиции, в свою очередь поделились известными им данными о графине Панетти. Свадьба ее единственной дочери Беллы наделала много шума в Италии, так как вопреки воле матери она сбежала, чтобы выйти замуж в Монте-Карло.

С тех пор прошло пять лет, и все это время они не виделись.

— Если Кринкер в Париже, — говорили итальянские журналисты, — то, по всей видимости, он в очередной раз пытается вымолить прощение.

Пятница, 16 февраля. — Глория Лотти, носящая белую шляпку своей хозяйки, отправляется в Конкарно, откуда посылает телеграмму Фернанде Стювель и в ту же ночь, никем не узнанная, возвращается назад.

Забавляясь, Мегрэ нарисовал на полях женскую шляпку с вуалью.

Суббота, 17 февраля. — В полдень Фернанда покидает улицу Тюренн и отправляется в Конкарно. На вокзал муж ее не провожает. Около четырех в мастерскую Стювеля приходит клиент с заказом. Ничего необычного он не заметил. Будучи опрошенным по поводу чемодана, не помнит, видел ли его.

В восемь часов с минутами трое лиц, один из них Альфред Мосс и, возможно, тот, кто на улице Лепик прописался под фамилией Левин, приезжают на такси с вокзала Сен-Лазар и высаживаются на пересечении улиц Тюренн и Франк-Буржуа.

Около девяти консьержка слышит стук в дверь Стювеля. По ее мнению, все трое вошли.

Красным карандашом на полях он написал: «Третий — Кринкер?»

Воскресенье, 18 февраля. — Не разжигавшийся в последнее время калорифер горит всю ночь, и Франц Стювель вынужден по крайней мере пять раз выходить во двор и выносить пепел ведрами.

Мадемуазель Бегин, жилица с пятого этажа, испытывала неудобства от дыма с дурным запахом.

Понедельник, 19 февраля. — Калорифер все еще горит. Весь день переплетчик в квартире один.

Вторник, 20 февраля. — В уголовную полицию поступает анонимное письмо, в котором сообщается о человеке, сожженном в калорифере переплетчика. Фернанда возвращается из Конкарно.

Среда, 21 февраля. — Лапуант наносит визит на улицу Тюренн. Он замечает чемодан с ручкой, подвязанной веревкой, под столом в мастерской. Он уходит оттуда около полудня. Завтракает со своей сестрой и рассказывает ей о деле. Этой информацией мадемуазель Лапуант делится со своим ухажером, Антуаном Бизардом, который, кстати, живет в том же доме, что и адвокат не у дел Лиотард.

После полудня, до пяти часов, адвокат появляется на улице Тюренн под предлогом заказать экслибрис.

Когда в пять часов Люка делает обыск, чемодан уже исчезает.

Допрос Стювеля в уголовной полиции. К концу ночи он называет своим адвокатом месье Лиотарда.

Мегрэ сделал маленький обход, взглянул на сообщения, принятые инспекторами по телефону. Посылать за пивом было еще не время, и он удовлетворился новой трубкой.

Четверг, 22 февраля.

Пятница, 23 февраля.

Суббота…

Колонка дат росла, но ничего конкретного против них комиссар вписать не мог. Разве что — указать на топтавшееся на месте расследование, неистовствовавшие газеты, злобного, как шавка, Лиотарда, нападавшего на полицию вообще и на него, Мегрэ, в частности.

Правая графа так и пустовала до:

Воскресенье, 10 марта. — Некий Левин снимает комнату в отеле «Босежур» и поселяется там с ребенком примерно двух лет.

Исполняющая роль няньки Глория Лотти занимается ребенком и каждое утро, пока Левин отсыпается, водит его гулять на Анверс-сквер.

В отеле она не ночует и поэтому покидает его поздно ночью по возвращении Левина.

Понедельник, 11 марта. — То же самое.

Вторник, 12 марта. — Как обычно, в девять тридцать, Глория с ребенком выходит из отеля «Босежур». Десять пятнадцать: в отеле объявляется Мосс и справляется о Левине. Тот сразу же пакует свой багаж и сносит его вниз, пока Мосс остается один в номере.

Без пяти одиннадцать. Глория замечает Левина и бросает ребенка, оставив его на попечение мадам Мегрэ. В несколько минут двенадцатого она со своим компаньоном входит в «Босежур». Они присоединяются к Моссу и втроем о чем-то спорят более часа. Мосс уходит первым. В двенадцать сорок пять Глория и Левин покидают гостиницу и Глория в одиночестве садится в такси.

Она направляется к скверу и забирает ребенка.

Затем едет к Воротам Ноелли, потом дает адрес вокзала Сен-Лазар, внезапно останавливает машину на площади Сент-Огюстен, где пересаживается в другое такси.

Она выходит недалеко от Монмартра и Больших Бульваров. Ребенок по-прежнему с ней.

Страница приобрела живописный вид, поскольку Мегрэ украсил ее набросками, походившими на детские рисунки.

На следующем листе он проставил даты, когда следы действующих лиц потерялись.

Графиня Панетти — 16 февраля.

Последним ее видел шофер «Клариджа», когда она садилась в шоколадный «крайслер» своего зятя.

Кринкер —?

Мегрэ колебался, написать ли против него «воскресенье, 17 февраля». Ведь никаких доказательств, что именно он был в числе тех троих, кто выходил из такси на улице Тюренн.

А если так, то тогда его след теряется в один день со старой дамой.

Альфред Мосс — вторник, 12 марта.

Он первым около полудня покинул гостиницу «Босежур».

Левин — вторник, 12 марта.

Через полчаса после Мосса, как только усадил Глорию в такси.

Глория и ребенок — дата та же.

Спустя два часа их видели в толпе на перекрестке в районе Монмартра.

А теперь было воскресенье, 17 марта. С 12 числа не поступило ничего достойного упоминания. Только розыск и все. Хотя была еще одна дата, которую он и добавил в колонку:

Пятница, 15 марта. — В метро кто-то пытается (?) подложить яд в еду, предназначавшуюся для Франца Стювеля.

Но это оставалось под сомнением. Никаких следов яда эксперты не обнаружили. Учитывая нервное возбуждение, в котором находилась в последнее время фернанда, она вполне могла неправильно истолковать неловкое движение пассажира.

Во всяком случае это был не Мосс, уж его-то она узнала бы.

Левин?

А что, если вместо яда, он пытался подбросить в кастрюлю записку?

Луч солнца остановился на его лице. Прищурившись, Мегрэ сделал еще несколько рисунков, потом подошел к окну и стал разглядывать тянувшийся по Сене караван барж, толпы раэнаряженных людей на мосту Сен-Мишель.

Мадам Мегрэ, должно быть, прилегла, как обычно она делала по воскресеньям, но теперь заснуть ей вряд ли удастся.

— Жанвье! Не заказать ли нам пива?

Жанвье позвонил в «Брассери Дофин», и хозяин привычно спросил:

— И бутербродов?

Приглушенно зазвонил телефон, и Мегрэ понял, что дотошный судья Доссен тоже сидит в кабинете и, как комиссар, на свежую голову пытается разложить все по полочкам.

— По-прежнему никаких сведений об автомашине?

Было забавно думать, как в это прекрасное, пахнущее весной воскресенье бравые сельские жандармы, покинув мессы и маленькие кафе, охотятся за «крайслером» шоколадного цвета.

— Можно полюбопытствовать, шеф? — спросил Люка, между телефонными звонками ненадолго заглянувший к Мегрэ.

Он внимательно изучил работу комиссара и покачал головой.

— Почему вы ничего не сказали мне? Я тоже нарисовал таблицу, только более полную.

— Но без этих славных рисунков! — усмехнулся Мегрэ. — О чем можно больше узнать по телефону? О машине? О Моссе?

— Кстати, о машине. Огромное количество шоколадного цвета. К сожалению, когда начинаешь уточнять, многие оказываются не шоколадными, а каштановыми, и вообще — «ситроенами» или «пежо». Проверяется все подряд. Уже звонят из пригородов и вот-вот начнут трезвонить за сотню лье от Парижа.

К этому часу, благодаря радио, в дело включилась вся Франция. Оставалось только ждать, и это было не так уж неприятно. Рассыльный из пивной принес огромный поднос, уставленный кружками, с грудой бутербродов, и у него явно был шанс повторить свой поход.

Открыв окно навстречу солнечному теплу, все принялись было пить и есть, но тут появился щурящийся, словно попавший из темноты на свет, Моэрс.

В отделе его знали плохо, так как теоретически ему тут нечего было делать. И все-таки он спустился с верхотуры, где был вынужден в одиночестве находиться в своих лабораториях.

— Прошу прощения, что помешал.

— Кружечку пива? Тут еще осталось.

— Нет, спасибо. Вчера перед сном мне пришла в голову идея. Поскольку все думали, что синий костюм безоговорочно принадлежит Стювелю, то и изучали лишь пятна крови. А так как костюм все еще у меня наверху, я сегодня с утра исследовал его на пыль.

Это была такая деталька, о которой в данном случае действительно никто и не подумал. Моэрс изучал каждый отворот одежды, долго выбивал его, чтобы вытрясти малейшую пыль в пакет из плотной бумаги.

— Нашел что-нибудь?

— Древесные опилки, очень мелкие, но в значительном количестве. Я бы даже сказал, древесная пыль.

— Как на пилораме?

— Нет. Такая пыль образуется при более тонкой работе.

— Столярной, например?

— Возможно. Я не очень уверен в этом. На мой взгляд, они еще тоньше, и я завтра посоветуюсь с заведующим лабораторией, прежде чем делать окончательный вывод.

Не дослушав до конца, Жанвье схватил адресную книгу и принялся изучать все адреса на улице Тюренн.

Там было множество самых разнообразных ремесленников, подчас даже весьма необычных, но, как назло, почти все они имели дело с металлами или картонажем.

— Я просто мимоходом зашел сказать вам об этом. Даже не знаю, может ли это пригодиться.

Мегрэ тоже не знал. В подобных расследованиях никогда нельзя предвидеть, что может понадобиться. Во всяком случае это подкрепляло утверждение Франца Стювеля, что у него нет синего костюма.

Однако почему в таком случае у него синее пальто, так плохо сочетающееся с коричневой парой?

Телефон!

— Откуда?

— Ланьи.

Однажды Мегрэ там бывал. Это маленький городок на Марне, со множеством рыбаков на берегу и лодок на реке. Дело, по которому его туда занесло, уже не помнил, но это было летом и он пил там белое вино, и воспоминание это сохранилось.

Люка, записывая сообщение, сделал комиссару знак, что это серьезно.

— Похоже, мы приближаемся к цели, — выдохнул он, положив трубку. — Звонили из жандармерии Ланьи. Месяц назад их там переполошила история с машиной, упавшей в Марну.

— Вот уже месяц, как она упала в Марну?

— Насколько я понял, это так. Бригадир, с кем я сейчас разговаривал, объясняя, нагородил такого, что я окончательно запутался. К тому же, он все время называл имена, которые мне ничего не говорят. То ли речь идет об Иисусе Христе, то ли о Пастере. Без конца поминал мать Хебар или Хобар, которая постоянно навеселе, но, по его словам, выдумывать не станет. Короче, примерно месяц назад…

— Он назвал тебе точную дату?

— 15 февраля.

Довольный проделанной ранее работой, Мегрэ справился в своей таблице.

15 февраля. — Графиня Панетти и Глория выехали из «Клариджа» в семь часов вечера на машине Кринкера.

— Так я и думал. Вот увидите, все это окажется весьма серьезным. Та старуха живет одиноко в доме прямо у воды и сдает напрокат рыбацкие лодки. Пятнадцатого вечером, как и обычно, отправилась в кабачок. Она заявляет, что, возвращаясь к себе, слышала громкий всплеск в темноте. Она уверена, что его могла произвести только упавшая в Марну машина.

Был как раз паводок. Узкий съезд с главной дороги оканчивается у воды, и от покрывшей его грязи он очень скользок.

— Старуха сразу же сообщила об этом в жандармерию?

— Лишь на следующий день она проговорилась в кафе. Потом пошли разговоры. Наконец слухи дошли до одного из жандармов. Тот допросил ее.

Жандарм отправился было на место происшествия, но река разлилась, к тому же течение такое сильное, что переправа была нарушена на две недели. Уровень воды только-только опустился до нормы. Кроме того, я думаю, до этого они не принимали дела всерьез. Но вечером, как только получили наше сообщение о розысках автомобиля шоколадного цвета, им позвонил человек, живущий как раз около места пересечения шоссе и съезда с него. Он заявляет, что видел в прошлом месяце, как в темноте машина такого цвета разворачивалась около его дома. Он торгует горючим, всегда готов услужить клиенту, в доме почти не сидит, вот и в тот час он был на улице.

— Во сколько?

— Около десяти вечера.

Чтобы добраться с Елисейских Полей до Ланьи, не нужно и двух часов, но Кринкер, очевидно, сделал крюк.

— Дальше.

— Жандармерия запросила кран из фирмы «Мосты и Шоссе».

— Вчера?

— Вчера во второй половине дня. Собралось много народу. Уже вечером за что-то зацепились, но темнота помешала продолжить работы.

— Машину вытащили?

— Утром. Это «крайслер» шоколадного цвета, номерные знаки принадлежат Приморским Альпам. Но это еще не все. Внутри труп.

— Мужчины?

— Женщины. Она ужасно разложилась. Одежда изорвана течением. Волосы длинные и седые.

— Графиня?

— Не знаю. По всей видимости, к такому выводу они и придут. Тело все еще на берегу, укрыто брезентом. Спрашивают, что им делать. Я сказал — перезвоню.

Моэрс ушел. Комиссар слишком его ценил, но где сейчас его сыщешь?

— Ты хочешь позвонить доктору Полю?

Тот сам подошел к телефону.

— Вы не очень заняты? Какие у вас планы на сегодняшний день? А не очень обеспокоит, если я подъеду и мы вместе съездим в Ланьи? Со всеми вашими принадлежностями, конечно. Нет. Ничего хорошего там нет. Старая женщина, которая почти месяц провела в Марне.

Мегрэ посмотрел вокруг и заметил, как Лапуант, покраснев, отвернулся. Молодой человек явно горел желанием сопровождать патрона.

— У тебя нет сегодня никакого свидания?

— О, нет, господин комиссар!

— Водить умеешь?

— Вот уже два года как у меня есть права.

— Пойди найди синий «пежо» и жди меня в нем. Да проверь, есть ли бензин?

А разочарованному Жанвье сказал:

— Возьмешь другую машину и поедешь тем же путем, но помедленнее, опрашивая по дороге владельцев гаражей, торговцев вином, всех, кого считаешь нужным. Возможно, кто-нибудь еще заметил машину шоколадного цвета. Встретимся в Ланьи.

Он допил оставшееся пиво, а несколько минут спустя комиссар и доктор Поль со своей весело топорщившейся во все стороны бородкой уже располагались в машине, ведомой гордым Лапуантом.

— Ехать самым коротким путем?

— Желательно, молодой человек.

Это был один из первых погожих дней, и дорогу запрудили автомобили, набитые семьями парижан с корзинами для пикников.

Доктор Поль рассказывал случаи, связанные с аутопсией, и в его устах они приобретали забавный характер — прямо как анекдоты про евреев или сумасшедших.

В Ланьи им пришлось сперва навести справки, а выехав из городка, долго кружить, прежде чем добрались до излучины реки, где вокруг крана собралось по меньшей мере человек сто. У жандармов был такой вид, словно они весь день мерзли на ветру. И только лейтенант, казалось, почувствовал облегчение, заметив комиссара.

Шоколадного цвета машина, облепленная илом и водорослями, стояла, накренившись, на склоне; из нее еще сочилась вода. Кузов был деформирован, одно из стекол разбито, от обеих фар остались лишь отражатели, однако, как ни странно, одна дверца слушалась, и именно через нее вытащили труп.

Укрытый брезентом, он представлял собой небольшую бесформенную массу, к которой зеваки не смели приблизиться без замирания сердца.

— Приступайте к работе, доктор.

— Прямо здесь?

Что ж, доктор Поль охотно принялся бы за дело. Постоянно с сигаретой в зубах, он порой делал вскрытия в самых невероятных местах, в перерывах стаскивая резиновые перчатки, чтобы перекусить.

— Лейтенант, вы можете перевезти тело в жандармерию?

— Мои люди возьмутся за это. Посторонние, расступитесь! И дети! Кто разрешил детям приближаться сюда?

Мегрэ осматривал машину, когда какая-то старуха потянула его за рукав и гордо сказала:

— Это я ее нашла.

— Вы вдова Хебарт?

— Хюбарт, месье. Мой дом вон за теми ясенями.

— Расскажите мне все, что вы видели.

— Точнее говоря, я ничего не видела, но слышала. Я шла дорогой, которой суда перетаскивают волоком. Вот этой самой, где мы стоим.

— Вы много выпили?

— Всего лишь два или три маленьких стаканчика.

— Где вы находились?

— Метрах в пятидесяти отсюда, ближе к моему дому. Я слышала, как со стороны шоссе приближалась машина. Я еще себе сказала: опять эти браконьеры. Для влюбленных было слишком холодно, ведь ходили еще в пальто, к тому же шел дождь. Все, что я увидела, повернувшись, это был свет фар!

Понимаете, я даже и представить себе не могла, чем все закончится. Я продолжала идти, и мне показалось, что машина остановилась.

— Это потому, что вы больше не слышали шума мотора?

— Да.

— Вы повернулись спиной к дороге?

— Да. Потом я снова услышала, как он заработал, и подумала, что машина разворачивается. Сразу после этого раздался громкий всплеск, и, когда я оглянулась, ее уже не было.

— Криков не слышали?

— Нет.

— Вы не возвратились на то место?

— А нужно было? Что бы я смогла сделать в одиночку? Это меня так взволновало! Я подумала, что бедняги утонули, и поторопилась к себе, чтоб хлебнуть хороший глоток и прийти в себя.

— Вы не останавливались у кромки воды?

— Нет, месье.

— После всплеска вы ничего больше не слышали?

— Сначала вроде бы различила шаги, но потом решила, что это кролик, которого испугал шум.

— Это все?

— А вам мало? Если бы меня послушали, вместо того чтоб считать старой дурой, даму давно бы вытащили из воды. Вы ее видели?

Не без отвращения Мегрэ представил, как одна старуха рассматривает другую, только разложившуюся.

Отдавала ли себе отчет вдова Хюбарт в том, что лишь чудом сама не оказалась на том свете, ведь полюбопытствуй, поверни назад, она вероятнее всего последовала бы за той, другой старухой, в Марну?

— Журналисты не собираются приехать?

Именно их ждала она, чтобы непременно увидеть свой портрет в газете.

Лапуант, весь заляпанный грязью, вылез из «крайслера», который обследовал.

— Ничего не нашел, — сказал он. — Инструменты все на месте, в багажнике, вместе с запасным колесом. Никаких вещей, кроме дамской сумочки. Да еще застрявшая под сиденьем женская туфля, а в ящике на передней панели эта пара перчаток и электрический фонарик.

Насколько можно было судить, перчатки из кожи американской дикой свиньи принадлежали мужчине.

— Съезди-ка на вокзал. Кто-то ведь должен был уезжать отсюда в тот вечер. По крайней мере, такси-то хоть в этом городе есть? Встретимся в жандармерии.

Мегрэ предпочел остаться во дворе и, покуривая трубку, ждал, пока расположившийся в гараже доктор Поль закончит свою работу.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Семья игрушечника

— Вы разочарованы, господин Мегрэ?

Молодой Лапуант очень хотел бы сказать ему «патрон», как Люка, Торранс и большинство из их команды, но все чаще чувствовал себя новичком; ему казалось, что это своего рода привилегия и ее еще надо заслужить, точно так же, как и нашивки.

Они доставили доктора Поля к себе и вернулись на набережную Орфевр, в Париж, который показался им еще блистательнее после часов шлепанья по грязи в темноте Ланьи. С моста Сен-Мишель Мегрэ мог видеть освещенные окна своего кабинета.

— Я не разочарован. Я и не ждал, что вокзальные вспомнят пассажиров, которые месяц назад компостировали билеты.

— Я все пытался догадаться: о чем вы думали?

Он ответил совсем просто:

— О чемодане.

— Клянусь вам, он был в мастерской, когда я первый раз туда пришел.

— Я в этом не сомневаюсь.

— И совсем не тот, что нашел Люка во второй половине дня в полуподвале.

— И в этом я тоже не сомневаюсь. Поставь машину во двор и поднимайся.

По оживлению, царившему среди его людей, чувствовалось, что появилось новенькое, а Люка, заслышав, что Мегрэ вошел, быстро распахнул дверь кабинета.

— Сведения о Моссе, патрон. Девушка и ее отец только ушли. Они хотели говорить с вами лично, но, прождав почти два часа, открылись мне. Дочь — симпатичная, лет шестнадцати-семнадцати, пухленькая, розовощекая, взгляд открытый. Ее отец — скульптор и, если я правильно понял, когда-то завоевывал премию в Риме. У него есть еще одна дочь, немного постарше, и жена. Они живут на бульваре Пастера, там же мастерят игрушки. Я, может быть, ошибаюсь, но, сдается, мадемуазель сопровождала отца, чтобы помешать тому нализаться по дороге. Он, чувствуется, большой любитель. Носит широкополую шляпу и галстук, повязанный бантом. Это у них под именем Пеетерса жил последние месяцы Мосс.

— Он все еще там?

— Если бы так, я давно бы послал туда инспекторов, а еще лучше — поехал сам. Он ушел 12 марта.

— Иначе говоря, в день, когда Левин, Глория и ребенок исчезли из виду.

— Он не предупредил, что уезжает. Как обычно, утром ушел, и с тех пор ни слуху ни духу. Я подумал, что вы предпочтете сами их допросить. Да! Вот еще что. Филипп Лиотард уже дважды звонил.

— Что ему надо?

— Поговорить с вами. Он просил, если вернетесь до одиннадцати часов вечера, позвонить ему в «Пивную у Негра».

Это заведение было известно Мегрэ. Оно располагалось на бульваре Бон-Нувель.

— Дайте мне «Пивную у Негра».

Ответила кассирша. Она послала за адвокатом.

— Это вы, комиссар? Догадываюсь, что вы перегружены работой. Вы его нашли?

— Кого?

— Мосса. После полудня я ходил в кино и все понял. Вам не кажется, что конфиденциальная беседа с глазу на глаз была бы для нас обоюдовыгодной и взаимополезной?

Это просто счастливое совпадение. Совсем недавно, сидя в машине, Мегрэ размышлял о чемодане. И вот, пока он разговаривал с Лиотардом, в кабинет вошел именно маленький Лапуант.

— Вы с друзьями? — спросил комиссар у Лиотарда.

— Это не важно. К вашему приезду я от них отделаюсь.

— Это ваша подружка?

— Да.

— Никого больше?

— Есть тут кое-кто, кого вы не очень-то любите, не знаю уж почему, но который очень переживает из-за этого.

Это Альфонси. Наверняка они вчетвером: двое мужчин и две их подружки.

— У вас есть терпение ждать меня, даже если я немного задержусь?

— Я буду ждать вас так долго, как вы захотите. Сегодня — воскресенье.

— Скажите Альфонси, что я хотел бы видеть его тоже.

— Он будет в восторге!

— Тогда до встречи.

Он плотно прикрыл обе двери кабинета и остановил на пороге Лапуанта, хотевшего из скромности ретироваться.

— Ну-ка, иди сюда. Садись. Ты пытаешься найти свой путь в полиции, не так ли?

— Я сам не знаю, что я пытаюсь делать.

— Ты совершил глупость, слишком разболтавшись с первых дней, и это повлекло такие последствия, о которых даже не подозреваешь.

— Я прошу прощения. Я был так уверен в своей сестре.

— Хочешь себя испытать в трудном деле? Постой! Не спеши с ответом. Речь идет не о блестящей акции, после которой твое имя появится в газетах. Напротив. Если ты преуспеешь, то кроме нас двоих об этом никто не узнает. Если ты потерпишь неудачу, я буду обязан отречься от тебя и заявлю, что ты усердствовал вопреки моим инструкциям.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, но не в этом дело. Если я сам приму участие в этой операции и провалюсь, то под сомнением окажется вся полиция. Но ты тут новичок и пока ничего из себя не представляешь.

Лапуант сгорал от нетерпения.

— Месье Лиотард и Альфонси в настоящее время находятся в «Пивной у Негра» и ждут меня.

— Вы собираетесь к ним присоединиться?

— Не сразу. Сначала я хочу наведаться на бульвар Пастера, и я уверен, что они не двинутся из пивной до моего прихода. Предположим, что я присоединюсь к ним через час или даже раньше. Сейчас девять часов. Ты знаешь дом на улице Бержер, где живет адвокат? Квартира на четвертом этаже, сразу налево. Поскольку там обитает немало особ женского пола, консьержка почти не следит за тем, кто с кем приходит и уходит.

— Вы хотите, чтобы…

— Да! Попытайся открыть дверь. Если даже останутся следы, особой беды не будет. Наоборот. Перетряхивать шкафы и бумаги бесполезно. От тебя требуется одно: убедиться, что чемодана там нет.

— А я об этом и не подумал.

— Так вот. Вполне возможно и даже вероятно, что его там нет, так как Лиотард — малый осторожный. Поэтому не теряй время. С улицы Бержер мчись на улицу Дуай, где Альфонси снимает 22-й номер в отеле «Массивцентраль».

— Понял.

— Поступишь точно так же. Чемодан, и ничего больше. Когда управишься, позвонишь мне туда.

— Я могу идти?

— Сначала ступай-ка в коридор. Я закрою дверь на ключ, а ты попробуй открыть. Спроси у Люка инструменты.

Лапуант справился неплохо, и через несколько минут он был внутри, весь светясь от радости.

Мегрэ прошел к инспекторам.

— Жанвье, ты свободен?

Телефоны продолжали звонить, но из-за позднего часа с меньшей интенсивностью.

— Я помогал Люка, но…

Они опустились вместе, и Жанвье сел за руль машины, принадлежавшей уголовной полиции. Четверть часа спустя оказались в самой тихой и малоосвещенной части бульвара Пастера. Своим спокойствием в этот прекрасный воскресный вечер тут все напоминало деревенскую околицу.

— Пойдем со мной.

Они спросили скульптора по имени Гроссо, и их направили на седьмой этаж. Здание было старое, но вполне пристойное и заселено, по всей видимости, мелкими служащими. Когда постучали в дверь, шум спора прекратился. Пухлощекая девушка открыла им и посторонилась.

— Это вы только что приходили в мой кабинет?

— Нет, моя сестра. Комиссар Мегрэ? Входите. Не обращайте внимания на беспорядок. Мы только что кончили обедать.

Она провела их в просторную мастерскую. Ее расписанный потолок был частично застеклен, и сквозь него виднелись звезды. На длинном, березового дерева, столе валялись остатки колбасы, стояла початая литровая бутылка вина. Другая девушка, как две капли похожая на ту, что впустила их, украдкой поправила прическу, а тем временем мужчина в велюровом пиджаке с преувеличенной торжественностью поднялся навстречу пришедшим.

— Рад приветствовать вас в моем скромном жилище, месье Мегрэ. Я надеюсь, вы окажете мне честь выпить с вами.

После того как старый скульптор покинул уголовную полицию, он явно нашел способ хлебнуть что-нибудь покрепче столового вина, так как говорил с трудом, и походка была неуверенной.

— Не обращайте внимания, — вмешалась одна одна из дочерей. — Это его обычное состояние.

Она говорила беззлобно, а брошенный на отца взгляд был ласковым, почти материнским.

Из самых темных углов огромной квартиры виднелись скульптуры, которые, судя по всему, стояли там с давних пор.

Повседневным же делом, составлявшим часть теперешней жизни семьи, были вырезанные из дерева игрушки, громоздившиеся повсюду и распространявшие по квартире приятный запах свежего дерева.

— Когда в мужчине перестает жить искусство, — изрек Гроссо, — умирает и стыд просить кусок хлеба у торговли.

Мадам Гроссо, казалось, уже легла, когда услышала звонок. Это была худая, грустная, с постоянно настороженным взглядом женщина, ничего, кроме неприятностей, уже не ожидавшая.

— Элен, подай стулья комиссару и этому господину.

— Мама, комиссар знает, что здесь может чувствовать себя как дома. Не так ли, месье Мегрэ?

— Ты ничего им не предложила?

— Не желаете ли вина? Из-за папа́ ничего другого нет.

Похоже, это она руководила семьей. По крайней мере, именно она задала нужное направление беседе.

— Вчера вечером мы ходили в кино тут в квартале, и там узнали того, кого вы разыскиваете. Только звали его не Мосс, а Пеетерс. Если б не папа, мы бы пришли к вам раньше, но он все колебался: как это можно выдать человека, который у нас гостил и не раз ел за нашим столом.

— Он долго здесь жил?

— Около года. Квартира занимает весь этаж. Мои родители живут здесь тридцать лет, мы с сестрой родились здесь. Кроме мастерской и кухни, тут еще три комнаты. В минувший год из-за кризиса доходы от игрушек упали, и мы решили пустить жильца. Дали объявление в газете. Вот так и познакомились с Пеетерсом.

— Он говорил, чем занимается?

— Он сказал, что представляет большое английское предприятие; у него есть клиентура и иногда это требует разъездов. Он, бывало, целыми днями сидел дома и, засучив рукава, помогал нам. Мы делаем игрушки по макетам отца. К прошедшему Рождеству получили большой заказ и работали день и ночь.

Гроссо так жалостливо покосился на полупустую бутылку, что Мегрэ обратился к нему:

— Право, налейте-ка мне полстакана, история того стоит.

Тот ответил ему благодарным взглядом, поскольку дочь постоянно следила, чтобы он не слишком увлекался:

— Почти всегда к концу дня квартирант уходил и, бывало, возвращался довольно поздно. Несколько раз он приносил чемодан с образцами.

— Он оставлял свой багаж здесь?

— Только большую дорожную сумку.

— А чемодан?

— Нет. Действительно, Ольга, с ним был чемодан, когда он уходил?

— Нет. Он, как последний раз отнес его, так больше и не приносил.

— Что это был за человек?

— Спокойный, очень приятный, может быть, немного грустный. Иногда часами сидел, закрывшись в своей комнате, и приходилось спрашивать, не заболел ли он. Порою разделял наш скромный завтрак и целый день помогал. Ему случалось пропадать на несколько дней, и он нас предупреждал, чтобы не беспокоились.

— Как вы к нему обращались?

— Месье Жан. Нас он звал по именам, за исключением мама́, конечно. Время от времени приносил нам шоколад, маленькие подарки.

— И никогда дорогих?

— Да мы бы их и не приняли.

— Он ничего не получал?

— К нему никто и никогда не приходил. Даже посыльный. Меня удивляло: как это человек, занимающийся коммерцией, не получает писем? Он объяснял, что в городе у него есть компаньон с конторой, куда и приходит вся корреспонденция.

— Он не казался вам странным?

В это время она оглянулась по сторонам и пробормотала:

— Тут, знаете ли…

Договорить не дал отец:

— Ваше здоровье, месье Мегрэ. За ваше расследование! Как вы можете заметить, я теперь ничто, не только в области искусства, но и в собственном доме. Я не протестую. Молчу. Они, конечно, любезны, но для человека, который…

— Не приставай к комиссару со своими разговорами, папа!

— Вот видите?

— Вы не знаете, когда в последний раз ваш жилец уходил с чемоданом?

Ответила старшая, Ольга:

— В последнюю субботу перед…

Она умолкла, заколебалась.

— Перед чем?

Младшая вновь взяла разговор в свои руки.

— Не красней, Ольга. Мы всегда подтрунивали над сестрой за ее мимолетное увлечение месье Жаном. Ни возрастом, ни красотой он…

— А ты?

— Опустим это. В субботу около шести часов он ушел с чемоданом, что очень нас удивило, так как до этого брал чемодан только по понедельникам.

— По понедельникам после обеда?

— Да. Мы ожидали, что он вернется: подумали, отправился куда-то на уикэнд, и посмеялись над Ольгой, которая надулась. В котором часу он вернулся, не знаем. Обычно мы ждали, чтобы открыть ему дверь. В воскресенье утром, думая, что его комната пуста, мы как раз говорили о нем, и вдруг выходит он с болезненным видом и просит отца сделать одолжение, раздобыть бутылку спиртного. Говорит, простудился. Часть дня провел в постели. Убиравшая его комнату Ольга обратила внимание, что чемодана нет. Но, по ее словам, она заметила и другое.

— И уверена в этом.

— Возможно. Ты ведь была к нему ближе, чем мы.

— Я уверена, что костюм как-то изменился. Тоже синий, но не его, и, когда он оделся, убедилась: широк ему в плечах.

— Он ничего об этом не говорил?

— Нет. Да и мы даже не намекнули. А поскольку он пожаловался, что у него грипп, неделю безвылазно пролежал в постели.

— Он читал газеты?

— Как и мы, утреннюю и вечернюю.

— Вы ничего не заметили особенного?

— Нет. Кроме того, что он стал закрываться в комнате, если кто-нибудь стучал во входную дверь.

— Когда он начал выходить?

— Через неделю с небольшим. В последний раз он ночевал здесь в ночь с 11 на 12 марта. Это легко уточнить по календарю в его комнате: с тех пор никто не обрывал листков.

— Что мы должны делать, господин комиссар? — с беспокойством спросила мать. — Вы действительно верите, что он совершил преступление?

— Не знаю, мадам.

— Но если полиция его разыскивает…

— Вы позволите нам посмотреть его комнату?

Она была в начале коридора. Обширная, без излишеств, но опрятная, со старой навощенной мебелью и репродукциями Микеланджело на стенах. В правом углу стояла большая черная, обвязанная веревкой дорожная сумка самого обычного типа.

— Открой, Жанвье.

— Мне выйти? — спросила девушка.

Такой необходимости не было. Жанвье легко развязал простой веревочный узел. Комнату заполнил сильный запах нафталина. Вскоре на кровати уже громоздилась куча костюмов, туфель, белья.

Это был гардероб артиста, вещи разнились и по качеству, и по происхождению. На фраке и смокинге стояла метка известного лондонского портного, а еще один фрак пошит в Милане.

Были костюмы из белой ткани, наподобие тех, что носят в жарких странах. Одни отличались броскостью, другие, напротив, больше подошли бы банковскому служащему, и ко всем имелась соответствующая обувь, произведенная в Париже, Ницце, Брюсселе, Роттердаме или Берлине.

И наконец, на самом дне, отделенном листом серой бумаги, лежал клоунский наряд, в отличие от остального просто поразивший девушку.

— Он артист?

— Своего рода.

Больше ничего существенного, относящегося к постояльцу, в комнате не нашлось. Синий костюм, о котором шла речь, отсутствовал, именно в нем ушел Пеетерс-Мосс в последний раз, и может быть, пребывал по сей день.

В выдвижных ящиках валялась всякая мелочь: портсигар, бумажник, запонки, пристегивающиеся воротнички, ключи, сломанная трубка. И ни одного клочка бумаги, ни одной записки с адресом.

— Благодарю вас, мадемуазель. Вы поступили очень разумно, обратившись к нам, и я убежден, что никаких неприятностей у вас не будет. По-моему, здесь нет телефона?

— Несколько лет назад был, но…

И, понизив голос, добавила:

— Папа не сразу стал таким. Это потому, что мы не смогли его удержать. Раньше он совсем не пил. Потом встретил своих приятелей из Академии изящных искусств, которые находились в таком же положении, как и он, заимел привычку встречаться с ними в маленьком кафе на бульваре Сен-Жермен. Это его и погубило.

На верстаке в мастерской лежали различные приспособления для измерения, распиловки, шлифовки и прочей обработки деревянных заготовок, которые потом превращались в изысканные игрушки.

— Жанвье, захвати немного опилок. Это доставит Моэрсу удовольствие.

Занятно было сознавать, что поиски в этой вознесшейся так высоко квартире в доме на бульваре Пастера закончатся изъятием образцов для анализов Моэрса. На их розыск могли уйти недели, может быть, месяцы, но когда-нибудь это должно было произойти.

Пробило десять. Бутылка из-под вина опустела, и Гроссо предложил проводить «господ» к выходу, но этого ему никто не разрешил.

— Я, возможно, вернусь.

— А Пеетерс?

— Это меня удивит. Во всяком случае не думаю, что вам следует опасаться чего-либо с его стороны.

— Куда вас отвезти, патрон? — спросил Жанвье, садясь за руль автомобиля.

— На бульвар Бон-Нувель, к «Пивной у Негра». Подожди меня.

Это было одно из тех заведений, где подавали капусту с сосисками, а по субботам и воскресеньям четыре полуголодных музыканта играли на эстраде. Мегрэ сразу же увидел две парочки, сидевшие недалеко от витрин, и отметил, что дамам заказан мятный ликер.

Первым, слишком бодро для человека, которого вот-вот ожидает пинок под зад, поднялся Альфонси, в то время, как адвокат, улыбаясь, с достоинством протянул свою холеную руку.

— Представить вам наших подруг?

Он проделал это со снисхождением.

— Присядете ли вы на минутку за наш стол или желаете, чтобы мы сразу же приступали к делу?

— При условии, что Альфонси займется дамами, я бы предпочел выслушать вас прямо сейчас.

Столик у кассы был свободен. Клиентура состояла из тутошних коммерсантов, которые, как и сам Мегрэ, исстари ходили сюда пообедать вместе с семьей. Были и завсегдатаи, холостые или женатые неудачно, они играли в карты или шахматы.

— Что вы будете пить? Пиво? Гарсон, полкружки пива и рюмку коньяка.

Когда-нибудь Лиотард, без сомнения, будет посещать бары в Опере или на Елисейских Полях, но сейчас он чувствовал себя не очень уютно и в этом квартале, хотя и поглядывал на окружающих с изрядной долей превосходства.

— Дало ли результаты ваше обращение?

— Метр Лиотард, вы пригласили меня, чтобы допрашивать?

— Чтобы, может быть, добиться мира. А как по-вашему? Возможно, я был несколько резок с вами. Не забывайте, что мы по разные стороны баррикад. Ваше дело подавить клиента, мое — спасти его.

— Даже делаясь его сообщником?

Удар был нанесен. У адвоката вздрогнули ноздри, и он два-три раза моргнул.

— Не знаю, что вы хотите этим сказать. Но если настаиваете на том, у меня будет право на ответный удар. Случаю угодно, чтобы вы, комиссар, пытались нанести мне много вреда и замедлить, если не прервать, карьеру, которая, по общему мнению, должна была бы быть блестящей.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Спасибо. Дисциплинарный совет очень строго следит за соблюдением определенных правил, и сознаюсь, в спешке я не всегда следовал им.

Мегрэ пил пиво с самым невинным видом и посматривал на кассиршу, которой он вполне мог показаться обычным посетителем.

— Я жду, месье Лиотард.

— Я надеюсь, что вы мне поможете. Понимаете, на что я намекаю?

Он хранил спокойствие.

— Видите ли, господин комиссар, я родился в бедной семье, очень бедной…

— Графа де Лиотарда?

— Речь о бедности, а не о знатности. Мне нужно было порядочно платить за учебу, и поэтому, будучи студентом, я перепробовал много профессий. Даже носил униформу в кинотеатрах на Больших Бульварах.

— С чем вас и поздравляю.

— Случалось, целыми днями не ел. Как многие коллеги моего возраста, да и некоторые постарше, я ждал дела, которое позволило бы мне стать известным.

— И вы его нашли.

— И я его нашел! Оно как раз по мне. Но в пятницу в кабинете месье Доссена вы сказали нечто такое, что я понял: вы знаете много больше, чем я хотел бы, и, не колеблясь, сможете применить это против меня.

— Против вас?

— Против моего клиента, если вам так больше нравится.

— Я не понимаю.

Мегрэ сам заказал еще кружку, так как ему редко доводилось пить такое хорошее пиво, тем более оно приятно контрастировало с тепловатым вином скульптора. Он по-прежнему смотрел на кассиршу, словно радовался тому, что своей поднятой корсетом грудью, украшенным камеей корсажем из черного шелка, вздыбленной прической она напоминала ему кассирш из кафе былых времен.

— Вы все сказали?

— Все. Вы, понимаю, находитесь в выгодном положении. Я сделал одну профессиональную ошибку, проявив заботу о Франце Стювиле.

— Одну-единственную?

— Я был втянут в это дело самым банальным образом, и думаю, никто особо не огорчится обо мне. Я достаточно близок с неким Антуаном Бизардом, мы живем в одном доме. Мы оба терпели нужду. Случалось, делили пополам банку сардин или кусок сыра. С недавних пор Бизард постоянно работает в газете. У него есть подружка.

— Сестра одного из моих инспекторов.

— Вот видите, вы же знаете.

— Мне хотелось бы услышать, что вы скажете еще.

— По своим функциональным обязанностям в газете, где ведет скандальную хронику, Бизард должен обнародовать некоторые факты перед публикой…

— Преступления, например.

— Если хотите. Обычно он звонит мне.

— Что позволяет вам самому предлагать свои услуги.

— Вы безжалостны, месье Мегрэ.

— Продолжайте.

Он все поглядывал на кассиршу в полной уверенности, что Альфонси еще занят с обеими дамами.

— Меня предупредили — полиция интересуется переплетчиком с улицы Тюренн.

— Это было 21 февраля, сразу после полудня?

— Точно! Я наведался туда и действительно говорил об экслибрисе, прежде чем понял суть дела.

— О калорифере?

— Да. Вот и все. Я сказал Стювелю: если у него начнутся неприятности, буду счастлив его защищать. Остальное вы знаете. И не ради себя я затеял сегодняшний разговор, а ради моего клиента. Надеюсь, это останется между нами. Ведь все, что ныне наносит мне ущерб, рикошетом бьет и по нему. Вот так, месье Мегрэ.

— Вы долго оставались у переплетчика?

— Четверть часа, самое большее.

— Вы видели его жену?

— Мне кажется, в какой-то момент ее голова мелькнула на лестнице.

— Стювель признался вам?

— Нет. Готов дать вам слово.

— Еще один вопрос, метр. С каких пор Альфонси у вас на службе?

— Он не работает на меня. У него частное сыскное агентство.

— В котором он единственный служащий?

— Это меня не касается. Чтобы иметь какие-то шансы на успех в защите клиента, мне нужны определенные сведения, собирать которые самому не с руки.

— Со дня на день вам доведется узнать то, что знаю я.

Зазвонил телефон, и кассирша, взяв трубку, ответила:

— Минуточку. Я не знаю. Сейчас посмотрю.

Она только собиралась назвать имя гарсону, как комиссар поднялся:

— Это меня?

— Как вас зовут?

— Мегрэ.

— Хотите, чтобы я переключила на кабину?

— Не стоит затрудняться.

Это был долгожданный звонок от Лапуанта. Его голос дрожал от возбуждения:

— Это вы, месье комиссар? Я нашел его!

— Где?

— У адвоката, где меня чуть не спугнула консьержка, я ничего не нашел. Как вы мне сказали, я отправился на улицу Дуай. Там сплошная толчея: входи-выходи. Все просто. Открыть дверь не составило труда. Чемодан был под кроватью. Что теперь делать?

— Ты где?

— В табачной лавке на углу улицы Дуай.

— Бери такси и приезжай на Набережную. Я тебя найду.

— Хорошо, патрон. Вы довольны?

Под воздействием энтузиазма и волнения он позволил себе в первый раз еще неуверенно употребить это слово.

— Ты хорошо поработал.

Адвокат смотрел на Мегрэ с беспокойством. Со вздохом облегчения комиссар занял свое место и подозвал гарсона.

— Еще полкружки. И будьте добры, принесите месье коньяку.

— Но…

— Спокойно, малыш.

Это слово должно было доконать адвоката.

— Видите ли, по вашему поводу я обращусь не в Дисциплинарный совет, а к прокурору республики. Вполне возможно, что завтра утром попрошу у него два ордера на арест: с вашим именем и вашего приятеля Альфонси.

— Вы шутите?

— Что там предусмотрено за укрывательство в деле об убийстве? Мне надо посмотреть Кодекс. Я подумаю. Что-нибудь еще добавить?

И, уже поднявшись, тихо, конфиденциально, наклонясь к плечу Филиппа Лиотарда, шепнул:

— Я нашел чемодан!

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

Моментальное фото из Дьеппа

В первый раз Мегрэ позвонил судье в полдесятого. Говорить пришлось с секретарем.

— Спросите у месье Доссена, не примет ли он меня?

— Он сейчас сам ответит.

— Что-нибудь новое? — спросил тот. — Или остановимся на сообщениях утренних газет?

Он был очень взволнован. Пресса вовсю расписывала находку машины шоколадного цвета с трупом седой дамы в Ланьи.

— И об этом мы тоже поговорим.

Однако лишь только комиссар направился к двери кабинета, как его задержал звонок телефона. Потом явился инспектор с докладом. Не выдержав, судья позвонил Люка:

— Комиссар все еще у себя?

— Хотите, чтобы я позвал его?

— Нет, я думаю, он занят. Он наверняка вот-вот поднимется.

В десять с четвертью он наконец решил позвонить Мегрэ:

— Извините, что я вас беспокою. Представляю, как вы загружены. Но дело в том, что я вызвал Стювеля на одиннадцать часов, а мне не хотелось бы начинать допрос, не повидавшись с вами.

— Вас очень обеспокоит, если допрос превратится в очную ставку?

— С кем?

— Возможно, с его женой. Если вы позволите, мой инспектор сразу же ее найдет.

— Вам нужен официальный вызов?

— Это не потребуется.

Месье Доссен прождал еще добрых десять минут, просматривая дело. Наконец в дверь постучали, он чуть не бросился к ней, но увидел, как боком, с чемоданом в руке в нее протиснулся Мегрэ.

— Вы уезжаете?

По улыбке комиссара он все понял и, не веря глазам, пробормотал:

— Чемодан?!

— Смею вас уверить, он тяжелый.

— Теперь у вас есть доказательства?

Он словно сбросил тяжкий груз. Систематическая кампания, проводимая Филиппом Лиотардом, почти доконала его, ведь именно он нес ответственность за содержание Стювеля в тюрьме.

— Он виноват?

— Вполне достаточно для того, чтобы уйти в тень на несколько лет.

Еще с вечера Мегрэ знал содержимое чемодана, но вновь принялся за его изучение. Словно Дед Мороз, одаривающий детей подарками, он испытывал при этом удовольствие.

Этот коричневый, перевязанный веревкой чемодан был тяжел от того, что в нем находились металлические пластины, немного похожие на штампы переплетчика. Однако в действительности это были печати различных государств. Особенно много было относящихся к Соединенным Штатам и к республикам Южной Америки.

Там были также и каучуковые штампы, наподобие используемых в мэриях и муниципалитетах.

Все это было старательно уложено, словно образцы товаров коммивояжера.

— Это работа Стювеля, — объяснил Мегрэ. — Его брат Альфред поставлял образцы и чистые бланки паспортов. По этим экземплярам я могу судить, что они не поддельные, а выкрадены в консульствах.

— И долго они занимались этим делом?

— Не думаю. Судя по банковским счетам, не более двух лет. Этим утром я обзвонил большую часть банков в Париже, и именно это помешало мне подняться к вам раньше.

— У Стювеля есть счет в банке на улице Сент-Антуан, не так ли?

— А другой у него в американском банке на Вандомской площади, еще один — в английском банке. На этот час мы нашли пять разных счетов. Начало положено два года назад, что совпадает с датой, когда его брат обосновался в Париже.

Шел дождь. Было сумрачно и тихо. Мегрэ сидел у окна, покуривая трубку.

— Видите ли, господин судья, Альфред Мосс не принадлежит к категории лиц, занимающихся подделкой документов профессионально. Те имеют только одну эту специализацию и в основном ее придерживаются. Я никогда не видел ни карманного вора, ставшего грабителем, ни грабителя, подделывающего чеки или занимающегося кражами со взломом.

Альфред Мосс был клоуном, а до того акробатом. Лишь в результате своего трагического падения он ступил на скользкий путь. Возможно, ошибаюсь, но мне сдается, что первое преступление им совершено случайно. Тогда, используя свое знание языков, он нанялся переводчиком в один из крупных отелей Лондона. Представилась возможность стащить украшения, и он ею воспользовался. Но безбедно просуществовал не долго, ибо у него, и это я тоже узнал сегодня утром, был порок: он играл на скачках.

Как все любители, Мосс не специализировался в каком-либо одном виде краж. Отсюда и результат: удача редко ему сопутствовала, и все же он ни разу не был осужден.

Постарел, засветившись во многих столицах, попал в черные списки больших отелей, где имел обыкновение орудовать.

— И тогда он вспомнил о своем брате?

— Вот уже два года, как контрабанда золота, последнее его занятие, не приносила больше доходов. А цены на фальшивые паспорта, особенно американские, стали достигать астрономических размеров. Видимо, ему подсказали, что переплетчик, имеющий дело с металлическими гербами, без труда справится и с официальными печатями.

— Меня больше всего удивляет, как Стювель, которому это совсем без надобности, взялся за такое дело. По крайней мере, он жил двойной жизнью, о которой мы ничего не знаем.

— Да и не было у него никакой двойной жизни. Нищета, реальность, с которой он познакомился в детстве и отрочестве, порождает два сорта людей: расточителей и скупцов. Чаще она родит скупердяев, поскольку страх вернуться к прежней жизни в них настолько велик, что они готовы на все, лишь бы застраховаться от этого.

Если я не ошибаюсь, Стювель как раз тот случай. В этом убеждает хотя бы список банков, где он имел вклады. Делал небольшие вклады в разных местах.

— А я-то думал, он практически никогда не покидал свою жену.

— Так и есть. Мне понадобилось немало времени, чтобы разобраться в этом. Каждый понедельник во второй половине дня она отправлялась в прачечную на Вер-Галан для стирки белья. Почти каждый понедельник приезжал Мосс со своим чемоданом и ждал ухода невестки, сидя в «Вогезском табаке».

У братьев было полдня для работы. Компрометирующие приспособления и документы Мосс уносил с собой.

В иной понедельник Стювель находил время сбегать в один из банков, сделать вклад.

— Я не вижу, какую роль во всем этом играли женщина с ребенком, или графиня Панетти, или…

— Я приближаюсь к этому, господин судья. И если начал свой рассказ с чемодана, то только потому, что история с ним меня волновала больше всего. С другой стороны, с тех пор, как я узнал о существовании Мосса и начал подозревать о его противоправной активности, меня занимал и такой вопрос: почему во вторник, 12 марта, пребывавшая в безмятежном состоянии банда вдруг ни с того ни с сего пришла в необычайное возбуждение, которое заканчивается полным рассредоточением ее членов? Я имею в виду происшествие на Анверс-сквере, свидетельницей которого совершенно случайно стала моя жена.

Еще накануне Мосс тихо поживал себе в квартире на бульваре Пастера. Левин и ребенок обитали в отеле «Босежур», куда каждый день приходила Глория, забирая малыша на прогулку.

И вот в этот вторник, около десяти утра, Мосс появляется в отеле «Босежур», где, несомненно, никогда прежде не ступала его нога.

Тут же Левин пакует чемоданы, мчится на площадь, подзывает Глорию, которая бросает ребенка и следует за ним.

Во второй половине дня все они бесследно исчезают.

Что же произошло утром 12 марта?

Позвонить Моссу не могли: в доме, где он жил, нет телефона.

К тому времени ни мои инспекторы, ни я сам не могли сделать какого-нибудь неверного шага, чтобы спугнуть банду, поскольку никаких подозрений у нас еще не было.

Что касается Франца Стювеля, то он сидел в тюрьме Санте.

И все-таки что-то произошло!

И только вчера вечером, вернувшись домой, я совершенно случайно получил ответ на этот вопрос.

Месье Доссен, наконец-то убедившийся, что томит в тюрьме отнюдь не невиновного и тем самым сбросивший нелегкий груз со своей души, слушал комиссара со смешинкой в глазах, словно рассказывалась ему забавная история.

— Моя жена коротает вечера за довольно своеобразным занятием: она собирает и подклеивает в тетради статьи из газет, где речь идет обо мне.

Вот и вчера вечером я возвращаюсь домой, а пузырек с клеем и ножницы уже на столе. Большая удача, что я взглянул через плечо жены. На одной из вырезок, которую она собиралась приклеить, увидел неизвестную мне фотографию. Ее сделал три года назад какой-то нормандский журналист.

«Ты не читал? Эта статья на четырех страницах о твоих делах и методах появилась недавно».

Там были и другие фотографии, среди них одна из тех времен, когда я служил секретарем в Комиссариате полиции и носил длинные усы.

«А дата какая?»

«Чего? Статьи? Что-то на прошлой неделе. У меня просто не было времени показать ее тебе. Ты и дома-то почти не бывал».

Короче, господин Доссен, статья появилась в парижском еженедельнике, поступившем в продажу во вторник, 12 марта утром.

Я немедленно послал инспектора к людям, у которых в то время жил Мосс, и он подтвердил, что самая юная из дочерей приносила этот журнал вместе с молоком в восемь тридцать утра и что за завтраком Мосс его смотрел.

Теперь идем дальше. После ареста Стювеля и двух предполагаемых убийств банда рассеялась и залегла. Без всякого сомнения, Левин несколько раз менял место жительства, прежде чем остановиться на улице Лепик. Из предосторожности он не появлялся на людях с Глорией, и они избегали ночевать в одном и том же месте.

Каждое утро Мосс должен был приходить за новостями на Анверс-сквер, для чего ему было достаточно посидеть на краю скамейки.

И вот, как вы знаете, именно моя жена три или четыре раза сидела на той же самой скамье, ожидая назначенного дантистом часа! Обе женщины познакомились, стали беседовать. Возможно, Мосс и видел мадам Мегрэ, но не придал ей особого значения. Представляете себе его реакцию, когда, благодаря журналисту, он узнает, что добрая дама со скамьи в сквере не кто иная, как жена комиссара, привлеченного к расследованию?!

Не правда ли, ему очень трудно поверить в случайность? Для него куда естественнее думать, что мы за ним следим, а для исполнения столь деликатной роли я выбрал свою супругу.

Он бросился на улицу Лепик, поднял по тревоге Левина, а тот помчался предупредить Глорию.

— О чем же они спорили?

— Может быть, по поводу ребенка? Видно, Левин не хотел, чтобы Глория возвращалась за ним, рискуя быть арестованной. Она все-таки решилась отправиться туда, правда, со всеми предосторожностями.

— Вы рассчитываете схватить их?

— Завтра, а может быть, и через год. Вы же понимаете, как это бывает.

— Вы по-прежнему не хотите сказать мне, где обнаружили чемодан?

— Желательно, если бы вы предпочли не знать, как мы стали его обладателями. В конце концов я был вынужден применить не совсем легальные методы, ответственность за которые полностью беру на себя, но вам они могут прийтись не по вкусу. Но знайте, это Лиотард освободил Стювелей от компрометирующего их чемодана.

В ночь с субботы на воскресенье Мосс принес его на улицу Тюренн и оставил там. Франц Стювель попросту задвинул чемодан под стол в мастерской, полагая, что никто не обратит на него внимания. 21 февраля Лапуант под известным предлогом наносит им визит.

Заметьте, что Стювель не мог добраться ни до своего брата, ни, возможно, до кого-нибудь другого из банды, чтобы поставить в известность. У меня есть своя догадка на этот счет.

Он должен был задуматься, как избавиться от чемодана, и наверняка ждал ночи, чтобы им заняться, как вдруг появляется Лиотард, о котором раньше переплетчик и слыхом не слыхивал.

— Откуда же Лиотард узнал?..

— Болтливость одного из моих сотрудников.

— Это кого же?

— Я бы не хотел его называть, тем более что едва ли он еще раз оплошает… Итак, Лиотард предложил свои услуги и, что с трудом можно было ожидать от представителя адвокатского сословия, унес чемодан.

— Вы у него нашли его?

— У Альфонси. Адвокат передал ему.

— Давайте посмотрим, что же мы имеем…

— Да ничего. Я хочу сказать, что мы не знаем главного, то есть об убийствах. На улице Тюренн был убит человек, и была убита графиня Панетти. Вы наверняка получили заключение доктора Поля, который отыскал пулю в черепной коробке старой дамы?

Тем временем из Италии пришло небольшое сообщение. Вот уже больше года, как Кринкер оформил развод в Швейцарии. Дочь графини Панетти, получив свободу, вышла замуж за американца, с кем и живет в настоящее время в Техасе.

— Она так и не помирилась со своей матерью?

— Напротив. Именно этого он желал как никогда. Кринкер происходит из знатной, но бедной венгерской фамилии. Часть зимы он провел в Монте-Карло, безуспешно пытаясь поймать счастье в игре.

Он появился в Париже за три недели до смерти своей бывшей тещи и жил в «Коммодоре», а потом в маленькой гостинице на улице Комартэн.

— Сколько Глория Лотти была в услужении у старой дамы?

— Четыре или пять месяцев. Точно не установлено.

В коридоре послышался шум, и судебный исполнитель доложил, что арестованного доставили.

— Я ему скажу все это? — спросил Доссен, вновь озадаченный свалившейся на него ответственностью.

— Одно из двух: или он начинает говорить, или он будет продолжать молчать. Мне приходилось сталкиваться с несколькими фламандцами, и я понял, что они несговорчивы. Если уж молчат, то неделями и больше. И в конце концов нам придется ждать, пока мы бог весть где не откопаем одного из четырех действующих лиц.

— Четырех?

— Мосс, Левин, женщина и ребенок. И именно ребенок дает нам больше всего шансов.

— Но ведь он может не быть с Лотти.

— Если уж Глория вернулась забрать его из рук моей жены, рискуя оказаться за решеткой, значит, у нее он и находится.

— Вы думаете, это ее сын?

— Я убежден в том. Заблуждение полагать, что злодеи не такие же люди и не могут, как другие, иметь детей, любимых.

— Он сын Левина?

— Возможно.

Поднимаясь из-за стола, Доссен туманно улыбался. В улыбке сквозило то ли лукавство, то ли покорность.

— Ну что ж, не пора ли приступить к перекрестному допросу? К сожалению, я не очень-то в нем силен.

— Если вы позволите, я могу попытаться поговорить с Лиотардом.

— Чтобы тот посоветовал своему клиенту быть откровенней?

— В нынешнем положении это выгодно им обоим.

— Пока не вызывать их?

— Немного погодите.

Мегрэ вышел и добродушно поздоровался с человеком, сидевшим справа от двери на отполированной до блеска многочисленными предшественниками скамье:

— Добрый день, Стювель.

В этот момент в коридоре появился Жанвье в сопровождении очень взволнованной Фернанды. Инспектор колебался, можно ли допустить ее к мужу.

— У вас есть время поговорить, — сказал им Мегрэ. — Судья еще не совсем готов.

Он сделал знак Лиотарду следовать за ним. Они переговаривались вполголоса, прохаживаясь по сероватому коридору, где у большинства дверей стояли жандармы. Их разговор длился не больше пяти минут.

— Как только закончите, постучите и заходите.

Мегрэ ушел к Доссену один, оставив Лиотарда, Стювеля и Фернанду за разговором.

— И каков же результат?

— Скоро узнаем. Лиотард наверняка действует. Я вам подготовлю небольшой, без особых подробностей, рапорт, откуда у меня чемодан.

— Это ведь не стало для вас обычной практикой, не так ли?

— Вы что, не хотите поймать убийц?

— Я вас понял, Мегрэ. Но мой отец и мой дед были судьями, и мне тоже хотелось быть им.

Ожидая стука в дверь с нетерпением и опаской одновременно, Доссен даже покраснел. Наконец она приоткрылась.

— Я впущу и мадам Стювель? — спросил адвокат.

Заплаканная Фернанда сжимала платок в руке. Она тут же глазами отыскала Мегрэ и бросила на него такой полный отчаянья взгляд, словно ожидала, что в его силах все устроить по-хорошему.

А вот Стювель не изменился. Он сохранял свой кроткий и в то же время целеустремленный вид и покорно уселся на предназначавшийся ему стул.

Месье Доссен обратился к секретарю, намеревавшемуся занять свое место.

— Минуточку. Я приглашу вас, когда начнется официальный допрос. Вы согласны, метр Лиотард?

— Все согласны. Благодарю вас.

Лишь один Мегрэ остался стоять, повернувшись лицом к окну, по которому сбегали капли дождя. Сена была такой же серой, как и небо; рыбацкие лодки, крыши, тротуары влажно блестели.

И вот после двух или трех покашливаний послышался неуверенный голос судьи Доссена:

— Стювель, я думаю, что комиссар хотел бы задать вам несколько вопросов.

Раскурив трубку, Мегрэ с усилием обернулся, стараясь скрыть улыбку.

— Я предполагаю, — начал он, все еще стоя, как учитель перед классом, — что ваш защитник хоть в нескольких словах, но ввел вас в курс дела? Нам известна ваша с братом совместная деятельность. Вполне возможно, что ничего кроме того мы вам вменить и не сможем.

В конце концов это не ваш костюм со следами крови, а вашего брата. Свой он оставил, а надел ваш.

— Мой брат тоже не убивал.

— Это проблематично. Как вы хотите: чтобы я задавал вопросы, или вы сами расскажете все, что вам известно?

И Лиотард, и Фернанда своим взглядом подталкивали и подбадривали Франца на откровенный разговор.

— Спрашивайте. Я посмотрю, смогу ли я ответить.

Он протер стекла очков и ждал, ссутулив плечи и наклонив вперед, казалось, внезапно отяжелевшую голову.

— Когда вы узнали, что графиня Панетти убита?

— В ночь с субботы на воскресенье.

— Вы хотите сказать, в ту самую ночь, когда Мосс, Левин и третий персонаж, очевидно, Кринкер, приехали к вам?

— Да.

— Это ваша идея послать телеграмму, чтобы удалить из дома жену?

— Я даже не был в курсе того.

Это походило на правду. Альфред Мосс достаточно хорошо знал образ жизни, сложившийся в доме брата.

— То есть, когда около девяти вечера в дверь постучали, для вас это явилось неожиданностью?

— Да. Я никого не хотел принимать. Собирался спокойно почитать в полуподвале.

— Что сказал вам брат?

— Что одному из его приятелей срочно нужен паспорт, он принес все необходимое, и я должен сделать его немедленно.

— Он в первый раз привел к вам незнакомцев?

— Он знал, что я не хочу никого видеть.

— Но ведь вы знали, что у него есть соучастники?

— Он говорил, мол, работает с неким Шварцем.

— Это тот самый с улицы Лепик, назвавшийся Левиным? Полный брюнет?

— Да.

— И вы вместе спустились в полуподвал?

— Да. Я не мог в это время работать в мастерской, чтобы не насторожить соседей.

— Расскажите-ка о третьем.

— Я его не знаю.

— Был ли у него иностранный акцент?

— Да, он венгр и, казалось, очень беспокоился о своем отъезде. Постоянно интересовался, не будет ли у него неприятностей с фальшивым паспортом.

— И вы принялись за работу?

— До этого не дошло.

— Что случилось?

— Шварц собирался осмотреть квартиру, хотел убедиться, не смогут ли нас застать врасплох. Вдруг, когда я стоял к ним спиной, копаясь в разложенном на стуле чемодане, раздался выстрел, и я увидел, что венгр упал.

— Стрелял Шварц?

— Да.

— Ваш брат был удивлен?

Стювель подавил мгновенное колебание.

— Да.

— Что было потом?

— Шварц сказал мне, мол, это единственно возможное решение. По его словам, Кринкер находился на грани нервного срыва, поэтому мог легко попасться. «Дело сделано, — сказал он. — Я его и за мужчину не считал». Потом спросил у меня, где калорифер.

— Этот Шварц знал, что он у вас есть?

— Я так думаю.

Насчет Мосса все было ясно, так же, как было ясно и то, что Франц не хочет выдавать своего брата.

— Он приказал Альфреду разжечь огонь, а меня попросил принести хорошо наточенные инструменты: «Мы все повязаны одним делом, дети мои. Если бы я не застрелил этого психа, через неделю нас бы арестовали. Никто не видел его с нами. Никто не знает, что он здесь. У него нет родственников, которые бы стали его искать. Он исчез, и мы спокойны».

Расспрашивать его, все ли участвовали в расчленении трупа, было еще не время.

— Говорил ли он вам о смерти старой дамы?

— Да.

— Знали ли вы его до этого?

— Нет. И после истории с машиной никого не видел.

Он стал немногословным. Тем временем взгляд Фернанды метался между мужем и Мегрэ.

— Говори, Франц. Это из-за них ты попал сюда, они-то скрылись. Какой тебе интерес молчать?

Месье Лиотард добавил:

— Будучи вашим защитником, я должен сказать, что рассказать все не только ваш долг, но и в ваших интересах. Надеюсь, правосудие воздаст вам за откровенность.

Франц посмотрел на него большими взволнованными глазами и слегка пожал плечами.

— Они провели у меня часть ночи, — наконец произнес он. — Это длилось очень долго…

Фернанда поднесла платок к губам.

— У Шварца, или Левина, называйте его как хотите, в кармане пальто была бутылка, и мой брат много выпил.

В какой-то момент Шварц сказал ему злобно: «Вот уже второй раз ты втягиваешь меня в такое дело!»

И тут-то Альфред рассказал мне историю со старой дамой.

— Минуточку, — прервал его Мегрэ. — Что вы знаете о Шварце достоверно?

— Только то, что это человек, на которого работал мой брат. Шварц очень силен и опасен. У него есть ребенок от одной симпатичной молодой итальянки, с которой он большей частью и живет.

— Глория?

— Да. Шварц всегда «работал» в больших отелях. Он выбирал какую-нибудь очень богатую, эксцентричную женщину, с расчетом выжать из нее побольше, и тут на помощь ему приходила Глория.

— А Кринкер?

— О нем я ничего не могу сказать, потому что видел его только мертвым. Ведь прежде чем прозвучал выстрел, он был у меня несколько минут. Есть вещи, которые стали мне понятны лишь потом, после долгих размышлений.

— Например?

— Шварц тщательно рассчитал все. Он хотел, чтобы Кринкер исчез, и нашел способ избавиться от него без малейшего риска. Придя ко мне, уже знал, как будут развиваться события. Это он послал Глорию в Конкарно, чтобы отправить телеграмму Фернанде.

— А старая дама?

— В этой истории я не замешан. Знаю лишь, что после развода Кринкер, будучи на мели, пытался подкатиться к ней. В последнее время это у него получалось, и она давала ему небольшие суммы. Тратилось все моментально, так как он привык к шикарной жизни. Ему были нужны только деньги, чтобы переехать в Соединенные Штаты.

— Он по-прежнему любил свою жену?

— Мне это неизвестно. Он познакомился со Шварцем, когда тот, узнав о нем от Глории, устроил встречу в баре, и они стали более или менее друзьями.

— И все это они рассказали вам в ночь, когда был убит Кринкер?

— Мы должны были ждать несколько часов, пока…

— Понятно.

— Они не сказали, чья это была идея: самого Кринкера или ее подсказал ему Шварц? Старая дама имела обыкновение путешествовать с дорожным сундучком, в котором находились драгоценности, целое состояние.

Это произошло накануне сезона, который Панетти ежегодно проводила на Лазурном Берегу. Они решили уговорить ее отправиться туда на машине Кринкера. По дороге, в заранее установленном месте, на машину спланировали нападение, чтобы отнять чемоданчик. Кринкер надеялся, что все обойдется без кровопролития. Он был уверен, что ничем не рискует, находясь в машине со своей бывшей тещей. Неизвестно, по какой причине Шварц выстрелил, но я думаю, он сделал это специально, чтобы прибрать их обоих к рукам.

— Включая и вашего брата?

— Да. Нападение произошло по пути на Фонтенбло, после чего они доехали до Ланьи, где избавились от трупа и машины. Когда-то Шварц жил в том районе и хорошо знал окрестности. Что вы еще хотели узнать?

— Где драгоценности?

— Они действительно нашли дорожный чемоданчик, но украшений там не оказалось. Наверняка графиня что-то подозревала. Сопровождавшая ее Глория тоже ничего не знала. Может быть, она отдала их на хранение в банк?

— И после этого Кринкер помешался?

— Он хотел тут же пересечь границу по своим настоящим документам, но Шварц убедил, мол, его тут же схватят. Он лишился сна, запил, его охватила паника, и Шварц решил, что единственная возможность сохранить относительною безопасность — убрать его. Он привез Кринкера ко мне, обещая снабдить фальшивым паспортом.

— Как получилось, что костюм вашего брата…

— Я понял. В какой-то момент Альфред оступился и прямо…

— Итак, вы дали ему свой костюм, а его оставили себе, чтобы почистить на следующий день?

Перед взором Фернанды проплывали кровавые картины. Она смотрела на своего мужа так, словно видела его впервые, и старалась представить себе, как он провел те дни и ночи, оставаясь один в полуподвале и мастерской.

Мегрэ заметил, что она вздрогнула, но уже через мгновение нерешительно потянулась к нему, словно собираясь взять переплетчика за руку.

— Может быть, в «Централе» есть переплетная мастерская, — прошептала она, пытаясь улыбнуться.

* * *

Левин, которого в действительности звали не Шварц и не Левин, а Саркисьян и которого разыскивала полиция трех стран, был арестован месяцем позже в маленькой деревне в окрестностях Орлеана, где он коротал время за рыбалкой.

Спустя два дня в запертом доме в Орлеане была обнаружена Глория. Она так и не назвала крестьян, которым доверила сына.

Что касается Альфреда Мосса, то его фотокарточка еще четыре года фигурировала в полицейских бюллетенях.

Однажды ночью в маленьком цирке, скитавшемся по деревням на севере Франции, повесился невзрачный клоун, и только изучая найденные в чемодане бумаги, жандармерия установила его личность.

Драгоценности графини Панетти так и оставались в «Кларидже», запертые в сданных на хранение чемоданах, а умерший от пьянства сапожник с улицы Тюренн так и не признался, что это он написал анонимное письмо.

Перевод подполковника милиции А. КОРАБЕЛЬНИКОВА.

* * *

Александр Борисович КОРАБЕЛЬНИКОВ — начальник отдела Тамбовского УВД. Окончил Академию МВД, а до нее факультет иностранных языков Тамбовского пединститута. Не так давно с его переводами Ж. Сименона познакомились читатели журнала «Милиция». Публикацией «Знакомая мадам Мегрэ» А. Корабельников дебютирует в нашем журнале.

Content

Жорж Сименон
Знакомая мадам Мегрэ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Хрупкая дама с Анверс-сквера

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Хлопоты в «Гран-Тюренн»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Меблированный отель на улице Лепик

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Приключения Фернанды

ЧАСТЬ ПЯТАЯ История шляпки

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Прачечная на Вер-Галан

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ Мегрэ в воскресенье

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ Семья игрушечника

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ Моментальное фото из Дьеппа