Стивен Кинг

ТАЮЩИЙ БИЛЛИ

Повесть

О переводчике

Эмилия Кордонская родилась в Самаре. Ее мать работала врачом в одной из воинских частей. Военврачом был и ее муж, участит Великой Отечественной войны. Так что к людям военным Э. И. Кордонская испытывает давние симпатии. И мы ощущаем это. Уже более десяти лет она сотрудничает с нашим журналом, большинство произведений англоязычных авторов мы публиковали в ее переводах. А вообще, в девяностых годах у нее вышло тринадцать переводных книг, десятки детективных романов и повестей напечатаны в журналах «Работница», «Крестьянка», «Милиция», «Пограничник» и других.

Глава 1. 246

Когда Вильям Халек с женой Хейди выходили из дома, им встретился и что-то шепнул безобразный старый цыган с проваленным носом. Единственное слово, которое можно было разобрать — это «худоба». И прежде чем Халек успел отстраниться, старик цыган протянул руку и нежно погладил его по щеке страшным корявым пальцем. Губы его, как рана, раскрылись, обнажив остатки похожих на могильные камни зубов.

Об этом случае Билли Халек вспомнил на следующий день, когда в семь утра, обмотавшись до пояса полотенцем, стоял на весах. Снизу доносился запах яичницы с беконом. Ему пришлось согнуться, чтобы разглядеть свой вес на шкале.

Да, ему пришлось сгибаться, а это непросто — он был слишком высок и тучен. Чересчур крупный экземпляр — как не без удовольствия говорил доктор Хаустон, который, как-то осмотрев его, заключил: «Человек твоих лет, достатка и привычек должен опасаться сердечного приступа. Билли. Надо следить за весом».

Но в это утро новость была хорошей: он сбросил три фунта[1], из 249 осталось 246.

Ну а в прошлый раз на шкале стояло 251. Он внимательно смотрел, но на нем тогда были брюки и всякая мелочь в карманах: ключи, складной нож и что-то еще.

Как человек, выросший в Нью-Йорке, он слышал, что у цыган есть дар предвидения.

При мысли о цыганах его слишком толстый живот почувствовал странное неудобство.

— Билли! — раздалось из столовой.

— Иду, иду!

Он оделся, с трудом застегнув брюки, и, спускаясь, встретил четырнадцатилетнюю дочь Линду. На девочке была короткая модная юбчонка, а перевязанные кокетливой бархатной ленточкой волосы напоминали хвост пони.

— Привет, папуля!

— Удачи тебе, Лин.

И он сел за стол, притянув к себе журнал.

— Привет, миленький, — пропела Хейди, подавая завтрак: пышущую жаром порцию бекона с яйцами и мягкую английскую булочку с изюмом. Все было очень вкусно и аппетитно выглядело. Сама она села напротив, наблюдая за супругом. Теперь между ними разногласия были решены, они достигли полного понимания. Она перестала напоминать ему об излишнем весе, а он не замечал ее чрезмерной болтливости. Наступила тишь да гладь, да Божья благодать, и все остальное было тоже хорошо. Халек продвигался по службе. Подросшая дочь с ним ладила. Все выглядело прочно и стабильно.

Вот тогда-то в город и нагрянули цыгане. И встретился тот старик с провалившимся носом. У него был сифилис или что-то похуже: проказа например. Почему от таких нельзя как-нибудь избавляться?

— Не можешь отделаться от того впечатления, да? — неожиданно спросила Хейди.

Внезапно он даже заерзал на стуле.

— Билли, здесь нет твоей вины, вот и судья так говорит.

Конечно, он ни в чем не повинен. И судья Розингтон Кари, его старый приятель, разумеется, прав.

Хейди стряхнула пепел с сигареты и сказала:

— Постарайся наплевать на все это и забыть. Я ведь тебя хорошо знаю.

Но Билли понимал, что она тоже думает о случившемся автопроисшествии. Лицо жены побледнело и осунулось. Теперь она уже выглядела на свои тридцать пять, чего прежде не замечалось. Они поженились совсем юными, и он до сих пор помнил, как через три года после свадьбы они плыли на корабле и капитан, взглянув на двадцатидвухлетнюю Хейди, вежливо поинтересовался: «Где твоя мама, деточка?».

— Я по-прежнему не страдаю отсутствием аппетита, — сказал Билли. И это была правда. Похудел он или нет, но яйца с беконом и сейчас съел с превеликим удовольствием, запив их апельсиновым соком.

— Хейди, все хорошо. Если что не так, то переживем. Переможем как-нибудь.

— Знаю, знаю.

— А как Линда?

— Вроде ничего. Говорит, что подружки очень ее поддерживают.

Через неделю после того нелепого случая, стремясь отвлечь Линду от неприятностей, отец пошел с ней погулять по улице.

На девочке были старые рваные шорты. И Халек обратил внимание, что ноги Линды длинные, а в прорехах видны желтые трусики. Он подумал, что девочка уже выросла. В размышлениях он начал мысленно разговаривать с дочерью:

«— Ты понимаешь, что это была случайность, непредвиденное обстоятельство?

Она кивнула:

— Да, папочка. Старуха проскочила между двумя машинами не оглянувшись.

— У меня не было времени остановиться, совсем не было.

Дочь крепко обняла его.

— Я люблю тебя, папочка.

— И я тебя, Лин.

Он тянется обнять ее, но внезапно слышит громкий звук: будто его что-то ударяет. Рядом — старая цыганка в ярко-красном платке на редких растрепанных волосах. А потом вроде бы колеса легковушки переехали ее пополам.

Хейди вскрикивает и отшатывается. А Халек крепче обнимает дочь и чувствует, как по всему телу бегают мурашки…»

— Еще яиц? — спросила жена, прервав его мысленный разговор.

— Я пас, — проговорил он с трудом. — Разве не может человек потерять три фунта без всяких причин?

Это цыганское «худоба» словно подталкивает Билли все время вспоминать о нем!.. Черт подери! Этот запах бьет в нос, и ощущение корявого пальца, гладящего его по щеке, никуда не исчезло.

Халек вышел за газетой, а когда вернулся домой, съел оставленный женой бекон. Потом углубился в спортивные новости и, когда Хейди принесла ему английскую сдобную булку, поджаренную на масле, проглотил и ее.

Глава 2. 245

В Сити судебные разбирательства часто тянутся годами. Но в этот раз все произошло неожиданно быстро и удачно. Халек обратился к истцу, и тот прямо в зале суда подписал письмо.

Билли сидел счастливый, будто выиграл в лотерею, потом выпил мартини и позвонил Хейди.

— Моконг, — сказал он жене.

Это был курорт, где они когда-то провели медовый месяц. Оба тогда буквально влюбились в это местечко. И потом еще дважды выбирались туда в отпуск.

— О чем ты?

— Моконг, — повторил он. — Если не хочешь, я приглашу Джиллиан из офиса.

— Билли! Боже мой! — Она завопила так, что мужу пришлось отодвинуть трубку подальше от уха.

— Там сейчас холодно, да? Тебе взять штормовку или пиджак? Может, то и другое, а?

Он посоветовал ей поступать по своему разумению и отправился снова к клиенту. Билли выглядел именинником. Причастность к этому делу могла иметь далеко идущие последствия…

У клиента под пиджаком был свитер в красный горошек. Халек сел за стол напротив, и неожиданно его качнуло. Красные точки, красные капли крови на лобовом стекле его машины. Кричащая Хейди, увидевшая сбитую старуху на асфальте…

— Что?.. — очнулся он и залпом проглотил бокал мартини. Слезы выступили на глазах.

— Вы в порядке? — спросил клиент.

— Все сложилось отлично, — успокоил его Билли.

По дороге домой он пытался прогнать навязчивые думы о старике цыгане, рассуждать о клиенте, но вместо этого вспомнил Джинелли и заведение, где они встречались.

Билли намеревался отвести своего клиента в ресторанчик «Три брата», где Ричард Джинелли считался неофициальным совладельцем. Билли всегда мог рассчитывать там на хороший стол. Но Хейди не нравился этот притон и сам Джинелли, которого она просто боялась.

Когда Билли проходил Ган Хилл Роуд, его мысли снова обратились к старому цыгану, подобно лошади, которая всегда возвращается в свое стойло: «Первый, о ком ты вспомнил, сбив старуху, был Джинелли».

Рука Билли зависла над телефоном. Получается, что он, известный юрист, когда запахнет жареным, может позвонить только одному человеку, гангстеру из Нью-Йорка. В то ужасное утро Билли хотел бы услышать Джинелли, но вместо него раздался голос Дункана Хопли, шефа полиции, который разрешил ему уехать домой.

«В Моконг. Конечно, в Моконг! — подумал Халек. — И там в суматохе отвлечься и забыть о сбитой цыганке хотя бы на время».

С Джинелли он познакомился семь лет назад. К Билли, в то время еще молодому юристу, обратилась одна небезызвестная фирма. Никто из старших коллег не хотел с ней связываться, поскольку репутация Ричарда Джинелли уже тогда была небезупречна. Что ж, и Билли побаивался человека, с которым ему пришлось работать. Однако Джинелли оказался обаятельным весельчаком и смешил всех вокруг. Больше того, он отнесся к Билли с таким уважением, которого тот не чувствовал даже в своей собственной фирме.

Билли сел в автомобиль и влился в общий поток машин. Не задумываясь он наклонился к бардачку. Там лежали два пакетика чипсов. Распечатал один и начал быстро жевать. Несколько крошек упало на жилет.

Всю работу по Джинелли он закончил задолго до того, как верховный судья Нью-Йорка вынес тому предупреждение касательно наркобизнеса. Уже в 1981 году дело было закрыто из-за того, что половина свидетелей убита. Одного даже взорвали в машине вместе с полицейскими, охранявшими его. Другому воткнули в глотку сломанную ручку от зонта, когда он сидел перед чистильщиком сапог…

Западный порт. Южный порт. Почти дома. Халек снова наклонился вперед, ощутив, что в бардачке что-то еще есть…

А! Это были таблетки от качки в самолете, кажется, «аэрон», уже просроченные, но все-таки съедобные. И Билли принялся за них, не отличая по вкусу от твинксов.

Он и Джинелли обменивались на Рождество открытками, иногда обедали вместе, чаще всего в «Трех братьях». Джинелли называл такие мероприятия в шутку «мои естественные потребности».

— Ты бы лучше пока не появлялся здесь, — предостерег Ричард Билли, когда тот только начинал свою карьеру.

— Это еще почему? — спрашивал Билли.

— Потому что стены имеют уши. Ты ведь знаешь, молодые юристы, якшающиеся с гангстерами, вылетают с треском. Советую тебе держаться от меня подальше…

И вот теперь первый, о ком вспомнил Вильям Халек, был все-таки Джинелли.

Только старинный дружок позаботится о нем, пронеслось в голове. Моконг — райское местечко, вот чем были заняты твои мысли, когда все случилось. Но когда уже собрался разыскивать Джинелли, слова приятеля пришли на ум:

— Вильям, надеюсь, ты никогда не узнаешь…

«О чем это?» — едва успел подумать Билли, когда Хейди выскочила из-за двери и расцеловала его.

И Билли на некоторое время обо всем забыл.

Глава 3. Моконг

Это была их третья ночь в Моконге. Билли лежал рядом с Хейди, ощущая ее внутренний жар, аромат духов, смешанный с запахом здорового тела.

— Знаешь, когда я с тобой, до сих пор теряю голову.

— Не сочиняй, миленькая, — с усмешкой проговорил он.

— А с тобой разве не так?

— Пожалуй, ты права.

Она приникла к нему, ласкаясь.

Вдруг Хейди вскочила на колени, немного даже испугав его: он уже засыпал, но внезапно очнулся.

— Ты и вправду теряешь в весе!

— Да?

— Билли Халек, ты худеешь!

Он похлопал по животу, который иногда называл «дом, который построил Джек», и расхохотался:

— Не очень, чтобы очень. Пока похоже, будто я на седьмом месяце.

— Ты, конечно, толстый, но не такой, как был. Я-то знаю! Когда взвешивался в последний раз?

Он откинул голову назад, вспоминая.

Он весил тогда 246 фунтов.

— Надо проверять вес каждое утро, — сказала Хейди.

— В ванной нет весов, — проговорил Халек, устраиваясь поудобней.

— Ведешь себя как ребенок.

— Весов нет, хотя Моконг вроде бы вполне цивилизованное место.

— Найдем уж где-нибудь одни.

И он подумал, что она была хорошей женой: спокойно воспринимала все его чудачества и пустые обещания. Например, когда он начинал толстеть, то объявлял о диете или вдруг превозносил сыроедение и даже вегетарианство. Однако все это было просто болтовней. На завтрак он требовал горячие сосиски и вдобавок йогурт или один-два гамбургера днем в субботу, когда Хейди не было. А то и солидные аппетитные бутерброды. Он не помнил, чтобы мог оставить порцию недоеденной, словом — любил плотно заправиться. Обожал пиво. Частенько навещал рестораны Нью-Йорка, а если сидел перед телеящиком дома, то обязательно что-то жевал.

На физкультуру и травяную диету терпения хватало только на неделю. В подвале стояли тренажеры. Когда он спускался туда за чем-нибудь, они, казалось, осуждающе посматривали на него. А он пытался их не замечать.

Поэтому как-то вечером он с удовольствием объявил Хейди, что за последнее время потерял двенадцать фунтов и весил теперь 236. Она же кивнула ему и спросила:

— Чувствуешь себя хорошо?

— Прекрасно. А в чем дело?

— Ну… иногда резкая потеря веса может быть с чем-то связана.

— Я в порядке. И если дашь мне чуток вздремнуть, докажу тебе это на деле, старушка.

Однако вскоре они уже спали. Ему приснилось, будто они, как в тот раз, возвращались из магазина, и он почему-то предчувствовал, что случится неладное и надо очень внимательно вести машину. И все же старая цыганка внезапно появилась между двумя паркующимися авто — желтым «субару» и темно-зеленым пикапом. В ее космах он увидел детскую дешевую пластмассовую заколку. Старуха, ничего не замечая, рвалась вперед.

Он хотел сказать Хейди, что сумел бы еще спасти положение, дав задний ход. Но почему-то не мог говорить. Он будто бы снова пробудился от прикосновения жены, хотя на этот раз к удовольствию подмешивалось ощущение чего-то пугающего и неизбежного.

Теперь он ясно увидел впереди желтый «субару», припаркованный за зеленым с белой полосой пикапом. Он попытался крикнуть: «Останови ее, Хейди! Это она! Я могу сбить ее, если она не остановится!.. Ради всего святого, нет!..»

Но фигурка цыганки уже промелькнула между двумя машинами…

Халек со всей силы нажал на тормоз, но тот почему-то не сработал. И что за чудеса, подумал он, оторопев: попробовал повернуть, но колеса не поворачивались. Застыли, как замороженные. А цыганка внезапно повернула голову — и… Вместо нее на Билли уставился старик цыган с проваленным носом. Глаза старика закатились, и Халек увидел пустые глазные впадины. Его губы расплылись в бесстыдной усмешке, и луна осветила ужасную безносую физиономию.

Потом: стук, стук.

Старческая морщинистая рука замолотила по капоту. Капли крови брызнули на стекло. А цыган шептал откуда-то снизу: «Худоба».

Халек в ужасе проснулся, повернулся к окну и едва не вскрикнул. В ярком свете луны ему почудилась голова старика цыгана, маячившая в окне. Билли с трудом перевел дыхание, крепко зажмурился, снова открыл глаза. Луна сияла все так же… Он немного полежал и уснул.

Наступивший день, яркий и свежий, наконец убедил Халека согласиться с женой и посетить вместе с ней лабиринт Трейл. Земли Моконга изрезаны туристическими тропами — от легких до очень трудных маршрутов. Лабиринт считался средним, и во время медового месяца они, помнится, бывали там дважды. Сколько это доставило им тогда удовольствия! Он пробирался по камням налегке, и Хейди карабкалась за ним, смеясь и болтая. Он представил одну особенно узкую скалистую тропинку и дрожащий голосок новоиспеченной супруги…

Теперь такой переход волновал его гораздо больше: тогда, в медовый месяц, он был строен и подтянут. Сейчас стал на шестнадцать лет старше и намного тяжелее. Вот и доктор Хаустон по-дружески предупреждал его, что он вступает в пору сердечных приступов и высокого давления.

В городе Халек купил пару туристических ботинок. Странно, он ведь давно не носил такой обуви. Пять или шесть лет.

Хейди оценила покупку и сказала, что, постройнее, он выглядит вполне прилично.

— Пойдем к весам, я хочу посмотреть, на много ли ты похудел.

— Хейди, ты же знаешь, что здесь не определить точного веса.

— Все-таки попробуем. Билли, не упрямься.

Он послушно передал ей пакет с новыми ботинками и шагнул на весы. Она положила в прорезь пенни. Раздался щелчок.

— Я это знала! — удивленно проговорила Хейди. — Я заметила, что ты опять похудел.

Если бы она услышала его протяжный вздох, подумал позднее Халек. Даже во всей одежде и с тяжелым армейским ножом в кармане, после плотного завтрака в Моконге вес был всего 232. Он потерял здесь уже тринадцать фунтов.

А Халек, тяжело вздохнув, понял — это его судьба. Это первый сигнал страшного слова-предсказания: «Худоба».

Глава 4. 227

Возвращались они в полном молчании. Хейди дотянула до пригорода и в пятнадцати милях от Нью-Йорка Сити, где стало полно машин, передала ему баранку. Вроде бы не было особой причины ему артачиться. Правда, он недавно сбил старуху цыганку, что само по себе достаточно неприятно. Но права у него не отобрали. Помог старый дружок Кери Розингтон.

— Слышишь меня, Билли?

Он только на секунду глянул на жену. В эти дни он стал ездить осторожнее.

— Ты что-то сказала?

— Ничего особенного, просто поблагодарила тебя за чудесный день.

Она улыбнулась мужу и слегка коснулась его руки.

Для Хейди все было великолепно, словно и не было ни этой сбитой цыганки, ни безобразного цыгана с его предсказанием. Для Хейди произошедшее мгновенно кануло в Лету, наподобие бывшей дружбы Билли с гангстером-итальяшкой из Нью-Йорка. Однако кое-что она все-таки держала в уме. Улыбка на ее лице растаяла, вокруг глаз появились крошечные морщинки. И вообще она как-то по-другому смотрела на него.

— Как только вернемся, сразу в ванну и встанешь на весы, — вдруг сказала Хейди.

— Ну что ты заладила! Да, я потерял в весе, но в этом нет большой беды! Даже наоборот…

— Я тоже такого мнения, Билли. Но последние пять дней мы почти постоянно были вместе. Ешь ты не меньше обычного, а может, и больше, но…

Неожиданно он рассердился на нее:

— Ты что, хочешь сказать, будто я просто хороший боров и больше ничего, а, Хейди?

— Ничего подобного у меня и в мыслях-то не было! — вскинулась она. — Почему ты стремишься меня обидеть, Билли?! Тем более после того, что мы так чудесно вместе провели время?

Ему не нужно было смотреть на нее, чтобы понять: довел женщину до слез! Рассердившись на себя, он все-таки не сдержался, не погасил до конца гнев: под пеплом спрятались языки пламени.

— Я и не думал тебя обидеть, — проговорил он, сжав руль так сильно, что суставы побелели. — Похудеть для меня всегда было проблемой.

— Так сильно терять в весе чревато неприятностями, и ты сам это знаешь! — вдруг вскрикнула она, напугав его до того, что он на мгновение выпустил руль.

Теперь она разрыдалась и не могла остановиться, слезы полились ручьем. Он передал ей платок, чтобы она смогла их осушить.

— Говори, что хочешь, Билли. Можешь даже испортить те великолепно проведенные часы. Но я тебя люблю, беспокоюсь и не могу молчать. Если человек начинает вдруг сильно худеть, не будучи на диете, это может означать, что он болен. Не дай Бог, но это один из признаков рака.

Когда Хейди возвратила ему носовой платок, он почувствовал: ее рука холодна как лед.

Итак, слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Рак есть рак, и у вас, сэр, уже полные штаны. Бог знает, сколько раз это зловещее словечко проносилось у него в голове, когда он последний раз взвешивался. Оно подпрыгивало, как грязный дьявольский клоунский шарик.

— А знаешь, я чувствую себя прекрасно, — повторял Билли уже в который раз с той самой ночи, когда Хейди впервые спросила его об этом. И черт подери, это была правда. И Моконг был лучшим тому подтверждением.

Они с Хейди добрались до лабиринта вместе, и хотя ему частенько приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, он все-таки шел и не жаловался, даже на самых крутых склонах. А вот Хейди задыхалась, и дважды из-за нее делали привал.

— Я уверена, что ты у меня молодец, — наконец сказала она, — и это прекрасно! Но провериться все-таки надо. Ты не был у врача года полтора. Я думаю, что Хаустон уже скучает по тебе.

— Но я не болен!

— Тогда сделай это для меня.

Остаток пути они ехали молча. Халек хотел прижать ее к себе и сказать, чтобы она не волновалась. Но в этот момент к нему явилась совершенно абсурдная, но тем не менее пугающая мысль. Возможно, есть какая-то магическая сила в цыганских проклятиях: они превращают вас в оборотня или насылают демонов. Что, если старик, коснувшись меня, заразил раком? Хейди права: человек, ни с того ни с сего потерявший двадцать фунтов веса, явно болен. Рак легкого… лейкемия… меланома…

Эта сумасшедшая чушь из головы не выходит…

Дочь Линда встретила их радостно, осыпала поцелуями, чем очень удивила и обрадовала. Она приготовила что-то экстравагантное и разложила по тарелкам. Потом Линда умчалась с двумя подружками, прежде чем родители начали рассказывать ей о поездке. Чмокнула на ходу мать, а отцу весело подмигнула: «Бай, худоба!»

Халек увидел ее велосипед, мелькание педалей и развевающийся хвостик пони, а потом обернулся к Хейди. Он был ошеломлен.

— Это ты сказала ей о моем несчастье?

— Нет.

Он внимательно вгляделся в лицо жены и кивнул устало:

— Наверное, нет.

Хейди потянула мужа наверх, где он забрался в ванную, разделся, обкрутив бедра полотенцем. Ощущение было такое же, как и утром, когда он стоял на весах, обернутый голубым полотенцем, не хватало только вкусного запаха жареного бекона.

Нет, нет, все теперь совсем по-другому: вчера была хоть сомнительная, но надежда, прежде чем он прочел приговор на шкале весов. Его вес равнялся 229.

— Снова снижение, — мрачно заметила Хейди. — Я все-таки заставлю тебя посетить доктора Хаустона.

Глава 5. 221

Понедельник, вторник и среду Билли намеренно не подходил к весам. Старался как можно больше есть. Он без зазрения совести жевал и жевал, поглощая содержимое пакетов и пряча упаковку в карманы брюк. Он лопал перец, острый сыр, соленые крекеры, а в воскресенье к ним добавлялась присоленная карамель. Линда отрывалась от телевизора и заявляла, что убежит из дома, если он будет так беззастенчиво чавкать.

Во вторник он помчался в Коннектикут, чтобы добыть там особый сыр, и начал уничтожать его прямо по дороге, глотал и глотал большими кусками, даже не разжевывая…

Когда подъезжал к Вестпорту, то осознал, что голова не контролирует желудок, который работает как-то сам по себе. Его одолевала тошнота, как в ту ночь в ванной, когда они с Хейди вернулись домой из Моконга.

В этот вечер он сидел перед камином и читал журнал. Линда подошла пожелать ему доброй ночи и сказала, что теперь он похож на Сильвестра Сталлоне.

— Неужели?! — воскликнул Халек, закатив глаза, и они оба рассмеялись.

После всего случившегося он задумался о религии, о церковных обрядах. Он не посещал церковь с девятнадцати лет. Сейчас безверие сменилось одержимостью. Уже в спальне начинался обряд. Он снимал повседневную одежду и облачался в темно-зеленую велюровую робу. Потом направлялся в ванную, здесь он последовательно, не спеша исповедовался, омывал лицо и просил у Бога благополучия. Снимал робу, вешал на гвоздь, опоясывался полотенцем.

Хейди наблюдала за всем этим, саркастически улыбалась и спрашивала, не хочет ли он нацепить страусовые перья. Билли посоветовал ей не умничать, но однажды утром он сам отбросил все обряды и стал еретиком. Полностью отрекся от прежних взглядов, даже какое-то время стал проповедовать культ сатаны.

Но вот однажды он оделся, набил карманы мелочью, натянул невообразимо тяжелые ботинки, съел весьма плотный завтрак из яиц, бекона, черного хлеба, апельсинового сока и кофе. Нагрузившись всей этой благодатью, двинулся наверх, в ванную, на мгновение задержался и глянул на шкалу. На ней было 221.

Чушь какая-то! А сердце чуть не выскочило из груди. Нет, нет! Что-то здесь не так!

— Остановись, — прошептал Халек, вдруг охрипнув от волнения. Потом прижал руку ко рту и медленно потер губы.

— Билли! — позвала его Хейди с лестницы. Халек глянул налево и увидел свою мертвенно-бледную физиономию в зеркале. Под глазами — багровые мешки, которых раньше никогда не было, а вот морщины на лбу, казалось, стали еще глубже.

«Рак, — снова подумал он, и эти слова смешались с шепотом цыгана. — Он наложил на меня проклятие. А старуха цыганка, наверное, его жена… или сестра… И он проклял меня. Но разве такое возможно? Может, все же рак разъедает мои кишки, гложет меня изнутри, уничтожая так же, как его нос?..»

Из горла Билли вырвался приглушенный вопль ужаса, а лицо в зеркале стало еще страшнее — настоящее чудище. В этот момент Халек почти поверил, что обречен.

— Билли!

— Да, я здесь! — Он постарался придать голосу твердость.

— Не забыл пойти на прием к доктору Хаустону?

— Нет, все сделаю, как обещал.

— Спасибо, дорогой. — Хейди начала медленно спускаться с лестницы.

Халек вымыл руки и лицо, потом снова глянул на себя и тоже отправился вниз, пытаясь казаться спокойным и даже насвистывая. Хотя на деле он никогда так не боялся за свою жизнь, как сейчас.

Глава 6. 217

— Итак, что у нас с весом? — спросил доктор Хаустон, когда они с Билли уселись за ресторанный столик.

— За три недели потерял около тридцати фунтов. И Хейди немного волнуется. Знаешь, как женщины это могут.

— Она права.

Хаустон был метисом — волосы светлые, а кожа туземца. С женой они воспитывали двух прекрасных детей и жили в самом большом доме среди построек в Лонтерн Драйв. Его супруга Дженни Хаустон, будучи под хмельком, любила хвастать своим жилищем. Дескать, дом очень дорогой, а в гараже стоит четырехдверный «мерс». У нее был и «кадиллак», напоминающий «роллс-ройс». Их дети учились в частной школе в Вестпойнте. Многие болтуны говорили, что эта парочка друг друга стоит. Он — невероятный бабник, она — накачивается три раза в день виски. «Обычная семья», — подумал Халек. Внезапно он почувствовал усталость.

— Я хочу завтра видеть тебя в своем офисе, — сказал Хаустон. — Скажи, было у тебя кровотечение из прямой кишки или изо рта?

— Нет.

— А когда причесываешься, на коже не замечал крови? Возможно, есть незаживающие раны? Или струпья, только что прикрывшие ранку?

— Нет.

— Ну тогда все великолепно. А ты уж, видимо, ломаешь голову, сколько негров надо нанять в Гарлеме, чтобы нести гроб?

Билли покачал головой и растянул в улыбке рот.

— Шестерых, — проговорил Хаустон. — Четверо понесут гроб, а двое радио, чтобы все слышали, от какой ерунды загнулся Вильям Халек.

Врач рассмеялся, а Билли вздрогнул. Он словно наяву увидел цыгана, который ждал его в окружном центре.

Позади безносого старика на обочине стоял огромный старый грузовик, бампер которого был прикрыт материей со странным рисунком: в центре единорог на коленях со склоненной в сторону цыганки головой. В руках женщины гирлянда цветов. А на самом цыгане зеленого твида жилет с пуговицами из серебряных монет.

Хаустон хохотал над своей шуткой, а крокодил на его рубашке, казалось, раздувался от веселья. Он чем-то напоминал того единорога.

«Я помню много больше о том цыгане, чем полагал, — подумалось Билли. — Помню не только его безобразный нос, но и многое другое в его облике. Помню то, что окружало нас в ту минуту. Например, детей… В старой развалюхе сидела детвора, глядя на него черными, как мокрая смородина, глазами».

— Худоба, — прошамкал старик беззубым ртом.

В один момент руки Билли покрылись гусиной кожей. Билли Халек вспомнил, как в первый раз увидел цыган в Фаэрвью.

Они припарковались на обычной городской стоянке, и толпа цыганят выскочила поиграть на площадке. Цыганки-матери болтали и приглядывали за детьми. На них были не пестрые юбки и цветастые платки, а кожаные шорты, джинсы последних моделей. И все-таки они представляли толпу яркую, оживленную и чем-то опасную.

Из микроавтобуса вышел юнец и начал показывать трюки со шпагами. Другой выступал с булавами, а третий заявил, что надеется добыть пиво прямо из воздуха.

Детвора городка потянулась к нему, как к магниту. На груди у цыгана висел огромный крест, а под сорочкой круглились бицепсы.

Некоторые матери Фаэрвью, испугавшись за детей, оттаскивали их от незваных гостей. Другие не были так настороженны. Дети постарше подбежали к цыганятам, которые теперь прекратили игру и пристально следили за происходящим.

Вы, горожане, неженки, говорили их темные глаза. Мы не представляем, где завтра будем ночевать и что есть, но вы-то останетесь в своих домах и теплых постелях, увидите те же места, те же лица. Разве вам это не наскучило? И почему вы так ненавидите и боитесь нас?

Билли, Хейди и Линда Халек стояли неподалеку. За двое суток до этого Халек задавил старуху цыганку. Все случилось в четверти мили от теперешней стоянки табора.

Сегодня многие городские семейства собрались на пикник. Намеревались отметить приход весны и ждали музыкантов. Цыгане об этом, несомненно, знали.

Линда, увидев юношу фокусника, направилась к нему.

— Линда, остановись! — резко прикрикнула Хейди, схватила дочь за шиворот и потянула к себе на глазах у всех. Она и раньше так себя вела, когда злилась.

— Почему, мама?! Это ведь карнавал, разве не так?

— Они цыгане, — заявила Хейди. — Держись от них подальше. Там сплошь мошенники и воры.

Линда глянула на мать, потом на отца. Билли лишь пожал плечами.

Юноша побросал шпаги обратно в микроавтобус, а улыбающаяся темноволосая девушка, прямо-таки неземной красоты, подала ему пять пестрых булав. Юноша начал жонглировать, подбрасывая одну за другой и каждый раз при этом покрикивая.

Красотка, подававшая булавы, легко выскочила из машины, а кто-то из вагончика передал ей рогатку и стрелы.

— Джина! — позвал ее жонглер. Он улыбнулся неожиданно беззубой улыбкой. Увидев это, Линда так и села от удивления. Беззубый красавец мгновенно стал ей не интересен. И Хейди теперь спокойно отпустила воротник шерстяного жакета дочери.

Ассистентка швырнула стрелы юноше, и он начал жонглировать ими. Халек представил, как это трудно, почти невозможно, но молодому актеру удалось повторить трюк два или три раза, потом он вновь принялся за булавы. Раздались аплодисменты. Некоторые из местных жителей довольно улыбались, и Билли с ними заодно. Но большинство оставались настороже.

Девушка вытащила из нагрудного кармана мяч и, сверкнув глазами, принялась его швырять. Вскоре ее окружила детвора. Она быстро, словно учительница, сформировала из детей команды, и началось состязание на ловкость…

Никто не торговал, кругом было спокойно, никакого криминала. Тем не менее подрулил полицейский автомобиль, и оттуда вышли два копа. Один из них — Хопли, шеф полиции, красивый солдафон лет сорока.

Представления прекратились, и кое-кто из матерей тут же увели своих детей.

Хопли дружелюбно заговорил с цыганом, именно с тем, который жонглировал булавами (разрисованные зелеными и красными полосками, они теперь валялись у его ног). Затем подошел старший из цыган, и они тоже перебросились парой слов, после чего Хопли отрицательно качнул головой. Потом в разговор снова вступил юноша, активно жестикулируя. Продолжая размахивать руками, жонглер приближался к патрульному, сопровождавшему Хопли. Халеку эта живописная картинка напоминала спор игроков в бейсболе.

Старший из цыган схватил за руку юного жонглера, оттащил его.

— Что случилось, мам? — заинтересовалась Линда.

— Ничего, дорогая, — ответила Хейди и попыталась отвлечь дочь: — Хочешь поесть?

— Папочка, что же все-таки произошло?

— Ничего особенного. Просто какие-то мелкие разногласия…

И действительно, все разрешилось благополучно. Юнец жонглер снова взялся за булавы. Неожиданно две из них упали, причем одна задела полицейского. Кто-то из детей рассмеялся. Оскорбленный полицейский ринулся на обидчика. Однако Хопли постарался его сдержать. Тем не менее другой коп сделал пометку в своем блокноте. Записал номер цыганского кадиллака, а потом направился к микроавтобусу.

Вся сцена потеряла для Халека интерес, он только подумал, что цыгане зря остановились в Фаэрвью.

Юная красотка, затевавшая состязание с мячами, заговорила с жонглером, но он резко от нее отвернулся и запрыгнул в автобус. С минуту она постояла и пошла следом. Какое-то мгновение Халек еще мог ее видеть. Длинные волосы развевал ветер. Они падали ниже плеч черными волнами. Блузка и юбка на ней были совсем простые, но тело гибкое, как у пантеры. Когда она повернулась спиной, юбка обтянула фигуру, и он увидел прекрасные линии бедер. Ему захотелось немедленно ею овладеть. И он даже представил себя над ней в темноте ночи…

Он обернулся к Хейди. Ее губы были сжаты в одну белую линию. Она не видела его взгляда, но заметила, как он быстро отвернулся от этого исчезнувшего видения, и все поняла.

Даже коп с блокнотом стоял, не отрывая глаз от девушки, пока она не ушла. Остальные цыганки похватали детей и затолкнули их в повозки. Старик цыган снова подошел к Хопли и о чем-то с ним заговорил. Но тот в ответ лишь безнадежно качнул головой…

Вскоре прибыли еще две полицейские машины. Старик цыган глянул на них, потом осмотрел всю окружающую его благодать и пошел к своему обшарпанному авто во главе колонны. Когда его машина ожила, все остальные тоже заурчали и тронулись в путь.

— Смотрите, им дали зеленую улицу! — воскликнула Линда. — Скатертью дорога!

— Осталось два бутерброда, — быстро проговорила Хейди. — Возьми один, дочка.

— Не хочу, я уже сыта.

— У тебя никогда не будет бюст тридцать восемь дюймов[2], если не будешь есть, — заметила ей Хейди.

— Я съем один бутерброд, — сказал примиряюще Халек.

— О, тебе это и вправду полезно… — Хейди нервно закурила и выкурила чуть ли не полпачки, прежде чем оркестр закончил играть. Билли приложил все усилия, чтобы ее приободрить, но делал это довольно неловко.

Они изрядно выпили по пути домой, и цыгане, казалось, были забыты. По крайней мере до ночи.

Когда он пошел в комнату дочери поцеловать ее и пожелать доброй ночи, она спросила:

— Выгнала ли полиция тех цыганских парней из города, папочка? Мама сказала, что они все мошенники.

— Многие из них плутуют в картах, бранятся, поют скверные песни. А когда приезжают в такой тихий городок, как Фаэрвью, полиция, естественно, пытается их выдворить. Хотя иногда цыгане ставят умопомрачительные шоу. Сами-то они вполне нормальные…

Бау! Как искра вспыхнула в голове. Ложь номер один.

— Иногда они развешивают афиши или разбрасывают листовки, сообщая о своем прибытии. Но частенько втихаря обкрадывают фермеров или других загородных жителей и тут же исчезают.

— Почему им так удается жить? Кто же им после всего верит?

— Ну… всегда есть люди, которые хотят добыть благополучие за так, наудачу. Есть любители азартных игр…

— Нам в школе говорили, что цыган сближает кочевая жизнь, у них все общее, — сказала Линда.

— Отчасти, может, и так, — согласился Халек. — Общее — это то, чем владеют сообща горожане, налогоплательщики. Им же нужно разрешение на пользование.

— А почему цыгане не получают разрешение, папочка? — спросила сквозь сон дочь.

— И слава Богу! Не надо нам такого соседства, Лин. Все что угодно — музыканты, цирковые группы… Но цыгане? Ради Христа, нет!

— Доброй ночи, папочка!

— Счастливых снов, Лин.

Он еще раз поцеловал дочь и вышел. Страшный дождь и ветер ударили в окно кабинета, и Халек словно пробудился. «Цыганские проблемы — не наше дело, дорогая», — подумал он и неожиданно усмехнулся. Этот звук в тишине кабинета испугал его: только сумасшедшие смеются в пустой комнате.

Не наше дело!

Раньше бы он так не сказал, но теперь… Сейчас он занят только собой.

Халек следил, как медсестра наполняет ампулы кровью из его руки. А еще раньше Хаустон дал ему пробирки для стула. Халек, нахмурившись, спрятал их в карман и наклонился для проктологического обследования, страдая от унизительной процедуры.

— Расслабься! — приказал Хаустон, натягивая тонкие резиновые перчатки. — Если через задний проход беспрепятственно доберусь до твоих плеч, тогда все в порядке. — И он рассмеялся своей шутке, а Халек закрыл глаза.

Через два дня Халек вновь зашел в клинику.

— Все в лучшем виде, — весело объявил Хаустон.

Халек от неожиданности заморгал. Страх так глубоко пустил корни, что слова доктора сразу не дошли до сознания.

— Что?

— Все! Все в лучшем виде, — снова проговорил Хаустон. — Можно пройти еще некоторые тесты, но я не вижу необходимости. Твоя кровь сейчас лучше, чем год назад. Холестерина меньше, как и триглицеридов. Ты действительно многовато потерял в весе, но что я могу сказать? У тебя есть еще фунтов тридцать лишних. И я не хочу, чтобы ты об этом забывал, но… — Он ухмыльнулся. — Мне бы хотелось знать твой секрет похудания.

— Нет никаких секретов! — сказал Халек и сразу почувствовал огромное облегчение, как бывало в колледже, когда он неожиданно сдавал экзамен, к которому не был готов.

— Мы будем совершенно уверены, когда получим результаты анализов Гайман-Райхлинга. Что-то, возможно, там есть, но едва ли. Двадцать три различных теста на кровь хорошие, а это главное.

Халек вновь облегченно вздохнул:

— Я теперь вроде успокоился, даже повеселел.

— Хорошо, что можешь развеселиться. В этом печальном мире без шутки не проживешь. — Михаэль Хаустон смачно чихнул и тут же смазал ноздри какой-то мазью.

— Будь здоров! — сказал Халек и добавил: — Я, признаться, немного сдрейфил, ты понимаешь? Но теперь я снова на коне, а то казалось, что у меня рак.

— Ну, при желании ты еще можешь его заполучить, — ухмыльнулся Хаустон. — Правда, не в этом году. В общем, еще тридцать фунтов можешь спокойненько сбрасывать.

— Но я ем так же много, как всегда. Правда, я сказал Хейди, что начал заниматься гимнастикой. Но она говорит, мол, от этого не тают так быстро.

— Она не права, самые последние тесты показали, что в деле похудания физические упражнения важнее диеты. — Хаустон подошел к окну, открыл шторы, понюхал кокаин и продолжил: — Есть здесь один парень, Дункан Хопли… Ты знаешь Дунка?

Халек кивнул:

— Шеф полиции Фаэрвью, который выгнал цыган из города.

— Да-да. Так вот, он ест так, будто ему больше не дадут. Никогда не видел такого обжору. Но вес его не такой уж большой, и даже живот не заметен из-за большого роста. Просто при его работе много калорий сгорает. А еще один феномен, Ярд Стивенс. Знаешь такого?

Халек снова кивнул. Стивенс работал в единственном в городке парикмахерском салоне. Весил он фунтов триста.

— Когда на него смотришь, то думаешь: наверное, жена завязывает ему шнурки на ботинках. У него рост, как у Дункана Хопли. Но иногда мне кажется, если бы я отобрал у него еду, он проглотил бы меня не заметив. Как ты думаешь, а?

Халек улыбнулся и согласился, вспомнив слова матери про Робина Бобина, который скушал сорок человек…

— Так ты не понял, Михаэль, почему я все-таки худею?

— Без понятия. Возможно, ты поставил перед собой такую цель. Подобное случается. Если нет и ты будешь продолжать терять в весе, я устрою проверку обмена веществ. Но сомневаюсь, что нам придется прибегнуть к этому.

— Ты мне очень помог, Михаэль! — Халек крепко пожал руку врачу.

Тот улыбнулся благодушно, понимая, что ничего в самом деле не сделал, разве что успокоил друга-пациента.

И Билли отправился к жене.

— Хаустон сказал, что ты здоров?

Халек кивнул.

Она крепко обняла мужа.

— И можешь доказать? — Она глянула наверх, в сторону спальни. Глаза сияли: — Боже мой, ты здоров, правда?

— Клянусь!

Глава 7. Птица. Сон

Когда они уснули, Халеку привиделся старый цыган, который вдруг превратился в огромную птицу с гноящимся ястребиным клювом. Птица парила над Фаэрвью, и вниз с ее крыльев сыпались песок и зола, как из прокопченной печной трубы.

— Худоба, — прокаркал цыган-ястреб, пролетая над библиотекой, итальянским рестораном, почтой, станцией, над солеными болотами, уходящими к бухте.

Халек чуть не бежал по главной улице. Фаэрвью превратился в город проклятых людей.

Ему встретились дети с огромными головами, но без тела, которые вопили в колясках, затем две женщины в дорогих красивых платьях, раскачивающиеся на верхушках вишневых деревьев. Физиономии у обеих были страшнее не придумаешь: выпирающие скулы, косматые брови, желтая пергаментная кожа. Их глубоко декольтированные платья сползли вниз, обнаружив безобразные костлявые плечи — пародию на обольщение…

Халек хотел свернуть во двор, но на его пути вырос Михаэль Хаустон. Пошатываясь на тонких, как у чучела, ногах, он подходил все ближе. Странные брюки обтягивали его невероятно тощий зад, в костлявой руке он держал щепотку кокаина.

— Худоба, — прошептал он вполне отчетливо.

А спустя мгновение Билли с ужасом почувствовал, как холодные костяшки пальцев коснулись его лица. Уже просыпаясь, он успел подумать, что сойдет от страха с ума…

Глава 8. Штаны Билли

Билли проснулся, как от толчка, едва дыша, зажав рот рукой. Хейди мирно посапывала радом, зарывшись в одеяло.

Халек быстро огляделся, с ужасом осмотрел спальню, чтобы до конца увериться: Михаэль Хаустон — просто видение. Ночной кошмар потихоньку отходил, растворялся…

Это только сон.

— Худоба! — снова раздался неумолимый голос. Очевидно, сон овладел им без промедления.

Утро высветило ему в ванной 215 фунтов, и Халек воспрянул духом: потеряно всего лишь два фунта. Хаустон был прав. Процесс замедлился, пошел на спад. И Билли, насвистывая, направился вниз, съел яичницу из трех яиц и полдюжины колбасок…

В хорошем настроении он явился на работу. И тут в суде вдруг почувствовал — с него сползают брюки! Сначала с бедер, потом с ягодиц, с колен и наконец падают вниз. Вильям Халек, адвокат, вдруг оказался на публике без штанов и понял, что щеки заливает яркий румянец.

— Вы мне в чем-то возражаете, мистер Халек?

— Нет, нет, ваша честь… — пробормотал, заикаясь, Халек. — Я… я изменил свою точку зрения.

Бойнтон хмыкнул. Процедура продолжалась, а Халек сел, мокрый от пота.

Через десять минут судья объявил перерыв.

Халек остался за адвокатским столом, изображая крайнюю занятость. Когда зал суда опустел, он засунул руки в карманы пиджака и, удерживая брюки, отправился в туалет. Там, как реликвию, взял в руки ремень, года два назад подаренный Линдой. Билли смотрел на подарок и чувствовал, что его сердце испуганно бьется. Сначала ремень застегивался на две первые дырочки, и дочь, купив его, еще посмеивалась над его тучностью. А он с удовольствием носил подарок с того самого момента, как отказался от смокинга.

Перестал надевать смокинг… А чуть раньше сбил старуху цыганку…

Теперь в ремне зияли другие дырки: после второй… и четвертой… и пятой… Его ремень был правдивее Михаэля Хаустона: вес продолжал уменьшаться, и притом очень быстро.

Билли посмотрел на часы — надо возвращаться в суд.

Шагнул вперед, брюки снова упали. Он глянул в зеркало и не сдержал крика. Все было ясно: он выглядел ребенком в костюме взрослого человека!

Он стоял в замешательстве среди туалетных раковин и зеркал. Вдруг он ясно понял и поверил — все кончено! Цыган его проклял. Нет, у него не рак — это было бы слишком просто и быстро. Здесь что-то покруче…

Дверь туалета внезапно отворилась. Халек быстро вернулся в кабинку.

— Билли! — услышал он голос своего помощника Джона Паркера.

— Я здесь!

— Бойнтон скоро вернется. С тобой все в порядке?

— Более-менее, — сказал Халек, закрывая глаза.

— У тебя что-то с желудком?

— Да нет.

Паркер ушел. А Халек вынул складной ножик и быстро проделал несколько дополнительных отверстий в ремне.

В первый раз он заметил, как штаны болтались на похудевших ногах.

Когда он появился в зале суда, Бойнтон был уже там в развевающейся черной мантии. Он с осуждением глянул на Билли. Заседание продолжилось…

Ночью, как только Линда и Хейди ушли спать. Билли встал на весы. Глянул — и не поверил. Там было всего 195.

Глава 9. 188

На следующий день Билли отправился покупать новый костюм. Делал он это с лихорадочным волнением, будто такая покупка решит все его проблемы. Он приобрел и меньшей длины ремень. Но прошла неделя, и новая одежда уже повисла как мешок. Тогда он снова обратился к весам в ванной, после чего сердце глухо застучало, глаз задергался в тике и разболелась голова. Билли до крови прикусил нижнюю губу.

Шкала на весах превратилась в страшилку, как у маленьких детей.

Он стоял перед весами минуты три, не воспринимая боль, а только ощущая солоноватый вкус крови во рту.

Это было вечером. Линда внизу смотрела телевизор, а Хейди с чем-то возилась на кухне.

С чувством ужаса Билли смотрел на шкалу: весы показывали 188.

К горлу подкатил комок. Едва победив дурноту, он с тоской вспомнил слова Михаэля Хаустона, произнесенные в ту пору, когда вес еще равнялся 217 фунтам: «Добрых тридцать фунтов можешь вполне скидывать…»

«Теперь их нет, Микки, — подумал Халек устало. — Теперь я действительно худоба».

Сойдя с весов, он ощутил даже некоторое облегчение. Так может чувствовать себя разве что осужденный на смерть заключенный, сознающий, что вот сейчас появятся надзиратель и священник, а страшный миг отодвинется еще на несколько минут.

И ничего не попишешь. Если бы он рассказал кому-нибудь о случившемся, вряд ли бы кто поверил. Разве это серьезно — проклятие цыгана?! Не больше чем бред. Однако никуда не уйдешь: ты убил женщину, твой старый дружок, партнер по гольфу, судья Кари Розингтон помог тебе уйти от ответственности, вот старик цыган и решил по-своему восстановить справедливость, отомстив толстяку адвокату из городка Фаэрвью. Случившееся по-настоящему мог бы оценить только твой единственный друг — Джинелли.

Халек выключил свет в ванной и вышел на лестницу, раздумывая, что смерть гуляет от него где-то поблизости.

«Смерть рядом, это факт. Но кому, интересно, достанутся твои сигареты?» — подумал он и с трудом улыбнулся.

Хейди сидела за его столом перед компьютером, рядом лежала чековая книжка. Жена не выписывала чеки, она сидела, зажав сигарету между пальцами, а когда повернулась. Билли увидел такую боль в ее глазах, что его зашатало.

— Да, я снова потерял в весе, — сказал он.

— Сколько?

— На шкале 188.

— О Билли!..

Он кивнул на сигарету:

— Можно мне одну?

— Возьми, если хочешь. Билли, пожалуйста, не говори ни слова Линде!

— Я и не собирался, — заметил он, закурив. Первая затяжка вызвала головокружение. Это было очень приятно, отвлекало от тягостных мыслей хотя бы на минуту.

— Тебе надо бы еще раз наведаться к Хаустону, — сказала жена.

— Хейди, послушай меня, — проговорил он, — я…

— Что? Что, Билли?..

Воспоминание о случившемся, о том, что было за минуту до того, как старуха цыганка бросилась через улицу, забитую машинами, вдруг возникло, словно наяву.

Он вел машину. Хейди наклонилась и обняла его…

Что овладело ею? Она никогда прежде не стремилась к интимной близости в машине. А тут…

Он потянулся к ней, а она стащила юбку, обнажив желтые трусики. Эти нейлоновые штанишки никогда не волновали его раньше, но теперь…

И ведь ехали медленно, не скорее тридцати пяти миль в час, и находились от цыганки в ста пятидесяти футах… Если бы он не отвлекся, а точнее, если бы не дурачество Хейди, то, конечно, остановил бы машину, крикнул старухе: «Куда прешь?!» Несчастья, конечно бы, не произошло, и разумеется, никакого бы наказания от старика цыгана он не понес.

Да, здесь вина жены неоспорима!.. А теперь она в стороне, а ты поражен проклятием и расплачивается за все один, тая день за днем.

Мгновение грубой, неподдельной ненависти к Хейди как пришло, так тут же и улетучилось. Он опять повторил:

— Послушай меня.

— Я слушаю. Билли.

— Завтра я опять пойду на прием к доктору Хаустону. — Это было совсем не то, о чем он намеревался сказать. — Но мне бы хотелось, чтобы сначала ты к нему зашла и попросила — пусть он потщательней исследует обмен веществ.

— О, Билли! — горестно вздохнула супруга, обвивая его шею руками так нежно и трепетно, что ему мгновенно стало стыдно за свой порыв ненависти к этой несчастной женщине, который испытал минуту назад.

Глава 10. 179

Как и обещал жене, Халек отправился к Хаустону. На этот раз доктор был не так оптимистичен, узнав, что вес продолжает убывать и за месяц снизился на двадцать девять фунтов.

— Всему случившемуся можно найти серьезное объяснение, — сказал Хаустон.

— Да-а-а, — протянул Билли, глядя на то место, где некогда колыхался живот. Он никогда бы не поверил, что будет тосковать по своему пузу. — В чем же оно?

— Сначала соберем консилиум, — объявил Хаустон.

Консилиум был организован в маленькой частной клинике в Нью-Джерси. Билли поместили в нее на три дня. И теперь в ожидании приговора он маялся дома.

— Папочка, ты что-то слишком стремительно худеешь, — заявила вечером Линда.

Халек молча опустил голову в тарелку, старательно делая вид, будто занят едой.

— Если ты увлекся диетой, то, по-моему, пора и прекратить.

— Это похоже на диету? — спросил Халек, указывая вилкой на переполненную тарелку.

Хотя он старался говорить спокойно, личико Линды вдруг искривилось, и она, расплакавшись, выскочила из-за стола.

Билли с женой многозначительно переглянулись.

«Дело идет к печальному концу, — подумал Халек. — И ничего не скроешь».

— Я поговорю с ней, — пробормотал он, поднимаясь из-за стола.

— Начнешь объяснять и перепугаешь ребенка до смерти, — заметила Хейди.

И он вдруг снова почувствовал ненависть к жене…

186, 183, 181, 180… Будто старый безносый цыган с какой-то безумной силой методически отрывал от него куски тела — день за днем, фунт за фунтом.

Когда у него был вес 180 фунтов? Пожалуй, еще в колледже.

В одну из бессонных ночей Билли вспомнил прочитанное некогда толкование сути колдовства — дескать, оно действует, потому что жертва в это верит.

«Может быть, — подумал он, — Хаустон прав. Я уверил себя, что таю, потому что старик цыган хочет этого. На самом деле, единственное, что сказал цыган, было слово «худоба». Он не говорил, что проклинает меня и что я буду худеть до тех пор, пока не умру. Но если действует сила убеждения, тогда как бороться с нею? Может, пройти сеанс гипноза, черт возьми?! Или сходить к психиатру?! Ведь сам факт похудания может гипнотизировать, внушать мысль, что проклятие старика цыгана так губительно».

За день до консилиума Билли стоял на весах в частной клинике, и стрелка дрожала на отметке 179. Тогда ему в голову пришла мысль: единственный человек, с которым он может поговорить о своих мучениях, — судья Розингтон.

Кари Розингтон был очень славный и все понимающий человек. Главное, умел в нужный момент промолчать. Под горячую руку, конечно, и он мог брякнуть о бредовых мыслях Билли Халека в отношении цыган и проклятий. Но прежде чем сказать об этом, Кари дважды подумает, даже будучи под градусом.

В том, что он сделал для Билли в той истории с погибшей цыганкой, не было ничего незаконного — ни подкупа свидетелей, ни подтасовки доказательств. Прекрасное знание юридических тонкостей и талант сыграли свою роль. Дельце было обстряпано так, что в буквальном смысле выходило, будто бы Халек задавил не человека, а слепую бездомную собаку.

Билли наскоро оделся и сбежал вниз.

— Ты куда? — спросила Хейди, выглянув из кухни.

— Пойду прошвырнусь.

…Леда Розингтон отворила дверь и глянула на Халека так, словно видела его впервые. Лампа в коридоре высветила ее благородного очертания скулы, зачесанные назад черные, припорошенные сединой волосы. На ней переливалось зеленое платье от Диор и поблескивали украшения — некрупные, но стоившие, однако, не меньше тысячи долларов.

Она снова глянула на Халека как на чужака.

«Наверное, я так похудел, что не узнает», — решил он.

— Леда, это я — Билл. Вильям Халек…

— Здравствуй, Билли.

Тем не менее ее рука так и застыла под подбородком в полунасмешливом, полуудивленном жесте.

Для пятидесяти девяти лет кожа на ее лице была гладкой. Возраст выдавали, пожалуй, складки на шее да мешочек под подбородком. Может быть, она пьет? Или… Он подумал о Хаустоне, аккуратном, подтянутом маленьком боливийце, нос которого был вымазан белым порошком. Наркотики? Впрочем, чтобы Леда Розингтон… Вряд ли…

— Леда, а Кари… — начал было он.

— Кари здесь нет! — оборвала его Леда. — Его вызвали в Миннесоту. Его сестра очень больна.

— Но ведь, насколько мне известно, Кари единственный ребенок в семье, — заметил негромко Халек.

— Уходи, — проговорила она. — Сейчас же, слышишь, Билли. И не задавай никаких вопросов. Я не хочу на них отвечать!

Халек почувствовал ее неприязнь. Совершенно импульсивно он расстегнул пиджак и услышал ее удивленный вздох.

— Посмотри на меня, Леда, — сказал он. — Я потерял семьдесят фунтов. Слышишь? Семьдесят! Мне нужно переговорить с Кари.

В ее ответе заключался скорее не вопрос, а утверждение:

— Это были цыгане, Билли…

Наконец-то возникла возможность высказать то, что Халек носил в душе и с чем боролся. Он несколько раз сглотнул и кивнул:

— Да, думаю так. По-моему, старый цыган проклял меня.

Ее плечи опустились, а голова поникла. Халек почувствовал жалость. Он шагнул через порог, осторожно дотронулся до нее… и был поражен вспышкой ненависти, исказившей ее лицо:

— А все из-за тебя! Как мог ты убить, раздавить своей тачкой ту бестолковую дуру-цыганку?!

Но через минуту лицо Леды стало обычным. Она покраснела, устыдившись своей выходки, глянула на Халека вполне дружелюбно и вежливо предложила войти.

Она принесла мартини в большом бокале и оливки. Мартини оказалось очень крепким, такое Халек уже давно не пил. Он сделал большой глоток и, закрыв глаза, ощутил, как тепло растекается по всему телу.

— Муж в Миннесоте, — сказала Леда грустно, — но не у родственников, а в клинике. Хаустон ничего опасного не находит и дерматологи тоже, но Кари убежден, что это рак.

Билли, смутившись, опустил глаза, но Леда и не смотрела на него.

— Хаустон дал ему кремы, но они не помогли. И у дерматологов ничего не выходит. Тогда я первая вспомнила о старом цыгане с проваленным носом, который вышел из толпы на рынке, коснулся Кари и что-то сказал…

Халек сделал лишь второй глоток, когда Леда поставила на стол пустой стакан.

Он сидел как на иголках. Чтобы отвлечься, глотнул побольше.

Она прошла к бару. Напиток у нее был простой: стакан наполнялся джином и туда бросались две оливки.

— Леда, а что с ним? Что произошло?

— Что произошло? Он покрылся коростой. Кари весь словно в чешуе.

Билли, не понимая, уставился на нее.

Леда как-то ужасающе усмехнулась:

— Его кожа превратилась в чешую. Он как бы повернул эволюцию вспять: снова став рыбой или рептилией.

Билли не мог вымолвить ни слова, только поднялся и сам налил себе вина.

А ей теперь хотелось выговориться.

Глава 11. Чаша справедливости

Кари был взбешен, крайне разозлен прикосновением старика цыгана. На следующий день он отправился к шефу полиции Дункану Хопли, который пообещал ему после выходных выпроводить цыган из города.

Однако к понедельнику табор исчез сам собой, оставив следы колес да пустые бутылки. На земле чернело несколько кострищ, валялись три или четыре засаленных одеяла. На этот раз цыгане, по-видимому, уехали далеко. И Хопли сказал своему старинному дружку Кари Розингтону, что счастлив от них избавиться так легко.

В воскресенье днем старый цыган дотронулся до лица Кари, а уже в понедельник утром Розингтон жаловался, будто что-то произошло у него с кожей. А во вторник утром начался весь этот ужас. Кари спустился к завтраку, обмотанный полотенцем.

— Посмотри на это, — сказал он жене.

Его кожа над солнечным сплетением была покрыта шероховатыми желтыми пятнами. Эти пятна чем-то напоминали огрубелую кожу на пятках. Леда дотронулась до одного из них и быстро отдернула руку: пятно было грубым и твердым, почти каменным. Мужа покрыл настоящий панцирь.

— Не думаешь ли, что тот чертов цыган наградил меня чем-то, а? — спросил в волнении Кари. — Экземой или еще чем-то в этом роде?

— Но он ведь коснулся твоего лица, а не груди, дорогой, — заметила Леда.

А спустя два дня под вечер муж закричал в ванной. Леда в ужасе бросилась туда. Кари стоял, содрав с себя рубашку, в его руке бунтовала бритва, а выпученные глаза бедняги уставились в зеркало. Желтоватая бугристость кожи распространилась дальше, пятна покрылись прыщами. Они начинались между сосками и шли вниз, к животу, возвышаясь над нормальной кожей дюймов на восемь. Их бороздили глубокие трещины, в некоторые из них могла проскользнуть монета.

В первый раз Леда подумала, что муж превращается в земноводное, покрытое чешуей. И почувствовала гадливость и ужас.

— Завтра пойдешь к Хаустону, и все станет ясно, — проговорила она, отворачиваясь и стараясь казаться спокойной.

Часами Леда лежала без сна, прислушиваясь, как пальцы Кари машинально скоблят эту чешую.

Однажды он ей сказал, будто бы стало получше. Потом не раз повторял то же самое, но она по глазам видела, что лжет, пытаясь обмануть и себя, и ее.

На третью ночь муж вошел в спальню в пижамных брюках без куртки, его глаза выражали болезненное ошеломление. Книга выпала из рук Леды, когда она увидела его. Она хотела вскрикнуть, но дыхание перехватило.

Струпья теперь покрывали всю грудь и живот Кари. Они превратились в безобразный панцирь, шурша при каждом его движении. Он напоминал рептилию. Коричневым оставался только левый сосок, все остальное закрыла грубая короста.

Через неделю состоялся консилиум лучших дерматологов Нью-Йорка. Врачи не пришли к единому мнению, но рекомендовали облучить все пораженные части тела. Муж сказал Леде, что во время сеанса рентгенотерапии больно не было, только слабый зуд испытывал там, где начиналась нормальная кожа. Он сказал также, что на другой день водил сигаретой по животу, не ощущая боли. При этом его улыбка приобрела какое-то дьявольское выражение.

Врачи сказали Кари, что потребуется повторный курс облучения. Но чешуйчатые пятна появились у Кари и на шее, под самым подбородком, и наконец на лице. После этого дерматологи признались, что они в тупике…

Кари больше не слушал Леду, когда она заговаривала о старом цыгане. Однажды даже замахнулся.

— Это рак кожи! — крикнул он ей в лицо. — У меня рак кожи! И ради Христа заткнись или иди к черту со своим цыганом!

Конечно, он был в чем-то прав. Проклятие?! Реликт четырнадцатого века!.. Но все-таки у нее из головы не выходило, что старик цыган коснулся лица Кари.

— Так он теперь в клинике? — спросил Халек.

— Да, — ответила Леда и в первый раз взглянула на него. Ее лицо было пьяным и ужасным. — Муж взял напрокат самолет, чтобы лететь в Миннесоту. Он не хотел, чтобы на него глазели. Я не знаю, что с ним теперь будет.

— И я не знаю, — проговорил Халек, думая в тот момент, что станет с ним самим.

— Под конец руки Кари стали похожи на лапы. Глаза — две ярких крошечных искорки синевы, потонувшие среди струпьев. Нос… — Она встала, пошатнулась, сильно ударилась об угол стола.

«Она не почувствовала боли, — подумал Халек, — но завтра проснется с огромным синяком и, наверное, будет гадать, где его заработала».

Он подхватила ее под руку и заметил, что глаза женщины наполнились ужасом, когда она наклонилась к нему и прошептала:

— Кари теперь похож на крокодила!

Халека вывернуло на углу Парко-Лайн и Лантерн Драйв. Потом он упал на сиденье в автобусе, дрожа всем телом.

Он подумал: «Я убил старуху, а теперь буквально таю. Кари Розингтон помог мне уйти от наказания, и сейчас он в клинике. Если верить его жене, он стал похож на аллигатора. Мы получили по заслугам. Кто еще виноват и вовлечен в эту историю?»

Он вспомнил двух копов, преследовавших цыган, когда те циркачили на площади. Один из полицейских прибыл на патрульной машине. Он только исполнял приказания. Чьи приказания? Дункана Хопли!

Цыгане возмущались, потому что им не разрешали выступать, как обычно. Если вы хотите выгнать цыган из города, для этого всегда найдется пункт в законе. Например, за бродяжничество, попрошайничество, грязь в местах пребывания и многое другое.

Хопли дал цыганам на сборы два дня. Халек помнил, как они сняли свои афиши.

По холоду и непрекращающемуся дождю Билли побрел домой. В спальне горел свет. Хейди его ждала.

«Дункан Хопли? Возможно, Хопли и сила, — про себя проговорил Билли. — А с другой стороны, главная его цель — сохранить спокойствие в городе. Промах Хопли в том, что он излишне ревностно прогонял цыган и совсем не занимался гибелью старухи цыганки».

На следующее утро шкала весов показала 176.

Глава 12. Дункан Хопли

Халек зашел в телефонную будку и набрал номер детективного агентства Кирка Пеншли. Ожидая ответа, он увидел свое отражение в стекле будки. От тройной складки под подбородком у него остался лишь тощий мешок из кожи, скулы заострились так, что он походил на призрак.

Наконец в агентстве сняли трубку.

— Привет, Кирк, есть срочная работа для тебя.

— Нет проблем, Билли! Я весь внимание.

Халек ясно представил себе Пеншли, которому теперь уже сорок пять. Лысый, едва ли пяти футов[3] роста, яркий, один из самых волевых людей, каких он когда-либо знал.

— Помнишь, ранней весной произошел несчастный случай? Я сбил старую цыганку.

— Что-то припоминаю. Кажется, читал в газете, — осторожно ответил Пеншли.

— Она была из табора. Цыгане здесь, в Фаэрвью лагерем стояли, правда, недолго… Мне бы хотелось знать, где они сейчас. Поиски, разумеется, оплачиваю.

— Если они пошли на север, в Новую Англию, там можно разыскать их след, но если подались на юг, все будет обстоять сложнее… Зачем тебе они?

— Я хотел бы переговорить с мужем той женщины, если таковой имелся.

— О… — начал Пеншли. И тотчас же Халек смог прочесть мысли этого человека, причем так ясно, будто тот их высказал вслух: «Билли Халек всегда аккуратен в делах, умеет замести следы. Может, хочет дать старику цыгану чек или что-то в этом роде».

— Хорошо, постараюсь провернуть это дело.

Они распрощались.

Теперь на очереди у Халека был визит к Дункану Хопли, шефу полиции.

В участке его встретил Ранд Фоксворт, помощник шефа. Он вполне дружелюбно приветствовал Халека, но как-то слишком торопливо глянул на него. И с точки зрения Билли, человека опытного в бумажных делах, слишком много документов громоздилось на столе Фоксворта и маловато в мусорной корзине. Униформа на нем была с иголочки… но глаза воспаленные.

— Дунк гриппует, — ответил Ранд на вопрос Халека. — Несколько дней его уже нет.

Халек снова потащился в телефонную будку, чтобы позвонить доктору Хаустону.

— Только один вопрос, Майк, — сказал Билли. — Что с Дунканом Хопли? Его нет в участке. Ранд Фоксворт сказал, что у него грипп. Но он врет, старая лиса!

— Билли, я не должен отвечать тебе и давать частную информацию.

— Если кто-нибудь заинтересуется содержимым маленького пузырька, который ты держишь на столе, мне тоже молчать или рассказать о героине?

Снова последовало молчание. Но когда Хаустон заговорил, в его голосе слышалась злость, которой он явно прикрывал испуг…

— Это что, угроза?

— Нет, — проговорил Халек устало, — только скажи, что случилось с Хопли, и я отстану.

— Почему ты этим интересуешься?

— За последний месяц в Фаэрвью ты наблюдал очень странные болезни. И я не удивлюсь, если врач, ежедневно принимающий кокаин, мог и не поставить правильный диагноз.

— Подожди, черт подери, минутку!

— Нет! Ты спросил, почему я интересуюсь. Так я отвечу. Я постоянно теряю в весе. Кари Розингтон получил какое-то страшное заболевание кожи. Теперь я хочу знать, что с Хопли.

— Билли, тут никакой связи… Подожди, я перейду в кабинет.

Вскоре в трубке щелкнуло:

— У Дункана Хопли фурункулез.

Билли отворил дверь телефонной будки — ему почему-то вдруг стало жарко.

— Фурункулез?!

— Да. Прыщи напали. Вот и все! Ты доволен?

— Но если учесть Кари Розингтона с его крокодильей кожей и мое истощение…

— У тебя нарушение обмена веществ, Билли, у Кари… не знаю, не наблюдал его последнее время… Ты просто внушил себе…

Халек не дослушал и повесил трубку.

…Шеф полиции зарабатывал прилично и мог жить в роскошном особняке.

Билли припарковался уже в сумерках. Подошел к двери и позвонил. Ответа не последовало. Тогда Халек подошел к гаражу. «Вольво» Хопли стояла на месте. Билли вернулся к двери и стучал по ней до той поры, пока не заболели костяшки пальцев, а точнее, пока не услышал хриплый вопль шефа полиции:

— Проваливай, скотина!

— Дай войти! Хочу поговорить с тобой! — крикнул в ответ Билли. Ответа не последовало. Тогда Халек снова начал колотить в дверь. В ответ — ни звука. Потом он услышал шепот и какой-то шорох. Халек мог представить, как там в темноте топчется Хопли и ждет, когда же уберется непрошеный гость и оставит его в покое.

— Хопли, я знаю, что ты там, — сказал он спокойно. — Молчи и слушай меня. Это Билли Халек. Два месяца назад я попал в неприятную историю. Сбил старуху цыганку, которая сломя голову перебегала улицу.

За дверью вновь послышался шорох.

— Я задавил ее. А теперь буквально таю. Потерял около семидесяти пяти фунтов. Скоро я превращусь в скелет, а что потом — одному Богу известно. Кари Розингтон — судья, отмазавший меня, заполучил какую-то страшную кожную болезнь… — Билли показалось, что он слышит то ли удивленный, то ли удрученный вздох. — …Теперь он в клинике. Что с ним — врачи не знают.

Билли на минуту остановился, набрал в легкие воздуха. Из горла у него вырвался болезненный стон:

— Это проклятие цыгана, слышишь, Хопли?! Я знаю, что все это звучит странно, даже невероятно, но тем не менее… Старик цыган дотронулся до меня, когда я выходил из зала суда после слушания дела. И коснулся Розингтона, когда он с женой был на блошином рынке. Не тронул ли он и тебя, Хопли?

После долгого молчания за дверью послышалось сдавленное:

— Да!

Дверь вдруг отворилась.

Билли посмотрел в проем, но ничего не различил, лишь услышал шум шагов в полутьме холла. Он почувствовал, как его спина и руки покрываются гусиной кожей. Еще момент, и он выскочит наружу. В конце концов, можно обойтись и без Хопли. С помощью Кирка Пеншли найти цыган…

И все-таки Халек шагнул в дом. В глубине холла он увидел странную фигуру. При тусклом свете длинная и тощая тень растянулась на полу, согнулась и направилась к противоположной стене.

Внезапно Билли почувствовал отвратительную вонь, словно от гнилого мяса. И все же он пошел следом. Следующая комната напоминала кабинет, хотя в тусклом свете толком ничего нельзя было разглядеть.

— Хопли?

— Входи, — прошептал незнакомый высокий голосок.

Да, это был кабинет шефа полиции. Шкафы с книгами. Толстый ковер на полу. В центре — светлого дерева стол, на нем лампа, наклоненная так, что остальная часть комнаты в полутьме.

Билли перешагнул порог, увидел в углу стул и уселся. Он ждал, что Хопли поднимет лампу. Но Хопли не двигаясь сидел на своем стуле.

— Ну, ты хотел войти? Так рассказывай свои сказки, Халек, да поживей!

— Встречаться с Ледой Розингтон, говоря откровенно, мне тоже было нелегко. Она считает, что я во всем виноват. Может, и ты того же мнения?

— Сколько же ты выпил, когда сбил старуху, Халек?

— Я был как стеклышко, клянусь! — Сердце Билли громко барабанило, но уже не от страха, а от злости. — Хочешь знать, что случилось? Да?! Я женат уже шестнадцать лет. И моя супруга вдруг полезла ко мне прямо в машине. На ходу…

Хопли только усмехнулся.

— Я выгнал цыган потому, что тебе этого больше всего хотелось, Халек. Уже не первый табор выпроваживаю, наводя порядок в городе. Нельзя разрешать кому-то гадить там, где ты ешь. Или не согласен со мной? — Из бесформенной массы раздался хриплый с придыханием смешок, вызвавший ужас у Билли. — Это моя служба, Халек. Если бы ничего не случилось с нами — с тобой, с Розингтоном, со мной, мы никогда даже не вспомнили бы о тех цыганах.

Билли открыл было рот, чтобы возразить, но потом перед ним встали четыре дня в Моконге с Хейди. Оба они смеялись, ели, пили как лошади, гуляли напропалую… Когда это все было? Недели две спустя?

И он промолчал.

— Что случилось, то случилось, значит, судьба. Мне страшновато, возможно, оттого, что я одинок. Даже очень страшно. А как тебе. Халек?

— Тоже, — сказал Билли тихо.

— Знаешь, что пугает меня больше всего? Я останусь жить в таком состоянии, как теперь. Буду продолжать мучиться, а все будет тянуться и тянуться по-прежнему. Это несправедливо! Почему я должен жить здесь в темноте, словно в берлоге, а чертов цыган где-то потешается надо мной.

— Когда?.. Как все случилось?

— Как он дотронулся до меня? Недель пять назад я ехал в Милфорд, по дороге завернул в ресторанчик и зашел в туалет. Дверь была заперта. Я подождал, и он вышел. Старый блядун с проваленным носом. Он коснулся моей щеки и что-то сказал.

— Что?

— Я тогда просто не обратил внимания.

— Ты не знаешь, их табор все еще в Милфорде?

— Я звонил в Милфорд, его там нет. Они осели на ферме в восточной части Милфорда всего на четыре дня. Коп, с которым я разговаривал, сообщил, что держит их на прицеле и этим утром они сваливают.

— Думаешь, старый цыган знал, что ты туда собираешься? В тот ресторанчик?

Бесформенное существо на стуле хранило долгое, сосредоточенное молчание.

— Да! — наконец выдавил Хопли. — Но какая-то чертовщина! Неужели ты, Халек, прав?!

— Моя вина есть, я и не отрицаю. Я должен был затормозить. Но моя благоверная… Розингтон виноват, что отмазал меня. А ты выгнал их из города.

— Билли вздохнул. — Найду цыгана и расскажу ему, что так сложилось, что моя жена тоже причастна.

— Думаешь, старик клюнет?

— Не знаю.

— А вот я знаю! — заявил Хопли. — Этот цыган сумасшедший. Он жесток, но, возможно, в чем-то прав. Тебе лучше обратиться в психиатрическую больницу. Ты ищешь козла отпущения, Халек. Плохо нам, а ему хорошо?! Может, я разбираюсь в случившемся немного лучше, чем ты, но все же хорошенько подумай над тем, что я сказал.

Постепенно Билли привык к полумраку и сумел разглядеть лицо Хопли.

Кожа несчастного представляла что-то страшное: безобразные красные фурункулы усеяли подбородок, шею и руки. Нос покрыли гнойные нарывы. Местами выступила кровь. Взлохмаченные волосы на голове и бороде слиплись пучками. И среди этого кошмара торчали выпученные глаза Хопли. Они уставились на Билли Халека бесконечно долгим изучающим взглядом.

— О Боже, Хопли, прости меня!

— Не извиняйся, — ответил тот, и странная веселость появилась в его голосе. — У тебя дело идет медленней, но и ты получишь с лихвой. А мой служебный пистолет под рукой, и если уж будет совсем невмоготу, я им воспользуюсь…

Глава 13. 172

Остаток недели Халек неотступно думал о звонке к Джинелли в отель «Три брата». Джинелли любил отвечать на заковыристые вопросы.

Билли все же направился в клинику делать анализы по проверке обмена веществ. Если бы он был одинок, как Хопли… Но у него Хейди и Линда — вообще без вины виноватая. Врачи исследовали его со всех сторон и смотрели теперь как на редкий экспонат из зоопарка.

«Я для них — гигантская панда или последний дронт», — думал Билли, сидя в кресле, пока в руки его вонзались многочисленные иголки.

На следующее утро мучения начались по новому кругу. За время пребывания в клинике Билли потерял семь фунтов.

«Не много, — подумал он и усмехнулся. — По крайней мере не загнусь до зимы!»

Принесли цветы от Хейди, от фирмы, маленькую писульку от Линды: «Пожалуйста, возвращайся скорей, папочка — люблю тебя. Лин». Билли заплакал над запиской.

На третий день на встречу с врачами Халек надел свои теперь уже висящие мешком джинсы. Они утверждали, что у него редкое заболевание, которое полностью никогда раньше не было описано в медицинской практике. Он представлял для них чрезвычайный интерес. Врачи напоминали детей в рождественское утро. Они хотели задержать его в клинике еще на две-три недельки. Когда же Халек сказал, что благодарит их, но хочет выписаться, они удивились и огорчились одновременно. Они готовы были держать его почти даром, брать с него деньги только за лабораторные обследования, но Халек стоял на своем:

— Нет! Я никого не виню. Я добровольно покидаю клинику, вот и все.

По пути домой он купил сигареты. Первые три затяжки вызвали такое головокружение и слабость, что ему пришлось бросить это занятие.

— Эксперимент не удался, — проговорил он вслух в машине, одновременно смеясь и плача. — Назад, к прежней жизни, детка!

Глава 14. 156

Когда он вернулся, Хейди была дома и выглядела, как всегда в последнее время: под глазами и в уголках рта морщинки. Она сказала мужу, что отослала дочь к тетке:

— Ей нужно побыть вдали от тебя, Билли. Вернее, не от тебя, а от того, что случилось с тобой. Я никак не могу убедить ее, что у тебя ничего страшного…

— Вам бы повидаться с Кари Розингтоном, — пробормотал Билли, когда шел на кухню вскипятить себе кофе. Ему ужасно хотелось крепкого черного кофе без сахара.

— Линда не могла спать. — Хейди побрела следом. — Девочка от отчаяния вся извелась…

— Я понимаю, — проговорил Билли. Он удивлялся, как это до Хейди не доходило, что ему самому нужна Линда! Дочь поддерживала его в трудную минуту. Но он не имел права нарушать душевное спокойствие ребенка. Здесь Хейди права. Однако новая вспышка ненависти пронзила его сердце.

— Билли, ты здоров? — В голосе Хейди звучала странная неуверенность.

«Боже, что за дура! Человек, с которым ты прожила столько лет, чахнет на глазах, а ты не нашла ничего другого, кроме как спросить, все ли у меня в порядке».

— Я здоров как бык, — буркнул он.

— По-моему, ты скрываешь что-то от меня, Билли. Что-то связанное со всем этим…

— Хочешь знать? В самом деле?!

Он вдруг почувствовал, что странно и как-то сухо усмехается.

— Разумеется, да!

— Ну что ж, слушай…

На следующий день Хаустон сам позвонил ему. Оказалось, Хейди была у него. Результатом их беседы стало заключение, что у Билли, кажется, поехала крыша.

— Майк, не глупи! — сказал Халек. — Старик цыган — реальность, он дотронулся до нас троих: меня, Кари Розингтона и Дункана Хопли. Он коснулся нас, и мы занедужили, причем очень необычно.

— Билли, тут нет никакой связи. Я переговорил с Ледой. Она сообщила, что Кари в клинике, лечится от рака кожи. Леда упомянула, что не видела тебя с Пасхи.

— Она лжет! А я снова похудел. Нет уже и тех ста семидесяти, — сказал Билли. — А вообще с самого начала я потерял восемьдесят три фунта чистого веса. По-моему, это уже предел.

На другом конце провода воцарилось молчание.

— Ладно, хорошо, — наконец успокаивающе заговорил Хаустон. — Такая потеря веса возможна и на нервной почве из-за самовнушения. Так считает и наш психиатр.

— Хопли… — только и проговорил Билли, и пот заструился по лицу. Билли вспомнил Хопли, вернее страшную маску, похожую на дьявольскую географическую карту. — Поговори с Дунканом Хопли, Он подтвердит.

— Не могу. Билли. Дункан Хопли покончил с собой. Он застрелился, когда ты находился в клинике. Да, Хопли был не похож на себя, но не в такой мере, о чем ты говоришь. Просто сильнейшее обострение фурункулеза. Фурункулез, да еще на лице, часто приводит к опасным психическим расстройствам.

— И он убил себя от того, что не узнал в зеркале?! Это сомнительно, Майк.

— Кажется, тебя заклинило на проклятии цыгана, Билли. Поверь, когда ты пошел к Дункану Хопли, то увидел лишь то, что хотел… — Вдруг Хаустон заговорил вкрадчиво, как бы на что-то намекая. — Билли, разве ты не находишь логического объяснения тому, что случилось с тобой? Это просто чувство вины перед цыганкой. Если и есть на тебе проклятие, Билли, то оно в твоем собственном сознании.

— Я, Хопли и Розингтон пострадали в одно и то же время. Сопоставь факты!

— Случайность, и ничего больше. И перестань мучить своим безумием себя и жену!

На мгновение Халек задумался и даже поверил Хаустону, его здравомыслию, рационализму. Потом вспомнил Хопли, когда лампа осветила его лицо…

— Тебе надо сходить к психиатру, — не посоветовал, а скорее потребовал Хаустон. — Мне бы хотелось, чтобы ты сделал это добровольно.

— А если я откажусь?

— Хейди обратилась за помощью… — проговорил осторожно Хаустон. — Понимаешь?

— До свидания, Майк! — сказал Халек и повесил трубку.

Глава 15. Два телефонных разговора

Остаток дня, изнемогая от жары, Билли слонялся по дому.

Вот она, действительность: он был толстый и вполне нормальный, но все хотел похудеть. Похудел, превратился в мощи, а дальше… Дальше и думать страшно.

Он хотел позвонить Кирку Пеншли. Но вместо этого набрал нью-йоркский номер Ричарда Джинелли.

На другом конце провода ему ответили:

— Ресторан «Три брата».

— Меня зовут Вильям Халек, и мне бы хотелось переговорить с мистером Джинелли, если он на месте.

Теперь он слышал отдаленный шум: кто-то бранился по-итальянски, а кто-то хохотал. Наконец трубка ожила:

— Уильям, ты?! — Билли вспомнил, что только Джинелли так называл его на свой лад. — Как твои дела, дружок?

— Худею.

— Так ведь это здорово! Тебе это только на пользу. И на сколько похудел?

— На двадцать фунтов, — соврал Халек.

— Поздравляю! Эти проклятые калории меня тоже одолевают. Будь они неладны! Приходит день, когда ты не влезаешь в собственные штаны и не можешь нагнуться, чтобы завязать шнурки.

— Нет, у меня все было несколько иначе…

— Ну, приезжай ко мне в «Три брата», Уильям. Угощу фирменным цыпленком по-неаполитански. И за один раз вернешь свой прежний вес. Говоря по правде, соскучился по тебе, старик. Так давно не виделись, а жизнь коротка. — Голос Джинелли зазвучал тише. — Слышал, у тебя были неприятности?

— Откуда узнал? — спросил Халек, искренне струсив.

— Земля слухами полнится, — ответил Джинелли. — Там была замешана какая-то цыганка…

— Цыганка, да. У нее был муж. Вот он… и причинил мне неприятности.

— Этот парень тебя ударил?

Билли заколебался:

— Мне даже трудно объяснить это, Ричард. В сущности, он меня хватил, да еще как!

— Ах, дьявол. Уильям, нам надо поговорить об этом не откладывая!

Видно было, что Джинелли искренне заинтересовался. Билли почувствовал на глазах слезы. Разозлившись, он грубо стер их с лица.

— Я ценю твою заботу, по-настоящему ценю. Но мне хотелось бы сначала самому что-то сделать. Даже еще не решил, просить ли тебя…

— Если надумаешь, позвони. Ладно, Уильям?

— Хорошо! — Халек хотел было попрощаться, но вдруг заколебался и спросил: — Скажи мне, Ричард, ты суеверен?

— Я? Ты спрашиваешь итальянца о суеверии? Итальянца, выросшего в семье, где мать, бабушка и все тетки прошли через «Аве Марию» и молились каждому святому?! Где закрывали зеркала, если кто-то умирал, боясь дурного глаза?! Где опасались ворон и черных кошек, перебегающих дорогу?! И ты мне задаешь такой вопрос?!

— Да, — сказал Билли, улыбнувшись. — Вот именно, я и спрашиваю тебя.

Ответ Ричарда Джинелли прозвучал твердо, без тени юмора:

— Я сейчас верю только в две вещи — в оружие и деньги.

— Это хорошо, — сказал Билли и впервые за месяц широко, искренне улыбнулся.

…В этот вечер Халеку позвонил Пеншли.

— Твои цыгане устроили нам веселенькую прогулку, — с места в карьер взял он. — Черт возьми, ты должен нам уже около десяти тысяч долларов за все это, Билл. Когда отдашь?

— Скажи сначала, что вы уже сделали, — проговорил Билли, и у него вспотели ладони.

Пеншли начал сухо и пунктуально объяснять:

— Цыганский табор сперва переехал в Грино, тридцать миль севернее Милфорда. Когда их выпроводили оттуда, они завернули в Потукет, а потом Атлеборо Массачусетс. В Атлеборо одного из них арестовали за хулиганство, но выпустили под залог. Цыган подрался с местным парнем, который, впрочем, и спровоцировал драку. Но посадили цыгана, и табору пришлось уйти, чтобы избежать дальнейших неприятностей…

Халеку неожиданно стало жарко, лицо вспыхнуло. Почему-то подумалось, что арестован тот самый жонглер с булавами.

— Цыгане потом остановились в Линкольне, — продолжал Пеншли. — Они пробыли там дня три, прежде чем им дали пинка.

— Это те же? Ты уверен?

— Да. У меня даже есть список, все зарегистрированы. Хочешь посмотреть?

— Среди них есть старик лет восьмидесяти… с проваленным носом?

Звук шелестящей бумаги, казалось, длился бесконечно долго.

— Тадеуз Лемке, — спокойно проговорил Пеншли. — Это отец цыганки, которую ты задавил.

— Отец?! — изумился Халек. — Это невозможно, Кирк! Она была старая, лет семидесяти пяти.

— Тадеузу Лемке сто шесть лет.

На несколько минут Билли потерял дар речи, а Пеншли заметил:

— С полной достоверностью утверждать не берусь — по бумагам ему и 106, и 108, и даже 120 лет. Я выбрал 106, иначе засмеют нас: такая солидная организация — «Детективное агентство Бартон», а занимается ерундой, фантастикой какой-то… Но Сюзанна Лемке была его дочерью. А он — глава рода, племени, табора или как там они еще себя называют.

«Его дочь!.. Дочь Лемке!.. — В голове Билли все перевернулось. — А если представить, что кто-то убил Линду? Положим, Линда перебегала улицу…»

— Что? — Халек попытался сосредоточиться.

— Я сказал, как найдем табор, сразу известим.

— Меня здесь не будет, — медленно проговорил Билли. — Я сам вам позвоню.

— А где же ты будешь?

— Поеду путешествовать.

Билли повесил трубку. Он сидел молча, подавленный. В его голове роились мысли. Худые, совсем тонкие пальцы барабанили по краю стола…

Глава 16. Письмо Билли

На следующий день после десяти Хейди вышла в магазин, не сказав, когда вернется. Билли остался в кабинете и смотрел на улицу. На мгновение их глаза встретились: его взгляд, смущенный и испуганный, а ее — молчаливо обвиняющий. В нем будто читалось: из-за тебя все наши беды.

Когда она скрылась из виду. Билли взял лист бумаги и написал: «Дорогая Хейди, когда ты это прочтешь, я уже уйду. Не знаю, куда и надолго ли, но надеюсь, когда вернусь, все уже уладится. Это просто кошмар, как мы живем.

Хейди, Михаэль Хаустон не прав. Леда Розингтон действительно сказала мне, что старик цыган, по имени Тадеуз Лемке, тоже дотронулся до Кари, и его кожа стала наподобие панциря. А Дункан Хопли превратился в сплошной фурункул… Это было ужаснее, чем ты можешь вообразить. Хаустон не верит в проклятие цыгана. Его Бог в пробирке, а не во Вселенной. Надеюсь, что в глубине души ты на моей стороне.

У меня есть причины верить в проклятие, и здравомыслие подсказывает уехать на поиски цыгана. Мне необходимо найти Тадеуза Лемке. Я хочу сказать ему, что в моем поступке не было дьявольского намерения, и попросить его снять проклятие… Если цыган откажется, то я спокойно лягу в клинику и сделаю все, что ты посчитаешь нужным. Я нанял детективов Кирка Пеншли и узнал, что цыгане сейчас на севере. Надеюсь разыскать их след в районе Майна. Если что-то случится, я дам тебе знать, постараюсь не терзать и не мучить. Верь — люблю тебя всем сердцем. Твой Билли».

Он положил письмо на кухонный стол. Вызвал машину и собрался в офис.

Хале к постоял на ступеньках, все еще ожидая, что Хейди подойдет. Потом подумал, что в разговоре с ней нет необходимости. Все теперь в прошлом, а он надеется на будущее, которое кочует где-то в районе Майна. Он должен добраться туда, пока совсем не истает.

Глава 17.137

Халек остановился той ночью в Провиденс, позвонил в офис Пеншли и попросил выслать все имеющиеся фотографии цыган и номера их машин.

От Фаэрвью до Провиденс не больше ста пятидесяти миль, но он почувствовал, что измучен дорогой. В ванной мотеля не было весов, и он подумал, что это удача.

Халек быстро оделся, а завязывая ботинки, даже развеселился, поймав себя на том, что насвистывает. Потом отправился в магазин за покупками и вернулся к 6.30.

У администратора его ждала записка от Пеншли: «Расследованием занимаемся, но дело трудное, потребуется день или даже два».

«Слишком долго, — подумал Билли, — при том, что я теряю по два фунта в день! Кирк, черт подери, Кирк, через три дня я буду изящным мальчиком, а через пять могу просто загнуться».

После всех дел он устал, побаливала голова. На ресторан не осталось сил, и он решил поесть в номере.

Мотель, где остановился Билли, имел форму круга, а номер походил на дольку пирога.

Он принимал душ, когда постучал официант. Это был мальчик не старше пятнадцати, длинноволосый, нечесаный, со впалыми щеками, напоминающий английских панков-рокеров. Он глянул на Билли, и его глаза расширились от ужаса.

— Ну входите, — хрипло проговорил Халек, собравшись с силами. — Или вы решили стоять здесь до утра?

— О нет, сэр, простите!

Краска залила лицо официанта, и Билли пожалел его. Паренек не был панком, обычный школьник, подрабатывающий летом. Он просто-напросто удивился, увидев столь изможденного человека.

Билли сунул ему чаевые и ринулся обратно в ванную. Медленно распахивая халат, осмотрел себя. В зеркале было видно каждое ребро, торчали ключицы, обтянутые тонкой кожей, скулы прямо-таки выпирали. Грудина съежилась, живот стал впалым, кости таза безобразно бугрились. А ноги… Куда они делись — длинные, крепкие, мускулистые?.. В общем, он стал скелетом.

Сто фунтов, подумал он, и это еще в одежде. А что дальше? Через неделю или две?

Спал он плохо, поднялся рано. И когда одевался, уже не насвистывал.

Он решил, что Кирк Пеншли и сыщики от Бартона правы: цыгане должны застрять где-то на побережье. Летом в Майне была работа — сезон. Пока ехали туристы, доллары текли рекой.

Билли переписал названия больше пятидесяти прибрежных городков. Разговорился с официанткой родом из Майна.

— Я разыскиваю цыганский табор. Он должен быть в одном из здешних прибрежных городков. Вот только в каком?..

Женщина наклонилась над его списком.

— В Олд Орчард-бич, — сказала она. — Там больше всего притонов, увеселительных заведений. Или Бар Харбор — настоящий город богачей, разъезжающих на «роллс-ройсах». Советую вам начать поиски с северо-восточной части Харбора, где улица карнавала. Вы слышали о ней?

— Слышал, — сказал Билли, улыбнувшись.

— Раньше я и сама ездила туда развлечься, но теперь слишком стара.

Билли заметно погрустнел: девушка выглядела лет на двадцать пять. А что ж тогда говорить ему?!

— Вы не откажетесь выслушать маленький совет, мистер? Вам надо немного подкормиться, — улыбнулась она. — Ешьте побольше сдобного теста!

На третий день в Саут Портланде Халек получил кипу фотографий от Пеншли. Он медленно разглядывал каждый снимок. Здесь был юноша, который жонглировал булавами. Его тоже звали Лемке, Сэмюэль Лемке. На снимке он был само дружелюбие. Здесь была и та красотка, такая прелестная, что Халек не мог оставаться равнодушным. Ее звали Джина Лемке. Он положил ее фото рядом со снимком Сэмюэля. Брат и сестра. Внуки Сюзанны Лемке? — предположил он. И правнуки Тадеуза Лемке? Здесь была фотография мужчины постарше, по имени Ричард Кроскил, и еще несколько человек с этой же фамилией. Но больше всего было Лемке. И тогда…

Это был он. Глаза, опоясанные сеткой морщин, темные, в них светился ум. Голова повязана косынкой. Во рту сигарета, а вместо носа — ужасный проем.

Билли уставился на фото, как загипнотизированный, и задрожал.

А ночью шкала весов показала 137.

Глава 18. Поиски

По словам официантки, Олд Орчард-бич, куда направился Билли, был самым злачным местом. Машины ползли сюда бампер к бамперу уже за милю от берега. Многие, бросив транспорт, шли пешком по обочинам, обрядившись только в бикини. Со всех градом лил пот.

На Билли были синие джинсы, белая с открытым воротом рубашка и спортивная куртка. Он задыхался от жары, несмотря на запущенный на всю мощь кондиционер. Но он помнил взгляд юнца в гостинице, поэтому не собирался раздеваться.

Ползущий по-черепашьи транспорт пересек проселок и добрался до района, занятого летними дачками, налезающими друг на друга. Полуголые хозяева сидели на лужайках перед домиками, ели, читали книги или просто глазели на бесконечную цепочку машин.

За дачками шел поворот к мотелю и туче магазинчиков. Кругом сновала детвора, некоторые высовывались из окон, приветливо махая руками. Билли Халеку все они казались до безобразия закормленными. Он увидел толстого человека в распахнутой белой сорочке, в зеленых бермудах и сандалиях, ведущего на прогулку собак. На его подбородке повис завиток то ли лука, то ли кислой капусты. Толстяк глянул на Билли, как на привидение.

Наконец Халек припарковался на стоянке, переложил бумажник во внутренний карман и отправился на поиски.

Сперва он подумал, что его худоба вызовет излишнее внимание. Впрочем, в одежде он еще ничего. Вот увидели бы его голого, тогда да!

И это было правдой. Билли заметил толстуху в черном бикини. Сильно загорелая кожа женщины блестела, будто намазанная маслом. Она напоминала двигающийся вперед океанский лайнер. Потом обратил внимание на двух гротескно жирных пуделей, коротко подстриженных из-за летней жары. Увидел две яхты под парусами, огромных морских чаек, хватающих прямо из рук детей добычу.

Вдали белым полумесяцем располагался Олд Орчард-бич. Он купался в солнечных бликах летнего полдня.

Билли неожиданно почувствовал себя вне реальности. Хейди, Пеншли, Линда, Хаустон — все они словно из ночного кошмара. Прошлое отбрасывалось, а впереди — свет и по-настоящему прекрасный мир. Запах моря заполнял все. Звуки доносились будто из другого мира.

Впереди виднелся бар «Семь морей». На двери две надписи — «Упоительная прохлада» и «Терминал счастливого времяпрепровождения».

В баре было прохладно и тихо. По телевизору показывали сентиментальный французский фильм. Но смотреть его было некому. Несколько стариков, одетых так же, как и Билли, играли в шахматы или в трик-трак.

— Бокал пива, пожалуйста, — сказал Билли бармену.

Он пил медленно, наблюдая за гуляющими за окнами бара, прислушиваясь к бормотанию стариков.

Бармен вернулся:

— Принести еще?

— Пожалуйста, и мне бы хотелось поговорить с вами.

— О чем это?

— О цыганах в Олд Орчарде.

Бармен усмехнулся и поставил перед Билли еще бокал.

— Это, наверное, те, что стояли здесь табором?

Сердце Билли буквально заколотилось в груди:

— Я покажу вам некоторые фотографии.

— Рад бы помочь, но я-то их не видел.

С минуту он смотрел на десять долларов, а потом крикнул:

— Лон! Лонни! Подойди сюда!

Один из стариков поплелся к стойке бара. На нем были серые хлопковые штаны, белая, слишком большая для него сорочка и широкополая соломенная шляпа. Лицо изможденное, только глаза живые.

— Это Лон Эндерс, — сказал бармен. — Лон видит всех, кто приезжает в Олд Орчард.

— Вы любите пиво? — спросил Халек.

— На сегодня я — пас, — проскрипел Лон, а Билли невольно отшатнулся: от старика разило винным перегаром, словно из бочки. — Я уже выбрал сегодняшнюю норму.

Бармен начал ставить на поднос бокалы с пивом, а Эндерс глянул на десятидолларовую банкноту, потом на Билли.

— Они здесь были, — заявил Эндерс, когда Халек кончил объяснять, каких цыган он ищет. — Точно они!

Рука Билли чуть не раздавила бокал.

— Когда?.. А главное, знаете ли вы, куда они могли поехать дальше?

Эндерс поднял мертвенно-белую руку:

— Я возьму эти деньги потому, что, по-моему, они у вас не последние, старина. — Он затолкнул доллары в карман сорочки и продолжил: — Я бы мог поговорить с вами и бесплатно, черт подери. Однако представляете, как трудно отказаться от выпивки на халяву? Тем более что другой-то раз не дадут.

Билли достал из кармана куртки фотографии, разложил их, как карты, поясняя:

— Джина Лемке, Сэмюэль Лемке, Ричард Кроскил, Маура Старбед, Тадеуз Лемке…

— Ага! — Старик заерзал на стуле, когда Билли показал последний снимок. Он взял его и, глядя в упор на фото, сказал: — Этот Тедди — старый любитель проституток! Думаю, видел я его недавно, правда, в темноте разглядеть как следует не удалось, но, по-моему, это был он…

Эндерс перевернул снимок Тадеуза Лемке. На обратной стороне значилось: «Атлеборо, Масс, лтд. Май 1983».

— И он не состарился ни на день с тех пор, как я первый раз увидел его самого и его дружков здесь двадцать лет назад, — вздохнул Эндерс. — А недели три тому я ходил к табору. Обычный балаган. Правда, если раньше они ставили палатки, то теперь сидят в фургонах, автомобилях. А так… Женщины как гадали, так и гадают на счастье, предсказывают судьбу, продают пудру.

Он замолчал, отхлебнул холодной воды, вытер ладонью губы и продолжил:

— Итак, я стоял там в темноте недалеко от их лагеря и наблюдал за ними. Вдруг кто-то подошел. Светился только огонек сигареты, но я узнал его… — Эндерс снова взял снимок.

— Не ошибаетесь?

— Он затянулся, сигарета разгоралась, и я увидел… — Лон указал на то, что осталось от носа Тадеуза Лемке, но не дотронулся до фотографии, словно боясь заразиться.

— Вы говорили с ним?

— Нет, — сказал Эндерс, — это он говорил со мной. Я стоял в темноте и умолял Бога, чтобы этот дьявол не заметил меня. Однако он сказал: «Ты скучаешь по своей жене. Жаль, правда? Тигрица была что надо! Но скоро ты встретишься с ней». Потом он бросил сигарету и пошел к костру. Я увидел, как, озаренная пламенем, сверкнула в его ухе серьга, и все исчезло.

— Где они сейчас?

— Не знаю, цыгане не оставляют своих адресов. Но я не спал рано утром, когда они поднялись. Большинство их фургонов и машин двинулись в сторону от хайвей 27 и повернули на север в Роуте, куда-то в Рокланд или в Бутбей Харбор.

Когда Билли вышел из бара, солнце ударило в лицо. Стоял полдень. Оглянувшись, Халек увидел свою тень, похожую на фигурку ребенка. Добравшись до мотеля, он сразу снял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло? — Голосок в трубке выжидающий и взволнованный, явно не Хейди, а Линды. Билли закрыл глаза, борясь с подступившими слезами. Он вспомнил, как приходил поцеловать дочь на ночь. Вспомнил старые шорты и длинные худенькие ноги девочки. — Алло, кто у телефона? Это ты, Бобби?

Все еще не открывая глаз, он сказал:

— Это папа, Линда.

— Папочка?! Папочка, пожалуйста, приезжай! Я очень скучаю по тебе…

Пальцы Билли, сжимающие телефонную трубку, побелели. Дочка плакала, и сквозь ее всхлипы он смог расслышать голос Хейди: «Лин, это отец? Да?»

— Я люблю тебя, куколка, и твою маму тоже, — с трудом проговорил Билли.

— Папочка!..

Внезапно всхлипывание прервалось: это Хейди оказалась у телефона.

— Билли, пожалуйста, прекрати это и возвращайся домой!

Халек не ответил, положил трубку на рычаг и закрыл лицо руками…

На следующее утро он обследовал юг Портланда и собрался на север просмотреть длинную прибрежную полосу. Билли останавливался около каждой заправки. Показывал фотографии, платил деньги и пытался раздобыть хоть какие-то сведения. Три фотографии он предъявлял особенно часто: снимок девушки с чистой оливковой кожей и темными многообещающими глазами, микроавтобуса с нарисованной на борту девицей и Тадеуза Лемке.

Так же, как и Лон Эндерс, люди не хотели брать в руки и даже дотрагиваться до фото старика. Большинство из них помнили старика цыгана с проваленным носом. Хозяин одной бензоколонки сказал, что цыгане были грязные как свиньи, хотя от самого несло, как из помойки. Работающие неподалеку указали место цыганского лагеря — немного севернее, в районе Брунсвика, и что 4 июля они стояли в Бутбей Харбор.

* * *

Билли пришлось помотаться, пока он нашел свободное место в одном из мотелей. Цыгане укатили из Бутбей Харбор еще восьмого утром. Значит, прошло почти две недели.

Два дня пропали. Иногда Халеку казалось, что цыгане вообще исчезли с лица земли. Они не встречались ему даже в таких туристских городах, как Рокланд, Аулз Хед. А на заправках и в барах, глядя на фотографии, все только отрицательно качали головой.

Вечером 23 июля он позвонил Кирку Пеншли, надеясь узнать что-нибудь новенькое, но вместо этого Кирк спросил:

— Как ты сам-то. Билли? Где ты? Хейди настрочила на тебя телегу. Пишет, что ты не в себе. И Хаустон подписал эту чушь. Я прошу, отпусти меня и сам смывайся…

Когда Билли остановился в гостинице в Бангор Рамада и по привычке показал фотографии клерку, тот в ответ кивнул:

— Да, я водил к ним свою невесту, чтобы ей погадали. — Он взял фотографию Джины Лемке. — Вот эта и гадает.

— Где? Где они? — оживился Билли.

— Нет их здесь больше. Парсоне — последнее место, где они останавливались тут.

На следующее утро Халек был в Парсоне, в полуразрушенном здании на пустыре. Он медленно прошел по рассыпавшемуся щебню бывшей дороги. Кругом валялись банки из-под пива и крем-соды, картонные коробки, фантики, обрывки цветных шариков…

Билли разыскал агента по недвижимости Франка Квигли. Тот подтвердил, что сдавал в аренду цыганам это место.

Отклонившись назад в качалке, он вытаращил глаза, созерцая с великим удивлением посетителя, одежда на котором висела, как флаг в безветренный день.

— А когда цыгане уехали?

— Эта информация обойдется вам в двести баксов.

— Что?! — Возмущение Халека было так велико, что он чуть не потерял дар речи.

— Это моя обычная такса, — пояснил Квигли.

— Меньше чем за две сотни я никому ничего не сообщаю.

— Что значит… никому?

— Например, вашей жене, вашему доктору и даже представителю детективного агентства «Бартон».

Оказывается, до сих пор Билли все представлялось в розовом свете. Тогда как Хейди, Майк Хаустон были у Кирка Пеншли и, видимо, убедили того, что Халек сумасшедший. И теперь Кирк продолжал разыскивать цыган, но… только для того, чтобы отыскать самого Билли и отправить его в клинику!

Халек ясно представил себе одного из сыщиков, сидевшего несколько дней назад напротив Квигли и говорившего ему, что очень тощий человек, сущий скелет, по имени Вильям Халек, собирается скоро устроить шоу и, когда он объявится, вот номер телефона, чтобы позвонить куда следует.

И другая картинка, ярче прежней, встала перед глазами Билли: он наклоняется через стол к Франку Квигли, хватает со стола бронзовую статуэтку и со всей силы колотит ею по голове хозяина.

Квигли, должно быть, по зверскому выражению лица Билли догадался о его намерениях. Он поспешно вскочил со стула, убрал руки с затылка:

— Ладно. Я, видимо, заломил слишком дорого.

— Нет, все правильно, — возразил Билли, отсчитал две сотни и бросил деньги на стол к статуэтке. А рядом положил еще сотенную:

— Держите рот на замке, когда позвонит Пеншли.

— Понятно, сэр! Будьте спокойны!

— А теперь расскажите мне о том таборе.

— Цыгане приехали в Бангор десятого июня. Сэмюэль Лемке, юноша жонглер, и Ричард Кроскил пришли в мой офис. Они подписали стандартную бумагу на краткосрочную аренду. На тринадцатый день мне позвонил шеф полиции и сообщил, что некоторые из местных начали жаловаться. Договор мы тут же разорвали, и днем цыганский караван тронулся в путь. Они направились к мосту Чемберлена. И это все, что я знаю.

* * *

За тринадцать дней цыгане откочевали на сорок четыре мили к Элсворту. Там им было разрешено сделать привал на трое суток. Потом они двинулись дальше по побережью.

Двадцать пятого он узнал, что табор выехал из Бакспорта в полдень, девятнадцатого. И стало быть, от цыган его отделяла только неделя. И конечно, они должны были появиться в Бар Харборе, где каждый магазинчик сувениров напоминает экзотический восточный базар. Цыганский табор тут как раз к месту. И они были здесь, он это чувствовал.

Билли подошел к продавцу мороженого. Тот, надо сказать, не обрадовался его появлению.

— Хорошо, если бы вы помогли мне, — сказал Халек и вытащил пакет с фотографиями.

Продавец посмотрел на них, и Билли увидел, что ни удивления, ни удовольствия в его глазах не отразилось, только легкий испуг.

— Этот старик — Тадеуз Лемке…

— Табор где-то недалеко?

— Да, я думаю. Полицейские выгнали цыган из города два дня назад, но они арендовали поляну у фермера в Текнор. А это совсем рядом.

— Спасибо вам! — Халек начал собирать фотографии.

— Хотите мороженого?

— Нет, благодарю.

— А я на вашем месте не отказывался бы. Вид у вас не больно-то располагает к путешествиям.

— Ничего, — сказал Билли и направился к машине.

Вечером в четверть десятого он припарковался северо-западнее Бар Харбора. Забрался на холм, осмотрелся. Из города доносились звуки рок-н-ролла. Позади, справа, полыхал большой костер, окруженный машинами, повозками, фургонами. Перед огнем прогуливались люди. Он мог слышать смех, обрывки случайных фраз… Билли оглянулся на машину, качнул головой и стал спускаться с холма к костру.

Глава 19. В цыганском таборе

Билли стоял, слушал потрескивание костра, негромкие речи цыган, внезапные взрывы смеха. Стоял и не мог шагнуть вперед. Чувство страха переплеталось со стыдом. Ведь в их глазах он не кто иной, как преступник. Но и уйти Халек не мог. Ему являлось личико Линды. Он слышал, как дочка, плача, умоляла его вернуться домой.

Да, он преступник! Но только ли он один?! Злость снова закипела в нем. Билли с трудом заставил себя успокоиться и пошел между припаркованными машинами, повозками, вагончиками по сухой траве среди тихого бормотания цыган.

Табор расположился тремя кругами: сначала машины, дальше — мужчины, а у самого костра — дети и женщины. Огонь был глубоко обкопан и обложен камнями.

Женщины и ребятня сидели на примятой траве или на матрасах. Старики устроились на складных походных стульчиках.

Билли увидел старуху на подушках, укутанную одеялами. Она курила сигарету и рассматривала альбом с марками.

Три собаки, сторожившие табор, залились оглушительным лаем. Один из юнцов глянул в сторону беснующихся псов и выхватил из кобуры револьвер.

— Энкельш! — выкрикнул старик и положил руку на плечо юноши. — В чем дело?

— Тадеуз приказал мне быть начеку!

И молодой человек шагнул навстречу Халеку, который стоял, окруженный собаками. Ни страха, ни удивления не отпечаталось на его лице — только сострадание. Малый отшвырнул самую назойливую псину, и две другие тут же оставили Билли в покое.

Халек огляделся. Цыгане сверлили его черными глазами, не говоря ни слова. Когда он подошел совсем близко, молодая женщина быстро и зло выпалила:

— Отец, посмотри! Это человек, который убил нашу мать!

Тадеуз Лемке в длинной ночной сорочке шагнул вперед в пятно света, рожденного костром. Рядом с ним встала Джина.

— Это убийца моей матери! — снова крикнула она и протянула руку, как бы призывая к мщению.

— Успокойся, Джина, — сказал старик. Его голос звучал невозмутимо. Чтобы заставить ее замолчать, он рванул девушку за волосы к себе. На Билли он не смотрел, будто того и не было.

От рывка деда Джина чуть не упала, но удержалась на ногах и снова бросилась к Билли. Лицо девушки исказила ненависть.

— Вы не понимаете нашего языка, мистер? — завопила она. — Я сказала своему деду, что вы убили мою мать, что вы демон и мы должны вас убить!

Старик попытался зажать ей рот, но она легко увернулась и кинулась к Билли. Юбка хлестала по босым ногам, а волосы развевались на ветру.

— Джина, задай-ка ему перцу! — крикнул кто-то, подзадоривая, но никто его не поддержал.

Лицо старика оставалось бесстрастным. Он невозмутимо смотрел, как Джина подлетела к Билли и плюнула ему в лицо.

— Если это ее образумит, то она может плевать до тех пор, пока я не утону в харкотине, — сказал Халек и сам удивился своему голосу — спокойному и звучному. — Но я не черт, не демон, а то, что вы видите… — С этими словами он поднял руки. В этот момент костер как раз полыхнул, делая Халека похожим на огромный белый скелет.

Какое-то мгновение девушка смотрела удивленно и испуганно.

— Ты убийца, — наконец повторила она уже без истерики и отошла к остальным.

Старик проследил за ней и только после этого повернулся к Халеку.

— Ты знаешь, что означает «ром»? — спросил он, когда Билли встал перед ним. Голос старика звучал почти дружелюбно. Весь табор молчал, раздавалось только потрескивание сучьев.

Билли отрицательно качнул головой.

— По-нашему, это презренный белый человек, горожанин. Так вот… — Он улыбнулся, показав корни гнилых прокуренных зубов. — Уходи, ром, с нашей дороги. У тебя нет и не может быть до нас никакого дела, и нам на тебя глубоко наплевать. Так что проваливай восвояси!

И старик собрался уходить.

Какое-то мгновение Билли стоял с открытым ртом, смутно осознавал, что этот Лемке его загипнотизировал. И вдруг почувствовал, что все его существо возмущено, вопит, ходит ходуном, задает вопросы. Вспомнились страшные сны, последние безотрадные дни и ночи… И что же?! После всего этого ты собираешься стоять как истукан, не сказав презренному цыгану ни слова?! Разрешаешь так вот просто отделаться от тебя и уйти спать?!

— Нет, этому не бывать! — как можно громче выкрикнул Билли.

Кто-то рядом удивленно ахнул. Старик тут же обернулся, и при свете костра Билли увидел, что и он удивлен. А стоящий недалеко от него юнец снова схватился за пистолет.

— Джина необыкновенно хороша, — неожиданно сказал без всякой связи с предыдущим. Билли.

— Заткнись, ты, чужак! — рявкнул Сэмюэль Лемке. — Имя моей сестры не должно слетать с твоих губ.

Билли и ухом не повел, а только глянул на старика:

— Она твоя внучка? А ведь и вправду прелестна, да?

Старик уставился на него, будто решая, как поступить, и наконец повернулся, чтобы уйти.

— Может, ты подождешь минутку, пока я напишу адрес моей дочери? — выкрикнул Билли. — Пусть она не так прекрасна, как твоя Джина, но тоже очень хорошенькая. А вдруг они подружатся, станут переписываться, рассуждать о несправедливости нашего мира. Что ты думаешь, Лемке? Благодаря тебе я скоро умру, как из-за меня умерла твоя дочь. Но кто, скажи, в состоянии решить вопрос, где справедливость, а где несправедливость? Дети? Внуки?.. Постой-ка, я все же напишу адрес! Это займет секунду, не больше. Черкну его на обратной стороне твоего фото. Ну, а уж если твоя Джина и моя Линда не разберутся в этом, то, возможно, их дети придут к какому-то общему знаменателю. Что ты думаешь об этом, старина?

Жонглер обнял деда за плечи, но Лемке оттолкнул его и медленно направился к Билли. Глаза старика теперь наполнились слезами и злостью. Он сжимал и разжимал кулаки. Все остальные молча и с ужасом смотрели на него.

— Ты раздавил мою дочь, и у тебя хватило наглости прийти сюда и еще о чем-то рассуждать?! Да, я узнал виновных. Почти всегда мы остаемся в дураках, но бывает и на нашей улице праздник. Иногда мы все же добиваемся справедливости. — Старик поднял скрюченную руку перед глазами Билли. Мгновенно она сжалась в кулак, а из него начала капать кровь. — О двух твоих дружках я уже позаботился: знай, один из них уже выбросился из окна.

— Разве это воскресит твою дочь, мистер Лемке?! Или она все-таки ожила, после того как Кари Розингтон оказался в земле там, в Миннесоте?

— А я и не зову ее назад, ром. Справедливость не оживляет умерших, это так. Ты и твоя жена считаете меня колдуном. Что ж, я умею предсказывать. Уже сотню лет я обладаю даром предвидения.

Вокруг костра послышалось бормотание. Заглушая его, Билли подошел к старику и ухватил его за плечо:

— Меня не интересует, с каких пор ты пророчишь несчастья. И гори она синим пламенем, твоя справедливость! Ты знаешь о ней столько же, сколько слон о музыке.

Глаза Лемке уставились на Билли, какие-то странные, поражающие умом и прозорливостью.

— Не хватай меня больше, или я сделаю тебе еще хуже, — сказал он спокойно. — Ты и так получил полной мерой.

Внезапная усмешка исказила лицо Халека:

— Ты и сам знаешь, что большего зла мне причинить не сможешь! Ты проклял меня, но я ли был главным виновником случившегося, старик?! Моя жена отвлекла меня, когда я вел машину, и твоя дочь черт знает зачем сломя голову полезла между двух автомобилей. Если бы она не нарушала дорожных правил, то сейчас была бы жива. Вина с обеих сторон! Но она умерла, и теперь ей уже ничем не поможешь. Так прекрати преследовать живых!

— Я никогда этого не сделаю, ром, — усмехнулся Тадеуз Лемке. — Я скорее умру и унесу с собой проклятие.

Билли прижался лицом к старику, ощутив запах конского навоза, табака и застарелой мочи.

— Тогда сделай мне еще хуже! Начинай, раз говоришь, что наложил только одно проклятие. Множь их, не стесняйся!

Какое-то мгновение Лемке задержал на нем взгляд, и Билли показалось, что именно так старик смотрел на него тогда, в тот роковой день. Потом внезапно Тадеуз повернулся и что-то сказал Сэмюэлю.

Юнец с пистолетом схватил и отшвырнул Билли от старика.

— Ты умрешь, худоба! — завопил старый цыган. — Вышвырните его подальше отсюда!

Двое цыганят потащили Билли к дороге, а Тадеуз Лемке наблюдал за ними, уперев руки в бока, и лицо его все больше напоминало каменную маску.

— До того, как они выбросят меня отсюда, ты должен знать, что и мое проклятие упадет на твою семью! — прокричал Билли, превозмогая боль, стараясь, чтобы голос звучал твердо, почти бодро. — Думаешь, такие люди, как я, не имеют сил для проклятия? Ошибаешься! — Он поднял тощие руки, скрестив пальцы. В этот момент он напоминал демона из какого-то дешевого шоу. — У нас тоже есть сила, мы тоже можем проклясть! Не заставляй же меня это делать, старик!

Позади Лемке сверкнуло белое платье.

— Джина! — крикнул жонглер. — Куда ты?

Билли увидел, как девушка шагнула к костру, подняла рогатку, вставила раскаленный дротик и выпустила его. Прочертив в воздухе белесую полосу, раскаленное жало угодило Халеку в левую руку. Несколько мгновений он не ощущал боли, а только видел, как кровь, при свете костра черная, словно деготь, побежала из ладони.

— Я отомстила! — радостно закричала она. — Вон отсюда, чужак! Проваливай, убийца!

Она бросила рогатку в костер. Никто не шелохнулся. Старик и сам Билли застыли как вкопанные.

Неожиданно, не зная еще своих намерений, Халек повернул кровоточащую ладонь в сторону Лемке. Безносый цыган отступил назад и вперил в Билли свой дьявольский взгляд. Халек сжал руку в кулак, как это делал Лемке, кровь заструилась обильней, и он брызнул ею в старика:

— Мое проклятие пало на тебя, Лемке!

Цыган пронзительно вскрикнул, почувствовав кровь на своей руке. А Билли кто-то толкнул, да так, что он не устоял на ногах.

«Они собираются бросить меня в огонь. Боже милосердный, хотят изжарить живьем…» — промелькнуло в его сознании.

Но цыгане схватили его за руки и за ноги и отнесли туда, откуда он пришел. Они раскачали и бросили его, как мешок, неподалеку от припаркованных машин.

Билли попытался подняться, в глазах потемнело, он застонал. Сэмюэль Лемке подошел к нему. Красивое лицо юноши было спокойным и бледным. Он засунул руку в карман джинсов, и тут же щелкнуло лезвие ножа.

Билли поднял все еще кровоточащую руку ладонью кверху, и юноша заколебался, его лицо перестало быть равнодушным. На нем отпечатался страх. С минуту поколебавшись, он спрятал нож и исчез в темноте.

Билли лежал еще некоторое время, пытаясь разобраться в случившемся. Раненая ладонь начинала давать о себе знать. Он поднялся и побрел к машине. По дороге дважды падал, всякий раз думая, что больше не поднимется. Наконец добрался до своего «форда» и включил зажигание. На прощание взглянул на цыганский костер и кольцо машин табора. Слова какой-то старинной песенки сами собой вспомнились ему:

Я влюбился в танцующую цыганку,

Летающую вокруг костра,

как ветер спозаранку…

«Она действительно очаровала меня», — подумал Билли, включая скорость.

Глава 20. 118

— Вильям, ты? Что случилось? — Голос Джинелли, сонный и раздраженный, мгновенно изменился и стал заинтересованным.

— Извини, что звоню так поздно, — начал было Халек, но Ричард его прервал:

— О чем ты, старина?! Что случилось?

— Видишь ли, мне прострелили руку… металлическим дротиком. Я понимаю, это звучит странно… Женщина пользовалась рогаткой.

— Это не шутка, Вильям? Какая же сука прострелила тебе руку, да еще из рогатки?

— Обычно я не звоню людям в… — Халек посмотрел на часы, больную руку снова начало дергать, — в три часа ночи и тем более ради шутки. Но боль… ни с чем не хочет считаться, становится нестерпимой.

— Дело связано с тем, о чем ты мне раньше говорил? Это цыгане?

— Да, Ричард.

— Ну хорошо. Обещаю, что они больше не выкинут ни одной штуки в твой адрес.

— Ричард, я не могу идти к врачу с этим, а дело принимает серьезный оборот. Может, ты пришлешь мне что-нибудь болеутоляющее?

— Ты где сейчас?

Билли подумал с полсекунды. Все, кому он доверял, ныне считали его сумасшедшим. И теперь он обращался за помощью к человеку, которого не видел почти шесть лет. И все-таки, прикрыв глаза, Халек проговорил:

— Я в Бар Харборе, французский Бей-мотель.

— Подожди минутку. — Голос Джинелли зазвучал в отдалении. Он говорил с кем-то по-итальянски. Наконец Ричард вновь заговорил в трубку:

— Моя жена сейчас сделает пару звонков. Мы поднимем парней из Норволка сию же минуту. Надеюсь, ты останешься доволен.

— Ты джентльмен, Ричард, — проговорил Билли едва слышно. Боль стала ужасающей, его зазнобило. Губы высохли, он хотел их облизать, но язык тоже стал сухим и горячим.

— Будь спокоен, — сказал Джинелли. — Слышишь? Не волнуйся, завернись в одеяло, если знобит. Мой человек приедет к тебе с болеутоляющим. Его зовут Фандер. Он не врач, но в медицине понимает.

Фандер появился еще до шести утра. Это был маленький рано поседевший человек с медицинским саквояжем. Он внимательно осмотрел рану. Билли пришлось закусить губу, чтобы не закричать от боли.

— Поднимите руку, пожалуйста, — попросил Фандер, а когда Билли выполнил указание, заметил:

— Слава Богу, все чисто и аккуратно, хотя могло быть гораздо хуже. Девушка, вероятно, чем-то смочила дротик, прежде чем стрелять… Вы говорите, он был стальной?

— Да.

— Тогда вам сильно повезло. Я собираюсь промыть рану и наложить повязку. — Фандер глянул внимательно на Билли: — Рука может прибавить вам неприятностей, если не начнете питаться в достаточной мере.

Билли промолчал. А Фандер принялся обрабатывать рану.

Наконец все было кончено. Халек сидел с подрагивающей забинтованной рукой и следил, как Фандер складывает саквояж.

— Все другие обстоятельства в сторону. Как только залечите руку, старайтесь довести свой вес до нормы. Не могу посоветовать вам сильных лекарств: они способны вызвать кому или сердечную аритмию. Сколько вы весите, мистер Халек? Фунтов сто двадцать пять?

— Около этого, — пробормотал Билли.

В ванной были весы. И перед тем как идти в цыганский лагерь, он взвесился, оказалось сто восемнадцать.

Фандер постоял несколько мгновений, прислушиваясь к шуму океана, чистому и спокойному.

— Вы должны прекратить голодание, мистер Халек, — сказал он на прощание. — Жизнь, конечно, в основном куча дерьма, но иногда может быть и великолепной.

Глава 21. Джинелли

Билли заказал большой ланч. Хотя аппетита не было, съел все без остатка. После пилюль, которые оставил Фандер, боль в руке кочевала с одного места на другое. Началась лихорадка — то ли бред, то ли сон. Перед ним танцевала Джина, обнаженная, в ее ушах качались золотые кольца. Потом он полз по длинной черной трубе на кружок дневного света, который все никак не приближался. Что-то шуршало сзади. И он с ужасом подумал, что это крыса. Огромная крыса! Наконец он выбрался из трубы, вернувшись назад в охваченный мором Фаэрвью. Трупы валялись везде. Ярд Стивенс лежал растянувшись посреди площади, и его же парикмахерские ножницы торчали из горла. Малышка Линда в беспамятстве прислонилась к фонарному столбу. Стервятник сидел на ее плече. Его когти впивались в тело дочки, а своим страшным клювом он долбил ее в головку. Девочка была еще жива. Билли слышал ее стоны, видел бессильно повисшие руки.

— Нет! — завопил Халек, удивленно осматриваясь и пытаясь определить, что это — продолжение сна или эпизод из его бреда?

— Вильям! — Кто-то звал его из-за двери. — Ты здесь? Открой, или я ее к черту выломаю! Ты слышишь, Вильям?

Ответить он не мог. Его губы ссохлись, будто склеились. Тем не менее он почувствовал некоторое облегчение. Это был Джинелли.

Билли с трудом поднялся, пошатываясь прошел через комнату и отворил дверь.

— Христа ради, Вильям… Я думал, ты…

Джинелли оторопел, уставившись на него. Карие глаза итальянца расширились и стеши круглыми. А Билли подумал: «Он готов убежать».

Однако Джинелли поцеловал большой палец на правой руке, перекрестился и сказал:

— Можно войти, Вильям?

Он привез лекарство, несравненно лучшее, чем было у Фандера. Ричард вытащил из кейса бутылку виски и налил по полному бокалу, потом чокнулся с Билли:

— За дни счастливее, чем эти!

Они выпили.

— Теперь рассказывай, как твои дела? — улыбнулся Джинелли.

— Почти нормально, — ответил Билли. — Я хватанул слишком большой глоток. Желудок обожгло, словно огнем.

— Что я сделал с тобой! Прости и меня, и виски.

Билли улыбнулся. В первый раз за долгое время ему стало хорошо и весело.

— Люблю тебя, Ричард, — проговорил Халек.

— Все, включая жену, считают меня сумасшедшим. Последний раз, когда мы виделись, я весил фунтов на сорок выше нормы, а теперь — кожа да кости.

— Сколько веса ты уже потерял?

— Отними от двухсот пятидесяти сто шестнадцать.

Джинелли прошептал молитву и перекрестился.

— Так ты говоришь, старый безносый цыган дотронулся до тебя?

На какую-то долю секунды Билли подумал, что Джинелли единственный человек, готовый с пониманием выслушать его даже среди ночи. Он поверил всему сказанному, послал на помощь человека, а потом и сам приехал. И действовал не из вежливости, он тоже содрогнулся, увидев, что осталось от прежнего Билли Халека, но не убежал, не бросил.

— Цыган не просто коснулся меня, Ричард. Он проклял меня.

Билли ожидал, что теперь огонек во взгляде Джинелли погаснет. Тот глянет на часы или носки ботинок, подхватит кейс — и поминай, как звали. Однако Джинелли только покачал головой, достал сигарету и закурил.

— А теперь давай, Вильям, все начистоту.

И Билли Халек рассказал все без утайки. Когда закончил, в пепельнице лежала гора окурков. Джинелли уставился на Билли, как загипнотизированный. Последовало длительное молчание.

— Могу избавить тебя от присутствия Тадеуза Лемке на этом свете, — наконец сказал Ричард.

— Нет, это не подходит. Я не хочу, чтобы ты или кто-либо убивал его.

— Почему нет? Здесь только самозащита. Потому что он убивает тебя. Билли. Еще недели две, и люди смогут читать сквозь тебя газету. А дальше — ты будешь бояться при ветре выходить на улицу, чтобы тебя не унесло, как семечко одуванчика. — Джинелли размял в пальцах сигарету и встал: — Задумываясь обо всем этом, очень беспокоюсь за тебя, дружок. Просто хочется проткнуть дыру этому старому блядуну там, где у него должен быть нос.

Билли поднялся и чуть было не упал. Джинелли подхватил его.

— Спасибо, Ричард, что не забыл и не бросил, — еле слышно прошептал Билли. — И за то, что поверил мне.

— Ты хороший парень, верный друг, — в тон ему заметил Джинелли. — Сейчас ты в беде, но, может, удастся тебя вытащить. Пойду покумекаю обо всем на досуге. И позвонить надо кое-кому.

— Для чего?

— Потом объясню. А ты ложись-ка. Побледнел, совсем, в лице ни кровинки.

— Ладно. — Халек вдруг почувствовал, что страшно устал.

— А та девица, которая стреляла в тебя, хорошенькая?

— Очень даже.

Глаза Джинелли загорелись:

— Это плохо, Билли. Ладно, спи, я возьму твой ключ.

Итальянец ушел, а Халек улегся, осторожно положив раненую руку. Когда он проснулся, в кресле сидел Джинелли, положив ноги на большую сумку. Он читал книгу и потягивал пиво из банки. На улице было темно. На телевизоре стояло еще четыре жестянки. Билли облизал пересохшие губы.

Джинелли поднял глаза:

— А, наконец-то воскрес!

Он протянул банку Билли. Пиво было вкусное и холодное.

— Как рука? — спросил Джинелли.

— Лучше.

Рука болела. Но то, что Ричард был рядом, помогало больше таблеток.

— Что у тебя в сумке? — спросил Билли.

— Разные угощения, — ответил Джинелли.

— Для кого?

— Посмотрим. Во всяком случае пригодится, когда пойду навестить твоих друзей-цыган.

— Не глупи, если не хочешь выглядеть, как я, или превратиться в подставку для зонтов.

— Не пугай, не пугай! — отмахнулся Ричард. Голос у него был веселый и спокойный, но чертики в глазах прыгали.

— Ну, так что же в сумке?

— Куски мяса, — сказал Джинелли и вынул один. Это был порционный кусок говядины.

— Для чего?

— Разреши мне пока промолчать. Я ухожу отсюда в даунтаун. Что за дьявольское шоу там!

— Да, я знаю.

— Ладно, — вздохнул Джинелли, — есть и еще о чем подумать на досуге. Твоя жена и ее друг-доктор строчат на тебя бумаги. Я уже кое-что успел прочитать. — И он достал из бокового кармана газету. — «Мания преследования». Каково звучит?

На мгновение Халек остолбенел, а потом его охватила злость:

— Какая сука, — процедил он сквозь зубы. Потом все зашаталось перед ним, затянулось красным туманом. Билли сжал кулаки, застонал и посмотрел на повязку, сквозь которую проступили пятна крови. — Нет, ты только подумай! И это моя собственная жена…

— Успокойся, Вильям. Если мы выстоим против старого цыгана, пойдешь на поправку и забудешь обо всем, как о дурном сне. У тебя тогда будет много времени, чтобы решить, как поступить дальше. Может, твоей женушке нужна хорошая трепка, а?

— Там видно будет. А что ты собираешься делать теперь?

— Предлагаю припугнуть цыган, Вильям. И главным образом старика. Так, чтобы навалил в штаны. И пугать его до тех пор, пока не завопит: «Караул!» Вот тогда он как пить дать снимет проклятие, которое наложил на тебя. А если старого дьявола не удастся пронять, то позволь мне поступать на свой страх и риск, как считаю нужным.

— Как же ты думаешь напугать его?

Джинелли пнул носком ботинка свою сумку:

— Цыгане проворачивают небольшое, но прибыльное дельце. Ты бывал на собачьих боях?

— Никогда.

— Питбули — это помесь терьера с бульдогом. Стоят большие бабки. Если хочешь посмотреть на бой между ними, то сначала заплати за мертвую собаку. Безобразный, жестокий бизнес. Впрочем, как и все в этом городе, Вильям.

— Будь осторожен.

— Уж постараюсь, а ты отдыхай!

Халек тут же уснул. Проснулся в четыре с предчувствием, что с Джинелли случилось несчастье. Однако без четверти шесть тот появился полный жизни и бурлящей энергии. Все на нем было перепачкано грязью и благоухало морской солью. Он усмехался, и сумасшедшие искорки танцевали в глазах.

— Вильям, — сказал он, — мы хотим упаковать твои вещи и перевезти тебя в Бар Харбор.

— Зачем? Что ты сделал?

— Не переживай, прими это полегче! Я сделал только то, что и собирался сделать.

— Да, но…

— Теперь нет времени. Правда, я могу разговаривать и упаковывать одновременно.

— Куда поедем?

— Отсюда недалеко. По пути объясню.

Билли отправился сдать ключ, когда Джинелли осторожно коснулся его плеча:

— Я положу это на тумбочку в твоей комнате, разберешься сам с кредитной карточкой, ладно?

— Да, но…

— Потом постараемся прекратить всякие связи с внешним миром. Лучше не привлекать к себе внимания. Правильно?

Автомобиль подъехал, шофер глянул на Билли и опустил глаза. Джинелли заметил, что лицо у него вытянулось.

— Давай скорей, Билли. Люди смотрят на тебя. Твоя внешность может быть неправильно истолкована…

Через час Халек сидел перед телевизором в уютном номере мотеля в пятнадцати милях от Бар Харбора.

— Ну ладно, Вильям, — проговорил Джинелли, — поскучаешь тут один, а я уеду на весь день.

— К цыганам?

— Да ты что?! К развороченному-то улью?! Нет уж, мой друг, у меня много других дел.

Джинелли возвратился лишь в девять утра — подкатил в темно-синем «шеви-нова».

— Я уж думал, цыгане тебя укокошили, — вздохнул Халек.

— Никогда не беспокойся обо мне, Вильям. Слава Богу, я могу постоять за себя. Уже вполне взрослый мальчик. Думаешь, я недооцениваю этого старого бродягу Лемке? Нет, я знаю, он умен и опасен.

— О чем ты?

— Ни о чем. Потом расскажу.

— Почему?

— По двум причинам: во-первых, ты можешь затормозить дело, а во-вторых, я так не уставал уже лет двадцать. Поэтому я посплю часов восемь, поднимусь, поем и продолжу начатое.

Джинелли действительно выглядел измученным, лишь в глазах танцевали карнавальные маски и резвились все те же чертики.

— Если бы я попросил тебя забыть обо всем, — спокойно проговорил Билли, ты сделал бы Это, Ричард?

Джинелли долго в задумчивости смотрел на Халека, а потом ответил то, что тот и предполагал услышать:

— Теперь не могу. Ты болен, Вильям. И душой, и телом, поэтому не знаешь, что тебе необходимо.

«Другими словами, ты решаешь за меня мою судьбу». — Билли хотел высказать свои мысли вслух, но понял, что приятель все равно лишь отмахнется.

Ричард между тем направился в спальню, снял рубашку и джинсы, улегся и минут через пять уже похрапывал.

Вскоре задремал и Халек. Ему приснился сон — короткий, совсем житейский, но наполнивший его смесью ужаса, ненависти и в то же время удовольствия. В нем они с Хейди завтракали в укромном уголке дома в Фаэрвью. На столе стоял пирог. Жена резала его на большие доли и угощала мужа. Пирог был яблочный. «Ты от него поправишься», — говорила она. «Я не хочу быть толстым, — отвечал он. — Мне нравится быть худым. ТЫ сама его ешь». И он протянул ей ломоть тощей, как кость, рукой. Он следил, как она откусывала огромные куски, чавкая и давясь, чувствовал ужас и влечение одновременно.

Халек внезапно проснулся. Он сел, какое-то мгновение пережидая, когда сердце успокоится. Ему подумалось, что это не сон, а пророчество.

Джинелли поднялся следом, умылся, натянул джинсы и свитер.

— Увидимся завтра утром. Билли, — сказал он.

— А тем временем я сообщу ей о твоей любви.

— Кому это?

Джинелли улыбнулся:

— Прекрасной Джине. Этой сучке, которая прострелила тебе руку.

— Оставь ее в покое, — попросил Билли.

— Не волнуйся, — отмахнулся Джинелли и ушел.

Он возвратился в полдень.

— Ты снова похудел, — сказал он Билли. — Ел что-нибудь?

— Пытался, но волнение — плохой помощник аппетиту… А на тебе кровь, в чем дело? Расскажи, какого черта ты ездил к цыганам?

— Конечно, расскажу. Только приму душ и перевяжусь, — ответил Ричард и добавил: — Тебе придется встретиться с ним ночью, Билли. Этот псих сам нарывается.

Ужас потряс Халека, даже в животе похолодело.

— С Тадеузом Лемке?

— Да, — согласно кивнул Джинелли.

Глава 22. Рассказ Джинелли

В три часа утра во вторник Джинелли припарковался на проселке недалеко от лагеря цыган. Он покрутился вокруг, а потом вернулся к шоссе, волоча тяжелую сумку. Высокие облака закрыли полнеба, как ставни. Джинелли подождал, когда прояснится. Наконец еще раз глянул на небо, потом на часы: «Пора!»

Он пересек поляну, перемахнул лесополосу, прошлепал по небольшому болотцу, пока не вышел к лагерю.

Стояла мертвая тишина. Джинелли крадучись передвигался от повозки к микроавтобусу, от одной потрепанной легковушки к другой. Люди повсюду спали. Он подобрался к видавшему виды «понтиаку». Дверца оказалась незапертой, барахло кучей валялось на заднем сиденье, и Ричарду удалось выбрать заношенный пиджак и шляпу, такую, словно на ней кто-то изрядно посидел. Он хотел перехитрить собак: чтобы от него пахло, как от одного из цыган, и псы сразу не разбрехались.

На опушке леса был устроен загончик из толстых веток, стянутых колючей проволокой. Внутри него располагалось семь питбулей. Пять крепко спали, и только два одурело уставились на пришельца.

Джинелли вытащил из сумки мясо, в которое еще в машине вколол коктейль: мексиканский коричневый героин со стрихнином. Бросил один кусок. Спавшие до этого псы подняли головы. Следом полетели другие куски.

Ричард спокойно курил, наблюдая, как собаки рыча вырывали друг у друга добычу. Едва он достал вторую сигарету, как один из кобелей упал и задергался в конвульсиях… Вскоре было кончено со всей сворой.

Джинелли достал долларовую бумажку и написал на ней: «В другой раз то же самое может случиться с твоими внуками, старик. Вильям Халек советует тебе их беречь».

Джинелли подсунул купюру под ошейник одной из собак, сбросил цыганскую одежду и заторопился к шоссе.

Он вернулся в Бар Харбор. По дороге позвонил своему бывшему партнеру в Нью-Йорк и договорился, что встретит его в аэропорту в пять вечера. Потом поехал в центр, присел на скамейку в людном месте и стал наблюдать за толпой.

Наконец он приметил парня лет двадцати пяти, судя по всему, бесцельно слонявшегося по городу. Джинелли пошел за ним. Когда тот заглянул в бар, Роберт подсел рядом за стойку. Через пять минут он уже знал, что парня зовут Фрэнк Спартон, что он учится на последнем курсе университета в Колорадо, а теперь на каникулах. Джинелли показалось, что для студента Фрэнк староват, но это к делу не относилось. Главное, Спартон согласился заработать по-легкому. Джинелли хотел, чтобы его новый знакомый поехал на проселок, где он оставил арендованный «форд», и потом сел на хвост цыганам, когда те снимутся. Спартон должен был позвонить в Бар Харбор и доложить о новой стоянке табора. Джинелли отсчитал пятьдесят долларов аванса, и они расстались.

В десять минут шестого маленький частный самолет из Коннектикута приземлился в аэропорту Бар Харбора. Из самолета Джинелли передали один большой сверток и три маленьких. Большой Ричард положил на заднее сиденье арендованной машины, а маленькие побросал в багажник.

Затем он направился в мотель, где проспал до восьми, пока его не разбудил телефонный звонок.

Это был Спартон. Он звонил со станции Тексако из городка Банкертон, что в сорока милях севернее Бар Харбора, и сообщил, что семеро цыган расположились на поле недалеко от городка.

Спартон вдруг занервничал:

— Там был безносый старик, который сначала уставился на меня, а потом стал тыкать пальцем, крича проклятия. А смазливая девица, оказавшаяся с ним рядом, чуть не бросилась на меня…

— О’кей! — перебил его Джинелли. — Запиши еще полста долларов на мой счет. Через часок я подъеду, оставайся там.

Среди припаркованных у станции машин Ричард сразу увидел свой «форд». Он пару раз медленно проехал мимо. В салоне «форда» никого не было видно. Тогда он припарковался чуть в стороне и медленно, вразвалку подошел к машине.

Спартон лежал на заднем сиденье. Мертвый. Над правым глазом зияла дыра. Крови почти не вытекло. Мертвый цыпленок белым пушистым комком покоился на его коленях. Лоб Спартона пересекала надпись запекшейся кровью — «Никогда».

Джинелли уселся на куче старых шин позади заправки. Ему хотелось все серьезно обдумать. Минут двадцать он разглядывал враз потемневшее небо и последние угасающие на востоке лучи. Когда решение созрело, подошел к «форду», вытащил тело Спартона и положил в свой багажник. Затем он притушил фары, проехал милю по Финзон-Роуд, пока не увидел закоулочек, ведущий к заброшенной шахте.

«Трудно отыскать более подходящее местечко», — проговорил он про себя, открыл багажник и вытащил тело. Спрятав покойника в шурфе, вернулся к машине.

В большом свертке на заднем сиденье лежали автомат Калашникова, четыреста патронов и большой охотничий нож с выкидным лезвием.

Джинелли вымазал лицо и руки черной краской, заткнул нож за голенище, проверил подрывное устройство и уже чувствовал себя суперменом из идиотской книжки или телебоевика.

Спартон говорил, что цыгане разбили лагерь в поле в двух милях от шоссе. Джинелли пошел лесополосой вдоль дороги.

Через два часа он наконец добрался до восточной части Финзон-Роуд, где неожиданно увидел темный силуэт.

Ричард замер, всматриваясь в темноту. Это был человек, мужчина, и, судя по повадкам, прогуливался здесь не просто так. Скорее всего он охранял участок дороги.

Джинелли снял ремень и, когда незнакомец приблизился, внезапно набросил ему на шею удавку и крепко затянул.

В петле оказался молодой цыган. Он уронил пистолет и пытался сдернуть ремень. Из соскочивших наушников доносилась музыка. Наконец цыган захрипел, стал сопротивляться все слабее и скоро совсем ослаб. Джинелли еще секунд двадцать держал его на пределе, потом ослабил удавку.

Юноша был красив, мускулист, лет двадцати двух. По описанию Билли Джинелли догадался, что перед ним циркач Сэмюэль Лемке.

Ричард привязал парня к дереву.

— Веревка прочная, и ты пробудешь здесь до тех пор, пока кто-нибудь не придет и не освободит тебя, — сказал Джинелли, вставляя ему в рот кляп и поправляя наушники. — Так тебе будет не скучно.

Джинелли повезло: второй охранник лагеря спал на посту и от удара прикладом автомата уснул еще крепче.

Через несколько минут Джинелли взобрался на пригорок. Внизу, слева, открывалось поле. Он мог видеть темные силуэты припаркованных в сотне ярдов от дороги машин. Костер догорал. Держа оружие наготове, Ричард спустился.

Луна уже взошла, осветив все бледным светом.

С автоматом наперевес Джинелли подобрался к лагерю цыган. Грохот выстрелов прозвучал как гром среди ясного неба.

Когда переполошенные цыгане выскочили из повозок, Джинелли стал стрелять им под ноги. Началась паника. Люди крича кинулись во все стороны.

Наконец Джинелли увидел Тадеуза Лемке. В развевающейся ночной сорочке старик производил комическое впечатление. Остатки волос торчали из-под колпака. Он вышел из своего укрытия и смотрел в сторону пригорка. В его горящем взгляде не было страха. Он не мог видеть стрелявшего, но холод пронзил сердце Джинелли.

Старик повернулся к своим, которые метались рядом, крича и причитая, что-то коротко приказал, указывая рукой на фургоны. Джинелли не понимал цыганского языка, но жест был достаточно ясен: «Спасайтесь там, глупцы».

Джинелли дал длинную очередь поверх голов и наблюдал, как не только женщины, но и многие мужчины упали и катались по земле.

Лемке стоял в стороне, как изваяние, глядя сверху вниз на всю эту страшную панику. Колпак свалился у него с головы. Его соплеменники стенали и ползали вокруг, он пытался их удержать, но Джинелли вновь и вновь очередями шугал испуганных людей, пока не расстрелял второй магазин.

Выстрелы смолкли. Пригнувшись, будто солдат под огнем, Джинелли перебежал дорогу и направился туда, где привязал молодого Лемке.

Юноша был жутко напуган, тем не менее Джинелли поднял автомат так, чтобы тот мог видеть, с кем имеет дело.

— Передай своему старику, что в другой раз я не стану стрелять в воздух или по пустым повозкам. Скажи ему, что Билли Халек передумал и вы получите за все сполна. Ты усек, а?

Лемке-младший кивнул, насколько позволяла веревка.

Джинелли вытащил кляп у него изо рта.

— Посиди тихонечко еще немного, и они тебя найдут.

— Вы не понимаете, — хрипло выдохнул Лемке. — Дед никогда не снимет наложенного проклятия. Он последний из великих мадьярских предводителей, и его сердце из камня… Пожалуйста, мистер, я все передам, но…

Джинелли перебил его:

— В таком случае передай, что камни тоже можно превратить в крошево.

Ричард пересек дорогу. Мимо него сначала мчались фургоны. Эти люди, даже если и догадались, кто стрелял из автомата, не были ему опасны. Он направился к своему авто, повел его в объезд, чтобы через несколько часов вернуться к стоянке.

Когда он снова подрулил к пригорку, на обочине уже стояло несколько машин. Вокруг с криками бегали люди. Авто констебля было там, где Джинелли снимал второго часового.

Ричард притормозил, открыл окно и спросил:

— В чем дело, офицер?

— Ничего особенного. Проезжайте!

Джинелли медленно покатил по дороге, маневрируя между припаркованными машинами и многочисленными зеваками. Среди них было немало цыган в пижамах и ночных сорочках. Они, отчаянно жестикулируя, разговаривали между собой.

Только к двум часам Джинелли прибыл в мотель, где зарегистрировался под именем Джона Три. Уснул моментально и проснулся только в семь тридцать. До вечера просидел в номере, рассеянно глядя в телевизор, потом засобирался, прихватив кувшин с клеймом мотеля.

Он поехал по уже привычному маршруту.

Казалось неправдоподобным, чтобы какой-то чужак (или их было несколько) без всякой причины явился ночью, чтобы пострелять. Случай заинтересовал полицию Майна и Плимута. Джинелли оставил машину рядом с припаркованными полицейскими автомобилями и стал спускаться к бывшему цыганскому лагерю. По пути он встретил копа, идущего навстречу:

— Вам здесь нечего делать, сэр, — заметил тот.

Джинелли достал из заднего кармана кожаные корочки и открыл их. Это было удостоверение личности сотрудника ФБР. Правда, на фото Ричард выглядел лет на десять моложе и значился как спецагент Эллис Стоунер.

В лагере он увидел двух парней, ползающих по земле с лопатами в руках. Третий подсвечивал им сильным фонарем.

— Подождите, подождите, вот еще одна, — проговорил один из них, вытащил из грязи гильзу и бросил в ведро. Двое цыганят, очевидно братьев, наблюдали за операцией.

Джинелли радовало присутствие копов в лагере: это отвлекало общее внимание от него самого. Что тут странного — агент ФБР находится в лагере, где велась стрельба из русского автомата.

Несмотря ни на что, Ричард чувствовал и глубокое уважение к Тадеузу Лемке. Тот не кланялся пулям, летящим из темноты. Железный старик. Иногда Джинелли казалось, что этот цыган знает, кто перед ним на самом деле. Для него сущие пустяки определить это по глазам или даже по запаху кожи.

«Ни при каких обстоятельствах нельзя позволить ему дотронуться до меня!» — подумалось Джинелли, когда он постучался в одну из кибиток.

Дверь открылась, и среднего возраста женщина вскинула на него испуганные глаза.

Джинелли показал свои корочки:

— Агент по особым поручениям Стоунер, мэм, ФБР.

Глаза женщины расширились. Она быстро перекрестилась и что-то сказала по-цыгански. Но муж тут же втащил ее внутрь, а сам вышел наружу.

Это был мужчина лет сорока, не старше. Очень высокий и сложенный так плохо, что казался уродливым. Одет он был в сорочку и огромные шорты. От него несло, как от винной бочки.

— Что вам надо? У нас и так весь день вертятся копы.

— Назовитесь, пожалуйста, — проговорил с самой вежливой улыбкой Джинелли.

— Полицейские уже записали наши имена. Кто-то ночью несколько раз стрельнул в нас. Вот и все, что нам известно.

Джинелли согласно кивнул и попросил цыгана вспомнить все, что было прошлой ночью.

Верзила, назвавшийся Хайлигом, заявил, что он выскочил из палатки при первых звуках выстрелов. Стрелок засел наверху, на пригорке слева, и строчил из автомата. Но из-за темноты, деревьев и высокой травы его нельзя было разглядеть.

— Большое спасибо, мистер Хайлиг, вы мне очень помогли, — сказал Джинелли. — Но мне необходимо теперь поговорить еще с двумя вашими людьми. — Он посмотрел на одну из страниц блокнота. — Это мистер Тадеуз Лемке и миссис Джина Лемке.

— Тадеуз спит, он уже очень стар, и все происшедшее его вымотало. А Джина, наверное, у себя. Только она не миссис, а мисс… — И он указал грязным пальцем на маленькую зеленую «тойоту».

Джинелли направился туда. И хотя Халек говорил ему, что эта Джина симпатичная, она оказалась чертовски хороша. Сосредоточенный взгляд темных глаз с белой до синевы роговицей, чистая оливковая кожа, пылающая румянцем. Тонкие сильные руки, длинные пальцы, ноготочки без маникюра и аккуратно подстрижены. Одной рукой девушка держала книгу «Статистическая социология», и это тоже произвело на Ричарда впечатление.

— ФБР. Агент по специальным поручениям Эллис Стоунер, мисс Лемке, — заявил он, и мгновенно в ее глазах будто погас свет. — Мы расследуем инцидент со стрельбой.

— Пожалуйста, спрашивайте, — сказала она.

— У нас есть причина предполагать, что человек по имени Вильям Халек может быть связан с этим делом, — заявил Джинелли. — Это имя вам говорит о чем-нибудь? У меня есть несколько его фотографий.

Она взглянула на одну из них, и ее глаза снова вспыхнули:

— Да, это Халек! — выкрикнула Джина. — Этот изверг убил мою бабушку! Но ему осталось недолго нас мучить. Он… — Девушка сжала губы и не сказала больше ни слова. А Джинелли сделал вид, что ничего не заметил.

— Сравните, пожалуйста, две фотографии. Если на одной из них Халек, то на другой мужчина, который посетил ваш лагерь в прошлую ночь. Мне бы хотелось, чтобы ваш дедушка и вы точно опознали их.

— Он мой прадед, — сказала Джина рассеянно. — По-моему, он сейчас спит. Я ни за что не хотела бы его будить. И вообще не намерена волновать его, тем более что последние несколько дней были для него просто ужасными.

— Ну что ж, так и сделаем, — заметил как бы между прочим Джинелли. — Если вы опознаете на фото того мужчину, как опознали Халека, нам не придется беспокоить Тадеуза Лемке.

— Вот и прекрасно! Скажите, если схватите этого Халека, его ждет решетка?

— О да, у меня есть ордер на его арест.

Это убедило Джину, успокоило, и она сказала то, от чего сердце Джинелли сжалось.

— Ему, я думаю, не придется долго быть под арестом…

Они прошли мимо копов, все еще разыскивающих стреляные гильзы, мимо нескольких цыган, включая двух братьев, теперь одетых для воссоздания картины в пижамы. Она им кивнула, они ответили тем же, убежденные, что высокий мужчина, идущий с Джиной, из ФБР.

Джинелли открыл дверцу своей машины. Джина стояла в стороне. Он взял кольт из бардачка, а другой рукой снял крышку с кувшина.

Настроение Джины моментально изменилось. Кругом темнота, она одна с незнакомцем на порядочном удалении от своих. И почему этот Эллис Стоунер (или как его там?) не принес нужные бумаги прямо в лагерь? Почему фэбээровец интересуется Халеком?..

— Мы здесь одни, — прервал ее размышления Джинелли. — Можешь вопить, но никто не услышит. Ты поняла, Джина?

— Значит, ты сотрудничаешь с тем дьяволом?! — вскрикнула она. — Вы одного поля ягоды…

— Не ори, а слушай, — спокойно сказал Ричард. — Вы прокляли человека, у которого жена и ребенок, и считаете это справедливым? Полагаете, что он задавил вашу старуху специально?

Джина задыхалась от гнева и ненависти:

— Его жена виновата, как и он сам! Они оба убили бабушку и будут наказаны. А ты следующий, как друг этого негодяя! Это не важно, что…

Договорить он ей не дал.

— Это кислота, — крикнул Джинелли и плеснул ей в лицо пепси-колой. — Увидим теперь, сколько людей ты сможешь погубить, ослепнув.

Она дико вскрикнула, закрыла глаза руками и упала на траву. Джинелли резко приподнял ее:

— Успокойся, дура, я не такой садист, как вы со своим безносым дедом! Представляешь, что стало бы с ним, если бы я действительно плеснул тебе в лицо кислотой? Или тем двум твоим братцам в пижамах? А ведь я мог это сделать, мог! Посмотри мне в глаза, и ты поймешь: я способен на такой шаг. Не знаю, сколько продрыхнет твой дед, но когда он встанет, ты скажи ему, чтобы он снял проклятие с Халека, да поскорей. Скажи, что это последнее предупреждение. И возьми вот это. — Джинелли сунул ей в руку клочок бумаги с номером телефона в Нью-Йорке. — Позвони в любое время и скажи, что старик надумал. Если ему нужно что-то от меня, перезвони часа через два.

— Он никогда не изменит своего решения!

— Это не твое дело, детка! Пусть он сам рассудит, что к чему. А вот если ему откажут мозги, то знай — ты пострадаешь в первую очередь. Поняла? А теперь марш в машину!

Девушка села на заднее сиденье.

Джинелли вернулся к Финзон-Роуд, не выключая фар. Он ехал медленно, не выпуская из руки пистолета.

За четверть мили до каньона, где он оставил Фрэнка Спартона, Джинелли остановил машину.

— Выметайся!

Джина открыла дверцу и, отбежав, крикнула:

— Твой дружок — свинья, и он умрет от истощения!

…Билли выслушал его рассказ не перебивая.

— Но я думаю по-другому, — наконец сказал Джинелли.

— А именно?

Ричард взглянул на часы. Было половина четвертого.

— Объясню в машине. У тебя встреча в семь, Вильям.

Глава 23. Встреча в Бангоре

Они отъехали от мотеля, и вскоре Джинелли остановился, достал корзину с устрицами и пиво. Пока ели, Ричард закончил рассказ. Впрочем, это не заняло много времени.

— Я вернулся в мотель, позвонил в Нью-Йорк и сказал знакомому, что прошу его перезвонить мне после звонка Джины. Звонок раздался без четверти двенадцать.

Джинелли потянулся за очередной бутылкой пива. Билли от нетерпения привстал, не решаясь поторопить его.

— Старый пердун решил снять проклятие, — наконец продолжил Джинелли, — но он хочет сначала встретиться с тобой. В семь вечера в Бангоре. Между улицами Уньен и Хаммонд есть парк. И он будет там сидеть на скамейке.

— Неужели старик сдался?

— Это может быть и ловушка, — заметил, помрачнев, Джинелли. — Хотя они знают, что я не шучу. Если они решили убить тебя, мести не миновать.

— Они все равно когда-нибудь меня прикончат, — вздохнул Билли.

— Или сама девчонка что-нибудь придумает. Она ведь та еще штучка, Вильям.

— Но у меня нет выбора.

— К сожалению, Вильям, это так.

Вскоре они были в Бангоре. Билли сидел, измученный, в машине. Джинелли внимательно поглядел на него:

— Я через минутку вернусь, Вильям. Ладно?

— Хорошо, — пробормотал еле слышно Билли и задремал, как только Джинелли вылез из машины.

Во сне он увидел свой дом в Фаэрвью, ястреба с гноящимся клювом, усевшегося на подоконник и смотревшего в окно. Из дома раздавался пронзительный крик.

Потом кто-то начал трясти за плечо. Билли проснулся и с неохотой открыл глаза.

— Ну?! — Джинелли наклонился и со страхом посмотрел на него. — Боже, Вильям, не путай меня так! Я уж думал ты скопытился. Вот возьми и ешь на здоровье. — И он положил на колени Халека полную сумку апельсинов.

Билли сначала ел медленно, неохотно, заставляя себя. Но вдруг у него появился аппетит, впервые за эту неделю. И сердце как-то угомонилось. Он покончил с первым апельсином, взял у Джинелли нож и разрезал второй.

— Мы уже прибыли, — сказал Ричард, и Халеку показалось, будто ледяной палец коснулся его затылка, затем медленно соскользнул вниз. — Буду где-нибудь поблизости. Если что, я наготове, не волнуйся, дружок.

— Да, — проговорил Билли. — Ты нянчишься со мной, как с ребенком.

— Тебе нечего опасаться, но береженого и Бог бережет. Парк внизу, у подножия этого холма. Приблизительно в четверти мили. Сядь на скамью в тенечке и жди.

— А ты где будешь?

— Я же сказал, рядом, — улыбнулся Джинелли. — Уж поверь, я не спущу глаз с тебя и с девицы. И вот что, будь потверже с цыганом, Билли.

Парк оказался большим и тенистым. Дети съезжали с деревянных горок, пускали шарики, бегали за змеем, надували жвачку, на ходу глотали кока-колу.

Халек уселся на скамью в тени. Ноги внезапно обмякли и задрожали. Он вынул из сумки апельсин, с большим трудом очистил и надкусил. Но теперь аппетит пропал, и он съел лишь несколько долек.

Скамья находилась на отшибе, и Билли не привлекал ничьего внимания. Он вновь задремал и снова оказался в Фаэрвью, но почему-то его родной город стал городом мертвецов. Трупы лежали повсюду. Кто-то грубо дернул его за плечо.

— Нет!

— Вставай! — И последовал удар клювом.

— Нет!..

Билли медленно пришел в себя и увидел, что на скамье рядом с ним Тадеуз Лемке.

— Просыпайся, ром, — проговорил он, резко дернув Билли за рукав кривыми желтыми от никотина пальцами.

На старике был серый саржевый двубортный костюм. На ногах высокие сапоги. Остатки волос расчесаны на пробор и откинуты с морщинистого лба. Золотое кольцо блестело в одном ухе. И этот ужасный провал вместо носа…

— Тебя страшит моя болячка? — спросил Лемке. Его блестящие черные глаза, чем-то напоминавшие птичьи, ни на минуту не отрывались от лица Билли. — Или это тебе доставляет удовольствие?

— Нет, — сказал Билли, — конечно, нет!

Он все еще не мог по-настоящему окунуться в реальность.

— Не ври! Ты счастлив лицезреть мой недуг.

— Неправда. Я сочувствую тебе.

— Я не доверяю словам рома. Но ты тоже болен и вскоре умрешь, постоянно худея. Поэтому я кое-что тебе принес. Это тебя поддержит. — Старик усмехнулся, обнажив безобразные черные остатки зубов.

Билли увидел на коленях старика пирог на круглой алюминиевой тарелке.

— А ты выглядишь испуганным, — заметил Лемке. — Хотя бояться чего-то тебе уже слишком поздно.

Лемке достал из кармана перочинный нож, внимательно его оглядел, вытащил лезвие. Оно было покороче, чем у ножа Джинелли, но зато острее.

Старик сделал разрез дюйма на три. Красные капли выступили из-под корки. Старик вытер лезвие о рукав и убрал нож. Затем он провел пальцем над пирогом. Разрез сам собой раздвинулся пошире, и из него проглянула начинка — может, клубника или что-то еще, похожее на кровавый сгусток.

— Итак… Ты убеждаешь себя, что произошел несчастный случай. То, что случилось с Сюзанной, больше моя вина, чем твоя, или она сама повинна, или уж Бог так решил… «Не виновен!» — сказал ты сам и не один раз. Но учти, каждый человек расплачивается за содеянное зло, даже если оно вышло непреднамеренно.

Лемке какое-то время молчал, а пальцы то сдвигали, то раздвигали пирог.

— Так как ни ты, ни твои друзья не признают вину, я заставлю тебя признаться. Ради моей бедняжки дочери, которую ты убил, я сделаю это, ради ее детей… Твой друг пришел к нам, отравил собак, стрелял ночью из автомата, поднял руку на женщину, угрожал плеснуть кислотой в лицо ей и другим моим внукам. Твой дружок сумасшедший, как и многие ромы. Он, как я понял, ни перед чем не остановится. Джина так и говорит, что этот человек по-доброму не угомонится. Но и мы не сдадимся. Потому что если и мы запляшем под его дудку, значит, мы тоже безумные. Если вас не остановим, значит, согласны с вами. А Бог все видит. Он говорит: «Нельзя убивать!»

Старик замолчал. И только его темные пальцы то сдвигали, то раздвигали пирог.

— Никто до конца не понимает, что значит проклятие, — наконец продолжил он. — Проклят весь мир, но цыгане все-таки лучшая его часть. Учти, ром, проклятие материально.

— Я это постоянно ощущаю, — отозвался Билли. — Твое проклятие живет внутри меня и жрет меня.

— Внутри… Снаружи… — Лемке пожал плечами. — Оно везде. Оно растет быстрее ребенка, и ты не можешь убить его, потому что не видишь. Заметны только его дела.

Пальцы цыгана ослабли, трещина закрылась, и темно-красный ручеек пополз по корке пирога.

— Проклятие… Ты все еще хочешь от него избавиться? Все-таки веришь, что произошла случайность?

— Да. Был несчастный случай.

Старик цыган слегка усмехнулся и замолчал.

Парк опустел. Солнце садилось за горизонт. Тени прикрыли собеседников. Внезапно в руке у Лемке снова появился нож.

— Покажи пораненную руку, — попросил он.

Билли начал медленно снимать повязку. Под бинтом ладонь была белой, а края раны темно-красные.

«Похоже на начинку его пирога», — подумал Халек.

— Если хочешь избавиться от силы, пожирающей тебя, то угости этим проклятым пирогом кого-то. Но сделать это надо быстро. Понял?

— Да, — ответил Билли.

— Тогда приступай, — проговорил Лемке. Его пальцы сжались, а темная трещина на пироге открылась.

Халек колебался лишь секунду. Потом перед ним почему-то появилось лицо дочери. А уже в следующее мгновение он ткнул острием цыганского ножа в рану на своей руке.

Кровь закапала прямо в трещину пирога. Лемке запричитал быстро-быстро, а Халек, не понимая ни единого его слова, повернул нож в ране, наблюдая, как она снова приобрела округлую форму. Кровь теперь потекла быстрее, но боли не было.

— Достаточно, — сказал старик, вырвав нож из рук Билли, который неожиданно совсем обессилел. Он прижался к скамейке, борясь с подступившей тошнотой. Потом, наконец, глянул на руку и успокоился, увидев, что кровь остановилась. Посмотрел на пирог, корка тоже закрылась, а где был разрез, образовалась складка, наподобие зигзага.

Он вновь перевел взгляд на свою руку: на ней не было крови, рана полностью затянулась, оставив коротенький белый зигзагообразный шрам.

— Он твой, этот пирог, ром, — сказал Лемке и опустил тарелку на колени Билли. Она была отвратительно теплой, и казалось, пирог на ней дышит, пульсирует.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил цыган.

Билли понимал, что вещь, которую он держит у себя на коленях, действует на него. Слабость прошла совсем. Сердце билось нормально.

— Немного, — осторожно заметил он.

Лемке кивнул.

— Теперь будешь набирать вес, но через неделю или две опять начнешь худеть. Только на этот раз уже не остановишься до тех пор, пока не найдешь того, кто покушает твоего пирога. Надеешься найти желающего? — старик глядел в упор, не мигая.

— Да, да! — закричал Билли.

— Чувствую, что я немного виноват перед тобой, — выдержав паузу, сказал Лемке. — Не очень, но все-таки… Ты существенно пострадал, хотя в случившемся действительно не только твоя вина… — Старик вновь безрадостно улыбнулся. — Но послушай, почему бы тебе самому не съесть этот пирог, a? Ты умер бы, но умер сильным и чистым во всех отношениях.

— Убирайся! — заорал Билли. — Наше дело закончено!

— Ты прав, все сделано. И все же… Не наделай глупостей, выбирая, кого угощать пирогом, предназначенным для тебя.

Лемке медленно поплелся по аллее. А Билли поднялся и направился к машине. Пирог мерно подрагивал в его руках, и можно было видеть, как корка ритмично пульсирует. Дешевая алюминиевая тарелка буквально жгла пальцы.

«В ней спит проклятие», — вздрогнув, подумал Билли. Ему показалось, что он несет спящего дьявола.

— Все кончено, — сказал он, открывая дверцу машины. — Все ко…

Халек не договорил, увидев на сиденье кисть руки Джинелли, превращенную в бесформенный кусок мяса, утыканный железными дротиками.

Глава 24. 122

— Откуда ты? — Голос Хейди в телефонной трубке был сердит и испуган.

— Это не важно. Я еду домой.

— Господи, наконец-то! Где тебя носило?..

— Слушай, — перебил ее Билли, — я хочу, чтобы ты позвонила Майку Хаустону и сказала ему, что больше не считаешь меня спятившим с ума.

— О чем это ты. Билли?!

Со стопроцентной уверенностью он мог понять, что она знает, о чем речь. Тон был испуганный, как у ребенка, стянувшего потихоньку конфетку. Но Билли было не до дипломатии, он терял терпение:

— Вы же хотели поместить меня в клинику в Нью-Джерси! Но учти, если меня схватят копы, ты будешь самой несчастной женщиной, Хейди.

Она заплакала:

— Мы хотели сделать для тебя как лучше, Билли. И ты сам это когда-нибудь поймешь. Ты так быстро худел и разговаривал, будто сумасшедший…

— Ладно, хватит об этом!

— Ты говоришь так, словно ненавидишь меня, — прошептала она и снова расплакалась.

— Не глупи! Где Линда?

— Поехала к тетке на несколько дней.

— Она, вероятно, возмутилась, что ты и твой дружок Хаустон собираются объявить ее отца спятившим с ума?

Билли случайно бросил взгляд на пирог, поставленный рядом, на телевизоре. Корка словно дышала, поднимаясь и опускаясь, как живая…

«Важно, чтобы дочь не добралась до этого опасного лакомства», — подумалось ему, а в трубку он проговорил:

— Лучше бы она оставалась у тетки, пока мы не решим свои проблемы.

На другом конце провода Хейди громко всхлипывала.

— Как ты выглядишь? — наконец сквозь слезы спросила она.

— Получше. Вешу 122.

Она вздохнула:

— Это на шесть фунтов меньше, чем когда уходил!

— И на шесть фунтов больше по сравнению со вчерашним утром, — спокойно заметил он.

— Билли… Я хочу, чтобы ты знал, мы сможем все восстановить, правда, сможем. Самое главное, чтобы и ты этого хотел. — Она помолчала и вдруг заметила: — Если хочешь, я даже брошу курить…

Билли усмехнулся, посмотрел на пирог. Корка медленно пульсировала: вверх-вниз, вверх-вниз. Он подумал, как было гадко, когда старик цыган раскрыл продольный разрез на пироге. Вспомнил, как кровь из раны капала туда, смешиваясь с кровавой начинкой. Вспомнил страшную руку Джинелли. И теплота в душе исчезла.

— Лучше кури, — сказал он. — А то растолстеешь…

Билли лежал на спине в темноте, положив руки за голову и глядя в гостиничный потолок. На часах пробило полночь, но он нисколько не хотел спать. Воспоминания разделились на половины временем, когда он увидел окровавленную руку Джинелли на сиденье автомобиля, и телефонным разговором с женой.

Вдруг в темноте раздался звук, напоминающий вздох. Он поднялся, включил свет, осмотрелся кругом. Корка пирога двигалась, как живое существо, и спустя шесть часов. Билли знал, что, прикоснувшись к алюминиевой тарелке, почувствует тепло.

«Джинелли мертв, — вдруг с болью отдалось в душе. — Что он говорил мне тогда, перед уходом? Ах да, вспомнил. Он сказал: «Если твоя цыганка увидит меня прежде, чем я ее, мне, Вильям, никогда не придется больше поменять сорочку». Джинелли умер. Я ничем уже помочь ему не могу. И мне самому надо убраться отсюда, прежде чем нагрянет полиция…»

Халек спустился к машине.

«Нет сомнения, что это Джина убила Ричарда, — вновь засвербило в сознании. — Но она не осмелилась заставить прадеда нарушить обещание и обмануть друга Джинелли».

Билли машинально глянул на приборную доску, затем его внимание привлек ключ зажигания. Неожиданно вспомнил, как Джинелли вынимал подобный из кармана мертвеца. Теперь девица сделала то же самое.

«Она оставила мне его вместе с рукой убитого Ричарда!» — эта мысль привела Халека в трепет. Однако он тотчас же и успокоился. Даже удивился своему спокойствию и холодности.

Халек аккуратно пристроил пирог на сиденье рядом. Затем открыл бардачок для перчаток и нашел там старую карту Майна. Он поехал вниз по Юнион-стрит. Минут через пятнадцать увидел вывеску Макдоналдса, решил остановиться и перекусить.

— Кофе с молоком, три больших бутерброда и две французских булки.

Совсем как раньше, подумал он, и улыбнулся.

— Хотите что-нибудь на десерт?

— Пирог с вишнями, если можно.

Теперь он повернул на восток к Бар Харбор. Ехал и улыбался неизвестно чему. Милях в сорока восточнее Бангора решил остановиться в крохотном городке и больше не связываться с этой машиной ни при каких обстоятельствах.

Он снял куртку и тщательно вытер ею все, чего мог касаться. Затем взял пирог, вышел и огляделся. Измученная женщина тащила еще более уставшего ребенка. Двое стариков разговаривают на лавочке… Он понял, что на него никто не обращает внимания.

Билли пересек двор, прислушиваясь к грому оркестра, долетавшему из бара. Как он и ожидал, там стояло несколько авто. Один шофер тут же согласился довезти его до Нортист Харбор. Правда, он удивленно посмотрел на клиента и потребовал оплаты вперед.

Вскоре Билли уже говорил по телефону с Хейди…

А вот теперь он лежал и слушал, как что-то, напоминающее пирог, дышит в темноте.

«И где теперь эта цыганка Джина? — думал он, вспомнив о ней случайно. — Не причинять ей зла, вот что велел я Ричарду… И вот что она сделала с ним…»

Билли незаметно уснул, и все перемешалось в хороводе страшных изорванных сновидений. В некоторых из них он убивал или, наоборот, его убивали. И сны его как-то странно и страшно дышали и пульсировали.

Глава 25. 127

«Таинственное убийство, организованное гангстерами.

Прошлым вечером убили мужчину в подвале здания на Юнион-стрит. В нем опознали нью-йоркского гангстера Ричарда Джинелли, известного как Ричи-молоток.

Его три раза привлекали к суду: за вымогательство, незаконную продажу наркотиков и контрабанду, за убийство представителей нью-йоркских и федеральных властей. Но он всякий раз выходил сухим из воды.

А в 1981 году было заведено дело на Джинелли по поводу убийств некоторых важных свидетелей…

Из источников, близких к прокурору, стало известно о так называемой гангстерской разборке. У Джинелли была отсечена рука, а на лбу кровью написано: «свинья».

Вероятнее всего, Джинелли был убит из оружия большого калибра, но полицейские эксперты пока затрудняются назвать из какого».

— Как все гадко! — проговорил Халек, откладывая в сторону газету. Однако настроение у него заметно улучшилось после того, как он взвесился и увидел, что погрузнел на одиннадцать фунтов.

Весь предыдущий день он провел в Нортист Харбор и не успел еще как следует прийти в себя. Билли чувствовал, что время уходит, и посматривал с опаской на пирог в дешевой алюминиевой тарелке.

Когда совсем стемнело и одиночество стало невыносимым, он позвонил Роде Симонсон, а через минуту уже разговаривал с Линдой.

Дочь была, разумеется, против задуманного матерью и доктором Хаустоном. Причем этот Хаустон разболтал жене, а та старшей дочери о чудачествах Билли Халека. Девица, в свою очередь, рассказала подружке Линде, мол, ее дражайшая мамочка уверена, что супруг помешался.

— А что ты ей ответила? — спросил Билли.

— Я велела ей воткнуть зонтик в зад этому умному доктору, — сказала Линда.

Билли рассмеялся, но потом приуныл: за три недели дочь повзрослела на три года.

— Ну и что дальше? — поинтересовался он.

— Мы начали ругаться с мамой, и потом я попросилась к тете Роде.

— Не знаю, нужно ли говорить об этом, Лин, но я действительно не сумасшедший…

— О папочка, я прекрасно это знаю! — почти сердито проговорила Линда.

— И мне становится лучше, я прибавляю в весе.

— О папочка, какая красота! Не обманываешь меня, а? — Девочка вскрикнула так громко, что ой отдернул трубку от уха.

— Клянусь Богом, Лин!

— А когда ты домой? — спросила она.

Тут Билли, который собирался уехать из Нортист Харбор наутро, чтобы оказаться дома к десяти вечера, слукавил:

— Через недельку или около того, миленькая. Хочу еще немного поправиться, чтобы выглядеть получше.

— Делай как знаешь, — заметила слегка разочарованная дочка.

— Когда буду выезжать, позвоню тебе, чтобы и ты приехала домой пораньше, встретила меня. А пока оставайся у тетушки, я не хочу, чтобы ты сражалась с матерью.

— Я и не думаю приезжать, пока ты не вернешься. — Он услышал тоскливые нотки в голосе дочери. Понимала ли это Хейди?

Спалось ему лучше, но сны были плохие. В одном из них он слышал, как Джинелли кричал в багажнике, прося, чтобы его выпустили. Но когда Билли откинул крышку, вместо Джинелли увидел там окровавленного голого ребенка с глазами Тадеуза Лемке и золотой серьгой в ухе. Мальчик протягивал вымазанные в крови руки к Билли и что-то лопотал по-цыгански тихим нечеловеческим голосом.

Халек проснулся, дрожа от холода.

Пирог стоял рядом, пульсировал и был теплым.

Билли вдруг понял, что поедет домой немедленно, но вскоре его стали одолевать неприятные мысли. Проехав миль двадцать, он ощутил сильное волнение.

Глава 26. Цыганский пирог

Билли выключил двигатель, взял вещи и направился через лужайку к дверям. Его родной дом с ярко-зелеными ставнями — символ комфорта и благополучия — теперь был как чужой.

Парадная дверь оказалась открытой. Хейди в красной юбке, белой безрукавке и блузке выбежала на крыльцо. Билли попытался вспомнить, видел ли это на ней раньше, но не смог. Она подстриглась очень коротко, и на миг ему показалось, будто это вовсе не Хейди, а лишь похожая не нее женщина.

Он взглянул на ее меловое лицо: глаза потемнели, губы дрожат…

— Билли?!

— Да, это я, — проговорил он и застыл.

Они так и стояли, глядя друг на друга. Хейди со слабым ощущением надежды, Билли равнодушно, без всяких мыслей и чувств.

Через мгновение она не выдержал:

— Боже милосердный, Билли, не смотри так! Я этого не вынесу!

В его лице что-то дрогнуло, но внутри была пустота: будто ветерком зарябило воду на поверхности озера. Хейди, должно быть, это заметила, потому что улыбнулась в ответ, а по щекам покатились слезы.

«У тебя всегда глаза были на мокром месте, Хейди», — подумал он.

Жена потянулась к нему, Халек бросил вещи и пошел ей навстречу, ощущая безжизненную улыбку на лице.

— Чего бы поесть, а? Я очень голоден.

Она приготовила ему грандиозную поедуху: мясо, салат, молодой картофель, зеленые бобы и чернику в сметане на десерт. Билли все съел.

Хотя она ничего не говорила, но каждое ее движение, каждый жест и взгляд буквально кричали: «Дай мне еще один шанс. Билли! Не убивай последнюю надежду!»

Мало-помалу он мягчел душой, а она все больше ощущала, что прощена.

Хейди уселась напротив, следила за тем, как он ел, и беспрестанно курила. Билли рассказывал, как гонялся за цыганами по побережью, как получил фотографии у Кирка Пеншли и наконец догнал табор в Бар Харбор.

Он рассказал Хейди, как старик цыган посмеялся над ним: «Если бы я мог проклясть тебя, ты бы давно лежал в земле! Думаешь, мы волшебники? Если бы у нас была такая сила, разве бы мы разъезжали в старых фургончиках и спали ночью под открытым небом, а? В нашей жизни нет никакого таинства, нет ничего, кроме труда. Мы заняты своим бизнесом, а те, у кого есть лишние деньги, платят нам».

Он рассказал Хейди, как вернулся в мотель после встречи с безносым Лемке чуть живой в глубочайшей депрессии. Но когда пошел в ванную и взвесился, оказалось, прибавил три фунта. Когда стал думать, что скоро перестанет поправляться, как напророчил цыган, снова похудел. Тяжелые мысли не давали покоя: казалось, врачи были правы, даже Михаэль Хаустон отчасти прав…

— Билли… — Жена коснулась его руки.

— Я не собираюсь обвинять его, когда встречу, — заметил Халек, а про себя подумал: «Может, предложить и ему кусок пирога?» — и усмехнулся этой мысли.

— Чему ты рад? — озадаченно спросила жена.

— Да так… Когда-то Хаустон, его коллеги и даже ты, Хейди, пытались навязать мне свою волю, заставить меня думать по-вашему. Пришлось выкарабкиваться самому. Мне нужно было снова встретиться со стариком, и, поверь, многое для меня открылось. Правда, не совсем так, как я ожидал…

Часы пробили полночь.

— Иди спать, Хейди, я сам уберу посуду.

— Нет-нет! — встрепенулась жена, обнимая его. — Я рада, что ты вернулся, Билли. Иди наверх. Ты, должно быть, очень устал.

— Я в порядке, — возразил он. — Только… — И он щелкнул пальцами, как человек, который вдруг, что-то вспомнил. — Кое-что я оставил в машине.

— Ну и ладно, подождет до утра.

— Это для тебя, — улыбнулся он, поднимаясь из-за стола.

Сердце стучало как молот. Халек шел через лужайку и думал: «Интересно, пирог все еще пульсирует или нет? Боже праведный, она может испугаться и закричать, когда увидит его!»

Пирог был на месте. Корка успокоилась. Билли предчувствовал, что так и должно быть. Руки его перестали дрожать.

Хейди все еще стояла на пороге. Он вернулся и вложил ей в руки пирог.

Она наклонилась к пирогу и понюхала.

— Клубничный, мой любимый! И еще теплый.

— Купил его в Стратфорде и берег, чтобы не остыл.

Когда Хейди обняла и расцеловала мужа, пирог чуть не выпал из ее рук, а сердце у Билли едва не выскочило из груди.

— Осторожно! — прошептал он, подхватывая тарелку.

— Боже, какая я неловкая! — Хейди как-то грустно засмеялась. — Ты привез мне любимый пирог, а я чуть его не уронила…

Она прижалась к нему и разрыдалась. А Билли погладил ее нежно, как ребенка.

— Билли, я счастлива, что ты дома, — всхлипывала она. — И ты обещал больше на меня не обижаться, правда? Обещал ведь?

— Обещал, — согласился он, дотронувшись до пирога: «А он, и правда, еще теплый…»

На кухне она переложила пирог на поднос и вернулась к раковине.

— Разве не хочешь попробовать? Хоть кусочек? — вдруг спросил Билли.

— Когда кончу с посудой, тогда, — ответила жена.

— Тебе помочь?

— Нет, иди в постель. И жди меня.

Он шел, не оборачиваясь, зная, что жена не вытерпит и тут же отломит кусочек пирога.

В ванной он встал на весы. На шкале было уже 131, но он почему-то не чувствовал себя счастливым. Билли ощущал лишь усталость. Он спустился в холл, а оттуда направился в спальню. Не спеша разделся, лег и ждал ее прихода, прислушиваясь к знакомым звукам: скрипнула наверху дверца буфета, громыхнул ящик кухонного стола, когда она вынула нож. Вот звук ее шагов на кухне…

«Что пирог сделает с ней? Заставит худеть, как его, или превратит в зверя, как Кари? Или, как Хопли, она станет похожа на пиццу?»

* * *

В городе праздновали юбилей Аризоны. Здесь он практиковал как юрист последние шесть лет. Все было просто и легко. Жил со своей семьей, изучал судопроизводство. Дни текли спокойно: две машины, гараж, гольф три дня в неделю, доход двадцать пять тысяч долларов в год… Чего еще желать? Но теперь, похоже, все кончилось.

А ведь была хорошая жизнь, и это так прекрасно! Сделать счастливыми себя и близких, о чем же еще мечтать?..

…Билли проснулся с колотящимся сердцем и мокрыми ладонями. Рядом похрапывала жена.

Яркое утреннее солнце било в окна. Часы показывали двадцать пять минут седьмого. Рядом с часами лежали шесть красных роз.

Билли поднялся, прошел в ванную. Там висел новый халат Хейди, очень красивый и дорогой. Билли шагнул на весы — прибавился еще фунт.

«Когда жена умрет, я не стану распускаться, буду следить за собой. Не хочу стать жирным, как раньше», — подумал он и вдруг вспомнил, как Хаустон говорил ему однажды: «Есть люди, которые не боятся умереть молодыми, вот хотя бы в возрасте твоей дочери».

Как во сне Билли побрел к комнате Линды. Толкнул дверь и увидел дочку, спящую в своей постели. Одной рукой девочка прикрывала лицо, а другой прижимала старого медвежонка.

Нет!

Он все еще не верил своим глазам. Однако жакет дочери на спинке стула, открытый чемодан с ее одеждой… Билли вспомнил: в спальне рядом с часами появился букет роз. Значит, это Линда привезла цветы! Она, видимо, приехала домой раньше него, договорившись обо всем с матерью.

Ему вспомнился старый цыган с проваленным носом, его слова: «Ты вот говоришь, что не виноват… Но мир грешен, и все должны платить даже за то, что они сами не делали. И нет никому никакого снисхождения».

Билли повернулся и побежал по лестнице.

«Нет, нет, только не Линда! — сверлило в мозгу. — Пожалуйста, только не она, Боже! Только не она!»

Пирог лежал на подносе под полотенцем. Четверть его была съедена. В раковине лежали две тарелки и две вилки.

«Они сидели здесь и ели пирог, — подумал он. — Когда? После того, как я ушел спать?»

Он словно услышал смех старика цыгана: «Все платят, ром, даже за преступления, которые не совершали. Потому что все виноваты!»

Колени Халека подкосились, и он ухватился за стол, чтобы не упасть. А когда силы вернулись, вновь посмотрел на пирог. Тот все еще пульсировал, оставаясь живым и теплым.

Билли открыл буфет, вынул тарелку, вилку и нож.

— Почему нет? — прошептал он и потянул к себе поднос.

Пирог выглядел аппетитно. Несмотря на ранний час, его хотелось съесть. Тем более Хейди говорила, что ему необходимо потреблять побольше калорий.

— Ешь с аппетитом, — пробормотал Билли Халек среди тишины и солнечного благополучия кухни и отрезал себе сочный кусок цыганского пирога…

Перевод Эмилии КОРДОНСКОЙ

Примечания

1

Фунт — 0,41 кг.

2

Дюйм — 2,54 см.

3

Фут — 0,3 м.

Content

Стивен Кинг
ТАЮЩИЙ БИЛЛИ

О переводчике

Глава 1. 246

Глава 2. 245

Глава 3. Моконг

Глава 4. 227

Глава 5. 221

Глава 6. 217

Глава 7. Птица. Сон

Глава 8. Штаны Билли

Глава 9. 188

Глава 10. 179

Глава 11. Чаша справедливости

Глава 12. Дункан Хопли

Глава 13. 172

Глава 14. 156

Глава 15. Два телефонных разговора

Глава 16. Письмо Билли

Глава 17.137

Глава 18. Поиски

Глава 19. В цыганском таборе

Глава 20. 118

Глава 21. Джинелли

Глава 22. Рассказ Джинелли

Глава 23. Встреча в Бангоре

Глава 24. 122

Глава 25. 127

Глава 26. Цыганский пирог

Примечания