Владимир МИХАНОВСКИЙ

БОЛЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

ОТ АВТОРА

Безусловно, рад, что журнал «На боевом посту» предоставил слово и фантасту.

Свою повесть «Боль возвращения» хотел бы предварить несколькими строками предисловия.

О космосе пишут ради Земли, об инопланетянах пишут ради человека, и какие бы фантастические идеи ни вынашивали писатели, корни их заложены здесь, в нашей родной почве. И предостерегаем мы вовсе не от агрессивных пришельцев, а от всего плохого, что может развиться в нас самих.

На Земле случилось горе: чужая злая сила сделала на какой-то период безумными жителей одного города. И земляне, испуганные этим, готовы видеть врага в лице вернувшегося из космоса своего соотечественника.

Бацилла страха, как одна-единственная бацилла чумы, на миг затмевает их разум…

Так — в моей повести…

Льется кровь безвинных в Закавказье и в Узбекистане, страх витает над головами матерей… Так о сегодняшней нашей жизни, и солдаты внутренних войск знают это лучше меня.

Где общий корень зла? В нас самих.

И только нам предстоит, доверять друг другу, искать и находить «разумные решения» огромной задачи: как стать человечней, как сохранить взаимопонимание между нациями и народами?

Это — задача поистине космического масштаба.

Владимир МИХАНОВСКИЙ

В ТИШАЙШЕМ провинциальном Тристауне он жил так давно, что сам себе казался иногда аборигеном. Поселился в заброшенном домишке на городской окраине, собственноручно прибив вывеску: «Часовых дел мастер. Ремонт, а также сборка часов по вкусу клиента».

Подходящую для себя профессию он долго обдумывал загодя и решил, что часовщик — самое надежное. Ведь едва ли не все поголовно люди пользовались часами — в сущности нехитрым, даже примитивным прибором для измерения времени. Врожденного чувства времени, без которого он себя не мыслил, у них не было.

Проходя мимо распахнутых настежь дверей мастерской, тристаунцы видели, как в глубине ее возится с микроскопом и детальками, склонившись над столом, часовщик. Откуда им было ведать, что занимается старик вовсе не часами, а прибор с микрометрическим винтом и тубусом — вовсе не микроскоп?

Ему предстояло собрать из выращенных деталей два тончайших аппарата, чем он и занимался в течение долгого времени.

Таиться от любопытных не следовало — это только навлекло бы на него подозрения. Потому он, тонкий психолог, и действовал в открытую.

Аппараты, которые он в конце концов собрал, резко отличались друг от друга как по назначению, так и по внешнему виду. Форму, впрочем, он мог придумать им любую — она определилась только его собственной фантазией.

Первый прибор — мыслепередатчик — имел сравнительно небольшой радиус действия, три-четыре километра в земных единицах. Больше, по его расчетам, для первого опыта и не требовалось.

С усилителем — вторым аппаратом — дело обстояло сложнее.

Дело в том, что если передатчик никуда не надо было транспортировать, он должен был до конца находиться при нем, то усилитель необходимо было отправить на стационарную орбиту вокруг Земли, на расстояние порядка полумиллиона километров.

Усилитель вышел компактным — размером чуть побольше булавочной головки. Однако с выводом его в ближний космос получилась загвоздка. Вывести его на орбиту с помощью малой ракеты? Вроде бы неплохо, и такая возможность у него имелась. Однако запуск необычной, пусть даже и малогабаритной ракеты наверняка не пройдет незамеченным для местных жителей, а это может вызвать самые нежелательные последствия. Слетать к океану, где расположен ближний космодром, и, отыскав корабль подходящего рейса, пристроить на нем усилитель? Опасно: прибор могут при уборке вымести с мусором, ненароком уничтожить или, того хуже, взять для исследования… Это риск, а риск следовало если не устранить, то хотя бы свести до минимума. Попросить какого-нибудь пассажира взять с собой вещицу? Неизбежно пойдут расспросы, которые ни к чему.

Задание, которое он должен был выполнить на этой планете, состояло из двух этапов. Первый этап — проверить эффективность воздействия мыслепередатчика на землян. Второй — если все будет удачно и прибор произведет ожидаемый эффект, радировать об этом на материнскую планету. Для этой цели и понадобится усилитель на стационарной орбите вокруг Земли.

Однажды в лавку вошел широкоплечий молодой человек в новенькой, с иголочки, форме слушателя Звездной академии.

— Чем могу служить? — привычно обратился к нему старый часовщик.

— Увидел витрину и залюбовался вашими часами, — сказал посетитель.

— Что ж, смотрите, — широким жестом повел часовщик, — может быть, какие-нибудь вам и подойдут.

Молодой человек медленно прошелся вдоль прилавка.

— Очень любопытная работа… — пробормотал он. — Эти… Эти… И вот эти.

— Нравятся какие-нибудь?

— Все! — категорическим тоном произнес курсант, не отрывал взгляда от прилавка.

— Бьюсь об заклад, вы не местный житель, — вдруг произнес часовщик.

— Как вы угадали?

— Немножко наблюдательности. Впрочем, никакой мистики. Выговор у вас не местный, не тристаунский.

— Все верно. Решил вот немного попутешествовать, пока есть такая возможность. Пришел к выводу, что мало знаю свою планету.

— Нравится у нас?

Парень кивнул.

— Надолго в наши края? — продолжал расспрашивать часовщик, больше из вежливости.

— Завтра думаю улететь.

— Далеко?

— На Луну.

На Луну! У часовщика перехватило дыхание. Мысль его напряженно заработала. Вот он, похоже, тот самый случай, о котором можно только мечтать!

— Знаете, молодой человек, вы мне очень нравитесь. Мне хочется подарить вам образчик своего товара. Самый лучший!

— Зачем подарить? Я могу…

— Нет, нет, — перебил старик, замахав руками. — Вы меня не поняли. Я всегда делаю подарки тем, кто улетает с Земли. Мне хочется, чтобы меня не забывали те, кто унесется за десятки парсеков от своей планеты, а меня уже не будет в живых. Я, увы, довольно стар, многое претерпел. Износился, как говорится.

— Современная медицина…

Старик покачал головой.

— Думаю, даже клиника Женевьевы Лангранж не в силах продлить мои дни, — заметил он.

— Вы знакомы с Лангранж?

— Откуда мне знать ее? — удивился старик. — Я человек простой. Только читал о ее клинике, где делают чудеса. И о ней самой — о восходящем светиле медицины и биокибернетики. Но кто на Земле не читал или не слышал о Женевьеве Лагранж? А вы знаете ее?

— Немного.

— Она молода?

— Моего возраста. Вот, поглядите! — Курсант полез в карман кителя, достал фотографию и протянул ее старику.

— О, красавица, — заметил старик, разглядывая карточку.

Курсанта охватила странная апатия. На сегодня была намечена уйма дел: приобрести маску для студенческого карнавала на Луне, успеть слетать к океану… Но подняться и выйти из лавки не было сил.

— Мне кажется, основной ваш недостаток — чрезмерная застенчивость, — словно издалека донесся до курсанта голос часовщика. — И тут я могу вам помочь. Предположим, вас мучает вопрос: пользуетесь ли вы взаимностью у женщины, которая вам нравится. Для этого достаточно знать, каково настроение у нее во время вашего свидания. Если превосходное — значит, есть шанс на взаимность, и наоборот. Вам необходим индикатор настроения, — решительным тоном добавил часовщик.

— Индикатор… настроения?

— Да, иннастр. Вещь эта редкая, пожалуй, даже исключительная. Но вы, мне кажется, ее заслуживаете…

— Никогда не слышал о таком приборе, — нахмурился курсант.

— Я сделаю для вас иннастр в форме часов, которые вы сможете носить на руке. Это будет удобно — в любой момент циферблат даст ответ на интересующий вас вопрос. А на внутренней крышке часов я хочу выгравировать портрет Женевьевы Лангранж. Поэтому прошу оставить мне до завтра ее фотокарточку. Это будет одна из самых превосходных гравюр на свете, которых не устыдился бы и сам Альбрехт Дюрер…

1.

ХОТЯ внизу, среди густой зелени, было относительно тихо, здесь, на большой высоте, полноправно хозяйничал ветер, и кабину фуникулера, ползущую по стальному канату, сильно раскачивало. Зойка, честно говоря, немного побаивалась, хотя старалась не показать виду. Она вообще плохо переносила качку.

Потом они шли по бездорожью, оставив в стороне прихотливо вьющуюся, еле заметную тропинку, которая также бежала вверх, в горы. Кустарник становился все гуще, чтобы сделать шаг, его приходилось раздвигать руками. На цветочную поляну вышли нескоро.

Отдохнув, подошли к краю поляны и долго озирали открывшийся сверху вид, широкий и величественный, хотя кое-где облачность с озерцами стылого тумана портила общую картину.

Городок ученых почти скрывался внизу, только там и сям торчали разноцветные купола. Башня космосвязи издали казалась легкой, почти невесомой, она была похожа на хрупкую тростинку, увенчанную пышной чашей.

— Башня напоминает «Анастасию», — заметил Сергей, покусывая травинку.

— Очень, — согласилась Зойка.

Вдали, еле заметные, тянулись гиперзвуковые аэробусы, похожие на полупрозрачные капли.

Сергей достал из футляра, висевшего на ремешке, специально захваченный из дома бинокль, приник к окулярам, подкручивая настройку.

— Много ли отсюда различишь? — скептически произнесла Зойка.

— Представь себе, даже главный объект вижу.

— Пятачок? Покажи! — воскликнула Зойка и нетерпеливо протянула руку к биноклю. При этом она оступилась, Сергей подхватил ее.

— Сумасшедшая, в пропасть свалишься, — проворчал он, протягивая ей бинокль.

— Где? Не вижу.

— Да не туда смотришь. Левей, еще левей. Вон там, сразу за гидропарком.

— Вот он… — голос Зойки пресекся. — Значит, туда… Ты возвратишься… Через семь лет…

Они говорили немного, больше молчали. Обо всем уже переговорено за долгие месяцы подготовки к Эксперименту, решающая часть которого начинается завтра.

Да, завтра начало того самого опыта, о котором так долго вещали все средства массовой информации Солнечной системы. Еще бы, ведь в случае удачи он должен принести человечеству неисчислимые блага, неизмеримо увеличив его власть над пространством, а потом, возможно, — и над гравитацией, и над временем…

И хотя в грандиозном Эксперименте были задействованы и новейшая техника, и многие тысячи ученых и специалистов, непосредственно участвовать в нем должен был один-единственный человек — Сергей Николаевич Торопец, капитан фотонного звездолета «Анастасия».

Именно его, Сергея, отобрала из многих землян придирчивая комиссия: по всем параметрам он подходил больше других.

— Неужто Борода не мог найти для опыта местечка поближе? — нарушила молчание Зойка.

— Я уверен в правоте Алонда Макгрегора. Он профессионал высокой квалификации, и если выбрал место для Эксперимента в районе Проксимы Центавра — значит, так оно и должно быть… — не договорив, Сергей вдруг умолк.

Переведя на него взгляд, Зойка поразилась: лицо Сергея было бледным, на лбу выступили крупные капли пота.

— Что с тобой, милый, тебе плохо? — спросила она с тревогой.

— Ничего, все в порядке, — пробормотал Сергей, преодолевая внезапный приступ резкой боли в животе. Очень здоровые люди вообще с трудом переносят боль. Торопец принадлежал к их числу.

«Переволновался за последние дни, перетрудился, и вот результат», — подумал он, стараясь не менять позу.

— Жарко, — произнес Сергей и, достав платок, вытер лоб.

— А я так совсем замерзла, — заметила простодушно Зойка и зябко повела плечами.

Сергей с хрустом сломал ветку валежника и подбросил ее в догорающий костер. Боль ушла и больше не возвращалась. Женщина приблизила руку к разгоревшемуся пламени, затем медленно отвела ее.

— Никак не привыкну к мысли, что огонь может не обжигать, — произнесла она, — что он бывает безболезненным, на манер бенгальского… И что он, к сожалению, неизбежен при нуль-переходе.

— Зоенька, опять за старое? Я ведь брал тебя на полигон, чтобы ты все видела, как говорится, своими глазами… убедилась в безопасности опыта. Зря, выходит, старался?

— В земных условиях одно, в космических — другое.

— Нетушки, Зоя Алексеевна. Расчеты Макгрегора показали, что никакой принципиальной разницы нет.

Она обидчиво поджала губы: не терпела, когда кто-нибудь, а особенно муж, именовал ее по имени-отчеству, предпочитая чуточку фамильярное «Зойка», к которому привыкла со студенческих лет.

На огонь костра прилетела бабочка. Какое-то время она хлопотливо кружилась, затем, видимо, обожгла крыло и тотчас канула в полутьму.

— Как, в сущности, хрупка жизнь. Всякая. И человека, да и человечества… Да, всего человечества, — вслух подумала Зойка.

— Мелкая философия на глубоких местах, — попытался Сергей обратить в шутку ее слова.

— Мелкая, говоришь? У меня в голове до сих пор тот эпизод, который произошел на Земле, в Тристауне, когда мы с тобой познакомились там, на Луне. Помнишь?

— Еще бы.

— Первые сообщения выглядели не очень опасными. Зато потом, потом… Как снежная лавина!

— Финал мы узнали, когда возвратились на Землю.

— Толком-то мы ничего так и не узнали. Что явилось причиной той ужасной вспышки в Тристауне? И главное, что ее победило?

— Мне тоже эта история не дает покоя, — нахмурился Сергей. — Главное, я был в Тристауне буквально за день до трагедии. Познакомился там с одним милым человеком…

— Да, ты рассказывал, — рассеянно произнесла Зойка.

— Угадай, а что там, вон у самого горизонта, — указал Сергей на светящиеся параллелепипеды разноэтажных зданий и куполов, образующих единый комплекс.

— Студенческий городок?

— Нет.

Зойка вгляделась.

— Клиника Лангранж!

Об учреждении, которым с недавних пор руководила Женевьева Лангранж, в городе, да и не только в нем, рассказывали чудеса. Говорили, что талантливый медик возвращает к жизни после тяжелейших травм. С месяц назад прессу облетело сообщение, что она буквально по частям собрала астронавта, который попал в катастрофу, разбился и вернулся на Землю в спасательной капсуле, в замерзшем состоянии.

Приехав в город с Зойкой, Сергей познакомил ее с Женевьевой, молодые женщины даже подружились.

— А знаешь, после Эксперимента Женевьеве придется переквалифицироваться, — заметил Сергей. — Через семь лет, надеюсь, ее клиника, по крайней мере, отделение для космонавтов, закроется за ненадобностью.

— Думаешь?

— Уверен. Заодно устареют и нынешние космические корабли, их придется сдать в музей. Путешествие в пространстве станет таким же простым и безопасным, как переход в квартире из комнаты в комнату.

— Хорошо бы, — вздохнула она. — Но до этого семь лет. Для меня словно семь столетий.

Сергей посмотрел на светящийся циферблат часов и озабоченно произнес:

— Пора возвращаться. Можем не поспеть на последний рейс фуникулера.

— Спустимся своим ходом… Слушай, мне пришла в голову идея, — сказала Зойка. — Когда ты вернешься, давай вместе посетим того твоего знакомого, старого часовщика из Тристауна.

— Давай, — согласился Сергей. — Тем более, что я чувствую определенную вину перед ним: подарок раскокал!

— Если только он жив остался после той передряги…

— Давай-ка руку, здесь ручей.

Последний рейс они, конечно, упустили, и домой пришлось возвращаться пешком.

2.

С ТЕХ ПОР миновал год.

Листьев платана, как и других деревьев, лишь слегка коснулась легкая желтизна. Солнце грело совсем по-летнему. Они сели на плетеную скамью с высокой спинкой.

— Настал час, который я так часто видела во сне, — произнесла Зойка.

— Жара несусветная, — пробормотал Сергей и рассеянно набрал на пульте комбинацию цифр. Из недр установки автомат протянул им два стакана сока, в которых плавало по прозрачному кубику льда.

Он сделал глоток, совершенно не чувствуя вкуса, и заметил:

— Спасибо, хоть холодный.

Что можно сказать друг другу в эти последние, прощальные мгновения? Так много и так мало! Хочется излить душу, но сковывает сознание того, что каждое произнесенное сейчас слово неизбежно приобретает особую весомость, и потом, как знать, может быть, именно оно останется в памяти того, к кому обращено, и будет бесчисленное множество раз вспоминаться, когда между ними проляжет немыслимая бездна космического пространства?!

В беседку заглянул Алонд Макгрегор, руководитель Эксперимента.

— Пора, Сергей Николаевич.

— Иду, — поднялся Торопец.

Он нагнулся, крепко поцеловал Зойку, потом, выходя из беседки, обернулся и помахал ей рукой:

— Прошу, береги себя и сына.

Ей хотелось ответить что-нибудь, но внезапный спазм сжал горло, и единственное, что она смогла сделать — это судорожно кивнуть в ответ.

Когда она выскочила, то успела только увидеть массивную дверь космопорта, которая беззвучно, словно во сне, задвинулась. За нею, там, вдали, виднелось устремленное ввысь острие «Анастасии».

3.

…ЖИТЬ и работать совершенно одному, ведя корабль к далекой цели, — задача не простая. Помощниками, экипажем корабля служили белковые манипуляторы серии, специально для «Анастасии» созданной учеными Зеленого городка. Старшего из манипуляторов Торопец нарек Орландо.

Первый год полета миновал. Эту скромную дату капитан решил отпраздновать в отсеке, который называл кают-компанией, хотя на борту он был единственным человеком.

В свое время вопрос о том, каким должен быть экипаж «Анастасии», вызвал ожесточенные споры. Имелись и сторонники, и противники того, чтобы экипаж корабля был укомплектован как обычно. Последнее слово было за Алондом Макгрегором, и он сумел убедить остальных членов комиссии по проведению Эксперимента, что лететь с необычным заданием должен один человек — непосредственный участник опыта.

Ход мыслей астрофизика был прост. Обратно на Землю после завершения очередного опыта корабль должен идти без Торопца. Если на борту останутся еще люди, обратное путешествие продлится те же семь лет: более высоких ускорений, связанных с сокращением времени полета, они не выдержат. Зачем же обрекать их на этот совершенно бесполезный долгий полет, зачем вычеркивать семь лет из их жизни?

После ежедневной спортивной программы, которая в условиях повышенной гравитации требовала колоссальных усилий, капитан принял душ и приступил к предписанному программой обходу, точнее, объезду на бегущей ленте отсеков корабля.

День, венчающий год полета, проходил как обычно. Торопец проверял установки, контролировал работу основных узлов корабля.

В головной рубке Сергей задержался, долго стоял у обзорного экрана, который показывал корабль из внешней точки наблюдения. Затем капитан решил навести на корабле идеальный порядок и вконец загонял белковых, руководимых Орландо, непрерывными командами. Под вечер, прежде чем засесть в кают-компании за праздничным ужином, заранее заказанным компьютеру, он решил съездить в самый дальний отсек, обсерваторный, расположенный в корме «Анастасии». Устроившись у телескопа, долго глядел в трубу на Проксиму Центавра. За год полета она увеличилась в размерах, хотя и немного.

Только поздно вечером добрался он до командной рубки — сердца корабля. С пульта на него смотрел портрет жены. Зойка…

Они познакомились на студенческом празднике в Лунограде. Было шумно, весело, по огромному залу с ребристым, посеребренным потолком, нестерпимо блестевшим, летали конфетти, какие-то разноцветные невесомые ленты, — Сергей никогда не мог разобраться, откуда они берутся.

Он только что прилетел с Земли и потому сначала чувствовал себя довольно скованным в условиях пониженной, по сравнению с земной, гравитации. Сделаешь резкий шаг — и взлетаешь, не рассчитаешь движения — глядишь, и врежешься в колонну либо стенку… Не очень-то приятные ощущения! А пуще того Торопец боялся показаться смешным в глазах окружающих.

Масса танцующей и всячески веселящейся молодежи, которая собралась сюда, честно говоря, несколько смущала его.

И еще по одной причине в первое время пребывания на Луне Сергея не покидало томительное чувство, связанное с тревожным сообщением, которым поделился с ним капитан корабля, привезшего его с Земли. Правда, радиограмма не носила официального характера, а приятель капитана, пославший ее, по словам самого капитана, был весельчак и балагур, склонный к розыгрышам. Но напридумывать такое только ради того, чтобы позабавиться над другом? Нет, такое невозможно.

Потому-то Сергей время от времени выходил из зала, поглядывал на бегущую строку видеоновостей, выписываемую электронным лучом прямо в лунном небе.

Он почти не удивился, когда информация о ходе подготовки к очередным межпланетным Олимпийским играм была прервана для экстренного сообщения. Речь шла в нем о чрезвычайных событиях, которые только что разыгрались на Земле, в регионе Юго-Восточной Азии. Был упомянут и Тристаун, как центр опасных и загадочных событий. Все совпадало с телеграммой, полученной на борту…

Толпа, следившая за последними известиями, пришла в волнение. Смолк оркестр, игравший неподалеку, в городском саду. Из последних фраз, однако, стало ясно, что зона опасных событий сама собой оказалась локализованной. Последующие сообщения утверждали, что положение полностью контролировалось.

Все эти несколько часов Торопец простоял на пронзительном лунном ветру.

Только когда бегущая строка сообщила, что в далеком Тристауне и его окрестностях водворилось спокойствие, а детали будут сообщены через несколько дней, он возвратился в зал.

Здесь, похоже, никто не знал о происшедшем. Гремела стереомузыка, кружились пары.

Затем, после факельного шествия в символических скафандрах по местам первых высадок землян, парни и девушки собрались под куполом центрального лунария.

4.

СЕЙЧАС Сергей припомнил свое давнее путешествие с Земли на Луну, где впервые повстречал Зойку. Радиограмма, которую получил капитан корабля, оказалась отнюдь не единственной…

Впрочем, ему захотелось сегодня вспомнить все по порядку.

Как гласит пословица, человек предполагает, а космос располагает. Мог ли Сергей предположить, что заурядный рейс Земля — Луна окажется таким богатым событиями?

Как узнал он о первой тревожной радиограмме, носившей неофициальный характер?

Еще сидя в пассажирском кресле, Торопец почуял, что на борту происходит что-то неладное. Он обладал, как и положено учлету Звездной, обостренной интуицией на различные нештатные ситуации. Недаром же им читалась в академии дисциплина, которая так и называлась — «Нештатные ситуации в космическом полете». Однако Сергей никак не мог определить, в чем, собственно, дело. То ли стюардессы начали двигаться по проходу чуточку быстрее обычного, то ли в их негромких голосах, предлагающих пассажирам карамельки да прохладительные напитки, прорезались неощутимые для других нотки нервозности…

Когда одна из стюардесс пробегала мимо, Торопец обратился к ней:

— Что случилось?

— Ничего не случилось, пассажир, — ответила стюардесса, на мгновение приостановившись. — Вы же по табло видите — все в порядке.

Когда бортпроводница скрылась из вида, Сергей легко поднялся и, игнорируя вспыхнувшую надпись на табло «ходить по салону категорически воспрещается!», направился в капитанский отсек.

Корабль, как и положено на столь небольшой и давным-давно освоенной трассе, вел киберпилот. Капитан сидел рядом. Больше в небольшом помещении никого не было.

Был капитан отчего-то хмур, туча тучей, и, похоже, не очень удивился, увидев перед собой звездного курсанта в блестящей форме.

— Что, коллега? Не сидится? — пробасил он. — Заходи, заходи. Погляди на мое корыто. Из ранних серий кораблик, устарел безнадежно. Правда, говорят, скоро люди научатся сквозь пространство без всяких кораблей прыгать, так что все космопланы пойдут на свалку… Но до этого, думаю, неблизко. А пока… Воюю с начальством, чтоб эту посудину модернизировать. Хотя в работе она все еще ничего, как сам видишь. Не опасайся, надежный фрегат, — хлопнул он ладонью по пульту. — Дотащит нас до Луны точно в срок.

Торопцу показалось, что капитан многословием пытается скрыть свою растерянность. Глаза его суетливо бегали, чаще всего останавливались с какой-то опаской на стоящем перед ним приемном аппарате.

— Если что на борту не в порядке — можете располагать мной, капитан, — неожиданно для себя произнес Торопец. — Этот класс кораблей я хорошо знаю.

— Ишь ты, какой прыткий, — усмехнулся капитан. — За предложение спасибо, только едва ли ты в силах что-нибудь… — Не договорив, он резко переменил тему. — Сам-то откуда?

— Землянин.

— Кончаешь курс наук?

— Да.

— И куда дальше?

— Там видно будет, — улыбнулся Торопец. — Пока ясности нет, могу только постучать по дереву.

— Молодчага, — кивнул капитан. — За сдержанность хвалю. А я люблю Землю, старый дуралей, хотя редко на ней пожить удается, разве что в отпуске… Где был-то на Земле в последний раз?

— Городишко там такой есть, Тристаун. Слыхали?

Вместо ответа капитан быстро придвинул руку к кобуре лучемета, висевшей на боку. Торопец сделал вид, что не заметил угрожающего жеста, но внутренне насторожился.

— В чем, собственно, проблема, капитан? — спросил Сергей, продолжая стоять в дверях маленькой рубки.

Капитан окинул его подозрительным взглядом и, видимо, успокоенный, пробурчал:

— Послушай, курсант, возвращайся-ка лучше на свое место, не нарушай правил.

В этот момент заработал аппарат, стоявший на столе. Из щели дешифратора поползла лента.

Капитан, продолжая коситься на незваного гостя, жадно просмотрел довольно длинный текст радиограммы, затем ладонью отер пот с лица и тяжело вздохнул.

— Послушайте, капитан, — сказал Торопец. — Я выпускник Звездной, осталась преддипломная практика. И потому, по положению, находясь на любом космическом корабле, имею право…

— А ты не качай права, парень, — перебил его капитан. — Я знаю законы навигации не хуже тебя.

В отсек заглянула запыхавшаяся бортпроводница, та самая, к которой Сергей обращался. Она глянула на Торопца, и в глазах ее мелькнул плохо скрытый ужас.

Капитан спросил:

— Что на борту?

— Система посадки опломбирована, ее никто не касался.

— Салоны?

— Сейчас все пассажиры на местах, кроме…

— Сам вижу, что кроме… — перебил капитан. — Хорошо, возвращайся. И другим передай: никакой паники.

Стюардесса переминалась с ноги на ногу, явно желая что-то сказать, но не решаясь при пассажире. Наконец, скользнув глазами по его новенькой форме, спросила:

— Есть еще радиограммы?

— Есть.

— И что?

— Неважно, Танюша. Зона безумия вокруг города расширяется.

— Объявить по кораблю? — крутнулась стюардесса на высоких каблучках.

— Ни в коем случае, — остановил ее капитан. — Обе радиограммы носят неподтвержденный характер. Они, так сказать, приватного свойства… Да ты садись, курсант.

Торопец присел, ожидая, что скажет капитан.

— Случилось, браток, страшное. Настолько страшное, что в какую-то минуту я подумал: эта старая калоша, на которой мы находимся, является, возможно, одним из немногих обиталищ людей — наряду с другими космическими кораблями, находящимися в полете, — которая не поражена безумием.

— Вы о чем?..

Вместо ответа капитан протянул ему первую радиограмму, а когда Торопец внимательно прочел ее, произнес:

— Теперь ты понял, как я насторожился, когда ты сказал, что только что из Тристауна?! А вдруг, подумал, он тоже поражен этим безумием, и оно заразно?.. Тогда всем на борту крышка, из корабля на полпути к Луне не выпрыгнешь. Недурная перспектива, не так ли, превратиться в корабль сумасшедших? — добавил капитан, пока Торопец перечитывал снова и снова радиограмму, пытаясь вникнуть в ее ужасный смысл.

Они обсудили, не розыгрыш ли это, и пришли к выводу: такое маловероятно.

Приоткрыв дверь, в радиорубку заглянула другая бортпроводница. Капитан поднял на нее глаза.

— На борту обстановка нормальная, — доложила она. — Пассажиры ведут себя спокойно.

— Во всех салонах?

— Во всех.

— Спасибо вам, девчата, — с облегчением произнес капитан. — Продолжайте наблюдение. Ежели чего не так — сразу докладывайте мне.

Капитан с опаской покосился на приемное устройство — что еще оно выкинет — и сказал, когда дверь за бортпроводницей закрылась:

— Четверть века вожу эту посудину по одному и тому же курсу. Начал на ней работать, когда тебя небось еще и на свете не было. Так что прости уж, я с тобой на «ты».

— Пустяки.

— И четверть века, — продолжал капитан, — дружу с приятелем, который послал радиограмму.

— А где он работает?

— В центральной диспетчерской Южнополярного космопорта, на Земле. У нас в традицию вошло — когда я в полете, разговариваем с ним, обмениваемся информацией. Мне ведь скучно тут сутками болтаться, все отработано, вообще по этому маршруту давно на полную автоматику переходить пора или доверить функции капитана белковому, выращенному в Зеленом городке…

— Свяжитесь со своим приятелем по прямой, переговорите.

— Пытался, — вздохнул капитан, — не получается. Можно только предположить, что у них там сейчас творится!

Капитан снял фуражку и пригладил седой, коротко подстриженный ежик.

Торопец попросил вторую радиограмму. Она оказалась еще тревожнее первой.

В Тристауне и его окрестностях творится нечто невообразимое. Город поразила вспышка безумия. Люди бегут из города, при этом вступают в смертельные схватки друг с другом, пытаются покончить с собой. Зона действия безумия продолжает расширяться, несмотря на энергичные действия, предпринимаемые руководством планеты.

— Когда ты ходил по Тристауну, замечал какие-нибудь признаки безумия?

— Ничего подобного не было. Тристаун — тихий, зеленый городок.

— Но люди там какие?

— Обычные. Доброжелательные, спокойные, — ответил Торопец, припомнив часового мастера.

— А что ты делал в Тристауне, если не секрет? — поинтересовался капитан.

— Решил посмотреть те края.

— За экзотикой погнался?

— Просто никогда там не был.

— Вовремя ноги унес, браток, — констатировал собеседник Торопца.

— У меня там знакомый остался.

— Кто такой?

— Старик. Часовых дел мастер, — ответил Сергей и коротко рассказал о своем знакомстве, затем протянул подаренные часы, не вызвавшие у капитана особого интереса.

— Не знаю, уцелел ли он, — заключил Торопец.

— Да, брат, дела, — вздохнул капитан.

— Так и не спросил, как его зовут, — произнес Торопец с поздним раскаянием.

Поглядывая на часы Сергея, капитан вдруг стал усиленно тереть глаза.

— Со зрением у вас все в порядке, — заметил с улыбкой Торопец. — Это циферблат меняет окраску в зависимости от настроения того, кто на него смотрит.

— Ишь ты! Значит, индикатор настроения?

— Вроде того.

— Твой старик и впрямь умелец. И какое они настроение показывают у меня?

— Циферблат темно-фиолетовый. Значит, настроение самое плохое, — сказал Торопец.

— Верно. В самую точку!

— И у меня оно теперь не лучше.

— А часы спрячь, — протянул их капитан Торопцу. — Вещица удивительная. Читаю я кое-что по биологии, интересуюсь, но не думал, что такой механизм возможен.

Помолчали.

— Знаешь, учлет, а я тебя сразу приметил, еще при посадке, — нарушил молчание капитан.

— В каком смысле?

— Ну, вижу, парень ты сильный и ловкий, как все вы в Звездной академии. А у меня тут, понимаешь… — капитан замялся.

— Говорите.

— Дельце одно есть. Голова, правда, не тем забита, с этими радиограммами… Видишь ли, на носу моего корабля — допотопная антенна. На ладан дышит, вот-вот выйдет из строя.

— До Луны дотянет?

— Дотянет!

— Там и смените.

— Не получится. Слишком сложно. Изнутри к ней не подберешься. Нужно в док невесомости становиться, на орбитальной станции. А это уйму времени убьет. Да и потом, могут забрать мою старушку, когда станут ее хвори определять ремонтники… Уточнят ее возраст и вообще не выпустят на трассу. Спишут в утиль. А я люблю ее. Да и уверен, она еще послужит, готов с кем угодно об заклад биться.

— Что ж я-то могу?

— Может, подскажешь, как сменить антенну.

— На ловца и зверь бежит, — расхохотался Торопец.

— Кто ловец и кто зверь?

— Альпинист я, — сказал Сергей, — по горам да скалам лазаю. Так что, когда прибудем в космопорт, что-нибудь придумаем.

…Высота корабля составляла четыреста пятьдесят метров — не ахти как много для альпиниста. Сложность состояла в другом: старый корабль был обтекаемой формы — так строили когда-то корабли, рассчитанные на среднюю дальность полета с захождением в плотные слои атмосферы.

Ухватиться, удержаться при подъеме было не за что, приходилось рассчитывать только на альпинистское снаряжение. Правда, на высоту стабилизатора, до входного люка, можно было подняться на лифтовом подъемнике, но дальше предстояло двигаться к вершине корабля самостоятельно.

Руки и ноги Сергея были в магнитные присосках. Он примеривался, пытался оценить взглядом предстоящую работу.

Гравитация здесь была в шесть раз меньше земной. С одной стороны, это вроде бы облегчало задачу, но с другой — создавало дополнительные трудности. Дело в том, что Торопец больше всего совершал восхождений в земных горах, и годами наработанные рефлексы, доведенная до автоматизма координация движений — все это оказывалось здесь, в новых условиях, не только бессмысленным, но и мешало. Приходилось на ходу приспосабливаться к иным обстоятельствам, а это всегда чревато опасностью. Ему самому захотелось проверить себя в новых условиях.

Для альпиниста важно — спортсмены это знают — уловить некий свой, внутренний ритм подъема, и очень плохо, если собьешься с него.

Он двигался вперед и вверх медленно, шаг за шагом. Буквально по сантиметрам преодолевал Торопец высоту. Едкий пот заливал глаза, мешал видеть. Наконец стало чуточку легче, и Сергей понял, что миновал экватор сферы. На выпуклой части шара можно немного отдохнуть, расслабиться. Хотя на Луне и была недавно создана искусственная атмосфера, смягчавшая воздействие солнца, лучи его палили немилосердно. Падая отвесно, они сейчас жгли человека, распластавшегося на металлической поверхности.

Самое опасное в таких случаях — затягивать мнимый отдых: только окончательно выбьешься из сил. Собравшись с духом, Сергей двинулся дальше.

Через какое-то время впереди замаячила цель — куст антенны. И впрямь он был допотопной формы — уже много лет таких не выпускали.

Резко, почти без перехода, сгустились сумерки — преддверие лунной ночи. Темнота могла серьезно осложнить работу, и Сергей заторопился. Начало быстро холодать, и мороз пробрал его до костей.

Внизу врубили несколько мощных прожекторов, и лучи их сопровождали медлительное продвижение курсанта. Каждое движение после того, как он чуть не сорвался, чудом удержавшись, отдавало мучительной болью.

Финиш! Укрепившись на присосках, он достал из-за пояса нож с нейтроновым лезвием и, несколькими мощными ударами срубив антенну, легонько подтолкнул ее вниз, куда она и рухнула.

Снизу что-то кричали, махали приветственно руками. Сосредоточенный Сергей достал из кармана складную антенну, выпрямил ее и закрепил на месте прежней.

Голова слегка кружилась. Сергей разрешил себе чуть-чуть перевести дух, расслабил руки, встряхнул ими… И вот тут-то случилось непредвиденное: браслет часов, подаренных ему мастером из Тристауна, расстегнулся, а сами часы полетели вниз. «Жалко», — только и подумал Сергей.

…На площадку пассажирского лифта он буквально свалился, словно мешок, силы были на пределе… Первым, опередив людей, к нему подошел белковый манипулятор.

— Вас зовут Сергей Торопец?

— Да.

— Я наблюдал за вашим восхождением. Вы преодолели высоту по высшему альпинистскому разряду.

— Спасибо, — машинально ответил Сергей и на несколько мгновений прикрыл глаза. Больше всего на свете ему хотелось бы сейчас очутиться в гостиничном номере, стать под горячий душ, затем нырнуть в постель и спать, спать…

Он открыл глаза — белковый не уходил: платформа продолжала маячить перед ним, призрачная в свете фонарей.

— Слушай, ты часы не видел? Я уронил.

— Они превратились в мусор. С такой высоты… Но вы не переживайте: получите другие, не хуже.

* * *

Старый часовщик был единственным, кто сохранял спокойствие в волнах ужаса, захлестнувших. Тристаун. Мыслеизлучатель действовал исправно, как он и предполагал.

Проба прошла удовлетворительно.

Остается дождаться, когда простодушный молодой человек, взявший его подарок, достигнет Луны, и тогда можно будет посылать сигнал, вызывающий десант.

Судя по индикатору, который улавливал импульсы, излучаемые часами, курсант не обманул его и сейчас летел в сторону естественного спутника Земли. Ему оставалось провести в полете — он прикинул на компьютере — около полутора суток.

«Спасти этот странный род, населяющий богатую планету, теперь может только чудо», — подумал пожилой мастер.

5.

НАЧАЛО третьего года полета «Анастасии» ознаменовалось встречей с метеоритными ливнями. Локаторы определили впереди по курсу пылевидные скопления инородных тел. Скорость, приобретенная к этому времени кораблем, была слишком велика: если искривить траекторию, возникли бы слишком большие гравитационные силы, которые могли смять капитана в лепешку.

Выдав информацию, электронный мозг «Анастасии» замер, ожидая решение Торопца. Капитан размышлял недолго, да и времени на это не было.

На обзорном экране четко было видно, как на лобной части корабля начали возникать фонтанчики взрывов. Сначала единичные, они вспыхивали все гуще, оставляя после себя крошечные кратеры с рваными краями. Зрелище было не из приятных: крохотные частицы постепенно «съедали» обшивку корабля. «Так мошка в тайге, облепив крупное животное, может заживо съесть его», — подумалось Торопцу.

Силовые защитные поля отбрасывали встречные частицы, однако мощность встречного потока оказалась слишком велика. За высокую скорость приходилось расплачиваться, причем дорогой ценой. Хорошо, что «Анастасия» обладала достаточным запасом прочности.

Каверзы трехмерного пространства, опасности дальних космических путешествий… При прыжке через четырехмерное нуль-пространство таких накладок быть не может. Там, возможно, таятся свои опасности, но сейчас думать о них рано.

Новый принцип перемещения… Так на поверхности моря может бушевать буря, способная разломать в щепки корабль, но достаточно опуститься в глубину — и там царит покой, путешествуй со всеми удобствами. Но для этого нужен корабль другого типа — подводная лодка.

Капитан с тревогой следил то за обзорным экраном, то за индикатором, показывающим, как тает толщина лобовой обшивки корабля.

Тягуче тянулось время. Торопец уже подумал о том, чтобы отдать команду белковым во главе с Орландо приступать к эвакуации лобового отсека, но в этот момент метеоритный ливень прекратился — так же внезапно, как начался. Корабль шел сквозь опасную зону двое суток, и все это время Торопец не сомкнул глаз.

Носовая часть «Анастасии» представляла собой жалкое зрелище. Пожалуй, еще час-другой — и обшивка не выдержала бы настырной бомбардировки. Ремонт на ходу — дело муторное, требующее кропотливого труда. Но, честно говоря, Сергей был даже рад происшествию с метеоритами, которое взбудоражило его монотонное существование. Просчитав на калькуляторе ситуацию снаружи, он стал готовить белковых к вылазке.

— Готовьтесь к выходу, — сказал он головному белковому.

— Вылазка невозможна, капитан, — ответил Орландо, блеснув блюдцеподобным оком, и покачал телескопической башней, возвышающейся над платформой, — жест, с недавних пор заимствованный у человека.

— Почему?

— Слишком велико ускорение.

— Вы адаптировались к нему.

— Внутри корабля, — уточнил белковый. — Но сами щупальца недостаточно цепки, сила тяжести сорвет в бездну. Это математическая истина.

— Нам необходимо разведать лобовую поверхность, потом выпустить черепашек-ремонтников.

— Пойду я. Я крепче остальных.

Капитан прошелся по рубке.

— Нет, я сам выйду наружу, — решил он.

Белковый возразил:

— Ты слабее меня.

— Зато я альпинист, спортсмен, у меня большой опыт скалолазания.

— Скалы и космический корабль — не совсем одно и то же.

— Представь себе, у меня есть и опыт восхождения на космический корабль! — воскликнул Торопец. — Это было…

— В апреле, на Луне, — подхватил белковый и без запинки назвал точную дату и год.

— Откуда ты знаешь?

— Мы проходили там стажировку. Будем готовить вылазку, капитан! Для начала изготовим магнитные присоски.

— Где возьмем чертежи?

— В информации, — махнул щупальцем манипулятор. — Там они наверняка должны быть.

— Действуйте, — сказал Сергей.

Да, гравитация на Луне была ничтожной по сравнению с той, что царила на корабле, — это капитан понял с первых же шагов по внешней обшивке. Мощная сила властно и неуклонно тащила его назад, на руках и ногах кто-то навесил гири, и сбросить их было невозможно. Не было и толпы, снизу подбадривающей его криками. Вокруг царила вечная ночь и безмолвие, прошитое созвездиями. Вслед за капитаном из люка выдвинулась вертлявая головка автофиксатора, который записывал на видео наиболее важные события, происходящие на корабле во время полета. Никто не мог вмешаться в его действия — это была автономная система.

«Что ж, если погибну — хоть память останется, — подумал невесело Торопец. — При условии, что киберштурман сумеет привести «Анастасию» обратно на Землю. Впрочем, и маник бы не хуже справился с этим делом…»

Раздумывать на посторонние темы, однако, было некогда. Перед ним возвышалась нижняя полусфера гигантского носового отсека, рядом с ним он казался себе мошкой, козявкой, муравьем. Но муравей, свалившись с травинки, может повторить свою попытку взобраться на нее. Если сорвется Сергей — он отстанет от корабля и затеряется в бездонных пучинах космоса, если порвется страховочный линь.

Торопец, как когда-то на Луне, совершал траверз не по кратчайшему пути, а по кривой, которая спиралью наматывается на полусферу.

Магнитные присоски сработали на славу. Через каждые несколько шагов, когда в глазах начинало рябить от перенапряжения, капитан разрешал себе короткий отдых. Потом снова пускался в путь, виток за витком завивая на раздутое чрево головного отсека.

Казалось, этому не будет конца. Он взмок под скафандром, как мышь, сердце отчаянно колотилось, временами на какие-то доли секунды меркло сознание, и только натренированные мышцы альпиниста продолжали исполнять привычную работу.

В какой-то момент Торопец покачнулся и завис над пропастью.

Один магнитный v присосок отстал от поверхности — то ли под воздействием огромной силы тяжести, то ли от слишком резкого движения капитана. Он увидел все тело корабля, показавшееся отсюда бесконечно длинным, и в конце его — широкую чашу, из которой истекала ослепительная река аннигиляционного пламени. Слети он отсюда — и угодит в огненную реку.

Неимоверным усилием воли Сергей прижал присосок к металлу, холод которого ощущался даже сквозь скафандр. Затем по-пластунски двинулся вперед и убедился, что продвигаться стало легче: значит, экватор сферы перейден.

Снять рельеф лобовой части оказалось несложно, но работа вышла кропотливой, на ходу приходилось соображать, учитывать мгновенно меняющуюся ситуацию. Закончив дело, капитан с чувством, близким к ужасу, стал думать об обратном пути. «Честное слово, легче покорить десяток Эверестов», — пробормотал он под нос.

До линии, которую капитан назвал про себя экватором, он кое-как добрался. А дальше… Трезво прикинув собственные возможности, он понял, что переоценил свои силы. Или не подумал об обратном пути. Баста, он выложился полностью и пуст, как выжатый лимон. Обратно ему не вернуться — сердце лопнет от перенапряжения. Глянул вниз. Там, словно в пропасти, темнел черный провал спасательного люка переходной камеры, который он покинул четыре часа назад. Рядом с автофиксатором маячила платформа маника. Последний что-то крикнул — но в космосе любой звук умирает, не родившись. Белковый начал делать щупальцами какие-то знаки. Шестым чувством капитан догадался — рация! Как он мог забыть о ней?! Ударившись шлемом об обшивку — руки были заняты, распростертые вдоль стен, — он включил аппарат, и мембрана ожила.

— Капитан, слышишь меня? Слышишь меня? — настойчиво повторял Орландо, видимо, давно.

— Слышу.

— Как дела?

— Скверно.

— Назад доберешься?

— Едва ли. — Капитан перевел дыхание и произнес: — Я сверну в трубку пластик с микросхемой повреждений, которую снял, и брошу. Постарайся его поймать. А я…

Маник перебил его:

— Приготовься к прыжку, капитан.

— К прыжку?! Ты соображаешь, что говоришь? При такой тяжести от меня мокрое место останется.

— Мы с белковым приготовили сетку из упругого материала, она амортизирует удар. Сейчас мы растянем её с четырех сторон подле люка. Твоя задача — не промахнуться.

— Что ж, давай. Это последний шанс, — решил капитан.

Через минуту сеть внизу была растянута. Сергей долго, очень долго примерялся, рассчитывая прыжок. Малейшая ошибка могла оказаться роковой.

Наконец он прыгнул, как висел, головой вниз, словно пловец с трамплина. Неправдоподобно быстро перед глазами мелькнула выпуклая поверхность лобового стекла. Уже в полете он понял, что может проскочить рядом с сетью, и отчаянным рывком попытался выправить положение. Последнее, что капитан успел запомнить, это железное щупальце маника, на лету подхватившее его, и острую, рвущую боль в предплечье.

Так или иначе операция закончилась удачно. Пользуясь схемой, которую он снял, черепашки за несколько суток привели в удовлетворительное состояние израненную, истонченную лобовую обшивку корабля.

Вечером в кают-компании у Сергея с Орландо состоялся примечательный разговор.

— Вы, люди, можете определить, что такое жизнь? — спросил манипулятор.

Вопрос поставил Торопца в тупик. Он знал десятки определений жизни, но какое именно привести? Философское, биологическое, квантовомеханическое? Даже поэзия в течение веков пыталась внести свою лепту в раскрытие этого грандиозного, так до конца еще и не познанного понятия. Что же ответить манику? «Дар напрасный, дар случайный?» Нет, так не годится.

— Не можешь, — прервал маник затянувшуюся паузу. — Мне тоже не удалось найти точное определение жизни. Конечно, мне знакомы все ваши определения, думаю, они знакомы и тебе. Но все они страдают односторонностью, неполнотой.

— Что делать, — пожал плечами капитан. — Наука только приближается к раскрытию этой величайшей загадки природы. И процесс познания бесконечен.

— Знаю, но я не о том, — голос Орлан до окреп. — Я понял сегодня одно. Когда ты, капитан, вместо меня пошел на вылазку, мне стало ясно, что жизнь — это самое дорогое, что может быть во вселенной. Это — вершина миллионолетней эволюции. И ты, капитан… Ты сегодня спас мне жизнь.

— Ладно, не будем об этом, — оборвал Сергей, почувствовав, как к его горлу подкатил комок.

— Запомни, капитан. Я твой должник. За жизнь — жизнь. Запомню и я: на память мы, белковые, не жалуемся.

— Главное, что мы живы и продолжаем выполнять задание по Эксперименту, — подытожил Торопец.

Да, корабль выдержал серьезное испытание и продолжал нести Сергея в намеченный район Проксимы Центавра, где земные астрофизики обнаружили силовые поля, необходимые для решающей стадии Эксперимента…

6.

ЗОЯ хорошо помнила опыты, предшествовавшие Эксперименту.

Испытательный полигон в первый раз поразил ее своими размерами. Издали, с гор, он казался поменьше. Это был, по сути, город в городе. Они вошли на его территорию, когда защитное поле разомкнули. При виде циклопических установок, уходящих на сотни метров ввысь генераторов и прочих сооружений неизвестного ей назначения Зойка показалась самой себе совсем крошечной.

Она спросила:

— Зачем эти установки?

— Преобразовывать пространство и время, — лаконично ответил Сергей.

И тут ее поразила картина, которую меньше всего можно было ожидать здесь, на переднем крае науки и техники, где сосредоточены новейшие достижения физики, воплощенные в гигантские установки. Им навстречу шел молодой человек в белом комбинезоне, таща на веревке козу. Животное упиралось, трясло бородой. Зойка обратила внимание, что левый рог козы увенчался большим серым пятном.

— Ничего, шустрый экземпляр, — заметил Сергей, ухватив козу за рог.

— Выбирали, — сказал лаборант.

— Не подведет?

— Надеемся, Сергей Николаевич.

Зойка переводила взгляд с одного на другого: разыгрывают они ее, что ли? Что, собственно, здесь происходит? Но вдаваться в расспросы не спешила, боясь проявить свою полную техническую безграмотность, как уже бывало.

Лаборант и Сергей обменялись какими-то непонятными научными терминами, затем муж взял ее под руку, а молодой человек сказал:

— Могу вас поздравить, Зоя Алексеевна.

— С чем?

— Через полчаса, — он глянул на часы, — вы будете наблюдать историческое событие.

— Доение козы? — Зойка не удержалась, чтобы не подпустить шпильку.

Лаборант в ответ отрицательно покачал головой и загадочно улыбнулся.

Когда они отошли на десяток-другой шагов, она не выдержала и спросила:

— Сережа, скажи наконец, что здесь происходит? О каком историческом событии речь?

— Всякому овощу свой час.

— Не думала, что ты специалист по овощам, — снова съязвила Зойка.

Когда они миновали параболическую антенну, нацеленную на невидимый объект в зените, она решительно остановилась:

— Не сделаю шагу, пока не ответишь: зачем нужна коза?

Сергей улыбнулся:

— Ты как Машка.

— Какая еще Машка?

— Которую только что провели на веревке. Такая же настырная и нетерпеливая.

— Давай, давай. Я любое оскорбление снесу, — с деланным смирением произнесла Зойка. — Только объясни, зачем коза на полигоне?

— Через двадцать минут ты будешь наблюдать один из важнейших этапов Эксперимента, — сказал Сергей, становясь серьезным. — Транспонирование живого организма через нуль-пространство.

— Ой! Впервые?

— Да. До этого перебрасывалась из точки в точку только неодушевленная материя.

— Предметы?

— Да.

— Какие?

— Разные, от обломков скалы до фарфоровой чашки, — произнес Сергей.

Зоя Алексеевна и до сих пор, спустя столько лет, помнит, какое чувство охватило ее после слов Сергея — радостное и одновременно тревожное. Словно она стала причастной к чему-то огромному, таинственному, что с этого момента навсегда войдет в ее жизнь. От слова «транспонирование» веяло космическим холодом.

— Мы на полигон? — спросила она, после того как Сергей изложил ей вкратце суть дела.

— Нет, мы будем наблюдать за опытом из укрытия.

Он привел ее в бункер, где уже находилось несколько человек.

Они сидели на стульях, небрежно расставленных вокруг сфероэкрана, который, как показалось Зойке, свободно висел посреди обширного помещения. По сфере пробегали дрожащие полосы. Кто-то стоял у панели экрана, занимаясь настройкой.

Зойка скромно опустилась на краешек свободного стула, не зная, куда девать руки. Всех людей, с которыми ее только что познакомил муж, она знала со школьной скамьи по учебникам и фотографиям: это были виднейшие ученые — физики и кибернетики, биологи и химики.

Хотя Сергей был среди собравшихся единственным испытателем, держался он свободно, раскованно. С каждым шутил, улыбался, перебрасываясь парой-другой слов. Видно было, что их связывает долгая совместная работа. Транспонированием Торопец занимался с первого курса академии. Время от времени то один, то другой бросал нетерпеливый взгляд сначала на часы, затем на экран.

— Уж полночь близится, а изображения все нет, — промурлыкал кто-то, и в этот момент экран ожил. В глубине его вспыхнула ослепительная точка, от которой во все стороны побежали лучи, и через минуту сфера стала прозрачной. А еще через мгновение шар словно распался надвое — это впечатление вызвала возникшая внутри его вертикальная перегородка.

— Что это? — тихонько спросила Зойка у Сергея, присевшего рядом.

— Две части полигона, — прошептал Сергей, пригнувшись к ее уху. — Передающий и принимающий.

— Они рядом?

— Что ты, между ними два километра.

На левой половине сферы появилось изображение — пустая камера, кубическое помещение с бетонными стенками, вдоль которых располагались установки неизвестного Зойке назначения. Ей стало совестно снова нарушать напряженную тишину, воцарившуюся в бункере, но Сергей, словно угадав ее мысли, негромко произнес:

— Приборы создают приемные силовые поля необходимой конфигурации. Ясно?

— Ага.

— Нужна потрясающая точность, любые помехи необходимо исключить. Иначе… сама понимаешь.

Зойка важно кивнула, хотя последствия погрешностей в синтезирующем поле представляла себе довольно смутно.

В правой половине сферического экрана выплыло помещение несколько больших размеров.

— А теперь будь внимательна, — сказал Сергей, — и запоминай все, что увидишь. Сейчас впервые в мире должно произойти транспонирование живого организма в пространстве.

Сущность того, что увидела на экране. Зойка поняла много позже, когда проштудировала гору литературы, посвященной транспонированию. Занималась этим и теперь, когда Сергей ушел в космос, чтобы прыжком оттуда завершить Эксперимент.

Сидевший рядом с ней руководитель Эксперимента астрофизик Алонд Макгрегор громко спросил:

— Где Лангранж?

— Она просила передать, что не сможет сегодня быть, — ответил кто-то. — Срочная операция.

— Непорядок, — проворчал Макгрегор. — Она входит в совет и обязана присутствовать на всех испытаниях. — Затем он повернулся к Зойке и сказал, улыбаясь: — Насколько я понимаю, вы в первый раз на Пятачке, Зоя Алексеевна?

Зойка кивнула, от волнения забыв ответить. Шутка ли, с ней разговаривал сам знаменитый Макгрегор, в прошлом — легендарный космокапитан, а ныне — один из ведущих ученых Земли!

Ударил гонг, возвещающий начало опыта. Операторы втолкнули в левый бункер козу, приподняли ее и поместили в силовое поле. Животное зависло в полуметре от пола, однако на него это, похоже, не производило особого впечатления. Коза с любопытством огляделась, затем попыталась дотянуться до одной из стенок. Убедившись в тщетности своих попыток, начала к чему-то принюхиваться, морща ноздри.

Зойка инстинктивно прикрыла глаза, а когда открыла их, левая камера была пуста, коза очутилась в силовом поле правого бункера.

— Поздравляю, — произнес Макгрегор, обращаясь ко всем сразу. — Сделан еще один шаг в осуществлении Эксперимента.

Стихийный взрыв аплодисментов потряс помещение. Хлопали все, но громче всех — Зойка. Люди обнимались, кто-то вытирал платком глаза.

Коза, похоже, ничего не почувствовала. Быть может, даже не осознала, что очутилась на новом месте. Через десяток секунд силовое поле, в котором она очутилась, возникнув подобно Афродите из морской пены, отключилось, и животное плавно опустилось на бетонный пол. Коза обнюхала его, затем принялась бродить по бункеру, очевидно, в поисках съестного.

Зойка пристально вглядывалась в козу, выискивая в ней изменения. Но все совпало, вплоть до пятна на роге.

— Поднимайся, Зойка, — потянул ее за руку муж. — У нас сегодня большой праздник, отметим его.

— Еще один шаг на пути к вершине… — задумчиво повторила она заключительные слова Макгрегора. — Послушай, почему он так сказал?

— Наверное, потому, что он альпинист, как и я, — пожал плечами Сергей.

— Я не о том. Какую вершину он имел в виду?

— Прыжок человека. И, конечно, на более приличное расстояние.

— Какое же?

— Не два жалких километра, а по крайней мере несколько световых лет.

У Зойки захолонуло сердце.

— И этим человеком будешь ты?

— Пока неизвестно, но надеюсь.

7.

ОПЫТОВ по транспонированию различных предметов в земных условиях проводилось немало, и не все они проходили гладко. Случались и накладки, но они были несущественными и волновали больше специалистов, публика же воспринимала эти опыты восторженно, смотрела на них как на чудо.

После первых экспериментов последовала длинная цепочка других, все более сложных. Транспонировались различные предметы, животные, дошла очередь и до человека. Так ученые приблизились к пику Эксперимента.

Предстояло транспонировать человека не на несколько километров, и даже не на несколько тысяч километров, а научиться преодолевать в мгновенном космическом прыжке расстояния в несколько световых лет.

Закончив ежедневный объезд отсеков корабля, капитан отправился в командную рубку, где с наслаждением погрузился в противоперегрузочное кресло. Откинул голову, веки смежились. Сон длился несколько минут, но, проснувшись, Сергей почувствовал себя освеженным. Еще в земных условиях, во время бесконечных тренировок, в том числе и спортивных, он научился по собственной воле погружаться в сон. Вынырнув из небытия, Торопец глянул на часы: сон длился ровно десять минут, как он и приказал себе.

Он достал с полки книжку — это был рассказ о великих шахматистах прошлого, людях и электронных автоматах. К книге был приложен комплект магнитных шахмат, приводились наиболее яркие партии. Захотелось сыграть в шахматы. На Земле на это времени не хватало. Сергей вызвал главного маника. Платформа вошла в рубку и остановилась перед ним.

— Сыграем в шахматы, — предложил капитан.

— Я не умею.

— Знаю. Покажу тебе ходы, научишься в процессе игры.

Играл Торопец неплохо, знал теорию и потому полагал, что в десятке-другом партий устоит против самообучающейся системы. Выслушав капитана, Орландо заметил, что игра несложная.

— Что ж, начинай, — усмехнулся капитан.

Первую партию маник проиграл без всякой борьбы. Он настойчиво вел пешки в ферзи, не останавливаясь перед жертвами. Поражение белковый встретил с недоумением. Вертел в щупальцах магнитную доску так и этак, никак не мог успокоиться. Молча наблюдая за ним, капитан обдумывал неясную еще мысль, мелькнувшую в голове.

— Сыграем еще, — предложил маник, жаждавший реванша.

«Отлично. Настойчивость в достижении цели», — отметил мысленно Торопец.

Вторая партия немного отличалась от первой. В третьей и четвертой у Орландо появилась видимость сопротивления. В пятой Сергею пришлось надолго задуматься, победа досталась в результате подстроенной им хитрой ловушки. Переломной явилась шестая. Внешне неброскими, но рациональными ходами белковый уже после дебюта получил выигрышную позицию. Торопец отыскал призрачный шанс и решил использовать его. Отдал одну ладью, затем другую и с замиранием сердца ждал реакции маника: если тот откажется от второй ладьи, сопротивление капитана станет бессмысленным.

Тут сказалась неискушенность белкового: тот снял щупальцем фигуру, и ничья стала очевидной.

— Вечный шах! — не без облегчения провозгласил капитан.

Он думал, что, сравнявшись в силе игры, манипулятор будет охотно играть с человеком, однако ошибся. Видимо, психологию белковых он постиг недостаточно. Маник играть отказался.

— Я уже играю лучше и буду все время выигрывать, — пояснил Орландо свой отказ. — Игра утратит смысл.

«Способность правильно оценивать ситуацию, которая быстро меняется. Неплохо», — отметил капитан.

Белковый, заметив у Сергея шахматную книгу, попросил ее.

— Изучу поглубже шахматы, — сказал Орландо. — Оказывается, это не такая простая игра, как кажется поначалу. — Он быстро пролистал книгу и положил ее на место.

— Бери, бери, — сказал капитан. — Изучишь, когда будет свободное время.

— Я уже освоил книгу.

— Всю?

— Всю. Она отпечаталась в моей памяти.

«Стремление к совершенству, способность использовать попутные обстоятельства. Отменно».

— Можешь проверить, капитан, — предложил белковый, неверно истолковав его молчание.

— Непременно, — сказал Сергей, расставляя фигуры.

Много партий они сыграли, и ни в одной у капитана не было ни малейших шансов на спасение. Каждый проигрыш укреплял Торопца в разумности принятого им решения. Маник, судя по всему, достиг в полете такого уровня развития, что ему вполне можно доверить обратный курс «Анастасии»: он сделает это лучше киберпилота.

Капитан закрыл книгу и протянул руку, чтобы поставить ее на место, как вдруг острая боль пронзила его, отдавшись в боку. Такая же, как тогда в горах, когда они с Зойкой сидели у костра… С тех пор боль не повторялась, в он забыл о ней.

Книга выскользнула из рук и со стуком упала на пол отсека.

Торопец, замерев, прислушивался в собственному телу, ставшему внезапно чужим и враждебным. Боль отпустила, но через несколько минут приступ повторился. Случайность? Едва ли… Он утаил тогда, перед стартом «Анастасии», болевой приступ. Одна мысль о том, что дело его жизни сорвется и Эксперимент завершит дублер, была невыносимой. По сути дела, он поступил неправильно, положился на авось. И вот возмездие. Что же делать теперь, когда корабль затерян среди безбрежных просторов космоса, на полпути к цели, и он — единственный человек на борту?..

Глупо, конечно, погибнуть в нескольких шагах от цели. Но стократ хуже — загубить плоды усилий тысяч и тысяч людей, сорвать Эксперимент, тем самым замедлив прогресс человечества. Если он сейчас погибнет от этой адской боли, буравящей внутренности, когда еще люди смогут выйти на новый виток познания?

Преодолевая подступившую тошноту, капитан поднялся из кресла, но убедился, что самостоятельно передвигаться на в состоянии: сделав три-четыре шага, он рухнул на пол. Делать нечего, пришлось вызвать Орландо, с которым он только что расстался. Сделал он это с помощью шарика биосвязи, который крепко сжал в руке.

Через несколько минут люк отворился, и в отсек вплыла гибкая платформа, покачиваясь на щупальцах. Глаз-фотоэлемент быстро обежал помещение, оценивая ситуацию, и остановился на капитане, распростертом на полу. Рядом лежала раскрывшаяся доска, из которой высыпались шахматные фигуры, — он задел ее при падении.

— Явился по вызову, капитан, — произнес белковый. — Расставить фигуры?

— Мне худо, Орландо.

— Что я должен делать?

— Доставь меня в медотсек.

Маник склонился к распростертому человеку, одновременно изогнув желобом платформу. Затем двумя свободными щупальцами, словно руками, легко, как перышко, поднял капитана, положил его наверх и двинулся к выходу.

Приутихшая на короткое мгновение боль вспыхнула с новой силой. Помутившимися глазами Сергей глядел на коридорный потолок, будто видел его впервые, на светящиеся боковые панели, которые убегали назад, смыкаясь в перспективе. Он думал о своем непростительном легкомыслии, которое могло теперь обернуться бедой.

В медицинском отсеке было прохладно, воздух припахивал промозглой сыростью. Сюда ему не доводилось заглядывать с самого начала полета.

Он велел манипулятору включить дополнительное отопление, слез с платформы, с трудом доковылял до электронного диагноста и забрался в его кокон. Цепкие змейки датчиков приникли к телу, считывая информацию и передавая ее калькулятору для обобщения. На мгновение Сергею почудилось, что некое чудище захватило его врасплох, от него не вырваться. Мелькнула в памяти картина, виденная в детстве в какой-то книжке: на морском берегу лежит распростертый великан, его облепили маленькие человечки, опутывая веревками… Гулливер у лилипутов.

Пульт диагноста перед капитаном засветился, ожил. На экране заплясали цифры, зазмеились, запрыгали кривые: машина изучала организм человека, прежде чем вынести свое заключение.

Ждать пришлось довольно долго. Капитан, измученный повышенной тяжестью и периодическими болями, успел даже задремать, затем, очнувшись, снова устремил взгляд на пульт, на суммирующий экран, расположенный в его центре. Его око то вспыхивало, то снова гасло. Казалось, диагност в нерешительности. Но вот по матовой поверхности пробежала волнистая кривая, которая распалась на отдельные извивающиеся кривые. Они сложились в подрагивающие буквы, и капитан прочел: «Приступ аппендицита». Пониже горела надпись, выведенная красными буквами: «нештатный случай». Да, подобный казус на борту «Анастасии» предусмотрен не был.

В первую секунду Торопец испытал облегчение, едва не расхохотался: боже, какая чепуха! Банальщина. Аппендицит, подумаешь! Не болезнь, а так себе, недоразумение. Он был не очень-то сведущ в медицине, как и большинство людей, обладающих железным здоровьем, и потому тут же рассудил, что уж с такой пустяковой хворью запросто справится.

— Понял тебя, — сказал он в переговорную мембрану. — Что принимать? Таблетки, порошки? Может, антибиотики?

Компьютер медлил, раздумывая: он прикидывал десятки и сотни вариантов консервативного лечения, связанного с приемом медикаментов и процедурами. «Принимать ничего не следует», — пробежали наконец по экрану слова.

— Ничего? — еще больше удивился капитан.

«Ничего, — ответил экран. — Любые медикаменты в данном случае во вред».

Торопец улыбнулся. Ему даже показалось, что боль в животе притупилась, пошла на убыль. Ну вот, мудрый диагност разобрался что к чему. Приступ носит, значит, случайный характер, пройдет сам собой. Даже принимать ничего не нужно. Ничего? Странно все-таки.

— Что же мне делать? — спросил он мембрану.

«Необходима операция».

— Понятно. Может, ее можно отложить до моего возвращения на Землю? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

«Нет, операция необходима срочно», — ответил тотчас компьютер.

— Но операцию некому сделать мне здесь, на борту корабля.

«Это вне моей компетенции», — ответил диагност, словно ожидавший этого вопроса.

— А если все-таки подождать? — спросил он на всякий случай.

«Тогда в ближайшее время неизбежен летальный исход», — сообщила машина.

Да, подобного казуса те, кто готовил полет, не смогли предусмотреть. Это была случайность, из тех, что способны сокрушить самую незыблемую, казалось бы, закономерность. Так из-за случайной помехи звездный корабль сходит с курса, рушится здание, возведенное, казалось бы, по всем правилам архитектуры, падает в пропасть альпинист, безопасность которого, казалось бы, гарантирована.

Конечно, вина за сложившуюся ситуацию падала в первую очередь на него, Торопца, но разве в этом сейчас дело?

…Думай, думай, капитан. Ищи выход! Хотя, похоже, его нет; ты попал в собственную ловушку. Боль в животе затаилась, словно мышь в норе, но в любую минуту могла ожить.

Капитан, выбравшись из диагноста, медленно расхаживал по медотсеку, размышлял. Вдруг нахлынул прилив сил и решимости. Не может быть, чтобы не нашлось выхода! Погибнуть из-за такого пустяка! Человек должен уметь побеждать любую хворь, а иначе для чего ему разум?

Решение, которое пришло ему в голову, было необычным, сложным. Можно сказать, совершенно диким. Навеяно оно было, как ни странно, необычайно быстрыми успехами белкового в шахматах, с ходу овладевшего тонкостями игры. Но другой возможности, пожалуй, не оставалось.

Вызвал Орландо, который доставил его в головную рубку.

— Погоди, — остановил его капитан, когда тот был уже у люка.

Белковый замер.

— Подойди, — попросил капитан прерывающимся от слабости голосом и затем четко и подробно изложил манику программу действий.

Белковый в растерянности поблескивал глазами-фотоэлементами.

— Все понял? — спросил Торопец.

— Да.

— Действуй.

— Нет, капитан.

— Это приказ.

— Я не выполню его, — твердо произнес Орландо. Мерцание его фотоэлементов прекратилось.

— Только этого недоставало, — усмехнулся Торопец. — Классический сюжет для приключенческого романа. Бунт на корабле.

Неожиданная строптивость робота сводила на нет последнюю надежду Сергея.

— Я уничтожу тебя, — произнес капитан побелевшими от боли губами, втайне рассчитывая, что у маника сработает инстинкт самосохранения, привитый его создателями. Но он ошибся.

— Это право капитана, оговоренное космическим уставом, — согласился белковый.

Дело зашло в тупик. Немного поразмыслив, капитан пришел к выводу, что единственный его шанс заключается в попытке воздействовать на строптивого белкового силой логики — единственное, перед чем может спасовать маник.

— Ты прочел последний вывод диагноста?

— Конечно.

— Тогда давай рассуждать математически. Без операции я погибну, вероятность этого равна единице. Согласен?

— Верно, — произнес манипулятор, еще не понимая, куда клонит капитан.

— А в том случае, который я тебе предлагаю, есть вероятность, что я выживу, хотя бы и ничтожная?

— Есть, — поразмыслив, вынужден был согласиться белковый.

— И она отлична от нуля?

— Отлична.

— Какой же вариант следует предпочесть? Только будь логичен.

— Послушай, капитан, ни в одной космической инструкции…

— Отвечай на мой вопрос, — нетерпеливо перебил Сергей.

— Капитан, но я никогда… — начал манипулятор, переступая со щупальца на щупальце. — В Звездном городке нас не учили…

— Отвечай.

— Следует выбрать второй вариант, — медленно произнес белковый, сраженный железной логикой Торопца.

— Верно. Иди и выполняй приказ.

Тележка дернулась и медленно двинулась в сторону люка.

— Поживее, у тебя мало времени.

Манипулятор готовил операцию, как заправский хирург. Только, в отличие от человека, он обходился без ассистентов, все делал сам. Благо щупалец у него хватало, гибких, сильных и одновременно чутких.

Последнее, что запомнил Торопец, было острие шприца, похожее на жало, коротко блеснувшее в щупальце манипулятора, который склонился над распростертым капитаном. Затем — укол, совсем не болезненный, и Торопец погрузился в небытие.

Придя в себя и открыв глаза, Сергей в первые мгновения не мог сообразить, где находится: сознание еще не включилось полностью.

— Наконец-то ты пришел в себя, капитан, — донеслись до него четко выговариваемые слова. Торопец узнал голос манипулятора. Мгновенно все стало на свои места.

— Как прошла операция? — спросил капитан.

— Нормально. Правда, надрез получился немного большим, чем необходимо, но это не опасно. А рану я зашил — стежок к стежку, шов получился на загляденье. Человек бы так не смог, ручаюсь, — заключил Орландо.

…Через четыре дня капитан уже ходил, а через неделю приступил к исполнению своих обязанностей. И ничто, кроме большого, аккуратно, по-машинному сшитого шва, не напоминало о драме, которая едва не переросла в трагедию.

Текло время, отсчитываемое корабельным хронометром, близился расчетный миг, пик Эксперимента. Мысли капитана все чаще обращались к нему.

И вот он настал.

Сергей облачился в скафандр, необходимый для выхода в открытый космос. Орландо в скафандре не нуждался. Кончив переодевание, капитан нажал кнопку, и круглый люк беззвучно отворился, обнаружив за собой угольно-черное звездное небо. Оно медленно поворачивалось — это корабль вращался вокруг своей оси. Воздух из отсека мгновенно улетучился, легким белесым облачком растаял в ненасытном вакууме.

Сергей покинул корабль через люк, и глазам его открылось передающее сооружение, которое накануне смонтировали белковые по готовой схеме. Он наблюдал за его возведением по обзорному экрану, отдавая необходимые распоряжения. Коррекцию передающего поля капитан провел сам, ни на кого не полагаясь.

Сооружение, свободно парящее в пространстве, немного напоминало Торопцу то, которое они с Зойкой видели когда-то на Пятачке, из бункера.

— Давай прощаться, дружище, — сказал белковому капитан и пожал гибкое щупальце манипулятора, дрогнувшее в его руке.

— До свидания на Земле, — произнес Орландо.

Они помолчали, стоя на внешней обшивке корабля близ люка.

— Завидую тебе, капитан, — нарушил паузу маник. — Через несколько минут ты очутишься на нашей планете, а нам плестись до нее семь лет или немногим меньше.

Оранжевый скафандр капитана тускло отсвечивал в неярком свете Проксимы. Торопец включил индивидуальный двигатель и не спеша двинулся в сторону передающего сооружения, оставляя за собой узкий шлейф искристого пламени.

Манипулятор, не отрываясь, наблюдал, как оранжевая фигура летит к передающему устройству, постепенно уменьшаясь в размерах. Передающая система свободно плавала в самой сердцевине мощно вибрирующих электромагнитных полей, невидимых человеческим глазом. Только приборы подтверждали их наличие. Кроме маника, имелся еще один наблюдатель, который записывал на цветную пленку все происходящие события: это был выносной автофиксатор. Видеоглаз, выдвинувшийся на телескопической башне, поворачиваясь с величавой медлительностью, запечатлевал картины, которые должны были составить для землян исключительный интерес.

Добравшись до передающей системы, капитан долго устраивался на неудобном сиденье. Оно ускользало из-под него, а поручни были гладкими, и перчатки по ним скользили. Наконец он занял нужное место в пространстве, что подтвердили датчики, которыми он был облеплен. На мгновение Торопец зажмурился, затем открыл глаза и в последний раз посмотрел на корабль. «Анастасия» с погасшими дюзами являла собой грустное зрелище. Колоссальная чаша-отражатель, казавшаяся безжизненной, закрывала треть неба, края ее еще слабо светились, не успев остыть от чудовищного пламени, в течение долгих семи лет толкавшего звездолет. Вскоре корабль развернется, чтобы начать свой далекий, полный опасностей путь на Землю. Однако он, капитан, этого не увидит: он будет уже там, на родной планете.

Сергей Торопец сосредоточился, включил передающее устройство, и ослепительная вспышка полыхнула в чужом небе.

Действие происходило беззвучно, как и все, что совершается в космическом вакууме. Манипулятор, который наблюдал за происходящим, подумал: какой бы вокруг стоял оглушительный грохот, если бы нуль-транспортация происходила в атмосфере!

Вспышка медленно погасла, вместе с ней исчез капитан. Когда автофиксатор, свободно плававший в пространстве, закончил свою работу, маник обхватил его щупальцем и, плавно подталкивая, медленно двинулся к люку корабля.

Оставалось демонтировать установку, после чего готовить корабль к обратному пути на Землю. «Капитан, видимо, уже там, на родной планете», — подумал Орландо, захлопывая за собой люк переходной камеры. Он проверил герметичность и направился в головную рубку — отдавать распоряжения по переводу корабля на новый, ускоренный режим полета.

Это было первым его самостоятельным решением в качестве капитана «Анастасии».

8.

ГРОЗА собиралась исподволь, черная, страшная. То таилась, уходила в сторонку, то снова погромыхивала, как бы говоря: не уйду, коли пришла.

Порывы ветра разгоняли тучи, но они снова и снова с пугающей настойчивостью накапливались в районе знаменитой двуглавой горы и стекали с нее в близлежащие долины. Дождь то прекращался, то начинался снова. Тяжелые капли прибивали пыль на дорогах, стучали о ветровые стекла аэробусов, ползли по пластику окон, собирались в легкое облачко пара над защитным куполом территории Пятачка.

Кто-то даже предложил — расконсервировать десяток лет бездействующую станцию управления атмосферными явлениями, разогнать грозу. Ученые, однако, возражали: без крайней необходимости в атмосферные дела вмешиваться ни к чему. Это может привести, как убеждались не раз, к далеким и трудно предсказуемым последствиям. Собственно, потому и законсервировали атмосферную станцию, на которую поначалу возлагали большие надежды. «Природа мудра и в наших подсказках не нуждается», — говорили философы древней Атлантиды. Справедливые слова. Разве не из-за вмешательства внешних сил в природные, естественные и погибло их могущественное государство, в одну ночь проглоченное разгневанным морем?..

Расчетное время возвращения Сергея Торопца миновало, а он на синтез-полигоне все не появлялся. У генераторов поля давно уже было установлено круглосуточное дежурство, капитан мог «вынырнуть» из субпространства в любую минуту. По ночам вокруг поля включали прожектора, сияющие снопы света перекрещивались в центре круга. Проходил день за днем — Сергея не было.

— Все идет как надо, — отвечали каждый раз сотрудники комплекса в ответ на настойчивые расспросы Зои Алексеевны. — Оснований для беспокойства нет.

— Но пошел восьмой год…

— Расчеты носят условный характер, — объяснили ученые. — Плюс-минус, например, месяц в столь сложных вычислениях — элементарное дело. Корабль мог попасть в тормозящие поля и замедлить скорость, мог встретить непредвиденное препятствие, наконец, нужные поля могли переместиться за семь лет полета в другое место, — да мало ли что еще могло случиться на столь долгом пути!

— Что же делать, Алонд? — спросила она Макгрегора с отчаянием.

— Ждать. Терпеливо ждать, голубушка Зоя Алексеевна, — ответил астрофизик.

И она ждала, как и все, хотя червь беспокойства точил сердце.

По-прежнему, когда выдавалось свободное время, ходила к Пятачку и до рези в глазах всматривалась с вершины холма в ровный квадрат синтез-поля, окруженный стройными рядами генераторов, постоянно включенных. Они поглотали столь чудовищную энергию, что, казалось, воздух над ними вибрировал и струился.

Сегодня, как обычно, Зоя Алексеевна позвонила в научный центр.

— Есть новости? — спросила она.

— Есть, — улыбнулся ей с экрана знакомый дежурный. — Капитан должен появиться дней через пять-семь. Видите ли, астрофизики обнаружили на вероятном пути следования «Анастасии» от Земли метеоритное облако.

— Это опасно?

— А нельзя было обогнуть это облако?

— Мы не исключаем и такой вариант, но на это тоже нужно время.

Через семь дней в ее комнате зазуммерил видеофон. Из глубины экрана выплыло озабоченное лицо Алонда Макгрегора.

— Плохие новости… — сказал он.

9.

КАК ТОЛЬКО приборы сообщили о том, что произошло на синтез-поле, изувеченное тело в оранжевом скафандре, изорванном в клочья, было доставлено в медицинский центр Женевьевы Лангранж.

Да, давно и с нетерпением ожидаемое всеми событие произошло, но, увы, не так, как надеялись. Теперь не время было искать причины случившегося: нужно было спасать капитана Торопца, жизнь в котором едва теплилась. В эти тревожные мгновения никто из ученых не сомневался, что это Сергей, хотя лицо его было изуродовано и обожжено до неузнаваемости.

Торопец был без сознания, однако экспресс-анализ, проведенный Женевьевой и ее сотрудниками, показал, что жизненно важные центры не очень сильно повреждены, что давало надежду на конечный успех.

В практике Женевьевы Лангранж встречались, честно говоря, и более тяжелые случаи, и она надеялась на благополучный исход, о чем и доложила председателю совета по проведению Эксперимента Алонду Макгрегору. Судьба отважного звездопроходца, впервые в мире совершившего прыжок через нуль-пространство, взволновала всех, кто был причастен к Эксперименту.

Пострадавшего поместили в автономную систему регенерации и жизнеобеспечения, где он теперь висел, окруженный разнокалиберными трубками, в которых бежали, медленно двигались, пульсировали нервными толчками животворные токи, от крови до физиологического раствора, от редкостных препаратов до экстракта из чудодейственного трабо.

— Может, лицо его приведете в порядок? — сказал Алонд, глядя в аквариум.

— Сделаем позже, сейчас у нас задача поважней, — возразила Женевьева. — В конце концов, пластическая операция на лице — это самое легкое. Возьмем фотографии у Зои и все сделаем в лучшем виде. Пока надо решить главную задачу — не дать ему умереть. Вы, кстати, сообщили жене?

— Да, я говорил с ней. Подготовил. Попросил никому не говорить пока, подождать результатов медицинских исследований. А вы разве ей не позвоните?

Женевьева покачала головой.

— Сейчас я не готова к этому разговору. Проще говоря, духу не хватает. Поговорю, когда появится хоть какая-то определенность. Надеюсь, Зоя поймет меня.

В это время группа ассистентов пыталась с помощью манипуляторов, управляемых по радио, снять с капитана, находящегося в контейнере, клочья комбинезона. Это оказалось сложным делом: куски материи были словно приварены к телу нездешним огнем.

— Не пойму, в чем же все-таки дело, — потер лоб Алонд Макгрегор. — То ли в расчетах ошибка, то ли случайные помехи виноваты…

Лангранж пожала плечами.

— Послушаем специалистов — остальных членов совета, — сказала она.

К Женевьеве подошел один из помощников.

— Как быть? — сказал он. — Клочья комбинезона срослись с кожей, нам удалось снять несколько клочков, и то с неимоверным трудом.

— Думаю, не стоит его сейчас больше мучить, — решила Лангранж. — После вернемся к этой проблеме.

В этот момент ассистент, вглядывавшийся в глубь контейнера, воскликнул:

— Клянусь, такого никогда не видел!

К нему подошли другие, и он продолжал:

— Обычный аппендицит, но, обратите внимание, как необычно проведена операция. Во-первых, огромный разрез — таких никогда не делают, и проведен, словно по линейке, ровнехонько. Во-вторых, идеально ровно наложен шов, словно не хирург, а машина зашивала надрез… — и он сам улыбнулся дикости такого предположения.

Разговор привлек внимание Женевьевы, она приблизилась к группе ассистентов.

— Не ваша работа, Женевьева? — спросил ассистент, показывая на послеоперационный шрам.

Лангранж не ответила. Нахмурившись, она несколько долгих мгновений разглядывала ровный, как ниточка, шов, затем повернулась к ассистенту и отчеканила:

— Если вы работаете в клинике, то должны знать, что я аппендэктомией не занимаюсь. — Затем, продолжая разглядывать шов, добавила, обращаясь к подошедшему Макгрегору: — Странно, очень все это странно.

Алонд спросил:

— Что именно?

— Сергей Торопец никогда в жизни не оперировался. Ни по какому поводу.

— Но это же значит… — начал кто-то и, не договорив, умолк в растерянности.

— Вот нам и предстоит выяснить, что это значит, — докончила Женевьева. — Что скажете, Алонд?

— Срочно созовем совет по Эксперименту, — нахмурился Макгрегор. — Боюсь, дело гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

Собрание совета по проведению Эксперимента было, как и предполагал Макгрегор, бурным, хотя его участников разделяли сотни тысяч и даже миллионы километров: ввиду экстренности его решено было провести заочно, с помощью видеосвязи.

В круглом зале по периферии стояли видеоэкраны, и каждый из членов совета мог видеть остальных, так что налицо был полный эффект присутствия.

Председатель сообщил данные о госте из космоса, высказал рабочую гипотезу и предложил ее обсудить. По его мнению, с подобной проблемой, столь серьезной, что она угрожала самому его существованию, человечество еще не сталкивалось, хотя прошло не одно тысячелетие своего пути по спирали познания. Суть дела состояла в том, что внеземная цивилизация, стоящая, по всей вероятности, на неизмеримо более высокой ступени развития, чем земная, пытается внедрить на нашу планету своего представителя, неотличимого по структуре от человека. Нужно ли говорить, чем это чревато для землян? Ведь если инопланетяне сумели «вылепить» двойника капитана Торопца, значит, они умеют многое, очень многое, что недоступно землянам…

— Если это двойник, то где подлинный капитан Торопец? — спросил кто-то, когда Макгрегор закончил свое сообщение.

— Мы можем только гадать о его судьбе, — вступил в разговор астробиолог. — И сомневаюсь, сможем ли когда-нибудь выяснить ее до конца.

— Не забывайте, что ничего еще не доказано, — произнес Макгрегор. — Все это — только предположения, которые нам предстоит принять либо отвергнуть. Что касается меня, то я, вопреки загадочному рубцу, все же верю, что на Землю вернулся подлинный капитан Торопец.

— А я верю, что это инопланетянин, и на моей стороне, как мы убедились во время обсуждения, большинство, — парировал астробиолог.

— Большинство — еще не показатель истины, — покачал головой Макгрегор. — Вернувшийся со звезд — не обязательно перевертыш.

— В таком случае ответьте, Алонд, на простой вопрос: кто оперировал в полете капитана Торопца? — наседал астробиолог.

— Да хотя бы те же представители инопланетной цивилизации! — погладил Макгрегор рыжеватую бороду.

— Гипотеза не хуже других, — поддержала его Лангранж.

— И этим вмешательство инопланетян ограничилось? — саркастически заметил биохимик. — Не очень-то логично. Я не верю, как вы, в абстрактную гуманность инопланетян. Вспомните Тристаунский случай, который принес человечеству столько бед. А кто мог заподозрить врага человечества в безобидном часовом мастере?

— Напоминание весьма кстати, — включился в разговор еще кто-то. — Оно призывает нас к бдительности. Да, гораздо естественнее, как это ни печально, выглядит предположение, что капитана Торопца подменили.

— С какой целью? — спросила Женевьева.

— Это вопрос особый, — сказал астробиолог. — Очень может быть — уничтожение человеческой расы и захват планет Солнечной системы. Может быть, нам противостоит та самая цивилизация, которая вызвала Тристаунскую трагедию.

На несколько мгновений в конференц-зале воцарилось тяжелое молчание. Каждый по-своему переживал услышанные слова.

— Хочу подчеркнуть еще одну сторону вопроса, — нарушил паузу биокибернетик. — Инопланетяне сумели разгадать суть нашего Эксперимента и с легкостью включиться в игру. А это значит, что наши нынешние достижения в науке и технике для них — давно пройденный этап. Это говорит об особой их опасности для нашей цивилизации.

Кто-то бросил угрюмо:

— Мы для них — как для человека муравьи.

— А что, если все это — только наши домыслы, и на Землю вернулся подлинный капитан Торопец? — гнула свое Женевьева.

— Неужели мы, столько разумных людей, не установим истину? — пожал плечами Макгрегор. — У подлинного капитана Торопца должны же быть какие-то детские воспоминания, подробности, которые недоступны двойнику. Пригласим близко знавших его людей, жену…

— Это смешно, уважаемый Алонд, — вздохнул астробиолог. — При том уровне развития, который мы предполагаем у инопланетян, для них не составит никакого труда переписать всю, я подчеркиваю — всю информацию с мозга капитана Торопца на мозг его двойника, заброшенного к нам с неведомыми целями. Не знаю, каковы эти цели, но едва ли они добрые.

— Почему заранее предполагать зло? — сказала Женевьева.

— Вспомним еще раз Тристаун, — произнес астробиолог.

10.

ПОНАЧАЛУ никто из землян не знал, по какой причине болезнь безумия, вдруг охватившая Тристаун и его окрестности, постепенно сошла на нет, а виновник трагедии так и не сумел связаться со своими сородичами.

Вернемся к событиям десятилетней давности в Тристауне, которые развивались следующим образом.

Выбрав момент, когда в лавке никого не было, часовщик запер входную дверь, затем перенес мыслепередатчик на подоконник, принес стул и сел у окна, чтобы удобно было наблюдать. Несмотря на жаркий день, на улице было оживленно. Здесь располагалось много магазинов, да и местные жители привыкли к жаре. Какую-то тень давали прохожим пестрые брезентовые тенты, натянутые на манер зонтиков над витринами. Изредка налетал освежающий, хотя и влажный ветер, вздымая на окне занавеску.

Поразмыслив, часовщик поднялся и опустил над витриной жалюзи: пусть думают, что лавка закрыта, так безопаснее. Затем снова подошел к окну в внимательно, будто в первый раз, окинул немигающим взглядом городок, в котором довелось столько прожить.

Забавные они существа, люди. Столько лишнего делают, столько нерационального, мельтешат, суетятся по пустякам, а то и вовсе без всякого повода. Бездну умственной и психической энергии затрачивают на бессмысленные эмоции… А между тем сумели создать свою цивилизацию, даже соседние планеты осваивают. Каким-то образом сумели докопаться до идеи Великого Прыжка, а это в случае удачи может резко увеличить их могущество. Атмосферу на Луне создали. Транспорт в общем неплохой, хотя примитивный, допрыжковый. Вон как суетятся, не ходят — бегают. Не знают, что их ожидает через несколько минут.

На перекрестке, видном из окна, остановились две женщины, принялись оживленно беседовать. «И ведь говорят-то наверняка о всякой ерунде, — вдруг с раздражением подумал часовых дел мастер, — а сколько пыла, сколько страсти! Можно подумать, что они решают, менять ли термоядерный режим Центральной звезды, которую они именуют Солнцем. И, главное, улыбаются друг другу!» Как ни странно, улыбка было самое трудное из всего, что пришлось осваивать часовщику на Земле. Ни одна раса, которую он знал, в том числе и его собственная, не умела улыбаться. Мастер, запершись, часами отрабатывал перед зеркалом улыбку, прежде чем она стала более или менее походить на естественную. Бессмысленное растяжение лицевых мышц! Столь же бессмысленное, как и множество других действий этих странных и непонятных созданий.

Эту расу должна вытеснить более жизнестойкая, именно они — самосовершенствующиеся киберы с абсолютной свободой действий.

Решено. Он включил передатчик и принялся внимательно наблюдать. Поначалу ничего не изменилось. «Все правильно, необходимо определенное, время релаксации», — подумал он.

Все так же разговаривали две женщины у перекрестка, мчались в обе стороны глайдеры, проплывали вверху аэробусы. По-восточному нарядная толпа, разомлевшая от полуденного зноя, лениво текла по тротуарам, иные перешагивали на движущиеся ленты, другие сходили с них на асфальт, прогибавшийся под ногами от жары.

Один прохожий под окном напомнил ему высокого, плечистого курсанта Звездной академии. Тот уже, наверное, на Луне. И, конечно, трясется над часами — драгоценным подарком, который часовщик за несколько минут синтезировал с помощью своего универсального аппарата. Вообще представители этой расы во многом как дети. А в социальном смысле так оно и есть. С другой стороны, кто знает, какая будущность могла бы ожидать их? Часовщик почувствовал к ним на мгновение нечто вроде жалости, но тотчас подавил это чувство. Слабый уступает сильному, сильный — еще более сильному. Тут уж ничего не поделаешь, таков закон звездного космоса.

А хорошо он тогда придумал в последний момент — приделать этому простофиле на крышке часов портрет этой, как ее… Женевьевы Лангранж, его хорошей знакомой. Так бы курсант мог — мало ли — подарить кому-нибудь часы, просто передать. Теперь он этого не сделает, часы стали как бы именными.

Между тем на улице что-то неприметно изменилось. Общий темп жизни замедлился, что ли. Люди, прежде проходившие равнодушной толпой, начали с недоумением поглядывать друг на друга.

«Ага, начинается», — подумал часовщик, усаживаясь поудобнее, стул заскрипел жалобно под его тяжестью.

Чтобы не распылять внимание, он решил понаблюдать за конкретным объектом. Ну, скажем, за этими двумя полными дамами. Разговор их, казалось, достиг высшего накала — так они жестикулировали и разевали рты. Но вот жесты их замедлились, стали какими-то сонными. Они начали с недоумением поглядывать друг на друга, словно виделись впервые. И вдруг одна из них с разинутым в вопле ртом вцепилась другой в волосы, с силой их дернула. От неожиданности пострадавшая уронила наземь сумку, полную фруктов. Оранжевые апельсины покатились по асфальту. Прохожие переступали через них, кто-то бросился подбирать, другой с улыбкой подошел к уже во всю дерущимся женщинам, пытаясь их утихомирить. Тогда обе в слепой ярости накинулись на миротворца.

«Все верно, — подумал мнимый часовщик. — Начинается с озлобления, переходит потом в панический ужас…»

Вскоре у перекрестка завязалась жестокая потасовка, в которой принимало участие все больше и больше людей. Толпа разбухала, вскоре она заполнила весь тротуар и выплеснулась на проезжую часть. Поток глайдеров прервался, образовалась пробка. Под непрерывное гудение машин хаос продолжал расти.

Через какое-то время у перекрестка появились силы порядка. Однако люди в форменных мундирах тоже не смогли утихомирить страсти. Да и вели они себя более чем странно: сами начали ввязываться в драку, ожесточенную и бессмысленную.

Часовщик потер руки — жест, заимствованный у землян. Пока все шло как нужно. Так было в зоне видимости — так, очевидно, было и повсюду, куда достигали лучи мыслепередатчика, которые концентрическими кругами распространялись во все стороны.

Неожиданно один из глайдеров, набрав с места скорость, врезался в толпу. Следом за ним — одновременно с четырех сторон — ринулись другие. Началось нечто неописуемое.

Драки шли вдоль всей улицы, но основное побоище продолжалось на перекрестке. Глайдеры один за другим врезались в кровавое копошащееся месиво, сталкивались друг с другом, переворачивались.

Кто-то из обезумевших прохожих запустил камень в жалюзи, прикрывавшее витрину лавки часовщика, ажурный металл глухо охнул и зазвенел. «Так, так, голубчики, отменно», — прошептал часовщик и снова потер руки.

Безумие, кажется, достигло своего апогея. Люди бросались друг на друга, разбивали себе головы о стены. Одни с тупым выражением опускались на тротуар, кто-то с бессмысленным упрямством пытался взобраться на фонарный столб, падал и карабкался снова.

Все это было знакомо часовщику, и он с холодным любопытством наблюдателя ждал следующей стадии, которая должна была наступить с минуты на минуту. Глаза людей становились все безумнее, они что-то вопили, но крики, несущиеся со всех сторон, едва доносились сквозь двойные стекла окна — старый мастер не выносил пластика.

Один из обезумевших людей, который валялся под самым окном часовой лавки, вдруг рывком поднялся, опираясь о стенку, и встал, оглядываясь, словно и улицу, и дома, и все происходящее видел впервые. Лицо его выражало ужас. В следующее мгновение он издал пронзительный вопль, проникший сквозь двойные стекла, и помчался по улице, выставив впереди руки, словно слепой. «Прекрасно, начинается этап клаустрофобии, боязни замкнутого городского пространства», — отметил про себя часовых дел мастер.

Бегущего по улице пытались остановить, кто-то хватал его за одежду, другой заступал путь, но ничто не могло прервать его бег.

Вскоре к бегущему присоединился второй, затем третий… И вскоре толпы людей в разорванных, окровавленных одеждах, с вылезающими из орбит глазами, давя друг друга, ринулись прочь из города. Именно этого эффекта и добивался часовщик.

В считанные минуты вся видимая из окна часть города — и квартал, и перекресток — опустела. Острый взгляд часовщика замечал валявшиеся на асфальте оторванные пуговицы, пятна крови, клочки вырванной одежды, раздавленные детские игрушки, сумки, портфели… Люди в безумном, необъяснимом страхе покидали насиженные места, топча и уродуя друг друга. Дальше, у перекрестка, желтели раздавленные апельсины, которые каких-нибудь пятнадцать минут назад высыпались из пестрой, легкомысленно разрисованной сумки. Один апельсин каким-то чудом остался нераздавленным.

Часовщику очень захотелось пройтись по улицам, посмотреть плоды своей работы. Если на улицах не осталось никого — значит, мыслепередатчик действует на всех людей без исключения, и можно вызывать на Землю десант сородичей.

Он открыл окно, высунул голову. Вокруг, насколько хватало глаз, было безлюдно. Впечатлительные особи — лучи на них действовали безотказно.

Он включил автомат вызова и решительно направился к двери. Мог ли он знать, что аппарат работает вхолостую — каких-нибудь полчаса назад Сергей Торопец нечаянно разбил о плиты Лунного космодрома часы — подарок незнакомого благодетеля…

Он отпер дверной замок с горделивым ощущением того, что в эти мгновения толпы людей бегут прочь из города, гонимые неведомой силой. Приоткрыл дверь, осторожно выглянул в щель. В лицо пахнуло зноем раскаленных улиц. В лавке был кондиционер, дающий — прохладу. Часовщик установил его, разумеется, не для себя, а в угоду покупателям. Сам он не боялся ни холода, ни жары, имея весьма широкий диапазон адаптации.

Мастер ступил на размягченный асфальт, сделал несколько шагов. Странно и непривычно было идти по опустевшему городу, по его центральным улицам, где всегда толпились любопытные туристы и кипела жизнь. Что делать, смена расы на планете никогда не проходит безболезненно — это было ему известно. Зато и здесь в скором времени воцарятся его сородичи, благо для воспроизводства себе подобных здесь достаточно материала — металлов, руды, любых химических элементов. Хватает и источников энергии.

Когда придут свои, он сможет наконец сбросить эту опостылевшую личину и предстать в настоящем своем обличии.

Часовщик дошел до перекрестка, свернул за угол. Дальше начинался уголок старого города. Старинные здания, храмы, уцелевшие еще со средних веков, стояли безмолвно, взирая на мир пустыми глазницами выбитых окон: видимо, безумие бушевало здесь еще сильнее. Осколки стекла похрустывали под ногами, хруст казался оглушительным в чуткой тишине.

Дело сделано. Сигналы вызова, видимо, уже достигли цели. Можно, пожалуй, сбросить оболочку — в Тристауне, похоже, не осталось ни одного живого человека. Через считанные минуты по команде теперь уже своих космических сородичей он получит необходимый заряд энергии и стартует к ним. А пока можно не жалеть свою энергию: всю ее отдать передатчику, чтобы сигналы были более мощными…

Автомат безоговорочно верил в автоматику. Но не по вине последней истратил он свои последние силы на бесполезные сигналы и не дождался вызова. Энергия иссякла в нем, и тогда сработал самоликвидатор… От часовых дел мастера осталась металлическая груда непонятных для землян деталей.

11.

ЧЕЛОВЕК в оранжевом скафандре, который появился в тот памятный день на синтез-поле Пятачка, был столь сильно изуродован ожогами, что сравнить его с имевшимися фотографиями Сергея Торопца не представлялось никакой возможности. Да и потом, в создавшейся ситуации, при возникших подозрениях, нахождение общих черт только усугубило бы эти подозрения, запутав и без того сложное положение.

Для начала следовало исключить любые возможности контакта пришельца с землянами. Кто знает, на какие сюрпризы способен гость? Каковы цели его появления на Земле, да еще столь хитроумным манером? И, кстати, кто может сказать, каким манером попал на Землю его предшественник, которого так и не удалось обнаружить?

Высказывалось мнение, что все ожоги и травмы пришельца в оранжевом скафандре не более, чем камуфляж. Женевьева Лангранж — самый большой авторитет в области медицины, провела по решению совета экспертизу и показала, что пришелец самым доподлинным образом обожжен и изувечен, ни о какой имитации не может быть и речи. Значит, он пострадал при высадке на Землю.

Лечение пришельца продвигалось сложно и мучительно. Одна за другой производились пластические операции. Размозженные, не работающие органы заменялись на новые — их заказывали в основном в Зеленом городке, центре биокибернетики. Привести в сознание его никак не удавалось — были, как выяснилось, травмированы клетки головного мозга. Однако Лангранж не теряла надежды и на последнем заседании совета сообщила, что не больше чем через месяц берется вернуть пришельцу сознание, для начала хотя бы на короткий срок.

— Какое сознание вы беретесь вернуть? — не без ехидства спросил у нее астробиолог. — Человеческое?

— Именно человеческое, дорогой коллега. Другого я не знаю, — парировала Женевьева, хотя на душе ее кошки скребли.

Пришелец продолжал содержаться в контейнере, тщательно изолированном от контактов с сотрудниками медцентра, — а больше никто сюда и не проникал. Мощное электромагнитное поле разделяло опасного гостя и людей. Все, кто побывал в контакте с пришельцем, были проверены сразу же.

Лечебные действия, как и операции, осуществлялись с помощью биоманипуляторов, управляемых опытнейшими хирургами. Роботы подлежали впоследствии уничтожению: ведь они могли подпасть под влияние коварного и могущественного гостя иной цивилизации, намерения которого неизвестны. Кроме того, биороботы после контактов с пришельцами могли стать носителями смертоносных вирусов, неизвестных ученым Солнечной системы.

Во время дежурства Женевьева снова и снова вглядывалась в безжизненное лицо пришельца, каждая клеточка которого омывалась животворными токами, и мучительно искала в нем знакомые черты Сергея Торопца. Он или не он? Ох, как ей хотелось верить, что это он! Но слишком велика была цена ошибки.

Мучимая сомнениями, которые стали привычными, Лангранж приступила к очередному ночному дежурству. Сенсаций не ожидалось — у пришельца не появлялось никаких проблесков сознания. Повинуясь необъяснимому импульсу, Женевьева отпустила помощников, сказав, что с дежурством справится сама. Остались только послушные механизмы как внутри, так и вне контейнера.

Оставшись одна, она долго смотрела на громадный прозрачный куб, на неподвижную вертикальную фигуру внутри, опутанную сетью системы жизнеобеспечения. Датчики показывали медленное, но неуклонное улучшение состояния пришельца. Давали себя знать энергичные меры, предпринимаемые сотрудниками медцентра.

Для начала Лангранж проверила работу всех приборов, режим термостатов, подачу в контейнер кислорода.

Затем, словно притягиваемая магнитом, снова подошла к контейнеру. Пришелец слегка раскачивался, омываемый токами физиологического раствора, и чудилось, что он движется, оживает. Голова его находилась в кислородной камере, смесь в которой непрерывно обновлялась. Сердце, как показывал прибор, билось медленно и неровно.

Женевьеве казалось, что гость смотрит на нее, хотя она и понимала, что это только причуды ночного освещения. Там, за прозрачной стенкой, голубовато мерцала жидкость, бесшумно поднимались пузырьки кислорода. Суставчатая линия, пульсирующая, словно живая, подводила к пришельцу чудодейственный сок трабо, один из самых могущественных препаратов, полученных физиологами Солнечной. Она припомнила, как Сергей когда-то рассказывал ей о чудесном растении, которое впервые увидел в лунной оранжерее.

Мерно колышущиеся линии коммуникаций напоминали водоросли, колеблемые морским приливом. Ей подумалось, что картина, которую она наблюдает, напоминает первобытный океан, в котором когда-то, миллионы лет назад, зародилась жизнь Земли.

Что же, собственно, здесь происходит? Сейчас, на ее глазах? Быть может, в эти мгновения возрождается к жизни могучий организм, способный загубить все живое на Земле и других планетах, освоенных человеком? Страшно подумать, но и не думать об этом нельзя.

Она сделала несколько шагов к контейнеру, пока не уперлась в защитное поле. Вздохнув, отошла к окну, прислонилась горячим лбом к прохладному пластику. Сегодня выпал наконец первый снег. Хотя его ждали давно, он, как всегда это бывает, явился сюрпризом. Побелели ближние и дальние купола медцентра, белыми стали дорожки парка, ветви кустарника, садовые деревья. Снег продолжал падать, медленно-медленно, словно во сне. Вдали угадывались гигантские контуры вечных гор. Между ними, приглядевшись, она увидела стальную ниточку фуникулера, помеченную горящими лампочками.

Как любил эти горы капитан Торопец, заядлый альпинист. Где он сейчас? В нескольких метрах от нее или там, в ледяных пустынях космического океана, поглотившего «Анастасию»?..

Продолжая глядеть в окно, Женевьева зябко повела хрупкими плечами. Вон не спящий ни днем ни ночью гигантский комплекс Пятачка. А дальше, за ним, стайка жилых домов, выбежавших за окраину города. Среди них выделяется дом-игла, где живет Зоя с сыном. Несколько окон в доме светилось, несмотря на поздний час. Наверно, среди них и Зойкино окно — отсюда не разглядеть. Андрюшку уложила, а сама едва ли уснула. Кто она капитану Торопцу? Жена? Вдова?..

Каждый разговор с ней — пытка для Женевьевы. Зоя главного не знает, но, похоже, о чем-то догадывается. И каждый раз просит, умоляет, требует, чтобы ее допустили к пришельцу в контейнере… И никакими разумными доводами нельзя подавить ее стремление. Каждый раз Женевьева теряется: что сказать подруге? Чем ответить на требовательный и одновременно умоляющий взгляд с экрана?

Внезапно что-то в помещении изменилось. Женевьева отпрянула от окна, бросилась к приборному щитку. Ах, вот в чем дело: изменился тон автофиксатора. Это означало перемену ситуации там, в глубине контейнера.

Опытная Женевьева сразу обратила внимание на электроэнцефалограф и не ошиблась. Тонкая безжизненная ниточка, долгие дни выглядевшая на экране неподвижной, теперь слабо зашевелилась. Это могло означать только одно: мозг незнакомца начал функционировать, пусть не весь, а только на отдельных участках. Лангранж, через руки которой прошли тысячи травмированных космонавтов, подозревала, что этот период возвращения активности мозга может оказаться кратким, поэтому не следовало терять времени.

Включить записывающую аппаратуру не составило труда, но какие вопросы задавать пришельцу, как вести с ним диалог? Это зависело не от биороботов, а только от нее, Женевьевы Лангранж.

Глаза на изуродованном лице пришельца блеснули, бессмысленный только что взгляд неуверенно остановился на ней.

12.

СОЗНАНИЕ возвращалось медленно, исчезающе малыми импульсами, как бы толчками. То подступало, то уходило вновь, подобно волне, лижущей берег. Волна… Морская? Нет, это река, широкая, как море. И лодка, и старый дом на берегу, и глаза любимой женщины… И солнце, много солнца. Так много, что оно может ослепить, лишить зрения.

Время от времени пробужденные вспышки сознания, словно прожектором, высвечивали то один, то другой уголок памяти. Своего тела он поначалу не ощущал, сознание существовало как бы отдельно от него. Картины вспыхивали в мозгу самопроизвольно, то до жути реальные и многокрасочные, то полустертые и выцветшие, как старинная гравюра.

…Он пробуждается, выходит из небытия, и первое чувство — это боль, то нарастающая, то затухающая. Она накапливается в каждой клеточке тела, сливается в ручейки, ширится, крепнет, чтобы вдруг смениться волной желанного онемения.

Сознание вспыхнуло резко, словно лампочка в темной комнате после щелчка выключателя. «Полно, на Земле ли я?» — мелькнула тревожная мысль. Показалось — он в тропическом лесу. Со всех сторон тянулись к нему покачивающиеся лианы. Иные из них впивались в тело. Воздух необычайно густ и прян, к тому же вязок — не дает пошевелиться. Стоп, это не воздух, а жидкость, судя по серебристым газовым пузырькам… Хотя разве возможно такое? Некоторые пузырьки лопаются, вспыхивают, словно маленькие солнца. Хотя он не может шевельнуться, это не приносит особых неудобств. Лианы его поддерживают, снимают усталость, когда она накапливается в мышцах. Но как он может дышать в жидкости? А-а, на голове у него колпак с газовой смесью…

Торопец почувствовал смутное беспокойство: значит, с прыжком через пространство что-то не получилось, не сработало. Ничего не попишешь, первый опыт. Нужно быть готовым ко всему. На каком звене, на каком этапе произошёл срыв? Он должен поскорее прийти в себя, чтобы помочь исследователям.

Беспокойство становилось все сильнее. Куда он попал, если только все это не галлюцинация? Попытался двинуть рукой, ногой, ничего не получилось. «Гулливер у лилипутов…» Перевел взгляд подальше и поразился: теплое, ласковое подводное царство через несколько десятков метров резко обрывалось, отгороженное от остального мира прозрачной вертикальной стеной. А еще дальше, рядом с пультом, стояла женщина и, не отрываясь, глядела на него. На глаза наплывала пелена, он усилием воли отгонял ее. Боже мой, Женевьева! Женевьева Лангранж! Он хотел крикнуть, позвать ее, но попытка эта не удалась.

Женевьева стояла, напрягшись, как струна, глаза ее блестели, но… ни единого движения навстречу. Что происходит? Она не узнает его? Хотя прошло семь лет, Женевьева почти не изменилась — такая же стройная, легкая. Разве что глубже прорезались морщинки в уголках губ, да глаза глубже запали. Те глаза, которые некогда нравились ему, хотя он не смел себе в этом признаться. А потом появилась удивительная Зойка, и любовь к ней захлестнула все на свете. Но где же Зойка сейчас, почему ее нет рядом с Женевьевой?

Ход мыслей Сергея прервал сторонний сигнал, вспыхнувший в мозгу, — вопрос, исходивший от Женевьевы. «Кто вы?» Ему почудилось даже, что он различает ее голос, глубокий, грудной, с легкой хрипотцой. А может, этот голос выплыл из глубин услужливой памяти?

Неожиданно Женевьева, прикусив губу, отвернулась от него и посмотрела на экран, по которому побежали какие-то письмена — различить их издали он не мог.

Вихрь мыслей промчался в голове: она не узнает его?! Он так обезображен? Или все происходящее — дурной сон, видение воспаленного мозга? Собравшись, он мысленно ответил, стараясь держаться спокойно:

— Я — Сергей Торопец, капитан фотолета «Анастасия».

Через несколько мгновений, показавшихся ей бесконечными, по экрану переговорного устройства побежали буквы, складываясь в слова, — результат обратного преобразования биосигналов пробудившегося мозга гостя из космоса. Прочитав его ответ, она спросила:

— Кто я?

— Женевьева Лангранж. Когда я улетал — руководитель медицинского центра.

«Если это пришелец, на его мозг переписана вся информация, принадлежавшая несчастному капитану», — подумала она.

Лангранж лихорадочно пыталась сообразить, какой вопрос, могущий служить тестом, задать пришельцу. Ничего путного, как назло, не приходило в голову, а мгновения, отпущенные для разговора, таяли.

— Какой точки достиг наш корабль?

— Проксимы Центавра.

— Как вы возвратились на Землю?

— Разве земляне забыли меня? Разве ты не помнишь меня, Женевьева? — буквы, бегущие по экрану, казалось, дрожали от удивления и боли. — Я участвовал в Эксперименте. Рассказать тебе о его сути?

— Скажите последнее: откуда у вас шрам на животе? — спросила она. — Кто делал операцию? Шрам такой необычный…

Ответа не последовало. Прошла секунда-другая, а экран оставался девственно чист. Женевьева перевела взгляд на экран энцефалографа — синусоида снова вытянулась в ровную неподвижную линию. Пришелец вернулся в зыбкое небытие, повис на тонкой ниточке между жизнью и смертью.

Через короткое время ученые будут скрупулезно изучать скудные данные, записанные автофиксатором, вопросы Женевьевы и ответы пришельца, выискивая в последних какой-то скрытый смысл.

Женевьева связалась с дежурным совета, рассказала о происшедшем и попросила немедленно разыскать Алонда Макгрегора. Обессилев, она опустилась в кресло и изредка поглядывала на фигуру, висящую в глубине контейнера. Время от времени вспыхивал экран внутригородской связи, но не было сил подняться, нажать клавишу ответа и произнести: «Слушаю!». Короткий разговор с пришельцем опустошил ее. Хотелось посидеть, закрыв глаза, сосредоточиться.

13.

НА УЛИЦЕ белым-бело. Под утро снег перестал идти и сделал спящий город светлым и праздничным. Пушистые ветви деревьев казались выкованными из серебра.

На свежем воздухе хорошо дышалось, и она несколько раз с наслаждением вдохнула полной грудью.

У выхода с территории медцентра Женевьеве показалось, что впереди мелькнула какая-то тень. Прохожих в этот час не бывало, и она решила, что ошиблась. Остановилась, прислушалась. Шагов не слышно. Город спал, с рассветом начинался обычный трудовой день.

«Нервы, нервы, — подумала Женевьева, снова набирая шаг. — Нужно бы отдохнуть».

Впереди снова мелькнула тень и скрылась в парадном. Теперь стало ясно: Женевьеву кто-то выслеживал.

«Ну вот, значит, и я кому-то понадобилась», — невесело покачала она головой. Повернуть назад ей, однако, и в голову не пришло. Не в ее характере было избегать опасности. Женевьева спокойно прошла мимо парадного и, когда сзади послышались быстрые, еле слышные шаги, звук которых скрадывался снегом, резко обернулась и пошла навстречу неясной фигуре. Женский силуэт в предрассветной мгле показался знакомым.

— Женевьева… — тихо произнесла женщина, когда они сблизились.

— Зоя? — поразилась Лангранж. — Что ты здесь делаешь в такую пору?

— Жду тебя, — просто ответила Зоя Алексеевна. — Я знала, что ты сегодня дежуришь у контейнера… там. Но не знала, когда закончишь.

— Так ты тут всю ночь?! Позвонила бы…

— Звонила, — вздохнула Зоя. — С самого вечера, много раз. Сначала из дому, потом из уличного видео. Ты не отвечала, опять что-то на линии. Случайные помехи… Похоже, весь мир сошел с ума. Или я, по крайней мере, — добавила она.

— У тебя зуб на зуб не попадает, — сказала Женевьева. — Пойдем ко мне?

— Пойдем, — согласилась Зоя.

Женевьева взяла ее под руку, и они пошли рядом по пустынной улице.

— Послушай, почему ты не пришла ко мне прямо домой? — через несколько шагов нарушила молчание Женевьева. — Ты же знаешь, дверь у меня никогда не запирается.

— Знаю, — кивнула Зоя. — Было время, мы заходили к тебе с Сергеем в любое время дня и ночи. Но сейчас… Ты знаешь, Женевьева, не к тебе мне нужно.

Лангранж промолчала.

— Как он сегодня? — спросила Зоя с робкой надеждой. — Есть улучшение?

— Трудно сказать. В нескольких словах не объяснишь.

— А ты попробуй. Я понятливая. Что молчишь?

— Сначала согрейся, в себя приди, — посмотрела на нее Женевьева. — На тебе лица нет.

Старенькая пневмокапсула с протяжным шумом затормозила на сорок четвертом этаже.

— Никак не привыкну к этой допотопщине, — пожаловалась Женевьева, выходя из кабины. — Уши каждый раз закладывает.

— Смени жилье, — сказала Зоя. — Тебе сколько раз предлагали квартиру поближе к работе.

— Ты же знаешь, я, как кошка, к району привыкаю, — виновато улыбнулась Женевьева. — И потом, я люблю эти старые дома. Они хранят какой-то особый уют, в них обитают старые духи.

Они обменивались ничего не значащими фразами, инстинктивно оттягивая тягостный для обеих разговор. Толкнув дверь, Женевьева первой пропустила Зою, затем вошла в квартиру сама, не зажигая света. За окнами вставал тусклый рассвет, все в комнате казалось зыбким, нереальным. Не сговариваясь, женщины присели по разные стороны софы. Как два одноименных электрических заряда, отталкивающих друг друга.

— Давненько я у тебя не была, — заметила Зоя, оглядываясь. — Ничего не изменилось.

— Редко заходишь.

— Редко приглашаешь.

— Хочешь, сварю кофе? — перевела разговор Женевьева.

— Я не кофе пить пришла, — махнула рукой Зоя.

— А я без кофе помираю, — Женевьева поднялась, вышла на кухню и вскоре вернулась с подносом, на котором дымились две чашки ароматного напитка. Зоя сидела в той же позе, словно нахохлившаяся птица, уставившись в одну точку.

— Теперь все? — подняла голову Зоя, когда Женевьева поставила перед ней чашку, над которой закручивался легкий парок. — Программа твоего гостеприимства завершена?

— Не понимаю…

— Скажи мне, Женевьева… Во имя нашей дружбы… во имя Сергея. Знаешь, он о тебе говорил в самый последний день на Земле, перед стартом «Анастасии». Ты сама не знаешь, как тепло он к тебе относился… Ой, я не то говорю, мысли путаются. Женевьева, объясни: что происходит?

— Выпей кофе, тебя знобит, — кивнула Женевьева на низенький столик.

Зоя, не глядя, взяла чашку и сделала глоток. Этот жест, быстрый и порывистый, чем-то напоминал Женевьеве прежнюю бесшабашную Зойку, когда они дружили втроем. Женевьева, что греха таить, была неравнодушна к статному кареглазому слушателю Звездной академии. Впрочем, об этом, похоже, не узнала ни одна душа в мире. Может, из-за этого давнего чувства она и осталась на всю жизнь одинокой?

На Зою она смотрела с болью и состраданием: глубокие утренние тени очень старили ее. Женевьеве подумалось, что такой Зоя должна стать лишь добрый десяток лет спустя.

— Что разглядываешь? — забеспокоилась Зоя. — У меня что-то не так?

— Все в порядке.

— Не томи, — вырвалось у Зои. — Скажи честно, что с Сергеем?

— Ты все знаешь сама. Есть серьезные опасения, что это не Сергей, а кто-то другой.

— Пустите меня к нему, и я сразу скажу, он это или не он. Чего проще?

— Исключено.

— Он так обезображен?

— Дело не только в этом, — произнесла Женевьева, водя пальцем по цветастому подносу.

— Да в чем же, наконец? — ударила Зоя кулаком по столу.

— Не могу сказать. Я связана словом. Пойми, это тайна, Зоя, миленькая. От нее зависит, быть может, само существование человечества.

— Слова, слова… — метнула Зоя взгляд на собеседницу. — Я жена, жена его! — перешла она на крик. — Ты в силах это понять? Нет, тебе не дано… Какую опасность может представлять для человечества один-единственный человек, да еще так пострадавший. Неважно — Сергей это или не Сергей. Какие-то смертоносные бациллы у него? Люди и не с такими опасностями справлялись!

— Потерпи.

— Знаешь, кто ты? — воскликнула Зоя. Она чувствовала, что через мгновение пожалеет о сказанном, но сдержать себя уже не могла. — Ты — робот, кукла бесчувственная! Истукан! Тебе неведомы человеческие чувства, ты не знаешь, что такое сострадание, что такое любовь. А он так к тебе относился… Он портрет твой выгравировал на самом дорогом для него подарке…

— Успокойся, прошу тебя, — тихо проговорила побледневшая Женевьева.

— Тебя волнует одно: как бы чего не вышло.

— Ты несправедлива.

— А ты справедлива? А вы все, с Макгрегором, вы со мной справедливы? Для вас важна только наука, результат, чистота эксперимента, — продолжала выкрикивать Зоя. — Ты представила себе хоть на минуту, как я не сплю ночами, в голову самое страшное лезет. А Андрей? На него смотреть невозможно. Он спрашивает, а я не знаю, что ему отвечать. Лучше убить меня, чем держать в неведении! Скажи правду. Я двужильная, все вынесу. И дам слово, что никому ничего не скажу… За семь лет у меня душа стала тверже стали. Говори же, черт возьми!

— Хорошо. Я скажу правду.

Приняв решение, Женевьева поднялась, глаза ее сузились и потемнели, как всегда в минуту сильного волнения.

— Видишь ли, Зоя… Истина неизвестна никому на Земле. Никто не знает, кто появился на Пятачке.

— Какая же это тайна?

— Погоди. Ты не знаешь другого, самого главного. Имеются основания полагать, что вернувшийся — не человек.

— Не человек? — переспросила Зоя. — Но кто же тогда?

— Помнишь тристаунские события?

— Такое не забывается.

— Ученые полагают, что их тоже вызвал инопланетянин. В этом, например, уверен Макгрегор.

Зоя низко наклонила голову. Словечко «тоже», больно резанув слух, разъяснило ей все, хотя разум отказывался поверить в такое. Несколько минут она сидела в полном оцепенении.

— Послушай, но это же просто невозможно, — проговорила она в растерянности. — Вместо Сергея — инопришелец?

— Космос неистощим на выдумки, — ответила Женевьева известной поговоркой. — В общем, история темная, нам еще предстоит разбираться в ней.

— Послушай, Женевьева, — сказала Зоя. — Ты должна меня пропустить к нему.

Женевьева покачала головой:

— Я и так сделала то, на что не имела права.

— Заклинаю тебя… во имя нашей дружбы… Во имя твоей любви к Сергею.

Женевьева побледнела.

— Ну что ж… Ты пройдешь в медцентр, — сказала она. — И увидишь все своими глазами. Если надо, я отвечу за свои действия.

Зоя, успокоенная обещанием, поднялась, начала собираться.

— Приляг хоть отдохнуть у меня, — предложила Женевьева.

— Не могу. Нужно Андрея покормить, в школу собрать.

— Я сообщу тебе, когда можно будет…

После ухода неожиданной гостьи Женевьева долго ходила по комнате. Она корила себя за то, что не рассказала ей о кратковременном просветлении сознания пришельца и нескольких репликах, которыми успела с ним обменяться. Поразмыслив, однако, пришла к выводу, что поступила правильно. Все это могло оказаться частью дьявольского плана инопришельцев, а для бедной Зои послужило бы источником лишних страданий.

У Женевьевы слипались глаза после ночного дежурства у контейнера и тяжелого утреннего разговора, но отдохнуть ей не пришлось. Едва вздремнула — разбудил гонг экстренного вызова. Макгрегор, изучив сообщение из медцентра, срочно созывал свой совет.

Следовало заскочить к себе, взять материалы и лететь на заседание.

14.

КОГДА Зоя вышла от Женевьевы на улицу, снежная целина была уже кое-где порушена одиночными следами малочисленных прохожих. Следы выглядели четкими, словно очерченными углем. Лиловые утренние тени тянулись через всю улицу. Идти было зябко. Неподалеку какой-то прохожий вызвал аэробус, она решила воспользоваться случаем и заторопилась к летающей машине: захотелось вернуться домой, пока Андрей еще не проснулся. Вошла в салон, набрала на выносном пульте координаты дома-иглы и поискала глазами свободное место. Несмотря на ранний час, салон был почти полон. Все же свободное местечко оказалось. Впереди, склонившись друг к другу, разговаривали две молоденькие девушки. Уловив обрывок разговора, Зоя начала прислушиваться. На них была форма сотрудниц Пятачка.

— Я слышала — ему лучше, — произнесла первая. — Говорят, скоро в сознание придет.

— Мечтаю об этом моменте. Тогда все прояснится. А еще хочу повидаться с ним, когда он сможет говорить.

— Женевьева не разрешит.

— Жаль.

— Ничуть. Это разумная и справедливая мера — изоляция опасного пришельца.

Кровь бросилась Зое в голову: она поняла, о ком идет речь.

— Не верю я в эти разговоры о пришельце, — тряхнула головой вторая девушка. — Со звезд вернулся капитан Торопец, и никто другой!

— Извини меня, но такая наивность граничит с преступлением, — слегка повысила голос первая. — Гость в контейнере — это пистолет со взведенным курком, поднесенный к виску человечества.

— Чепуха. В контейнере у Лангранж — подлинный капитан Торопец, только пострадавший во время прыжка из-за случайных помех, — стояла на своем вторая.

— А шрам?

— Капитан придет в себя и все расскажет.

Дальнейший разговор Зоя не слушала. Показался дом-игла, аппарат резко пошел на снижение, и она начала пробираться к выходу.

Подходя к подъезду, машинально глянула вверх. Дом напоминал вертикальную глыбу, уходящую ввысь, за облака. Часть окон светилась, другие еще не зажглись. Одно из них — самое дорогое, за которым спит Андрюшка. Отыскать окно было непросто, словно одну соту в огромном медовом улье.

Когда-то Сергей шутил, что в домах-иглах для доставки жильцов на этажи будут применять переброску через нуль-пространство. Когда он улетал, таких домов еще не строили, они были только в проекте.

Когда, толкнув дверь, она на цыпочках вошла в квартиру, Андрей уже не спал.

— Мам, ты у отца была? — бросился он к ней.

— Нет, сынок, — покачала головой Зоя Алексеевна. — Не смогла к нему пробиться.

Глаза Андрея погасли.

— Мне сказали: ему лучше, — произнесла она, без сил опускаясь на стул. — Говорили даже: скоро в сознание должен прийти…

По просьбе Макгрегора Женевьева перед заседанием заехала на Пятачок, чтобы узнать мнение физиков комплекса о том, как действовать дальше. Рассказ Лангранж о том, что пришелец ночью приходил в сознание, произвел на них совсем не то действие, на которое она надеялась. Среди ученых завязались бурные дебаты. Большинство склонялось к мысли, что человек после таких травм не смог бы выжить, тем более — прийти в сознание. А это значит…

Еще более бурным оказался совет по проведению Эксперимента.

— Мы имеем две версии, — подытожил Алонд Макгрегор, — и должны сегодня сделать выбор. Первая — на Землю возвратился капитан Торопец. Вторая: мы имеем дело с его двойником. Напомню: в первую версию не укладывается шрам, обнаруженный на теле пришельца. Коллективное мнение физиков Пятачка — пришельца следует аннигилировать, уничтожить, даже если существует ничтожная вероятность опасности для нашей цивилизации. Прошу высказаться членов совета.

Алонд говорил короткими, рублеными фразами, лицо его было мрачным. Обращаясь в зал, он терзал свою бороду. Все, кто должен был, слетелись в центр — совещание было очным: слишком серьезный вопрос решался на нем.

— Физики правы — нельзя ставить под удар весь род человеческий, — первым нарушил молчание астробиолог.

— И так сколько времени упустили. А вдруг это необратимо? — поддержал его кто-то из задних рядов амфитеатра. Кто именно — Женевьева не разобрала.

На душе у Лангранж было тяжело. Она чувствовала, что факты, которые без устали приводили ученые, против нее. Между тем в душе Женевьевы после разговора с Зоей произошел переворот. Вопреки фактам, вопреки очевидности, вопреки всему она снова поверила, что в контейнере не кто иной, как капитан Сергей Торопец. И еще она понимала, что союзников в этом зале у нее не было, даже с Алондом утратилось взаимопонимание.

Руководитель Эксперимента поднял руку, перекрывая шумок, возникший в зале после последней реплики:

— Мы не зря пригласили заинтересованных лиц, выскажутся сегодня все. Наш совет не снимает с себя вины за проведение Эксперимента. Но суть в том, что мы столкнулись с принципиально новым явлением, которое непредсказуемо. Лично я склоняюсь ко второй версии…

Женевьева пыталась поймать его взгляд, но Макгрегор упрямо отводил его в сторону. Ее сводило с ума собственное бессилие, невозможность повернуть ход событий. Вот и Алонд поддался их напору, умница Алонд. Как страшна сила инерции, стадное чувство, способное ослепить лучшие умы!

И в то же время в душе ее росла решимость. Она не боялась даже того, что теперь, после заявления Макгрегора, осталась в единственном числе.

— Прошу слова, — сказала она.

Макгрегор согласно кивнул.

Лангранж подошла к микрофону, немного помедлила, обвела взглядом огромный зал и четко, чуть ли не по слогам произнесла:

— Я призываю собравшихся отказаться от человеконенавистнического решения. В контейнере находится капитан Торопец, и я это докажу.

Когда шум улегся, Макгрегор спросил:

— Что это значит, Женевьева? У вас есть новые данные?

— Новых данных нет, — отрезала Женевьева, — только те, которые я доложила.

— Эмоциям сейчас не место, — сказал Макгрегор. — Мы обязаны выработать общую точку зрения. И она должна основываться на фактах, и только фактах.

— Новых фактов у меня нет, — нагнулась к микрофону Женевьева. — Но у меня есть интуиция. И она мне подсказывает, что тот, кого вы называете пришельцем, — не кто иной, как возвратившийся капитан Торопец.

Зал снова зашумел.

— Не слушайте ее, — истерически закричала молодая сотрудница Пятачка, перекрывая гул. — Она попала под гипноз, поскольку общалась с пришельцем! Кто знает, кто окажется под гипнозом завтра, через несколько минут?!

— Стыдно ученому молоть чепуху, — резко одернула ее Женевьева, хотя подумала, что в доводе оппонентки имеется свой резон.

Зал умолк, ожидая, что будет дальше.

— Подойдем к проблеме с другой стороны, — сказала спокойно Женевьева. — Мы — могущественная цивилизация, шагнувшая в космос, задумавшая прыжок через нуль-пространство. К лицу ли нам бояться одного-единственного человека, к тому же еще пострадавшего?

— Это не аргумент, — перебил астробиолог. — Медицина всегда отличалась ограниченностью взглядов… Приведу пример, понятный вам, Женевьева. Разве не может одна-единственная бацилла чумы, если ее вовремя не обезвредить, извести целые народы?!

Поименный опрос подтвердил худшие опасения Женевьевы: она оказалась в единственном числе. Теперь слово было за председателем.

— Друзья мои, — сказал он. — Мы выслушали практически всех специалистов. Как говорили древние, промедление смерти подобно. Но вопрос слишком важен, и для его принятия желательно единодушие. Я призываю вас, Лангранж, присоединиться к мнению подавляющего большинства.

— Нет! — выкрикнула она в напряженной тишине зала.

— Тогда, может быть, кто-то хочет выступить на стороне Лангранж?

Тишина стала еще более напряженной.

— В таком случае отложим решение на сутки, — решил Макгрегор. — Но через двадцать четыре часа проблема должна быть исчерпана.

Город гудел, словно растревоженный улей. Повсюду только и было разговоров, что о сложившейся тревожной ситуации, к которой — неожиданно для всех — привел Эксперимент. Все ждали решения завтрашнего совета, о котором уже оповестили средства массовой информации.

15.

ПОСЛЕ заседания Лангранж чувствовала себя как во сне. Кошмарном сне. Долго блуждала по городу, зачем-то поднялась на холм, с которого хорошо виден Пятачок, постояла на заброшенной аэробусной остановке, оглядела отверстие, прожженное шаровой молнией. Затем долго ходила по улицам. С кем-то здоровалась, кому-то кивала. Иногда ей хотелось закричать во весь голос: «Люди, что вы делаете? Остановитесь! Непоправимая ошибка ляжет позором на всех нас!..»

Подчас на нее накатывали и вовсе безумные мысли. Что если выкрасть Пришельца, взяв в помощницы Зойку, и убежать неведомо куда? Но разум говорил, что это неосуществимо. Прежде всего, многотонная установка по поддержанию его жизнедеятельности чрезвычайно громоздка, ее не поднять послушным манипуляторам медцентра. А если даже они и осилят ее… Куда, собственно, бежать? Повсюду они окажутся в зоне досягаемости землян… «Разве что нам нырнуть в нуль-пространство», — подумала она, не удивившись дикости собственной мысли: кто допустит их к приемно-передающим полям?!

Женевьева успела сродниться со своим пациентом, состояние которого поначалу представлялось почти безнадежным. Теперь оно начало улучшаться, о чем говорил и вчерашний кратковременный приход в сознание. И что же, все это для того, чтобы его уничтожить?..

Неужели мир слеп, и зрячей является только она? А что если все наоборот: только она одна и слепа? Самое ужасное — когда ни с кем в мире нельзя посоветоваться. Ни с кем? А Зоя? Она обещала провести ее к Сергею. Что ж, слово она сдержит, но нужно поторопиться. Быть может, сегодня последняя возможность — завтра будет поздно. Правда, Зое нельзя открыть всю ужасную правду — это пока тайна, для всех землян. Ну и пусть! Ночью она удалит всех из помещения, где находится пришелец. Последнее дежурство! Это не вызовет ничьих подозрений.

Уложив Андрея, Зоя расхаживала по комнате, когда мелодичный сигнал видеовызова разбил хрупкую тишину. Она вздрогнула, боясь, что гонг разбудит Андрюшу: его насилу удалось уложить, он заснул совсем недавно. Хорошо, что дверь в спальню она догадалась прикрыть.

За окном висела плотная, слежавшаяся ночь. Зимние облака поглотили и звезды, и луну, казалось, они силятся просочиться сквозь пластик окна, чтобы затопить квартирный уют, такой призрачный и беззащитный.

Снова нетерпеливо звякнул гонг. Кто бы это мог быть так поздно? Макгрегор? Едва ли. С Пятачка ей тоже перестали звонить. Многие, правда, добивались разговора с ней: полузнакомые, а то и вовсе незнакомые корреспонденты хотели получить хотя бы крупицу сведений. Но что могла сказать им Зоя Алексеевна?

К работе совета она доступа не имела. Такие разговоры только утомляли и раздражали. Надо было видео отключить на ночь! Она уже потянулась к реле, но вдруг, повинуясь внезапному импульсу, включила экран. Из глубины выплыло лицо Женевьевы.

— Разбудила? — спросила она.

— Какой тут сон? — махнула рукой Зоя.

— Хорошо… Это хорошо, — лихорадочно прошептала Женевьева, окидывая взглядом комнату.

— Что случилось?

— Собирайся и приезжай в медцентр…

— Сереже лучше?!

— …И не мешкай. Аэробус не вызывай, чтобы никто не видел, куда ты направляешься.

— Ладно.

— Самое лучшее пешком, тут ведь недалеко, — продолжала Женевьева, которая все успела обдумать.

— Есть, бегу, — заражаясь ее волнением, прошептала Зоя.

— Морозно, одеться не забудь.

— К кому обратиться?

— Я сама тебя встречу.

Зоя Алексеевна накинула пуховый платок и вышла из дома. Ее не покидали тревожные мысли о Сергее. Может, ему стало хуже? Но чем она сможет помочь ему?

Было скользко: с вечера подтаяло, к ночи ударил мороз. Зоя скользила, несколько раз едва не упала. У входа в медцентр ее ждала нетерпеливо поеживающаяся Женевьева.

— Наконец-то! — сказала она и взяла Зою за руку. — Пойдем. Биозащиту я отключила, взяла грех на душу. Семь бед — один ответ.

В таком состоянии Зоя впервые видела всегда уравновешенную подругу. В медцентре она была очень давно, теперь все здесь было другим. Она с любопытством озиралась, стоя рядом с Женевьевой на бегущей дорожке, которая несла их в глубину территории. Приглушенно светящиеся купола зданий казались ей таинственными. Она знала, что иные из них на много этажей уходят под землю, что там целый город. Когда они с Сергеем расспрашивали Женевьеву о ее легендарном медцентре, где творились, по слухам, чудеса, Лангранж отделывалась шутками: она не любила рассказывать о своей работе.

Сердце Зои отчаянно колотилось. Где-то здесь, в одном из бесчисленных корпусов, находится ее Сергей…

Переступая с одной ленты на другую, они добрались до отдаленного здания.

Корпус окружали яблоневые деревья, ветви их были окутаны снегом. В здании никого не оказалось, если не считать деловито снующих манипуляторов.

Вслед за нетерпеливо шагающей Женевьевой она переходила из зала в зал, поглядывая на хитросплетения установок неизвестного ей назначения. Некоторым белковым Женевьева, не замедляя шаг, отдавала какие-то распоряжения, и те бросались выполнять их. Роботы были разной формы. Один из них — платформа на гибких щупальцах, с телескопической антенной и крупными глазами-фотоэлементами — напомнил ей манипулятор, встреченный когда-то на Лунном космодроме. Как давно это было! И какими счастливыми и беззаботными были тогда времена.

Перед одной из установок, на цветном экране которой медленно билась тяжелая неправильная сфера, похожая на сердце, она невольно замедлила шаг, остановилась.

— Живее! — потянула ее за руку Женевьева. — У нас слишком мало времени.

Зоя послушно пошла, почти побежала за ней, и прежние страхи снова нахлынули разом, заставив сжаться ее собственное сердце.

Перед массивной дверью Женевьева замешкалась.

— Хочу предупредить тебя, Зоя, — начала она. — Его состояние… Впрочем, поймешь сама. Возможно, ты больше его не увидишь.

— Это как?

— Не перебивай, а слушай. Возможно, он на короткое время придет в сознание. Во всяком случае я сделаю для этого все. Не могу сейчас ничего тебе объяснить, но поверь, Зоенька, это необычайно важно. Для него… для всех нас. Ты должна выяснить… Ну, словом… Сергей это или его двойник. С тобой связана последняя надежда… Ладно, пошли.

Женевьева нажала кнопку, и створки раздвинулись, напомнив ворота космодрома, с которого она провожала Сергея на «Анастасию».

Войдя в огромный, в несколько пролетов зал, Зоя растерянно огляделась: где же здесь Сергей? Помещение напоминало скорее цех какого-нибудь предприятия, работающего на орбите, в условиях невесомости, — настолько прихотливо, словно не подчиняясь законам тяготения, висели в воздухе разнообразные приспособления. Вскоре, однако, она обратила внимание, что все коммуникации тянулись в одну сторону. Что это там, вдали? Аквариум? Может быть, в нем содержатся существа с других планет, которые могут существовать только в жидкой среде? Женевьева легонько подтолкнула ее в спину:

— Иди.

Странное сооружение притягивало Зою с неодолимой силой. За прозрачной стеной контейнера угадывалась легкая жидкость. Там шла своя таинственная жизнь. По капризным, часто меняющимся трассам бежали гуськом пузырьки воздуха, суставчатые трубки двигались, словно живые. Некоторые из них были прозрачны, в них пульсировала разноцветная жидкость. А там, в глубине аквариума… Она почувствовала, что пол под ней поплыл и инстинктивно ухватилась за какую-то штангу. За толщей жидкости неподвижно возвышалась, зависнув над дном, странная, такая знакомая фигура, с которой свисали оранжевые клочья комбинезона. Она сделала несколько шагов и уперлась в упругую магнитозащитную подушку.

— Это… он? — прошептала Зоя.

— Да.

— Он жив?

— Жив.

— Он не захлебнется в воде?

— Это не вода, — покачала головой Женевьева, — а жизненный раствор высочайшей активности. В нем сосредоточены все достижения земной биологии. А на голове — видишь? — прозрачная маска, под которой кислородная смесь.

— Лицо изуродовано… — произнесла Зоя.

— Было хуже. Исправить лицо — самое простое, — махнула рукой Женевьева. — Пластическая операция, только и всего.

— Он не дышит!

— Присмотрись.

Зоя пригляделась. Через несколько долгих минут она заметила, что грудь Сергея медленно, едва заметно вздымалась и опускалась. Изувеченные, обожженные губы его были полуоткрыты, словно он хотел что-то сказать, но не мог.

— Довольно, теперь пойдем сюда, — сказала Женевьева, потянув ее за руку. Ей с трудом удалось оторвать гостью от прозрачной стенки. — Вот переговорное устройство с ним, — Лангранж усадила ее перед пультом, в центре которого была вмонтирована чуткая мембрана.

Зоя, как сомнамбула, опустилась на стул, продолжая смотреть на призрак, висящий в жидкости.

— Контакт осуществляется непосредственно с мозгом… этого человека, — пояснила Женевьева. — Следи за этим экраном, на нем будут записываться ответы на твои вопросы. Я сейчас включу самый мощный биостимулятор из всех, какие известны. Ты хорошо помнишь все, что я говорила тебе по дороге сюда?

Зоя кивнула.

— Ладно, — Женевьева положила ей руку на плечо, успокаивая. — И не забудь: если он и придет в сознание, то на очень малое время. В твоих руках сейчас многое… Желаю удачи, — заключила Лангранж и отошла к стимулятору.

Зоя поглядывала то на пульт, то на контейнер. На ее глазах цвет жидкости в нем начал изменяться, словно море в грозу. Чаще, судорожней запульсировала жидкость в трубках, прогоняя через организм неподвижного человека жизненные токи.

— Женевьева, — тихонько позвала она.

— Да?

— То, что ты делаешь, не опасно для его жизни?

— Для его жизни опасно совсем другое.

— Не понимаю.

— И не нужно, — произнесла Женевьева. — Потом, может быть, объясню тебе. А сейчас — постарайся сосредоточиться и все посторонние мысли выбрось из головы. Когда он придет в сознание, не теряй ни секунды. Все!

Человек, висящий посреди контейнера, медленно, словно нехотя разлепил веки. Несколько бесконечно долгих мгновений он и Зоя глядели друг на друга. Их встречные взгляды преодолевали не несколько десятков метров жидкой и воздушной среды, разделенных прозрачной перегородкой, а безумные космические расстояния, на покрытие которых фотолету понадобилось семь долгих лет пути, и плотные барьеры взаимного непонимания, выросшие между космонавтом и остальным человечеством.

Экран, на который покосилась Зоя Алексеевна, тоже ожил, по нему пробежали слова:

— Зоя… Моя… Зойка…

Она невольно перевела взгляд в глубь контейнера. Губы Сергея — теперь она твердо знала, что это он, — были неподвижны.

— Сережа… родной… я пришла к тебе, я с тобой, — прошептала она в мембрану. — Наконец-то ты вернулся.

— Объясни, Зоя, что происходит. Я ничего не понимаю. Может быть, ты — фантом? Может, у меня бред, галлюцинация?

— Успокойся, Сережа, — шептала Зоя в мембрану помертвевшими губами. — Ты не спишь, это явь. Ты совершил на Землю прыжок с Проксимы, но пострадал при этом.

— Ошибка в расчетах?

— Физики проверяют их. Но ты остался жив, и ты на Земле, а это главное.

— Спасибо… — легкой зыбью пробежало по экрану.

— Любимый…

— Где Андрей?

— Дома.

— В следующий раз возьми его сюда.

Человек, погруженный в жидкость, на несколько мгновений умолк, словно собираясь с мыслями.

Женевьева стояла поодаль, чтобы космонавт не заметил ее: опасно было раздваивать его сознание, и без того находящееся на грани небытия. Когда возникла пауза и экран очистился, Женевьева начала делать Зое отчаянные знаки.

Зоя вконец растерялась. Какие еще тут нужны вопросы? Разве и так не ясно, что это именно он, капитан Торопец! Он вернулся на материнскую планету, совершив немыслимый прыжок через пространство, прыжок, о котором человечество могло только грезить. Сергей жив, жив, и это главное. А пластическая операция и все прочее — это возможно, и это говорит не кто-нибудь, а сама Женевьева Лангранж, крупнейший медик Солнечной системы. Увидев ее отчаянные жесты, Зоя попыталась припомнить инструкцию, полученную только что от Женевьевы, но с ужасом почувствовала, что все тексты вылетели из головы. «Спросить, как он себя чувствует? Боже мой, идиотский вопрос», — лихорадочно соображала Зоя Алексеевна.

— Мне значительно лучше. Чувствую, я на пути к выздоровлению, — пробежали по экрану слова, как бы отвечая на ее вопрос.

За спиной Зои деловито гудел автофиксатор, записывая на видео все происходящее.

— Сергей, постарайся точно ответить… Это очень важно… Ты не стал другим? После прыжка ни в чем не изменился?

Она понимала, что вопрос задан сумбурно, запутанно, как сказал бы математик, некорректно. Ответ, однако, пробежал по экрану сразу, как будто Торопец ждал этого вопроса:

— Нет, Зоя, я ни в чем не изменился. Я тот же, что и был до прыжка.

Зою охватила радость, хотя даже она понимала, что такие вопросы и ответы — довольно шаткий аргумент в споре противников и сторонников теории инопришельца.

Женевьева продолжала делать знаки. Между тем паузы между словами на экране становились все большими. Видимо, мозг Торопца изнемогал под непосильным бременем.

— Сергей, а помнишь… как ты водил меня по кораблю… Там, на лунных стапелях, — в полной растерянности прошептала она.

— Конечно, помню, — пробежало по экрану. — «Анастасия» в порядке. Она идет курсом к Земле, на обычной фотонной тяге. Ее ведет белковый манипулятор, с которым — помнишь? — мы познакомились на лунном космодроме… Орландо…

— Как не помнить! — покосилась Зоя на Женевьеву. — Он справится с навигационными задачами?

— В полете он решал задачки и посложнее. Когда-нибудь я расскажу тебе, Зоя.

Женевьева схватила грифельную доску, набросала на ней мелом какое-то слово, повернула к Зое. «Шрам!!!» — мгновенно вспомнила она наставления подруги и, нагнувшись к переговорному устройству, спросила:

— Сергей, откуда у тебя шрам? Кто тебя оперировал в полете?

Экран, однако, молчал. Ручеек синусоиды на осциллографе вытянулся в прямую линию: сознание человека в контейнере снова отключилось.

— Сережа, Сережа, очнись! — потеряв голову, закричала Зоя, не отрывая взгляд от неподвижной фигуры за прозрачной стенкой контейнера.

К ней подошла Женевьева, так и не выпустившая из рук грифельную доску.

— Сделай что-нибудь! — попросила Зоя, обратив на нее полные слез глаза.

— Я сделала все, что в моих силах, — покачала головой Женевьева. — Ресурс мозговых клеток на данный момент исчерпан, он больше не придет в себя… А ты… подвела меня.

Зоя вспыхнула:

— Что вы все привязались к этому злополучному шраму? Из мухи делаете слона. Сережа станет на ноги, и все разъяснится само собой. Мало ли кто мог сделать ему операцию?

— Например?

— Ну, скажем, «Анастасия» встречает на своем пути другую нашу экспедицию. Они состыковываются, и врач экспедиции оперирует Сергея.

— А потерянное время?

— Корабль мог нагнать его в пути за счет повышенного ускорения. И никакой мистики!

— Логическую цепь ты строить умеешь, в этом тебе не откажешь. Но не все так просто. Неужели ты думаешь, что мы в совете не отрабатывали все мыслимые версии? Не будь ребенком.

— Ну, договаривай. Он что, неизлечимо болен?

— А, теперь я могу сказать тебе все, — махнула рукой Женевьева. — Может быть, завтра — его последний день.

— Последний день? — переспросила Зоя. — Что это значит? Сергею стало хуже? Но ты же сама говорила, что его дела пошли на поправку. Ну, говори же, говори. Он неизлечим, да?

— Дело в том, — медленно произнесла Женевьева, — что операцию Сергею делал не человек.

— Не человек? — переспросила Зоя потрясенно. — Не может быть!

— Это установлено точно.

— Но кто же тогда?

— В этом весь вопрос. Надрез идеально прямой, как отрезок светового луча. Ни один хирург в мире, самый искусный, не сделает такой надрез. И шов наложен не человеческой рукой… Говорю тебе как медик.

— Чудовищно, — прошептала Зоя, опустив голову. — Но ты ведь слышала мой разговор с ним! Это была разумная беседа, он все помнит и может ответить на любой вопрос…

— Инопланетяне могли переписать всю информацию головного мозга Сергея на его двойника. Большинство совета склоняется к этой точке зрения.

— А ты? Что ты об этом думаешь? — спросила Зоя, в упор посмотрев на Женевьеву.

— Видишь ли, Зоя… До недавнего времени я склонялась к мнению большинства.

— А теперь?

— Теперь я так не считаю.

— У тебя появились новые данные?

— Этот же вопрос задал мне вчера Макгрегор. Нет у меня новых данных, — Женевьева все еще крутила в руках грифельную доску. — Я просто поверила всем своим существом, что это, — кивнула она за перегородку, — подлинный капитан Торопец.

— Так скажи об этом завтра на совете! — воскликнула Зоя, и глаза ее блеснули.

— Скажу, можешь не сомневаться. Но это будет один голос. Один-единственный. А судьба капитана будет решаться большинством. Так повелось исстари, и это справедливо.

— Значит, Сергея уничтожат… Никаких шансов… — прошептала Зоя.

— Есть одна возможность, — неожиданно произнесла Женевьева.

Зоя посмотрела на нее с надеждой.

— Помочь Сергею можешь только Ты.

— Я?

— Именно ты.

— Я на все готова, — Зоя в нетерпении переступила с ноги на ногу. — Говори, что нужно делать?

— Ты должна убедить членов совета, что это — подлинный капитан Торопец.

— Как это сделать?

— Выступи на заседании, — сказала Женевьева. — Ты обладаешь силой убеждения, я на себе почувствовала.

— Но ведь последнее заседание закрытое. Как я проникну туда?

— Это я возьму на себя, — тряхнула головой Женевьева. — Я и так уже… — не договорив, она махнула рукой.

— Но что я должна говорить?

— Не знаю. Придумай сама. Делай что хочешь, но ты должна переубедить их, доказать свою… нашу правоту…

— Сначала я должна выслушать их доводы.

— Верно, — Женевьева подумала. — Сделаем так. Я тебя спрячу, ты выслушаешь заключительное слово каждого, а в подходящий момент выйдешь к микрофону.

— Меня лишат слова.

— Не посмеют.

Обе, не сговариваясь, посмотрели на неподвижную фигуру в глубине контейнера.

— Жаль, конечно, что разговор у вас сегодня получился слишком короткий, — произнесла Женевьева. — Но он весь записан на автофиксатор.

— И ты возьмешь с собой запись?

— Конечно.

— И будешь демонстрировать ее?

— Если понадобится.

— Нехорошо… Там глубоко личные вещи, — потупилась Зоя.

Женевьева, покачала, головой:

— У вас с Сергеем нет теперь ничего личного. Вы оба принадлежите всему человечеству. Оба войдете в историю.

— Мне страшно, — негромко сказала Зоя. — Будто поднялась на высокую вершину, а под ногами — пропасть. Послушай, а как ты проведешь меня на совет?

— Есть одна идея. Она покажется тебе слишком безумной. Хотя Нильс Бор полагал, что именно такая сумасшедшинка — залог того, что идея справедлива. Придешь сюда ко мне утром, попробуем реализовать мой замысел. Пойдем, я провожу тебя.

Когда они на ленте двигались к выходу из медцентра, у Зои Алексеевны мелькнула неожиданная мысль, но она решила обдумать ее самостоятельно, дома, прежде чем изложить Женевьеве.

— У меня совсем не осталось сил, — пожаловалась Зоя, когда они прощались, — не знаю, как живу.

Женевьева сунула руку в карман, достала потертый видеопатрон и протянула его Зое.

— Что это?

— Удивительная штука. Видеозапись великой гимнастки. Жаль, теперь она сошла со сцены, но когда-то блистала. Здесь записана ее программа… Разумеется, не самая сложная. Удивительная гармония и пластика! Когда я совсем выдыхаюсь, то включаю этот патрон и любуюсь спортсменкой, а потом стараюсь хоть что-то воспроизвести. И тебе советую.

— Попробую, — Зоя спрятала видеопатрон. — А как зовут эту гимнастку?

— Рита Рен.

— Знаю, — кивнула, оживившись, Зоя. — Мы видели с Сергеем ее программу на Луне.

16.

БЕЛКОВЫЕ, выпускаемые Зеленым городком, обладали способностью в случае необходимости замереть, став неподвижнее статуи. Именно такой застывший белковый манипулятор стоял теперь перед Женевьевой, подчинившись ее команде. Он служил Лангранж чем-то вроде образчика, модели. Рядом с ним стояла Зоя, они были почти одного роста, только белковый помассивнее, пошире в плечах.

В узкой комнатке, где содержались кислородные баллоны, а также лекарственные препараты и экстракты, они были одни, тем не менее Женевьева плотно прикрыла дверь. «Чтобы не было никакой утечки информации», — сказала она.

В тесном помещении одуряюще пахло какими-то экзотическими травами, растениями с далеких планет. Дурманящий аромат испускали плоды трабо, несмотря на герметическую упаковку. У Зои Алексеевны с непривычки закружилась голова, и она присела на узкую кушетку, застеленную хрустящей клеенкой.

— Нет уж, встань, голубушка, — подняла ее Женевьева. — Так мне легче будет работать.

Она критически оглядела обе фигуры, стоящие перед нею. Затем придвинула поближе никелированный цилиндр, стоящий вертикально. Это был прибывший на днях контейнер с новым биопластиком — гордостью ученых Зеленого городка. Первую партию они прислали, конечно, в клинику Женевьевы Лангранж. Едва Женевьева отвинтила крышку, из биомассы, словно живые, поднялись языки, колеблющиеся в воздухе. Зойка, не сдержавшись, вскрикнула.

— Не бойся, — успокоила ее Женевьева. — Нормальное поведение биоплазмы. Это — как бы грань между живым и неживым, а точнее — стыковка живого и неживого, — добавила она, разглядывая субстанцию, которая ни одного мгновения не желала находиться в покое.

Зоя вздохнула:

— Мне не понять.

— Все очень просто, — пояснила Женевьева. — Скажем, актиния… Или, того лучше, морской коралл. Как, по-твоему, он живой или неживой?

— Неживой, конечно, — сказала Зоя. — Розовый коралл на тумбочке у Андрея стоит в виде украшения.

— Это другое дело. Но в своей среде обитания коралл способен расти, как живой организм, — возразила Женевьева.

— Ну и что? Кристалл тоже растет в перенасыщенном растворе, но ты же не скажешь, что он живой.

— Хороший пример. У тебя научный склад мышления, — похвалила Женевьева. — Но кристалл не реагирует на прикосновение постороннего предмета, как это делает коралл. Есть и еще множестве тонких свойств, которые позволяют заключить, что коралл — промежуточная стадия, ступенька между живым и неживым. Подобное вещество перед тобой. Надеюсь, оно нам пригодится в нашем замысле.

— Я боюсь, — сказала Зоя и сделала шаг назад.

— Стань ближе, вот так. Голову повыше, плечи держи ровно, — скомандовала Женевьева.

— Оно сожрет меня!

— Съесть не съест, но прижиться может, если дать биопластику достаточно времени. Глянь, как пульсирует, просто прелесть, — восхитилась Женевьева.

— Прижиться?

— А мы не дадим ему времени прижиться. Как только минует необходимость — уберем его.

Переведя взгляд с застывшего человекообразного белкового на Зою, Женевьева зачерпнула серебряной лопаткой живую биомассу и приложила ее к щеке Зои, тут же разгладив пластик ровным слоем.

Зоя стояла, делая героические усилия, чтобы не пошевелиться.

— Ну, что чувствуешь? — отрывисто спросила Женевьева, продолжая трудиться над щекой.

— Слабую теплоту.

— И все?

— Ой, теперь щеку как будто иголками начало покалывать, — сказала Зоя.

— Так и должно быть, — кивнула Женевьева. — Все по инструкции. Покалывание означает, что биомасса совместима с твоей тканью. Теперь подставляй другую щеку.

— Как по евангелию, — попробовала пошутить Зоя, но говорить было трудно: щека стягивалась чём-то тугим, резиноподобным.

— Теперь не разговаривай, — предупредила Женевьева. — Иначе можешь получиться криворотой.

Через несколько минут, закончив работу над лицом Зои, она отошла назад, чтобы оценить свою работу.

— На первый раз сойдет, — сказала она удовлетворенно. — А второго, надеюсь, не понадобится. Теперь, Зоенька, займемся твоими плечами…

Замысел Лангранж увенчался полным успехом. Она провела Зою на последнее заседание совета, выдав ее за своего белкового из медцентра. Правда, достаточно было внимательно приглядеться, чтобы обнаружить подлог, но такое и в голову никому не могло прийти. На этом, собственно, и был основан план Женевьевы. Эффект неожиданности сработал.

Что касается Зои, то она, притерпевшись к непривычным ощущениям, свой маскарад восприняла с полнейшим равнодушием: мысли ее были заняты другим. Особенно одна, пришедшая в голову накануне, не давала ей покоя. Однако, сидя за портьерой, куда ее усадила Женевьева, Зоя начала так волноваться, что речи членов совета, их полемика доходили до нее с трудом. Она только ощущала всем своим существом, как тяжелые гири аргументов в пользу негативной версии одна за другой ложились на чашу весов, и другая чаша, на которой лежала жизнь пришельца, поднималась все выше и выше. Правда, краем уха Зоя слышала, что кто-то возражал, кто-то предлагал повременить, но таких голосов было немного, и звучали они все реже.

— Пусть это даже инопришелец, — услышала она чей-то голос. — Почему обязательно предполагать у него дурные намерения?

— Эта версия уже обсуждалась, — набросились на него со всех сторон.

— Решать вопрос нельзя на авось, — сказал председательствующий Макгрегор. Зоя узнала его по голосу. — А у нас нет принципиальной возможности выяснить его истинные намерения. Нельзя ставить под удар судьбу человечества.

— Будь у пришельца добрые цели, он не стал бы камуфлироваться под землянина, — добавил кто-то. — И уж во всяком случае нашел бы способ сообщить нам о них.

— Спасибо, обстоятельства сложились так, что мы в силах с ним справиться.

«Боже мой, они говорят только о космическом пришельце, — с ужасом подумала Зоя. — Капитан Торопец для них больше не существует». За портьерой было пыльно, душно, щеки и плечи болели. Зоя обливалась потом. Проклятый пластик стягивал щеки, давил на плечи, сделав их квадратными.

Подошла очередь Лангранж, и она выступила с взволнованной речью в защиту гостя, которого она считала подлинным капитаном Торопцом. Зоя немного приободрилась. Однако серьезных доказательств, как и вчера, Женевьева не привела.

— Это мы уже слышали, уважаемая Женевьева, — заметил Макгрегор, когда она умолкла. — Эмоции — слишком мало осязаемая материя. Конечно, мы ценим ваши чувства. Больше этого — разделяем их. Я уверен, что каждый из нас будет голосовать за крайнюю меру с болью душевной, но это не меняет существа дела. Разве не так, друзья мои?

Шум в зале подтвердил его слова.

— Все присутствующие высказались? — спросил он, когда гул пошел на убыль. — Будем голосовать по одному, результат нам сообщит ЭВМ.

Женевьева колыхнула портьеру.

— Я прошу слова, — прозвенел высокий женский голос, и все обернулись на него. Из-за тяжелой малиновой занавеси вышел манипулятор и решительным шагом направился к трибуне.

«Вот он, мой звездный час», — думала Зоя с бьющимся сердцем, идя по проходу.

Недоуменная тишина взорвалась негодующими репликами:

— Кибер?

— Только этого не хватало.

— Безобразие.

Зоя совсем забыла о внешности, которой наградила ее Женевьева, впрочем, какое это сейчас могло иметь значение? Главное — выложить им все, о чем она думала в бессонную ночь после разговора с Сергеем, передать им свою волю и уверенность. Задача чертовски трудная, но другого пути у нее нет.

Звонко стуча каблуками по паркету, она подошла к микрофону, обвела взглядом всех присутствующих, набрала полную грудь воздуха и обратилась к залу:

— Уважаемые члены совета по проведению Эксперимента! Прошу вас, успокойтесь. Я не кибер.

— Кто же вы? — поднял брови Алонд Макгрегор, глядевший на нее, как и все, не отрывая взгляда.

— Я — жена капитана Сергея Торопца.

Слова ее произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Несколько мгновений люди оторопело молчали, стараясь осмыслить сказанное.

Первым пришел в себя Макгрегор.

— Зоя Алексеевна?

— Да.

— Как вы проникли сюда? Кто вас пригласил, и что означает этот маскарад? — спросил Алонд.

— Об этом потом, — махнула рукой Зоя. Только теперь она подумала, что своей внешностью производит, должно быть, довольно странное впечатление.

— Это кибер. Довольно мистификации. Убрать его, — потребовал из зала астрохимик.

— Теряем драгоценное время! — поддержали его.

Вместо ответа Зоя ухватилась за биопластик щеки и попыталась оторвать его. Видимо, Женевьева что-то не рассчитала, и биопластик начал сращение с кожей лица. Зое было больно, но боль только усиливала ожесточение. Ей удалось оторвать несколько кусков, она швыряла их прямо на просцениум, и вскоре из-под искусственного слоя показалось ее лицо — лицо женщины, измученной невзгодами, страшным грузом последних дней. На щеках в разрывах кожи проступала кровь.

Все, кроме Женевьевы Лангранж, с изумлением смотрели на совершавшуюся на их глазах метаморфозу.

— Вы хотите приговорить моего мужа к смерти, — произнесла женщина. — Знайте, это несправедливо. Я верю, как и выступившая передо мной Женевьева, что на Землю вернулся капитан Сергей Торопец.

Эту фразу она мысленно твердила, словно заклинание, идя к микрофону.

— Однако, как вы убедились, больше в это не верит никто, — парировал Макгрегор.

— Ну и пусть! — выкрикнула Зоя. — Я готова выступить против всех.

— Толчем воду в ступе, — раздраженно произнес астрохимик.

— Странный у нас разговор получается, Зоя Алексеевна, — покачал головой Макгрегор. — Верю — не верю. Мы не актеры, обсуждающие пьесу. Если у вас есть серьезные доводы, мы готовы вас выслушать, уж коль скоро вы здесь. А если нет… — Макгрегор выразительно умолк.

И Зоя заговорила. Женевьева, подавшись вперед, слушала ее горячую, сбивчивую речь. Сотни внимательных, доброжелательных глаз, устремленных на нее, поначалу смущали молодую женщину, однако вскоре она сумела овладеть собой, и речь ее полилась спокойней. Рассказ ее о ночном разговоре с Сергеем захватил всех. По ее просьбе Женевьева воспроизвела видеозапись на сфероэкране.

— Простите, а как вы попали в медцентр? — спросил астрохимик, когда экран погас.

Зоя ждала этого вопроса и боялась его. Краешком глаза она успела заметить, как побледнела Женевьева. Это заметила не только она.

— Ладно, с этим мы разберемся позже, когда время будет, — произнес Макгрегор, многозначительно посмотрев на Лангранж. — А вы должны понять, Зоя Алексеевна, что ваш разговор с пострадавшим — еще не доказательство…

— Знаю, знаю, — не очень почтительно перебила его Зоя. — И потому предлагаю вам всем другое, совершенно объективное доказательство того, что пострадавший, как вы его называете, — капитан Торопец.

Сидящие в зале переглянулись, Женевьева с беспокойством посмотрела на Зою: что она еще придумала? Такого разговора у них не было…

— Хорошо, давайте ваше доказательство, а мы обсудим, — сказал Макгрегор, в глазах которого зажегся огонек любопытства и азарта: черт возьми, бывало же, что крупные научные открытия доставались на долю дилетантов, любителей-одиночек? Да что там, целые планеты открывали они во время оно!

Теперь все смотрели на женщину, судорожно сжимавшую микрофон. Даже угловатые, прямоугольные плечи биопластикового происхождения не портили ее внешний вид.

— Итак? — сказал Макгрегор.

— Доказательство находится на борту «Анастасии», — произнесла Зоя.

По залу пронесся вздох разочарования.

Астробиолог рывком поднялся с места:

— У нас не вечер юмора.

— Сядьте, — резко осадил его Макгрегор и, повернувшись к трибуне, спросил: — Что вы имеете в виду, Зоя Алексеевна?

— На борту корабля имеется автофиксатор. Он записывает все, что происходит в полете. Его записи и нужно просмотреть — чего проще?

— «Черный ящик». Идея здравая, — согласился астрохимик.

— Видеопленка даст вам и ответ на вопрос, кто оперировал в полете капитана, — заключила Зоя.

— Молодчина, Зоя! — не удержавшись, воскликнула Женевьева. — Не пойму только одного: как никто из нас не додумался до этого?

— Браво, Зоя Алексеевна, — поднявшись с места, произнес Макгрегор. — Однако вынужден охладить ваши восторги, — обратился он к залу. — Корабль вернется только через семь лет. Что же, прикажете нам ждать столько времени? Да вы представляете, что смогут с нами сделать инопланетяне за такой срок?

— Макгрегор прав… Я думала… всю ночь думала над этим, — потупилась Зоя, микрофон разнес по залу ее еле слышный шепот: — Кажется, есть возможность ускорить возвращение «Анастасии».

— Это невозможно, уважаемая, — сказал астробиолог. — На сегодняшний день фотолет — самый быстрый корабль землян.

— Выгадать год-другой можно, — возразил астрохимик. — На борту нет человека, и корабль может увеличить ускорение. Ведь его ведет к Земле, если верить словам капитана, не киберпилот, а манипулятор, обладающий гибкой тактикой. Но год-другой не решает проблемы.

Алонд развел руками, соглашаясь с астрохимиком.

— Вы забыли об Эксперименте, о великом Эксперименте, которому Сергей Торопец, как и все вы, посвятил всю свою жизнь, — торжественно произнесла Зоя окрепшим голосом. — Почему бы вам, светлые умы, сообща не подумать над тем, как вернуть корабль на Землю, заставив его, как и капитана, прыгнуть через нуль-пространство?!

— Клянусь галактикой, в этом что-то есть, — восхищенно произнес Макгрегор. — Не знаю пока, насколько это технически осуществимо, но вы просто молодчина, Зоя Алексеевна! У вас мышление ученого, а это встречается не часто.

— И я ей это говорила, — вставила воспрянувшая духом Женевьева.

— Простите, вы в школе преподаете? — продолжал Макгрегор.

— Да.

— Какой предмет?

— Литературу.

— Переходите в науку! — улыбнулся он. — Не пожалеете.

— Литературе не изменю, — сказала Зоя. — Я человек верный.

— В этом мы сегодня убедились, — произнес Макгрегор. Затем, повысив голос, он обратился ко всем: — Друзья мои! Докажите, что наша гостья не зря назвала вас сегодня светлыми умами. Есть ли у нас техническая возможность перебросить «Анастасию» к Земле в рамках Эксперимента?

Зал снова зашумел. Ученые, захваченные грандиозной, доселе даже не возникавшей идеей, повскакали с мест и подошли к возвышению, на котором находились Макгрегор и Зоя. Только Женевьева осталась на месте.

— Объявляю мозговую атаку на проблему, — сказал Макгрегор. — Какие будут соображения?

— Объект для прыжка слишком велик, — осторожно заметил астробиолог. — Таких в нашей практике не было.

— Значит, будут. Должны быть, — ответил Макгрегор. — Рассматривайте эту задачу как следующий виток Эксперимента.

— Для решения задачи необходимы два условия, — сказал представитель Пятачка, который до сих пор хранил молчание. — Передающее и принимающее поля. Принимающее синтез-поле мы обеспечим: генераторы нужной мощности можно смонтировать, хотя это и не просто. И потом, само синтез-поле придется расширить до размеров космодрома.

— С принимающим полем ясно, — кивнул ему Макгрегор. — Но как мы решим с передающим? Для прыжка Торопца подходящее поле, — продолжал он, — нам удалось отыскать только в районе Проксимы Центавра, да и его капитану пришлось корректировать… Вы, собственно, можете идти, Зоя Алексеевна. Мы будем обсуждать специальные вопросы…

— А мне интересно. Можно остаться? — попросила Зоя.

— Пожалуйста, — сказал Макгрегор. — А вдруг физика одержит все-таки верх над литературой? — неожиданно подмигнул он.

Дискуссия возобновилась.

— Я вижу только один путь, — сказал астронавигатор, — «Анастасия» должна возвратиться в район Проксимы.

— Другого способа нет, — согласился астрохимик.

— Обсудим эту возможность, хотя она вызывает у меня сомнение, — нахмурился Макгрегор, зажав бороду в горсти. — Ваше мнение, — обратился он к астронавигатору.

— Прошло достаточно много времени с момента возвращения капитана Торопца, — покосился он в сторону Зои Алексеевны, которая внимательно прислушивалась к разговору. — За это время, учитывая повышенное ускорение, корабль мог развить такую скорость, при которой сказывается эффект времени Эйнштейна.

Зоя заметила, как тень озабоченности легла на лица. Мало что понимая, она переводила взгляд с одного на другое.

— Нужно срочно готовить радиодепешу на борт корабля, — предложил кто-то.

— Боюсь, мы мало что выиграем во времени, — покачал головой астронавигатор.

У Зои пухла голова от непонятных терминов «эффект Эйнштейна», «преобразование Лоренца», «тензор биополя» и прочего в таком же роде. Женевьева несколько раз звала ее возвратиться в медцентр, но Зоя только отмахнулась: ведь решалась судьба Сергея! Она успела понять, что в случае возвращения корабля в исходную точку близ Проксимы получается какая-то неувязка со временем.

— Нам не нужна прикидка на пальцах, — сказал Макгрегор. — Посчитайте на калькуляторе.

Группа ученых подошла к ЭВМ и принялась вводить в нее программу. Глядя на мигающие огоньки машины, Зоя Алексеевна почувствовала, как тревожное чувство закрадывается в ее душу. Чувствуя, как деревенеют плечи, она старалась не смотреть на Женевьеву.

Огоньки калькулятора один за другим погасли, из щели дешифратора вылезла узкая перфолента. Макгрегор нетерпеливо взял ее, просмотрел и присвистнул:

— Овчинка выделки не стоит.

— Что это значит? — решилась спросить Зоя Алексеевна.

— В лучшем случае выиграем три-четыре года, — сказал Макгрегор. — Сами понимаете, это не решает проблемы.

Зоя припомнила, как Сергей когда-то ей рассказывал об общей теории относительности, парадоксе часов и близнецов. Суть его состояла в том, что в быстро движущейся системе, при скоростях, сравнимых со световыми, время как бы замедлится… Короче, круг замкнулся.

Лица ученых посуровели.

Макгрегор посмотрел на поникшую Зою и поднял руку, призывая к вниманию.

— Друзья мои, — сказал он, — есть одна идея. Кажется, достаточно сумасшедшая, чтобы быть здравой. Если законы физики против нас, попробуем побороться с ними. Или, по крайней мере, обойти. — Он погладил бороду и продолжал: — Не нужно тормозить и разворачивать «Анастасию», не нужно возвращать ее в исходный район. Попытаемся создать передающее поле непосредственно вокруг корабля, прямо по его ходу! Пусть силовое поле летит вместе с кораблем, подобно облаку, невидимо окутывая его. Тогда прыжок можно совершить, не снижая скорости…

— Как лыжник прыгает с трамплина, — закончил кто-то, когда Макгрегор запнулся.

— И тогда «Анастасия» приземлится на Пятачке, — Зоя Алексеевна сама не заметила, как произнесла свою мысль вслух.

Ученые заулыбались.

Женевьева поднялась со своего места и подошла к Макгрегору.

— Молодчина, Алонд, — сказала она. — Идея великолепная! — Она хотела спросить, не инопланетяне ли нашептали ее, но подумала, что в данных условиях шутка прозвучала бы по меньшей мере двусмысленно.

— Поддерживаю Макгрегора, — произнес навигатор. — Для прыжка через нуль-пространство в принципе неважно, движется относительно нас объект или он неподвижен.

— С вами, Лангранж, у меня будет особый разговор, — бросил на нее взгляд председатель.

— Я готова отвечать за свои действия, — пожала плечами Женевьева.

— Пока что посмотрим, к каким результатам они привели, — сказал Макгрегор. — Будем думать над радиодепешей. Эксперимент, друзья мои, продолжается! Что скажет наш энергетик? — посмотрел он на бритоголового человека в тюбетейке.

…Вопрос, заданный Макгрегором энергетику совета, имел сложную и долгую предысторию.

17.

УЖЕ ПОСЛЕ старта «Анастасии» земные ученые открыли теоретически новую возможность в космическом пространстве. Дело в том, что, когда люди научились запускать сначала в ближний, а затем и в дальний космос корабли, связь между ними осуществлялась с помощью обычных радиоволн. Чем дальше в пространство уходили корабли, тем неудобнее становилась эта связь. Это происходило по двум причинам. Во-первых, росли скорости. Во-вторых, расстояние. Радиосвязь запаздывала, тонула в многочисленных помехах, становилась малоэффективной. Не случайно радиофизики давно уже работали над новыми видами связи. Так возникла идея радиодепеши — сгустка особым образом организованной энергии, который как бы проламывает пространство, осуществляя прямую связь между двумя объектами. Такой сигнал должен был проходить, не рассеиваясь в окружающем пространстве.

Однако, попытавшись осуществить радиодепешу на практике, ученые столкнулись с трудностями, которые поначалу показались непреодолимыми. Радиодепеша потребовала для себя столь чудовищного количества энергии, которую могли бы дать все энергоустановки человечества. Поэтому дело ограничилось только несколькими лабораторными испытаниями.

Вот почему, задавая энергетику свой вопрос, Макгрегор понимал исключительную сложность его. Понимали это и все присутствующие. Все, кроме Зои Алексеевны. Она, почувствовав, как напряглись ученые, лишь обеспокоенно поглядывала на них, догадываясь, что возникло новое препятствие, быть может, самое серьезное.

Энергетик, что-то прикинув в уме, сказал, обращаясь к Макгрегору:

— Еще год, даже полгода назад, я бы ответил тебе, Алонд, не задумываясь: послать радиодепешу на борт «Анастасии», да еще столь насыщенную информацией, невозможно. Столько энергии человечество дать не в силах.

— А теперь? — нетерпеливо спросил Макгрегор.

— И теперь ничего особо радостного я вам не скажу. Для радиодепеши потребна вся энергия, которую потребляет человечество в течение полутора месяцев. Но мы обратимся ко всем людям, объясним им ситуацию. Без сомнения, человечество пойдет нам навстречу.

— Да, здесь мы вопрос решим, — подал голос сидящий рядом с Макгрегором астрохимик. — Но вот как быть, если…

Он повернулся к Зое, и та поднялась с места:

— Я слушаю.

— Зоя Алексеевна, мы все с нетерпением ждем возвращения «Анастасии» на Землю. Корабль должен появиться скоро, может быть, даже на той неделе. Мы все надеемся, что видеопленка автофиксатора подтвердит, что на нашу планету вернулся не кто иной, как капитан Торопец. Ну, а если предположить другой вариант? Вдруг окажется, что в контейнере медцентра находится инопришелец, представитель чужой цивилизации? Как вы тогда поступите? — посмотрел на нее астрохимик.

Шум за столом утих: все ждали, что она ответит. Зоя вздрогнула: как этот человек сумел угадать ее мысли? Она обвела взглядом повернувшиеся к ней лица. Макгрегор хотел погладить бороду, да так и застыл. Рука Женевьевы замерла в воздухе. Что скажет жена капитана Торопца?

— Я много думала над этим, — задумчиво произнесла Зоя Алексеевна. — Ответ мой прост и однозначен. Кем бы он ни был, но человек попал в беду. Да, человек! И для меня неважно, представителем какой цивилизации он является. Он страдает, его жизнь в опасности. Так неужели вы думаете, что я брошу его в беде? Никогда!

— И будете продолжать заботиться о нем? — спросил астробиолог, когда Зоя на мгновение умолкла.

— Я буду выхаживать его так же, как Сергея. И так же защищать его! — отважно добавила молодая женщина и посмотрела на членов совета: никто не улыбнулся. — И еще скажу: разумные цивилизации не станут враждовать между собой, я в это верю, слышите — верю!.. А теперь об Эксперименте, которому вы посвятили жизнь. В чем его высший смысл? Я думаю, не разъединять, а объединять цивилизации, наводить между ними космические мосты. Ну, а недоразумения… Конечно, они будут. Но недоразумения для того и существуют, чтобы устранять их.

— С такой точкой зрения трудно спорить, — согласился астрохимик.

— Мне по этому поводу тоже хочется сегодня сказать вам несколько слов, — встала с места Женевьева. — Заранее прошу извинить, если буду говорить сумбурно — я очень волнуюсь. Мы — представители различных специальностей. И посмотрите, как все мы объединились, я бы сказала, сплавились воедино, чтобы спасти жизнь и достоинство одного-единственного человека. На какие чудовищные затраты согласилось все человечество ради этой великой и благородной цели! Наше единство, наше единодушие родилось не сразу. Не побоюсь сказать: всех нас сплотила воля маленькой, хрупкой женщины. Она сумела сделать, казалось бы, невозможное, доказать недоказуемое…

Поднялся Макгрегор.

— Мне хочется продолжить мысль Женевьевы Лангранж, — произнес он. — Нас многому научила совместная работа над Экспериментом. Человечество движется вперед по трудному, полному опасностей пути, «сквозь тернии к звездам», как говорили древние. Много тревог подстерегало и будет подстерегать людей на этой дороге, но мы не свернем с нее! Вспомните, были и братоубийственные истребительные войны, и природные катастрофы, и опасные болезни — все это люди победили. Не раз опасность, грозящая человечеству, вырастала в смертельную, но мы и тогда не теряли присутствия духа. Конечно, те, кто ныряет в глубь океана, кто углубляется в дебри неисследованной планеты, кто пронзает толщу космического пространства в дерзком прыжке, — те неизбежно рискуют. Но без риска, мы знаем, нет победы. У человека, если это Человек с большой буквы, много должно быть прекрасных качеств. Вы, Женевьева, назвали только одно из них — верность, посчитав его главным. Не будем, однако, забывать и о других. За эти тревожные, напряженные дни я пришел к выводу: главное в человеке — это любовь.

— Любовь? — переспросила Зоя.

— Да, любовь! — торжественным тоном подтвердил Макгрегор и посмотрел почему-то на Женевьеву, которая отвела глаза. — Не зря же на этом великом чувстве замешена вся мировая литература, вся поэзия, с древнейших времен и до наших дней. Именно писатель выразил замечательную мысль: мир спасет красота. Мне очень хотелось бы добавить: и любовь. Любовь к ближнему. Так будем же Человеками! Мы уже достаточно много потеряли, копя в сердце подозрения в обиды! И завершим на этом нашу встречу.

Зоя поднялась:

— Мне нужно в медцентр, Сергей ждет меня.

— И я с тобой, — встала Женевьева.

Content

Владимир МИХАНОВСКИЙ
БОЛЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ

ОТ АВТОРА

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.