Юрий Алаев

Территория тюрьмы

© Ю. П. Алаев, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Моим дочерям Ане и Даше: сами того не зная, они помогли мне преодолеть мою леность

Особая признательность Шамилю Идиатуллину: если бы не его морально-волевая поддержка, эта книга, скорее всего, не увидела бы свет

Территория тюрьмы

Конюшня

В 1952 году Горкиному отцу, как прилежному коммунисту, дали отдельное жилье. Это было сдвоенное стойло в конюшне женского монастыря на окраине городка под названием Бугульма. Монастырь там был до революции, а после его переделали в тюрьму; стойла прилегавшей конюшни вычистили, прорубили окошки, приделали крыльца. Теперь в этих помещениях селились граждане нового мира. Новоявленному дому о девяти квартирах присвоили № 2 по улице Казанской, но так его не называли даже почтальоны, – место было известно как «территория тюрьмы»: от увитых колючей проволокой стен бывшего монастыря конюшню отделяли каких-то пара десятков метров. При желании в укоренившемся названии можно было усмотреть некий символизм, но местным ничего такого не приходило в голову, – территория и территория. Тем более что и сам город в предуральской лесостепи возник из воинской заставы на каторжном Сибирском тракте. Как считают образованные горожане, отсюда произошло и название: в переводе с татарского «бэгелма» значило «не сгибайся»; якобы этим возгласом местные жители подбадривали бредущих мимо кандальных, поднося им хлеб и воду.

Квартира, доставшаяся Горкиной семье, была хорошей. Предыдущие хозяева сложили здесь добротную русскую печь, выгородили кухоньку, стены оклеили дешевенькими, но свежими обоями. Вдобавок в квартире имелись просторные сени, которые в теплое время года легко превращались в летнюю кухню, и вместительный чулан. Мать с отцом в один заезд на полуторке перетащили из угловой комнатенки, которую они снимали в доме отцова брата (мать упорно называла ее хлевом), весь свой скарб. Отец уехал на работу, а мать принялась осматриваться, соображая, с чего начать обустройство.

Первое, что она сделала, – укрепила в простенке между окнами наклонное зеркало. И встала перед ним, оглядывая себя и оглаживая на бедрах веселенькое крепдешиновое платье. Тридцатидвухлетняя крепко сбитая женщина, способная и коня, и в избу, оттрубившая три года на войне, не чаявшая дождаться иной, чем в казарме или коммуналке, жизни, наконец стала хозяйкой чего-то своего – отдельной квартиры. Так! – пристукнула она каблучком по бурому от въевшейся грязи полу и пошла к колонке за водой – отскабливать-отмывать.

Зеркало

Для своих трех с небольшим Горка был весьма смышленым мальчишкой. Он, например, понимал, что его мама – красивая, она ему нравилась, хоть была строга, и он также понимал, что мама себе тоже нравится, и то, что она первым делом повесила зеркало, – правильно и хорошо. Правда, Горка не сразу сообразил, зачем надо было крепить верхнюю часть зеркала с отступом от стены, но сообразил-таки: при относительно маленьком размере оно, наклонное, позволяло даже взрослому человеку видеть себя в полный рост. А вскоре Горка открыл и другое свойство этого зеркала: если подойти к нему сбоку, можно увидеть ту часть квартиры, которая была с другого края.

Обнаружив это явление, Горка взял за правило каждое утро совершать обход зеркала, точнее – обеденного стола, который поставили к стенке под ним, и рассматривать жилище. Почему-то так оно выглядело ярче и объемнее, чем на самом деле. Слева в зеркале был виден угол казавшейся огромной беленой печи, а следом – трехстворчатый шифоньер (там на средней створке тоже должно было быть зеркало, но мать решила сэкономить при покупке). За ним – вход в кухню, где, помимо крашенного зеленым серванта и стола с табуретками, стояла мамина кровать; а если подойти к зеркалу с другой стороны, то справа были видны две кровати – отца и Горки, – их расположили вдоль стены, под коврами (отцовский – с оленем, Горкин – с парой лебедей на лесном озере). А выход в сени был невидим под углом, тут надо было встать прямо перед зеркалом. Но тогда перед Горкой возникал бледный мальчик с темными кругами под глазами, и этот вид его пугал. Он и это уже понимал: с ним что-то не так.

Круги под глазами были следствием ночных кошмаров, когда он просыпался оттого, что кровать под ним начинала раскачиваться и кружиться, а следом раскачивались в полутьме стены и потолок; Горка кричал, захлебываясь слезами, мать соскакивала с кровати, отпаивала его, потом ложилась к нему в постель, укрывая собой от напастей, и Горка засыпал. До следующего кошмара через день или два.

Интересно, что при всей своей анемичности Горка был не дурак поесть, но мать кормила его в основном кашками, супчиками, гоголями-моголями, он ел все это через силу и ждал, когда у отца будет аванс, а через две недели – и получка, как это родители называли. В такие дни к ним приходили гости, отцовы сослуживцы, и тогда мать меняла клеенку на льняную скатерть и зеркало отражало тарелки и миски с солеными груздями, огурцами, квашеной капустой, докторской колбасой и селедкой, чугунки с кусками тушеной свинины и – отдельно – с исходившей паром вареной картошкой. И кувшин бражки, и пара бутылок «белоголовой» тоже непременно отражались в зеркале, куда же без них. Такой фламандский натюрморт а-ля рюс в темно-коричневой раме, оживленный гаммой сытных пряных запахов и звяканьем посуды и рюмок, когда мужчины – большие, как шкафы, красномордые – чокались, выпивая за общее здоровье. Горке тоже наливали – клюквенного морса или кваса в маленькую граненую рюмку на ножке, и гости поощрительно смеялись, когда он залихватски опрокидывал ее и с серьезным видом принимался закусывать, хрустя капустой и руками раздергивая на волокна мясо.

Горка усвоил, что к отцу в гости приходили однополчане, все где-то там воевали с «фрицами» и часто вспоминали, удивляясь и радуясь, как удалось остаться в живых. Еще говорили о каких-то колорадских жуках, которых с самолетов разбрасывают над нашими полями американцы и которые потом «жрут картошку» (услышав об этом в первый раз, Горка опасливо посмотрел на чугунок), о дусте (ДДТ, поправлял кто-то), которым надо посыпать всходы, чтобы уберечься от жуков, о каких-то «студерах», которые американцы погрузили на корабли, вывезли в море и затопили, только чтобы нам не остались (много позже, повзрослев, Горка узнал, что имелись в виду «студебекеры», поставлявшиеся во время войны из США по ленд-лизу), – о разном разговаривали, но все равно как-то все сворачивало на войну – на прошедшую и, кажется, на будущую.

Однажды из разговора выплыла фамилия Жуков, – мол, вот как без него? – и все посерьезнели, а потом один произнес сокрушенно: «он же прям в ложу к Самому спустился по трубе! И говорит: „товарищ Сталин, как же?!“ А тот…» Что «тот», осталось невыясненным, потому что тут в разговор вмешалась мать, сказав негромко, но внятно: «заткнись, Паша». И все замолчали, ковыряясь в тарелках.

Вообще, мать с трудом переносила все эти посиделки. Горка чувствовал: она не уважает отцовых дружков (пяток лет спустя он понял, что она и отца не уважает). «Фронтовики, – фыркала она, выговаривая отцу на следующее утро, – однополчане! Какие они тебе однополчане, кто где воевал? Яйца Рузвельта в обозах уминали, – (это Горка понимал, речь шла о яичном порошке, опять американском), – теперь к тебе присосались, а ты и рад перед ними куражиться! Солдат с раной!» Последнее определение звучало погрубее, обиднее, отец багровел, но сдерживался. Может, потому, что понимал – жена кое в чем права, – фронтовиками в те годы норовили записаться все, а уж как там и где кто был на самом деле – не в застольях проверялось. Да и рана отцовская, о которой он, подпив, не уставал рассказывать, была, конечно, предметом подшучиваний. «Такой чирьяк вскочил на шее, – говорил отец, – вот с Горкин кулак, наверное, – голову не повернуть! Температура поднялась, аж мотает всего, а тут „фокке-вульфы“ эти налетели, гвоздят почем зря, и – жжик, потекло у меня под воротник. И так легко стало – ни температуры, ничего. Сел, – думаю, капец, артерию пробило. А это гной был! Чирей!» Гости понимающе кивали, посмеиваясь, но и завидуя: надо же, за всю войну один раз чикнуло, и то по чирью!

Мать слушала эти рассказы, горестно поджав губы: муж всю войну прослужил наводчиком расчета зенитного орудия, не тыловик, конечно, но все же чуть в стороне от пекла, а она успела побывать в нем самом – горела в Ил-4 в воздухе (экипаж чудом посадил бомбардировщик на своей территории), полгода провалялась в госпитале, борясь со слепотой, была списана из бортмехаников в наземные механики по вооружениям, цепляла 250-килограммовые бомбы… А тут осколком чирей срезало, и разговоров на всю жизнь!

Тем не менее она старалась быть правильной женой, знать, как говорится, свое место и безропотно стряпала к приходу гостей, ухаживала за ними, следя, чтобы тарелки были у всех полны и вовремя поменяны, подливала напитки…

Все оборвалось в один субботний вечер, когда в компании появился новенький (командированный, скупо пояснил отец, из главка) – сухощавый, среднего роста мужичонка с жидкими, зачесанными на прямой пробор волосами. Заявившись, он первым делом сунулся целовать матери руку. Горка в изумлении раскрыл рот, а мать, выдернув руку, проговорила невесть откуда взявшимся ледяным тоном: «Товарищ из господ? Должен знать тогда, что к руке склоняются, а не тянут к губам, как стакан». Эта сцена вызвала в компании секундное замешательство, но гость быстро нашелся, с улыбочкой прочастив что-то извиняющееся насчет «хондроза», и уселся в торце стола, рекомендуясь направо и налево: «Пегенякин, вот, к Прохору Семеновичу с дружеской ревизией, Пегенякин, рад». По такому поводу первую выпили за нового знакомого, затеялся общий разговор, мало-помалу все оживились, расслабились, но Горка чувствовал, что мать непривычно напряжена и старается не смотреть в сторону этого Пегенякина.

Первый раз заискрило, когда Пегенякин, подпивший уже до развязности, улучил момент и елейно спросил мать: «вот вы культурные, я вижу, с Прошей, а пиджак некуда повесить, напольных плечиков нет разве у вас?» Мать не нашлась что ответить, вспыхнула и выскочила в сени, загромыхав там ведрами, а отец принял у гостя пиджак и аккуратно повесил на спинку стула, заметив с улыбкой: «ничего, и тут не помнется». И опять все вроде успокоились, продолжили про свое. А потом разговор свернул на то, кто где квартировал в Германии после победы, перед отправкой домой, и Пегенякин принялся рассказывать про какую-то немку, все больше вдаваясь в подробности. «Ну, я ей завернул как след, – воодушевляясь до блеска в глазах, говорил Пегенякин, – а она руками плещет и – „битте, битте“, а больше и слов у нее нет!» он засмеялся было, но тут что-то свистнуло в воздухе и с грохотом рухнуло за зеркало. Все онемели, глядя на Горкину мать, которая, тяжело дыша, стояла за спиной пригнувшегося к столу Пегенякина с черенком ухвата в руках. Горка перевел взгляд с нее на зеркало и с ужасом увидел, как оно прямо на глазах принялось чернеть, ничего уже не отражая.

…Из обморока его вывели, дав понюхать уксуса. Гостей уже не было, Горка лежал в постели и смотрел, как отец пытается приладить ухват к черенку и бурчит в сторону жены: «а ты – „закрепи гвоздем“ да „закрепи“, закрепил бы, так ты башку бы человеку снесла». Тут до Горки дошло, что же это свистнуло в воздухе и улетело за зеркало: ухват слетел, когда мать замахнулась. Горка попытался представить, как он летел, но так и не понял. И уснул. Утром он пошел к зеркалу с опаской, но все было нормально: оно отражало их жилище, как обычно.

Отец

Прохор Семенович Вершков служил директором Горпромкомбината, который и приехал ревизовать Пегенякин, то есть был, что называется, не последним в городе человеком, и слухи о скандале быстро разнеслись по Бугульме, как и то, что ревизор нашел больше, чем мог бы; стали даже поговаривать, что недолго Вершкову осталось директорствовать, а как бы и не посадили. Сами собой сошли на нет многолюдные застолья в его квартире, круг друзей сузился до того, что им хватало на «посидеть» кабинета в местном ресторане. Но Вершков к своим пятидесяти успел повоевать в гражданскую, вступить в партию, худо-бедно не только школу окончил, но и кооперативный техникум, да так, что его оставили преподавать, а перед самой войной дослужился до назначения начальником швейного цеха Горпромкомбината, в одночасье выросшего на завершающем этапе индустриализации из артели «Кустарь». К тому времени он был уже дважды женат, имел от второй жены трех дочерей, жил у нее примаком… Повидал, короче, всякого, так что к несложившемуся визиту ревизора отнесся стоически и даже загордился про себя, поняв, что после случившегося жену его в городе зауважали по-особому.

На отечественную войну Прохор попал при не вполне ясных обстоятельствах: тридцать девять лет, какой-никакой, а начальник, номенклатура, дети на руках – не должны были призывать, но в октябре 42-го он как-то внезапно собрался, поцеловал в лоб суженую, хмыкнув неизвестно чему, потискал задумчиво старших дочерей, посмотрел на валявшуюся в люльке младшенькую и уехал на попутке в Куйбышев, на сборный пункт. Бывшего в ладах с математикой, Прохора Семеновича определили, как вскоре узнала многочисленная родня, в наводчики зенитного орудия, при нем он и прослужил до Победы, заставшей их батарею под Кенигсбергом.

Вернулся Прохор в Бугульму с орденом Красного Знамени (самым «мутным» по статусу и причинам для награждения из советских орденов), пятком медалей «за освобождение» и «за взятие», а также и «За отвагу» и кое-каким скарбом. Точнее, бо́льшая часть скарба уже была дома у старшего брата Василия: в 45-м воинам армии-победительницы официально было разрешено отправлять домой посылки из «заимствованного» у бюргеров добра; рядовым – до пяти килограммов в месяц, офицерам – до десяти, а генералам, поговаривали, и вообще без меры. Сержант Вершков натаскал немного: патефон, кофр с пластинками, комплект льняных салфеток с надписями по краям красным по белому «Tischtuch» (то ли «платок на стол», то ли «тряпка для стола», понимай как хочешь), двухкомфорочный керогаз с асбестовыми фильтрами, длинное кожаное пальто, габардиновый плащ и отрез тонкого сукна.

Трофеи эти оказались у брата потому, что под новый, 1945 год Прохор Семенович оказался вдовцом: жена скончалась от заражения крови. Что за заражение, откуда – никто и не разобрался толком, мало ли людей умирало в войну. Детей Василий с женой приютили, конечно, но когда Прохор вернулся в Бугульму, к «октябрьским», то тут же возник вопрос о хозяйке: куда отцу-одиночке с тремя дочерями?

Стали с родней присматривать, и выбор пал на статную шатенку Наталью, служившую кассиршей в местном «Заготзерне». Прохора она привлекла контрастом между темной «мастью» и холодным огнем голубых глаз, а также набором трофейных кокетливых шляпок и вуалей, которые Наталья надевала на танцы в городском ДК и смотревшихся на ней не хуже, чем на Любови Орловой. Деловитой жене Василия Луше Наталья понравилась тем, что была круглой сиротой. «За ней никто не встанет, а она за тебя, если возьмешь в жены, живот положит, – припечатала как-то за ужином Лукерья и добавила: – и к труду сызмальства привычная, что тебе тягловая лошадь». Последний аргумент диссонировал, конечно, с образом Любови Орловой, но произвел на Прохора впечатление. Наутро он запряг служебный тарантас и поехал в «Заготзерно» делать предложение.

Тут надо пояснить, что, демобилизовавшись, Прохор Семенович времени не терял: чуть ли не в день приезда явился в горком партии, доложился, встал на учет и после короткого разговора с «первым» получил направление на руководящую работу – в тот же Горпромкомбинат, только уже начальником не швейного цеха, а всего предприятия, в котором были еще кирпичный и столярный цеха, шорная и сапожная мастерские, а также парк гужевого транспорта, состоявший из десятка лошадей, телег и начальственного тарантаса на резиновом ходу и с рессорами от «опель-капитана». Это наследство досталось Вершкову от предшественника с неприличной фамилией Бляденков, внезапно уехавшего куда-то на Украину. Так что Прохор Семенович в самом деле был не последним в городе человеком и завидным женихом, чего экс-бортмеханик Таманского бомбардировочного гвардейского полка, а теперь просто кассир в затрапезной конторе Наталья Абрамова не могла не оценить. И оценила, утихомирив свою гордыню.

Поженились они в первых числах марта 47-го года, очень скромно, по-деловому можно сказать: днем расписались в ЗАГСе, а вечером отметили событие в пятистенке Василия на окраине Бугульмы.

Из гостей, помимо Василия с Лукерьей и двух их сыновей, были только свидетели брака: горпромкомбинатовский закройщик Лева Гируцкий, сосредоточенный еврей лет сорока с небольшим, и курчанка Клава, кладовщица конторы «Заготзерно». «Горько» не кричали (Прохор Семенович строго наказал обойтись «без детства» еще до того, как сели за стол), а песни, захмелев, пели, конечно, – и «Шумел камыш», и «Мороз, мороз»… Лева, хлебнув как следует браги, грянул было «Артиллеристам Сталин дал приказ», но был остановлен внезапной репликой Натальи: «Орел! Любишь начальникам лизать?» Она, надо думать, имела в виду, что Прохор Семенович был артиллеристом, но сказалось как-то не так, и над столом повисла тишина. На Наталью при этом не смотрели, смотрели на Леву. Он постоял, опустив голову, потом встряхнулся, взял стакан и предложил, усмехнувшись виновато: «Ну, тогда за молодую! Счастья тебе, Наталья!» Зашумели, задвигались, чокаясь, старший сын Василия, тоже Вася, кинулся заводить патефон для танцев, но воздух из застолья вышел, и вскоре свадьбу свернули.

Глубокой ночью, намесившись с женой под ватным одеялом, Прохор Семенович осторожно спросил, обтираясь простыней: «Наташка, а ты не троцкистка, случаем?» – «Идиот, – хрипло откликнулась Наталья, укладываясь лицом к стене, – ты лучше думай, где мы жить будем». Ну, он и надумал – в стойле. Правда, пришлось подождать, походить по кабинетам, и получил он жилье чуть ли не как награду к пятидесятилетнему юбилею.

Бычья кровь

Горку Наталья родила в двадцать девять, по тем временам поздно, и мальчик принялся умирать, едва родившись. Неизвестно, что тут сказалось – возраст матери, скудное питание, а скорее всего – трагедия, случившаяся в их семье, когда Наталья уже была на сносях: внезапно и необъяснимо умер ее первенец, полуторагодовалый Валерка, – сгорел за сутки, заходясь в крике и хрипах. Наталья слегла с сильнейшим нервным потрясением и родила Горку на девятый день после смерти его старшего брата.

Роды проходили тяжело, у нее почти не было сил (а может, желания) исторгнуть на свет божий еще одного ребенка, но пацан вылез в итоге и вполне себе ничего – под четыре двести весом и пятьдесят три сантиметра в длину. Вопреки опасениям врачей, у Горкиной матери не пропало молоко, и когда он первый раз вцепился губами в материнский сосок, она вздохнула глубоко, тайком перекрестилась и решила, что надо жить дальше.

Однако спустя два месяца молоко иссякло, ребенка перевели на искусственное вскармливание, начались запоры, стал стремительно развиваться рахит, Горка исхудал, а в годик с небольшим у него случилось двустороннее воспаление легких.

Наталья буквально обезумела. Лежа с Горкой в больнице и ловя хмурые взгляды врачей и медсестер, все чаще думала, что все это с ее ребенком неспроста, как неспроста умер и первый. «Сгубили, губят, – шептала она своей подружке Клаве тоже уже почти в горячечном бреду, – это его отродье мне мстит, сволочи!» Клава отводила глаза и сморкалась в платок.

«Отродьем» Наталья называла дочерей Горкиного отца от предыдущего брака. Собственно, с ними жила только одна, младшая Римма, две другие дочери Прохора Семеновича обособились сразу, как только отец обзавелся новой женой. Старшая, Нина, как раз окончив институт в Куйбышеве, получила распределение на радиозавод во Львов, за ней увязалась и средняя, старшеклассница Галя. Брак отца с Натальей старшие дочери не одобрили, но Римма, которой в год рождения Горки исполнилось семь лет, просто и без принуждения звала Наталью мамой, послушно делала, что велели, по дому и охотно тетешкалась с Валеркой. Ей и досталось.

Наталья Римму терпела, но и только: морщилась, чуя, как ей казалось, фальшь, когда слышала «мама», с молчаливым осуждением смотрела, как Римма чистит картошку – как карандаш точит (пыталась показать, как надо, чтобы тонкая шкурка змеилась под ножиком, да без толку, белоручка, что с нее возьмешь), и едва сдерживалась, чтобы не отнять, когда Римма принималась играть со сводным братиком. Однажды и вправду заигралась: поднесла Валерку к дверце печки-голландки, открыла кочережкой, чтобы тот на огонь полюбовался, а малыш качнулся, да и схватился за раскаленный металл. Сильно обожгло Валерке ладошку, до мяса, и заживала она как-то нехотя, но обошлось вроде. Этот случай не то чтобы забылся Наталье, а затушевался со временем, но вспомнился до мельчайших деталей, когда Валерка внезапно умер. И теперь напасти валились одна за другой на нее и ее второго сына, она уже другими глазами смотрела на то, что случилось тогда, особо отмечая, как тихо, молча стояла среди плача Римма. Отродье.

С пневмонией Горкин организм все-таки справился, но перед выпиской из больницы Наталью «осчастливили» новым диагнозом: малокровие у вашего мальчика, мамаша.

Когда это обнаружилось, седенький, дореволюционного образца, доктор Земляникин прописал Горке лечение с довольно экзотическим оттенком: наряду с типовым гематогеном, куриными бульонами и гоголем-моголем по утрам, велел давать по десертной ложке кагора перед сном. Отец, узнав об этом, только хмыкнул: «не спился́ бы», а мать, для которой доктор Земляникин был запредельным авторитетом («он городского голову лечил, что ты ржешь!»), восприняла все очень серьезно и побежала делать запасы – и гематогена, и кагора, который – что было для Натальи тоже важно – слыл церковным вином.

Какое-то время диета от доктора Земляникина делала, казалось, свое дело: Горка заметно поправился, порозовел, стали выправляться ножки (может, сказалось и то, что мать туго их пеленала с шести месяцев), но потом начались ночные кошмары с раскачивающимися стенами и потолком, Горка снова начал худеть, попутно перенося одну за другой все детские болезни по списку, от кори до скарлатины, и мать опять потихоньку начала сходить с ума.

Главным виновником всех бедствий стал муж, который не смог достать для сына путевку в санаторий, который думает только о себе (там было о чем подумать – Прохор Семенович вернулся с войны туберкулезником), который только свою Римку любит, а их – нет, который только жрет и пьет, который…

Отец уходил от скандалов как мог – засиживался допоздна в своей конторе, уезжал в выходной на рыбалку, стал заметно чаще выпивать, дошло до того, что он отослал жить к брату родную дочь (Римма и это снесла безропотно), но ничего не менялось – ни в отношениях с женой, ни с Горкиными хворями. На помощь пришел случай.

Среди отцовых приятелей был директор местного мясокомбината Карпухин, и, когда Прохор Семенович однажды поделился с ним проблемой, этот Карпухин, выслушав и подумав, сказал: «Кровь плохая, говоришь? Так надо хорошей добавить, бычьей – сам как бычок станет». И засмеялся. Прохору Семеновичу было не до смеха, но, выслушав аргументы приятеля, он решил, что хуже не будет, и согласился с карпухинским планом. Осталось сделать так, чтобы о нем не узнала жена (Вершков даже представить не решался, что бы тогда было), и Прохор Семенович придумал, что по субботам у них на комбинате бывает объезд лошадей, и он будет брать сына с собой, чтобы побольше бывал на свежем воздухе. Как ни странно, Наталья на это повелась (хотя, если подумать, какие там могли быть объезды тягловых кляч?), и так однажды Горка узнал вкус крови.

Карпухин Горке не понравился, едва они вошли в его кабинет, – такой насупленный боров, и посмотрел на него, как на щенка какого, – но сам кабинет – да: весь в темных («под дуб», – шепнул отец) панелях, с развернутым бордовым знаменем в углу… Пока Горка оглядывался, усаженный за приставной стол, «боров» снял трубку и буркнул: «с бойней соедини». И еще что-то буркнул потом. Через некоторое время в кабинет, толкнув дверь ногой, вошел такой же сумрачный дядька, только похудее, с тяжелой даже на вид стеклянной колбой в руках, поставил ее перед начальником на стол и, ни слова не сказав, вышел. Колба была до краев наполнена чем-то ярко-алым. «Ну вот, мужики, – сказал, доставая стаканы, хозяин, – давай, как заведено, махнем на троих».

– Это… кровь? – как-то догадался Горка, глядя на чуть вспенившуюся жидкость в своем стакане. – Пап, я не могу.

– Надо, сынок, – сказал отец, – давай, за твое здоровье, до дна! – И, не отводя от сына глаз, принялся пить, подавая пример.

Кровь была еще теплой, сладковатой и одновременно будто чуть подсоленой, у Горки стало сводить живот, но он пил и пил. Пока не выпил. «Ну вот, – удовлетворенно хрюкнул „боров“, отирая губы, – лиха беда начало, как грится. А теперь давайте, мужики, у меня дел тут еще… Жду через неделю».

Они ездили на мясокомбинат еще раза три, может, четыре – Горка не запомнил, – и удивительное дело – ночные кошмары прекратились! Горка нормально спал, просыпался бодрым, с удовольствием играл с соседскими пацанами… Мать не удержалась однажды – вскользь заметила мужу за ужином: «вот, Римки-то нет, и вот», но Прохор Семенович только отмахнулся с досадой: он-то точно знал, что дело в бычьей крови (хотя понимал, что кровь была коровьей, так-то быков не напасешься).

…Кошмар догнал Горку несколько месяцев спустя, но не такой, как обычно. Он проснулся среди ночи оттого, что начало что-то светить в глаза, все ярче и ярче, белым раскаляющимся светом. Свет шел из проема на кухне между стеной и печкой-голландкой, Горка смотрел туда, немея, и вдруг увидел, как в этом сиянии появляется что-то еще более сияющее – человек в белоснежном кителе и фуражке. Он стоял к Горке спиной, а потом начал медленно поворачиваться, взглянул на Горку – и усмехнулся в усы.

Горкин вопль услышали, наверное, и соседи. Мать с отцом кинулись к нему, но он продолжал пронзительно кричать, а потом забился в судорогах. Уснул Горка только под утро, а днем его снова начало колотить. Вызвали врача, приехал какой-то, кого мать не знала, послушал, пощупал, пожал плечами – да нет, вроде ничего, переволновался просто – и уехал, дав каких-то порошков. Горка уснул, а вечером снова начались корчи. Соседка Галя Лях, жившая за стенкой, пришла (значит, услышала все-таки ночной вопль), посмотрела и отозвала Наталью в сторонку. Переговорили, соседка ушла, а ночью Горка проснулся оттого, что ему в лицо брызнула вода, как при глажке белья фыркают. Открыв глаза, Горка увидел над собой старушечье лицо и глиняный стаканчик, в котором что-то булькало и шипело – уголья. Старуха опять набрала оттуда в рот и фыркнула в Горкино лицо, побормотала невнятно, набрала – фыркнула. Под это фырканье и бормотание Горка забылся, а утром проснулся без ломоты в теле и с нормальной температурой. Что называется, сняло как рукой.

За ужином мать, переглянувшись с отцом, осторожно спросила Горку, что́ ему приснилось. Горка напрягся, но, помявшись, рассказал как мог. После долгого молчания – мать с каменным лицом смотрела в тарелку – отец, кашлянув, сказал: «Забудь. Было и нет. Обещаешь?»

Забыть не получилось: через день все радиостанции Советского Союза сообщили, что умер Сталин, а еще через пару недель пошли слухи, что это случилось не 5 марта, как сообщили, а 3-го, как раз в ночь Горкиного кошмара.

Ликбез

Кошмар со Сталиным отразился на Горке самым неожиданным образом: он как-то внезапно начал читать. Ну, то есть картинки с какими-то буковками и сопутствующими рисунками мать ему и до этого подсовывала, заставляя повторять буквы; он послушно повторял, но не более, а тут как прорвало.

Все началось с того, что Горка откопал в отцовой тумбочке букварь для взрослых, потертую брошюру с черно-белыми рисунками – какой-то взлохмаченный бородатый дядька на одной ножке посреди клочка земли, трактора, луга и пажити – и короткими текстами, и сначала робко, а через пару дней уже вполне уверенно принялся их проговаривать. Мать, услышав, опешила, потом кинулась его тискать-целовать, потом притащила нормальный букварь, для детей, но тот, потертый черно-белый, Горке нравился больше. Он не понимал, конечно, что значит «землю – крестьянам», «фордзон-путиловец», и «рабы – не мы» тоже понимал не вполне (хотя по поводу второй половины фразы задал матери обескураживающий вопрос: «рабы немы» – это что, они не могут говорить?), ему нравился сам звук собственного голоса и то, что мелкие черные буковки теперь получили свое значение, смысл.

В общем, когда Горке исполнилось четыре года, родители поняли, что книжек у них в доме очень мало, почти что и нет – не считая дюжины бордовых тяжелых томов сочинений Сталина, которые отец на всякий случай отнес после смерти вождя в чулан (но выкидывать не стал – тоже на всякий случай). К счастью, книгочейкой оказалась одна из соседок – Клавдия Николаевна, сухопарая, в годах, женщина, эвакуированная из Ленинграда с началом блокады. Удивительным образом она умудрилась привезти с собой целую библиотеку – стены в ее крохотной, в одно стойло, комнатке были сплошь в книгах, – и Клавдия Николаевна охотно давала их почитать дворовой ребятне. Ребятня обращалась с книжками не всегда бережно, бывало, что и теряли, а то обливали чем-нибудь, и Клавдия Николаевна, поговорив с родителями (может, семьи четыре были в конюшне с детьми, охочими до чтения) и заручившись их обещаниями, завела журнал учета, в котором тщательно записывала, кому выдала книжку, какую и до какого срока.

Одной из первых, если не самой первой книжкой, которые Горке дала Клавдия Николаевна, был сборник стихов, брошюра в мягком переплете. Там было что-то про позднюю осень и несжатую полоску (Горка не понимал, о чем это), про «колокольчики мои, цветики степные» («о, – сказала мать обрадованно, когда сын принялся с выражением про них читать, – это я знаю!»), про доброго дядю Степу, – Горке нравилось, что слова аукаются друг с другом, он чувствовал ритм, но подолгу стихи читать не мог, этот самый ритм и утомлял. Из того, что было почитать у них дома, Горке нравилось читать взятые в рамочку слова в правом верхнем углу газет «Правда» и «Известия», они тоже были ритмически построены и легко поддавались декламированию. Что Горка и делал, не вникая и не понимая, что эти слова значат, – к удовольствию отца и неудовольствию матери.

А еще был журнал «Корея», который отец иногда приносил с работы. Горка забирался с этим журналом на печку и подолгу рассматривал красочные фотографии с какими-то огненными печами («это заводские цеха, сынок, чугун льют», – пояснил однажды отец), с пронзительно-голубыми озерами и ярко-зелеными деревьями вокруг. На лежанке было тепло и уютно, в углу чуть слышно попискивала, стравливая из-под пробки давление, двадцатилитровая бутыль созревавшей бражки, исходивший от нее слабый кисловатый запах мешался с густым запахом типографской краски, – Горка, насмотревшись и нанюхавшись, мирно засыпал.

Взрыв мозга, как теперь говорят, произошел примерно год спустя, когда Клавдия Николаевна, поколебавшись – мальчишке и шести еще нет, – дала ему почитать «Приключения Тома Сойера», с задорным пацаном в коротких штанах, шляпе и с котомкой за плечом на обложке. Горка проглотил роман в два дня и побежал к Клавдии Николаевне за ответами на то, что не понял. Полдня они листали книжку вместе, Горка слушал, впитывал, переспрашивал, а прибежав домой, взялся перечитывать «приключения» заново. Огромный, захватывающий, чужой и одновременно совершенно свой мир открылся перед ним. Том стал для него другом навсегда. Да, потом были и д’Артаньян, и капитан Грант, и капитан Сорви-голова, много восхищавших героев, но Том… и Бекки…

Клавдия Николаевна давала ему еще какие-то непонятные книжки, где были луддиты и чартисты, пилигримы и крестовые походы, Горка раз за разом возвращался за разъяснениями, и так Клавдия Николаевна исподволь стала для Горки и учителем литературы, и учителем истории. Ему невероятно повезло.

Их отношения прервались самым дурацким образом. На пятилетие отец подарил Горке собаку – щенка овчарки, а через год этот Рекс (тогда всех более-менее породистых собак называли рексами или джульбарсами) вымахал в юного кобеля и покусился на болонку Клавдии Николаевны. На самом деле у нее была не только болонка, а еще и мопс, и обычно Клавдия Николаевна гуляла с ними по вечерам, не спуская с поводка, но в тот весенний день не углядела, болонка вытрусила во двор и нарвалась на Рекса. И Рекс попытался ее изнасиловать. На визг собачонки сбежались соседи, Рекса пинками отогнали, болонку отнесли хозяйке, и они обе слегли от потрясения.

Отец, узнав о скандале, наутро пошел к тюремному начальству, а потом отвел Рекса в тюрьму: овчарки, тем более молодые, еще поддающиеся дрессуре, там были нужны. Дворовые мужики с неделю потешались как могли, покуривая на завалинках или забивая «козла»: надо же, у Вершковых пса посадили за изнасилование!

Клавдия Николаевна была умной и благовоспитанной дамой, но что-то в ней после инцидента надломилось в отношении к Горкиной семье – и к Горке тоже. А может, она просто устала быть для Горки наставником. В любом случае Горка почувствовал холодок (да он и вину чувствовал, честно говоря, хотя за что, казалось бы?) и перестал ходить к Клавдии Николаевне за книжками.

Отец, поняв, что произошло, отвел Горку в городскую библиотеку. Там, разумеется, категорически отказались (мальчику нет еще семи, вот пойдет в школу, милости просим), но Прохор Семенович пообещал отремонтировать трухлявую лестницу в читальный зал на втором этаже, и завбиблиотекой сдалась. Правда, только по поводу читального зала: на дом книжки Горке не выдавали, пока он не стал первоклассником. Это привело к новым неприятностям для матери: Горка принялся каждодневно просиживать в читалке до закрытия, и ей приходилось чуть не за шиворот вытаскивать мальчика, чтобы пообедал и – как она считала – отдохнул.

…Да, а та черно-белая брошюра – это, как пояснил отец, стесняясь, букварь для взрослых, их выпускали в двадцатые в рамках программы ликвидации безграмотности, ликбеза то есть.

Каватина Розины

Смерть вождя Горкина семья пережила… да никак. Горка, выходя во двор, видел заплаканные лица теток, кутавшихся в платки, мрачные лица мужчин, отец тоже ходил мрачный, но разговоров насчет «как же, да что же теперь» в семье не было. Много позже, вспоминая те дни, Горка с удивлением отметил, что мать вообще не произносила фамилии Сталин ни до, ни после – ни разу; Ленин – да, она часто говорила сыну, а перед школой – особенно, что Горка должен быть как Ленин – умным, прилежным (не знала, наверное, каким прилежным Володя Ульянов был в Горкины годы), лучше всех, словом, а Сталин… Как будто его не существовало.

Мать вообще была – и осталась – загадкой для Горки. Она часто вместо баек на сон грядущий рассказывала ему всякие истории из той поры, когда она сама была маленькой, как Горка. Горка не мог понять, как это мама могла быть такой, и он думал, что на самом деле мама рассказывает о какой-то девочке, которую знала и жалела.

У этой девочки, когда ей было столько же, сколько Горке, годика три-четыре, один за другим умерли от голода родители (Горка не понимал и косился на тарелку с пряниками, мать поясняла – нечего было есть совсем), и девочка стала сиротой и пошла из дому куда глаза глядят.

Эта девочка жила в деревне, прилепившейся к холму в десятке верст от Бугульмы, и когда в их краях, в Поволжье, начался мор, в деревнях с едой стало хуже, чем в городе («еще же война была до этого, – поясняла, вздыхая, мать, – мужчин мало осталось»), люди, чтобы не пропасть, стали есть лебеду, варить березовую кору, а потом все равно умирали. Но девочка, о которой рассказывала мать, не умерла, она дошла до Бугульмы, и там ее подобрала одна богатая семья, и так она в этой семье и выросла.

Горка внимательно слушал, переспрашивая про лебеду и как можно варить кору (чуть позже сам узнает, когда с пацанами будет делать из березовой коры белую жвачку, куда лучше черной из гудрона), он слушал и представлял себе крохотную девочку, бредущую по пыльной жаркой дороге (ему хотелось думать, что именно по жаркой, не зимой) с каким-то узелком в руках, чуть живую от голода; на глаза его наворачивались слезы, он начинал судорожно вздыхать, и мать останавливалась. Но ей было почему-то очень важно рассказать Горке, как она росла, и через день-два сумеречные посиделки возобновлялись.

Так Горка узнал, почему в городе было сытнее, чем в деревне («там заводы были, рабочие, – строго говорила мать, – им правительство давало пайки»), и как могли быть богатые, когда кругом все голодные («правительство, – опять строго поясняла мать, – меня прокурор приютил, у них все было»). А как-то раз мама вдруг упомянула о «чертовых американцах» – и осеклась, отказываясь пояснить, что за американцы и почему чертовы. Много позже, уже студентом, Горка узнал о миссии Нансена, об АРА – словом, о том, что в США собрали миллионы долларов на продукты и одежду для пораженного голодом Поволжья Советской России, и это поразило его, заставив вспыхнуть детскую память и окрасив рассказы матери.

Масса людей в чужой и враждебной стране каким-то образом узнали, что за тридевять земель, в непонятной большевистской России люди мрут от голода, собрали пожертвования, организовали доставку продуктов и спасли жизни сотням тысяч русских, татар, чувашей – всех, кто там жил. Что им за дело было, «чертовым американцам», до чьих-то бед на другом краю Земли? Может, мать потому их так и назвала, что не понимала, и это злило ее? Она гордая была.

…Рассказы о голодном и нищем детстве прекратились разом, когда однажды мать, поглаживая Горку по голове, спросила утвердительно: «вот ты вырастешь большой, будешь кормильцем для мамы». а он ответил подслушанным у кого-то: «уж корочку хлеба найдем как-нибудь». Мать окаменела на мгновение, потом стряхнула Горку с колен и ушла на кухню.

Этот эпизод вряд ли бы отложился в Горкиной памяти, но мать раз за разом возвращалась к нему – и когда Горке исполнилось пятнадцать и он пошел работать, и когда вернулся из армии, и когда окончил университет; совершенно детская глубокая обида на оброненные ребенком слова жила в ней все это время, не затихая. И страх, наверное, что на старости лет она снова останется без куска хлеба.

Горку же больше всего из материных рассказов интриговало упоминание о прокурорской семье, которая приютила ее и спасла, возможно, от голодной смерти. Позже, уже школьником, он с любопытством наблюдал, как мама накрывает на стол – раскладывает приборы, выстраивает у тарелок тяжелые стальные ножи, вилки, разнокалиберные ложки, щипчики для колки сахара, расставляет расписанный в китайских мотивах фарфоровый чайный сервиз… Откуда все это взялось в их доме, откуда мама, которой ее опекуны дали окончить только начальную школу, чуть ли не церковно-приходскую, знает что-то об этикете, откуда у нее такая чистая, правильная речь и манеры, совсем не вязавшиеся с образом деревенской девочки, выросшей в прислугах?

Она эти манеры прятала, кстати, чаще бывая на людях грубоватой и простоватой, но иногда проскальзывало. В усмешке, когда отцовы гости – и он сам – принимались пить чай из блюдечек, в тоскливой реплике, когда отец, заказав в ресторане коньяку, заел его сметаной («идиот» – любимая характеристика для мужа), да даже вот в той реплике Пегенякину о том, как дамам до́лжно целовать ручки, и в самой интонации сказанного. И стирка. Мать стирала белье под каватину Розины.

Вообще, музыки в их конюшне было много: охотно пели гости, собираясь «под рюмочку», целыми днями пел репродуктор, черная тарелка в углу под притолокой, и Горке все это страшно нравилось, а особенно – угадывать, как разовьется мелодия, и петь вместе с хорами, переливчато выводящими «ох, недаром, ох, недаром, ох, недаром славится-я-я-а русская красавица-а-а-а-а», или с Бунчиковым и Нечаевым – про поющую волну и гитару и про майскую Москву. И каватина Розины тоже нравилась, и Лемешев, нежно стонущий: «Я люблю вас, Ольга…»

Отец, не очень, кажется, разбиравшийся в музыке, Горку поощрял к пению в принципе, приговаривая: «подбирай, сынок, подбирай», что бы ни звучало, а у матери были какие-то предпочтения. Она, например, терпеть не могла того же Лемешева, презрительно называя его засахаренным (ей безоговорочно нравился Козловский), и не могла слушать скрипичные ансамбли – у нее начинались головные боли. Но Розина и стирка… Это было что-то невообразимое.

Мать шла на колонку, притаскивала четыре ведра воды, заливала чан для кипячения, оставляя ведро холодной, а после кипячения пристраивала на табуретках корыто, укрепляла стиральную доску и, засучив рукава, заводила патефон. Всегда одно и то же: Россини, «Севильский цирюльник», каватина Розины. Белье плюхалось в корыто с мыльной водой, и с первыми тактами оркестра – жамк по доске, жамк-жамк! Вступала солистка – глубокое колоратурное сопрано, – взлетали мыльные пузыри, рулады, комнату застилал пар, а мать терла, отжимала, откидывала в таз, вместе с певицей брала паузу – и снова жамк, жамк, жамк, в заданном ритме любви и надежды, но совсем не в полуночной тишине.

Интересно, знала ли мать либретто, понимала ли, о чем поет Розина? Горка так и не спросил ее – за всю жизнь.

Мунча

Между тем Горку потихоньку начали «выводить в свет». Не одного, конечно, а в сопровождении Риммы, которая приходила к ним два-три раза в неделю после уроков и иногда оставалась ночевать, или с Витькой Дурдиным, хозяйственным мужичком с ноготок двумя годами старше Горки, сыном жившего по соседству главного тюремного надзирателя, а иногда и одного, под присмотром матери из окна.

Так Горка узнал, что их конюшня стоит в десятке метров от глубокого оврага, а совсем на краю, чуть не свисая, стоит дощатая будка, которая называется «сортир», и ходить по-маленькому и по-большому надо теперь туда, а не в горшок или помойное ведро.

Отправившись в сортир в первый раз жарким июньским днем, Горка едва не лишился чувств – от жуткой вони и от какого-то сплошного назойливого зудения, шедшего сразу и снизу, из «очка», над которым он сидел, и сзади, и сверху, – щелястая будка была словно окутана этим зудением. Справив нужду, Горка опасливо обошел строение и понял, что это было: над выгребной ямой, едва прикрытой дощатым настилом, висел густой рой жирных черно-зеленых мух, а в ней копошились такие же жирные белесые черви.

Пораженный, Горка смотрел на все это, едва сдерживая приступы тошноты, потом убежал, а прибежав к матери, со слезами заявил, что никогда больше не пойдет в этот сортир, лучше вообще не будет ни пи́сать, ни какать. Мать, пряча улыбку, потрепала его по голове и сказала, вздохнув: «Ну, как уж не будешь, сынок, как не будешь…»

А вскоре после этого родители первый раз взяли с собой Горку в баню, и она тоже произвела на него оглушающее впечатление, только с обратным знаком: такой сверкающей чистоты он никогда не видел. До того его купали дома, в корыте, а раз отец попробовал даже в печном поде, но вышло плохо: матери было неудобно тянуться к нему в чрево, Горка испугался, весь вымазался в саже, в общем, эксперимент был признан неудачным. Так его и купали в корыте, а родители по субботам уходили в баню одни. Но Горка был не в претензии, потому что тогда присмотреть за ним приходила тетка Поля, с которой было весело и интересно. Эта Поля, жившая через дорогу в «частном секторе», каждодневно снабжала Горкину семью молоком и стала в доме своей, а главное – она была сказительницей!

Приходя, она неизменно стаскивала с печи шкуру какого-то зверя (отец говорил, что медвежья, мать только хмыкала на это), укладывала на нее свое большое рыхлое тело, усаживала рядом Горку и густым голосом рассказывала разные сказки, перемежая их песнями. Песни были диковиннее сказок, Горка с трудом улавливал смысл, а одна – тетки Поли любимая – так и осталась для него загадкой.

«Катенька распузатенька в трубу лазала, сиськи мазала», – выводила тетка Поля, а Горка терялся в догадках: распузатенька он еще мог понять, но зачем в трубу и мазала?! Он спрашивал, но тетка то ли сама не знала, то ли не хотела объяснять, а однажды, когда Горка совсем уж пристал, заявила, осерчав: «Чё те все понять-то надо?! Можа это как молитва, – непонятно, а за душу берет, и слушаешь, вот и ты слушай!»

Ну, он и слушал. И наслушался, лет в шестнадцать обнаружив, что к девушкам Катям его тянет больше, чем к другим. В итоге одна из Кать стала его женой. Ненадолго – быт оказался сильнее заклинательных свойств песни из детства.

Да. Но это все было до и после, а пока что Горка с удивлением рассматривал буквы на фасаде белого трехэтажного здания, спрятавшегося в низине на берегу текшей через весь город речки. «Мунча» – гласила надпись. «Баня» на татарском.

Вообще-то, Горка видел бани – во дворе дома дяди Васи, например, и во дворах его соседей, но это были какие-то бревенчатые клетушки, а тут целый дворец, можно сказать, он увидел, когда вошли, – с вестибюлем, парикмахерской и отдельными лестницами на второй и третий этажи – в общее отделение и в номера. Их дорога была в номера, на третий.

И сам номер заставил разинуть рот: он был такой же, как их сдвоенное стойло, их квартира, даже побольше, и здесь была раздевалка, и большая, у кафельной стены, ванна, а рядом что-то вроде низкого длинного стола (то ли из мрамора, то ли из гранита – Горка не различал), и вырастающий из стены рожок душа, а в торце, за тяжелой деревянной дверью, еще одна комната – парилка. Горка ходил нагишом по этому номеру, как по музею, и с трудом понял, что надо залезть в ванну и мыться.

И вот он барахтался в ванне и плескался, смотрел, как отец и мать намыливаются, сидя на полке подле, а потом обливают друг друга из шаек и снова набирают воду, и как подолгу потом отец стоит под хлещущими струями, оглаживая свое большое раскрасневшееся тело огромными руками, и поражался – это сколько же тратилось воды, ужас! Дома они обходились двумя ведрами в день – и на готовку, и на помывку, и на мытье полов, – редко когда больше расходовали, экономили, потому что никому не хотелось таскаться с коромыслом на колонку, стоявшую через дорогу метрах в сорока от конюшни.

И еще одна мысль вдруг пришла в смышленую Горкину голову: а деньги? Не бесплатной же была вся эта роскошь? Он спросил, когда его вытирали насухо после помывки, родители переглянулись, и мать со вздохом сказала:

– Умница, Егор, все денег стоит. Вот мы за квартиру в месяц двадцать рублей платим, а папенька твой каждую неделю по два с полтиной за час в номере отваливает, сейчас еще трешку у брадобрея оставит. Так и выйдет вторая квартплата.

Отец внимательно посмотрел на жену, спросил сдержанно:

– Тебе чего, не хватает, что ли? лучше у Васьки по-черному мыться?

Мать не нашлась что ответить, и они, собравшись, спустились в вестибюль, где отца уже поджидал брадобрей.

Вообще-то, отец брился дома. У него был роскошный «Solingen» в красном бархатном пенале с тисненным золотом названием, и был мягкий кожаный ремень, о который отец, натянув его на спинку стула, правил бритву, и щекотная кисточка для взбивания пены, все было. Но бритье в парикмахерской являлось особым ритуалом, и раз в неделю отец совершал его, блаженно вздыхая и щурясь в зеркало, пока брадобрей делал компресс, прикладывая к отцовым щекам горячее влажное полотенце, потом мылил, шурша пеной, а потом осторожно, нежно, но сноровисто снимал бритвой щетину, отирая лезвие о рукав своей белоснежной куртки.

За этим следовало омовение, промокание лица сухим полотенцем и, наконец, кода: брадобрей брал в руки флакон с одеколоном, потискивая грушу пульверизатора, и спрашивал (хотя знал ответ наперед): «„Шипром“, Прохор Семеныч?» Прохор Семенович одобрительно кивал, и в следующее мгновение его лицо обдавал фонтан мельчайших, искрящихся в свете призеркальной лампы брызг. Горка смотрел на это с восторгом, вдыхая пряный запах одеколона и каждый раз отмечая, что отец на глазах становится свежее и моложе.

После бани они чаевничали дома – и после первого раза, когда взяли Горку с собой, и потом, – всегда, это тоже был ритуал. Обычно мать подавала к чаю варенье и сушки, иногда – печенье, и они сидели втроем расслабленные и разговаривали, по субботам или по воскресеньям, как выпадала баня.

Единственное, что немножко омрачало посиделки в летние дни, – это мухи. Ужас, сколько их всегда было, больше, чем комаров. Из-за этого летним чаепитиям обязательно предшествовало развешивание мухоловок. Это такие промышленным образом выпускавшиеся картонные патроны вроде хлопушек, из которых, если потянуть за бечевку в торце, вылезала липкая лента с каким-то специальным запахом, который привлекал мух. Они на него летели, прилипали к ленте, образуя иногда нечто вроде виноградных гроздьев, и с мучительным жужжанием умирали. Тоже по-своему завораживающее зрелище. Хотя от чая отвлекало, конечно. А еще промышленность выпускала резиновые мухобойки, но их не очень покупали, – прекрасные мухобойки получались из свернутой в рулон газеты, а какая же советская семья не выписывала «Правду», «Известия» или «Комсомольскую правду», – многие и все три газеты разом выписывали, стоило-то это копейки. Правда, с мухобойками из газет была некоторая неловкость, во всяком случае в Горкиной семье: при Сталине и во времена после него отец следил, чтобы на рабочую поверхность мухобойки не попал ненароком портрет кого-либо из руководителей партии и правительства. Это и само по себе было некрасиво, а кроме того, прибитые мухи превращались не просто в мокрое место, а в окрашенное кровью, и это уж отец стерпеть не мог никак. Правда, когда Хрущев разоблачил Сталина, отец плюнул на все, и мух били, уже невзирая на лица.

Мать это все тяготило, Горка чувствовал и видел – вот все это: мухоловки и мухобойки, необходимость по два раза на дню все перемывать-перестирывать (туберкулез у отца переходил в открытую форму, он ходил с алюминиевыми, на винтовых крышках, плевательницами, мгновенно заслужив у жены еще одно прозвище – верблюд), она остервенело втыкала вилки в вафельное полотенце, чистя от микробов, с содой, до скрипа, мыла тарелки и чашки и периодически выговаривала мужу, а чаще уговаривала – ну, что у нас все не как у людей, ну ты же заслуженный человек, сходи, попроси, сил нет уже жить в этой конюшне. Отец отмалчивался, как правило, или задавал встречный вопрос, как в бане: «тебе что, не хватает, что ли?» Но однажды, когда мать в очередной раз завела свое «все не как у людей», вдруг резко спросил (Горка аж вздрогнул): «А что вокруг – не люди, ты одна людь, что ли?!» И добавил, пьяно засопев: «Я, может, вообще умру завтра, а ты – то надо, се надо…»

Мать так и села. Позже, вспомнив этот эпизод, Горка подумал, что вот тогда, наверное, она мужа и возненавидела.

Тарантас

Искрило между родителями часто, и это угнетало Горку, он нервничал, начинал беспричинно плакать и мог по полдня прятаться от матери на печке, не выходя к столу и не отвечая на ее вопросы. Обиднее всего было, что они умудрялись испортить даже то, что начиналось хорошо и весело. Вот пикник, например, который отец придумал как-то в один из июльских выходных.

В ту субботу все сложилось на удивление: отец пришел с работы рано, около пяти, был в ровном настроении, у матери ничего не болело. Они переговорили коротко за чаем, отец взялся за телефон и заказал на воскресенье персональный тарантас.

После войны прошло уже десять лет, на улицах советских городов становилось все больше «побед», ЗиМов, не исчезли и «виллисы», теснимые, впрочем, своими сводными братьями – «козликами», но в глухой Бугульме и окрестностях по-прежнему были в ходу телеги (а зимой – сани, разумеется), некоторые – с обрезиненными колесами, трофейными, как говорили. Но тарантас директора Горпромкомбината Прохора Семеновича Вершкова являл собой нечто особенное, затмевая диковинностью даже черный ЗиМ с окнами, забранными занавесками с кистями, на котором ездил местный поп.

Строго говоря, это был какой-то конструктор, а не тарантас: укороченные оглобли, четырехместная кабина с откидывающимся дерматиновым верхом, большие, каретные, задние колеса (подрессоренные, – предмет особой гордости отца), но мать упорно называла повозку тарантасом, а отец не возражал, хотя чувствовал, что жена говорит с легкой издевкой. Так, пожмет плечами – и все.

Ну и вот, отец, пожав плечами, принял воскресными утром вожжи у конюха Сереги, пригнавшего тарантас к воротам их конюшни, подождал, пока Горка взгромоздится на козлы рядом (мать, разряженная в крепдешин, уселась, как барыня, сзади), и они отправились в путь.

Дорога на Малую Бугульму шла под гору, ехать было километров семь-восемь, и Горка имел все возможности покрасоваться перед пацанами и девчонками, кучковавшимися там и сям по своим делам и смотревшими на проезжавший тарантас кто с потаенной завистью, а кто, пожалуй, и с брезгливой ненавистью. Горке шел седьмой год, и он уже умел различать такие оттенки, а особенно – настроение девчонок. И оно-то, девчачье, его как раз радовало, заставляя сидеть этаким петушком.

Скоро город кончился, по обе стороны дороги потянулись зеленые поля, вдали уже показались крыши поселка и ленточка петлявшей в долине речки, называвшейся совсем непонятно – Зай. Вообще, и почему прилегающий к городу поселок назвали не как-нибудь по-своему, а Малой Бугульмой, тоже было не очень понятно: вокруг было немало деревень и сёл – Чертково, например, или Письмянка (а рядом – еще и Солдатская Письмянка). Горка различал в этих названиях смысл, а тут… Позже, уже в средней школе, когда Горка узнал и про Большой Нью-Йорк, и про Большой Токио, про другие мегаполисы, название «Малая Бугульма» приобрело в его глазах довольно комичный характер, но в то же время и горделивый: не каждый райцентр с населением всего-то семьдесят тысяч человек мог похвастаться чем-то вроде города-спутника.

Свернув с асфальта на проселок, они ехали некоторое время вдоль молодой березовой рощицы, наконец отец высмотрел поляну недалеко от речки, и семья принялась разбивать бивак.

Разбивка состояла в том, что отец выпряг и стреножил коня, а мать тем временем расстелила покрывало и разложила на нем снедь – горку ярко-красных помидоров и беломраморных яиц, пару пучков зеленого лука и редиски, ломти постной вареной свинины в глиняном блюде, а потом, помедлив, извлекла из корзинки завернутые в льняные салфетки ножи и вилки.

Отец, увидев их, разразился таким хохотом, что конь (у него почему-то не было клички – конь и конь) заржал в ответ.

– Наташка, – проговорил, сглатывая смех, отец, – ну ты еще фужеры хрустальные достань!

– С водкой и стаканом обойдешься, – фыркнула мать, но тут же и сама рассмеялась: глупо, конечно, но вот так – само вышло.

Конь на смех матери отреагировал осторожнее: скосил на нее глаз, вздохнул и принялся щипать траву.

Они уселись вокруг яств, точнее – полуулеглись (каждый – на левом боку, опираясь на локоть; чистые патриции!) и начали пировать. Горке, впрочем, поза показалась неудобной, он уселся по-турецки и взялся лущить яйца. Он очень любил есть их со сметаной и зеленым луком, причем не так, как подавала мать – порезанными на тарелке, залитыми сметаной и присыпанные лучком, а по-своему, отправляя в рот большую ложку сметаны, а следом – пол-яйца, лучинку лука и кус хлеба; так было гораздо, гораздо вкуснее – когда все у тебя сочно перемешивается прямо во рту!

Мать такое варварство, как она однажды выразилась, сама удивившись вырвавшемуся слову, не одобряла, конечно, а с другой стороны – ест сынок, и слава богу, что не гематоген. Отец, правильно прочитав женин взгляд на Горку, выудил из корзинки бутылку «белоголовой», легко сорвал «бескозырку» и провозгласил: «Надо, значит, выпить за общее здоровье!»

Мать только махнула рукой: она не пила вообще, но мужу не запретишь.

Потрапезничав, они все вместе пошли к речке мыть посуду, а потом мать с отцом ушли в рощу, а Горка остался на берегу – швырять в воду голыши и считать, сколько у него получится «блинов».

Он часто думал о том, как живут его отец и мать, и выходило, что не очень: отец приходил домой поздно, нередко – с запашком, мать злилась и выговаривала ему, что он как квартирант в доме, ничего ему не надо, что все у них не как у людей; отец мрачнел, начинал смотреть на мать тяжелым, угрюмым взглядом, потом молча укладывался в кровать, отвернувшись к стене, и некоторое время чертил по ворсу ковра какие-то знаки. «Счетовод», – шипела мать, а Горке казалось, что это лежит какой-то обиженный ребенок. Большой: отец был под два метра ростом.

Горка посидел еще некоторое время у речки, слушая плеск воды и чпоканье вышедшей на вечерний жор рыбы, пошуршал галькой и пошел назад, на поляну.

Зрелище, открывшееся ему, повергло Горку в ступор. Родители сидели, полуобнявшись, на покрывале, мать положила голову отцу на грудь и что-то тихонько втолковывала ему, трогая пальцами воротник отцовой рубахи, а он слушал, улыбаясь всем своим мясистым лицом. И в этом – в блескучей речке, в залитой вечерним солнцем изумрудно-зеленой поляне, на краю которой все так же взмахивал хвостом и жевал конь, в облике отца и мамы – было что-то такое, что у Горки заколотилось сердце и выступили слезы.

Мать как почуяла – отстранилась от мужа, легко встала навстречу Горке, обняла его, прижимая к своему волнующемуся теплому животу, и – так же как пару минут назад мужа – принялась втолковывать, приговаривать: «все хорошо, сынок, все хорошо». И тут же, обернувшись на мужа и словно извиняясь: «много впечатлений зараз, перенервничал».

Отец, тоже поднявшийся, топтался на месте, не зная, что сказать или сделать. И тут его осенило.

– Горка, – сказал он, – помнишь, я тебе рассказывал, как меня батя учил на лошади ездить? Давай-ка я тебе покажу!

Мать отпустила Горку, слезы его высохли, и оба с интересом смотрели, что собирается показать отец. Он же растреножил коня, дал ему слизнуть с ладони кусок сахара и подвел к Горке.

– Значит, делаем так, – сказал отец, и не успели мать с Горкой опомниться, как он подхватил сына на руки и плюхнул его на спину коня.

– Ты что делаешь, идиот?! – закричала мать, но увидела сияющего Горку и замолчала.

Горка красовался. Сидеть ему было неудобно – ножонки маленькие, а бока у коня огромные, но что это значит, когда он сейчас поедет верхом! Конь шагнул, потом еще, Горку качнуло, он инстинктивно схватился за гриву, конь вдруг перешел на рысь, и в следующее мгновение Горка кубарем полетел под копыта.

Конь был деловой – он спокойно переступил через Горку и встал, а с матерью случилась истерика. Столько разных нехороших слов Горка никогда от нее не слышал, он даже плакать забыл.

Домой ехали молча и ужасно долго. Всё в гору, в гору, в гору…

В кителе Сталина

На новый, 1956 год мать сделала Горке неожиданный подарок. Еще 31 декабря все было как обычно: разукрашенная разноцветными стеклянными шарами и конфетти сосна, которую отец добыл, просто сходив на лыжах в лес, дурманившие запахом мандарины, творожник, шампанское для родителей и морс для Горки, а 1-го, когда он проснулся в предвкушении обещанных новых санок, мать вместо них выложила перед ним стопку тетрадок и книжек и заявила: «Все, сынок, – будем готовиться к школе». И Горка очень скоро узнал, каково это, и не узнал собственную мать.

Оказалось, она могла быть очень строгой и даже занудной. Она вела себя с Горкой как чужая, заставляя по сто раз на дню правильно садиться за стол, то есть воображаемую парту (держи спину, не сутулься!), правильно держать на парте руки (сложи ладонь к ладони, не свешивай локти!), правильно поднимать руку, чтобы задать вопрос учительнице или показать готовность ответить (не отрывай локоть, держи руку под прямым углом!), правильно стоять, отвечая (расправь плечи, не опускай голову!), – это была самая настоящая муштра. Кроме того, мать попыталась заставить Горку писать прописи, меняя разные перья, у каждого типа которых был свой номер, указывающий на толщину выводимых линий, и это уже было совсем невыносимо: у Горки все получалось вкривь и вкось, он то и дело ляпал кляксы, и тут мать в конце концов отступилась, буркнув с досадой: «этому пусть там учат».

Потихоньку у нее поумерился пыл и в остальном – отчасти потому, что Горка научился делать так, как она велела, а отчасти потому, что мать просто устала изображать училку. Зато возник вопрос о форме.

Вообще-то, его не должно было возникнуть, – иди в магазин «Промтовары» и покупай, все для всех одинаково: синяя гимнастерка, такие же брюки со стрелками, фуражка с кокардой «Ш» и ремень с бляхой. Но когда мать сходила и присмотрелась, у нее возникли серьезные претензии, которые она, не вполне еще вышедшая из образа учительницы, педантично изложила мужу. Во-первых, ее не устроило качество («у нас на фронте х/б тоньше было, а это дерюга какая-то»), во-вторых, цена («сто шестьдесят рублей за комплект, они что там, вообще?»), а в-третьих… она помедлила, но припечатала: «я не хочу, чтобы мой сын был как инкубаторский цыпленок!»

Прохор Семенович воззрился на жену в изумлении, но взял себя в руки и, помолчав, сказал: «Пошьем у меня, – и дешевле выйдет, и качественнее. Только он все равно будет как все».

Но вышло, что не как все: отец вдруг решил, что у Горки будет не гимнастерка, а китель.

Он объявил об этом, однажды заявившись домой сильно пьяным в компании Левы Гируцкого, тоже кривого на оба глаза. Бухнув на стол бутылку «белоголовой», отец сказал:

– Наталья, собери чего повкусней, икры, что ли, дай, еще чего, – у нас опять февральская революция, праздновать будем!

– Какая революция, Прохор? – начала было мать, но всмотрелась в мужа, в блуждающую улыбку на лице Левы и замолчала, принявшись накрывать, а потом позвала Горку на кухню: «Давай, сынок, здесь тихонько поужинаем, пусть мужики поговорят».

Они сидели на кухне, что-то клевали, пили чай и вслушивались в то, о чем говорили в комнате мужчины. Говорил больше отец, глухо и невнятно – о какой-то проработке, циркуляре, устоях, однажды выматерился, упомянув «черножопого» (мать осуждающе помотала головой), которому вдруг разонравился «Краткий курс» (Горка вопросительно посмотрел на мать, та пожала плечами); Гируцкий поддакивал, охал, а в какой-то момент спросил: «и что же теперь будет, Прохор Семенович?» – «А ничего уже не будет, – ответил отец, отхаркавшись, – пиздец всему будет, Лева!»

Тут мать не выдержала, вышла в комнату и заявила:

– Хватит материться, закрывайте партийное собрание, товарищи!

– Так оно еще днем закрылось, – невесело засмеялся отец, – а мы сейчас покрой Горкиного кителя обсуждали – с отложным воротником или стойкой делать; у Сталина и такой был, и такой. Как думаешь, Наталья?

Наталья, конечно, подумала, что это уже начался пьяный бред, и решительно прекратила застолье, но спустя пару дней выяснилось, что мысль о кителе засела в голове Прохора Семеновича основательно: он повез сына и жену в швейный цех Горпромкомбината выбирать ткань.

Отцовский кабинет оказался узкой, как пенал, комнатой, одна из стен которой представляла собой стеллажи, сверху донизу занятые рулонами разных тканей. Отец прошелся вдоль этой стены, показал матери: «смотри – вот это тонкое сукно, тут темно-серое, а вот синее, в самый раз под форму». Мать отвернула край одного рулона, другого, погладила, помяла в ладони… «лучше сине-стального цвета, – сказала, – но почему китель, Прохор, не положено же?» – «Потому, – ответил муж, – на тебя не угодишь».

Горка молчал, соображая, какой цвет больше нравится ему.

Явился Гируцкий, они перебросились с отцом парой фраз, и Горку повели в закройщицкую, снимать мерки.

Пошив оказался хлопотным делом. Сначала Гируцкий облазал Горку сверху донизу, меряя тонкой лентой портновского метра (там на самом деле было полтора метра, как Горка рассмотрел) талию, грудь, длину рук и ног, плечи и зачем-то спину, записал результаты обмылком прямо на разложенном на столе отрезе, потом снял с гвоздя какие-то в разные стороны изогнутые картонные фигуры, лекала они назывались, и принялся прикладывать их к ткани, обводя по ней все тем же заостренным концом обмылка, а потом вдруг схватил огромные, в половину Горкиной руки, ножницы и принялся резать сукно.

Горка уже заскучал к этому времени, но тут у него полезли на лоб глаза: Гируцкий клацал ножницами и одновременно челюстью, которая двигалась с ними точно в такт. Как будто он зубами резал ткань.

Горка обернулся, ни отца, ни матери в закройщицкой не было, и он, собравшись с духом, решился задать вопрос самому Гируцкому.

– Лев… – Он никак не мог вспомнить отчество, но вспомнил-таки. – Лев Гдальевич, а вы зачем делаете вот так, когда режете? – Горка показал.

– Я так делаю?! – удивился Гируцкий. – Серьезно?! – И засмеялся. – Надо же, никогда за собой не замечал. Вот такой я обезьян, значит.

Горка всмотрелся в закройщика и подумал, что да, похож, но явно не на гориллу и не на мартышку. Решил, что на пожилого шимпанзе.

На самом деле Гируцкий был никакой не обезьян, конечно, а добрый и умный дядька, только стеснительный. Он даже в шахматы научил Горку играть, пока они не спеша двигались от примерки к примерке, раз в неделю, а то и в две, и много чего рассказывал о своем детстве где-то под Бердичевом. Выходило, что оно мало отличалось от детства мамы, только у Гируцкого было много братьев и сестер и вообще родни, а у мамы никого.

Наконец, накануне майских, костюм был готов. Портниха облачила Горку, выдернула оттуда-отсюда какие-то нитки, огладила китель, и они с Гируцким повели Горку в кабинет отца. Тот посмотрел, повертел сына, спросил: «ну как? – и, не дожидаясь ответа, хлопнул Гируцкого по плечу. – спасибо, Лева, сидит как влитой!» И снова обращаясь к сыну:

– Как тебе, Егор, нравится?

Горка смотрел на себя в ростовое зеркало и не узнавал: в зеркале отражался незнакомый ему стройный, подтянутый и, главное, розовощекий мальчик.

– Ишь, аж разрумянился от удовольствия! – засмеялся отец. – Ну, отлично, теперь точно будешь не как все.

Горка меж тем подошел к окну и посмотрел на улицу. Напротив, на перекрестке, стояло нарядное краснокирпичное здание с башенками, в высоких окнах блестело весеннее солнце, над крышей туда-сюда летали галки…

– Да-да, – сказал отец, подойдя, – это твоя школа. Первая – и по номеру, и вообще.

И вот 1 сентября Горка стоял на правом фланге линейки для первоклассников в своем новеньком кителе, в лаковых ботинках, в фуражке с лаковым козырьком и высокой тульей (отец что-то сделал с пружинным ободком внутри, и она сразу задралась), прижимая к груди кустик цветов, и косился на мальчишек и девчонок в строю. А они косились на него и как-то… не очень дружелюбно – может, даже с опаской. И учительница, краснощекая молодая женщина в «химии», Людмила Михайловна, тоже чаще посматривала на Горку, чем на других (во всяком случае, ему так казалось), и осуждающе покачивала головой.

Он догадывался почему – он был в этом строю не как все, – но и представить себе не мог, как надолго, вплоть до четвертого класса, когда он устроил на переменке отчаянную драку со второгодником Плеско, он окажется для одноклассников чужим, абсолютно. Хотя мог бы понять уже после линейки, после того, как им показали класс и кто с кем будет сидеть, – вокруг него само собой образовалось пустое пространство; дети кучковались в сторонке, поглядывая, потом кто-то подходил осторожно, трогал (а то и норовил ущипнуть) и снова отходил, хмурясь или хихикая. Ситуацию немножко разрядила Светка Лифантьева, с которой Горку посадили за одну парту, – она решила, похоже, что будет шефствовать над чужаком, и демонстративно предложила ему леденец (он взял и сунул за щеку, вызвав у Светки поощряющую улыбку), но только немножко.

Что там потом произошло между взрослыми, Горка не знал, только через две недели после начала занятий отец принес домой форменную школьную гимнастерку и сказал:

– Будешь ходить в этом, а в кителе – по праздникам. – И добавил, скривив лицо: – а то истреплешь, шей потом опять.

«Ему позвонили», – обмолвилась мать, отвечая на невысказанный вопрос сына. И не стала ничего пояснять.

Много позже Горка не раз думал над тем, что тогда двигало отцом. Он знал уже, что в те февральские дни был двадцатый съезд КПСС, с которого началось разоблачение культа личности Сталина, догадывался, что отец говорил жене о закрытом партсобрании, на котором прорабатывалась новая партийная директива, понимал, что для отца, верой и правдой служившего партии, а значит, Сталину, хрущевские разоблачения были ножом по сердцу, но все-таки – что и кому он хотел сказать (показать, доказать?), обрядив семилетнего сына как бы в китель вождя? Так театрально, так бессмысленно… и безжалостно по отношению к ребенку… К определенному ответу Горка так и не пришел, и спросить было не у кого: к тому времени, как эти вопросы начали крутиться в его голове, отец уже был далеко.

Крык

А Светка так и вошла во вкус «шефини»: водила Горку по школьным коридорам, увешанным черно-белыми и цветными – анилиновыми – картинками, на которых кудрявые и благостные, как херувимчики, дети кушали за уставленными яствами столами, беседовали в каких-то ротондах и даже танцевали (все картинки были снабжены надписями, поясняющими, как все это делать культурно), показала спортзал, в котором старшеклассники гулко стучали по крашенному коричневым дощатому полу мячами, и маленький актовый зал с притулившимся в углу пианино, и даже туалет, который оказался во дворе. Тут Светка застеснялась, словно туалет был ее промашкой, и сообщила, что, вообще-то, раньше, до революции, он был в здании, но потом школа расширилась, стало сильно пахнуть, и его заделали.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Горка, освоившись с новой подружкой.

Оказалось, она знала от мамы, которая была членом школьного родительского комитета. «Мама рассказывала, – продолжала Светка, – что раньше тут была первая мужская гимназия, а напротив, – она махнула рукой в сторону стоявшего через дорогу такого же краснокирпичного здания, – была женская гимназия, и мама училась в ней».

Тут Горка задумался, силясь понять, когда же Светкина мама училась в дореволюционной гимназии, но разъяснилось и это, – Светка уточнила, что на самом деле это была советская школа, только для девочек.

– Ты что, вообще ничего не знаешь? – подозрительно спросила Светка. – Ты не соображаешь, что если бы мы с тобой пошли в школу не в этом году, а в прошлом… или в позапрошлом, все равно, – отмахнулась она, – то фиг бы ты меня тут увидел, все раздельно учились!

Горка, конечно, много чего знал, но про раздельное обучение – нет, ему никто не говорил.

– А вот эти картинки, – опять задумался Горка, – они что, тоже дореволюционные?

– По-моему, да, – сказала Светка, почему-то понизив голос, – хотя мама говорит, что это уже после революции плакаты делали, о культурном облике школьника Страны Советов, вот. А я думаю – срисовали: мы что – похожи на этих кудряшек? – И рассмеялась.

Да, он в своем кителе точно не был похож. Хотя…

Вечер после первого дня в школе Горка провел в задумчивости, мать даже встревожилась. Он пытался представить себе, что же за дети учились в его школе тогда, сто лет назад, в их маленьком городке и чьи это были дети, такие нарядные, как на картинках в коридоре, – чьих-то богатых? И сколько их было таких? Что-то тут не сходилось с тем, что рассказывала о своем детстве мать, с тем, как жили они и их соседи, вообще ни с чем не сходилось. Про Тома Сойера сходилось, даже про жизнь Айвенго он мог себе представить вполне ясно, а тут… Горка решил, что надо будет все разузнать поподробнее, и с тем уснул.

На самом деле старорежимные картинки в коридорах, и портреты каких-то бородатых дядек в сюртуках в классах, и сам факт, что эта школа существовала еще в девятнадцатом веке, и скрипевшие под облезлым линолеумом паркетные полы в «елочку» (кое-где было видно) – все это создавало определенную атмосферу, которую чувствовали и ученики, и учителя, некоторые из них, как вообразилось Горке, вполне могли бы преподавать и тогда, до революции, – соответствовали, можно сказать. Или старались соответствовать, как они это себе представляли.

Например, Людмила Михайловна буквально вспыхивала, когда слышала в ответ «ага». Она терпеть не могла это слово, и раз за разом выговаривала: дети, так говорить некультурно, надо отвечать «да» и не односложно, а развернуто. Или «айда». «Что значит „айда“? – вопрошала классная, обводя подопечных пристальным взглядом. – это заимствование из татарского, и вас даже не поймут, если вы так скажете кому-то в Москве, например, да хоть в Ульяновске! Есть нормальное русское слово „пойдем“, так и надо говорить». Учитывая, что из двух десятков человек в классе были всего два татарина, возражений не последовало, хотя Горка к таким наставлениям относился скептически: ага и ага, айда и айда – что тут такого неправильного?

А однажды в класс вместо приболевшей Людмилы Михайловны явилась седая старушка в буклях и платье с оборками и сказала, сияя лицом, похожим на печеное яблоко: «сегодня одной эчью с вами буду заниматься я. Вы знаете сказку про куочку ябу?» Полкласса прыснули, полкласса уткнулись в парты от неловкости, но старушка, не выговаривавшая «р», ничего не заметила и пол-урока вдохновенно рассказывала об образах и символах русских народных сказок. Поразительно, но очень быстро класс перестал замечать дефект ее речи и на всю катушку включился в обсуждение того, что значила печка Ильи Муромца и на что указывали надписи на камне у развилки дорог.

Вскоре выяснилось, что эта старушка, Изольда Соломоновна Лившиц, была заслуженным учителем школы РСФСР, а преподавать начала именно еще при царе. Конечно, она погорячилась, наверное, заговорив с первоклашками о символизме в фольклоре, но вышло здорово, – Горке, да и не только ему, очень понравилось. Возможно, и потому, что она с ними разговаривала и как с детьми, и одновременно как со взрослыми, понимающими людьми.

При всем этом Изольда Соломоновна навсегда осталась для их класса «куочкой ябой» – и в пятом классе, когда она вела уроки русского языка и литературы, и позже.

Еще один учитель, которого легко было представить себе в дореволюционной школе, был Анатолий Анатольевич Амадио, время от времени (Людмила Михайловна частенько прихварывала, несмотря на свою корпулентность), занимавшийся с «первашами» рисованием. Горка просто обмер в восхищении, увидев его в первый раз: высокий, весь в черном (и черные волнистые волосы, и черные глаза), подтянутый… даже не подтянутый, а напряженный как струна, вспомнилось Горке книжное, – нервное тонкое лицо и профиль! Просто с литографий о древних римлянах! Какими ветрами занесло такого человека в захолустную Бугульму, да вообще в СССР, кто были его предки – так и осталось для Горки тайной.

Он был строг и холоден с учениками – и тогда, на уроках рисования, и позже, когда преподавал в старших классах черчение; Горка намучился с ним (и наоборот, конечно) и когда пытался нарисовать кувшин, и тогда, когда пыхтел над чертежами – правильные линии были явно не его стихией. Правда, потом, насмотревшись Модильяни и Пикассо, Горка решил, что его кривобокие кувшины были вполне себе ничего, но в жилах Анатолия Анатольевича, похоже, текла кровь римских классицистов, и он решительно, сжав губы, перечеркивал Горкины творения одно за другим и запросто мог бы вывести «двойку» за черчение в шестом классе, если бы не умение Горки читать чертежи.

– Послушайте, у вас же хорошая голова, – говорил Горке Амадио (он всем ученикам говорил «вы»), – почему она не управляет, как надо, вашей рукой? Концентрируйтесь, концентрируйтесь!

И показывал – легко, не прибегая к инструментам, вычерчивая ортогональные проекции… или так же легко, летящим движением карандаша, набрасывая фигуры людей, животных… вычерчивая идеальные кувшины, черт бы их побрал!

Так впервые Горка понял, что он может не все (а у него были такие мыслишки – что может), и это его сильно озадачило. Потому что, вообще-то, ему было в школе скучно – и в первом классе, и во втором, и даже в пятом, пожалуй: бо́льшую часть того, чему их учили, он уже знал, а что не знал – схватывал играючи и всегда отвечал с запасом, учителя нередко просто останавливали его избыточность. Однако вот – «я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал», но и угол выходил кривым.

Конечно, в школе были и другие учителя, не такие живописные, как «Куочка яба» или Амадио, даже совсем не живописные, а подчеркнуто сухие, одноцветные, можно сказать. Физкультуру, например, преподавала маленькая жилистая женщина, всегда в одном и том же застиранном трико, которая за год горкиной учебы ни разу не улыбнулась и ни разу никому не сказала чего-то ободряющего. Она была как автомат: построились, ноги на ширине плеч, вдох – выдох, вдох – выдох, пять наклонов влево, пять вправо – раз, два, три… разогрелись – к канатам!

Они разминались, бегали по кругу, по очереди лазали по канатам и шестам (с канатом Горка быстро научился управляться, а шест больно давил ему на коленки, Горка соскальзывал и тут же слышал требовательное: второй подход, работай руками, тянись!), потом с разбега прыгали через «козла», опять бегали по кругу…

Однажды вместо «козла» физрук поставила посреди зала козлы, как для бега с барьерами, с метр высотой, только грубые, будто со стройки, и приказала прыгать через них «ножницами». Показала сама, – легко, играючи, отошла в сторонку. Мальчишки и девчонки, выстроившись гуськом, принялись прыгать. У кого-то получилось сразу (у Горки тоже, хотя не очень уверенно), кто-то цеплял перекладину ногой и валился на мат позади козел, но, в общем, все шло споро, пока не дошло до Верки Уфимцевой, болезненной белесой девчонки, которую почему-то называли сектанткой (может, потому, что родители наотрез отказались отдавать ее в октябрята, а позже и в пионеры). Верка боялась козел, это было видно, но собралась, побежала – и с разбега хряснулась промежностью о брус. Все услышали, как что-то хрустнуло, и замерли. Верка, ставшая уж совсем как простыня, свалилась на бок, потом встала на четвереньки и молча поползла к скамейкам у стены. Они смотрели (Горка отметил, что Верка даже не заплакала, не было слез), и училка смотрела. Молча, поджав губы. Верка заползла на скамейку, села, раскорячившись, и тут физрук вдруг сказала в гулкой тишине спортзала: «Тяжело в учении – легко в бою, товарищи! На сегодня урок закончен».

«Зинаида Васильевна в войну была разведчицей, – рассказала потом Людмила Михайловна, – и с парашютом в тыл врага прыгала, и „языков“ брала, вы должны понимать, ребята». Ну да, одним из любимых занятий физрука было показывать им, как ходить, чтобы не было слышно, перекатывая ступню вбок с носка на пятку, чтобы ни веточка не хрустнула. А у Верки хрустнуло, так что ж, до свадьбы заживет, как любили говорить детям взрослые.

И ведь они реально так думали, сделал открытие Горка, когда стало ясно, что случай с Веркой Уфимцевой не привел ни к каким последствиям, не считая того, что ее на месяц освободили от физ-ры. Дети рассказали, конечно, о случившемся родителям, но никто и ухом не повел, даже тот же школьный комитет, в котором состояла мама Светки Лифантьевой, – никаких разбирательств, ни упрека физруку… Может, потому, что ее очень уважал директор школы, сам, говорили, фронтовой офицер.

Фамилия директора была Григорьев (Леонид Иванович), но школяры за глаза называли его не иначе как Крык. Он ходил всегда в сером двубортном пиджаке и брюках, похожих на галифе, только зауженное, которые он заправлял в высокие хромовые сапоги. Эти сапоги, кажется, были предметом гордости директора, – они всегда были начищены до блеска и издавали при ходьбе вот этот самый скрипящий звук – крык, крык, крык, и директор, складывалось впечатление, вышагивал так – как гусь, – чтобы этот «крык» звучал как можно более отчетливо.

И он ни с кем не разговаривал, – молча ежеутренне совершал обход школы, во дворе и в здании, иногда заглядывая в классы и кивая училкам, и уходил в свой кабинет. Говорили, что на войне он сорвал голос, но Горка знал, что это не так, потому что с ним Крык однажды заговорил.

Он вошел в туалет, когда Горка, пописав, разглядывал порозовевшие тетрадные листки – там, среди кала и мочи, – и соображал, отчего они порозовели. Крык встал рядом, тоже принялся писать, потом искоса посмотрел на Горку и вдруг спросил: «к органической химии готовишься? Молодец».

Застегнулся и вышел.

Горка не понял, какое отношение испражнения имеют к органической химии, но догадался, что директор принял его за старшеклассника, и это вызвало в Горке нечто вроде гордости: он всегда хотел быть взрослее. И сам факт, что с ним заговорил директор, который ни с кем не разговаривает, тоже, конечно, возвысил Горку в его собственных глазах.

А однажды они с Витькой Масловым, с которым Горка сошелся, потому что тот тоже знал много больше школьной программы, поняли, что значит Крык в ярости и почему его все боятся. Они болтали в коридоре у окна неподалеку от директорского кабинета и вдруг услышали ужасный, буквально звериный рев. В следующее мгновение дверь кабинета с треском распахнулась, и Крык выволок в коридор какого-то мальчишку, по виду класса из пятого, и со всего размаха дал ему пендель. Пацан полетел по воздуху, размахивая руками, а Крык развернулся и захлопнул за собой дверь.

Они онемели, а потом чуть не попадали со смеха.

– Ты видел, ты видел! – придушенно кричал Витька. – Он ему «щечкой» влепил, как по мячу! Сапогом!

Горку подмывало, конечно, рассказать об увиденном родителям, но, поразмыслив, он решил, что лучше не надо: кто его знает, как бы они себя повели, особенно мама, а школа Горке нравилась – в общем, его хвалили, ставили в пример, – так что… Сдержался.

Вообще, 56-й год начинался отлично, как ни посмотри. В июне у родителей вышла маленькая радость – правительство отменило плату за обучение в старших классах, до которых Горке было уже рукой подать, в разгар лета вышел закон о пенсии с шестидесяти лет для мужчин и с пятидесяти пяти – для женщин, – опять у отца случился повод «обмыть» (матери, как неработающей, это не касалось, конечно, а отец тут же подсчитал, что пенсия в половину от его зарплаты полторы тысячи рублей – это вполне), потом репродуктор и газеты принялись громыхать сообщениями об освоении целины, сулившем изобилие зерна и мяса, косяком пошли песни про целинников (самую популярную в народе тут же испохабили – вместо «едут новоселы по земле целинной, / песня молодая далеко летит» пели «едут новоселы, рожи невеселы: / кто-то у кого-то спиздил чемодан»), потом оказалось, что у СССР есть первый в мире пассажирский реактивный самолет… Горку все эти новости волновали мало (кроме как про самолет – вжик, и через три часа на другом конце Земли, здорово!), но он видел, что отец с матерью как-то… подобрели, что ли, в том числе друг к другу, стали чаще улыбаться, и это поднимало и ему настроение.

Все оказалось перечеркнуто одним днем глухой осени. Отец опять явился с работы сильно пьяным и опять в компании Гируцкого («это просто бес какой-то», – прошипела мать) и с порога сообщил в пространство: «разоблачил культ, с-сука, получи!»

Наутро (отец не зря был примерным коммунистом, первым узнавал) репродуктор и газеты загромыхали сообщениями о контрреволюционном мятеже, о попытках вырвать венгерский народ из братской семьи; отец слушал, читал, плевался… Так продолжалось чуть ли не до нового года.

Сулит Казань

Репродуктор вещал не переставая. В шесть утра он включался сам по себе, гремя гимном СССР, в полночь умолкал, сыграв его же, а в промежутках – помимо хоров и бунчиковых с нечаевыми – сообщал разные важные новости на русском и татарском. По-русски Горка понимал, разумеется, и быстро усвоил, например, что стопудовый урожай – это выдающееся достижение советских хлеборобов (про этот урожай и песня была, кстати) и что благодаря партии и правительству в стране неуклонно снижаются цены на продукты питания и товары широкого потребления, а по-татарски не понимал ничего, но его смешил театрально форсированный баритон диктора, начинавшего сводки новостей со слов «Казан сейли». Отец, говоривший по-татарски (но при этом категорически не способный перевести татарские песни), объяснил, конечно, сыну, что «сейли» значит «говорит», но Горке всегда слышалось «сулит», и это его смешило: каждый день что-нибудь да сулят. На русском, впрочем, было то же самое, но Горка об этом не задумывался.

И вот этот «продуктор», как не без ехидства говаривали соседские бабки, однажды взял и замолчал. Ну, то есть не совсем замолчал, а стал почти неслышим – слова и музыка еле пробивались через трески и свисты. Мать насторожилась, задумалась, а потом пошла в какие-то горсети, как она Горке сказала, разбираться с непорядком. В этих сетях ей объяснили, что у них все нормально, а причина, скорее всего, в том, что кто-то самовольно подключился к их линии. И отреагировали: на следующий день в конюшню заявился монтер, с полчаса полазал среди чердачных паутин, и репродуктор вновь запел-заговорил в полную мощь. «Сосед слева подцепился, – доложил монтер матери, – я его обрубил, так что все в порядке, хозяйка». Мать благосклонно кивнула, монтер ушел, а на следующий день репродуктор опять начал хрипеть и сипеть, и мать снова пошла в сети.

Так продолжалось дня три, а на четвертый Горка с мамой как раз устроились обедать, к ним в стойло завалился сумрачный фиксатый мужик, тот самый сосед слева, и грубо, с вызовом (Горка опешил) сказал: «Хе-рэ, молодуха, по начальству бегать, добегаешься! Запомни: закон – тайга, медведь – хозяин». И вышел раньше, чем мать собралась что-то ответить.

– Скотина, – с ненавистью проговорила мать, отвечая на немой Горкин вопрос, – погоди, я покажу тебе тайгу!

Вечером она рассказала о случившемся мужу, заявив, что унижений от всякого быдла не потерпит и вообще ни от кого не потерпит, но Прохор Семенович, на удивление, только раздумчиво помычал и принялся собираться ко сну. Горку это обескуражило, – он ждал, что отец поддержит маму, что-то такое пообещает, а потом немедля и сделает. Он помнил, как год назад – как раз когда у него разладилось с Клавдией Николаевной, мать пожаловалась мужу, что кто-то подворовывает дрова из их поленницы, и отец, хмыкнув, принес охапку поленьев, насовал в их щели винтовочных патронов и уложил обратно. Через день эти поленья повзрывались в печке у Ляхов, и подворовывание прекратилось. Как и соседские отношения с Ляхами, к слову. Вот такой был у Горки отец – изобретательный и решительный, а тут… Но, поразмыслив, Горка нашел для отца оправдание: этот сосед слева, Варенин, был шофером на тюремной хлебовозке, и поговаривали о нем и этой хлебовозке всякое, – а кто так и прямо шептал, что никакая она не хлебо, а трупо! Как с таким связываться? Страшный человек!

К Горкиному счастью, отец быстро восстановил в его глазах свою репутацию изобретательного и решительного: не прошло и недели, как он заявился после работы с большой картонной коробкой и торжественно выгрузил из нее сверкающую лаком радиолу. «Рекорд» – залихватским курсивом было написано на передней стенке. «3М, – уточнил отец, – модернизированный!»

О, это было чудо – какой там репродуктор! Во-первых, радиола светилась изнутри, через окошко справа, а во-вторых, на стекле окошка, под нарисованными вертикальными скобками с пометками «ДВ», «СВ» и «КВ», были написаны названия разных городов – Владивосток, Новосибирск, Рига, Таллин, Москва, само собой, и даже Казань, столица их Татарии, и если подвести стрелку к названию… («крути ручку, медленнее крути», – поучал отец, склонившись рядом), если подвести стрелку… Москва была слышна отлично, Казань – тоже, а вот другие города или молчали вообще, или звучали где-то совсем в стороне от своих меток. А Рига с Таллином вообще нигде не звучали.

Это Горку немножко расстроило, но зато, когда он начал лазать по коротковолновому диапазону (на первых порах по вечерам, пока мать не прогоняла делать домашнее задание), там обнаружилось столько тайн! Например, кое-где сквозь подвывание была слышна какая-то песенка на непонятном языке, что-то вроде «спилман, хани-хани», причем эти слова повторялись бесконечно, а других и не было, будто пластинку заело, а в другом месте мужской голос размеренно диктовал кому-то цифры – 4267, 3150, 7720 и другие, да долго, минут по десять, наверное, а потом вдруг замолкал и слышалось только тихое шипение. Горка ждал, когда чтец вернется, но не тут-то было. Зато через часик можно было опять настроиться на эту волну и услышать, как голос диктует другие цифры.

Ни отец, ни мать ничего Горке объяснить не могли, и он, уже осиливший половину романа «Над Тиссой» – про американского шпиона Кларка, которого наши контрразведчики вычислили по загранично подстриженному затылку, наверное, что это какие-то шпионы передают шифровки. Подумав, Горка решил поделиться своим соображением с отцом. Тот, выслушав, пожал плечами и заметил неуверенно: «ну, мало ли…» – «Так, может, сообщить надо?! – загорелся Горка, помня о Кларке. «Сообщить? – переспросил отец. – кому сообщить, сынок? Кому надо, и так всё знают, садись лучше уроки делать».

Горка еще некоторое время находил вечерами этого любителя чисел и слушал, размышляя, почему же те, кто всё знает, позволяют кому-то такое, но вскоре его внимание переключилось на другое: хмурым октябрьским утром радио сообщило, что СССР вывел в космос первый в мире искусственный спутник Земли!

Тут началась настоящая лихорадка: люди часами просиживали у радиоприемников, чтобы поймать сигнал от спутника, взрослые и дети вечерами кучковались во дворе и на улице, силясь увидеть среди звезд этот металлический шарик, – и многие божились, что увидели, и показывали ближним, тыча пальцами в небо и чуть не крича – разуй глаза, тетеря! Горка тоже был уверен, что увидел однажды, но почему-то стеснялся сказать об этом. Но когда ему удавалось поймать на коротких волнах вот это «бип-бип-бип-бип-бип», частое, как биение детского сердца, и заставлявшее в унисон колотиться Горкино, он кричал на все стойло, словно жил в хоромах с массой комнат, призывая отца и мать присоединиться и послушать. И быть счастливыми вместе с ним.

Родители… Они тут Горке подыгрывали, конечно, и он это чувствовал и чувствовал, что они были не то чтобы счастливы, а как-то задумчиво горды: с одной стороны – могем, не зря Гитлера сокрушили, а с другой – это куда же можно такой шарик закинуть, как однажды спросил про себя, шурша «Правдой», отец. Всего каких-то двенадцать лет назад американцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, названия этих городов были у всех в Союзе на слуху, и не проходило дня, чтобы газеты и радио не рассказывали о происках американской военщины и ее наймитов против СССР и стран социалистического содружества. И вот – такой спутник. Хрущев еще не высказался на весь мир про Кузькину мать, но уже показал.

Порт пяти морей

Новый, 1958 год они встречали при свечах – не потому, что родителям захотелось романтики, а просто отрубили электричество.

Его часто отключали – их дом и окрестные запитывались от генератора ликеро-водочного завода, разместившегося напротив, через овраг, и что-то там у них то и дело случалось – может, солярки не завезли вдосталь, предполагал отец, или моторист нажрался дармовой водки, ввинчивала свою версию мать, – как бы то ни было, а сидеть вечерами без света было не в диковинку.

На такие случаи у матери была приготовлена керосиновая лампа со стеклянной колбой, походившей на тюльпан, и пяток стеариновых свечей (а отец стругал и запаливал вдобавок лучину), она поправляла фитиль, чиркала спичкой, и комната наполнялась блуждающим светом, терпким запахом керосина и – постепенно – разогретого металла лампы. Горка не признавался, конечно, но ему это все нравилось – этот неровный свет, и гулявшие по углам тени, когда кто-то вставал из-за стола, и запахи… А особенно чудесно, сказочно их конюшня выглядела в такие вечера с улицы: Горка выбегал специально, чтобы посмотреть, и воображал, что там, внутри, за мутным оконным стеклом, живут не они с отцом и мамой, а какие-то другие, таинственные люди. А может, даже и не люди, а волшебники. Или тролли.

Ну и вот они сидели при свечах – и лампе – за столом, ели-пили, слушали патефон (радиола-то без электричества не играла), Горка пшикал на свечи корками мандаринов, свечи трещали, над столом поднимались снопы искр, как вдруг отец сказал, глядя на эти бенгальские огни: «Казань у нас теперь – порт пяти морей, ГЭС пустили, линию от нее тянут, так что скоро без керосинок обходиться будем».

Горка так и уставился на отца: как это – Казань и пять морей, откуда взялись? Отец засмеялся, отошел к этажерке, взял оттуда какой-то журнал и протянул сыну – читай!

«Чаян», значилось на обложке, а ниже, на фоне картинки с белым кремлем, ярко-алым было написано: «Казань – порт пяти морей!» Горка открыл журнал, полистал – там были короткие тексты, карикатуры…

– Пап, это что? – спросил он, не найдя подтверждения написанному на обложке. – что такое «чаян»?

– «Скорпион» с татарского, – ответил отец, – жалит, высмеивает… – он покосился на жену, – отдельные недостатки.

– Угу, – мрачно подтвердила мать, – пьянство, например, ворюг – и всё шутя.

Горка знал, что такое юмор, но что журнал юмористический, совсем сбило его с толку.

– Так это они пошутили, да? – спросил снова.

– Да нет, – ответил отец, – тут они серьезно, шутка ли – пять морей!

Тут он поперхнулся и, не сдержавшись, засмеялся, мать тоже прыснула. Но Горке было не до смеха, он пристал с расспросами, и отец, посерьезнев, принялся объяснять.

Вышло путано.

– На Волге, – говорил отец, – ниже Казани, возле Куйбышева, сделали огромную плотину, река разлилась, образовалось настоящее море. – Он помедлил и загнул палец. – в Волгу впадает речка Казанка, но теперь не она в Волгу течет, а Волга в нее, – (Горка таращился, не понимая), – и Казанка тоже разлилась, прямо под кремль. А Волга, – продолжал отец, загнув еще один палец, – впадает в Каспийское море, а через Волго-Донской канал, Дон тоже река, в Черное море. – Загнулся еще один палец. – а Черное море – в Средиземное…

На этом месте Горку сморило. Ему чудилось, что он плывет на спине по волнам куда-то очень далеко и легко.

Но наутро он почувствовал какое-то беспокойство: рассказ отца не шел из головы, причем не про моря, подступившие к Казани, а про завод. Горке казалось, что он остановится без генератора, умрет.

Позавтракав, Горка попросился погулять и пошел через овраг. Завод был чем-то похож на их школу – такое же краснокирпичное здание, только куда больше и трехэтажное, стрельчатые окна (Горка подумал, что, может, тут раньше был не завод, а чей-то замок?), железные, крашенные густо-зеленым ворота возле проходной, будка призаводского магазинчика… Здание стояло перед ним, огромное, мрачное, и пыхтело. Пыхтело что-то внутри, парили приоткрытые окна верхнего этажа, пар сгущался под стрехой в сосульки – некоторые были такие здоровенные, что походили на сталактиты из пещеры, в которой заблудились Том и Бекки, – сосульки свисали и сочились; людей не было. Хотя нет: присмотревшись, Горка заметил с пяток пацанов, валявшихся в снегу. Они о чем-то болтали меж собой, Горка не разобрал, потом один встал и принялся кидать осколками кирпичей в сосульки. Он раз десять, наверное, кинул, наконец попал, сосулька треснула и свалилась. Пацаны метнулись к ней – Горка подходил все ближе и уже хорошо различал и слышал их, – разбили каменьями на мелкие куски и принялись их сосать, хохоча и матерясь. Горка остановился озадаченный, тут они увидели его и насторожились.

– Ты чё там, шкет?! – крикнул один, по виду старшеклассник (там и остальные были заметно старше, чем Горка). – тоже кайфануть хочешь? Иди, не бойся.

Горка потоптался, повернулся и пошел назад. Он не знал, что такое кайфануть, но слово ему не понравилось, да и пацаны тоже, – какие-то они были… как пьяные.

– Так они и есть пьяные, – сказала мать, выслушав Горкин рассказ, – сосульки-то сквозь проспиртованные, их уж сколько шугали, эту шпану поселковую!

Не сразу, но до Горки дошло: пар из заводского цеха был водочный, значит и сосульки хмельные. Его уроки органической химии были еще впереди, и он не представлял себе, может ли так быть, но матери поверил, и это было для него как маленькое научное открытие. «Надо же, – думал Горка, – как все устроено – водоворот в природе!» Но червячок сомнения все же глодал его, и пару дней спустя, улучив момент, он пробрался к заводу (никаких пацанов не было видно) и, не надеясь докинуть до сосулек камнем, долго шаркал валенками по снегу в поисках упавшей. Наконец нашел осколок, поколебался, но все же сунул его в рот и принялся сосать. Вкус и запах были… ну, вода и вода, может, самую малость спиртным отдавало. Разочарованный, Горка сплюнул и пошел за салазками – покататься по склону оврага. Неожиданно трезво он решил, что те пацаны, первого января, просто где-то бражки перехватили. Или водки – шпана же.

За приключением с сосульками беспокойство по поводу заводского генератора как-то отошло у Горки на задний план, тем более что, вопреки предсказаниям отца, ничего не изменилось: генератор по-прежнему деловито постукивал (вечерами его было особенно отчетливо слышно), заводской гудок по-прежнему ревел в семь утра, к началу первой смены, и в два часа дня, когда Горка уже был дома после школы, – к началу второй, и в девять вечера, извещая о конце рабочего дня; завод давал свои декалитры «красноголовой» и «белоголовой», на радость трудовому народу, все шло как заведено.

Но однажды вечером, когда семья села ужинать, вдруг стало совсем тихо. Сначала никто – ни родители, ни Горка – ничего не заметил, а потом сообразили: не слышно генератора, опять встал! Но свет-то горел, даже, показалось, ярче, чем обычно! Они переглянулись, послушали еще, а потом отец сказал со значением: «Порт пяти морей, сынок, порт пяти морей…»

Это было очень необычно – тишина и яркий свет лампочки под матерчатым красным абажуром. Но тишина продлилась недолго. через форточку издали, словно из леса, стал доноситься какой-то заунывный звук – будто запел кто хором. Или застонал. Они молча слушали, силясь понять, потом мать нервно встала и захлопнула форточку.

«Быстро чистить зубы и спать!» – скомандовала Горке, тот поплелся в сени, а следом, на ходу накинув полушубок, вышел отец.

– Ты еще куда собрался на ночь глядя? – крикнула мать, но отец лишь отмахнулся и ушел.

Какое-то время спустя Горка проснулся от приглушенного бубнения родителей: мать о чем-то выспрашивала, отец отвечал, будто оправдываясь.

– Зэки, – донеслось до Горки отцово, – зэки выли.

– Бунт, что ли? – уточняла мать.

Отец что-то ответил, Горка разобрал только «прессанули».

Мало-помалу улеглись спать и родители, а к Горке сон долго не шел: он все пытался понять, отчего вдруг разом завыли в своих камерах зэки. Может, что-то их напугало? Свет не дошел от общей сети, когда остановился генератор? Темнота – это ведь страшно. И что значит «прессанули»? Догадки блуждали в его голове, путаные, неясные, без ответов, а уже проваливаясь в сон, Горка вдруг подумал о монашках, которые до революции жили в своих кельях, ставших потом камерами: у них же вообще не было электричества, они тоже выли?

Утром он вспомнил об этом предположении, но уточнять у родителей не стал, – утром вопрос показался каким-то глупым.

Барабанщица Сильва

Случай с ночным воем в тюрьме получил продолжение неделю спустя. Был вечер, Горка делал уроки, краем уха слушая концерт по заявкам трудящихся, когда в дверь постучали. Мать открыла и крикнула в комнату: «Егор, Витя пришел!» Но Витька Дурдин пришел в этот раз не к Горке, а к родителям. Он встал в сенях чуть не по стойке смирно и продекламировал:

– Наталья Илларионовна, папа и начальник тюрьмы приглашают вас с Прохором Семеновичем… – он перевел дух, заодно вспоминая чужое слово, – на премьеру в театр.

– В театр? – удивленно переспросила мать.

– Ну… в наш клуб, – уточнил Витька, – там вертухаи… – он запнулся и поправился: – там надзиратели сгоношились с зэка. – Он опять сконфузился, Горка засмеялся. – короче, спектакль они поставили и приглашают всех.

– Всех? – продолжала допытываться мать. – В каком смысле всех?

– Ваш двор, – пояснил Витька, – всех конюшенных.

Мать покривилась на «конюшенных» и задумалась, сказала рассеянно:

– Зайдешь? Почаевничаете с Горкой.

– Не, – заявил Витька, – мне еще других оповестить надо. – И ушел. А мать так и осталась в неясной задумчивости.

Вечером она рассказала о визите младшего Дурдина вернувшемуся с работы мужу.

– Весь двор, говоришь, приглашают на спектакль? – проговорил отец, тоже впадая в задумчивость. – то есть всех, кто мог слышать?

– Ага, – сказала мать некультурное слово, – всех, кто мог.

Горка, послушав родителей, тоже задумался: почему вдруг спектакль и почему на нем тюремное начальство хотело видеть тех, кто мог слышать. Что слышать? Тут до него дошло, что речь о том ночном вое, и Горке тоже стало как-то не по себе.

Однако, когда назначенный день настал, они все пошли – и Горкина семья, и соседи. Это стало видно, когда публика собралась в зале клуба, скромном, мест на тридцать-сорок, но с настоящей сценой, рампой и кумачовым занавесом. Горка, сидя в начале второго ряда, вертел головой и не узнавал соседей: мужчины были в пиджаках и белых рубашках, женщины – в выходных платьях, некоторое даже с брошками, все такие чистенькие, как будто помытые. Это бросалось в глаза, потому что их, сидевших кучкой в средних рядах, окружали люди в синем и в сером – в гимнастерках и кителях, но все равно одинаковые, не дворовые – казарменные.

Но вот расселись, свет погас, занавес раздвинулся, и открылась сцена, залитая ослепительным светом, будто прожекторами с вышек. На заднике были нарисованы вечернее летнее небо, несколько ярко-зеленых березок и какой-то бережок, то ли речки, то ли пруда. Из-за кулис навстречу друг другу вышли двое мужчин в песочного цвета пиджаках, косоворотках и парусиновых тапочках, заговорили. О чем – было не разобрать, они комкали слова, но было видно, что друг другом недовольны. Поговорив, мужчины ушли обратно в кулисы, занавес задернулся, почти тут же открылся вновь, а на сцене (задник изображал стену с какой-то картиной на ней) оказался седой как лунь старик с бородкой клинышком, тоже в светлом пиджаке, сидевший за столом и что-то писавший, – украдкой, закрывая ладонью лист. Вошел один из тех, что ругались в предыдущей сцене, склонился к старику, и они стали шептаться, причем стоявший все время озирался на кулису (на дверь квартиры, догадался Горка). Потом занавес опять задернулся, что-то там погромыхало, и открылась следующая сцена – в кабинете совещались пятеро мужчин, среди которых оказался другой из ругавшихся в первой сцене.

Горку происходившее заинтриговало мало: писатель Адамов уже дал ему понимание, что шпионы повсюду, – понятно было, о чем пьеса. А вот антураж – огни рампы, меняющиеся задники, грим, густо лежавший на лице актера, изображавшего старика, его приклеенная бородка – наспех и криво, это было хорошо видно, вот это все вдруг вызвало радостное волнение, – неправда, но такая яркая!

В финальной сцене все трое героев пьесы были уже вместе. Они сидели за столом с графинчиком водки и продолжали свои разговоры. В какой-то момент старик неожиданно вскочил с места, опрокидывая стол, кинулся за кулису, и тут бахнул выстрел! Горка аж подпрыгнул, да и зал как-то дружно напрягся, но тут же разразился аплодисментами: старик рухнул, не добежав до кулис, и занавес закрылся. «Разоблачили», – шепнул Горке отец, поднимаясь с кресла. Интонацию Горка не понял.

Дома мать сделала спектаклю рецензию.

– Они что, – зло говорила она мужу, – за дураков всех держат? Они хотят сказать, что это зэки играли?

– Ну, – раздумывал отец, – может, и зэки, есть же там, кто по легким статьям сидит, – вон и дорогу от снега чистить их выводят, ничего же.

– Ничего, – передразнила мать, – а ты видел, какие на них пиджаки были – чесучовые! Это явно из максименковского гардероба, – (Максименко – начальник тюрьмы), – так он и даст зэкам надеть!

– Да какие чесучовые, – усомнился отец, – я уж побольше тебя понимаю в тканях, но мать только махнула рукой и пошла ставить чайник. Разбор спектакля был закончен.

Чесучовые – это было новое для Горки слово, и, улучив время, он расспросил мать. С ее слов выходило, что чесуча – это очень дорогая шелковая ткань, так что не каждый может себе позволить. «Вроде панбархата», – не к месту добавила мать и, не дожидаясь нового вопроса, открыла шифоньер, достала оттуда платье на плечиках и показала Горке. И по тому, как она показала, как огладила рукой ткань, как вздохнула, Горка понял, что ей очень хотелось показать, она для этого про панбархат и ввернула. Он присмотрелся и вдруг попросил:

– Мам, надень.

Мать вспыхнула:

– Куда надень, Горка? Сейчас, чтобы к плите встать?

Но, поколебавшись, ушла с платьем на кухню, пошуршала там и вышла. Горка онемел. Это платье, глубокого синего цвета, с лаковыми лилиями на матовом фоне и глубоким вырезом, струилось и словно обнимало мать, а уж когда она надела лаковые кожаные туфли и слегка крутнулась на них перед сыном, Горка только восторженно выдохнул – так завораживающе, отстраненно красива она была (как королева Анна, мелькнуло в Горкиной голове).

Мать невесело засмеялась:

– Удивила я тебя, сынок? Ну вот – и у твоей мамы были балы и театры. Когда-то.

Она переоделась в привычное и пошла стряпать, а Горка размышлял над услышанным: балы и театры – это когда и где? На войне, что ли? Или до того, как отец с матерью поженились? Что-то опять не сходилось у него в голове, хоть тресни!

А между тем у матери выпал случай покрасоваться в своем панбархате, а у Горки – случай еще раз ею восхититься, и не в их конюшне, а на виду у всей Бугульмы, можно сказать.

Накануне открытия театрального сезона 1959 года среди просвещенных горожан стали множиться слухи, что главный режиссер гортеатра Галин, год всего как перебравшийся сюда из Казани, ставит спектакль по пьесе «Барабанщица», только-только прогремевшей в Москве, и это будет нечто из ряда вон смелое и злободневное. «И даже пикантное», – многозначительно добавляли наиболее осведомленные. Трудно сказать, какое из достоинств грядущей премьеры, приуроченной к очередной годовщине Великого Октября, зацепило Горкиного отца, но в один из вечеров он объявил, что у него есть пригласительные от директора гортеатра Свиницкого в его ложу на всю семью, так что готовьтесь и собирайтесь. Сам он уже собрался, справив к случаю двубортный шевиотовый костюм, а про материно платье знал, как выяснилось, так что ей ничего нового шить не пришлось. Как и Горке, у которого тоже был костюм, заменивший сталинский китель.

Театр поразил Горку не меньше бани (он, к слову, стоял как раз напротив нее на берегу главного городского оврага, по которому текла речка Бугульминка, только баня – в низине, а театр – наверху, как на холме). Тут тоже все блистало, но не белым, а красным и золотым – кресла, обивка лож и ярусов, отсвечивающая алым центральная люстра, тяжелый, чуть колеблющийся занавес, – это был просто пир бархата. «Это плюш, Егор», – в своей манере снижать тон заметила мать, но отец возразил – «плюш тоже бархат», – и они пошли на второй этаж в директорскую ложу.

И пока родители шли под ручку – по лаковому полу вестибюля от гардероба, по ступеням широкой мраморной лестницы – мать в своем панбархате и туфлях от «Парижской коммуны» и монументально величественный в осознании момента отец (Егорка шагал по другую от него руку), – стоявшие там и сям люди, тоже, в общем, разодетые, как по команде поворачивались и смотрели – на нее, на его маму! Они глаз не могли от нее оторвать! Горкины уши пылали.

А потом начался спектакль, и до поры Горка смотрел на происходившее на сцене не то чтобы равнодушно, а как на хорошо знакомое: он читал уже и про советских разведчиц в тылу врага (да что там – одна из них в их школе физру преподавала!) и много раз слышал выражение «немецкая овчарка» – взрослые так говорили о разных нехороших женщинах, но в кульминации, когда главная героиня Нила (имя показалось ему дурацким) вдруг поддернула юбку, обнажив ноги в черных ажурных чулках, вскочила на стол и принялась танцевать, вихляя бедрами, Горку как ударило и он отшатнулся вглубь ложи. Почему-то ему стало нестерпимо стыдно, он сидел и боялся поднять голову.

Потом Нилу застрелил немецкий шпион, и у Горки отлегло. Но ненадолго, как оказалось.

После окончания спектакля (артистов трижды вызывали на бис, нескончаемые аплодисменты переходили в овации) директор Свиницкий позвал их в комнату, примыкавшую к ложе, – «попить чайку». Чай там был в самоваре, стоявшем посреди круглого стола, покрытого белой крахмальной скатертью, но были и бутылка коньяку, и бутылка шампанского, а к ним – две горки с бутербродами с красной рыбой и черной икрой. Мать, уже начинавшая нервничать, от всего отказалась, ограничившись чашкой чая, а отец и Свиницкий не мешкая принялись за коньяк, попутно рассуждая о том, как прошла премьера.

По ходу разговора Горка понял, что отец не очень понимал в нюансах постановки, а мать была не расположена что-то обсуждать, заметив только про приму: «она выразительная». И поджала губы, отхлебывая чай.

Тут она и вошла, прима. С еще не смытым гримом (глаза были неестественно густо подведены черным, а губы – ярко-красным) и в тех же ажурных черных чулках. Горка посмотрел на них, на ее круглящиеся крутые бедра, и его снова как током ударило. Он с тоской и страхом посмотрел на мать, но мать не увидела, она пристально смотрела на актрису. Та меж тем легко подошла к Свиницкому, склонилась к нему (в шаге от Горки, он смотрел на ее зад, не в силах отвести глаз), чмокнула в щеку, он легонько потрепал ее по спине, сказав: «садись, Ника» (не Нила, отметил Горка), и представил:

– Знакомьтесь, – Вероника Никишина, наша звезда. А это, – поворачиваясь к Горкиным родителям, – Прохор Семенович Вершков, директор Горпромкомбината, с супругой и сыном.

– Очень приятно, – ласково улыбнувшись, ответила Ника (отец вдруг привстал из кресла с полупоклоном, вызвав изумление у жены), – но Прохор Семенович в представлениях не нуждается, всю Бугульму обшивает, как не знать. – И, поворачиваясь к матери: – да вот хоть на этот шедевр посмотреть, какое стильное платье!

– Спасибо, – сухо ответила мать, – да только это не промкомбинатовский шедевр.

– А-а-а, – протянула Ника невинным тоном, – значит, трофейное?

Мать со стуком поставила чашку на стол, помедлила, глядя на актрису, и, решив что-то про себя, спросила в ответ:

– Имеете представление о трофейном? Были на фронте или под фрицами? Как ваша героиня, я имею в виду.

Но всем было понятно, что она имела в виду, мужчины заерзали, и Свиницкий, пытаясь сгладить ситуацию, произнес с успокаивающим смешком:

– Ника, я же самого главного тут не представил, вот, честь имею – Егор Вершков, наследник и надежда, – (Горка посмотрел на него с ненавистью), – а для своих – Горка. Очень легко запомнить, – Свиницкий опять делано засмеялся, – вот горка, – он кивнул на бутерброды, – и вот Горка, только с большой, так сказать, буквы.

Горка вылетел из-за стола, не помня себя; родители догнали его у гардероба.

В ночь после спектакля Горка долго не мог заснуть. Он перебирал в памяти случившееся: сам спектакль, посиделки у Свиницкого и как он его опозорил, и Нилу-Нику, ее чулки, бедра, они кружились у него перед глазами, он трогал себя тут и там, все тело горело, он пытался думать о чем-нибудь другом… Он стал думать про маму, какая она красивая, не меньше Ники, только по-другому, и о том, что между ними случилось, когда они заговорили о мамином платье. Уснул под утро и пошел в школу разбитый.

Плетясь из школы – они учились в первую смену, – Горка у самых дверей дома столкнулся с Зинкой Лях, жившей в соседнем стойле.

– Ты чё, Горка, – закричала она, – ослеп?

Горка поднял на нее глаза и оторопел: Зинка вырядилась в ядовито-зеленое платье, явно ей большое, и намазала губы помадой. Как взрослая, хоть была всего на год старше Горки. Вообще, эта Зинка была ледащей девчонкой и любила покрасоваться в чем-нибудь ярком. Например, зимой, когда они катались с крыши в сугроб позади конюшни, на ней неизменно были оранжевые, с начесом, рейтузы, которые она, с визгом валясь на спину и расставляя ноги, показывала Горке и всем, кто там был, пацанам. Ей нравилось.

– Ты чё молчишь? – снова закричала Зинка, возвращая Горку к реальности. – Случилось что? Двойку схватил?

– А ты чего кричишь? – откликнулся Горка. – Я не глухой. Что вытаращилась?

Зинка молча рассматривала его, накручивая на палец завиток волос у щеки, потом сказала тихо:

– Я могу и шепотом. Хочешь? Пойдем, что покажу.

И пытливо посмотрела Горке в глаза.

Горка смешался:

– Что? Где?

– Пойдем, – Зинка уже тянула его за рукав, – у меня, у нас…

Горка, не отдавая себе отчета, пошел за ней. Вошли в комнату с низкой притолокой, об одном окне. У двери стояла кровать, на которой сейчас спала Зинкина мать, у окна – тахта, между ними приткнулся покрытой клеенкой узкий стол, на котором стояли несколько кружек и трехлитровая банка с брагой.

Горка покосился на кровать, Зинка, продолжая тянуть его к окну, шепнула:

– Не боись, она напилась, до вечера дрыхнуть будет.

– Что есть-то у тебя? – спросил Горка, и вдруг у него пересохло во рту. Они стояли напротив друг друга у тахты, Зинка смотрела Горке в глаза, а руки ее теребили и развязывали узел его пионерского галстука. Дергали и развязывали.

– Ты чё, Зинк? – проговорил Горка, а она уже сдернула галстук, принялась быстро расстегивать пуговицы гимнастерки, потом толкнула, и они оба упали на тахту.

Горка перестал понимать что-либо вообще, в голове его шумело и гудело, она кружилась, следом начали кружиться стены, – он увидел, что Зинка лежит на тахте навзничь, так же расставив ноги, только на ней уже ничего нет – ни красных рейтуз, ни трусиков, вообще ничего, а через мгновение Зинка сдернула и его трусы и он повалился рядом с ней.

А потом на них напал хохот, вот просто до колик, они ползали друг по другу, валялись, целовали друг друга куда придется, тыкаясь губами и носами, и трогали друг друга, и ласкали…

В какой-то момент Зинка затихла и, лежа под Горкой, шепнула:

– Что, Егорок, хочешь стать взрослым? Я как увидела тебя седня, сразу поняла.

Ответить Горка не успел, – у притолоки стукнуло, и в комнату вошла его мать.

Горка не помнил, как собрался и как убежал; перед глазами стояло белое лицо мамы, колотящей по широкой спине Зинкину мать, в ушах звенел ее крик, как какого-то раненого животного. Она била никак не просыпавшуюся женщину и кричала, кричала, кричала… Без слов.

Два дня она с Горкой не разговаривала вообще. Оставляла ему еду на столе, ложилась на кровать, отвернувшись к стене, и молчала. Отца в эти дни не было, куда-то он уехал по делам.

Потом все улеглось, конечно, но отношения матери и сына уже не были прежними. Как будто Горка предал мать, а она не умела прощать.

Да, а Свиницкий нашел случай загладить свою неуклюжую шутку по поводу Горки, спустя время передав через отца пригласительный на оперетту «Сильва». Не в свою ложу, в партер, но Горка оценил и подумал, что этот Свиницкий не такой уж свинтус.

Оперетта Горке понравилась, даже очень, Ника и в ней блистала, правда, совсем не так, как в «Барабанщице»; оперетта – не драма же, а главное, Горке очень понравилась музыка и то, что все там такие яркие и нарядные. Потом Горка ходил слушать и «Марицу», и «Вольный ветер» (дуэт Стеллы и Янко запомнил от и до), но первой была Сильва, и так Горка про себя приму Бугульминского драмтеатра Веронику Никишину и прозвал – Барабанщица Сильва.

Стрельбище

В летние месяцы к ним во двор время от времени приезжал на кибитке старьевщик, бритоголовый и уже с мая черный от загара татарин Сайфулла. В задней части кибитки у него лежали всякие ненужные вещи: изношенные телогрейки, штаны, драные ватные одеяла, тряпки, железки, стопки газет, рваные сапоги и калоши, а в передней части лежало и висело на бортах то, на что можно было этот хлам обменять: иголки для патефона, фитили для примусов и керосиновых ламп, мулине и простые нитки, воздушные шарики, бусы, клеенчатые «ковры» с лебедями и сладости. Да. Для Горки и других дворовых пацанов и девчонок это было, пожалуй, главным: цветные леденцы на палочках в виде петушков, кошечек и непонятно каких еще зверушек. Эти-то сладости и подтолкнули Горку к первой в его жизни попытке что-то заработать.

Надоумил двоюродный старший брат Горкиного соседа Генки пятнадцатилетний Вовка, приехавший в Бугульму из неведомого Кемерова погостить у тетки.

– Вы в каком классе учитесь, пацаны, – спросил он, хмуро наблюдая, как они выменивают леденцы, – в четвертый перешли, в пятый? А самим сделать такую фигню не ума, раз уж сосете?

Пацаны переглянулись, не зная, что сказать, а Вовка, пошептавшись со старьевщиком, взял у него какую-то штуковину и показал:

– Вот, смотрите, он их сам варит.

В руках у Вовки было что-то вроде пенала, только из свинца. Он пристукнул им о телегу, тот распался, и стали видны углубления в форме как раз петушка, на обеих половинках.

– Секете? – продолжил Вовка. – Варишь сахарный песок, добавляешь чутка морса или варенья, заливаешь сюда, вставляешь лучинку, зажимаешь, а как застынет, вот тебе и леденец.

Мальчишки недоверчиво посмотрели на Сайфуллу, тот серьезно кивнул.

– И фиг ли? – спросил брата Генка. – Возиться-то!

– А не фиг ли, – наклепаете таких «петушков», да ему и продадите, – пояснил Вовка, озираясь на старьевщика, – за деньги!

– А ему это зачем, – вступил Горка, – раз он сам?

– Не сам, – вдруг подал голос Сайфулла, – цена сойдемся, – не сам будет, ты будешь.

Они переглянулись с Вовкой, старьевщик опять кивнул, и пенал был торжественно вручен Генке.

Вечером Горка с Генкой уединились за забором, подальше от глаз взрослых, и принялись изучать пенал и думать, как и что сделать. Вопрос о цене их как-то не волновал, – сказал же старьевщик, что сойдемся, – а волновало, как натырить сахарного песка, чтобы матери не заметили, а главное – что форма была одна, много не наваришь. И тут Горку осенило: стрельбище!

– Чего – стрельбище? – переспросил Генка.

– Свинец! – в восторге от своей догадки горячо зашептал Горка. – Они же там то и дело пуляют, а пули-то свинцовые!

«Они» – это были охранники тюрьмы, и тренировались они на стрельбище, устроенном возле бывшего монастырского корпуса, часто, – чуть не каждый день доносились оттуда сухие щелчки и треск очередей, как будто кнутом кто щелкал или простыни рвал.

День у Горки с Генкой ушел на рекогносцировку местности. Воображая себя то ли следопытами Купера, то ли Томом с Геком, пацаны, прячась в кустарнике возле поля со стрельбищем, высматривали что и как. Выяснилось, что стрельбище – это просто глубокая, в рост, траншея метров пятьдесят длиной с бревенчатой стеной для мишеней на одном конце и позициями для трех-четырех стрелков на другом. Траншея была обнесена «колючкой», но небрежно (видны были прорехи у самой земли) и не очень-то и охранялась. Разве что сусликами, временами выстраивавшимися тут и там возле своих норок.

Задача была простой: пробраться в траншею и навыковыривать из бревен побольше пуль, чтобы хватило хотя бы на две-три формы. Сколько – было неясно, но наутро следующего дня Горка взял с собой материну холщовую сумку, а Генка – пару стамесок, отвертку и даже плоскогубцы, – он был хозяйственный парень.

…Они ковырялись уже битый час и заметно устали под припекавшим июньским солнцем; оказывается, пули врезались в дерево очень глубоко, и если бы не местами рассохшиеся и разлохмаченные бревна, то вряд ли бы что вышло вообще (уж плоскогубцы точно не помогали), а так – мало-помалу дело двигалось. И тут они попались.

– Это что такое?! Отставить! – прогремело откуда-то сверху, мальчишки подняли головы и увидели огромные кирзовые сапоги, а над ними, в небесной выси, фигуру старшины Косоурова.

Они его знали. Его все знали на территории тюрьмы: зимой Косоуров выводил зэков на чистку дороги, Косоуров отвечал за тюремный погреб с соленьями и втихаря приторговывал ими за полцены от магазинной, в основном квашеной кочанной капустой и зелеными помидорами, Косоуров мог подсобить – и тоже не задорого – с дефицитными комбикормами для свиней, которых держали почти все местные, – короче, Косоуров был благодетелем, а то, что от него разило сивухой и навозом, что в подпитии он дебоширил в очереди в магазине продтоваров, ну что ж: служба у него была не сахар, надо и понимать.

И вот сейчас он возвышался над Горкой с Генкой и соображал, что должен сделать. Ему хотелось просто надавать пацанам пенделей и прогнать, но недавнее политзанятие в красном уголке тюремной казармы наводило на мысль, что при этом надо сказать еще что-то воспитательное. Например, про порчу социалистической собственности, об этом политрук часто говорил. Косоуров попробовал слово на язык, – «социалистической» выговаривалось не очень, и он нашел замену:

– Это народное, понимаешь, добро, – с чувством сказал пацанам Косоуров, – а вы что же – портить?

– Так мы же ничего, – робко возразил Генка, – это же уже…

Горка молчал, разглядывая кучки тусклых комочков свинца, лежавших на холстине. Косоуров проследил за его взглядом и потребовал, поудобнее усаживаясь на бруствере:

– А ну, ссыпь-ка это все сюда. – и подставил ладонь, больше похожую на лопату.

Некоторое время Косоуров смотрел на свинцовые ошлепки, потряхивая их на ладони, потом поднял взгляд на мальчишек и спросил с укоризной:

– Вот вы наковыряли, а имеете хоть представление, какие тут пули от чего? То-то и оно, – продолжил, послушав тишину, – а тут, пацаны, целая история.

Горка с Генкой опять переглянулись, не понимая, к чему Косоуров клонит, а он, выудив из кучки кусочек свинца, сунул его под нос Горке и спросил:

– На что похоже?

Горка замялся, а Генка вдруг выпалил:

– На боровичок!

– Правильно! – удовлетворенно кивнул Косоуров. – На грибок. А это?

– Это… на стручок, – включился Горка.

– Пожалуй что, – согласился Косоуров. – а вот тут как рашпилем бок у пульки срезало, а тут, – он вздохнул, – уж и не поймешь… Но о чем это все говорит? – вдруг взревел старшина. – А?! А вот, – что боровички случаются, когда пуля от нагана, стручки – когда из ТТ, а острые кривые… может, из ППШ… или из СКС. Потому что и винты разные нарезаны, и скорость у пуль разная от разного оружия.

– Товарищ старшина, – просительно проговорил Генка, – дак ведь они же использованные, мы же…

– Да не о том я! – прервал его Косоуров. – Я о том, что надо же понятие иметь, к чему руки протягиваешь. Вот прикинь, что ты не из бревна пулю выковыриваешь, а, скажем, из человека – из головы, например, – он хмыкнул вдруг, но тут же посуровел, – и надо тебе понять, кто же из чего его того. А?

Мальчишки молчали, тупо глядя на тусклый свинец на глине бруствера; Горка почувствовал, что спину и голову припекает; надо было как-то заканчивать – прощения, что ли, попросить…

Вместо этого он посмотрел Косоурову в глаза и спросил, слыша свой голос как будто со стороны:

– А вы, когда расстреливали кого, выковыривали?

– Я? – поперхнулся Косоуров. – Кто сказал? Кто тебе сказал, пацан, – повторил он злым сиплым голосом, – что я?!

Горка пожал плечами, сам не понимая, что ему взбрело в голову. Косоуров тяжело смотрел на него, сопя и что-то обдумывая.

– Ты шибко умный, я посмотрю, – проговорил он наконец, – отец-то у тебя вон, известное дело. А его не спрашивал?

– Он воевал, – упрямо ответил Горка, – он не расстреливал.

– А я не воевал, значит, сучонок, ты уж точно знаешь, – утвердил Косоуров и опять засопел, распаляясь. – Я, может, так воевал, что…

Тут внезапно что-то переменилось в его настроении, он размяк и – уже доброжелательно и даже задушевно – проговорил, вроде пацанам, а вроде себе:

– Стрелять… Зачем? Они сами через два на третий падают. И дух вон.

Мальчишки смотрели на Косоурова во все глаза, соображая, не сходит ли он с ума прямо на их глазах.

Косоуров понял и, кажется, усмехнулся:

– Нормалек, мелюзга, не бзди. Про пули я вам рассказал, но коли уж такие вопросы мне – давай и про расстрелы расскажу.

Он поелозил задом по глине бруствера, достал из кармана мятую пачку «Севера», закурил, помечтал немножко, потом продолжил:

– Что тут раньше женский монастырь был – знаете.

Пацаны дружно кивнули.

– А что в монастыре было?

– Ну, кельи, – буркнул Горка.

– А еще?

– Церковь, наверное…

– Прально! – удовлетворенно подтвердил Косоуров. – А что, одним святым духом они питались или как?

– Может, и так, – враждебно ответил Горка, решив не уступать косоуровским поучениям.

– А вот и не так, – припечатал Косоуров. – Монастырь, пацаны, – это хозяйство, причем большое. Тут и прачечная у них была, и кухня, и продсклад в подвале – с немалыми, скажу я, запасами. Вон там видите, часть стены красным кирпичом заделана? Это были ворота к хоздвору, бочками возили жратву – и солонину, и муку, и даже винцо, говорят, – церковное, конечно, – он довольно засмеялся, – привезут – и в подвал. А чтобы сподручнее было, вымостили в подвале наклонную дорожку, буквально вымостили, как на Красной площади. Я на ней не бывал, конечно, – чистосердечно признался Косоуров, – но в кино видел, точно такая мостовая у них тут была. И вот бочонки по булыжнику катят, а по бокам отсеки – это туда, это сюда… По уму все было сделано, скажу я. Да. Но и мы, значит, не без ума, – начальство наше, – приспособили.

Косоуров вздохнул, обернувшись к монастырской стене, отвлекся на минуту:

– А рядом видите тоже, как кусок стены по новой заделан, с вьюнками поверху? Это такая калиточка у них была потаенная, с решетчатой дверцей и ключиком, у кого надо. Природа шепчет, лесок рядом, – шмыг, и все! Так что монашки, они… – он помялся и махнул рукой, – ладно, малы вы еще про это слушать, я про другое ведь начал. Так вот – расстреливать, – внимательно глядя на мальчишек, продолжил Косоуров. – Приговорили кого, допустим, – надо привести в исполнение. Он сам не знает когда, а знает только, что шлепнут, и ждет. Кажный день ждет и ночь, нервничает, а точно не знает. А его выводят – на помывку там, к следователю, – будто не все вызнано, а когда стрелять поведут – нет команды. И вот представь, малой, – Косоуров уже буравил Горку глазами, – идет он так по этой булыжной дорожке, а она длинная, не меньше, чем вот этот тир, идет, шаркает, все вниз да вниз, а ты метрах в пяти так за ним идешь, подковами цокаешь, спокойно идешь, не торопясь. А потом, – Косоуров сглотнул, – взводишь курок или передергиваешь, если ТТ у тебя, и такой внятный звук получается в этом подвале, удивительно! А он раз – и кувыркнулся. Сердце не выдержало.

Косоуров посмотрел на погасший окурок в руке, выщелкнул и закончил:

– Не каждый так, но часто. А ты – «расстреливал, расстреливал», – зло передразнил Горку. – Понимать надо, к чему руки протягиваешь.

И ушел.

Генка молча ссыпал в сумку покореженные пули, инструменты, а Горка не отрываясь смотрел на монастырскую стену. В голове его шумело и пульсировало, и виделись ему какие-то францисканки в черно-белых нарядах, кованая чугунная дверца под аркой, окаймленной плющом, слышался тихий говор, смех, журчание источника – чужие картины, чужие слова, всё из романов, не из этой жизни.

Он пришел в себя, когда Генка больно ткнул его в бок. Они подхватились и тоже ушли.

…Делать формовки для леденцов они передумали и отдали свинец Вовке. Тот отлил из него классную свинчатку.

Хасавюрт

По случаю на «отлично» законченного Горкой четвертого класса отец преподнес ему роскошный подарок – путешествие, да не какое-нибудь, а по Волге и Каспийскому морю!

– Прохор, ты очумел, – растерянно сказала мать, узнав, – это же прорву денег стоит…

– Ну, мы же мешками гребем, – отшутился отец и, помедлив, добавил: – и однова живем.

Выяснилось, что он давно уже подумывал съездить в гости к фронтовому другу Сергею, жившему в дагестанском Хасавюрте (тот не раз приглашал в письмах), а тут случилась большая премия по линии главка, за подъем легпрома и плавный переход пятилетки в семилетку, со смешком уточнил отец, и Горка вот не подкачал…

– Я не поеду, – отрезала мать, – без меня шикуйте.

Они без нее и поехали.

Отец оформил отпуск, который, оказалось, был совсем коротким, с шестого по двадцать второе июня, и Горка немножко расстроился. Но когда ранним воскресным утром к их конюшне подкатила, посигналив, «победа» с шашечками и отец скомандовал загружать в нее чемодан и фронтовой рюкзак (по сути, котомку, затягивающуюся шнурком на горловине), у него было совсем другое настроение: они поедут на такси, ух ты! А мать едва не лишилась чувств.

– Ты взял такси? – спросила она, чуть не плача. – На поезде нельзя было до Ульяновска доехать, идиот?!

– Времени мало погостить, Наталья, – ответил отец, коротко глянув на хмыкнувшего шофера, – дорога все съест.

Мать, казалось, его уже и не слышала, со слезами обнимая и целуя в макушку сына. Трудно было сказать – с учетом их изменившихся отношений, – что вызвало слезы: может, больше мысль о том, что муж по ветру пускает семейный бюджет, подумал Горка, тут же, впрочем, устыдившись.

Ехали долго, в основном по асфальту, пестрившему выбоинами, местами по щебенке, а где и по грунтовке, поднимая кучи ржавой пыли; Горка, сидевший сзади, смотрел на тянущуюся за окном степь, иногда перемежавшуюся перелесками, машина поднималась на пологие холмы, скатывалась, до Горки доносился разговор отца с шофером, потом они умолкали, и слышен был только гул мотора и посвисты ветра. И стук счетчика. Если бы не он, Горку давно сморило бы, но счетчик стучал прямо у него в голове, – Горка вдруг понял, что мама-то права: сколько же денег придется отдать!

Часа через три езды остановились, шофер заглушил мотор, и отец, обернувшись к Горке, предложил «размять кости».

– Сходить до ветру, – дополнил шофер.

Они вышли, Горка быстренько пописал у обочины и вернулся в салон, а мужчины направились в хлипкую рощицу. Может, кому по-большому надо было, догадался Горка и стал ждать. И тут его осенило: счетчик-то продолжал щелкать! Выходило, что деньги продолжали капать?!

Горка заерзал, думая, не покричать ли отца, посмотрел на счетчик (крайняя справа циферка как раз нырнула вниз, сменившись другой), и тут его осенило во второй раз. Протиснувшись между сиденьями, он дотянулся до выключателя счетчика и крутнул его наугад. Счетчик стих. Горка посидел, слушая тишину, и испугался: они сейчас вернутся, и что скажет шофер? Вдруг заругает его, откажется дальше ехать, и что тогда?

Гадать долго не пришлось, взрослые вернулись, шофер запустил двигатель и вдруг засмеялся:

– А малой-то у вас, – обращаясь к отцу, – хозяйственный, как я вижу.

Отец, глянув на счетчик, только крякнул.

– Да ничего, – успокоил шофер, – может, так даже и лучше выйдет, мы ж по цене договорились, правильно?

Отец кивнул, и они поехали дальше. Горке он вообще ничего не сказал, как будто ничего и не было.

…Пароход был грандиозен: весь белый, поблескивавший окнами кают на двух верхних палубах и отсвечивавший в бутылочного цвета воде иллюминаторами в трюмном, третьем, классе, с чуть запрокинутой назад мачтой с трепетавшим на ней вымпелом, широченной трубой и гребными колесами, на кожухах которых по дуге шла надпись – «Володарский». Он был колесный, совсем как в «Жизни на Миссисипи»! Как в жизни…

Отец тоже помедлил, разглядывая судно («смотри-ка, – сказал Горке, – на носу у него травяной орнамент, и тут татары». – «не на носу, а на баке», – уточнил Горка), они переглянулись, дружно вздохнули и пошли по шаткому трапу селиться.

В каюте, довольно просторной для второго класса, окно было забрано поперечным бамбуковым жалюзи (Горка не сомневался, что именно бамбуковым), его планки сухо пощелкивали, когда пароход качало, сквозь них тонкими нитями сочился солнечный свет, сохраняя в помещении тенистость; Горка представил, как будет здорово после обеда улечься на диване с книжкой, почитать про жизнь на Миссисипи или про приключения Гека Финна и подремать немножко, а потом вылететь опять на палубу и смотреть, смотреть – на реку и кущи на берегу, слушать плеск волны и чавканье воды, которую месят гребные колеса…

Так и сталось потом, но первые день-два Горке было не до книжек на диване, он пребывал в сильном возбуждении, лазал по судну туда-сюда и рассматривал шлюпки (целых четыре), такелаж, якоря на баке и юте – все было так ново, так непривычно…

Однако путешествие по воде (Горка не признавал тут слово «круиз», считая, что это исключительно про море), такое неторопливое и размеренное, постепенно перестроило его внутренний ритм: он вставал вместе с отцом спозаранку и не чувствовал, что недоспал, как всегда бывало дома; они гуляли некоторое время по верхней палубе, уставленной шезлонгами, валялись в них, молча глядя в небо, потом шли в ресторан завтракать. Ресторан, с большими панорамными окнами, весь светился: белая мебель, белые крахмальные скатерти на столах, сверкающие сталью и фаянсом куверты, улыбчивые официантки (бывали и хмурые, но редко), плотные альбомы меню, еда, которой мать никогда не готовила. И туалет – чистый, блестевший металлом, с унитазом, с урчанием смывавший всё без следа. И никаких мух.

Чудесным образом Горку словно взяли и перенесли в какой-то другой мир, уместившийся в этой хрупкой, по сути, скорлупе неспешно чапающего по реке судна, – на время, чтобы запомнил. Конечно, он понимал, что все сделал отец, но все равно не оставляло ощущение, что тут есть какая-то тайна, не зависящая от прихоти отца.

Они много разговаривали вечерами, сидя на диванах в каюте, а чаще – в деревянных полукреслах на палубе, – столько, сколько отец никогда не разговаривал с Горкой дома. Отец был немногословным человеком и говорил простыми предложениями – о том, как рос в деревне Васильево неподалеку от Бугульмы в большой семье («три брата и две сестры нас было»), как пахал, уже с семи лет от роду, как они косили траву на корм скоту (в семье были корова, лошадь, две козы, а еще – с десяток кур), как потом это все у них отобрали («революция же случилась, равенство») и он, пятнадцатилетним, пошел воевать, и так вышло, что не против тех, которые отобрали, а за. За красных, значит. Последнее Горку смутило, ведь по логике должно было быть наоборот, но отец, выслушав сомнение сына, только вздохнул: «так бывает, сынок, это жизнь». И, помешкав, привел пример, который, как он считал, прояснит сыну, что значит «это жизнь».

– Ты прикинь вот про своего деда, моего отца, значит, – начал отец. – Он здоровый был, как бык, кочергу мог узлом завязать, а поехал как-то на базар в Бугульму с солониной, телега опрокинулась на мосту, и бочкой ему грудь и раздавило. Помер. Вот как? А вот так.

– На каком мосту? – осторожно спросил Горка, предчувствуя неладное.

– Да как раз на нашем, рядом с колонкой, куда за водой ходим. Ты не знал, а для меня – памятное место.

Разговор приобретал мрачный характер, и Горка, подумав, решил перевести на другое.

– Пап, а Володарский – это кто?

– Володарский? – переспросил отец. – А разве вам в школе не рассказывали? Это революционер, сынок. Его убили в тысяча девятьсот восемнадцатом, а теперь вот пароход назвали.

Горка собрался было уточнить, кто и за что убил, но отец вдруг засмеялся и добавил:

– А вообще-то, он закройщик был, Володарский этот, как наш Гируцкий. Можно сказать, родня. Только Володарский накроил куда как поболе. За то и убили.

Улеглись спать. Пароход слегка качало, он скрипел, Горка слушал, убаюкивался и в полудреме думал почему-то не о Володарском и что там с ним случилось, а о солонине. Он со смеху умирал, когда читал, как папаша Гека Финна напоролся ногой на бочонок с солониной, а тут выходило что-то совсем другое – упал бочонок на грудь и раздавил человека до смерти; как такое могло быть? А вот – это жизнь.

Следующее утро выдалось шумным – по палубам бегали матросы, боцман что-то кричал в рупор; «Володарский» протяжно гудел, осторожно входя в створ шлюза Жигулевской ГЭС.

Он вошел в камеру, матросы кинулись заводить швартовы, а Горка со страхом смотрел на бетонные сырые блоки рядом с бортом, расчерченные склизкими следами тины. Потом он услышал грохот, побежал на звук и, оказавшись на корме, увидел, как медленно и неотвратимо за «Володарским» закрываются огромные ворота, этажа в три, наверное, выше, чем винзавод!

Они закрылись, в камере стало сумрачно, пароход чуть покачивался, и больше не происходило вообще ничего. Как будто они попали в ловушку и уже никогда из нее не выберутся. Потом что-то забулькало – казалось, под днищем парохода, вдоль борта заструилась вода, где-то поднялся гул, и Горка почувствовал, что пароход опускается! Все это шипело, клокотало, рупор покрикивал «трави! трави!», они все опускались и опускались. Наконец (прошло минут десять, может, пятнадцать, но Горке казалось, что вечность) стальная стена, стоявшая перед «Володарским», начала размыкаться. За раскрывающимися створами показалось чистое синее небо, в камеру просочился солнечный свет, и пароход пошел на него, осторожно, как слепой, и опять принялся протяжно гудеть.

Он выбрался на фарватер, гуднул прощально шлюзу и почапал – туда, вниз, к устью. Река здесь была уже не такой широкой, как на подходе к плотине, где она ширилась как море, а какой-то домашней и даже веселой, играющей блестками мелких волн в разгорающемся жарком дне.

После Ставрополя стали попадаться участки с островами. Кое-где паслись коровы, Горку удивило, как они туда попали, а отец со смехом ответил, что коровы запросто переходят реку. Горка так обиделся, что даже не стал ни возражать, ни расспрашивать дальше: он знал, что коровы могут плавать, но не через пол-Волги же!

На Горкино счастье, эту их размолвку наблюдал капитан, щеголявший во всем белом с биноклем на шее, – он снял бинокль, протянул Горке и сказал, улыбнувшись:

– На-ка, посмотри как следует, поймешь.

Горка взял бинокль, забыв даже сказать спасибо, поднес к глазам (он был тяжелый и куда больше, чем хранившийся у них дома полевой), и остров надвинулся на него так крупно, что Горка даже отшатнулся.

– Хороша штуковина, да? – рассмеялся капитан. – Это морской, двенадцатикратный, смотри, только осторожно.

– Спасибо, – наконец сообразил Горка и вновь прильнул к окулярам.

Вблизи остров, мимо которого они неспешно плыли, выглядел совсем как опушка леса за тюрьмой: виднелись кусты тальника, осины и березы, от песчаного бережка вглубь тянулась наезженная в траве дорога, чуть левее чернели следы костровищ (и коровьи лепешки, кстати), – людей не было. Горка смотрел, временами укрупняя план и подкручивая резкость, и наконец в поле зрения появилось то, что разъяснило загадку: на песке лежали, чуть боком, две большие плоскодонки, скорее, шлюпки, с деревянными перекладинами поперек на носу и корме. Вот как туда коровы попадали. Но зачем их возили на остров – трава там какая-то особенная или дома пасти негде было?

Тут Горка вспомнил, как тетя Поля однажды заявилась к ним без привычной трехлитровой банки молока и, плача, сообщила матери, что теперь и не будет – «свели корову со двора». Тогда Горка подумал, что с коровой просто что-то случилось, заболела или украли, может, а потом отец обмолвился о «бестолочи» и совхозах, и стало понятно, что «свели» власти. Но Горка думал, что это у них, в Бугульме, а теперь выходило, что везде. Он помрачнел, отыскал капитана и отдал ему бинокль.

Следующим утром, снова солнечным и безмятежным, капитан опять предложил ему бинокль, показывая на приближавшийся навстречу по реке пароход:

– Глянь-ка, наш брат идет. всё там в порядке у них?

Горка посмотрел. Пароход был и вправду как их «Володарский», точь-в-точь, насколько можно было судить, только на носу у него было написано «Спартак». Ух ты! «Спартак»! Горка два раза прочитал эту книжку, восхищаясь восставшими за свободу рабами и переживая за Валерию, которую Спартак любил и оставил, и за Красса, как ни странно, и за…

Тут прямо у него над головой взревел гудок, отвечая загудевшему встречному судну, Горка вздрогнул и выронил бинокль. Еще до того, как он плюхнулся в воду, Горка понял, что произошло непоправимое, и в отчаянии обернулся на капитана. Тот посмотрел на него, как… как… – Горка не мог описать, – потом кашлянул в кулак и сказал, сдерживая себя:

– Забыл я тебя предупредить, парень, что бинокль надо носить на шее на ремешке, – виноват. – Козырнул и пошел в рубку.

Горка отыскал отца и в слезах рассказал ему, что случилось. Тот тоже кашлянул и пошел искать капитана. Горка сидел в каюте, боясь высунуть нос на палубу, ждал. Прошел час, наверное, отца все не было. Собравшись с духом, Горка отправился на его поиски.

…Они сидели вдвоем в ресторане за столиком у окна, попивали коньяк и неторопливо о чем-то беседовали. Увидев Горку, капитан с улыбкой подозвал его; Горка зыркнул на отца и убежал.

Как отец уладил дело, Горка не спрашивал (а отец о происшествии вообще ни слова не сказал), но навсегда решил, что капитан – отличный дядька и настоящий моряк. И даже захотел стать таким же. И хотел какое-то время.

До Астрахани они доплыли к исходу одиннадцатого дня, пересели там на другое судно, близко не стоявшее с «Володарским» (Горка даже названия не запомнил), и еще почти день плыли до Махачкалы. Каспийское море Горке не понравилось. Может, потому, что пароходишко был неказистый, они даже каюту не сняли, может, потому, что моря толком и не было, плыли почти всю дорогу вдоль берега, а может, потому, что эпизод с потерянным биноклем расстроил и уязвил Горку больше, чем он сам про себя думал; как-то скучно ему стало.

Махачкала удивила тем, что город от порта резко уходил вверх в предгорья, но Горке тоже не понравилась: кривобокие деревянные домишки стояли вперемешку с кирпичными с осыпающейся кладкой, в порту гуляли мутные запахи то ли рыбы, то ли тины… Да они город и не посмотрели толком: сразу из порта поехали на вокзал, отец взял билеты в общий вагон – до Хасавюрта езды было меньше двух часов, убили время, пообедав в какой-то кафешке со склизкими столами и лавками, и отправились. Первая часть путешествия подходила к концу.

На перроне Хасавюртовского вокзала – одноэтажного дощатого строения размером с бугульминскую конюшню – их уже поджидал отцовский друг Сергей. Встречающих вообще было раз-два, но Горка подумал, что этот человек не затерялся бы и в толпе: с обритой головой, черным от загара лицом, украшенным пышными пшеничными усами, весь такой с виду ловкий, пружинистый, он схватил отца в охапку, хотя был на голову ниже, и они смачно расцеловались.

Оторвавшись от друга, Сергей обнял и Горку, – легко, одной рукой, заведя ее Горке на поясницу, и бодро спросил:

– Не ухайдакался, боец, в дороге? Ну, молодец.

Отец тем временем озирался в поиске транспорта. Сергей понял и махнул рукой в сторону тянувшейся вверх пыльной улицы – тут пешком пятнадцать минут ходу, у нас все близко. Ну, пошли пешком. Минут через десять Сергей свернул в переулок, заканчивавшийся поросшим травой тупиком, и сообщил: всё, пришли, вот наш дом родной.

Это был не дом, а домина! За штакетником простирался сад с десятком разных деревцев и кустов (Горка не сообразил каких), а за ним – фасад широкого, по два окна с каждой стороны от центрального входа, здания с верандой во всю ширину и мансардой. У входа, на небольшой деревянной лестнице, стояла женщина, такая же поджарая и смуглая, как Сергей, и улыбалась им.

– Знакомьтесь, – кивнул на нее Сергей, – Айша, моя половинка.

– Очень приятно, – церемонно начал отец, – Прохор Семенович, Проша, значит. – и не удержался: – татарка?

– Сразу видно, что гости из Татарии, – рассмеялась Айша, – нет, я аварка. Да вы проходите, располагайтесь, я сейчас умыться с дороги принесу. – И спохватившись: – а молодого человека как зовут?

– Горка, – ответил отец, – Егор, значит. – он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Горка лучше, – заключила Айша, – Горка, горы – проходите, проходите!

Горка насупился, вспомнив шуточку Свиницкого, – и тут нашли подобие к его имени! Хотя горы, конечно, звучало лучше, чем горки с бутербродами.

Отец тем временем разложил чемодан, переоделся в простое – рубашку-косоворотку и легкие шаровары, и пошел следом за Сергеем за угол дома, где их у рукомойника уже поджидала Айша с фигуристым, сверкающим кувшином с длинным изогнутым носиком и крышкой.

Кувшин был красивый, но Горка смотрел на него в растерянности: он знал, что это называется «кумган» (видел у соседей), и знал, что мусульмане с ним ходят в туалет, чтобы после всего подмыться. Отец тоже немного растерялся, кажется не зная, что делать. Айша посмотрела на них с непонимающей улыбкой, потом сказала:

– Если вам удобнее, умывальник вот, – показала на перекладину рукомойника, – я просто… как дорогому гостю…

Отец содрал рубаху, склонился и сказал утробно откуда-то снизу:

– Давай, землячка, поливай!

Он так и держал ее за татарку.

Сергей уже стоял рядом с полотенцем на раскинутых руках – как хлеб-соль предлагал.

Хозяева отвели им одну из трех (трех, помимо кухни!) своих комнат, отец улегся на пышную, с периной, кровать и тут же захрапел, а Горка довольно долго сидел у окна, смотрел в сад и думал. О саде, доме, дощатом, но огромном по Горкиным меркам, и о том, как так получилось, что отцов друг с женой живут здесь, а они – в конюшне. Ни до чего не додумался, кроме как до того, что повезло. Им просто повезло.

Это слово, кстати, оказалось едва ли не главным за ужином, который Айша накрыла на веранде. На столе стояло… Горка даже не мог назвать, сколько всего и чего. Три кувшина (стеклянных, попроще) с разного цвета напитками, неизвестная белая рыба, тонкими ломтями распластанная на широких плоских тарелках, холодное вяленое мясо, три стопки горячих лепешек, исходивший ароматом баранины плов в казанке, пристроенном сбоку, а посреди стола – блюдо, доверху наполненное такой крупной и сочной вишней, какую Горка никогда не видал.

Отец посмотрел на все это, крякнул и сказал:

– Повезло тебе, Серега, – такая хозяйка!

– Повезло, – эхом откликнулся Сергей, усаживаясь за стол, – но тогда я думал, что тебе больше.

Оба засмеялись, Айша разлила по бокалам сок, наполнила рюмки мужчин и присела с краешку сама, рядом с Горкой.

Отец взял рюмку, собравшись сказать тост, понюхал ее и заколебался, вопросительно глядя на друга.

– Она, она самая, – засмеялся Сергей, – чача, виноградная. Пей, не бойся: хмель будет, а похмелья – нет.

Отец кивнул, сказал слова за здоровье и благополучие «этого дома», за чудесную хозяйку, они выпили (Айша и Горка отхлебнули из бокалов) и принялись за еду. Потом Сергей поднял тост за отца, который, оказывается, тогда, в 1944-м, спас ему жизнь (отец протестующе замотал головой) и вот так свел с красавицей и умницей Айшой, они выпили, и дальше разговор потек сам собой.

Тут Горка в очередной раз услышал историю про осколок, который срезал чирей на шее у отца («повезло!»), о том, как другим осколком самому Сергею «распустило живот», а отец перехватил ездового и Сергея успели довезти живым до госпиталя в ближнем тылу («повезло!»), а потом, заштопанного, отправили в другой госпиталь, и как он там валялся месяц, а за ним ухаживала «соплюшка-медсестричка» (тут Айша сверкнула на мужа глазами), и как они пришлись друг к другу, а после войны (у Сергея ни дома, ни семьи не осталось) списались, и Айша утянула его вот сюда, в Дагестан («повезло!»).

И вот так они разговаривали, не забывая выпивать, то горячась и воодушевляясь, то сбавляя тон чуть не до шепота, и по всему выходило, что оба такие счастливчики, что удачливее и не отыскать.

Горка и Айша смотрели на них и думали. Горка – о том, зачем отец, захмелев, выпятил, что он дослужился «до какого-никакого, а начальника», но не сказал, что они живут в конюшне на территории тюрьмы, а Айша… Трудно было сказать, о чем думала она, поглядывая на мужа и иногда вставляя слово-другое, если он к ней обращался, но когда отец заговорил о детях, о своих дочерях, особо почему-то упирая на старшую, Нину (постепенно до Горки дошло, что он как-то собирался выдать ее за Сергея, и они разговаривали об этом там, на фронте; Горка не поверил своим ушам), а потом дело коснулось его, отец все говорил, расхваливая, и внезапно Айша притиснула Горку к себе так, что он пискнул, и повисла пауза. Долгая такая пауза на этой скудно освещенной веранде под сверкающим звездами ночным небом, такая тоскливая…

– Повезло тебе, Проша, – хриплым голосом сказал Сергей, глядя мимо отца, – а у нас вот… Не дал Бог деток.

Айша отстранилась от Горки, порывисто встала и ушла в комнаты.

Отец, почувствовав, что заговорился, тоже вскочил на ноги, засуетился, потом метнулся в отведенную им комнату и через пару минут вернулся с длинным тряпичным свертком (Айша тоже вернулась к столу, вытирая платком глаза), развернул, и все увидели, что там был кинжал.

Сергей и Айша переглянулись в изумлении.

– Прохор, – сказал Сергей, подбирая слова, – это очень дорогой подарок, я даже не знаю… но везти в Дагестан кинжал…

Напряжение спало, и отец хмыкнул:

– Как в Тулу самовар, да? – (Сергей виновато улыбнулся.) – Я тоже так подумал, а потом решил: а вот пусть! Пусть друг знает, что и у нас такие умельцы есть!

Сергей меж тем извлек клинок из ножен и рассматривал.

– Односторонка, – сказал, – не кинжал, но добротная вещь, да. Спасибо!

– А ты угадай, – воодушевился отец, – из чего сделано! Ни за что не угадаешь! Из напильника! – И рассмеялся как ребенок. Пьяноват все-таки был.

– Из напильника? – недоверчиво переспросил Сергей. – Это как же, кто же?

– Зэки делают, представь! Да еще вот с такими ручками из плексигласа, все цвета радуги, вон какой набор!

Отец осекся и снова метнулся в комнату, а вернулся с совсем уж небольшим кулечком.

– Айша, прости дурака, чуть не забыл, тебе супруга просила передать, – сообщил отец и встряхнул кулек. Он мягко развернулся, и оказалось, что это был платок, пуховый.

– Оренбургский, – гордо пояснил отец, – через обручальное кольцо запросто протягивается, такой тонкий!

Айша ахнула и осторожно приняла подарок, а отец, обернувшись к Горке, заговорщицки подмигнул. И то сказать: хоть убей, Горка не помнил, чтобы мать что-то просила подарить неведомой ей жене отцова друга. И вообще, трудно было представить, чтобы она попросила.

На ночь им постелили там же, на веранде, – отец попросил, сославшись на то, что дома будет жарко («июнь у вас – как в Сахаре»; будто он был в Сахаре). Горке не казалось, что в их комнате жарко, особенно после того, как Айша устроила легкий сквознячок, пооткрывав окна, но предложение отца он горячо одобрил, представив, как будет, засыпая, считать в небе просто огромные здесь звезды. Сергей с отцом вынесли из дома топчан для отца и раскладушку для Горки, но прежде, чем их заправить, Сергей притащил откуда-то две скатки бурой, на вид похожей на ковер, ткани и развернул по полу веранды. Вот, сказал, с кошмой надежнее будет, ни одна змея не заползет.

– Змея?! – с восторгом воскликнул Горка. – Дядя Сергей, у вас тут ползают ядовитые змеи?!

– Ну, не все ядовитые, – усмехнулся Сергей, – но хватает, это точно. Ползают, гады.

– А вы знаете, – продолжал ликовать Горка, – что если мелом круг сделать, то змея тоже не заползет?

– Мелом? – удивился Сергей. – Не слышал. На кошму они точно не заползают: колет она их. А тебе кто про мел сказал?

– Да как же, вот следопыт у Фенимора Купера…

– Ну ладно, ладно, – остановил Горку отец, – какой там Купер. Начитаешься и фантазируешь потом.

Горка обиженно притих и полез на раскладушку.

Проснулись они ни свет ни заря от заполошного клекота. Горка уселся в постели и воочию убедился, что змеи тут ползают вовсю: в саду с одной из них как раз воевал взъерошенный хозяйский петух. Битва шла нешуточная: петух и наскакивал, и отскакивал, и подпрыгивал, целясь поразить противника когтем или клювом и не переставая возмущенно клекотать. Змея изворачивалась, то сжималась в клубок, то выстреливала в петуха всем телом, норовя куда-нибудь укусить; поодаль, переживая за своего героя, встревоженно кудахтали с пяток кур… Минут через пять появился Сергей с мотыгой в руках, отпихнув петуха, изловчился и тяпнул по змее. Петух тут же кинулся клевать отлетевшую в сторону заднюю половину змеи, Сергей подобрал и кинул в кусты переднюю.

– Дядя Сережа, – спросил Горка, впечатленный этой эпической битвой, – а если бы змея укусила петуха, он бы умер?

– Мог бы, – со смехом ответил Сергей, – да только знаешь, какой он у нас боевой, – что твой мангуст! И перья не зря топорщит, – поди достань до живого.

Ни у Купера, ни у Майн Рида Горка ни о чем таком не читал; бой петуха со змеей стал его личным опытом.

Утро было субботним, и Сергей позвал отца после завтрака сходить на базар, «посмотреть на нашу экзотику», Горку тоже взяли.

Базар оказался большим и при этом тесным: ряды прилавков, заваленных зеленью, рыбой и мясом, стояли так кучно, что надо было протискиваться меж толкущимися тут людьми, гортанно перекрикивавшимися с торговцами. Это было странно и даже немного пугающе («что они все орут?» – шепотом спросил Горка отца, Сергей услышал и, усмехнувшись, пояснил, что это не орут, а просто разговор у местных такой). Они походили, подивились тому, сколько тут всего, – одной рыбы, целиком и толстыми огромными кусками, было видов пять, наверное, а потом выбрались на небольшую площадь, с коновязями и шатрами по периметру.

В шатрах и на низких скамейках возле сидели бритые седобородые старики, пили чай из маленьких чашек («это пиалы называется», – пояснил Сергей), курили, почти не разговаривая, тут и там прохаживались, выпятив грудь, молодые кавказцы в черкесках и мягких сапожках, гордо посматривая по сторонам, подходили друг к другу, приобнимались, заводя руку друг другу на поясницу – точно так, как Сергей приобнял Горку, обменивались парой фраз и снова расходились. Там были и другие люди, в обычной одежде и обычного вида, вот как Горка с отцом, но они были как бы затушеваны, Горка видел только вот этих – ярких и загадочных. Все выглядело так картинно, что напоминало театр, точнее даже – оперетту; Горка смотрел, завороженный.

Картина резко изменилась, когда на площади появились люди в белых кителях и форменных фуражках, две пары милиционеров. Они прямиком направились к молодым кавказцам, и, козыряя, принялись выдергивать из ножен кинжалы, висевшие на поясах у парней, – у одного, у второго, у третьего… Горцы хмурились, мрачнели, но безропотно позволяли проверять оружие, и вдруг Горка увидел, что оружия-то и не было – у всех были кинжалы с обрубленными клинками! Ну, то есть рукоятка и малый кусок клинка, только чтобы в ножнах держался. Горка в изумлении перевел взгляд на отца, но тот был поражен увиденным не меньше и даже не посмотрел на сына. Сергей стоял рядом, мрачный не меньше горцев, и покусывал ус.

Милиционеры исчезли так же внезапно, как появились, но настроение на базарной площади резко изменилось, все как бы померкло, будто грозовая туча нашла. Сергей с отцом и Горкой, уже закупившиеся овощами и мясом, передумали посидеть в чайхане и ушли домой.

Дома, за поздним обедом на той же веранде, Сергей обрисовал обстановку, как он это назвал.

– Вот так у нас сейчас, Проша, – говорил все еще мрачный Сергей, – строго стало: стариков не трогают, у тех кинжалы нормальные, а если у молодняка найдут – пиши пропало, посадят. Хотя, – тут он зло усмехнулся, – откупаются, конечно, кто побогаче, а кто и в горы бежит, в ущелья, хрен там какая советская власть.

Отец прокашлялся.

– Так, а если у тебя найдут, вот который я подарил, то что?

– Ну, я же с ним по улицам не собираюсь ходить напоказ, – усмехнулся Сергей, – но если решат докопаться, еще и хуже будет: такие, как я, тут хоть и свои, да не свои, заступиться некому.

Все замолчали, Айша мечтательно смотрела куда-то в сад. Сергей глянул на нее, на ее блуждающую улыбку, и поправился:

– Да нет, ты не думай, командир, все в порядке. Я года три назад крыльцо перекладывал, и знаешь, что нашел? Вот эти самые кинжалы, целых два! Старинные! Хочешь, покажу?

Отец покосился на него с сомнением, кивнул, и они пошли во двор, в сарай, или хозпостройку, как выразился Сергей. Там, в дощатой пазухе за верстаком, торчали всякие стамески, долота, гаечные ключи и среди них – кинжалы, инкрустированные серебром. «Старинные, в сарае!» – с ужасом подумал Горка, а в следующее мгновение чуть не заплакал от отчаяния: Сергей выдернул кинжалы, и Горка увидел, что у обоих одна сторона клинка была иззубрена – от гарды до кончика.

Сергей повертел кинжалами, будто фехтовать или танцевать с ними собрался, и подытожил:

– Классные ножовки получились, скажи?!

Отец не нашелся что ответить, только смотрел задумчиво – на ножовки, в которые превратились кинжалы, на Сергея, на нити вечернего солнца, просачивавшиеся сквозь щели… И Горка смотрел, с непреходящим отчаянием думая, что бы он сделал, если бы у него были такие кинжалы, как бы он с ними… как бы пацаны посмотрели и девчонки, как бы… Отец тронул его за плечо, и они вернулись в дом.

Ужинали уже не так, как вчера, скромнее, хотя все было так же вкусно и сытно. Поев, Горка отсел в уголок веранды с книжкой (он как раз перешел от Гека к похитителям бриллиантов), Айша ушла во двор мыть посуду и, кажется, что-то стряпать, а Сергей с отцом попивали чачу и тихо разговаривали. Кое-что доносилось до Горки, и постепенно он стал вслушиваться, отложив чтение.

«Так-то все мирно, – доносился до него голос Сергея, – а нет-нет да и сцепятся, и на ножах, а когда и со стрельбой, – это тебе не Россия, брат».

Отец что-то возразил, переспросил (Горка не разобрал), и опять голос Сергея: «Да так же все, их разве исправишь? Детей воруют, в Грузию продают; сегодня ты кунак, а завтра хрясь – и нет кунака».

Тут терпение Горки кончилось, он подошел к столу и в упор спросил Сергея:

– Извините, дядя Сережа, – детей воруют, да? Кто? Кунаки?

Отец, кажется, собрался отослать сына, но Сергей остановил, засмеявшись:

– Ничего, Проша, ничего, знание – сила, да? Но, – обращаясь к Горке, – много будешь знать, скоро состаришься, да? Кунаки – это на их языке, хоть на каком, тут много их, – это вот как мы с твоим батей: не родня, а родней родни. Братство народов, короче.

– Но, – замялся Горка, – вы же сказали – сегодня кунак, а потом хрясь…

Сергей смутился, стал подыскивать ответ, на помощь пришел отец, начавший раздражаться:

– Егор, ты же большой уже, сам не знаешь, что ли, как? Вот народ, а вот враги народа бывают, прямо в нем самом. Так и тут: кунак – не кунак…

– Да не, – нашелся наконец Сергей, – Егорка, тут немножко другое. В России кто живет? русские. Ну, татары там у вас, чуток, чуваши, еще кто, а так-то – русские! А тут, на таком пятачке, кого только нет, сто разных национальностей, клянусь! – (Горка недоверчиво смотрел на него.) – И все горячие, и всем надо где-то жить, понимаешь? И на что-то…

Про пятачок Горка понял, кивнул согласно, но внезапно начал понимать и про кое-что другое:

– И они вот поэтому одной рукой обнимаются – как вы меня на вокзале обняли?

– Егор, – грохнул кулаком по столу отец, – что ты мелешь!

– Не-не, – опять остановил его Сергей, – парень вникнуть хочет, дай я хоть ему объясню, – он поперхнулся, – хоть ему. Я тебя так обнял, – пояснил, – что ты маленький, – и смутившись, – и по привычке, да, свыше нам дана. – (Отец удивленно глянул на друга.) – А местные… мне Айша объясняла… с древних времен осталось: ты его обнимаешь вот так, – он показал, – а рукой-то и смотришь, нет ли там, на спине, за поясом, кинжала, например, или пистолета.

Горка подумал, представил и опять согласно кивнул; он понял. Понял и отец, сказав со вздохом:

– Всё едино, сынок, все оттуда: у нас говорят – камень за пазухой, у них, видишь… – И внезапно оживился. – а вот чокаются, выпивая, зачем, знаешь?

Горка силился вспомнить. отец не дал, сам договорил:

– А затем, чтобы в рюмки перелилось немного, чтобы знать, что не отраву поднесли друг другу. – И, завершая, почти с торжеством в голосе: – вот мы с Серегой и чокнемся сейчас, а ты иди, в саду, что ли, погуляй на сон грядущий.

Горка послушно пошел, ему было надо все услышанное обдумать. Вообще, получалась какая-то глупость, а в то же время и нет, был смысл в сказанном взрослыми. Только какой – Горка пока не решил.

Он побродил немного по саду и натолкнулся на стоявшее отдельно деревце не деревце, куст не куст и увидел, что оно (деревце все-таки) было сплошь усыпано тугими, черными в лунном свете ягодами – вишней, которой их угощала Айша. Он дотянулся до нижней ветки, сорвал одну ягоду, другую… Вкус был потрясающий, но ягод маловато, они висели на ветвях повыше. Горка повертел головой, ища сам не зная что, и углядел в траве небольшую лестницу – то, что и было надо. Он пристроил ее к стволу, взобрался и только начал поедать медово-терпкие плоды, как лестница хрустнула и Егорка полетел на землю.

На шум откуда-то из-за дома выскочила Айша, увидела Горку, все поняла и запричитала:

– Горка, Горка, – ты ел? Бегом на кухню!

Он, вообще-то, думал, что она его пожалеет, хряпнулся-то основательно, а она в крик! Но Айша испугалась другого: оказывается, Сергей утром опрыскал деревце купоросом, и теперь Горке грозил как минимум понос. Его заставили выпить чуть не литр теплой воды, понаблюдали, но никаких признаков отравления не было, Горку даже не тошнило, и все успокоились. Попутно Горка узнал, что ягода-то была не вишня, а черешня.

А следующий день оказался последним в гостях у Сергея, и Горка расстроился: только начал осваиваться здесь – и опять в дорогу. С утра мужчины (и Горка в их числе) сходили на речку, вроде как порыбачить, но, просидев битых два часа с удочками, так ничего и не поймали; речка – узкая, совсем как Бугульминка, только быстрее, журчала себе среди каменьев на удивление прозрачной водой, поблескивала на солнце, но никакой рыбы не было видно, одни стрекозы летали. Да взрослые, заподозрил Горка, ни на какой улов и не рассчитывали: не успели усесться на берегу, как откуда-то из кустарника появились два хмурых кавказца, примерно сергеевых лет, поздоровались, и у них завязался какой-то непонятный разговор – про овчину, транспорт, про то, кто сколько дает… скучно было, короче говоря, и Горка даже обрадовался, когда разговоры эти закончились и они пошли домой.

Обед тем не менее случился рыбный, – точнее, главным блюдом оказалась рыба (после того, как все похлебали холодного свекольника), которую Айша подала в глиняных продолговатых мисках еще скворчащей сквозь сметанный припуск. Горка осторожно поковырял тушку вилкой, посмотрел на отца – карп? Мать часто тушила карпа в сметане, и у Горки были проблемы с рыбьими костями, то и дело занозами заседали в глотке. «Да нет», – с сомнением ответил отец, а Айша пояснила: «кумжа, наша, каспийская, совсем не костлявая, угощайтесь!» Название им ничего не сказало, но рыба была такая нежная, такая вкусная, что Горка и думать забыл о костях и не сумел отказаться, когда Айша предложила съесть еще одну. Ну, они не такие уж и большие были, эти рыбы, примерно с отцову ладонь, так что Горка за милую душу умял и добавку.

После обеда стали собираться, в пять надо было уже быть на вокзале, и тут Сергей с Айшей их огорошили, да так, что отец с Горкой потеряли дар речи.

Сначала досталось отцу. Улучив момент, когда тот перестал возиться с чемоданом и пристроился за столом покурить, Сергей нырнул в дом и вышел на веранду, неся на руках – точь-в-точь как когда полотенце подавал к отцову умыванию – что-то блестяще-черное, вроде плаща.

– Вот, Прохор Семенович, – торжественно начал Сергей, – у нас на Кавказе лучшему другу, – он сбился, крутнул головой, – в общем, прими бурку от души! Свидимся не свидимся, а у меня от тебя вечная память будет, а у тебя пусть от меня.

– Сережа, – протянула Айша с укоризной, но и со смехом, – ну что ты говоришь!

– Да я не в том смысле, – спохватился Сергей, – мы еще повоюем, повоюем, вот – просто!

Отец тем временем приложил бурку к груди, посмотрел на Горку – как, мол, – и Горка увидел, что его глаза повлажнели. Но он тут же собрался, обнял друга, и они расцеловались.

Потом Сергей обернулся к Горке, оценивающе окинул его взглядом и сказал нарочито строго:

– Завидно стало? Думаешь, все только отцу? Нет, брат, и ты джигитом будешь!

Айша с улыбкой подала мужу еще что-то похожее на плащ, тоже черное, только на белой подкладке и с рукавами, Сергей накинул одеяние на Горкины плечи, и Горка сообразил, что это точно такой наряд, как у молодых горцев на базаре, – черкеска! С газырями! Теперь уже Горка гордо глянул на отца, тот улыбнулся, показав большой палец, а Айша, сняв с Горки черкеску, подала ему белоснежную рубашку.

– Вот это, – сказала, – надо под нее надевать, это от меня.

Горка стоял растерянный, растроганный и не знал, что делать, – не обнимать же Айшу!

Она сама его обняла, притиснула к себе, поцеловала в щеку и шепнула: «Расти, мальчик! Пусть все у тебя будет хорошо!»

Простились скомканно, смущенные друг другом. Сергей проводил их на вокзал, они сели в поезд и уехали в ночь, в Москву.

Поезд, в котором они ехали в столицу Родины, оказался пахучим и неторопливым. У них был купейный вагон, но в вагон-ресторан надо было проходить в том числе и через плацкартные, в которых кучно сидели и вповалку лежали разные мужчины, женщины и дети – и от всех них пахло по́том, луком, волглой одеждой, чем-то еще да так сильно, что в первый раз Горка инстинктивно зажал нос и чуть не побежал по коридору. А в их вагоне почти не пахло, точнее – пахло вкусно: углем от титана в конце вагона, пряным парфюмом от женщины, почти постоянно стоявшей у окна, возле своего купе, кожей портупей и сапог военных, куривших и галдевших в тамбуре, и, соответственно, табачным дымом. Но и мочой попахивало, однако, – из туалета, хотя там был примерно такой же металлический унитаз, как и на их пароходе, исправно все смывавший.

К запахам Горка притерпелся довольно быстро, а вот то, что поезд останавливался едва ли не на каждом полустанке, к исходу первых суток поездки начало его злить. Но других пассажиров это, на удивление, скорее радовало: не успевал состав затормозить, как гроздья людей принимались ссыпаться с подножек к стоявшим рядами на перроне торговкам и запасаться фруктами, пирожками и всякой другой снедью, а на относительно солидных станциях – еще и кипятком из здоровенных титанов. Тут дешево все, пояснил отец, поближе к Москве такого уже не будет, вот они и… Но про кипяток объяснить не мог: в каждом вагоне же стояли титаны – чего с чайниками по перронам прыгать?

Он попробовал узнать это у попутчиков по купе – супружеской пары примерно отцова возраста, может, чуть помоложе, но они отмолчались. Они вообще всю дорогу молчали. Единственное, что удалось узнать отцу, что у них сын учится где-то в Москве («в нефтчи институт», – сказал мужчина) и что-то там с ним случилось. «Нехороший люд попал», – добавила женщина. Видно было, что им трудно подыскивать русские слова и что они удручены, не очень, возможно, понимая, чем и как они могут сыну помочь. Но ехали.

В первый вечер в дороге они, поев лепешек с чаем, улеглись спать, хотя не было еще и восьми, – она на верхней полке, он внизу, а утром, когда Горка продрал глаза на своей верхней полке, мужчина сидел у окна, время от времени трогая седую щетину на щеках и о чем-то раздумывая, а женщина по-прежнему спала. То есть не спала, это как-то было видно, а просто лежала, отвернувшись к стенке. Так они, эта пара, и провели почти двое суток.

Отец, кстати, тоже почти всю дорогу пролежал, иногда впадая в дремоту, а после выходя на перекур; вагон хоть и болтало иногда с железным скрежетом, а все же мерный перестук колес по стыкам убаюкивал, это Горка даже по себе почувствовал. За все время пути у них случился всего один разговор (не то что на пароходе!) – в первый обед в вагоне-ресторане: Горка заметил, как внимательно отец изучает меню, и вспомнил про деньги, про «прорву» денег, о которой сокрушалась мама.

– Пап, – тихо спросил он, – у нас… хватает денег?

– А? – переспросил отец, отрываясь от меню. – Ты о чем?

– Ну… – замялся Горка (он боялся обидеть отца, но и не спросить не мог), – вот такси, там ресторан, тут ресторан, билеты, подарки…

Отец внимательно посмотрел на него, усмехнулся:

– Деньги, конечно, счет любят, хорошо, что понимаешь, ну, так я и считаю, – не дрейфь, все в порядке.

Горка кивнул, но тем не менее заказал что подешевле – сосиски с картофельным пюре, а когда они принялись за еду, решился на еще один вопрос о деньгах.

– А вот дядя Сергей, – сказал Горка, – он кем работает, у них хватает денег?

На удивление, отец смутился и принялся отирать салфеткой рот.

– Знаешь, – наконец заговорил он, – я этот вопрос тоже себе задавал. Себе. А ему – не смог: мы гости, нас приняли как полагается, со всей кавказской, так сказать, широтой, – что выведывать, как? Кем он работает… Он, вообще-то, механик-водитель, такие везде нужны, так что…

Он помолчал, бултыхая ложкой в стакане с чаем, вздохнул и продолжил:

– Ты умный парень, Егор, скажи, как думаешь, – вот те два мужика на речке случайно оказались, когда мы рыбачить пошли?

– Я знаю, что нет, – твердо ответил Горка, – я же слышал ваш разговор… – тут он тоже смутился. – правда, не очень понял про овчину.

– Видишь! – обрадовался отец. – Вот я – директор предприятия, где шьют и скорняжат, вот они – дети гор, пастухи-чабаны, у них этого добра завались, допустим, а у меня фондов нет…

Горка слегка опешил от отцовой горячности и уточнил:

– Фонды – это что? У вас на комбинате овчины нет?

– Точно! – еще больше воодушевился отец. – Все ты схватываешь, – фонды проклятые, а шить-то надо, спрос есть!

Тут он осекся и как-то сразу погрустнел.

– Ладно, – сказал, – это уж лишнее. Я тебе хочу сказать, что фиг их разберешь, этих грузин – и кто там еще, – вроде и не работают, только в потолок поплевывают, а все у них есть. Нам, суконным, далеко.

«Ага, – подумал Горка, – Сталин был грузин, отец прав».

На следующее утро, сбегав в туалет и наскоро попив чая с бутербродом, Горка полез на свою полку поглазеть, что там открывалось за окном: отец предупредил, что к вечеру они уже будут в Москве, так что надо было успеть кое-что проверить.

Утро выдалось хмурое, поезд основательно разогнался (после южных краев они уже редко где останавливались), пейзажи за окном сменяли друг друга довольно резво и в сером свете выглядели как-то печально: туманные поля, домишки и будки, пустынные полустанки, полосы леса, линии электропередачи с ныряющими и вздымающимися проводами и да, танцующие деревья: торопливо пляшущие вблизи и неспешно вальсирующие поодаль; всё точно так, как видел Гек и описал Аркадий Гайдар. Только Гек с Чуком ехали в поезде из Москвы в Сибирь, а они с отцом в Москву и не из Сибири, а как раз наоборот.

Москва… Москва – это был какой-то другой мир, огромный, странный и немного пугающий. Начать с того, что они приехали на Павелецкий вокзал, и отец тут же, в зале ожидания, принялся что-то высматривать на табло и выспрашивать, как перебраться на Казанский, чтобы там оставить вещи и гулять налегке: оказалось, что в Москве не один, а чуть ли не десяток вокзалов. Потом они спустились в метро, чтобы добраться до гостиницы, и Горка буквально задохнулся в шаркающей, сопящей, куда-то спешащей толпе, в этих переходах, на этих эскалаторах («следи за ногами, – откуда-то сзади сказал отец, – а то полетишь») и оглох, когда из тоннеля с разбойным свистом вылетел состав, из которого в следующее мгновение повалил народ, а навстречу выходящим начали втискиваться входящие; на мрамор, сверкающие своды и лепнину Горка обратил внимание уже на следующий день, когда они ехали на вокзал, – чуток присмотрелся.

Гостиница тоже как-то сразу придавила его: площадь, на которой она стояла, сверкала огнями и тем мрачнее выглядело огромное темно-серое здание, в котором из сотни окон светились тут и там десятка полтора от силы. Хотя номер, в который их поселили, Горке понравился: в нем была широкая, застеленная покрывалом с подзорником, кровать, два солидных, неподъемных даже на вид, кожаных кресла, аккуратный бордовый столик у окна, а на нем графин, два тонких стакана и массивный черный телефон, украшенный диском с прорезями, цифрами и буквами.

– Да, сынок, – заметив Горкин интерес, сказал отец, – тут не скажешь «дайте мне 4-19», – (это был номер отцова телефона на комбинате), – тут набирать надо. – Он снял трубку, покрутил диск и осторожно положил обратно.

– А покрутишь, оно само соединится? – с сомнением уточнил Горка. – Без телефонистки?

– Ну да, – кивнул отец, – по проводам идут электрические разряды, на станции за каждой цифрой закреплен свой, – тут он сбился, – в общем, как в арифмометре примерно.

Арифмометр «Феликс», который отец как-то притащил с работы, Горка освоил хорошо, хотя особо не вникал, каким образом он выдает правильный результат, – покрутишь ручку, он потрещит – и пожалуйста.

– А буквы под цифрами зачем? – продолжал сомневаться Горка.

– Буквы… да кто его знает, – пожал плечами отец, – может, кому сподручнее их запомнить, чем цифры.

Горка прикинул. Вышло «И-А-Ш».

– Твой номер – ИАШ, – сообщил Горка.

– А? – не понял отец. – ладно, пошли ужинать.

Ужинали они в буфете на втором этаже, холодным; кажется, деньги у отца все-таки кончались. Это Горку заставило задуматься, а потом он стал вспоминать про буквы на телефоне и окончательно приуныл: там же под каждой цифрой на диске было по три буквы, так что отцов номер мог быть «И-А-Ш», а мог, например, «К-Б-Щ»! Спать он ложился в подавленном настроении: все тут было чужое.

Зато утро… Что это выдалось за утро! Яркое, солнечное, ласковое! Все сверкало – рубиновые звезды на башнях Кремля, сама Красная площадь, автомобили, катающиеся туда-сюда по дороге на набережной, даже, казалось, лица людей, спешащих по своим делам, а может быть – насладиться вот таким утром.

Наскоро позавтракав, Горка с отцом пошли прогуляться по улице Горького, вверх, до памятника Пушкину, и это была такая широченная улица, такая густонаселенная, с такими торжественными домами по обеим сторонам, что Горка устал вертеть головой, разглядывая. Вдобавок ко всему откуда-то все время звучала музыка – упругие марши и песни, заставляя не то что шагать – лететь как на крыльях! А уж когда по улице пошли одна за другой поливальные машины и в воздухе перед ними встала радуга, у Горки перехватило дыхание.

– Папа, смотри, – крикнул он, – они моют асфальт!

В Бугульме его мыли только дожди, и Горка понимал, почему Гашек, в гражданскую одно время служивший в их городе помощником коменданта, назвал Бугульму столицей грязи.

А потом они вернулись и пошли в ГУМ, и Горка потерялся окончательно, – он и вообразить не мог, что бывают такие магазины – целый квартал в три этажа, с галереями, фонтанами, весь в мраморе, и где можно купить все, что угодно, и посидеть в кафе, поедая политые вареньем белые шарики мороженого, и просто побродить, глазея по сторонам.

Отец, впрочем, не был настроен глазеть, он высматривал – что-то конкретное, переходя из одной секции в другую, разглядывал бижутерию, разные сумки и сумочки, прицениваясь и временами тихо вздыхая. Наконец он сделал выбор – яркий многоцветный платок, скорее – полушалок, расплатился и сказал:

– Ну вот, будет и маменьке твоей подарок с юга.

Горка некоторое время соображал, хмуря лоб, потом до него дошло: Сергей с Айшой им-то сделали подарки, а для мамы – нет. Забыли. А отец, значит… Тут Горка впервые посмотрел на него со взрослым уважением.

Наконец настало время главного, как сказал отец, – того, ради чего они, может быть, и приехали в Москву: они пошли в Мавзолей Ленина – Сталина.

Они вышли на площадь, и Горка растерялся, – очередь в Мавзолей тянулась, изгибаясь в разных местах, через все ее пространство, и стояли в ней… ну, тысячи, наверное, людей, – терпеливо, почти не разговаривая и время от времени сдвигаясь на шаг-другой туда, к Кремлевской стене, ко входу.

– Пап, – тихо спросил Горка, – это сколько же мы тут простоим? Тут же пол-Бугульмы стоит.

– А что делать, сынок? – ответил отец. – Ты посмотри, кого тут только нет, вон китайцы даже стоят… или корейцы, и мы постоим. Зато память будет на всю жизнь. Ленина увидишь. Сталина.

И да, Горка запомнил поход в Мавзолей навсегда, только не совсем так, как рассчитывал отец.

Они стояли в очереди уже битых два часа, когда Горка почувствовал, что хочет писать. Он прикинул, долго ли еще, решил, что потерпит, но очередь двигалась все медленнее, как Горке казалось, а писать хотелось все сильнее. И тут он совершил большую ошибку, выпив полбутылки лимонада «Дюшес», предусмотрительно – жарко же! – купленного отцом в ГУМе. Через полчаса у него забурлило в животе и стало совсем невтерпеж, он принялся переминаться с ноги на ногу, тоскливо посматривая по сторонам, отец заметил, понял, спросил шепотом: «до ГУМа добежишь?» Горка отрицательно замотал головой, уже почти плача, и отец, не забыв предупредить стоявших сзади, что они сейчас вернутся, решительно взял его за руку и повел к деревьям, растущим вдоль кремлевской стены.

Тут же в воздухе нарисовались и двинулись им навстречу два милиционера в белоснежных кителях (сейчас кинжалы проверять будут – мелькнуло в горячечной Горкиной голове), старший предостерегающе поднял руку, но отец все же подошел к нему и вполголоса начал что-то говорить. Милиционеры послушали, посмотрели на сучащего ногами Горку, переглянулись и вдруг дружно встали плечом к плечу спиной к ближнему дереву, заслонив Горку от площади. «Давай, сынок, – шепнул отец, – быстро!»

Такого облегчения Горка не испытывал даже тогда, когда выбирался из своих ночных кошмаров. Он торопливо застегнулся и пискнул в квадратные спины: «Спасибо, дяденьки!»

Дяденьки повернули друг к другу лица и так же, плечом к плечу, пошагали вдоль стены – и пропали, будто их и не было. Отец стоял в сторонке с дымящейся папиросой и посмеивался.

Мавзолей… Мавзолей произвел, конечно, впечатление, но какое-то смутное, двоякое, можно сказать. С одной стороны, все было очень торжественно – медленный (все шли по двое) спуск по теряющейся в темноте широкой каменной лестнице, поворот, квадратный затемненный зал, знамена, саркофаг, а с другой… Под стеклом лежали рядом двое мужчин, один – в костюме, другой – в кителе, их лица были подсвечены нежно-розовым светом электрических лампочек, и казалось, что это пролог какого-то спектакля и загримированные актеры вот-вот поднимутся и начнут говорить. Тут Горка устыдился собственных мыслей и стал думать о другом, – что это похоже на витрину в кабинете биологии в школе (у них еще не было биологии, но он как-то заглянул на переменке и увидел под стеклом целую коллекцию разных бабочек и растений), но это сравнение выходило уж совсем нелепым, и Горка, смутившись окончательно, поднял взгляд на отца – как он? Отец, двигаясь вместе со всеми вокруг саркофага, смотрел на вождей с застывшим лицом, не сводя глаз; Горка последовал за его взглядом и вдруг увидел, что ус Сталина чуть шевельнулся. Горка окаменел, силясь шагнуть или отвернуться, и не смог. Отец дернул его за руку, довольно грубо, и наваждение пропало, остался только легкий озноб: в зале было холодно.

На поверхности, при свете дня, все выглядело по-другому, и Горка, не особо мешкая, рассказал отцу про ус. Отец хмуро посмотрел на него, подумал немного и сказал:

– Одно из двух, Егор: или померещилось, или вентиляция дунула. Я когда тебе сказал – забудь?

Да, Горка помнил: после того, как Сталин ему приснился. Но тут-то он был живой… то есть не живой, а в яви, правильно сказать. И ус…

– Зачем их вообще там держат? – вдруг спросил Горка.

– Зачем? – переспросил отец. – Затем, что на них все держится, вот зачем. – И добавил зло: – Покамест.

Горка не понял, но интонацию отцову почувствовал. А «покамест» наступило всего через какой-то год с небольшим: Сталина из мавзолея вынесли. Ленин остался один, а отец даже не выматерился, узнав, как Сталина выносили тайком среди ночи, только выхаркался в свою плевательницу.

Но это было потом, а пока они, пробултыхавшись еще почти двое суток в пути от Москвы до Бугульмы (из Казани поезд пошел зачем-то по дуге на юго-восток, на Ульяновск, и только оттуда повернул на Бугульму), и, когда добрались до дома, Горка уже так вымотался, что и думать забыл о красотах и удивительных вещах, которые он видел в путешествии. Соответственно, и на расспросы матери почти не отвечал, пил себе чай с дороги – и всё.

Мать всё поняла, искупала Горку в корыте, как в детстве (он посопротивлялся было, но уступил), облачила во все чистое и уложила спать пораньше, а наутро он был как огурчик – загорелый, румяный пацан с абсолютно, до платиновой белизны, выгоревшими на солнце волосами.

Эта новоприобретенная Горкина блондинистость, кстати, непонятно почему так разволновала мать, что она срезала маленькими ножницами прядь Горкиных волос и уложила их в медальон в виде сердечка тускло-желтого цвета, может даже и золотой. Горка прежде его никогда не видел и вознамерился было повесить себе на шею, но мать не дала, решительно убрав вещицу в шкатулку и закрыв ее на ключик. Через сорок с лишним лет – матери уж не было – Горка нашел этот медальон среди оставшихся после нее вещей, открыл и перед зеркалом приложил прядку к своей седой голове. Было не отличить.

Последней нотой их с отцом путешествия в Хасавюрт стала диковинная сцена за ужином на следующий день после возвращения. Отоспавшись, отдохнув, отец и Горка принялись рассказывать матери, как они путешествовали (и Горка не преминул, конечно, в деталях рассказать о бое петуха со змеей и кинжалах кавказцев на базаре), показывать, чем их одарил Сергей (мать только качала головой, почему-то со скептической миной), и отец в какой-то момент, будто вспомнив, полез в чемодан и протянул матери платок.

– Вот, – сказал, – а это тебе подарок. От супруги Сереги, от Айши то есть.

И тут Горка с ужасом увидел, что отец забыл срезать с платка бирку, магазинную, гумовскую! Мать тоже обратила на нее внимание, легонько потерла большим пальцем, как будто деньги пересчитывала, подняла на мужа глаза. «Хороший платок, – сказала, – красивый. У этой… Айши есть вкус». И положила платок в шифоньер.

Это было поразительно: Горка ждал, что сейчас мать разоблачит отца и грянет буря («идиот», «верблюд» – вот это все), а она и глазом не моргнула, даже улыбнулась легонько, глянув на мужа. И отец – не мог же он не видеть, что опростоволосился с этой биркой, а и он хоть бы хны, только блаженно улыбался. Поразмыслив, Горка пришел к неожиданному выводу: мать поняла, конечно, что этот платок вовсе не от Айши, а муж купил, но это, его обман, ее не только не разозлил, а даже обрадовал. Ладно, хорошо, но отец-то?! И тут Горка подумал: а может, он специально бирку не стал срезать? Тогда выходило, что его родители те еще хитрованы. Вот с этим окончательным выводом он и заснул – с улыбкой.

Кино и немцы

Между тем у Горки оставались еще два месяца до начала учебного года, и год этот сулил быть необычным: в пятом классе начинался иностранный язык, и надо было решать, какой выбрать.

По языку в семье возник спор. Горка очень хотел попасть на французский (как же, д’Артаньян, один за всех и все за одного!), он даже учебник успел тайком купить, но родители дружно возразили: оказывается, французский преподавали в единственной школе, седьмой, а школа эта была… «и учить некому, и учиться некому, одна шпана», припечатала мать, так что о переходе туда из школы № 1 не могло быть и речи. Выбор оставался между английским и немецким, тут мать с отцом во мнениях разошлись: мать склонялась к английскому, а отец горой встал за немецкий. Спор, впрочем, получился недолгим, и решила его одна фраза отца. «Немцы себя еще покажут, помяните мое слово», – сказал отец. Мать посмотрела на него, он на нее, и оба кивнули: да, могут.

Осталось решить, чем Горка займется до сентября, и тут отцу пришла отличная, как он считал, идея: устроить сына подмастерьем к настоящему художнику, хорошему отцову знакомцу, чтобы подтянуть Горкины оценки по рисованию. Узнав от жены, что с пятого класса рисования среди учебных предметов не будет, а будет черчение, отец немножко расстроился, но заключил, что для черчения опыт работы у настоящего художника тоже сгодится. Мать не возражала: все лучше, чем баклуши бить, и в один прекрасный день в начале июля отец отвел Горку в кинотеатр «Мир»; художник работал там, как выяснилось, – малевал афиши.

Отцов знакомец оказался прямой противоположностью Анатолию Анатольевичу Амадио: низкорослый, кряжистый, кривоногий, с большой лохматой головой с залысинами, и звали его Габделбари. «Почти абракадабра», – мелькнуло в Горкиной голове, когда он был представлен художнику. Тот поулыбался, наблюдая, как мальчишка перекатывает во рту его имя, потом сказал: «можно просто Бари, а вообще, меня тут все зовут Боря».

Да, так было привычнее: Горка давно уже отметил, что в Бугульме имена татар переиначивают, как правило, под русские. Это немножко смущало, – ему, например, было бы обидно, если бы его называли Жоржем, а не Егором, но раз так было принято и сами переименованные не обижались, так нечему было и возражать. Тем не менее, выслушав будущего наставника, Горка сказал:

– Я буду звать вас Бари, хорошо?

– Биг якши! – ответил Бари, не переставая улыбаться. – очень хорошо, Егорка.

В общем, они поладили.

Они поладили, но из этого не следовало, что у Горки стало что-то получаться с рисунком. Выяснилось, что Бари кое в чем все же был похож на Амадио: в первое же утро, когда Горка явился подмастерничать, он выставил перед ним на изрядно захламленном струганом столе кувшин, дал карандаши, бумагу и сказал: «давай набивай рука». Набивай не набивай, а кувшины у Горки выходили такими же, как в школе, кривыми.

Бари понаблюдал пару дней, потом перешел к теории, много и довольно путано, на Горкин вкус, рассказывая о пропорциях, перспективах и светотенях, потом – увидев, что кувшины от этого лучше не становятся, – научил Горку срисовывать с других картинок по клеточкам (это Горке понравилось, и он в первый же вечер перерисовал таким образом обложку книги про Тома Сойера, где тот был в соломенной шляпе и рваных штанах), но, кажется, самому Бари клеточная техника Горки тоже не очень понравилась, и кончилось тем, что он стал занимать Горку в основном смывом старых афиш. Тут Горка и понял, что значит быть подмастерьем.

Дело, в общем, было нехитрым: Горка брал холстину (тяжелую, надо сказать, особенно после мойки, – афиши были в рост взрослого человека да широкие), шел с ней за здание кинотеатра на колонку, кое-как облепленную бетоном, раскладывал на этой площадке холст, набирал в ведерко воды, поливал холст и тер его сапожной щеткой до грунта. Поливал и тер, меняя воду, поливал и тер.

Руки уже через десяток минут такой терки с проточной водой становились ледяными, холст поддавался плохо (черт его знает, какими красками Бари малевал), зато работа занимала от силы час, а потом Бари либо отпускал Горку (и можно было сбегать на пруд искупаться), либо, что было чаще, бесплатно проводил в кино. Впрочем, через неделю работы подмастерьем его помощь уже не требовалась: контролеры-билетеры Горку запомнили и пускали в зал беспрепятственно.

Конечно, Горка мог бы и за деньги ходить в кино, билет на дневные сеансы стоил всего рубль (на вечерние уже пять, а это три буханки хлеба), но сам факт, что он тут не такой, как все, а особенный, свой, вызывал у Горки чувство гордости собой; в этом смысле Бари хорошо платил ему за работу.

Репертуарная политика бугульминских кинотеатров (была еще «Заря», на той же площади, напротив «Мира», конкурент) отличалась… да бог его знает, чем она отличалась. Пожалуй, удивительной для идеологически правильной страны беспринципностью: вперемешку гоняли трофейные фильмы – например, цветной «Девушка моей мечты», в котором восхитительно выплясывала на мраморных ступенях какого-то дворца и пела Марика Рёкк, любовница то ли Гитлера, то ли Геббельса, как говорили просвещенные взрослые, понижая голос. Следом – черно-белый советский «Баллада о солдате», где все было щемяще грустно, а потом опять цветной, американский, «Любимец Нью-Орлеана», с голосистым Марио Ланца (Горка просто влюбился в этого весельчака и пытался повторять его рулады, вгоняя в ступор мать). И, неизвестно почему, сразу два фильма о гордых и свободолюбивых молдаванах и гуцулах – «Атаман Кодр» (с захватившей Горкино воображение сценой, когда возлюбленная героя по кусочку отрезала ему на пыжи свои златые кудри, а он стрелял в супостатов и стрелял, ни разу не промахнувшись) и «Олекса Довбуш», где роскошные виды Карпат затмевали героя, тоже, впрочем, стрелявшего без промаха.

Народ кино любил, в кинотеатрах были аншлаги, так что не каждый день можно было попасть на сеанс и за деньги, особенно на вечерний, в семь часов, когда в фойе «Мира» перед началом фильма выступал местный джаз-банд или, чаще, миловидная средних лет пианистка, слабым, но приятным голосом напевавшая про фонарики и сирень в саду.

Идиллия в «Мире» нарушилась лишь однажды, однако весьма зловещим образом: после последнего сеанса, девятичасового, в кинозале на заднем ряду обнаружили зарезанного мужчину. Город тут же оказался опутанным слухами: шептались, что мужчину зарезали не за что-то, а просто потому, что возникла банда, в которой урки играли в карты «на билеты», и проигравший должен был убить человека, оказавшегося на определенном этой лотереей месте, а иначе убили бы его самого. Так это было или нет, никто никому не объяснил (Бари, например, в ответ на Горкин вопрос сказал только: «шайтан его знает»), но на какое-то время поток желающих насладиться главным для советских людей из искусств заметно ослаб.

А Горка… Горка почувствовал странное, темное волнение: он оказался причастен вот к такому месту, где по розыгрышу могут зарезать любого человека, а может, и его самого, если выпадет. Или он отобьется? Горка рисовал в воображении одну картину за другой, представляя, как к нему в темном зале подбирается бандит с финкой в руке и как он вскакивает и вышибает у него эту финку, свет вспыхивает, и все смотрят на Горку и аплодируют, а бандита вяжут и увозят в воронке. Иногда, ночами, он чувствовал, что не отбился и нож пронзил ему сердце (свет все равно зажегся, и все смотрели все равно на Горку, только вздыхали и плакали), но такие сюжетные линии он старался от себя отогнать.

Новые друзья

Аура тем не менее возникла, и Горка ничуть не удивился, когда однажды к нему подкатили на великах два пацана его лет (Горка как раз оттирал очередного атамана Кодр) и один из них в упор спросил:

– Работаешь тут? А не ссышь, что зарежут?

Горка присмотрелся – не из блатных? По виду выходило, что нет. Спросивший был чистенько одетый светловолосый мальчишка с насмешливыми голубыми глазами, второй – смуглый и черноволосый, с узкими щелочками глаз – был облачен в черные шаровары и рубашку, туго перетянутую матерчатым пояском, и походил на муравья… Нормальные пацаны.

– Нет, – сказал Горка, – не ссу.

– А я бы зассал, – уважительно сказал блондин, завоевывая Горкино сердце.

– Ага, – сказал второй, проехался вокруг колонки и вдруг, тормозя, как бы подбил пятками под сиденье, и велик – раз! – и встал на переднее колесо.

Горка разинул рот, а «муравей», побалансировав, спешился и протянул Горке узкую ладошку:

– Гусман. То есть Генка.

– А я Равиль, – сообщил блондин, и нечего тут сказать. – А ты?

– Я Горка, – ответил Горка и насторожился.

Но они не засмеялись, ничего не стали придумывать, а просто попросили рассказать, с чем тут Горка мудохается, как выразился Равиль.

Горка смысл слова понял не очень, но почувствовал, что с этими пацанами можно сдружиться.

На следующий день Горка поехал в кинотеатр на велике. Вообще-то, от его дома до «Мира» он и пешком добегал за двадцать минут и «Орленок», подаренный отцом на Горкино восьмилетие, не очень ему нравился, – тяжелый был, черт, и тугой на ходу, замучаешься педали жать, но они с Равилем и Гусманом договорились показать друг другу, какие у них в Бугульме любимые места, и тут уж без велика было не обойтись, конечно.

Пацаны подъехали, как и накануне, когда Горка тер на колонке очередную афишу, и, увидев их, Горка засмеялся в голос: оба вооружились щетками и были полны, кажется, решимости показать, как на самом деле делаются дела. Сцена один в один была как в «Томе Сойере» с той только разницей, что тут не надо было красить забор и Горке не пришлось хитрить, чтобы переложить свою работу на других.

– Чё ты ржешь? – спросил Равиль, отодвигая Горку от холста. – дай-ка я тебе покажу, как надо.

И они с Гусманом в четыре руки оттерли афишу за считаные минуты, даже не особо изгваздавшись.

Бари изрядно удивился скорости, с которой Горка управился с работой, но, увидев его спутников, рассмеялся и только махнул рукой: «айда, малайлар, гуляй давай!» И, присмотревшись, спросил Равиля и Гусмана:

– Сез татарлар, малайлар?

Они дружно кивнули, Бари тоже кивнул и, обращаясь почему-то к Горке, сказал свое любимое:

– Биг якши!

– Ну, якши так якши, – усмехнулся Равиль, и они покатили на водоем.

Горка слышал о нем, – о том, что кому-то из начальства пришла в голову мысль заполнить водой песчано-глиняный карьер на окраине Бугульмы, как раз возле СУ-2, этот карьер и разработавшего, но смысла ездить к черту на кулички, чтобы искупаться, когда у тебя рядом с домом отличный пруд, а строго говоря – три, целый каскад… Но пацаны расхвалили, и он решил посмотреть.

Водоем оказался довольно большим эллипсовидным озером, метров триста, наверное, в длину и вполовину меньше в ширину. Он открылся внезапно, едва пацаны преодолели небольшой подъем, прыгая на кое-как уложенных бетонных плитах, означавших дорогу, – большой, плоский и пустой. Солнце клонилось к закату, но зацепиться его лучам было не за что, вокруг водоема была бурая пустошь; лишь присмотревшись, Горка заметил на одном берегу пару отдельно торчавших в песке кустиков. Зато тут была прыжковая вышка, трехъярусная! И было довольно много народу, хотя была суббота и рабочий день еще не закончился. Это было удивительно.

Выбрав местечко на берегу, пацаны повалили велики, разделись и пошли в воду: Равиль – впереди, по-хозяйски, поднимая волну, Гусман и Горка – следом, ощупывая ногами дно. Дно оказалось не илистым, вход – пологим, вода – как парное молоко, и вскоре они уже плыли к другому берегу, к той самой вышке, с которой можно было сигануть.

Горка плавал хорошо, он научился в восемь лет, легко и просто, когда копошился в воде на мелководье пруда под присмотром матери с другими такими же, поскользнулся в какой-то момент, потерял дно и автоматически принялся подгребать под себя руками. Мать, встрепенувшись было, все поняла и крикнула: «молодец, Горка, давай, не бойся!» Он и не стал бояться, а уже через пару недель купаний уверенно выгребал саженками, подражая старшим пацанам, и даже попытался сделать «белую березу», как делали они, но тут у него не вышло: при нырке вода попала в нос, и Горке стало больно; он решил, что с этим трюком надо повременить. А трюк пользовался успехом, неизменно заставляя визжать и притворно ругаться наблюдавших за ним девчонок. Он заключался в том, что надо было поглубже нырнуть, сдернуть под водой трусишки и вынырнуть расставленными ногами, демонстрируя миру причиндалы. Это не у каждого получалось.

Вот и тут – Горка плыл неспешным брассом, поглядывая по сторонам, – ничего похожего не наблюдалось, хотя купальщиков было много, как и девчонок, и взрослых девушек на берегу. Зато с вышки народ сыпался как горох, кто с нижней площадки – «солдатиком», а то и кувырком, кто со средней – некоторые красиво, «ласточкой», – только самая верхняя пустовала. Выбравшись на берег, Горка задрал голову, прикинул: да, с трех, а то и с четырехэтажный дом высотой была площадка, страшно сигать с такой верхотуры. Тут он заметил, что его новые дружки еще только выбираются на берег, и немножко погордился: он-то, выходит, и на большой воде пловец что надо – в отличие от некоторых сухопутных.

Гордость его сменилась стыдом буквально через пять минут: отряхнувшись, Равиль деловито предложил «испытать вышку», они поднялись для начала на нижнюю площадку. Равиль, разбежавшись, прыгнул, болтая в воздухе ногами, следом полетел – строго вертикально, с прижатыми к груди руками, Гусман, а Горка… Он подошел к краю площадки, посмотрел вниз (до воды было метра три от силы), и вдруг ему стало страшно: он представил, как врезается в эту толщу, уходит под воду фиг знает на сколько метров, как вода рвет болью его нос, а надо сдерживать дыхание и выныривать, выныривать… Он отошел (мимо с гиканьем пронеслись и рухнули в воду парень с девчонкой), снова подошел к краю и – не смог, спустился, не глядя на развалившихся на песке дружков.

Они, однако, ничего не заметили – или сделали вид, что не заметили, – только подняли на Горку глаза и кивнули, – айда, ложись, позагораем малость. Позагорали в самом деле самую малость: одежонка-то с великами осталась на другом берегу, мало ли что; поплыли. Горка не отрывался, держался рядом.

Никто у них ничего не стырил, к счастью, и пацаны настроились позагорать уже не спеша. Гусману, правда, не сиделось: для начала он встал на руки, походил туда-сюда, потом прошелся колесом, сделал заднее сальто и только после этого уселся, посматривая по сторонам и разглаживая песок.

– Не смотрит никто ни фига, Гус, – подколол его Равиль, – зря циркачил.

– Мне по фигу, – невозмутимо ответил Гусман, – я для себя упражняюсь. – И сплюнул для убедительности.

Горка, с интересом наблюдавший за кульбитами приятеля, уточнил:

– А с великом долго упражнялся?

– На колесо, что ли, встать? – переспросил Гусман. – Да не особо. В прошлом году цирк приезжал, как его… шапито, да? Я там на мотоциклиста посмотрел, прикинул, он же силу притяжения использовал и торможения. Я тоже решил попробовать.

Горка знал, о чем речь: трюк с мотоциклом, гонявшим по стенкам внутри огромной деревянной бочки, был самым впечатляющим в том цирке, как и сам мотоциклист, такой же, как Гусман, маленький и худой, только в танкистском шлеме, но про торможение не понял и переспросил:

– Там же скорость важнее всего была, он потому не падал.

Гусман посмотрел на него снисходительно:

– Ну а я о чем?

Горка решил не вникать и стал осматриваться.

На их берегу народу было поменьше, чем на том, с вышкой, и народ был явно повзрослее, а кроме того… Горка силился понять, что «кроме», и не находил слова. Вот прошла поодаль фигуристая девушка в раздельном купальнике, за ней потрусил, догоняя, парень в смешных узких брючках и цветастой рубахе, вот метрах в пяти сидят двое ровно и густо загоревших молодых мужчин, разговаривая и слушая музыку… откуда? Из лежащей перед ними книжки?! И что-то они еще делают со своими ногами – ногти, что ли, стригут? Нет, вроде пилят. Зачем?!

Не выдержав, Горка встал и пошел к тем двум. Они обернулись к нему, дружно улыбнулись, один сказал добродушно:

– Привет!

– Здрасте, – растерянно ответил Горка, – извините, я хотел… Вот это что у вас? – Он кивнул на певшую на песке книжку.

– А, – засмеялся тот, кто был к Горке поближе, – это транзистор.

– ?

– Транзисторный радиоприемник, без ламп, «Фестиваль».

– У нас тоже такой есть, – подал голос Равиль (они с Гусманом уже стояли рядом), – только называется «Дорожный».

– Ну вот видишь, и у вас есть, – легко согласился ближний.

– Это не у нас, – вступил Гусман, – это у его предков.

– Да я сам беру когда хочу, – гордо заявил Равиль, – подумаешь!

– И то правда, – опять легко согласился ближний, – не всё же предкам слушать.

Все замолчали, – разговор был вроде исчерпан, и тот, что сидел поодаль, снова склонился к своим ногам, принявшись пилить ноготь на большом пальце.

Пацаны уже собрались отойти, но Горка, увидев пилку, опять не выдержал.

– Извините, – совсем уж потерянным голосом спросил он, – а вот это, это же маникюрная пилка у вас?

Дальний оторвался от своего занятия, дунул на пилку, повертел ее в руках и пожал плечами:

– Можно сказать, что маникюрная, но, вообще-то, педикюрная. Тебя что удивляет, – спросил Горку, – что мы ногти точим? Так это потому, что мы бедные, на носках экономим.

Тут оба рассмеялись, а потом, видя, что мальчишки напряглись и, кажется, обиделись, коротенько, дополняя друг друга, рассказали про гигиену тела, про то, что запущенные ногти мало того что некрасивы и скапливают под собой всякую дрянь, так еще рвут носки, а они, нейлоновые, реально недешевы.

– Все рационально, – заключил ближний, похожий на Грегори Пека, как вдруг заметил Горка.

– Рационально, да, – эхом повторил Гусман, Горка глянул на него и понял, что не удивится, если завтра Гусман обзаведется пилкой для обточки ногтей и будет тренироваться, даже притом что носки у него хэбэшные, а не нейлоновые.

– Ладно, дуслар-ипташляр, – подвел итог Равиль, – айда уже, жрать охота.

Они распрощались с нечаянными лекторами (Гусман очень серьезно сказал «спасибо», Горка и Равиль согласно покивали), оделись и поехали в город.

Точнее, они собирались поехать на пруд – был Горкин черед показывать достопримечательность, но Равиль настоял, чтобы заехали к нему домой перекусить, а там видно будет.

Настойчивость Равиля прояснилась, едва они вошли в дом. Прокричав кому-то вглубь «Нажиба-апа, дай эчпочмаков нам, с утра не жрали», Равиль побежал в свою комнату и явился на кухню с ЕГО транзистором, с «Дорожным», тут же включил, пошуровал ручками настройки и поставил на краю стола: слушайте, наслаждайтесь, вот что у меня есть!

Горку, впрочем, куда больше поразил не транзистор, а сам дом Равиля. Начиная с тяжелых деревянных ворот и глухого забора по обе стороны (на калитке в воротах висела табличка «Осторожно, злая собака»), продолжая длинной бетонной дорожкой от ворот, вдоль которой действительно бегала, громыхая цепью, поджарая черная овчарка (Рекс, разумеется), цветниками и застекленной верандой, предварявшей вход в дом. Сразу за прихожей – с большим платяным шкафом, ростовым зеркалом и трюмо на столике в углу – шла кухня, точнее, столовая (кухня, судя по запахам, была справа), в центре которой стоял большой круглый стол с цветочной вазой, окруженный полудюжиной венских стульев.

Пока неведомая Нажиба то ли пекла, то ли разогревала эчпочмаки, Горка с Равилем прошлись по комнатам – Гусман тут бывал уже и остался в столовой. Из столовой был вход в гостиную, с лаковыми деревянными полами темно-вишневого цвета, хрустальной люстрой, телевизором (!) и о четырех окнах. Но главное – всю глухую стену и проемы между окнами занимали книжные шкафы под самый потолок! Обомлевший, Горка пошел вдоль них, вдоль рядов всех этих полных собраний сочинений – Тургенев, Пушкин, Лермонтов, Горький, Вальтер Скотт, Майн Рид, Фенимор Купер, Жюль Верн, незнакомые Горке Жорж Санд и Франсуа Рабле… Вдруг что-то отразилось в стекле шкафа – глаза, челка, смутная усмешка… мелькнуло и исчезло. У Горки неизвестно почему забилось сердце, он обернулся. Позади была дверь в какую-то комнату. Равиль, посмотрев вслед за Горкой, махнул рукой: «Розка, сестренка двоюродная, она диковатая малость».

– А книги? – меняя тему, спросил Горка.

– Ани, мамка все. Она любит, от «Роман-газеты» вообще не оторвать!

Горка посмотрел на приятеля внимательнее: нет, не шутит.

– Ва-а-ще! – выдохнул Горка. – А Дюма есть?

– Да, зараза, замучился просить уже! – пожаловался Равиль. – «Трех мушкетеров» достала, я уж раза три перечитал, а продолжения – нет! Ни «Двадцати лет», ни «виконта». Говорит, давно не переиздавали.

– Ага! – загорелся Горка. – так ты любишь «Трех мушкетеров»?

– Спрашиваешь! – откликнулся Равиль. – один за всех и все за одного! Так ведь?

– А то, – поддакнул Горка, подумав, что Равиль сейчас сказал о них – о себе, Гусмане и о нем, Горке.

Вернулись в столовую. Нажиба-апа, средних лет женщина в темном платье с убранными под платок волосами, уже раскладывала по тарелкам эчпочмаки, наливала из маленького посеребренного самовара чай, двигала розетки с вареньем… накрыла на стол и тихо ушла обратно, на кухню.

Эчпочмаки сочились бараниной, чай был густым и ароматным, варенье, смородиновое, таяло во рту; они наелись от пуза и задумались, слушая, как сокращаются большие расстояния, когда поет далекий друг. Сказать по правде, ехать куда-то еще уже не особо и хотелось. В итоге, помявшись (никто первым не хотел сказать, что харэ на сегодня), договорились: встречаемся завтра спозаранку у колонки за мостом к территории тюрьмы. Горка сначала хотел предложить, чтобы пацаны подъехали к нему домой, но быстро передумал: показывать стойло после Равилькиных хором было как-то… Короче, ему стало стыдно – от самой мысли, что приятели увидят, где он живет.

Прикатив домой и затолкав велик в чулан, Горка сел думать, благо родителей дома не было и никто не отвлекал.

Сначала он подумал о людях на водоеме – вот об этих парнях, похожих на кинозвезд, об их странных привычках и легких улыбках, о девахе в роскошном купальнике, шагавшей по песку, покачивая бедрами, и ферте, который вприпрыжку бежал за ней в клоунских штанцах и попугайской рубашке, – они были совсем не такие, как бугульминцы, – откуда они взялись здесь? Фестиваль, да – Горка слышал, конечно, что пару лет назад в Москве был какой-то международный фестиваль молодежи, и знал, например, кто такой Ив Монтан, он Горке нравился, как нравились аккордеонные переборы во французских песенках (он даже воображал, что и мушкетеры напевали что-то такое же), Горка и о стилягах слышал кое-что, но это все было где-то далеко, в Москве или, там, в Америке, а в Бугульме-то что?

Он не знал, что бурливший разными диковинными придумками Хрущев издал постановление, что центры науки и техники должны быть ближе к местам, где их достижения используются, и свежеорганизованный бугульминский институт ТатНИИнефть начали срочно доукомплектовывать работниками московских институтов и выпускниками московских же вузов, попутно строя для них жилье и меняя ассортимент магазинов промторга, и что вскоре, буквально за пару-тройку лет, эти невольные и, в общем, немногочисленные ездоки за туманами изменят его родной городок, донесут до него и ароматы того фестиваля, и невиданные ранее привычки, манеры, моды. И что молодняк повально станет им подражать, а многие старшие тайно ненавидеть.

Горка не мог всего этого знать, он просто размышлял об увиденном и в конце концов решил, что все это ему нравится. Хотя ферт – нет: картонный кривляка какой-то.

С Равилькиным домом было сложнее. Отвечая на вопрос, Гусман сообщил Горке (он жил на той же Советской улице, что и Равиль, кварталом ближе к территории тюрьмы, и они поехали от Равиля вместе), что отец Равиля работал то ли прорабом, то ли начальником участка в Су-2, а мать – замом начальника ОРСа «Татнефти», но это Горке ничего не объяснило. То есть он сравнивал – дом Равиля был куда больше и солиднее, чем дом отцова друга Сергея в Хасавюрте, хотя всем было известно, что грузины – и вообще кавказцы – живут богаче русских, Горкин отец был тоже начальником, уж не меньшим, чем Равилькин, а они жили в стойле… сколько же его родители зарабатывали, что смогли отстроить такие хоромы?

Конечно, он понимал, что такое дефицит, – отец периодически притаскивал домой коробки то с китайскими халатами и полотенцами, то с куриными яйцами (Горка таращился на иероглифы, не в силах понять, как можно довезти из Китая – из Китая! – свежие яйца), и было понятно, что это благодаря тому, что у отца полгорода ходило в приятелях, но все-таки… Никак у него не складывалось.

А Равиль добрый, но хвастун, – вдруг подумал Горка, совсем как Портос. На этой мысли в голове его щелкнуло, он подумал о Гусмане, о его всегда невозмутимом виде, немногословности, ловкости… Атос? А он – д’Артаньян?! Горка вскочил с места, закрутился по комнате, глянул на себя в зеркало, – его охватило возбуждение, предчувствие большого приключения; дверь стукнула, вошла мать, посмотрела на сына, сказала: «А, ты дома уже. А я к Марине ходила, она малосольных огурчиков дала – хочешь?»

Горка отрицательно мотнул головой и, утихомиривая себя, сел к окну с томиком «Трех мушкетеров» – ему надо было кое-что уточнить.

Утром они встретились у колонки, точно как договаривались – в восемь. День занимался жарким, и мальчишки не мешкая покатили к пруду, искупнуться. Дороги как таковой тут не было вообще, просто глинистая колея вдоль оврага, по которой ездили и ходили к плотине пруда, кто набрать в кадки воды для своих жухлых огородцев, кто – на постирушки, а кто и покупаться. Довихляли до плотины и встали как вкопанные. Равиль вопросительно посмотрел на Гусмана, тот на него, оба – на Горку, и он вдруг увидел свой пруд, где научился плавать, где гусь однажды с лета с воды долбанул его клювом в лоб, и Горка, стоявший на плотине, плюхнулся на задницу (ему тогда было лет пять) и заплакал от испуга и боли, где было так шумно и весело, – он посмотрел их глазами и скис.

– Это все? – спросил Равиль. – Вот эта лужа – это все?!

– Нет, – потерянным голосом ответил Горка, – там дальше еще есть…

Гусман потренькал в задумчивости велосипедным звонком, сказал примирительно:

– Вообще-то, красиво: вода парит, лес вон там такой… Айда, Равилька!

Они полезли в пруд, расшугав стайку плававших возле берега уток, поплавали, покувыркались на мелководье, а когда вылезли, обнаружили, что уже не одни, – на пригорке метрах в десяти от них расположилась вкруг компания пацанов, занятых чем-то очень важным.

Горка знал этих пацанов. То есть знаком был только с двумя, с Витькой Дурдиным и еще одним, Косым, а про остальных знал, что они поселковские, шпана в клешах, короче. А этого, второго, на самом деле звали Венькой, но, может, только родители и в школе, а остальные – вот так, Косым. Хотя могли бы и Ржавым звать, как в кино про ребят с нашего двора: пацан был жутко похож на артиста Крамарова, игравшего там главного, как Горка считал, героя. А косым он, этот пацан, стал потому, что был дурак: Витька рассказывал, что он как-то решил испытать новый лук, запулил стрелу в небо и принялся смотреть, а смотрел против солнца и не увидел, как стрела прилетела назад черной точкой и тюкнула его в глаз. Глаз не вытек, к счастью, но окривел.

Сейчас этот Косой стоял в сторонке от других и набивал махнушку – такой кусок меха с ладонь с впаянным куском свинца, который нужно было подпинывать, не давая упасть на землю, и кто больше наподпинывает, тот и выиграл. Остальные играли в ножички. Это тоже было целое искусство. Смысл состоял в том, чтобы метнуть нож в землю, расчерченную на сектора по количеству игроков, попав в чужой сектор, и в зависимости от того, в какое место нож воткнулся, оттяпать у соперника кусок его земли. Такая захватническая, если подумать, игра. И захватывающая, потому что просто метнуть ножик – это было для мелюзги, серьезные пацаны, вот вроде этих, приблатненных поселковских, всячески усложняли задачу и метали ножи, установив острие на кулачке, или на большом пальце, или на сгибе локтя, или на плече, а самые мастера – с зубов.

Горка как раз собрался рассказать приятелям про все эти премудрости, но не успел: Гусман, понаблюдав, решительно поднялся и пошел к ватаге, Равиль – следом. Горке это не понравилось, но было уже поздно: поселковые (их было человек пять-шесть, не считая Витьки) подняли головы, и кто-то спросил Гусмана:

– Хули надо?

Гусман пожал плечами, а поселковые уже поднимались на ноги, прицениваясь, и еще один задал следующий вопрос:

– Вы кто такие ваще тут? Пиздюлей давно не получали?

Дело принимало скверный оборот – как же, чужаки вторглись не на свою территорию! – и Горка, вскочив, крикнул:

– Это со мной, пацаны, со мной!

– С тобой? – переспросил Косой. – А ты кто такой?

– Не узнал, да? – ответил Горка с вызовом. – Я Горка Вершков, а тронешь моих ребят, сам… – он замялся, – пиздюлей получишь!

Горка замолчал, слушая в голове эхо собственного зазвеневшего голоса и боковым зрением видя, что Равиль уже поднимает руки в боксерскую стойку, мгновение – и фиг знает, что начнется, но тут голос подал Витька Дурдин.

– Харэ, корешки, – сказал он, солидно прокашлявшись, – Горку не трогать, а раз эти с ним, то… – он сбился с мысли, – в общем, харэ, пошли купаться.

Корешки заворчали, но авторитет надзирательского сына был высок, и они, посплевывав в пыль свое презрение к пришельцам, побрели к воде, на ходу стягивая майки.

Дурдин задержался. На Равиля с Гусманом он глянул как на пустое место, а на Горку – внимательно.

– Горка, да ты боец, оказывается, – сказал, усмехнувшись, – растешь, брат, уважаю! Только мышцу́ бы тебе нарастить, а то знаешь, одной храбростью не возьмешь.

На первых словах Горка приободрился было, гордо глянув на приятелей, а потом смутился и неожиданно для себя сказал:

– Спасибо, Витя.

– Да не за что, – опять усмехнулся тот, – но вы бы лучше пошли… куда-нибудь.

– На вторую запруду поедем, – подтвердил Горка, – я ребятам места наши показываю.

Второй пруд был выше первого и не на открытом пространстве, а в лесу, так что, не зная где, можно было и не найти. Но Горка знал и уверенно тащил за собой велик и приятелей; проехать тут было трудно, густая трава местами поднималась чуть не по колено. Пруд открылся внезапно, так же как водоем накануне, и так же заставил пацанов встать как вкопанных. Перед ними лежала, словно в сомкнутых ладонях, узкая длинная чаша с изумрудной от нависавшего по берегам тальника водой, – без малейшей ряби, только водомерки скользили туда-сюда. Ни ветерка, ни шевеления, и тишина, оттеняемая шуршанием стрекоз и дальними посвистами птиц.

– Ни фига себе! – потрясенно сказал Равиль. – как на Рице.

Горка и Гусман не знали, что такое Рица, но согласно вздохнули – да, блин…

Посидели, думая каждый о своем, Гусман нащупал камушек, кинул, вода чмокнула, качнулась и снова замерла.

– Может, искупнемся? – нерешительно предложил Равиль.

– Не, – сказал Горка, – тут вода холодная, родники бьют. Никто не купается.

– А зачем тогда запрудили? – удивился Гусман.

– Не знаю, – ответил Горка (ему и в голову не приходило, что этот пруд кто-то специально сделал), – может, само запрудилось, – бобры какие-нибудь, еще кто…

– Ну да, – подхватился Равиль, – вот Рица – никто же воду туда не лил, как в наш водоем, например, – просто озеро.

– Озеро? – хором переспросили Горка и Гусман. – Это где?

– Там, – небрежно махнул рукой Равиль, – в Грузии, я с предками в прошлом году ездил.

Он все-таки был хвастун.

– Ладно, – сказал Горка, – пошли, я вам еще главного не показал.

Они пошли, а вскоре уже и поехали по трещавшим под колесами веткам, забирая вправо от пруда, к опушке леса. Выехали на открытое пространство, осмотрелись. Метрах в ста перед ними стояла тюрьма. Как положено – с колючей проволокой по верху стен и сторожевыми вышками по периметру. И тишина тоже стояла, почти как на пруду, только под палящим солнцем, а вместо стрекоз шуршали и стрекотали в траве кузнечики.

– Это тут ты, что ли, живешь? – глупо спросил Равиль. Гусман засмеялся.

– По ту сторону, – серьезно ответил Горка, – там, где у них конюшни были.

– У зэков были? – уже делано удивился Равиль: он понял, что сморозил, и решил сыграть, – мол, и про жилье спросил шутя.

– Не у зэков, – усмехнулся Горка, – в монастыре, тут же до тюрьмы женский монастырь был.

Он замялся, почувствовав, что тоже говорит что-то не то, и добавил:

– Вообще-то, я как раз монастырь и хотел показать.

Равиль с Гусманом уставились на него, Горка смешался окончательно, но собрался и мотнул головой – туда, обогнем корпус, увидите.

Они обогнули, проехав мимо стрельбища (Гусман вытянул шею, привстав на велике, но промолчал), и оказались напротив любимой Горкиной стены – беленой, с кованой чугунной дверцей под аркой, окаймленной плющом, – той, где однажды ему померещились францисканки в черно-белых нарядах.

– Вот, – сказал Горка. – Тут у монашек был тайный ход и вообще…

Мальчишки стояли молча, рассматривая стену как картину и переваривая сказанное Горкой. потом Равиль, неопределенно повертев в воздухе пальцами, сказал:

– Вот бы сюда тот пруд перетащить, и аббатство готово! В котором Миледи Констанцию отравила.

Гусман скептически усмехнулся, а Горка буквально вспыхнул от радости:

– Ты понял, Равилька! Ты понял, да?!

– Просек, – важно сказал Равиль, – чего тут, все же видно. А ты, Гусман, – он нарочито ударил на первый слог, – только про свои уравнения понимаешь.

– Зачем же? – возразил Гусман, от обиды готовый сбиться на татарский. – Нарся син? Я все понимаю. Мы тут могли бы целое представление устроить, вообще-то, и пруд таскать не надо. Ты вот понимаешь такой?

Горка задумчиво смотрел на обоих. В голове у него потихоньку зарождался план.

Deus ex machina

Собственно, от плана там было только ключевое слово «фехтование», а вокруг него роились какие-то обрывки. Фехтование, потому что они мушкетеры, потому что это дружба. И она такая, какой ни у кого нет, потому что нет никого другого во всей Бугульме, кто бы умел фехтовать, а они – Горка, Равиль и Гусман – особенные. Да! Но как, чем? Горка задумался и на следующий день, управившись с хлопотами у Бари, пошел по магазинам.

В книжном его ждала удача. Продавщица, удивившись запросу, задумалась, но потом полезла на антресоли и извлекла оттуда ржавого цвета том с пунктирным изображением поединка и тисненным «под бронзу» названием – «Фехтование». Горка полистал набранные слепым шрифтом страницы с мелькавшими там и тут контурными рисунками рапиристов в разных позициях, вздохнул («Три мушкетера» были куда как наряднее), расплатился и побежал в следующий магазин, «Спорткульттовары». Там и спрашивать ничего не пришлось – рапира висела на видном месте среди эспандеров, коньков и деревянных хоккейных клюшек, – большая, тяжелая даже на вид (Горку это озадачило, он представлял рапиру какой-то более изящной, что ли), тускло-серого цвета, с изогнутой рукояткой… Но и цена озадачивала, восемьдесят пять рублей, ни фига себе! Горка помялся, прикинул, спросил продавца: «мне четыре штуки надо, есть?» – «Зачем тебе четыре штуки? – переспросил продавец, хмурый, неопределенного возраста мужик с культей вместо левой руки, – воевать, что ли, с кем собрался?» Горка пожал плечами, прикидывая, как пацаны отреагируют, узнав, что надо будет выкинуть такие бешеные деньги, а продавец вдруг ухмыльнулся и с какой-то радостью в голосе сообщил: «Нету четырех, она одна тут. – И добавил задумчиво: – Года три уж висит».

Какому большому или маленькому чину в Госплане СССР пришло в голову, что в захолустный городок в Татарии надо разнарядить один экземпляр учебника по фехтованию и одну рапиру в придачу, так и осталось для Горки тайной. Собирая свою мушкетерскую рать, он, конечно, и не думал об этом, а задумался как-то, когда уже был взрослым, но так и не додумался – Родина была полна загадок.

А тогда, рассматривая фехтовальный учебник и разбирая, что такое вольты, а что шаги и как перехватывают оружие, мальчишки соображали, из чего же можно было бы сделать рапиры. Равиль поначалу захорохорился в своей манере («ани скажу, она что хошь из-под земли достанет»), но через пару дней выяснилось, что даже всемогущий замначальника нефтяного ОРСа не бог, и вопрос подсобного материала повис, как та рапира в «Спорткульттоварах».

Помог случай, точнее – Равилькин отец, Фикрят Хайдарович, или Федор Харитонович, как его звали начальники и подчиненные в СМУ-2.

Он был человеком незаурядным, во всяком случае на Горкин взгляд: высокий, атлетического сложения блондин с удивительной прической в мелкие, тщательно уложенные кудряшки и с подчеркнуто тихим голосом, но при этом нервическим, можно сказать взрывным, характером (Горка видел пару раз, как он бранил сына и Нажибу, бывшую, как выяснилось, не только сестрой Равилькиной мамы, но и кем-то вроде прислуги в их доме).

У Федора Харитоновича, помимо приметной внешности, были еще две вещи, которыми он со всей очевидностью гордился и дорожил, – мотороллер «Тула», на котором он ездил на работу в обязательно застегнутом на одну пуговицу клетчатом пиджаке в талию, и телевизор «Знамя-58». Он был роскошный, конечно, и дорогущий, но время от времени начинал хрипеть и квакать, по экрану принималась сыпать какая-то рябь, бегать мутные полосы; Федор Харитонович вскакивал, стучал телевизор по боку, тряс штырь выведенной в комнату наружной антенны – иногда помогало, а когда и нет, и это доводило Равилькиного отца до белого каления. Особенно если в это время был «Телевизионный клуб кинопутешествий».

Этот клуб и выручил. Однажды (они сидели с Равилькой, его отцом и мамой и смотрели на диковинные страны) изображение зарябило в очередной раз, Федор Харитонович, проделав все предусмотренные процедуры, ничего не добился и метнулся в коридор, а буквально через пару минут на чердаке раздался страшный грохот. Они выскочили на крыльцо и увидели бледного от злости Федора Харитоновича с грудой железок в охапке, – он разломал антенну! Горка присмотрелся, переглянулся с Равилем и… у обоих забрезжило: антенна состояла минимум из восьми длинных, в полтора примерно метра, алюминиевых трубок, – готовые рапиры, только рукоятки приделать!

Приделать, однако, получилось далеко не сразу, Горка даже вообразить не мог, что будет столько возни.

Для начала надо было сообразить, как и из чего сделать ручки рапир. Тут выручила сметливость Гусмана: он нашел у себя в сарае порванную велосипедную камеру, разрезал ее на четыре части по ширине собственной ладони, насадил на концы антенных трубок, примотал синей изолентой – и вуаля, как говорят французы. Однако с ручкой без гарды – какая же это рапира? А с гардой пацаны ничего придумать не могли, хотя попримеряли кучу жестяных и дюралевых обрезков, найденных на хоздворе бугульминских мехмастерских (механических, а не меховых, как Горка думал раньше, когда объявляли автобусную остановку). Отчаявшись, Равиль предложил приспособить крышки от консервных банок, но предложение было дружно отвергнуто и даже осмеяно: рапира и банка из-под тушенки – это был явный моветон.

И тут в дело вмешался Федор Харитонович: он случайно услышал, как мальчишки обсуждали проблему, заинтересовался, потребовал, чтобы его детально посвятили в планы, и на следующий день, когда Горка принес ему учебник фехтования и показал, что, собственно, представляют собой рапиры, задумчиво сказал: «Ага, гарда – это, значит, защита, отражатель. Понятно». Ну да, кивнули Равилька с Горкой, – руку бойца защищает. «Понятно, – опять что-то прикидывая, повторил Федор Харитонович, – там у нас „эмка“ стоит разбитая… я посмотрю».

Что такое «эмка», мальчишки знали, конечно, – эту легковушку часто показывали в кино о веселой предвоенной жизни, да и по улицам Бугульмы еще бегали две-три таких, не теряясь, к слову, среди «побед», но какое это могло иметь отношение к фехтованию? Гадать, впрочем, пришлось недолго: через пару дней Федор Харитонович явился с работы со свертком, в котором оказались два отражателя от фар той самой, как догадались ребята, разбитой «эмки».

У Равиля отношения с отцом были довольно прохладные, как Горка успел заметить, но тут он просто просиял. Однако нарочито посуровел и сказал только: «рахмат, ати». И – уже Горке, с прорвавшимся-таки радостным смехом: «прикинь, тут даже дырка посередке есть, ничего сверлить не надо!» – «Конечно, – деловито отозвался Федор Харитонович, – это отверстие для лампочки». И ушел к себе в комнату.

Отражатели подошли к клинкам идеально, можно сказать, разве что по паре клинышков пришлось забить, чтобы держались как следует, но тут Равиль с Горкой спохватились: отражателей было два, а рапир-то четыре! Выходило, что у них всё тип-топ, а у Гусмана с Фоатом (это был дальний Гусманов родственник, парой лет постарше, которому друзья отвели роль Арамиса), у них-то как? Выходило некрасиво.

Это и по Гусману стало понятно, когда он увидел рапиры друзей, – его лицо потемнело, и глаза стали уж совсем как две щелочки. Но сказать Гусман ничего не сказал – посмотрел, повертел рапиры в руках и кивнул сам себе.

– Попрошу отца, – прерывая неловкое молчание, заявил Равиль, – пусть еще найдет.

– Точно, – воодушевился Горка, – я своему тоже скажу, вдруг у них такая же «эмка» стоит где ненужная!

– Да ладно, пацаны, – примирительно сказал Гусман, будто он был в чем-то виноват, – решим задачку, не кисните!

Гусман умел не придавать большого значения мелочам. И то сказать: он был седьмым из двенадцати детей в семье – поневоле воспитаешься. Старшие братья как раз и выручили: не прошло и недели, как нашлись недостающие гарды, – хоздворов и пустырей с разным хламом в Бугульме хватало. Ну, не от «эмки», положим, а от каких-то мотоциклов, но приспособили.

Остаток июня и почти весь июль они без устали упражнялись на лужайке возле монастырской стены, входя в такой раж, что уже после первой недели разучивания атак и защит животы и груди у всех были испещрены разноцветными синяками.

Фехтовали, как правило, втроем, Фоат редко составлял им компанию. Он вообще был какой-то… вялый, что ли, – не грела его идея побыть мушкетером. Может, дело было в разнице в возрасте и Фоат смотрел на их затею как на малышковую возню. Но присоединялся, если Гусман просил.

И вот они клацали своими дюралевыми рапирами, тыкали друг друга с гиканьем, удачно проведя прием, а за ними наблюдали, оказывается, и в один прекрасный день наблюдатели явились внезапно, как гвардейцы кардинала, и возглавлявший их начальник тюрьмы полковник Максименко зычно крикнул: «Отставить!»

Они встали как вкопанные, отирая пот со лбов, а Максименко продолжал греметь:

– Это что такое? Холодное оружие? К бандитским вылазкам готовитесь?!

Старшина Косоуров, надзиратель Дурдин и пара солдат смотрели из-за плеча начальника с каменными лицами.

С минуту длилась немая сцена, а потом Максименко засмеялся и спросил будто с отеческой укоризной:

– Напугались? Мы что же – звери? Мы же понимаем, те же книжки читали… – (Косоуров кашлянул.) —…просто вот до этого не додумались. – И, посуровев, добавил: – Потому что не до этого было.

– Я в семь лет уже пахал, – буркнул себе под нос Горка, но Максименко услышал.

– Кто так говорит – отец твой? А он, Прохор Семеныч, и вправду пахал и сейчас пашет дай бог каждому! И я пахал, Горка.

Равиль с Гусманом покосились на Горку: вон как, оказывается, – такой полковник его знает!

Максименко между тем перешел на деловой тон:

– Короче, мальчики, мы тут понаблюдали, и возник вопрос: а чего вам просто так махать этими железками, надо сцену какую поставить по мотивам и с воспитательным, значит, смыслом. Может, даже спектакль. Вон, – он, не поворачиваясь, мотнул головой, – Дурдин у нас за худсамодеятельность отвечает, – поможет, подскажет.

Мальчишки смотрели на полковника во все глаза, не понимая, о чем он, – какая сцена, какой спектакль, они же просто так! Но тюремное начальство дело знало: Максименко за день дозвонился и до Горкиного отца, и до Равилькиного и как-то сумел им внушить, что, «пока не встали на скользкую дорожку, надо направить в нужное русло» (так отец пересказал Горке свой разговор с Максименко). И оба отца не то чтобы загорелись идеей, но отнеслись к предложенному серьезно. В итоге сошлись на том, что нужно сочинить какой-никакой сценарий, подумать насчет декораций, а также решить, где показать спектакль.

Само собой, писать сценарий выпало Горке, как самому большому книгочею и знатоку «Трех мушкетеров». Книгочей-то книгочей, а что такое сценарий, Горка понятия не имел. В библиотеке руками развели, нет у них сценариев, только пьесы. Так Горка узнал о существовании Дюма-сына (пролистав «Даму с камелиями»), а также и Чехова.

Прочитанное Горку не впечатлило, многого он просто не понял («люди, львы, орлы и куропатки» – о чем это, для чего?), но он усвоил принцип: действие разбивается на отдельные сцены, состоящие из разговоров или монологов и пояснений обстановки – кто откуда вышел, как посмотрел да что на нем было надето. Осталось написать.

Он завел под это дело специальную общую тетрадь, уселся за работу – и словно налетел на стену: ничего не клеилось. Их было четверо (или трое), и они хотели показать, как лихо фехтуют; что тут говорить, – шпаги наголо, и дело с концом. А потом: они что же, враждовать должны, стараться друг друга продырявить? А монастырская стена: там должно быть действие, а что там? Если как Миледи отравила Констанцию, то где их взять, этих миледей?

С неделю Горка мучился, а потом позвал Равиля с Гусманом на совет.

Они выслушали, и Гусман, абсолютно не будучи книгочеем (если не считать всякие брошюры по математике), невозмутимо предложил совместить, а Равиля сделать де Жюссаком.

– Это как, – вскинулся Равиль, – я что – гвардеец кардинала, по-твоему?!

– Во-первых, не просто гвардеец, – парировал Гусман, – а их командир, а во-вторых, с кем-то же надо д’Артаньяну драться.

– Что значит «совместить»? – в свою очередь озадачился Горка.

– Сочленить, короче, – пожал плечами Гусман как истинный Атос, – и дуэль у монастыря… как его там, кармелиток? И отравление в аббатстве.

Горка был сражен, а Равиль продолжал упорствовать:

– Почему я – Жюссак, пусть Фоатка будет.

– Ну какой из него Жюссак, – засмеялся Горка, – он рапиру то и дело роняет, и вообще. А ты – настоящий бретер, сразу же видно!

«Бретер» произвело на Равиля впечатление, и он затих, раздумывая о чем-то своем.

– Ну лады, значит, договорились, – подытожил Гусман, – я пошел тогда, по дому работы полно.

Но тут спохватился Горка:

– Как договорились? А Миледи, а Констанция? Не мы же с тобой будем их играть!

– А что, клево было бы, – вдруг заржал Равиль, – вы только решите, кто кого травит.

Друзья посмотрели на него с ненавистью. С тем же чувством, наверное, на них смотрел сейчас с небес Дюма-пэр.

Они разошлись, так ничего и не придумав насчет женских ролей, но на следующее утро Равиль прикатил на пруд сияющий, как свеженачищенный самовар.

– Я все решил! – заявил он, не дожидаясь вопросов. – Есть у нас и Миледи, и Констанция!

– В смысле? – хором спросили Горка и Гусман.

– В смысле, я поговорил как следует с Розкой, – (у Горки екнуло сердце, он вдруг понял, что уже думал о ней как о Констанции), – она сбегала к своей кузине Раечке; короче – обе согласны и просят только заранее дать им текст, чтобы выучить.

– Ты же говорил, что Роза… диковатая? – спросил Горка, силясь отменить неизбежное.

– Я? – переспросил Равиль. – Ну, я это в другом смысле, а вообще-то, она балерина, чтоб ты знал, ее даже в Ленинград хотели забрать, в училище.

Вскоре Горка узнал эту историю – частично от Равиля, а частично от самой Розы, которую он как-то незаметно для себя стал называть исключительно Розочкой по аналогии, как он думал, с ее сестренкой, кукольной блондинкой с тихим голосом и глазами, вечно как бы умоляющими всех, на кого она смотрела.

Розочка по сравнению с ней была, конечно, огонь. Она занималась в балетном кружке в Доме пионеров, и их наставница была так впечатлена ее сложением и пластичностью, что написала в Ленинград подруге, преподававшей в балетном училище при каком-то театре, и та приехала в Бугульму («они по всему Союзу ездят каждый год, – хмуро пояснил Равиль, – мне отец сказал, таланты ищут»), тоже впечатлилась и пришла к Розочкиной маме, чтобы та отдала дочь в балетную школу-интернат. А Нажиба-апа тихо, но твердо сказала «нет». И никакие уговоры Марьи Дмитриевны и аргументы Федора Харитоновича, никакие Розочкины слезы, истерики и крики не помогли. Нажиба, растившая дочь без мужа и приехавшая в Бугульму к сестре из кишлака под Ташкентом без гроша в кармане, твердо знала, какие нравы царят в столицах, и не могла рисковать единственным, что у нее было.

Эта история потрясла Горку и заставила посмотреть на Розочку другими глазами. Дошло до него, он ее и называть стал так – ласкательно, после того как узнал, какое несчастье с ней случилось. Однако и она, после того как все рассказала, стала относиться к Горке по-другому, теплее, ласковее. Что-то они почувствовали друг к другу, что не умели или боялись себе объяснить, но Горка, вспоминая, как первый раз увидел ее отражение в стекле книжного шкафа, как она стрекала мимо них с Равилем, когда они болтали на веранде, слушая музыку, успев стрельнуть в него озорным глазом, как затихала внезапно, слушая Горкины пояснения насчет будущего спектакля, он чувствовал, что все это неспроста, что эта девочка будет значить в его жизни очень много.

Между тем их затея, возникшая из ничего, можно сказать, начала обрастать всякими хозяйственными мелочами. Началось с того, что Дурдин-старший затребовал через сына – сам не снизошел – сценарий, доложил свои соображения начальнику, полковник Максименко опять связался с отцами и поставил задачу «решить вопрос» с декорациями и костюмами для действующих лиц и исполнителей, а также подумать о площадке. На удивление, отцы впряглись без возражений. Горкин выделил «из своих фондов», как он пояснил, отрез голубой саржи на пошив мушкетерских плащей и обеспечил собственно пошив, подписал Бари на изготовление декораций. Равилькин договорился с приятелем, начальником цеха мебельной фабрики, о выделении нескольких листов фанеры (тоже «из фондов», разумеется), которые Бари должен был разрисовать под монастырь, и, более того, предложил территорию своего двора в качестве места представления. Это было уж чересчур, предложение замяли и в результате сошлись на том, что спектакль покажут в поселке кирпичного завода – там, в каре двухэтажных жилых домов, было нечто вроде летней эстрады.

Горка понимал, конечно, что взрослые стараются сделать как лучше и делают как надо, но в то же время испытывал какую-то досаду: их игра исподволь стала игрой взрослых, они решали что и как. А с другой стороны, это же Максименко придумал насчет спектакля, не они с Равилем и Гусманом, они бы так и махали рапирами, тыкая друг друга. Так что… Только досада оставалась.

Она затушевалась после нескольких дней репетиций. Все складывалось ладно, все вошли во вкус, Горка с упоением раз за разом демонстрировал атаку «стрелой», Гусман лихо отбивался, Розочка хлопала в ладошки и порхала вокруг… Равилю, впрочем, вот эти порхания и аплодисменты не нравились, кажется, он временами мрачнел, но это было так – мимолетно, как легкая тучка на чистом небосводе.

Наконец настал день премьеры, точнее – вечер субботы, 6 августа, перед выходным. К пяти, назначенному времени, начала стекаться публика, дворовая площадка оказалась заполненной кирзаводским народом, в основном пенсионерками в платочках, с досадой отметил Горка, но были и молодые, только со смены, кое-кто парами, и мелюзга была. Эти с восхищением рассматривали плащи и рапиры мушкетеров, добавляя, конечно, артистам самоуважения.

Занавеса не было, Горка с друзьями просто стояли сбоку от помоста, дожидаясь команды Дурдина-старшего. Однако тот прежде решил сказать речь.

– Сегодня мы покажем вам, – сказал Дурдин-старший, – фрагмент спектакля по мотивам произведения Александра Дюма «Три мушкетера». Спектакль подготовлен силами драмкружка СИЗО-3 города Бугульмы.

Пацаны едва не сели от изумления, но Дурдин дал отмашку, и они начали представление. Равиль, приговоренный сыграть де Жюссака, спрятался за эстрадой, а Горка, Гусман и Фоат церемонно вышли на авансцену, отвешивая друг другу поклоны и метя землю воображаемыми плюмажами (на шляпы взрослые не раскошелились), потом Горка и Гусман встали в позиции и начали дуэль, показывая кирзаводским отточенные на лужайке возле тюрьмы приемы фехтования.

Все шло хорошо, зрители следили за их па с интересом, а кто-то начал уже и подбадривать возгласами, и тут на помост с нечленораздельным воплем вылетел Равиль и так саданул Горке рапирой в живот, что тот согнулся пополам, хватая воздух ртом. Публика зашлась хохотом (даже ветхие старушки захихикали, отметил Горка), и тут Дурдин запустил радиолу, и на сцену вытрусила Розочка, на пуантах и в балетной пачке. Сен-Санс, «Умирающий лебедь». Публика притихла, следя, как Розочка семенит спиной к зрителям, а на нее надвигается шаг за шагом, сверля умоляющим взглядом, Миледи, Раечка. Потом Розочка начала взмахивать руками, поворачиваться, сделала батман (Горка смотрел на нее во все глаза, такая она была красивая, как фарфоровая статуэтка в буфете), но тут Розочка вдруг как-то вся опала и, не закончив партию, убежала за эстраду и громко, в голос, расплакалась там. Публика встала и неистово зааплодировала. Это был триумф!

Розочка не стала рассказывать, отчего она расплакалась, а Горка не стал допекать Равиля вопросами, почему он его едва не проткнул, – он догадывался, почему они так, но что тут можно было поделать? Ничего, разве что вздохнуть.

Они потом еще показали свою постановку в клубе СМУ-2 (там уже были занавес и рампа, все как положено) и в пионерлагере им. Губкина. На этом «гастроли» закончились, на носу было начало нового учебного года.

Затея с постановкой имела два последствия. Первое состояло в том, что их инсценировкой занимались, оказывается, самые разные инстанции и количество причастных прирастало от спектакля к спектаклю: к драмкружку СИЗО-3 добавились, последовательно, горком комсомола, Дом пионеров, а в финале – и гороно. Эта суета вызвала у друзей такую растерянность и обиду, что они забросили свои рапиры и больше уже не фехтовали ни на публику, ни для себя.

Вторым последствием было то, что мальчишки стали знаменитыми: о них написала городская газета, снабдив репортаж двумя фото, и, несмотря на качество снимков, их стали узнавать на улицах. Равиля это радостно возбудило, Гусман только пожал плечами и постарался поменьше мелькать на людях, а Горка… Смешанные чувства он испытал, но когда 1 сентября вошел в свой новый, теперь уже 5-й «б» класс и встретил восторженный взгляд Светки Лифантьевой, уважительные, а у некоторых смешанные с завистью взгляды других одноклассников, ему стало приятно, конечно.

Плецко, первая кровь

Пятый «б» оказался совсем не таким, как четвертый. Тот был ровный, а этот – как «город контрастов Нью-Йорк» (определение Горка вычитал в «Известиях»), и надо же – всего из-за двух новичков: Лоры Алиевой, загадочной девочки с лицом Нефертити, и гориллоподобного второгодника Плецко.

Про Лору поговаривали, что она была наполовину азербайджанкой, дочерью очень важного инженера, которого перевели из Баку к ним в «Татнефть» что-то возглавить и отладить. Поговаривали родители, разумеется, но дети-то крутились рядом, так что в классе о Лоре кое-что знали. Не могли только понять ее имени. «Лора – это уменьшительное от Ларисы, ты Лара, да?» – «Нет», – мотала она головой. «Тогда от Валерии – ты Лера?» – «Нет. Лора – это полное имя, не уменьшительное», – холодно отрезала, и расспросы прекратились. Так она себя поставила, слегка отгородившись от всех, не выказывая ни своей особости, ни приязни к одноклассникам. Впрочем, был еще один всплеск попыток что-то разузнать, – когда на первом уроке немецкого Лора непринужденно ответила на учительское «Guten tag», а потом так же легко принялась отвечать на удивленные вопросы преподавательницы, Анны Михайловны Емурановой: «Ты жила в Германии?!», «Ты – немка?». В ответ – только пожимание плечами, – нет, и нет, и нет тут ничего особенного.

Поразмыслив, ребята согласились, что да, а что особенного? Может, у них там, в «ихнем» Баку, у Лоры немка-гувернантка была? Они же начитанные, в общем, были ребята, представляли, как оно выходит иногда.

Лора стала как бы одним полюсом класса, а на другом навис над всеми Плецко, напоминавший одновременно и гориллу, и борова. Он был оставлен в пятом классе в третий уже, кажется, раз, то есть если бы хоть что-то понимал, то учился бы в седьмом, но Плецко был непроходимо туп, и не выгоняли его из школы только потому (поговаривали опять-таки родители), что он был сыном матери-одиночки пролетарского происхождения, и гувернанток, соответственно, у него отродясь не было.

Несмотря на несомненную социальную близость, класс дружно возненавидел этого Плецко и ненавидел тем больше, чем больше его боялись. Он ходил со стограммовой гирькой от базарных весов, притороченной на цепочке к браслету на левой руке, и многозначительно ею поигрывал, буравя взглядом суетящуюся вокруг мелюзгу, а мог и въехать кому, кто не так посмотрел или что-то вякнул.

К Горке и Витьке Маслову (они сидели за одной партой) Плецко, между прочим, не приставал, можно сказать, – так, зацепит иногда на переменке как бы ненароком, осклабится и идет себе дальше. Похоже, он чувствовал, что от этих двоих исходит неясная опасность. Он, в общем, правильно чувствовал: Горка и Витька с некоторых пор вынашивали планы отмутузить этого свиногориллого так, чтобы он больше ни к кому не приставал, а Горка не раз, укладываясь спать, воображал, как он подходит и бьет Плецко в скулу, а тот… А тот… А тот не падал даже в Горкиных мечтах, а хватал его и бил наотмашь своей чертовой гирькой. Он весил вполовину, наверное, больше Горки и был на голову выше. Иногда Горка воображал, что протыкает Плецко рапирой, но тут же гнал от себя такие картины, – он был уже взрослый мальчик и понимал, что рапира в любом случае против такой дубины не катит.

Но Плецко упал-таки, когда Горка ни о чем таком и не мечтал.

Все случилось после звонка на большую перемену: Плецко подошел к Йоське Сонину, что-то наспех дописывавшему в тетрадку, подхватил его под коленки, вынул из-за парты, поднял повыше и разомкнул руки. Йоська, в какой позе сидел, так и хряпнулся своей костлявой задницей о пол и заплакал.

Горка кинулся на Плецко не помня себя, сбил его с ног (тот запнулся о скамейку) и принялся молотить куда попало. Плецко вывернулся, отшвырнул Горку на соседнюю парту, теперь уже он оказался снизу, уворачиваясь от увесистых тумаков, отпихнул Плецко, ударив обеими ногами, вскочил (в классе уже стоял визг и рев, краем глаза Горка увидел бегущих к ним учительниц), и тут Плецко хватанул его со всей мочи гирькой. Горка пискнул и упал на колени.

Неизвестно, куда метил Плецко, может, и по голове, а попал по спине, чуть ниже левой лопатки. На месте удара расплылась приличных размеров гематома, мать за неделю свела ее почти на нет водочными, на каких-то травах, компрессами, но боль – то ли под лопаткой, то ли между ней и позвоночником – не проходила. Горке было трудно двигать левой рукой, а иногда и дышать, и началась новая серия походов по врачам, казалось уже забытая.

Ему сделали рентген – все нормально, его простукивали и щупали, – никаких признаков травмы не обнаруживалось. Врачи только разводили руками.

Диагноз был установлен, когда на боли в спине наложилась жуткая ангина. Горло опухло так, что Горка едва мог глотать, подскочила температура, мать вызвала врача на дом и, пока та осматривала Горку, высказала неожиданное предположение: а это не сердце? Врач – деловитая женщина неопределенного возраста – слегка удивилась, но, когда мать рассказала, как Горка мучился в свои три-пять лет от анемии, снова взялась за фонендоскоп. И чем дольше она слушала, заставляя Горку то дышать, то не дышать, тем больше каменели ее скулы.

Закончив, врач принялась быстро что-то записывать в свою тетрадку и вдруг, не поднимая головы, сухо сказала:

– Ни к черту сердце у вашего сына, мамаша, как он еще живет с таким.

Горка стоял рядом, мать сидела за столом напротив, и оба силились понять услышанное. Горка очнулся первым, схватил рубашонку и вылетел в сени. Там, в чулане, крушащего все подряд в жуткой истерике, мать его и нашла и успокоила как могла, сама обливаясь слезами.

За ужином (Горка почти не ел, вяло ковыряясь вилкой в тарелке) рассказали о случившемся отцу. Он покашлял, подумал, достал из буфета графин с водкой, выпил стопку и, закуривая, сказал:

– Знаешь что, сынок? Докторов много, а мы… – он затянулся поглубже, – пока живы – не помрем.

Горка не верил своим ушам: он даже не пожалел его! Как врачиха! Что значит «пока живы – не помрем»?

– Пап, – спросил Горка, сглотнув, – а если я завтра умру?

– Бог даст, не умрешь, – ответил отец, поразив жену упоминанием господа. – Не бери в голову.

Бери не бери, а через день Горку упекли в больницу с диагнозом «ревматоидный миокардит». Что это такое, он не знал, объяснять ему не стали, но, судя по враз осунувшемуся лицу матери и по тому, как рьяно, по три раза на дню, ему стали колоть пенициллин и что-то еще, шансов на то, что он с пацанами будет, как прежде, гонять на велике, плавать и даже фехтовать на солнцепеке, было немного.

Горка лежал в палате на шесть человек с такими же, как он, малахольными, эти малахольные чего-то там шебутились, играли в шашки и в карты на щелбаны, гоготали над продувшим, – Горка с ними не общался, ни с одним, все три недели, пока лежал в больнице.

Однажды, стылым октябрьским днем, к нему заявились одноклассники гурьбой. Их не пустили, и они – Горкина палата была на первом этаже – сгрудились снаружи у окна, махали ему, кричали что-то, плющили носы об оконное стекло; Горка стоял у подоконника и молча смотрел. Такие у всех были противные рожи… И Лора там была, стояла в сторонке с лицом Нефертити. А друзья его не проведали – ни Равиль с Гусманом, ни Розочка. Горка подумал и решил, что и правильно: они и он были уже разные – чего душу травить?

За больничными перипетиями Горка как-то забыл, что у него болит спина, то есть перестал чувствовать боль (может, из-за лекарств), но, когда его выписали, боль вернулась, и мать снова начала таскать его по разным врачам, теперь упирая на больное сердце сына, и требовательно, а иногда истерически требовательно, настаивать на том, чтобы Горке выписали другие лекарства, более подходящие. В конце концов участковая, та, которая Горку и приговорила, заявила матери, что им надо проконсультироваться у психотерапевта профессора Терегулова («я уже договорилась»). При этом она так посмотрела на мать, что стало непонятно, кому – Горке или ей – нужна консультация.

Профессор Терегулов оказался моложавым седовласым татарином с прямо-таки ленинским прищуром глаз. Он выслушал мать, прослушал Горку, простукал его, пощупал, прошелся костяшками пальцев по позвонкам, потом сел напротив стоявшего перед ним Горки, взял его за плечи, слегка притягивая к себе, и негромко, но очень внятно и твердо сказал: «У тебя ничего не болит. – И повторил после паузы, внимательно глядя Горке в глаза: – у тебя ничего не болит. Оденься и иди».

Горка послушно вышел, даже не оглянувшись на мать, потом спохватился и принялся ждать. Палисадник у поликлиники уже припорошило снегом, Горка пошаркал его ногой, потом стал собирать в снежки, кинул в тоже припорошенный тополь раз, другой и вдруг сообразил, что боли в спине нет. Он поводил плечами, как на зарядке, слепил и кинул снежок теперь уже левой… Ничего! Нет боли! Мать вышла, посмотрела на него как-то многозначительно, и они отправились домой.

Несколько дней мать крепилась, ничего сыну с мужем не рассказывая, а потом, убедившись окончательно, что спина Горку не беспокоит, выдала тайну. Тайна была в том, что Терегулов был не просто психотерапевт, а гипнотизер! «Заговорил он тебя, Горка, вот что, – сказала мать. – Ну и слава богу!»

«Частенько предки стали бога поминать», – мелькнуло в голове у Горки, а потом он подумал о Терегулове: как это можно, сказал пару слов – и дело с концом. Горка был, конечно, наслышан о Вольфе Мессинге, в те годы это имя то и дело всплывало в разговорах взрослых, да и пацанов: рассказывали, что он безо всего, показав простую бумажку, прошел в кабинет самого Гитлера и вышел так же, хоть бы хны, другие говорили, что не к Гитлеру, а в кремль к Сталину, ни те ни другие толком не могли объяснить, зачем Мессинг это сделал и что вышло, но главное было вот в этом – показал бумажку, а вся охрана увидела в ней пропуск.

Ладно, это был знаменитый Мессинг, а Терегулов что же – тоже так мог бы? С одной стороны, верилось с трудом, а с другой – перестала же у него болеть спина! А уж когда, через полгода примерно, в разговоре родителей опять всплыла фамилия Терегулова и мать с горечью сообщила, что его забрали в Казань («там такие нужнее, а нас и коновалы вылечат»), Горка окончательно склонился, что этот человек, сумевший загипнотизировать его, наверняка мог бы, как Мессинг, и забрали его не в Казань, конечно, а куда как повыше.

Herz, mein Herz…

В школу Горка вернулся в первых числах ноября. Встретили его хорошо, все-таки он был одновременно героем схватки с Плецко (которого куда-то все-таки перевели из их школы) и жертвой загадочной для ребят болезни. Лифантьева с этим и подскочила первым делом: «как ты?» Горка не нашелся что сказать, промямлив «ништяк», а Витька Маслов молча, по-мужски, пожал ему руку. На удивление – и к радости Горки, – отреагировала на его появление и Лора: улыбнулась чуть заметно, краешками губ, и сказала: «Willkommen zurück». Горка смешался, а она спокойно, как о само собой разумеющемся, сообщила, что он отстал, конечно, с немецким, но она поможет наверстать.

Лора попала в больное место: уже на первых уроках немецкого, перед дракой и болезнью, Горке очень понравилась их учительница Анна Михайловна Емуранова, понравилось учить диковинные словосочетания и написания одного звука в три, а то и четыре буквы, у него обнаружилась природная способность точно, «попугайски», как это назвал Маслов, воспроизводить немецкие фонемы и интонации, и вдруг – раз, и тебя на месяц отключили. Обидно.

Дело было не в самом немецком, а в том, как учительница – рослая, спокойная блондинка с туго зачесанными со лба волосами, прямо сама вылитая немка, как Горка их представлял, – преподавала. Они учили, конечно, алфавит, выписывали эти чудовищные tsch и schtsch (что означало элементарные «ч» и «щ»), старательно складывали губы трубочкой, проговаривая умлауты, но цимес был в другом: с первых уроков Анна Михайловна подталкивала их к разговору, к диалогу – на простых, в пару слов, бытовых ситуациях, а к тому времени, когда Горка вернулся в класс, уже и на сценках из книжицы «Märchen und Spielen». Наиболее преуспевшие уже вовсю разыгрывали скетчи из этих сказок, хохотали, конечно, над произношением друг друга, но старались, все старались, вот что заводило!

И это был совсем не тот немецкий, который они слышали в фильмах о войне, не лающий, а пружинистый, а иногда и певучий. Хотя, конечно, «Main Bruder ist ein traktorist, er arbeit in kolchos» в учебнике для пятого класса – это было нечто.

К слову, о войне. Горку постигло глубокое разочарование, когда он узнал (от Лоры, между прочим, не от Анны Михайловны, она таких тем вообще не касалась), что нацистская свастика – это вовсе не пиктограмма из начальных букв фамилий главных фашистских злодеев, Гитлера, Геринга, Гиммлера и Геббельса, потому что Гитлер был Hitler, а Гиммлер – Himmler. А ведь так прочитывали свастику не только дети, многие взрослые тоже. В народе родилась эта фантазия или так изобретательно сработала советская пропаганда – кто знает?

Что до Анны Михайловны, то в ее рассказах этим персонажам не было места; Германия представала страной удивительных природных красот, чудесных замков, страной великих поэтов и мыслителей. Было видно, что она любит эту страну и ее народ, с которым случилось такое великое несчастье, что о нем лучше не говорить. Слушая и проникаясь, Горка не раз задавался вопросом откуда и почему? Может, она в самом деле была немка и просто скрывала это?

Предположение эхом вспыхнуло в его памяти, когда на излете советской власти он впервые оказался в Германии, в ГДР разумеется, и на стойке регистрации в отеле услышал неожиданный вопрос:

– Sind Sie Saxonisch?

– Warum? – Он растерялся.

– Sie haben einem Sächsischen Akzent, – пожала плечами администраторша.

Да, Анна Михайловна, – потрясенно подумал Горка, чувствуя себя Журденом, – да…

Эта догадка так его разбередила, что, вернувшись из турпоездки, он нашел телефон бугульминской школы № 1, позвонил, задал вопрос об учительнице Емурановой и услышал, что она в таком-то году вышла на пенсию, уехала из Бугульмы и «ее настоящее местопребывание администрации школы неизвестно». Горка попробовал ткнуться еще в пару инстанций, но тщетно: почему его учительница немецкого говорила с саксонским акцентом да так, что сумела передать его минимум одному из своих учеников, осталось неясным.

Да, но в 5-м «б» никто, конечно, и помыслить не мог задаться таким вопросом, – немецкий и немецкий, какой еще акцент? А он был, как Горка уяснил, покопавшись в памяти после безуспешных розысков. Точнее, она была, девочка Квета.

На первый же урок после зимних каникул Анна Михайловна принесла в класс маленькую стопку открыток и сказала:

– Так, дети мои, мы получили разнарядку, – тут она слегка сбилась, – в общем, у некоторых из вас, кто хорошо успевает и захочет, будет возможность вступить в переписку и подружиться с вашими сверстниками из ГДР.

Какая была разнарядка, кто ее дал, осталось неизвестным, но везунчиков определила сама Анна Михайловна, и Горка оказался в их числе. Ему досталась девочка Квета Фабер из города Цвиккау (это спутник Карл-Маркс-штадта, пояснила Анна Михайловна, до этого ни о каком таком штадте не упоминавшая).

– Я должен первым написать? – спросил Горка, рассматривая открытку с видом Цвиккау и адресом Кветы (Кветы – не Светы, надо же!)

– Наверное, так, – улыбнулась Анна Михайловна, – не девочке же проявлять инициативу. Напиши, что адрес тебе дали в Обществе советско-германской дружбы, расскажи немного о себе, о Бугульме – Цвиккау такой же примерно город, а Татария такая же примерно, как Саксония (Горка не понял шутку и пропустил мимо ушей), так что…

Он написал, как велела учительница, помыкался с отправкой (оказывается, международное письмо нельзя было просто бросить в ящик, а надо было наклеить пяток дополнительных марок и отнести на почту) и был немало удивлен быстроте, с которой пришел ответ, – не минуло и двух недель. Квета написала примерно то же, что и он, упомянув мельком, но с гордостью, как Горке показалось, что у них есть шахты, зато вложила в конверт свое фото. Выглядела она так себе, на Горкин вкус, – белобрысая, две жидкие косички, зато само фото было очень ярким, Горка видел такие цвета только в журнале «Корея». Это его озадачило: он не слышал, чтобы в бугульминских фотоателье (их было целых три) делали цветные фотографии, а надо же было ответить соответственно. Он прибежал с этим вопросом к Бари, и тот успокоил: в центральной фотографии могут раскрашивать черно-белые снимки анилином, да так, что от картины не отличишь! Успокоившись на этот счет, Горка решил тем не менее выдержать с фото паузу, зато расписал, насколько позволял словарный запас, какой у них в городе прекрасный старинный женский монастырь и при нем пруд с кувшинками (а то шахты, подумаешь!). Он хотел написать «с лилиями», но рассудил, что это было бы уж чересчур, хватало того, что он не упомянул, что́ в этом старинном женском монастыре сейчас.

В общем, переписка у них пошла довольно оживленная, а в канун Международного дня солидарности трудящихся 1 Мая от Кветы пришло не письмо, а посылка, небольшой такой фанерный ящичек, килограмма на два, и, когда Горка с матерью его открыли, стало ясно, что проблема с цветным фото – это сущая ерунда.

В посылке было… Да чего там только не было! Несколько разнокалиберных шоколадок, коробка с конфетами, бисквиты, миниатюрная баночка с желе, называвшимся «конфитюр», и все это в таких ярких разноцветных обертках! А вдобавок – пара белоснежных, с голубым кантом по запястью, варежек и плюшевый мишка, у которого вращались глаза!

– Ох ты, – растерянно сказала мать, когда они разложили все это на столе, – не иначе она за тебя замуж собралась.

Тут усмешка слетела с нее, она взглянула на сына, огорошенного не меньше, и спросила:

– Чем же мы отдариваться-то будем, сынок?

И так она это сказала, так посмотрела, что Горку бросило в жар: нечем, нечем отдариваться, хоть ты тресни! Нищие они! Так стало стыдно…

Отец, увидев вечером подарки, поначалу был невозмутимо оптимистичен и после короткого раздумья предложил положить в ответную посылку банку соленых груздей (они и вправду удавались матери на славу), любимый им самим шоколад «XXX лет Октября», баночку икры (хоть черной, хоть красной – в магазинах ее было полно и стоило не так уж дорого), ну и… Что «и», он не договорил, увидев, с какой жалостью и презрением смотрят на него жена и сын.

– Очень хорошо, – саркастично заметила мать, – давай еще банку кильки в томате добавим для равновесия или соленых огурцов. Идиот – это же маленькая девочка, ей надо вот все эти сюси-пуси!

Сюсей-пусей в Бугульме не было, отец молча признал поражение и пошел мыть руки перед ужином.

Они помолчали, раздумывая, и вдруг Горка, не отдавая себе отчета, начал бубнить: Herz, mein Herz / Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, / Daß ich so traurig heute.

– Что? – вскинулась мать.

– А? – переспросил Горка. – А, это Гейне, мама, про Лорелею, в школе учили.

На самом деле в песне про Лорелею строчки о сердце не было, она была в каком-то другом стихотворении, но Горка соединил, потому что думал все-таки про свое сердце… и про свои чувства – к Лоре в школе и к Розочке в остальной жизни, и вообще про жизнь, которая частенько представлялась ему грустной. И когда накатывало, он повторял про себя эти строки, как заговор. Или как оберег.

– Bin, Егорушка, – поправляла его в классе Анна Михайловна, когда он декламировал, – это состояние, понимаешь? Ich bin, du bist, er ist…

Горка понимал, но все равно говорил heute – так было в рифму.

Посылку Квете они собрали все-таки с грехом пополам, она горячо благодарила (особенно за грузди), но с наступлением летних каникул переписка сошла на нет.

Сибоней

Ко Дню Конституции СССР, 5 декабря, в Бугульме открыли общегородской каток. Его устроили, залив футбольное поле стадиона «Строитель», на котором в урочный сезон ковыряла газон одноименная команда, выступавшая в первенстве Татарии среди коллективов физкультуры.

На футбол Горка с друзьями ходил, конечно, они и сами иногда пинали мяч на пустыре за Равилькиным домом, но сейчас стадион не узнал. Сейчас здесь по верху трибун были протянуты разноцветные электрические гирлянды, беговые дорожки были укрыты высокими снежными брустверами (на случай, если кто вылетит с катка, догадался Горка), сам каток, с ровным, матово блестевшим льдом, был залит светом четырех прожекторов, укрепленных на мачтах по углам стадиона, а трехэтажный дощатый павильон в северном торце поля – с раздевалками и душевыми для футболистов, помещениями администрации и буфетом, украшали кумачовые транспаранты со здравицами и славицами партии и правительства.

Горка поискал глазами, нет ли там чего про Сталина (будучи политически грамотным, он знал, что Конституцию долгое время так и называли, сталинской), но нет – ничего такого не было.

Вообще, раздумывал Горка, оглядывая занимавших трибуны бугульминцев (некоторые, подростки в основном, были уже и на коньках), это довольно странно: его так любили и боялись, а помер – и как будто не было его. Привычка начальства приурочивать разные хорошие дела к датам – годовщине Октябрьской революции там или ко Дню международной солидарности трудящихся, да хоть вот ко Дню Конституции, Горку тоже удивляла, но этому он нашел объяснение: одно дело просто так нарубить угля или дом построить, и совсем другое – к памятному или праздничному дню, вроде как подарок делаешь.

Между тем публика расселась (уже заметно стемнело), из похожих на цинковые ведра громкоговорителей на павильоне торжественно и звонко запели фанфары, и под это пение от кромки катка к центру начал выдвигаться какой-то маленький бочкообразный мужик в пальто с меховым воротником, но без шапки и в лаковых то ли штиблетах, то ли галошах. Видно было, что он боится поскользнуться и поэтому шаркает ногами по льду. На трибунах раздались смешки, Горка с Равилькой тоже хмыкнули, но мужик ничего не слышал, конечно, а шаркал себе, неся на вытянутой руке что-то вроде бутылки. За ним, скользя, шли два пацана, тащили шнур. Микрофон это у него, дошло до Горки, речь будет говорить.

– Кадыров, – шепнул Равиль, – второй секретарь горкома. Его ани знает, он даже дома у нас был.

Горка недоверчиво покосился на друга – опять прихвастывает? но тут Кадыров дошаркал наконец, кашлянул, грохотом отозвавшись в динамиках, и заговорил.

К счастью (публика уже начала подмерзать), речь его была недолгой, хотя он успел отметить и заслуги «дорогого Никиты Сергеевича», и «огромный талант и волю нашего Фикрята Ахметжановича» (тут уже Горка мог бы козырнуть перед Равилем, он слышал, как отец сообщил матери, что «хозяином всей Татарии сделали какого-то тридцатилетнего сопляка») и особо подчеркнуть роль горкома партии, поддержавшего инициативу руководства пятого стройтреста о создании для тружеников Бугульмы такого прекрасного места культуры и отдыха (тут Горка с Равилькой опять хмыкнули, переглянувшись, – очень это напомнило, кто оказался главным в их затее с мушкетерским спектаклем).

Отговорив, Кадыров отер голову свободной рукой и пошаркал назад, а навстречу ему от павильона, растекаясь двумя струйками по сторонам катка, заскользили под вальсовую музыку ладные юноши и девушки в свитерах и трико, взмахивая в такт маленькими красными флажками. Они описали круг (струйки ловко перетекали одна в другую), скрылись в павильоне, а громкоговорители сообщили, почти левитановским голосом, что дорогие товарищи могут пройти к кассам, чтобы потом получить удовольствие от нового катка.

Народ хлынул, но многие не к кассам, а на выход, к автобусной остановке. Горка таращился на этот исход, не понимая, а Равиль, явно обогатившись знанием после лицезрения у себя дома секретаря горкома Кадырова, засмеялся и сказал:

– Не просекаешь? Это которые по разнарядке пришли, а которые как мы – ты вон туда смотри – балдеют!

Каток действительно быстро заполнялся людьми, смехом, повизгиваниями, скрипом коньков, над всем этим звенели, сменяя одна другую, веселые песни; друзья заплатили по два рубля за вход и влились.

Равилька тут же умчался от Горки на своих «ножах», Горка попробовал догнать, не сумел, потерял друга в этой круговерти, плюнул и плюхнулся в снежный бруствер. Что-то ему не каталось: края жестких кирзовых ботинок резали щиколотки, неправильно, похоже, заточенные «полуканады» плохо держали лед и вообще тут не было никого, кого бы он знал (кроме Равильки, конечно), все чужие. Ни Розочки не было, ни даже Лоры, и весь этот праздник был какой-то не такой.

Погрустив, Горка переобулся в павильоне в привычные валенки и поплелся домой, так и не дождавшись Равиля.

На следующий день Равиль перехватил его, когда Горка шел из школы, будто ждал.

– Кондыляешь? – задорно спросил Равилька. – Вот учился бы в нашей шестой (он обвел рукой здание новенькой школы у него за спиной), не пришлось бы через полгорода пехать каждый день.

– Мне не трудно, – мрачно ответил Горка, – и вообще…

– А вообще, – перебил Равиль, – харэ грузиться, я с отцом переговорил, тащи вечером свои коньки, он заточит – летать будешь!

Горка все так же мрачно посмотрел на друга, но что-то в нем шевельнулось: может, в самом деле все наладится, если коньки навострить как следует?

По правде сказать, с этими коньками у Горки были давние проблемы. То есть не буквально с этими, на ботинках, которые ему родители подарили всего месяц назад, а с теми, на которых он учился кататься, едва пойдя в школу. Это были две железяки с проушинами для веревок или тесьмы (у Горки была тесьма), которыми железяки надо было приматывать к валенкам. Валенки пружинили, тесьма тянулась, у Горки не хватало силенок и терпения, чтобы все принайтовать как следует, и в результате уже через десять минут катания на пруду коньки сползали набок, Горка начинал спотыкаться, соседские пацаны – смеяться, он психовал, сдирал коньки и уходил с позором и слезами.

А однажды он так навернулся, запутавшись в коньках, что пару минут не мог подняться, головой о лед стукнулся. И вот он лежал, кося глазом на лед, и вдруг увидел, какой он красивый. Он увидел идущие вглубь причудливо изломанные трещины, отливавшие серебром в голубом, рассыпанные там и сям воздушные пузыри, а в самой толще – застывшие, тянущиеся к свету буро-зеленые водоросли и еще что-то застывшее, мелкое, как насекомое в янтаре. И так все было тихо, покойно, что хоть и не вставай.

Горка встал, конечно: мало ли что – навернулся, надо было жить дальше.

Федор Харитонович заточил их коньки махом, только искры полетели над наждачным кругом. Их – это Горкины и Розочкины, у нее, оказывается, тоже были! «Ласточки», как их Равилькин отец назвал.

– «Ласточки», – пояснил Федор Харитонович, поймав удивленный взгляд Горки, – это девчачья модель такая, – легкие, быстрые, – он глянул усмешливо на теревшуюся рядом Розочку, – если, конечно, кто кататься умеет. А у тебя вот «полуканады», – знаешь, что это такое?

– Ну, – протянул Горка, – это про канадский хоккей…

– А почему «полу»? – не унимался Федор Харитонович и, не дожидаясь ответа, прочитал целую лекцию – про хоккей, про то, что на «канадах» легче стопорить, резко менять направление бега, но они высокие, и для новичков делают пониже, чтобы привыкли.

– А «ножи», скажем, – тут он с гордостью посмотрел на сына, – это исключительно для бега на скорость, тут не навертишься, а вот…

Он слегка зануда, конечно, Равилькин отец, подумал Горка, но его мысли захватило другое: значит, Розочка будет ходить с ними на каток? Это было супер!

– Ты чего разулыбался? – вернул его на землю голос Федора Харитоновича. – Ты давай не улыбайся, а слушай задание: в субботу пойдете на каток все вместе и будете с Равилем учить сестренку, чтобы через неделю порхала у меня!

Горке Розочка была уж точно не сестренкой, но он воспринял наказ Федора Харитоновича с воодушевлением, решив, что первым делом покажет Розочке, как делать «пистолетик».

Дни до субботы тянулись ужасно долго, наконец она наступила, и троица отправилась на каток. Они и Гусмана звали, но он как-то сразу отстранился, сказав, что давани плохая стала и надо за ней ходить. Равиль, правда, предположил, что предки просто не дали Гусману денег на коньки, Горка горячо возразил, они заспорили было, но быстро остыли, – может, так, может, не так, факт, что они были втроем, без Гусмана.

Каток в этот раз выглядел далеко не так празднично, как в день открытия, гирлянды убрали, да и лед был не таким гладким, а почерканным коньками, но прожектора светили, музыка гремела, воздух был морозен, ядрен и чист, и, осмотревшись, ребята покатили не спеша. Впрочем, про Розочку трудно было сказать «покатили», она неуверенно перебирала ногами, спотыкалась, поминутно хваталась за брата и Горку, мальчишки приуныли, решив, что так и пройдет весь вечер, однако терпеливо показывали Розочке, как правильно отталкиваться, скользить, пружинить ногами, и случилось чудо: через полчаса мытарств Розочка поехала легко, иногда только взмахивая руками, чтобы удержать равновесие; балетные навыки дали себя знать!

Прошло еще две недели (они бегали на каток через день), и Розочка уже летала по льду – соло и в паре с Горкой, пока Равилька нарезал круги в погоне за олимпийским чемпионом Гришиным. Это было восхитительно волнующе – скользить с ней рядом, крест на крест перехватив руки, бережно поддерживать за талию, мягко подталкивать, чтобы она ускорилась, и просто катить рядом, не торопясь, расслабленно, ловя взглядом ее сияющие глаза…

А потом, уставшие, они топали в буфет, брали по пирожку с луком и яйцом, по стакану горячего ячменного кофе с молоком и сидели попивали, вдыхая запахи кофе, выпечки, сырой древесины пола, табачного дыма (курили, казалось, все), мешавшегося с клубами пара, а потом снова выходили на лед и кружились там, и бегали – до изнеможения, до закрытия катка.

А под новый год Розочка взяла и бросила их: обзавелась новым партнером. Горка с Равилькой просто опупели. Это был совсем взрослый парень – «под двадцать», по оценке Горки, и «хорошо за двадцать», по убеждению Равиля. Всеволод его звали, моднячий такой: всегда в обуженных, со стрелкой, брючках и тонком свитере, подчеркивавшем атлетичность фигуры, и всегда с тщательно уложенными и блестевшими от бриолина, кажется, русыми волосами. Без шапки, разумеется.

Смотреть на то, как он гоголем выхаживает перед Розочкой, церемонно подавая ей руку при выходе на лед (и обязательно заводя на поясницу другую), как открывает перед ней дверь буфета, как белозубо улыбается ей, а главное – с какой радостью она принимает эти знаки внимания, как лучатся ее обращенные на него снизу вверх глаза, – смотреть на это не было никаких сил. Они старались и не смотреть, – подумаешь, мол, шерочка с машерочкой, но злились, сбитые с толку такой переменой в их подружке.

А Горка, глядя на Розочку, заметил, что она стала меняться буквально день ото дня, распускаясь, как какой-то невиданный цветок, как бутон розы, да, пришло Горке на ум (он видел такое в замедленной съемке в одном из киножурналов, которые показывали перед фильмом). Прямо на глазах, с легким потрескиванием. Горка увидел вдруг, что у Розочки круглая налитая попа, что у нее упругими мячиками круглится грудь… Может, и Равиль это заметил, Горка не спрашивал, но через пару недель таких метаморфоз он сказал Горке, когда они в раздевалке шнуровали ботинки.

– Это блядство, друг, – сказал он с выражением, – знаешь такое слово?

Горка кивнул.

– И это, значит, надо прекратить, а не смотреть на нее теленком.

– Это я, что ли, теленок? – обиделся Горка.

– Ты, ты, – пристукнул по полу коньками Равиль, – надо дать этому, как его, хороших люлей, и все будет в порядке.

– Как – люлей? – не понял Горка. – За что?

– А вот за то! – отрезал Равиль. – Делов на пять минут: подходим, когда Розке в туалет приспичит, ты тихонько подсаживаешься сзади, а я – р-раз в носопырку ему, чтобы полетел вверх тормашками, и будет знать!

Горка молчал, вспомнив, как схлестнулся с Плецко, – что-то ему было не по себе.

– Ну, хочешь, я подсяду, – по-своему истолковал молчание друга Равиль. – Главное, чтобы результат был.

Поколебавшись, Горка согласно мотнул головой.

И вот они выбрали момент, встали оба перед Всеволодом, и Равиль без обиняков спросил:

– Ты в курсе, что надоел уже? Отвали от нее!

– Я? – переспросил Всеволод, с улыбкой глядя на них с высоты своего роста. – Кому я надоел?

– А всем, – заявил Равиль, делая знак Горке, – нам, например, ей.

– Ей? – снова переспросил Всеволод, улыбнувшись еще шире. – Это она сказала или ты сам придумал? Ты ведь кузен ей, так?

– Ага, кузин, – передразнил Равиль, снова делая Горке знаки, – не твое дело.

– А мы спросим сейчас, – весело сообщил Всеволод, встречая подкатывающую к ним Розочку. – Розалия, душа моя, – («Розалия»! – ужаснулся Горка), – не надоел ли я тебе, случаем?

Розочка посмотрела на него с недоумением, тут же расхохоталась, прильнула, он чмокнул ее в щечку, и они радостно укатили. А Горка с Равилькой остались стоять, как два дурака.

– Ты что стоял, как вкопанный?! – спросил Равиль, еще не остыв от пикировки со Всеволодом. – Ты зассал, что ли?

– Ничего я не зассал, – печально ответил Горка, – только знаешь… это ведь не он, она же!

– Она же! Хер ли она тут, отбуцкали бы его, – Равиль все больше заводился, – и все дела с ней. А так хрена она тебе достанется, будешь вот так…

– Мне? Достанется?! – задохнулся Горка. – Ты чё, дурак? Что ты несешь?! – И вдруг, срываясь от обиды: – ты лучше скажи, что о себе думаешь, что она твоя должна быть, вот что!

Тут Равилька врезал ему так, что Горка отлетел к брустверу. Через мгновение они сцепились, как два кота, и непонятно, сколько бы друг друга мутузили, если бы не налетели взрослые и не расшвыряли их.

Они лежали, сглатывая слезы злости и обиды, и смотрели в черное звездное небо. Вдруг там, в этой бездонной выси, перестукнули тихонько кастаньеты, раз и другой, все отчетливее, вступила гитара, а следом – глубокий женский голос, зовущий, ласкающий, просящий… Он летел оттуда, с мерцающих жемчужин звезд, вместе с ними и со снежинками, и взмывал туда вместе с ними, и кружил, кружил бедного Горку, проникая в самое сердце сладкой тоской. Утраты – да, надежды – да, пережитая и ждущая впереди любовь – да! Об этом пела в «Сибоней» Конни Фрэнсис, и для того, чтобы это понять, Горке не надо было знать испанский язык. Да и кто такая эта Конни – тоже.

«Фантики», Гагарин и «канадка»

Первый день нового, 1961 года начался для семейства Вершковых с ревизии финансов.

Прохор Семенович водрузил на стол арифмометр «Феликс» и шкатулку размером с приличный ящик, Наталья Илларионовна – извлеченный из глубин шифоньера бархатный кошель, рядом легли сберкнижки, и супруги принялись считать, выписывая числа столбиками в общую тетрадь. Горка следил за родителями из кухни, попивая горячее какао, – это дело его не касалось, хоть и интриговало: 1 января, воскресенье, а они за бухгалтерию взялись. Отец, впрочем, быстро включил в процесс и его, велев разбить пылившуюся на подоконнике глиняную копилку и пересчитать, сколько там медяков.

– Почему медяков, пап? – спросил Горка. – Тут и по десять копеек есть, и по пятнадцать, посмотри.

– Потому что копейка, двушка и трешка – вещь, – ответил отец, – а те, что по десять-двадцать копеек – мусор, считай. Реформа у нас, сынок, – добавил, вздохнув, и снова уткнулся в арифмометр.

Про денежную реформу Горка знал, о ней с полгода уже судачили, и даже в «Пионерской правде» писали, что вот теперь мы покажем империалистам, какая у нас великая и могучая страна, потому что советские деньги станут в десять раз дороже, а доллар – в десять раз дешевле. Само по себе это было здорово, конечно, раз – и все! – однако отец пояснил, что раз рубль будет дороже, то зарплаты, если просто по счету, меньше и он будет получать не полторы тысячи, а сто пятьдесят рублей. Но на них, успокоил отец, можно будет купить столько же, сколько на полторы тысячи старых денег, а монетки в одну-три копейки вообще переоценке не подлежат, а значит, на них можно будет купить в десять раз больше.

Эти пояснения сбили Горку с толку: если туда в десять раз (деньги) и сюда в десять раз (зарплаты), то зачем все это затеяли? И почему для копеек сделали исключение? Отец на эти расспросы только пожал плечами, и Горка, в пять минут отсортировав ценные монеты от мусорных (ценных оказалось с гулькин нос), отправился кататься на лыжах.

Кататься значило не просто шлифовать лыжню в лесу (хотя Горке это нравилось, – тишина вокруг, сосны в белом, мягкое шуршание снега – красота!), речь шла о катании со склона оврага на второй запруде, крутого и долгого, настоящего ущелья. И цимес был не в том, что надо было устоять, выскочив на лед пруда, а в том, чтобы не разбить башку о корневище сосны, полуаркой нависавшее над трассой сразу после накатанного бугра типа трамплина.

Эту забаву Горке открыл Витька Дурдин, – оказывается, дворовые давно там лихачили, с позапрошлой зимы. Когда Горка в первый раз увидел, как они летят по этой крутизне один за другим, сжимаясь после прыжка с трамплина в комок, чтобы не зацепить головой корневище, ему стало не по себе: он живо представил, что убьется тут, и все.

Он долго не решался присоединиться к этому аттракциону, но подначки сделали свое, и он набрался смелости, вот сегодня, в первый день нового года. Он сначала оттолкнулся, покатил, полетел, вжался, зажмурив глаза, с треском вылетел на лед и навернулся. Хохот был дружный, но беззлобный, и Горка полез на крутизну и снова полетел, вжался, и снова не удержался на ногах. С пятого раза у него получилось наконец, и это был миг торжества! Он испытал какое-то совершенно новое ощущение себя, не объяснимое словами. Если бы Горка выпивал тогда или слышал про наркоту, он мог бы, наверное, сравнить это ощущение с первой стадией опьянения, но он не знал, что это такое, и не мог описать бурление крови, заставлявшее сердце выпрыгивать из груди, он просто чувствовал полет, страх и восторг преодоления. Он снова мог все, ему показалось.

Вернувшись под вечер домой, Горка застал отца перехватывающим резинками пачки банкнот.

– Вот, Егор, – сказал отец, – завтра пойду в обменник, получу взамен вот этого фантики.

– Фантики? – не понял Горка.

– Вроде того, – подтвердил отец, – новые деньги. Правительство наше на бумаге решило сэкономить.

То, что отец показал, вернувшись на следующий день с работы, на самом деле можно было назвать фантиками: маленькие, узкие в сравнении с привычными купюрами, зеленоватые и бурые бумажки – пять рублей, десять, двадцать пять, пятьдесят… И монеты в пятьдесят копеек и рублевые, серебристого цвета. Эти выглядели солидно.

Подвигав монеты по столу туда-сюда, пять рублевых отец подтолкнул к Горке:

– Возьми, тут тебе и на книги, и на каток на полмесяца хватит.

Горка посчитал в уме и обрадовался: точно! – всего пять рублей, а сколько на них можно купить…

Это ощущение легкости денег охватило на первых порах реформы многих: в магазинах, хоть прод, хоть пром, заметно оживилась торговля, обычно вялая в посленовогодние январские дни; люди присматривались к ценникам, хмыкали, охали и покупали. До получек в новых, на ноль обрезанных деньгах, было еще почти две недели.

Горка с Равилькой тоже кое к чему приценились, за сущие копейки купив по баночке бриллиантина (сволочь Всеволод), а затем и по перстню с красным, рубиновым (как на кремлевских звездах, молвил Равиль; как у мушкетеров, поправил его Горка) камнем. Ну, это они так решили, что с рубином, а присутствовавший при покупке (рупь шестьдесят за перстень) Гусман только покривился – «стекло, пацаны», но те и слышать не хотели, и разговор перешел на другое.

– Это вообще муть какая-то, – сказал Гусман, рассматривая Горкин перстень, – все ненастоящее.

– Кончай нудить, Гус! – прервал его Равиль. – Посмотри, как сверкает и блестит!

– Ага, блестит, – усмехнулся Гусман, – я не о том вообще. Ты мне скажи, почему доллар теперь стоит девяносто копеек, когда старыми стоил четыре рубля?

– Доллар?! – изумились друзья. – При чем тут доллар? Ты его вообще видел когда-нибудь?

– Не в том дело, – возразил Гусман. – почему девяносто, а не сорок копеек, раз все в десять раз изменилось? У меня брат в «Татнефти» мастером работает, – продолжил Гусман, – так он сказал, что это для нефтяников хорошо, что доллар стал дороже.

– Да как же дороже, – загорячился Равиль, – если было четыре рубля, а теперь всего девяносто копеек?!

– Ну, – подбодрил его Гусман, – а рубль стал десять копеек.

Горка с Равилем задумались. Выходило, что Гусман прав: раз цена рубля стала меньше (или больше? – тут Горка сбился) в десять раз, то и доллар должен был…

– Гусман, – спросил Горка, – а брат не говорил, в чем тут для нефтяников файда?

– Говорил, – кивнул Гусман, – только он и сам толком не понял: вроде это как-то с экспортом связано.

Наверное, если бы нашлись такие учителя, которые могли объяснить мальчишкам, что Советский Союз впервые за свое существование начал при Хрущеве продавать за рубеж сырую нефть, а она оценивалась в американских долларах, а нефтяники по-прежнему несли все затраты в рублях, в два с лишним раза подешевевших к доллару, а еще объяснить, что такая денежная политика заложила основу для перехода экономики страны к экспортоориентированной, то есть, по факту, сырьевой модели… Да только откуда было взяться таким учителям, если очень редко кто, даже из самых образованных граждан Страны Советов, задумывался о таких взаимосвязях и о том, к чему они вели. И привели-таки тридцать лет спустя.

Наглядно, что к чему, Горке показала мать. Придя утром с базара с двумя кошелками, она швырнула их под кухонный стол и сказала, усаживаясь:

– Скоты! Спекулянты чертовы!

Такой злой Горка мать еще не видел. Она же, глянув на него, продолжила, обращаясь как ко взрослому:

– Ты представляешь? Беру лук, спрашиваю, почем килограмм, а эта рожа наглая отвечает – тридцать копеек! Какие тридцать копеек, он старыми стоил столько! Ничего не знаю, говорит, иди в магазин, там по три копейки должно быть. И скалится! В магазин! Найди там такой лук!

Горка вытащил кошелки из-под стола и стал раскладывать овощи по отсекам ларя. Мать кивнула и продолжила свое:

– А мясо? Говядину по двадцать пять продавали, а сейчас? Думаешь, по два с полтиной? По четыре, четыре с полтиной просят! А нет, так опять «иди в магазин» – мослы перебирать. Враз все из магазинов исчезло, как корова языком слизнула!

Она выговорилась наконец и понесла кусок купленного-таки на базаре мяса в чулан, на холод, а Горка стал пересчитывать. Выходило точно по примеру с долларом: в новых деньгах продукты стали стоить не в десять раз меньше, а всего процентов на сорок. Этот пересчет вызвал в Горке какое-то глухое чувство обиды… и злости, пожалуй. Только не на спекулянтов, которых костерила мать, а на правительство, которое почему-то этих спекулянтов не окоротило.

Впрочем, цены на билеты в кино и на книжки изменились точно в десять раз (не считая того, что полтинники в старых ценах округлились до рубля в сторону повышения), так что Горка злился не сильно и не долго, все-таки продуктовый бюджет семьи его не затрагивал.

Надо сказать, что и взрослые не особо бухтели: на памяти у большинства была послевоенная денежная реформа, когда гражданам пришлось играть с государством в азартные игры с дроблением вкладов в Сберкассах, так как рубль к рублю меняли только суммы до трех тысяч, а больше – уже по «прогрессивной шкале» в зависимости от превышения, – один к двум, а то и один к трем. Тогда был плюс в том, что отменили карточную систему, теперь – что не ограничивали суммы к обмену; и в 1947-м, и в 1960-м многие кормились с огородов, подворий, а покупать «красноголовую» (были еще «белоголовые» поллитровки, чуть подороже) за два с полтиной психологически было легче, чем за двадцать пять рублей, так что народ позубоскалил насчет замены «сталинских портянок» на «хрущевские фантики», и не более того. Бурления там и тут начались через год-два, когда люди убедились, что и цены растут, и дефицит товаров и продуктов, а зарплаты – нет.

В Бугульме бурлений не было, разве что на кухнях, как случилось с Горкиной матерью. Может, потому, что город еще оставался «столицей нефтяного края Татарии» (постепенно уступая это звание соседнему Альметьевску) и здесь заработки были повыше, а одновременно половина бугульминцев жили в частном секторе, держали коров, свиней, коз, имели обширные огороды. А может, потому, что тут собрался народ, помнивший памятью предков про Сибирский тракт и не видевший ничего странного, что один из районов города называется «территория тюрьмы». Кто знает?

Для Горки самим ярким воспоминанием о том годе стало то, как его порезали бритвой в парикмахерской. Не специально, просто так получилось. В тот апрельский день, жаркий, как в июне (весна пришла на редкость ранняя), Горка сбежал с уроков, чтобы сделать себе супермодную прическу, «канадку». Почему «канадка», никто толком объяснить не мог, да это и не важно было, главное, что прическа резко отличалась от повсеместных «боксов» и «полубоксов» – длиной волос, короткими висками и стриженным ножницами лопатообразным затылком, с обязательным подравниванием кромки бритвой. Стрижка такая и стоила, конечно, почти в три раза дороже, целых сорок пять копеек, зато мальчишки, которые могли себе ее позволить, сразу выделялись из общей массы и пользовались повышенным вниманием девчонок.

И вот Горка сидел, предвкушая, парикмахерша щелкала машинкой и ножницами, потом взялась за бритву, и тут репродуктор, мурлыкавший какие-то песенки, загремел левитановским басом: «Работают все радиостанции Советского Союза…», «первый человек в космосе…», «…старший лейтенант Юрий Гагарин», – бритва дрогнула и врезалась Горке в шею. Полилась кровь, парикмахерша, охнув, принялась прыскать на Горку одеколоном, потом прижигать перекисью водорода, Горка вырвался и выскочил на улицу. Сам не зная зачем, он побежал на площадь, к кинотеатру «Мир», с фронтона которого уже неслись бравурные марши, а сзади и рядом бежали туда же кучки пацанвы, какие-то взрослые, но Горка был впереди и в центре. Потому что Гагарин был Юрий и он был Юрий! Солнце сияло, музыка гремела, страна была победительна и молода, вся жизнь у нас с ней была впереди!

Утраченные грезы

Она была городской дурочкой. Тихая, из таких, про кого сразу и не скажешь – дура или умная. Обычная девушка, миловидная, в дешевеньком платьице и танкетках с белыми носочками, разве что улыбка могла насторожить: открытая, детская, можно сказать, и в то же время… Горка долго пытался подобрать определение, потом нашел слово: блудливая. Эта улыбка странным образом и притягивала, и пугала Горку, словно он подходил к какому-то краю, а что было за ним – непонятно.

Впрочем, взрослые парни ничего такого в Марусе не видели, кажется: заигрывали, подшучивали над ней, иногда угощали мороженым или конфеткой; Маруся смущенно улыбалась, принимая лакомство, осторожно говорила «спасибочки» и делала что-то вроде книксена.

Летом она дни напролет проводила у кинотеатра «Заря», размещавшегося напротив кинотеатра «Мир» в бывшем особняке купца Хакимова, двухэтажном здании с позеленевшим от времени чешуйчатым медным шеломом на углу крыши. Не одна она: здесь собиралось большинство городских сумасшедших и калек. Дело в том, что кинотеатр выходил фасадом на центральную улицу, Советскую, а в соседнем доме были столовка и рюмочная, рядом – гостиница, а за углом, на улице Гашека, – ресторан, так что сирые и убогие всегда могли рассчитывать, что им что-то перепадет, едой или деньгами. Ну и само кино, конечно: калек пускали, как правило, бесплатно.

Калек, вообще-то, было немного: пара бодрых, под пятьдесят, безногих, Петя и Саша, перемещавшихся на тележках с подшипниками вместо колес (грохотали они по асфальту будь здоров, особенно когда Петя с Сашей наперегонки летели к вынесенной из столовой или ресторана снеди или просто куражились, подвыпив), оба с могучими руками и плечами, и еще один на тележке, с руками и ногами, но весь изломанный, словно сошедший с кубистической картины. Этот передвигался еле-еле и не мог говорить, только мычал, роняя слюну, когда надо было привлечь к себе внимание. Про него говорили, что он был геолог и выпал из вертолета, да так удачно, скатившись по склону холма, и не разбился насмерть. И был еще парень лет двадцати пяти, которого звали Гена-дурачок. Он приходил к «Заре» около обеда, усаживался на скамейку, извлекал из штанов пенис и, оттянув одной рукой крайнюю плоть, другой принимался тренькать по стеблю, как по грифу балалайки, например, гундя что-то нечленораздельное. Его гнали пинками, но на следующий день он оказывался на том же месте с тем же номером. Гене почти не подавали, как и геологу, да они и не выпрашивали, им хватало того, что у них есть.

Хотя был момент, когда Гена мог лишиться того, что у него было. В этот день к кинотеатру приковыляла Сажида апа – сухощавая тетка, которой можно было дать и тридцать, и пятьдесят, похожая на скуластую обезьянку с той разницей, что у Сажиды скулы были всегда густо намазаны румянами, а тонкие губы – алой помадой. Вдобавок к этому у нее одна нога была короче другой, и Сажида передвигалась с помощью палки, перехватывая ее в верхней части, подтягиваясь и потом делая шаг. Чем-то это напоминало движения прыгуна с шестом.

И вот эта Сажида приковыляла к кинотеатру и увидела Гену за его занятием. Мгновение она смотрела на него с ненавистью, сжав губы, а потом (все произошло на глазах Горки, который тоже частенько крутился у «Зари») перехватила палку как копье и, падая сама, саданула им дурачку в промежность. Промахнулась, к счастью для Гены, и его как ветром сдуло.

После этого Гена несколько дней вообще не появлялся, а вернувшись, даже не садился, если видел Сажиду, сразу уходил. Дурак дураком, а соображал.

Горка же, отметив недельное исчезновение Гены, вдруг задумался о том, где он мог пропадать. То есть не только он, а и все остальные попрошайки. Они ведь только летом толклись у «Зари», а с наступлением холодов куда-то девались и снова появлялись только по весне, по первому теплу, как подснежники какие. Значит, у них было какое-то жилье, кто-то их кормил, обстирывал, – кто, где? Вот Маруся, всегда такая чистенькая, умытая, – может, у нее и родители были или там братья с сестрами, другие родственники? Несколько раз Горка собирался расспросить – Марусю или Петю с Сашей, – да духу не хватило: он решил, что может обидеть их своими вопросами и отказался от этой мысли.

Маруся меж тем интриговала Горку больше, чем остальные. Его удивляло, например, что она могла битых полчаса стоять и рассматривать киноафишу, потом посмотреть кино и снова стоять и рассматривать. Или несколько дней кряду смотреть один и тот же фильм – «Утраченные грезы». Горка, конечно, не следил за ней, просто так совпадало, он тоже эти «грезы» раз пять посмотрел, нравился ему фильм. Хотя, если честно, не столько фильм, сколько актриса, игравшая главную героиню: таких красивых, ярких Горка в жизни не видел и завороженно смотрел, как она ходит, поворачивается, улыбается, как позирует в ажурных чулках и с полуобнаженной грудью фотографу, который ее соблазняет… Или она его. Фильм был очень откровенный по тем временам и, конечно, «до 16-ти», но Горку пускали: он был рослым для своих лет, у него была «канадка», он щеголял в брюках-дудочках и кедах «два мяча» (мать Равильке достала, а заодно и Горке, за целых четыре рубля), так что контролеры, хоть и посматривали иногда с подозрением, но не заворачивали. А может, просто видели, что мальчишка вступает в пубертатный возраст и относились сочувственно.

Сочувствовать было чему: редко какой сеанс Горка досиживал до конца фильма – срывался, бежал в пропахший мочой туалет и мастурбировал, мешая в воспаленном воображении всех подряд – и эту итальянку, которую так легко было соблазнить, и приму гортеатра Нику Никишину, и Зинку Лях, и Розочку, и Марусю… А потом дергал свободной рукой цепочку унитаза, смотрел, как вода со свистом и урчанием смывает белесые плевочки куда-то туда, в преисподнюю, и с содроганием думал, что они там могут дать жизнь каким-нибудь чудовищам.

Да и Марусю рисовало его воспаленное воображение, и она словно чувствовала это, с рассеянной улыбкой слабо светя ему глазами в полумраке зала, когда он, пришипившись, возвращался на место. А однажды они оказались в соседних креслах, и в какой-то момент Маруся, вздохнув, тихонько коснулась рукой его колена. Горку как током ударило, он замер, а потом пулей вылетел из зала.

А потом Маруся пропала. Она не появлялась у «Зари» целую неделю, и Горка пожалел, что не расспросил ее о родственниках и где живет, но подумал, что, может, просто прихворнула и явится не сегодня завтра. Она не явилась, а недели через две Бугульму облетел слух: убили Марусю.

Ее нашла компания, устроившая пикник на Бугульминской горе (на самом деле холме), подковой окаймлявшей город. Вид на Бугульму оттуда был прекрасный, пикники устраивались часто, – место, словом, было людное, и странно, что тело Маруси обнаружили только через четыре дня, по оценкам патологоанатомов, после того как было совершено убийство. Точнее – групповое изнасилование и убийство.

Эта весть всколыхнула весь город. Оказывается, Марусю знали очень многие, относились к ней по-доброму и жалели, а теперь, когда ее не стало, жалели вдвойне и оплакивали. Но не только оплакивали: поползли слухи о «подстанцевских» бандитах (был такой район в Бугульме, как раз у подножия горы, вкривь и вкось застроенный избами и мазанками), о том, что где-то кого-то из этой шпаны видели с Марусей и надо, значит, разобраться с ними. Во всяком случае, об этом глухо переговаривались в рюмочных и у продмагов подвыпившие мужики, обещая друг другу вот-вот собраться, пойти и замочить. Кого, как – дело было второе, главное – собраться и пойти.

Горка несколько раз слышал такие разговоры, и вызывали они у него только тоску: он понимал, что у этих мужиков дальше болтовни дело не сдвинется.

Маясь от этой безысходности, рисуя себе ночами картины, как Марусю насиловали и убивали (тут Горкино воображение сбоило) и как она лежала там, в лесопосадке, в изодранном платьице, в синяках, в крови, Горка вставал разбитый и, с трудом высидев уроки, плелся к «Заре», не очень понимая зачем – смотреть кино абсолютно не хотелось.

В один из дней его окликнули. В садике возле кинотеатра сидели на сдвинутых скамейках несколько парней, – вальяжных, в клешах и рубашках, расстегнутых чуть не до пупа, а один вообще в апаше, а с ними Венька Косой, тот, из дворовых с территории тюрьмы.

– Горка, стиляга херов, иди сюда! – крикнул Венька.

Горка присмотрелся, с опаской подошел.

– Ну чё, пацан, – лениво проговорил один из парней, тот, который в рубашке апаш, главный, похоже, – пропала Мария твоя?

– Чего это моя? – хмуро спросил в ответ Горка. – А что убили – сами знаете.

– Мы много знаем, – подтвердил главный, – и как ты на нее заглядывался, знаем, от пацанов не скроешься. Может, это ты ее – того?

Горка вспыхнул и шагнул к парню, сжав кулаки.

– Не кипишуйся, петушок, – с улыбкой поднял навстречу руку, будто защищаясь и останавливая, апаш. – Шучу. Ты лучше скажи, а что бы ты сделал, если бы нашел того, кто ее кончил?

– Убил бы! – вырвалось у Горки.

– Ну, так это, – посерьезнел главный, – айда, поищем вместе.

– С кем, с вами? – растерялся Горка, не понимая, что происходит и к чему разговор. – Когда?

– Тебе скажут, – ответил главный. – Ты ведь Вершков, правильно?

– Да, – кивнул Горка, совсем потеряв нить разговора.

– Я твоего брата знаю, Семку, – уточнил тот, – если ты в него – дело будет. Лады, гуляй пока.

Горка пошел, оглянулся, пошел дальше. Они сидели на скамейке – такие крепкие, мускулистые, уверенные… Смотрели ему вслед.

На следующий день, едва Горка пришел из школы, к ним – они с матерью как раз уселись обедать – заявился Витька Дурдин и, отнекавшись от предложения присоединиться, вызвал Горку во двор. Горка вышел, посмотрел вопросительно, и Витька, повертев головой туда-сюда – не слышит ли кто, – заявил:

– Не ходи с ними, понял?

– С кем? – как раз не понял Горка.

– Со Славкой Горячевым!

– С каким Славкой? – опять не понял Горка.

– Не строй дурачка из себя! – ответил, продолжая озираться, Витька. – Мне Косой все рассказал!

До Горки дошло, о чем речь, но почему «не ходить»?

– Ты вправду не просекаешь? – изумился Витка и, увлекая Горку на завалинку, рассказал.

Из рассказа следовало, что Горку тормознули «судвовские» (он слышал – группировка называлась по району СУ-2, стройуправления), у которых большой зуб на «подстанцевских», а не схлестнулись до сих пор потому, что смотрящий запретил, а теперь у них повод есть.

– А Слава этот, Горячев, он кто? – перебил Горка.

– А он, – ответил Витька, продолжая обогащать Горкин словарный запас, – барин там, главный, он эту судвовскую кодлу под собой держит, не смотри, что молодой. И вообще, – вдохновился Витька, – он один раз щенка спас! Тот свалился в выгребную яму, ну, там, за гостиницей, а он услышал скулеж, полез и достал его! А сам чуть в говне не утонул.

Горка вспомнил свое знакомство с сортиром на их задворках, – запах, червей в бурой жиже… представил, и его передернуло. Что-то этому Славе надо было иметь, чтобы вот так…

– В общем, – голос у Витьки как-то разом утух, – не ходи с ними, Горка, они же вербуют на потом, ты пойми.

Горка задумался. Эти взрослые парни там, в садике, такие ладные… раскованные, пришло в голову книжное слово, почему-то же они обратили внимание на него, не на Равильку, например, или Гусмана; неужели только потому, что кто-то наплел им про его особое отношение к Марусе? Он решил, что надо будет посмотреть, когда позовут, как сказал Слава, а там видно будет.

– Да, – спохватился Витька, уже собравшийся уходить, – Косой сказал, что Слава про твоего брата говорил – у тебя разве есть брат?

– Есть, – кивнул Горка, – двоюродный, только он уж совсем взрослый, пять лет на флоте отслужил.

Витька в задумчивости почесал в затылке и ушел.

Венька Косой отловил Горку несколько дней спустя, в последний день занятий, возле школы.

– Короче, завтра в пять возле винзаводовского чипка, – сообщил. – Горяч решать будет.

В назначенное время у магазина возле заводской проходной, торговавшего в основном водкой, собрались человек семь-восемь. Слава, увидев Горку, довольно улыбнулся и сказал:

– Молоток, что пришел. Свистеть умеешь?

Горка кивнул: он умел и в два пальца колечком, и в четыре, причем в четыре у него получался такой пронзительный свист, что у самого уши закладывало. Горка свистнул и цикнул на землю тонкой струей слюны, сплюнул так.

– Иди ты! – восхитился Слава. – Круто!

Горка цикнул еще раз (мол, нефиг делать) и показал верхний зуб, в котором у него была дырка – результат того, что он любил цедить молоко с кусочком рафинада, через нее он и цикал.

Горячев меж тем уже инструктировал:

– Кучкуемся здесь в субботу, часам к девяти, как раз стемнеет, и топаем на подстанцию. Все строго за мной, а ты, – он ткнул пальцем в сторону Горки, – в хвосте. Как дам знать, встаешь на шухере на перекрестке главной улицы, – он усмехнулся, – их там всего три, и сечешь. Если мусора или табор какой попрет, свистнешь коротенько два раза. Не во всю мочь – услышим. – И обращаясь к остальным: – тряхнуть надо будет две хаты, где эти пидары живут, на крайняк в третью придется заглянуть.

– Так чё, Горяч, – встрял Косой, – без махалова, что ль?

– Намахаешься еще, – оборвал его Горячев. – Все должно быть без базара, тихо: валим и сами валим, никто не базлает, даже если яйца отрывать будут. Ясно?

Парни покивали согласно, побросали окурки и разошлись.

В ночь с пятницы на субботу Горка почти не спал. Он пытался себе представить, как все будет, и концы с концами у него не сходились. Вот Слава сказал «валить» – это что, они собираются кого-то убить? Тех, кто убил Марусю? А откуда Слава знает, что это они, когда милиция не знает? И когда ему надо будет свистнуть, он где-то должен спрятаться? А если не милиционеры, а какая пьяная компания пойдет, «табор», как сказал Слава, тогда что? Она, может, вообще в другую сторону пойдет, а он засвистит и опозорится. Не по себе было Горке, даже страшно. А в то же время и волнительно: он в деле будет, наравне со взрослыми.

На самом деле все оказалось куда проще.

Они собрались (парни были уже не в клешах и рубашках, а в трениках с чешками и брезентовых куртках) и, когда стемнело, пошли гуськом в гору, к подстанции. Подстанция хоть и была «электро», но в поселке стояла кромешная тьма, – улицы не освещались вообще, да и в избах редко где светились окна. И луны не было, только гравий белел под ногами. Местами. На перекрестке Горка остановился, как и было велено, притулившись к косому столбу «цыганских ворот», остальные пошли дальше, но недалеко: первая из вычисленных Славой (или кем-то другим) изба оказалась метрах в сорока от Горкиного поста. Сначала там вообще ничего не было слышно, потом что-то стукнуло, скрипнуло, до Горки донеслись глухие голоса. Тихие, будто говорившие боялись кого потревожить. Потом кто-то выматерился, снова затрещало, теперь сильно, будто забор повалился, и вдруг раздались четкие, с хрустом, как кто ножом втыкал в арбуз, удары – один, второй, третий, четвертый… И снова тишина. Только что-то вроде щеколды звякнуло.

Спустя некоторое время парни появились на перекрестке, гурьбой, Слава махнул Горке – «теперь ты впереди иди», и они скорым шагом пошли под гору назад, к винзаводу. Молча.

Разговоры начались, когда уселись в траве над оврагом. Слава достал из припрятанного тут же вещмешка две бутылки водки и пустил по кругу, сам тем временем ломая буханку хлеба и батон колбасы.

– Горяч, – с нервным смешком сказал один, – мы не тока пик не взяли с собой, даже ножичков!

– Вот и нормуль, – откликнулся Слава, – зато никто не замочился.

Тут засмеялись все, стали переговариваться, – как кто подошел да подсел да как Слава лихо саданул того, который; Горка почти не понимал, о чем они. То есть он понимал, что Слава и его друзья сделали что хотели, а что – непонятно было. И не спросишь же.

– Але, пацаны, – вдруг спохватился Слава, – а Вершку что хлебнуть не дали?

– Я не буду, – сказал Горка, – я не пью.

Компания снова засмеялась, а Слава, помедлив, сказал:

– Ну, может, и правильно. Успеешь еще.

Водка и закуска закончились быстро, и ватага стала распадаться, – один, поручкавшись, ушел, потом еще двое, еще. Один за другим они исчезли в темноте, Слава и Горка остались вдвоем.

– Ты тут где-то живешь? – спросил Слава.

– Ага, – мотнул головой Горка, – через овраг и дома.

– Ну, беги тогда, – сказал Слава, – хотя нет, постой, дай-ка я тебе подарю чего.

Он достал из кармана какую-то штуковину и протянул Горке:

– Возьми, это тебе за то, что не струхнул. И вообще – пригодится.

Горка взял, посмотрел, шагнув ближе к фонарю над магазином. Это была свинчатка, с продетыми сквозь проушины по краям полусферы бельевыми резинками, – чтобы в ладони держалась как следует. Та, которую когда-то сделал из пуль Генкин брат Вовка вместо формы для леденцов.

– Чего рассматриваешь? узнаёшь, что ли? – усмехнулся Слава. – Они все одинаковые примерно.

Горка смотрел: с одного боку свинчатка была измазана чем-то бурым – кровью, догадался он.

– Нет, – ответил, – не узнаю. Спасибо.

На хлипком, криво растущем деревце Горкиной жизни начали появляться кольца.

…Убийц Маруси милиция так и не нашла, зато на какое-то время город наполнили новые слухи – о двух братьях, «синяках» с подстанции, которых кто-то покалечил прямо в их собственном дворе чуть не до смерти. Мужики в рюмочных пересказывали откуда-то им известные подробности и многозначительно кивали, взглядывая друг другу в глаза: мол, мусора – те еще ищейки, известное дело, а мы-то, значит, – вот! И опрокидывали рюмки – за справедливость.

На пасеке

Тем летом у друзей появилось новое место для времяпрепровождения: отец Гусмана купил лесной участок в восьми километрах от города, шестнадцать ульев вместе с пчелами и учинил, соответственно, пасеку.

За обустройство взялись вместе с отцом старшие братья Гусмана, но в какой-то момент у них возникли неотложные дела, и отец призвал Гусмана, а тот – Равиля и Горку. Что было интересно, сам глава семейства тоже перестал появляться на пасеке, так что она оказалась в полном распоряжении «мушкетеров».

Они ездили туда на велосипедах каждый день, а через неделю, когда достроили большой шалаш (семь молодых осинок, спиленных тут же, у поляны, на которой стояли ульи, ушло на ребра и немерено веток и сена), иногда оставались с ночевкой. Но в основном возвращались к вечеру, чтобы лишний раз не напрягать родителей.

Работы на пасеке было не то что много: ошкурить и покрасить рамы пары окон в избушке, которую Гусманов отец притащил на тракторе волоком из соседней деревни, колья для ульев настругать и так – по мелочи. Гусман и с топором, и с рубанком, и с маляркой управлялся легко, а Горка с Равилем учились, и это была та учеба, которая в удовольствие: они не нюни какие, а мужики!

А уж когда дело дошло до того, чтобы отвести желоб от родника, сочившегося со среза холма, выкопать и обваловать чашу, метра два в диаметре, Равиль вообще пришел в восторг.

– У нас будет своя запруда, мы будем тут купаться! – заорал он радостно, но насчет «купаться» погорячился, конечно: когда дело было сделано и чаша наполнилась, он сиганул в нее и выскочил как ошпаренный; родниковая вода была ледяной. Так что чаша осталась для попить, умыться и полить.

В дни, когда они оставались с ночевкой, вечером, как стемнеет, разводился костер, они жарили на нем сосиски и поедали с душистым серым хлебом, иногда поджаривая и его, болтали о том о сем – о прочитанном и увиденном, о том, кем они будут, когда вырастут (Горка хотел моряком, Равиль – военным, а Гусман то ли не решил, кем хотел быть, то ли стеснялся признаться, отнекивался, мол, там видно будет). А часто, затушив костер «по-пионерски», то есть дружно пописав на угли, мальчишки укладывались в стог и смотрели в звездное небо, отыскивая знакомые созвездия и планеты. Знакомых было немного: от взрослых они знали про Большую Медведицу и Малую, про Венеру на ниточке под луной, вот и все, по сути. Правда, Горка мог щегольнуть тем, что знает еще про созвездия Льва и Стрельца – он откопал как-то в чулане потрепанную, без обложки, книжку, довоенный учебник астрономии для восьмого класса (и удивился, кому он был нужен – отцу?), но одно дело – схемы в учебнике и другое – живое небо: увидеть, как звезды складываются в мифологические рисунки, было нелегко. Они тем не менее вычерчивали воображаемые линии и спорили, каждый доказывая правильность собственных построений. А главной забавой было разглядеть двойную звездочку на ручке ковша Большой Медведицы, Алькор, рядом со звездочкой поярче, чтобы показать свою зоркость. Конечно, все говорили, что видят, вот прям как под лупой, хотя Горка с Равилем подозревали, что Гусман не видит, а просто знает. Год спустя подозрения подтвердились: Гусман стал очкариком.

Однажды они поехали на ближний лужок накосить травы (у Равилькиного отца возникла блажь разводить кроликов) и обнаружили в окрестностях пруд, точно такой же, как на территории тюрьмы, только совсем пустынный, заброшенный, а затем и нечто диковинное. Они стояли, смотрели на посверкивающую платиной воду, на усеявшие берег коровьи лепешки, и вдруг Гусман сказал:

– Скрипит. Железо.

Горка с Равилем прислушались: точно, откуда-то из-за деревьев ближнего бора доносились странные скрежещущие звуки. Потом они прекратились, снова установилась глухая тишина, а спустя время – опять!

– Может, это елки так скрипят от ветра? – предположил Равиль.

Гусман посмотрел на него с сожалением:

– Деревья так не скрипят, городской!

Короче, стало ясно: надо разведать.

Они оседлали велики и покатили на звук, сначала по бездорожью, а потом по кстати обнаружившейся грунтовке. Скоро дорога привела их к опушке, а затем к большой поляне, посреди которой стояла… буровая вышка. Нефтяные качалки в их краях торчали и монотонно кивали своими загривками чуть не на каждом шагу, а чтобы буровая в лесу?.. Это казалось очень странным.

Конусообразная решетчатая махина была чуть не вровень со взрослыми елями, внутри, кружа по четырем граням от площадки к площадке, шла к верхотуре лестница, а посередке свисала матово-черная стальная труба. Она и скрипела время от времени от ветра, тут Равиль был прав. И никого вокруг – ни звука, ни шевеления, только зной и треск кузнечиков.

Подошли к основанию вышки. Трава стояла по колено – давно тут никого не было. Задрав головы, посмотрели вверх. Труба снова скрипнула и чуть качнулась, качнулось и небо. Горка поспешно перевел взгляд себе под ноги, головокружение прошло.

– Слушай, – вдруг возбудился Гусман, – Горка, а помнишь, ты говорил, что можно из простыни парашют сделать, мать тебе вроде рассказывала, и прыгнуть? А?

– Ты чё, Гус, вообще чок-чок? – подал голос Равиль, явно уязвленный, что его уличили в непонимании скрипов. – Ты отсюда, что ли, хочешь спрыгнуть на простыне?

Горка про парашют из простыни не помнил (может, мать и говорила такое в шутку), но задрал голову, прикидывая высоту, и под ложечкой у него засосало.

– Не знаю, Гусман, – сказал он с сомнением. – Может, и можно, но лучше бы сначала испытать, с камнем каким-нить сбросить.

– Ага, – снова встрял Равиль, – или со свиньей. Или с кошкой – они же живучие. – Он смотрел на них, не зная, смеяться или злиться. – Вы чё, пацаны, враз сдурели, что ли?

Гусмана меж тем охватила настоящая лихорадка.

– Не ссы, – сказал он решительно, – я все рассчитаю! Свинью на фиг, а кошка в самый раз будет. А там посмотрим.

Равиль с Горкой только пожали плечами: посмотрим так посмотрим.

Они вернулись в город, поутру снова отправились на пасеку, и тут выяснилось, что Гусман не остыл, а всерьез решил, что они сделают парашют и кого-нибудь сбросят с ним с вышки.

– Я посчитал, пацаны, – сказал он, – все реально; даже простыни не надо, если кошка, например, – наволочки хватит.

Равиль как раз пил чай с конфеткой вприкуску и едва не обварился, выронив кружку.

– Ты посчитал? Что?

– Ну, это долго рассказывать, – ответил Гусман, тоже принимаясь за чай, – это еще Галилей рассчитал, все одинаково падают, а ускорение… и траектория… Короче, парашют – или наволочка, возьмем, – будет падение замедлять, а насколько – зависит от площади парашюта и массы тела. Все счетно.

– Спиноза! – хмыкнул Равиль, не вполне понимая, при чем здесь Спиноза (имя красивое запомнилось и надо же было чем-то ответить на Галилея). – И что, кошка долетит с нашей вышки – не разобьется, а свинья, например, вдребезги?

– В общем, так, – кивнул Гусман.

Удивительным образом эта убежденность Гусмана, что можно и нужно что-то запустить с буровой, передалась и Горке и – через скептические сплевывания – Равилю; они взялись обсуждать практические моменты проекта.

Моментов для начала было два: откуда наволочки и где взять кошку. С наволочками решилось быстро, Горка вызвался стырить, – мол, их у матери много, может и не заметить. С кошкой было сложнее. Тащить какую из города – стремно, да и у кого стащить, кошки все домашние были. Тут помог приметливый глаз Гусмана.

– А вот мы мимо какой-то деревни ехали, когда на пруд наткнулись, там же живет кто-то? – спросил он.

Поехали смотреть. Деревенька была так себе – сикось-накось, но уже возле околицы кошек было на выбор, и худых, в лишаях, и вполне себе откормленных, сидящих и лежащих в траве и бродящих туда-сюда. Просто кошачье царство. Горку такое разнообразие неприятно удивило, – у них дома была кошка, и они считали ее чуть не членом семьи, а тут…

– Это что за деревня? – спросил он Гусмана. – Кошкино, что ли?

– Почему Кошкино? – серьезно воспринял вопрос Гусман. – Калякино называется.

Тут Горка зашелся смехом, и кошки частично насторожились, а некоторые не спеша ушли подальше от греха. Кроме одной – раскормленной пушистой рыжухи. И пока Горка объяснял друзьям, что такое калякать, она посматривала на него с прищуром и урчала. Участь ее была решена.

Дело, однако, растянулось аж на три дня, до субботы. Они долго возились с бечевкой, из которой делали стропы для кошкиного полета: не так-то просто оказалось все уравновесить, чтобы наволочку не стаскивало воздухом набок и не сминало (они с крыши пасечного домика с каменюкой ее сбрасывали – в порядке предполетного эксперимента). Наконец все получилось вроде, и они отправились за кошкой.

Рыжуха сидела там же, у околицы, будто ждала их, посматривая по сторонам. Горка подманил ее кусочком колбасы, схватил за загривок и сунул в предусмотрительно распахнутую Гусманом наволочку. Кошка заорала в наволочке как резаная, пацаны прыгнули в седла и гнали во всю мочь до самой вышки. Доехали и повалились в траву, задыхаясь и смеясь: вот-вот они сделают это! Кошка меж тем примолкла, и когда они, отдышавшись, приоткрыли наволочку, то натолкнулись на очень внимательный и спокойный кошачий взгляд. Горка вдруг подумал, что вот точно так на него смотрит мать, когда он напроказит или еще только соберется что-то учудить, и ему стало не по себе.

– Слушай, Гусман, – попросил Горка, – может, ну ее на фиг, не будем сбрасывать?

– Ты чё? – удивился Гусман, деловито выгребая кошку из наволочки и подвязывая ей постромки. – Все же обсчитано по науке, кореш!

– Ну, тогда пошли! – махнул рукой Горка и зашагал к заборчику, для блезиру огораживавшему вышку. Гусман пошел за ним с кошкой в охапке, она даже не пискнула. Равиль смотрел им вслед, продолжая периодически сплевывать: его эта затея так и не разогрела.

Пробрались к лестнице, стали подниматься по рассохшимся ступеням. Один марш, второй, третий… Горка глянул вниз и от неожиданности выматерился: с такой высоты он землю еще не видел. Гусман тоже призадумался, перехватив кошку под мышку, а другой рукой ухватившись за ограждение лестницы.

Кошка, как услышав, о чем мальчишки подумали, жалобно пискнула, но было уже поздно: друзья переглянулись, и, решившись, Горка расправил наволочку, Гусман выпростал «парашютистку», и Горка отпустил.

Легкий ветерок подхватил наволочку, она надулась и принялась планировать – вниз, вбок к деревьям, потом немного вверх, снова вниз, закружилась, кошка заорала от ужаса, Горка с Генкой – от восторга, и тут налетел порыв ветра, махом смял наволочку, и через мгновение этот мятый комок шмякнулся в траву. Друзья замерли. «Пипец», – прошептал Горка.

Не глядя друг на друга, они принялись спускаться, и уже почти добрались до лаза у подошвы вышки, когда белое в зеленом вдруг зашевелилось и метнулось в чащу. Обезумевшая от пережитого кошка летела галопом, наволочка вспархивала за ней, как будто готовая снова превратиться в парашют, скачок, еще скачок, и все исчезло в подлеске.

– Вот это да-а-а! – дружно протянули пацаны и зашлись в смехе.

– Я ж тебе говорил, что все просчитано, – орал Гусман, колотя Горку по спине.

– Да все фигня, кошки всегда на четыре лапы падают, – хохотал, отбиваясь, Горка.

…Успокоились, отерли слезы, выступившие от смеха, огляделись.

– Ну, всё, угомонились? – спросил Равиль. – Можем вернуться на пасеку?

– Да ладно тебе, Равилька, – просительно сказал Гусман, – норм же всё!

Равиль только хмыкнул.

– Гусман, – вдруг вспомнил Горка, – а ты не заметил с верхотуры, позади вышки вроде озерцо какое?

– Вроде, – засомневался Гусман, – посмотрим?

– Айда, айда, – нетерпеливо встрял Равиль, – посмотрим и назад, жрать уже охота.

По необъяснимой причине затея с кошкой ему по-прежнему не нравилась.

Обошли вышку. Метрах в двадцати действительно было озерцо. Обвалованное суглинком, оно маслянисто блестело на солнце черно-коричневым, сумрачно и причудливо отражая кроны елей. Пахло… А чем пахло? Чуть-чуть, еле заметно, тухлым яйцом, явственнее – керосином и отдавало каким-то нутряным теплом, влажным и тяжелым.

– Дуслар, – проговорил Гусман как завороженный, – а ведь это нефть, гадом буду!

Да, подумал Горка, «большая нефть», так говорили отец и его друзья – со значением и даже тихим энтузиазмом, связывая с этим какие-то особые надежды. Почему «большая»? Вот же – лужа, и все.

Труба на вышке скрипнула, они обернулись на звук и замерли: она качалась в бездонном синем небе, как маятник – раз, другой, третий… Уже без скрипа, тихо и размеренно.

Пройдут годы, и каждый из них однажды вспомнит ту вышку, то озерцо и тот все отмеривший маятник.

Гусман окончит «керосинку», уедет на тюменские промыслы, Равиль станет офицером и уедет служить в ГДР, Горка станет переводчиком… А потом случится гибель породившей их страны, Гусман, успевший дорасти до совладельца нефтяной компании, умрет от инфаркта после недельного запоя в номере элитного отеля, Равиль попадет под суд, взяв на себя подлом склада ГСВГ в Рамштайне его солдатиками, и, отсидев, займется челночным бизнесом. Горка, который переживет их… для Горки этот маятник тоже качнется, поворачивая судьбу. Не раз.

Но это будет много лет спустя, а тогда, в 1962-м, дни были солнечными, небо – голубым и высоким, а горизонт – четким и ясным.

…По дрова

Производственная практика на пасеке, как это назвал Горкин отец, выслушав его отчеты, получила неожиданное продолжение, да такое весомое, какого Горка и вообразить не мог: им привезли непиленые, неколотые дрова.

Дрова им привозили в конце лета всегда, – приезжала горпромкомбинатовская полуторка, деловитые мужики сгружали березовые поленья (кубов пять-шесть вполне хватало на зиму), поленья складировались в дровяной сарай и в поленницу вокруг кухонного окна на первое время, чтобы через двор не бегать; полуторка уезжала, и все. А в этот раз привезли чуть ли не цельные березы, свалили посреди двора, поставили рядом козлы и уехали. Выглядело так, будто мужики за что-то обиделись на Горкину семью.

Горка, как раз к концу разгрузки вернувшийся от Равиля, вопросительно посмотрел на отца, с папироской в зубах оглядывавшего груду бревен.

– Прикинь, сынок, – сказал отец, не поворачиваясь к Горке, – за сколько вот с этим управимся – за неделю или пораньше?

– Мы с тобой? С мамой? – растерялся Горка. – Как?

– Как-как, – с усмешкой передразнил отец, – на пасеке как вы управлялись? Зови друзей, их очередь помогать.

Насчет друзей оказалось шуткой: на следующее утро спозаранку к ним ввалились двоюродный Горкин брат Семен и два его другана, как он про них сказал. принесли с собой двуручную пилу, пару топоров, колун, со звоном и грохотом свалили все это в сенях, и Семен сказал бодро:

– Принимай артель, тетка Наташка. дашь похлебать чего – начнем; без кормежки, сама знаешь, какая работа?

Он пошутил вроде, но вышло грубовато, мать вспыхнула румянцем от тона и обращения, однако накрыла на стол, и все трое принялись хлебать суточные щи.

Горка смотрел на парней (всем было уже лет по двадцать пять, наверное), и они ему явно не нравились: какие-то шумные, громоздкие, с матерью так разговаривают, Семка то есть, а его как будто и не замечают. Семен, впрочем, быстро исправился, оторвался от миски и позвал:

– Братишка, ты чего там в углу притулился? Иди, поешь с нами.

– Спасибо, я позавтракал, – вежливо соврал Горка; «братишка» его тоже кольнуло.

– А, – отозвался Семен, – ранняя пташка? Значит, силы есть уже, пойдем попилим чуток.

«Чуток» – это тоже была злая шутка, как Горка вскоре понял. Сначала они его не подпускали к пиле: пока двое пилили, третий стесывал со стволов остатки веток, и Горке досталось сгребать этот хлам, но какое-то время спустя Семенов напарник отлучился по нужде, брат подозвал Горку и кивнул на ручку торчащей из бревна пилы – берись.

Горка в жизни не пилил, да и видел, как это делается, от силы пару раз, но сплоховать не мог, конечно, и принялся в паре с братом усердно дергать пилу и толкать. Получалось плохо: пила кривилась, звякала, то и дело застревала…

– Погоди, погоди, – остановил процесс Семен, – ты в первый раз, что ли?

Горка кивнул.

– Так вот, смотри, – сказал Семен, – мы с тобой в паре, пила одна, когда я тяну, ты отдыхаешь, ты тянешь – я. Не толкай пилу, когда я тяну, понял?

Горка понял, дело пошло веселее, хотя облегчения от того, что он знал теперь, как надо пилить, не получилось: примерно через час он уже не чуял ни рук, ни ног. Выручил отец, явившийся ближе к обеду и вставший к козлам на место сына со словами, что он «сам себя с работы отпросил». (А тот, который по нужде отошел, так и не вернулся, заметил Горка, – видно, крепко приспичило.)

Потом наступило время колки, и снова Семен вынужден был поучать Горку и подсказывать. Так тот узнал, что сучковатое полено надо колоть вдоль роста сучка, а не встречь, что топор надо всаживать так, словно он сам летит у тебя из-за головы, расслабленно, что колун – это только для совсем уж сучковатых поленьев, в мягкой древесине он вязнет, а в те поленья, которые и колуну не даются, надо сначала забивать клин… Нехитрые вроде наставления, а помогают, убедился Горка. Хотя без привычки все равно было тяжело.

Впрочем, колка далась Горке легче, чем пилка, он даже стал получать удовольствие, особенно когда удавалось развалить полено с одного удара. Однако удовольствие оказалось коротким: на третий день заготовки он неловко махнул топором и рассек колено. Удивительно, но боли он не почувствовал, просто сел на бревно и смотрел, как выступившую из разреза сахарно-белую кость заливает красным.

– Сильно ты приложился, – заметил Семен, разматывая бинт, – первая кровь, да?

Он сказал это как бы походя и в то же время со значением. Горка, преодолевая подступившую дурноту, поднял на него голову. «Первая кровь? – подумал, вспомнив походы с отцом на мясокомбинат. – да нет, не первая. Хотя если про свою, то да».

– Подташнивает? – продолжал расспрашивать Семен, бинтуя горкино колено. – А вот если бы ты там в кровь вляпался, то как?

– Там? – переспросил Горка. – Где?

– На подстанции, когда пошел со Славкиными пацанами.

Горка почувствовал, что у него кружится голова, во рту скопилась липкая слюна…

– Ты знаешь? – с трудом проговорил он сквозь этот ком.

– Как видишь, – усмехнулся Семен, – ну-ка пройдись, встряхнись. – И, посмотрев, как Горка осторожно ступает на больную ногу, заключил: – Не ходи с ними больше, я Славке наказал уже, – не твои дела, ты книжный мальчишка, вот в ту сторону и продолжай.

Горка только кивнул: спорить было не о чем.

Матери решили о происшествии не говорить. «Она у тебя чувствительная, мамка-то, – сказал Семен, повергнув Горку в изумление этим сообщением, – так что…» Горка согласился, хотя и побаивался: вдруг рана загноится или что; к счастью, все обошлось.

А Семен с тех пор зачастил к ним. То банку домашней тушенки из отцова погреба принесет, то возьмется полки в чулане менять («а то трухлявые уже»), а раз притащил новенькую, пахнущую олифой этажерку. «вот, – похвастался, – сам сделал, а то у вас какая-то живодрягущая». Отец, когда заставал племянника у себя, только поощрительно посмеивался, бывало, что и «на рюмочку» приглашал, а мать… Горке трудно было описать, как она к Семеновым визитам относилась: он вроде и раздражал ее своим всегдашним бодрячеством, своими к месту и не к месту прибаутками, а в то же время и как бы радовал; она оживлялась, становилась немножко нервной и торопливой. Не то чтобы спешила угодить, а так выглядело. Горку это неприятно удивляло.

Хотя, в общем, Семен ему тоже нравился. Тем, что относился к нему как старший брат, но не покровительственно, тем, что был одновременно и весел, и деловит, что много чего знал про ремесла и про морское дело (пять лет на Черноморском флоте отслужил – не шутка!). А уж когда Семен подарил ему тельняшку и стал показывать, как вязать морские узлы и как семафорить флагами, когда каждая комбинация означала определенную команду, – тут все сомнения отлетели прочь: классный у него брат! Жалко, что раньше почти не встречались.

Одно смущало: выяснилось, что такой хваткий, такой рукастый Семен работает… страховым агентом! Горка даже не понял сначала: что это, как?!

– Знаешь такую поговорку: волка ноги кормят? – спросил в ответ Семен. – Ну вот, я – волк, бегаю, высматриваю, у кого что за душой. Уговариваю избушку, там, застраховать, мотороллер или корову – у кого что есть. И детишек, чтобы в случае чего деньги были.

Он засмеялся, но как-то неприятно, зло даже, можно сказать.

Горка допытываться не стал, хотя так и не понял, особенно про детишек: медицина же бесплатная. Вот если бы у него колено не прошло, а родители его до этого застраховали – им что, денег бы дали каких-то? Но раз брат работал, значит было с кем.

Между тем собственноручная заготовка дров привела не только к тому, что в Горкиной жизни появился брат, – мать по-своему оценила то, что им пришлось самим пилить-колоть, и однажды вечером заявила мужу, что решила «выйти на работу». Отец от неожиданности поперхнулся, а прокашлявшись, спросил с сарказмом:

– «Выйти на работу» – это как, ты с нее вчера, что ли, ушла?

– Не заводи, Проша, я же понимаю, что к чему, – ответила мать. – Пришло время, будем считать каждый рубль, мой тоже пригодится. Да и Горка вырос, нанянькалась я с ним, теперь он сам. И я сама. И ты, – добавила вдруг резко.

– Ты заговариваешься, что ли? – разозлился отец. – Я что, в дом не несу?

– Несешь, Проша, несешь, – вздохнула мать, – только видно, что тяжела ноша стала, давай поделим.

Отец сидел какое-то время молча, только пыхтел, мать тоже молчала, двигая вилку туда-сюда по столу, Горка ковырялся в тарелке, украдкой поглядывая на родителей и не представляя, чем этот разговор, больше похожий на обвинения со стороны матери, закончится.

Наконец отец сказал, вздохнув:

– Тебя не переспоришь, давай смотреть варианты.

Мать тоже вздохнула, с облегчением, они выпроводили Горку из-за стола и принялись обсуждать. Вариантов, впрочем, оказалось немного, как Горка понял, подслушивая родителей из кухни: мать заговорила про «Заготзерно», потом про библиотеку, отец отрицательно мотал головой, а затем сообщил: выходи в швейный. Мать, на удивление, почти не колебалась, словно ждала такого предложения. И то сказать: стрекотала она на своем допотопном «Зингере» лихо – и платья шила, и рубашки, запросто! И другое сказать: выходило, что все равно отец оставался главным, она же под его началом должна была работать. Этот момент Горка отметил про себя особо.

Так и получилось, что 1 сентября их квартира обезлюдела, впервые на Горкиной памяти, – все разошлись на службу. При этом мать наотрез отказалась ехать на работу с отцом на его служебном «козлике», пошла пешком. А Горка поехал, как обычно.

По потребностям и способностям

Сюрпризы меж тем продолжались. В первый день занятий в класс явилась вместо привычной Людмилы Михайловны худая, в сравнении с ней как щепка, училка с глазами-бусинками и объявила, что теперь классной руководительницей будет она, Ильсияр Ахметовна. «мы с вами, ребята, – сказала она пронзительным голосом, – попали под эксперимент: наряду с историей у нас будет предмет „Основы политических знаний“, а мальчики будут на уроках труда приобщаться к станкам. – Она оглядела всех и, помедлив, добавила, уже тише: – Поздравляю!»

Речь новой классной произвела на Горку сильное впечатление, особенно вот это «попали под эксперимент», – как под машину. «Приобщаться к станкам» тоже ничего себе был оборотец, хотя этому сообщению Горка даже обрадовался: с год назад ему попалась книжка про Малышка, такого же, как Горка, пацана, который в войну работал на заводе и лихо сколачивал ящики, а потом освоил токарный станок и стал бить рекорды, делая на нем снаряды, и эта бесхитростная, в общем, повесть неожиданно понравилась Горке, – рутинная работа описывалась так увлекательно, что хотелось что-то такое научиться делать самому.

Он и старался, вообще-то: в пятом классе они мастерили на уроках труда табуретки, скворечники, сколачивали какие-то ящики, и Горка намастрячился забивать гвозди одним ударом, как Малышок (не всегда получалось, но в целом – да), а теперь, выходило, будет, как Малышок, работать на токарном станке. Войны, правда, не было, но, как их учили, в жизни всегда есть место подвигу.

От размышлений о трудовых подвигах горку оторвал сосед по парте, Витька Маслов.

– Слушай, Егорыч, – шепнул он, чтобы училка не услышала (та продолжала рассказывать, как будут строиться уроки истории), – а это что за фигня про политические знания?

Горка пожал плечами:

– Ну, не знаю, может, про империалистов будут рассказывать, она же сказала – эксперимент.

– Ага, – горячо зашептал Витька, – попали под эксперимент! У меня дядька из-за этих знаний знаешь как попал? На шконку, вот! Ну их на фиг, такие знания!

– Да ладно, Витек, – отмахнулся Горка, – это же в школе, не где-нибудь. – Тут он задумался, вспомнив отцовы наставления, тряхнул головой, будто сбрасывая их из памяти, и закончил: – В другое время живем, друг, не бери в голову.

Витька покосился на него недоверчиво, однако спорить не стал: Горкиному мнению он доверял.

«Основы», которые им стала преподавать Ильсияр Ахметовна наряду с обычной историей, почему-то средних веков, и в самом деле оказались безобидным и даже скучным предметом – все больше о том, какую политику проводили Ленин и большевики да какие решения, служившие благу Родины и развитию международного коммунистического движения, принимались на том или ином съезде партии. Противно было только то, что надо было заучивать даты и выписывать в тетрадку цитаты речей главных секретарей ЦК. С цитатами еще куда ни шло – Горка с этим освоился, когда учился читать, декламируя, на радость отцу, лозунги из «Правды» и «Известий», а вот даты он не умел, а скорее, не хотел запоминать, хоть про битвы на Чудском озере, на Калке или при Бородине, хоть про съезды. Ильсияр Ахметовна (а раньше и Людмила Михайловна) сердилась, недоумевала, а он раз за разом отвечал, что есть же книжки, библиотека, надо будет – любой может пойти и посмотреть. Можно сказать, что Горка Вершков инстинктивно не признавал дискретность исторического процесса.

Другое дело – столярничанье или теперь вот токарное дело: тут все было логично и потому понятно.

В среду, не прошло и недели с начала учебного года, мальчишек 6-го «Б» собрали в школьных мастерских, и трудовик, Алексей Иванович Седов, знакомый еще по прошлому году, начал на схемах и натуре (станки-то вот они) объяснять, из чего тут все состоит и как работает.

– Должно работать! – строго уточнил Алексей Иванович, и Горка согласно кивнул: у Малышка станок раз сломался, и его бригада чуть не сорвала план.

Кое-что из того, о чем рассказывал трудовик Седов, Горка знал благодаря писателю Ликстанову, – про бабки и как закреплять деталь, про суппорт, а когда речь зашла о резцах, не утерпел и козырнул вопросом: «победитовые?» Алексей Иванович глянул с интересом: «отец токарит?» Горка смешался, а трудовик, по-своему его поняв, сказал довольно: «сейчас уж все победитовые, других не выпускают».

Теория, впрочем, быстро наскучила мальчишкам, как и трудовику, кажется, и на третьем уроке их впервые подпустили к станкам. Станков было три: токарный, токарно-винтовой и револьверный. Горка напросился к первому, опять же потому, что Малышок на таком работал, американском, и даже уточнил у Алексея Ивановича, снова не удержавшись, чтобы не козырнуть:

– «Буш»?

– Какой «буш»? – вопросом ответил тот. – Они уж в утиль все списаны, а это наш, советский, ДиП-163.

– Дип – это?..

– Догоним и перегоним значит! – хлопнул трудовик ладонью по станине. – Вот ту самую Америку!

Так, одним хлопком, все и сомкнулось: Хрущев, Куба, решения ЦК КПСС в жизнь, станок завода «Красный пролетарий» – основы политических знаний, короче.

Правда, Горка подумал об этом мимолетно, некогда было: трудовик показал ему, что за чем делать, проследил, как Горка закрепляет бабками стальной цилиндр, подводит резец и… процесс пошел! Горка выставил скорость на обдирку, цилиндр закрутился, с легким шелестом начала ветвиться и опадать стружка, полилась охлаждающая эмульсия, цилиндр по ходу резца стал превращаться из буро-матового в сверкающий белизной, – Горка смотрел и смотрел, пораженный, как точно все слажено в этой громоздкой машине и как легко из ничего, из куска металла рождается вещь. Он, впрочем, не понимал, что это за вещь, для чего она, но вот – она уже была!

По мере того как у Горки получалось лучше и лучше, его вдруг озарило, что теперь он сможет быть сам по себе, не завися ни от учителей, ни от отца с матерью; он вдруг почувствовал, что в руках у него дело, которое дает ему свободу!

К этому открытию подвело, как это часто бывает, одно привходящее обстоятельство, даже два: наскучившая Горке школа и тот факт, что родители перестали соглашаться на какие-то Горкины траты.

Нет, он по-прежнему хорошо успевал, что называется, редко соскальзывая с «пятерок» на «четверки», ему льстило, что учителя по-прежнему говорят о нем «способный» (правда, Ильсияр Ахметовна повадилась вворачивать «но ленивый»), а все же школа стала восприниматься как рутина: каждый день одно и то же, от звонка до звонка.

И потребности. Что-то с ними стало не так.

В классе, и в школе в целом, и на улицах Горка все чаще стал замечать мальчишек и девчонок (да взять хоть Лору и Равиля), которые были не такие, как все, – наряднее одетые, ухоженные, с легкостью покупающие всякую всячину… В принципе, Горка сам был такой – до последнего времени. А потом оно как-то повернулось, и оказалось, что родители не готовы давать ему лишний рубль-другой на книги и кино, на сладости, отец с шутками-прибаутками отказался купить новый велик («у старого еще седло не потерлось»), а мать, когда Горка принялся расписывать, какой у Равильки классный новый свитер, сказала со вздохом и укором: «твой-то джемпер чем плох, сносу ведь нет!» И это как раз тогда, когда она пошла работать и денег в семье должно было стать больше!

Короче говоря, токарничанье Горку грело: он представлял, что после восьмого класса (думал, после седьмого, но тут вдруг обязательной сделали не семилетку, а восьмилетку) пойдет работать на завод и не надо будет выпрашивать деньги у родителей и каждый день спозаранку бежать в школу. Горка был начитанный, умный мальчик, но то, что на завод тоже надо будет приходить рано и надо будет так же работать от звонка до звонка, как-то не приходило ему в голову.

А в конце ноября случился скандал, который заметно подвинул Горку Вершкова в сторону завода.

Очередной урок «Основ политических знаний» был посвящен, как выразилась Ильсияр Ахметовна, итогам очередного (то есть внеочередного, поправилась она) съезда КПСС, принявшего очередную (тут без поправок) Программу партии, а точнее, вдохновилась историчка, Программу построения коммунизма!

– Вы представляете, дети! – чуть не криком уже кричала Ильсияр Ахметовна. – Наше поколение будет жить при коммунизме! Вы, я, – тут она осеклась на мгновение, – когда каждому будет воздано по потребностям и от каждого общество будет получать по способностям!

Горка смотрел на учительницу во все глаза и не мог понять, чего она так кричит, – какая программа, какие потребности по способностям? Он дисциплинированно поднял руку и, получив кивок учительницы, спросил:

– Извините, Ильсияр Ахметовна, я немного запутался, – мы же проходили, что про построение коммунизма решил тот съезд, который был раньше, двадцать первый.

Ильсияр Ахметовна сверкнула на него своими бусинками и принялась объяснять:

– На двадцать первом съезде КПСС, Вершков, была принята программа развития народно-хозяйственного комплекса на семь лет, первая семилетка, а не пятилетка, – (был многозначительно поднят палец), – и эта семилетка завершит создание материально-технической базы коммунизма. Базы, понимаете, дети? – она обвела класс взглядом и победительно закончила: – а теперь принята программа построения коммунизма!

Горка, раздосадованный тем, что промахнулся с программами, спросил, отчасти даже залюбовавшись своей находчивостью:

– Выходит, план вот этой семилетки составили раньше, без программы?

Ильсияр Ахметовна аж задохнулась и всплеснула руками:

– Как ты не понимаешь, Егор, там была народно-хозяйственная программа, а это партийная, политическая!

Тут она замолчала и задумалась. Класс смотрел на нее тоже молча.

Горка выждал, улыбаясь, и задал следующий вопрос:

– Разве не партия в СССР руководящая и направляющая сила? Кто составил план, если руководящей программы еще не было?

– Да, – напряженно сказала учительница, глядя поверх Горки, – руководящая и направляющая сила у нас – это Коммунистическая партия во главе с нашим дорогим Никитой Сергеевичем Хрущевым. А кто у нас председатель правительства, Совета министров СССР, не подскажешь? – Тут она позволила себе усмехнуться, глядя уже на Горку в упор. – правильно, Вершков, вижу, что знаешь, – тоже Никита Сергеевич Хрущев.

Она села за стол, захлопнула классный журнал и припечатала:

– Все едино, дети. в этом наша сила.

Повисла пауза. Дети поглядывали на посрамленного Горку, кто сочувственно, кто с ожиданием, кто с усмешкой, он поймал эти взгляды, и его понесло.

– Это я теперь понял, Ильсияр Ахметовна, а вот насчет потребностей и способностей – нет. Как это?

Учительница посмотрела на него долгим взглядом (Горке даже показалось, что она не знает, что ответить), а потом проговорила сухим голосом:

– Вот это мы как раз и будем разбирать на сегодняшнем уроке. Но если тебе не терпится, Вершков, я могу начать с резюме. Так вот, это значит, что при коммунизме – при котором я не знаю, как ты собираешься жить, – при коммунизме общество будет получать от тебя по твоим способностям – не к спорам, к созидательному труду, – а ты будешь получать от общества блага, соответствующие твоим потребностям.

– Моим? – переспросил Горка. – А кто будет определять, какие мои потребности? Или вот его, например. – Горка кивнул на Витьку Маслова. – У меня, может, способностей побольше, чем у Витьки, зато у него потребностей хоть отбавляй. И как уравновесить?

Тут Витька треснул Горку учебником по голове, кто-то из девчонок закричал (неужели Лифантьева?): «заткнись, Вершков!», поднялся общий гам… Урок был сорван, и на следующий день Горкины родители получили вызов в школу.

Отец, прочитав записку Ильсияр Ахметовны и выслушав объяснения Горки, идти категорически отказался.

– Стар я уже выслушивать нотации от всяких пигалиц, – непедагогично заявил отец, – да и сказать тоже могу не то сгоряча, так что давай, Наталья, вот это твоя ноша. – Он усмехнулся, будто припомнив аргумент жены насчет выхода на работу.

Мать, посмотрев на безмолвствующего Горку и на мужа, поджала губы и сказала:

– Уж это я как-нибудь вынесу.

Как и что она вынесла из беседы с классной и Крыком, осталось неизвестным, Горке по крайней мере. Единственное: он почувствовал, что учителя стали относиться к нему… Осторожней, пожалуй. Официальнее, вот, – он нашел слово.

Хайерле юл, Бриннер!

А по весне, в самые бурные ее дни, когда на деревьях с треском лопаются почки и вылезают первые, клейкие и дурманящие запахом листочки и ручьи весело несут куда-то щепки и окурки, до Бугульмы доскакала «Великолепная семерка» – и заполонила город.

Первые пару дней публика еще соображала, что к чему, дивясь на укрепленную на фронтоне кинотеатра «Мир» афишу с семью красавцами на фоне горной гряды, смотрящими куда-то в светлую даль, а потом – рассказы о фильме полетели со скоростью степного пожара – повалила.

Афиша тоже сыграла свою роль: Бари, рисуя ее по постерам Госкино, привнес, как и подобает истинному художнику, свое видение. В результате горная гряда на заднем плане недвусмысленно отсылала к пачке папирос «Казбек», позы и взоры героев явственно напоминали о плакатах строителей коммунизма, а местный колорит был ярко выражен в фигуре главного в семерке: Юл Бриннер в исполнении Бари был вылитый татарин! (А если надеть на него вместо шляпы тюбетейку, прикинул Горка, так не просто вылитый, а конкретный старьевщик Сайфулла.) Неудивительно, что местные острословы тут же сочинили слоган «Хайерле юл, Бриннер!», желая голливудской звезде доброго пути по жизни, и боевик стал всем ближе и роднее.

Но и экзотика привлекала и завораживала. Все эти огромные кактусы на фоне ультрамариновых небес, диковинные арбы, салуны, скачки, это самоприсвоенное героями право судить, миловать и казнить, паля направо и налево… И они все были в роскошно потертых небесных джинсах! Как насмотреться?!

А Горка с Равилем и Гусманом, пережив восторг первого просмотра, на втором (а потом третьем, четвертом и так чуть не до десятка) принялись вникать в технические, если это можно так назвать, детали: как эти семеро находили друг друга, определяли, кто подходит в компанию, а кто нет, как разговаривали, а главное – как управлялись с оружием. Фантастическая стрельба Бриннера (а особенно – себе за спину, глянув в зеркальце) – это было, конечно, нечто космическое, а вот то, что нож может быть быстрее пули, если его правильно метнуть, – это уже было что-то практически достижимое, решили мальчишки. И они раз за разом смотрели, до рези в глазах, как Бритт с ленцой становится метрах в десяти напротив вызвавшего его на поединок «нож против револьвера» ковбоя, ждет, когда тот выхватит кольт из кобуры, и мечет свой нож, поражая противника прямо в сердце. Молниеносно, неуловимым движением руки от бедра! Как он держал нож – за рукоятку, за лезвие, а если за лезвие, то двумя или тремя пальцами, щепотью? Да, за лезвие, только не тремя, а четырьмя, лезвие лежало на трех и на ладони, прижатое большим пальцем; нет – на двух пальцах! Насмотревшись и наспорившись, друзья пришли к единственно правильному выводу: надо раздобыть разные ножи, кто какой сможет, и потренироваться. Научиться!

И обнаружилось, что ни у одного из «мушкетеров» не было даже захудалого перочинного ножика! Решили провести домашнюю ревизию.

Горка нашел старый косарь, которым мать скребла пол в сенях и крыльцо, посмотрел на обломанный конец, отложил. Полез в сервант – там были сплошь ножи с закругленными лезвиями. Пошел шарить в кухонном столе, там нашелся ножик с острием, для чистки картошки и нарезки овощей, но с таким изношенным, истонченным лезвием, ставшим от бесконечных заточек похожим на коромысло, что его не то что метать, в руки было страшно взять, – как бы не переломился. Равиль, прошерстив свои «кладовые», притащил довольно большой складной нож отца, но тоже какой-то хлипкий. Отличился Гусман, нашедший среди прабабушкиных вещей настоящий ятаган. Горка с Равилем посмотрели на него с уважением, полюбовались червленой рукояткой и хищно изогнутым клинком (Горка со вздохом вспомнил хасавюртовские кинжалы), но было ясно, что ятаган – явно не метательный снаряд. Тут Горку осенило, и он отправился искать Веньку Косого с его шпаной.

Искать пришлось недолго: ватага копошилась где обычно, на подсохшем уже пригорке на берегу пруда и резалась в «ножички». Горка отозвал Косого и без обиняков спросил:

– Финка есть у тебя?

– И чё? – подозрительно спросил в ответ Косой.

– Ну, мне… нам, – замялся Горка, – надо.

Косой глянул на него здоровым глазом, склонив голову, как попугай, и ехидно поинтересовался:

– Ты чё, мочкануть кого собрался?

– Да нет, – смутился Горка, – мы… – Он заколебался, сказать ли? – Мы ножи хотим научиться метать.

– Метать? – еще больше удивился Косой. – Дык вон, садись с нами, учись, только не задаром, имей в виду.

Горка присмотрелся: пацаны и вправду перешли от щелбанов к монетам, которые резво переходили от одного к другому в зависимости от того, кто удачнее нарезал себе земельный надел.

– Так ты с нами? – спросил Косой. – деньга есть?

– Ты не понял, – поморщился Горка, – я про другое.

– В смысле? – Косой вдруг развеселился. – Типа часового хотите снять? А взять да просто пырнуть слабо? Или у вас, дворян, только шпагами пыряют?

Тут уж Горка удивился и смутился одновременно: он никак не думал, что дворовые знают об их спектакле, и вообще. Косой между тем о чем-то размышлял, а потом решил и выпалил:

– Пузырь с тебя, «перо» с меня? Пойдет?

– Пойдет, – вздохнул Горка, подумав, что на три почти рубля он много чего мог купить себе, но раз уж…

Финка, купленная у Веньки Косого, оказалась так себе: клинок примерно десять сантиметров, наборная плексигласовая ручка… Друзья по очереди повертели ее в руках, и Равиль, недолго думая, швырнул в дверь (дело было на веранде Равилькиного дома), – финка кувыркнулась в воздухе и с глухим стуком упала на пол.

– Фигня! – резюмировал Равиль.

Горка обиделся, изловчился, метнул сам. С тем же результатом. Кажется, два восемьдесят семь были выброшены на ветер.

Приободрил Гусман.

– Что вы швыряете как попало? – с упреком спросил друзей. – Ножи же разные бывают, может, этот не подходит, а может, вы не технично все делаете.

Вдумчивый Гусман был прав, конечно, подумав, согласились Горка с Равилем, надо расширять ассортимент.

Ассортимент оказался на удивление богатым в магазине «Хозтовары»: там была целая линейка ножей – больших, средних и совсем маленьких, для овощей, для мяса и даже, отдельные, с тонкими длинными клинками, для разделки рыбы, пояснил продавец. В итоге Гусман купил рыбный, Равиль тоже, прихватив и мясной, а Горке понравился средних размеров ножик с черной эбеновой ручкой, за шестьдесят копеек.

Не откладывая дела в долгий ящик, друзья собрались возле бревенчатой бани на задах Равилькиного дома, и пошла круговерть. Они пуляли в стену свои ножи, меняясь ими, битый час – снизу, как в кино, и сверху (Горка вспомнил, что в «Похитителях бриллиантов» так метнул наваху, положив нож лезвием к локтю, один из героев), – из пары десятков бросков хорошо если один удавался, да и то нож еле-еле втыкался в бревно. К концу часа Равилька психанул, притащил из дома ножницы и швырнул их. Ножницы раскрылись в полете, звякнули о стену и воткнулись в землю. Равиль плюнул и пнул их.

– Харэ, ребята, – сказал Гусман, – надо обдумать, что мы делаем не так. Отвлечься.

И они отправились кататься на великах.

Но зуд был велик, и на следующий день после школы они опять собрались у бани. Тут Гусман преподнес сюрприз.

– Погодите швырять, – сказал он, вытаскивая из авоськи лабораторные весы и линейку, – надо кое-что рассчитать.

Горка с Равилем смотрели на качающиеся в руке Гусмана чашки, на линейку, которую он держал, как маршальский жезл, и не могли взять в толк – к чему все это, зачем?

– Непонятно, да? – спросил Гусман, наслаждаясь их замешательством. – А мы вот сейчас все ножички взвесим, измерим, сравним, центры тяжести посмотрим, а там и пойдет, я думаю.

Гусман, несомненно, был голова (как Бриан, усмехнулся про себя Горка): его расчеты показали, что самыми сбалансированными из коллекции были один из двух рыбных ножей (у второго центр тяжести оказался смещен к рукоятке) и Горкин, и как раз оба этих ножа чаще других достигали цели, втыкались. Но все равно – раз за десяток попыток.

– Второй этап, – провозгласил Гусман, – мы должны занимать правильную стойку и думать, как движется рука во время броска.

Со стойкой было понятно по фехтованию, а вот с рукой («даже с обеими руками, – уточнил Гусман, – баланс нужен») – не очень. Они стали присматриваться друг к другу и каждый к себе, стараясь точнее воспроизвести движения Бритта, и… мало-помалу стало получаться.

Через месяц половина задней стены бани была сплошь истыкана ножами, и не только ножами, – случайно обнаружилось, что для бросков сверху прекрасно подходят обычные трехгранные напильники без ручки, летевшие острой оконечностью, которая для ручки, точно и всего с одним оборотом в воздухе.

Да, у них – а особенно у Горки, чем он нескрываемо гордился, – стало получаться все лучше. Но лучше было бы, чтобы хуже.

Черт дернул Горку принести свой любимый нож в школу. Он не собирался, но они договорились с Равилем и Гусманом потренироваться сразу после уроков, и Горка сунул нож в портфель. А когда зазвонили на перемену, увалень Маслов зацепил этот портфель, он упал на переднюю парту, к Лифантьевой, и все из него вывалилось. Светка, ойкнув для порядка, стала все это собирать, увидела нож и ойкнула снова.

– Ой, картофелечистка, – засмеялась она, – как у моей мамы. Горка, ты что, собрался на уроке труда картошку чистить?

На них стали оборачиваться, раздались еще смешки, и Горка, мрачно складывавший учебники в портфель, вдруг взорвался.

– Чего разлыбились?! – крикнул он всем и никому. – Картофелечистка?! Вот я вам покажу, какая это картофелечистка!

Он шагнул в проход между партами, лицом к двери в класс, и метнул. Нож сверкнул и вонзился в планку, перепоясывавшую дверь. Класс затих. Потом кто-то сзади – Горка не разобрал кто – сказал неуверенно, но с усмешкой:

– Да ла, это дуриком у тебя вышло.

Горка, не обернувшись, выдернул нож, снова встал на позицию метрах в семи от двери – метнул. Нож сверкнул и вонзился.

Класс загудел, послышались голоса «ни фига себе», «ну ты даешь», девчачьи вздохи… Горка приосанился, улыбнулся и метнул еще раз.

И в тот миг, когда нож еще летел, вторая половина двери открылась и одновременно с глухим «чпок» ножа в панель в класс шагнул завуч, Раис Хабибович Замалеев.

Все замерли, и он замер на пороге, неотрывно глядя на трепыхающийся в двери на уровне его живота нож. Потом перевел взгляд на Горку, безошибочно определив, кто метнул, достал из бокового кармана белоснежный платок (это Горку удивило – как будто только что купил и еще не пользовался), встряхнул, аккуратно накрыл платком нож и осторожно, двумя пальцами, извлек его и так же осторожно положил в карман. Потом снова посмотрел на Горку.

– Ты зачем это сделал?.. Вершков твоя фамилия, да?

– Я, я… – Горка стал заикаться, – я хотел показать…

– Показать… – раздумчиво повторил завуч. – Джигит, да? – И вдруг крикнул фальцетом: – я знаю, что ты хотел сделать!

Повернулся и вышел.

Класс ошарашенно смотрел ему вслед, потом все головы повернулись к Горке.

– Егор, ты дурак? – чуть не плача, проговорила Лифантьева. – Ты знаешь, что лысый с тобой сделает?!

– Чё тут знать-то? – подал голос Витька Маслов. – Привлечет. К уголовной, друг, ответственности. – И прибавил ни к селу ни к городу: – А я тебе говорил!

Горка смотрел на него невидящими глазами: про что Витька говорил ему, что он несет?

Однако Маслов ошибся самую малость: Раис Хабибович Замалеев заявил на учащегося 6-го «Б» класса школы № 1 Егора Вершкова в милицию, утверждая, что гражданин Вершков намеревался его, заслуженного педагога Татарской АССР, убить на почве неприязненных отношений (будто с кем-нибудь в школе у него были приязненные), и в качестве доказательства приложил к заявлению нож с отпечатками пальцев гражданина Вершкова – вот зачем он накрывал его платком!

Лифантьева, невесть откуда что узнавшая, наверное от своей матери, по большому секрету рассказала Горке, что Крык, когда узнал о происшествии, орал на завуча благим матом и топал своими крыкающими сапогами, но это было слабым утешением и для Крыка, и для Горки: дело было сделано, о случившемся в образцовой бугульминской школе узнали в гороно, а Горка должен был понести наказание. Оставалось понять какое.

К счастью, Горку не стали вязать и бросать в воронок (а он уже и такие картины себе рисовал), а вызвали повесткой в детскую комнату милиции – с родителями. И опять с ним пошла мама, не отец.

В этой самой комнате, куда Горка с матерью пришли в первый летний день, ничего детского не было: крашенные густо-зеленой, по виду масляной, краской стены (а над рустиком, на высоте человеческого роста, беленые), обшарпанный стол перед единственным окном, покрытый куском плексигласа, с какими-то бумагами под ним, пара стульев, пишущая машинка и пыльный графин с зацветшей водой на подоконнике, – Горка оглядывал помещение, словно стараясь запомнить все до мелочей: все-таки это был его первый «привод», и Горка с тоской и страхом думал, что не последний, наверное. Мать сидела напротив него, молча глядя в окно; детали интерьера и обстановка ее не интересовали, судя по всему.

Они просидели так, в молчании, минут десять, пока в кабинет не вошел человек – белобрысый высокий парень, вряд ли старше Горки больше чем на десять, от силы двенадцать лет, уселся за стол, открыл бурую картонную папку и принялся ее изучать. Молчание продолжалось. Наконец хозяин кабинета оторвался от чтения, посмотрел на Горку и сказал:

– Везучий ты, сучонок, – полгода назад попался бы, так загремел. Скажи спасибо партии и правительству, смягчили УК, теперь тебя только после четырнадцати посадят. – И засмеялся.

Мать дернулась на стуле, сказала сухо:

– Это мой сын, его зовут Егор, а не сучонок, потрудитесь не оскорблять!

Инспектор – конечно же, это был инспектор по делам несовершеннолетних, кто же еще, – повернулся к ней и удивленно сказал:

– Вы мне тут нотации читать пришли или по делу вашего… Егора, который в школе, с холодным оружием? Так вы его воспитали?!

– Я и выходила его, и воспитала нормально. Переходите к делу.

– А я как раз по делу! – вспылил инспектор. (Горка всматривался в него, прикидывая, – он же, по всему, даже на войне не был!) – Я как раз по делу. – И опять посмотрел на Горку. – Говори, кто тебя надоумил, с кем водишься: подстанция, Су-2, кирзаводские?

У Горки вспыхнули уши: они всё знают! Они, наверное, и про финку знают (Горка и думать о ней забыл). Но он же сам – при чем тут горячевские? Собравшись с духом и стараясь быть предельно вежливым, Горка сказал:

– Меня никто не подстрекал, я случайно положил хозяйственный нож в портфель.

– И случайно метнул в учителя, чтобы живот ему пропороть, да?

Горка задохнулся от возмущения:

– Да я вообще не знал, не мог я знать, что он войдет, когда я…

– Мог не мог, – перебил его инспектор, – это мы проверим, опросим. а наблатыкался метать ножи тоже случайно?

– Нет, – пожал плечами успокоившийся Горка, – я видел, как в кино так делают, в «Великолепной семерке», решил научиться – научился. – (Его подмывало сказать про Равиля с Гусманом, мол, спросите, они подтвердят, но он вовремя сообразил, что тогда и друзья будут тут сидеть, в этой комнате.)

– Вот так, один, без инструкторов, взял и научился? – продолжал допытываться инспектор.

– Я способный, – вдруг сдерзил Горка, – вы учителей спросите, они скажут.

– Ах ты способный? – делано изумился инспектор. – На что, вот на такое? «Великолепную семерку» он посмотрел… – тут инспектор вдруг мечтательно закатил глаза, – семерку… Красивое, конечно, кино, но вредное! Сплошное самоуправство и беззаконие!

Горка посмотрел на него с изумлением, хотел что-то сказать, но инспектор отмахнулся и продолжил:

– Вот такие фильмы и толкают несмышленышей, сопляков вроде тебя!

Мать опять дернулась, инспектор отмахнулся и от нее и спросил Горку:

– А вот есть другой фильм про семерку, «Семеро смелых» называется, ты видел?

Горка отрицательно мотнул головой: он слышал о таком кино, но как-то не собрался посмотреть.

– Вот, – удовлетворенно сказал инспектор, – вот какие кина надо смотреть, глядишь, башка и станет на место.

С этими словами он открыл ящик стола, достал из него Горкин нож и кивнул на него:

– Твой?

– Мой, – согласился Горка.

Мать, до этого всю пикировку смотревшая мимо инспектора в окно, перевела взгляд на стол и тихонько вздохнула.

– Не видели, гражданка, такого у вашего сынка?

– Нет, – сухо ответила мать, – что тут видеть: овощной ножик.

– Ага, – будто обрадовался инспектор, – овощной: клинок двенадцать сантиметров, эбеновая рукоятка, к тому же обмотанная синей изолентой. Это для чего?

Горка посмотрел на него, недоумевая.

– Я же его часто метал, сто раз, наверное, – рукоятка треснула, я обмотал. Чтобы совсем не развалилась.

– А ты, я смотрю, – начиная закипать, проговорил инспектор, – не только везучий, а еще и верткий! Чтобы не развалилась? – И вдруг, треснув ножом по плексигласу, заорал: – Так делается, чтобы рука не соскользнула, когда пыряешь человека! Ты не знал, и никто тебя не научил, да?! Говори!

Тут мать поднялась с места, взяла Горку за руку и сказала:

– Достаточно. Пойдем, сын.

И они взяли и просто ушли, сопровождаемые взглядом этого белобрысого чурбана. Горка шел оглушенный: полчаса в детской комнате милиции показались ему дурной, какой-то бесовской бесконечностью.

А окончательно добила Ильсияр Ахметовна, на последнем перед каникулами уроке основ политических знаний вдруг заговорившая о «Великолепной семерке».

– Думаю, все вы смотрели этот фильм, – сказала она, поглядывая на Горку и как бы даже подбадривая его взглядом, – а обратили ли вы внимание на классовый подтекст? Ведь это же, если вдуматься, кино о том, как крестьяне восстают против угнетения и добиваются своего, вы согласны?

Тут Горка в первый раз в жизни подумал: сколько же вокруг – среди тех, кто учит жить, – абсолютных идиотов. Вот так, любимым маминым словцом подумал.

Уроки французского

В день окончания учебного года Равилькина мама, Мария Дмитриевна, преподнесла сыну и Горке неожиданный сюрприз: вручила обоим путевки в пионерлагерь им. Губкина. Горка не нашелся, что и сказать, – она как-то обмолвилась об этом, он думал, что это так было, в шутку, а оказывается – нет. Отъезд был назначен на 10 июня, воскресенье, чтобы с понедельника уж полностью окунуться, как сказала Мария Дмитриевна, но 8-го числа Равиля свалил приступ аппендицита, его положили на операцию, и Горка поехал в лагерь один.

То есть он хотел отказаться и матери своей об этом сказал, а мать побежала к Равилькиной, чтобы тоже отказаться, но та и слышать ничего не хотела. Дело недели, сказала, приедет – наверстает. И категорически не приняла деньги за путевку. И при этом не пригласила маму на чай. Какие-то довольно холодные были между ними отношения.

И вот воскресным ранним утром к ДК культуры подкатили с пяток пазиков с альметьевской детворой (лагерь был все-таки нефтяников), бугульминских мальчишек и девчонок погрузили в два других, и кавалькада попылила в горы. Точнее – на вершину холма над Малой Бугульмой, где размещался лагерь.

Он был роскошный: металлические трубчатые ворота, стяги по бокам, высокий забор из сетки-рабицы и удивительно просторная, побольше, пожалуй, главной городской, площадь с рядами корпусов (в центре – двухэтажный белого кирпича для администрации, а среди сосняка, там и сям, примерно дюжина одноэтажных фанерных), отдельная столовая, волейбольно-баскетбольная площадка и даже маленькое грунтовое футбольное поле!

Горку, который принялся озираться, едва выбравшись из автобуса, больше поразило, впрочем, не это, а бетонные дорожки в два ряда, тянувшиеся от эстрады с десятком деревянных лавок к… он присмотрелся – точно, к туалетам! Также белого кирпича, с большими синими буквами «М» и «Ж», для мальчиков и девочек. Позже ему объяснили, что на этих дорожках на утренних и вечерних поверках выстраиваются пионерские отряды, чтобы, значит, сразу после культурного досуга оправиться и отправляться спать, но все равно было странно: от эстрады – к туалетам, будто какой-то шутник так устроил.

День прошел в суматохе обустройства: деловитые тетки в белых халатах ставили пионерам градусники, заставляли показывать языки, пионервожатые и воспитатели проверяли котомки и рюкзаки, сортировали по отрядам (Горкин оказался первым), по баракам, долго и нудно объясняли правила распорядка (подъем в восемь, зарядка, умывание, завтрак и так далее), а вечером пионервожатая Эля собрала их отряд возле выделенного ему барака и сказала:

– Давайте познакомимся поближе. завтра у вас начинается новая жизнь, можно сказать, нам понадобится дисциплина, взаимовыручка, так что мы должны быть дружными и знать друг о друге – кто что.

И посмотрела на Горку – отдельно.

Горку как водой окатило: как «кто что»? он должен рассказать, что спорил с училкой о роли партии и правительства, что у него привод в милицию за нож в школе и «трояк» по поведению за полугодие?! Его же выгонят тогда с треском! А если кто не сегодня завтра, помимо него, сообщит лагерному начальству? Тот же исход. Но – тут Горка немного приободрился – не рассказали же, хотя знали, может, из Бугульмы до Альметьевска не дошло, так и он не будет выкладывать. И когда настала его очередь, Горка скромно сообщил, поглядывая на пионервожатую, что любит читать и петь («хорошо!» – кивнула она), плавать, занимается фехтованием и вообще любит французов.

Тут вожатая снова посмотрела на него внимательным взглядом и спросила с улыбкой:

– Французов? Из-за Дюма?

– Ну да, – ответил Горка, – один за всех и все за одного, Париж… И язык очень красивый, и песни…

– Да-да, – снова улыбнулась вожатая, – девиз прекрасный для нашего отряда. И язык тоже: французский – это язык дружбы.

А затем она рассказала немного о себе, – что она сама альметьевская, учится на третьем курсе Елабужского пединститута, на инязе, первый язык французский (тут она неожиданно кокетливо склонила свою стриженную «под мальчика» головку в сторону Горки), а второй – английский, и это лето у нее – практика вот тут, в этом лагере.

На словах о французском кое-кто зыркнул на Горку, и он сконфузился: выглядело, что он знал и так решил подластиться. Но нет же! Впрочем, этот конфуз Горка легко заспал на новом месте, – под стрекот кузнечиков, в койке со скрипучей панцирной сеткой и хлипким х/б одеялом. Утро было безоблачным.

Оно было вообще без перышка на небосводе, прохладным и очень… бурливым. Вместо привычного гимна Горку разбудил пионерский горн, зазвеневший из громкоговорителя на столбе, все повскакивали, кто-то побежал было на улицу, в туалет или просто так, но Эля и явившаяся вместе с ней воспитательница Тамара Георгиевна встали в дверях – сначала заправка постелей (Горка, с пяти лет выдрессированный матерью, сделал армейскую укладку за минуту) и только потом – на оправку и зарядку. В школе, на физре, они, конечно, тоже махали руками и ногами (а в первых классах еще и вот это – «мы писали, мы писали, наши пальчики устали»), но тут все показалось внове, – под музыку, под ветерок со стороны леса, среди совсем незнакомых мальчишек и девчонок; это было волнующее ощущение.

В столовой снова поднялась кутерьма, и снова старшие терпеливо, но настойчиво выстраивали их, следили, чтобы все расселись как следует и ели как следует, не соря и не разбрызгивая компот из сухофруктов, не толкаясь и не препираясь друг с другом, а когда все поутихли, жуя, Эля сообщила, что после завтрака у них есть полчаса на уборку территорий возле спальных корпусов и, сформулировала она, мест общего пользования.

– Ты чё? – вдруг обиженно спросил толстый рыжий пацан (Федя, узнал потом Горка). – От чего очистка? Мы же только вчера приехали, и так чисто.

Пионервожатая и воспитательница слегка напряглись, как и отряд.

– Ты сейчас к кому обращаешься? – строго спросила Тамара Георгиевна. – Ты к старшим обращаешься, так что будь добр не грубить.

Пацан упрямо посмотрел на нее, Эля неловко шевельнулась, а воспитательница заключила:

– Это лес, ребята, и… степь, и это лагерь, так что все должны делать что велят, не задавая вопросов. В том числе территорию чистить, пока не сгорели.

– Ветки, шишки, листва, иголки, – вступила Эля, поясняя, – на самом деле, мальчишки-девчонки, не дай бог, искра какая…

Воспитательница посмотрела на нее еще строже, чем на рыжего, – какой-такой бог?! – но промолчала. Зато подала голос девчонка из-за крайнего стола.

– А Федун курит! – пискнула она, и в столовой поднялся гвалт и смех: вот, готовый виновник пожара.

Ситуация на этом разрядилась, а Горка, присмотревшись к рыжему (а попутно еще к паре его приятелей), решил, что с ними надо держать ухо востро. Он это решил, ничего особо не имея в виду, просто почувствовал враждебность, а оказалось, что присматриваться ему придется по долгу службы и не только к рыжему с дружками: после уборки территории Эля собрала отряд возле спального корпуса, сообщила, что им нужно выбрать председателя совета, и не колеблясь указала на Горку:

– Я считаю, что Егор Вершков справится. У него навык, задатки и…

Она не нашлась, что сказать еще, но это никого и не взволновало: Вершков так Вершков. Отряд оказался настроен философски. Правда, Федька, тоже, кажется, почувствовавший в Горке враждебность, не удержался:

– И чё ты теперь будешь делать, Вершок?

– Тебя воспитывать, – нашелся Горка.

– Угу, – кивнул рыжий.

Во время послеобеденного тихого часа Эля и Горка уединились возле пожарного щита, и Эля коротенько рассказала, в чем, собственно, будут заключаться его обязанности. Получилось, что ничего особенного: выводить отряд на утреннюю и вечернюю линейки, следить, чтобы все построились как надо, вовремя подавать команду «равнение на флаг» (или «на середину», если на линейку явится начальник лагеря с какой-нибудь речью), присматривать, чтобы ребята не бузили во время тихого часа и после отбоя…

– А главное, Егор, – сказала Эля, – чтобы они сразу почувствовали, что ты командир и что мы с тобой заодно, и слушались.

Горка немного поразмышлял над этим – как сделать, чтобы слушались, а потом подумал, что вот же и Равиль с Гусманом, и Витька Маслов слушаются его, хотя он ничего такого специально не делал, и решил, что и тут как-нибудь наладится. Единственное, что его беспокоило, – та легкость, с которой он стал официальным командиром, он – хулиган и, можно сказать, малолетний преступник; а как узнают? И ему не поздоровится, а уж Эле подавно.

– Эля, – сказал он, – а почему ты на меня показала, вот на этих… выборах?

– Почему? – переспросила Эля серьезно, глянув на Горку. – Я же будущий педагог, Егор, нас учат понимать детей… школьников, – поправилась она, – видеть их, так сказать. И потом, – она вдруг рассмеялась, – ну как тебя не выбрать?! Мушкетер, один за всех, вольный дух Франции… все родное.

Горка смутился, опять вспомнив, как он невольно подластился к Эле, и решил не продолжать.

После вечерней линейки и сигнала к отбою отряд разбрелся кто куда, и Горка, понаблюдав, сказал Эле:

– Слушай, ну они как овечки какие-то: все вперемежку, еле ноги волочат…

– Устали, – пояснила Эля, – зато спать будут хорошо. А ты к чему это?

– А давай, – сказал Горка, додумывая на ходу, – как-то их построим, чтобы и после линейки дружными рядами?

– Куда? – рассмеялась Эля. – В туалет?

– А что?! – воодушевился Горка. – Вот так, маршем, в ногу. И спать! Пусть все видят, какой у нас отряд!

– И какие у него командир и вожатая, да? – спросила Эля с задумчивой улыбкой. – Ты сейчас разыгрываешь меня?

Горка пожал плечами, сам уже не понимая, что ему взбрело в голову, а Эля, еще немного поулыбавшись чему-то своему, кивнула, – давай, инструктаж с тебя.

На следующий вечер их отряд построился на линейку по-новому: в первой шеренге – девочки во главе с Элей, во второй – мальчишки во главе с Горкой. И когда горн затих, отряд дружно развернулся и, не теряя строй, потопал к туалетам – дорожка для мальчиков, дорожка для девочек. Оркестра только не хватало для пущего эффекта. Возле входа в туалет Горка обернулся, – старшая пионервожатая Вера Константиновна и воспитательница Тамара Георгиевна молча смотрели им вслед. Горка прыснул со смеху: вышло дерзко, прямо фронда какая-то!

Судя по некоторым признакам, Эле за эту фронду пришлось оправдываться перед начальством, но как-то она сумела убедить, что никто ничего такого не имел в виду, а только дисциплину, и маршевые вечерние походы в туалет стали для их отряда правилом.

Вообще, время в лагере летело, день за два, а то и за три: поминутно происходило что-то новое, во что-то их вовлекали, теребили, бодрили, подгоняли – то эстафеты затевались, то волейбол, то соревнования по городкам (Горка удивился, сколько разных фигур надо было выстроить и умудриться сбить), а не прошло и недели, как Тамара Георгиевна объявила, что надо готовить концерт к родительскому дню, и Герман, массовик-затейник и аккордеонист по совместительству, начал выискивать, у кого к чему талант (тут Горка блеснул песенным репертуаром и был утвержден солистом), а Эля с воспитательницей показали па польки-бабочки, а потом и польки-тройки и принялись выстраивать подопечных в танце, вызывая хихиканье девчонок и возмущение мальчишек; все, впрочем, наладилось на удивление быстро, будто юные пионеры только и делали в своей жизни, что танцевали.

У Горки с танцами были особые отношения. Когда он пошел в первый класс, матери взбрело в голову, что он должен уметь танцевать вальс, и она принялась показывать ему, как это – на раз-два-три, раз-два-три, но отдельно от него, и его заставила повторять движения в одиночку, а потом со стулом в руках. Стул был большой, тяжелый, Горка пыхтел, подпрыгивал, поворачиваясь, мать сердилась… А потом он увидел себя в зеркале, со стулом, такого нелепого, жалкого, бросил стул и решил, что никогда, никогда не будет заниматься такой ерундой. И не занимался, уходя от предложений и приглашений на школьных вечерах и на улице, где Розочка с Равилькой самозабвенно разучивали буги-вуги и твист, втягивая его в круг. А тут, в лагере, Эля просто сказала ему: «возьми меня за руку за спиной, дай мне другую, вот так, у пояса, и просто сделай левой шаг в такт со мной, в такт». И он взял и сделал шаг, почувствовал сухое тепло ее ладошки, нечаянно коснулся спины, тоже горячей под тонкой тканью, и сделал еще шаг в такт, ощутил своим бедром ее бедро, – незамысловатая невинная полька подняла его и понесла, как волна.

Стыдно признаться – ему понравилось. Ему понравилось двигаться в ритм, переступать, не сбиваясь, с носка на пятку и с пятки на носок, следить за осанкой, чувствовать легкое дыхание Эли и ее ловкое тугое тело… За три дня репетиций они сблизились так, как не сблизились бы в школе, например, и за четверть, и когда вечера оказывались заняты чем-то другим – спевкой хора или гимнастическими упражнениями (они строили «пирамиды»), – Горка грустил, ловил взглядом Элю и вздыхал. При этом все свои командирские обязанности Горка старался выполнять как следует, и каждый вечер, после отбоя, они с Элей сверялись, как прошел день, все ли было ладно, и уточняли планы на следующий.

А однажды она сказала ему:

– Слушай, что-то мне надоело сидеть тут, у этого ларя с песком, я нашла кое-что, пойдем покажу.

«Кое-что» оказалось лазом под забором в том конце лагеря, который выходил на Малую Бугульму. Как он образовался, можно было только гадать: может, проделал лохматый «кавказец», которого охранник на ночь спускал с цепи, может, строители вынули лишку грунта, когда крепили столбы для рабицы, да так и оставили, – факт, что лаз был, а за ним была покрытая густым травяным ковром поляна с раздвоенной высокой березой и открывался вид на спящий далеко внизу поселок с редко где светившими огоньками и на иссиня-черное небо, в котором отражением огоньков поселка там и сям сквозь тучи поблескивали звезды.

– Ух ты! – выдохнул Горка, выбравшись из лаза. – Какой простор!

– Скажи?! – спросила Эля, уже стоявшая рядом, и тихо засмеялась. – Это тебе не под фонарем торчать под присмотром Тамары Георгиевны!

Горка непонимающе перевел взгляд на нее:

– Под присмотром?

– А ты как думаешь? – переспросила Эля. – Они с Верой Константиновной любят присматривать – отодвинут занавесочку оконную в своей келье и смотрят тихонько: как там Вершков с Вострецовой, не шалят ли, случаем?

Увидела выражение Горкиного лица и рассмеялась:

– Шучу, Егор, шучу!

Они уселись на полянке по-турецки, помолчали, слушая тишину, потом Эля спросила осторожно:

– Егор, ты единственный в семье ребенок?

– Ну да, – пожал плечами Горка, – а что?

– В общем, ничего, конечно, – ответила Эля, тоже пожав плечами, будто сама своему вопросу удивилась, – я просто подумала… ты рад был бы, если бы у тебя был братик? Или сестренка?

Горка подумал.

– У меня был, – сказал, – только он умер, когда я родился.

Эля вопросительно посмотрела на него. Горка пояснил:

– Буквально: он умер, а я на какой-то день, десятый по-моему, родился. И плохо родился, – вдруг резко добавил он, – болел много, так что мама больше не захотела рожать.

– Извини, – Эля тронула его за руку, – я не хотела…

– Да нормально, – вздохнул Горка, – это жизнь.

Эля улыбнулась, а Горка вдруг вспомнил:

– У меня, вообще-то, три сестры есть, взрослые уже, работают. Они от прежней отцовой жены все.

– Они здесь? – уточнила Эля. – В Бугульме?

– Нет, – сказал Горка, – во Львове. Я их и не видел, кроме младшей, Риммы. Она да, в Бугульме жила, а потом уехала к сестрам.

– Вы с ней… дружили? – продолжала осторожно допытываться Эля.

– Римка хорошая, – вспомнил Горка, – возилась со мной, только она на семь лет старше была, а уехала, когда я в первом классе учился.

– На семь лет? – переспросила Эля. – Как я, выходит?

Горка недоверчиво покосился на нее.

– Как ты? – Он прикинул в уме. – Ей девятнадцать, значит? – и отрицательно мотнул головой. – нет, не как ты. Ты другая.

– Ну да, – задумчиво сказала Эля, – конечно.

Засыпая, Горка вспомнил тот вечер, когда уезжала Римма, и он предстал перед ним так ясно, как будто был вчера: тусклый свет керосинки (электричество опять отключили), ее теплый живот, в который он уткнулся головой, обнимая на прощание, ее и его слезы, ее руку, теребящую ему волосы, и вот это – долгий тревожный гудок паровоза. Как его можно было услышать, когда вокзал был на другом конце города? А Горка слышал так, будто паровоз стоял под окном. Он и заплакал-то из-за этого гудка.

Следующим вечером они снова выбрались на поляну, и Эля вновь осторожно расспрашивала Горку о его детстве, об отце и матери, о Римме; Горке казалось, что она почему-то жалеет его, что он один у родителей, и это не нравилось ему, и он доказывал, что он сам по себе, – умеет и брюки с рубашкой погладить, и дрова колоть, и печку растопить. Эля слушала его и в какой-то момент перебила вопросом: «мама строгая у тебя?» Горка смутился: выходит, он так маму обрисовал, но, подумав, подтвердил, вспомнив как-то оброненную отцом характеристику: она как старшина в армии. Эля кивнула и спросила:

– А папа?

Горка задумался. Он перебирал в памяти разные эпизоды их жизни, искал слова и вдруг понял, что не знает, как охарактеризовать отца. Он был добрый, наверное, задаривал его, в Хасавюрт вот с ним поехал, в Мавзолей Ленина – Сталина сводил, но дома… Да он и бывал-то дома, чтобы поспать, а так всё на работе да на работе.

– Отец… – сказал Горка, – он большой и добрый, он меня не ругает никогда, а только подбадривает, – музыку, например, подбирать на слух, петь… книжки покупает.

Горка вспомнил, как однажды зимой они шли с отцом откуда-то и остановились у торговых рядов возле белых казарм (там одно название осталось на самом деле, со времен гражданской войны, как и у красных казарм, в трех кварталах от белых), разглядывая выложенную на прилавках всякую всячину, и Горка увидел роскошную, с тисненной серебром обложкой, книгу с портретом пирата – «Одиссея капитана Блада». Отец заметил, как у сына загорелись глаза, и спросил: «хочешь купить? Девять с полтиной стоит, как шоколадка, может, ее лучше?» Горка выбрал книгу, и отец, хмыкнув, купил.

– Он часто так, – спросила Эля, – ставит тебя перед выбором?

Горка пожал плечами:

– Я не думал как-то об этом, нет, наверное, он всегда мне деньги на книжки давал.

– Какие? – снова спросила Эля. – Что ты читаешь?

Горка взялся перечислять («да ты завзятый книгочей», – заметила Эля) и со смехом вспомнил, как однажды купил книжку «Пароль ДП-3», думая, что она про разведчиков или шпионов, а оказалась, что про монтажников, которым надо было кровь из носу построить к какой-то памятной дате доменную печь.

Эля тоже посмеялась:

– Построили? ты дочитал?

– Да, – сказал Горка, – а как же!

А потом он вспомнил, как во втором классе купил учебник французского языка и выписал в два столбика буквы латинского и русского алфавитов, чтобы прочитать, что там написано.

– Прямо взял и выписал по порядку? – изумилась Эля. – Наши тридцать три буквы против их двадцати шести?!

– Ну да, – засмеялся Горка, – дурачок же был!

– И что вышло? – продолжала допытываться Эля.

– Название прочитал, – серьезно ответил Горка, – получилось «Мануал гд есанвазд».

Эля просто покатилась со смеху:

– Есанвазд? Манюэль дю франсе!

– Ну, наверное, – сказал Горка, разглядывая валяющуюся со смеху вожатую, – я же немецкий учу. Майн брудер ист.

Что-то она разребячилась, он даже немного рассердился.

Они еще пару раз выбирались на полянку сквозь лаз, а потом Горка решил, что как-то это неэстетично, в тихий час стащил с пожарного щита багор и раздергал рабицу, так что, когда они в очередной раз пошли поболтать перед сном, он отдернул сетку, как полог, и театральным жестом пригласил Элю:

– Силь ву пле, мадемуазель!

Эля шагнула в проем, обернулась и сказала ласково:

– Егорка, ты голубь!

– В смысле? – опешил Горка.

– Пижон то есть, – улыбнулась Эля, коснувшись его плеча, – это голубь по-французски.

Горка собрался было опять рассердиться, но тут его осенило:

– Так вот почему этих… расфранченных пижонами зовут!

– Да, – улыбнулась Эля, – они и вышагивают, как голуби, если обратил внимание, и охорашиваются, перышки свои чистят. Вообще, в русском очень много французских слов, мы уже и не замечаем… или не знаем, что откуда. Батон, например, что это, как по-твоему?

– Вообще-то, это белый хлеб, – ответил Горка. – а ты что хочешь сказать – это тоже французское?

– Ну да, – кивнула Эля, – батон – это «палка» по-французски. А бюро – это стол, как и табль, табло то есть, а баллон – это мяч.

Горка покосился на нее (они сидели, привалившись к березе), помешкал и решился:

– А как сказать по-французски «я тебя люблю»?

Эля глянула на него мельком, ответила:

– Же вуз эм.

– А я по-другому слышал, – возразил Горка, потихоньку наливаясь краской, – же темм.

Эля легла на живот, сорвала травинку, понюхала, куснула, спросила, глядя на Горку снизу вверх:

– И где же ты такое слышал, голубь ты мой?

Горка смутился:

– В песне, Ив Монтан пел, и мне перевели.

– Ну, в общем, правильно перевели, только есть нюанс, тонкость.

– Мм?

– Же темм – это… как тебе объяснить… более прямое… плотское, можно сказать. А вежливое, галантное – это же вуз эм. Имей в виду, а то попадешь в неловкое положение.

Сердце у Горки колотилось, уши горели так, что хоть снегом оттирай, – что значит «попадешь», он уже попал! Надо было как-то выбираться, и он нашелся, спросил, переведя дух:

– А как будет «улица Старой голубятни», где д’Артаньян жил?

Эля с готовностью, словно ей тоже надо было выбираться, ответила:

– Да, там тоже без пижона не обошлось – рю дю вью пижонне. – И добавила, встав и отряхивая юбку: – пойдем уже, мушкетер, пора и нам отбиться, а то подъем проспим.

…Приехала мама, двух недель лагерной смены не прошло. Приехали многие, на самом деле, – на родительский день: целая гурьба разных теток и дядек с кошелками, бидонами, снедью, растащили своих отпрысков по лужайкам и скамейкам; Горка видел их, как смутный пестрый фон, а в центре, в резкости, была она, мама. Одна. Она была очень нарядная – в новом легком платье в крупные бордово-синие цветы, вроде лилий, и в широкополой соломенной шляпе с бантом в тон платью. И без кошелки, к Горкиной радости, только с ридикюлем и маленьким бумажным пакетом, в котором оказался любимый Горкин шоколад «Мокко» и пара пачек бисквитного печенья.

Они уселись за дощатым столом возле эстрады, мать осмотрелась и, заметив, что сын разглядывает печенье, сказала небрежно:

– Ты уж извини – я спрашивала, – кормят вас тут хорошо, а пузаном тебе быть ни к чему. – Улыбнулась.

– Да нет, – поспешно откликнулся Горка, – все отлично, мам!

– Ну да, – подтвердила мать. и вдруг: – как я тебе нравлюсь, вот такая… соломенная?

Он посмотрел на нее недоуменно, и она легко рассмеялась:

– Не бери в голову, это я так. Так называют некоторых, соломенными.

– Ну, ты уж точно не чучело, – по-своему перевел ее слова Горка, – ты… статная!

– Спасибо, сын, – снова улыбнулась мать, – ты становишься галантным юношей. – И тут же, глянув в сторону: – А кто это там на тебя посматривает то и дело? Взрослая такая девушка.

Горка повернул голову вслед за матерью:

– А, это Эля Вострецова, пионервожатая нашего отряда. А я, – добавил не без хвастовства – председатель его совета. Так что мы тут с ней… вместе заправляем.

Мать задумчиво посмотрела на Элю (та, заметив, приветливо помахала им рукой), потом на сына, спросила осторожно:

– Заправляете? И она к тебе неровно дышит, а ты к ней?

Горка залился краской: мать за десять минут увидела то, в чем он сам себе не хотел признаваться. Но главное: он-то да, а выходит, что и она?!

С этого времени их посиделки на поляне приобрели для Горки новый смысл. Получалось, что Эля выделила его среди других не из-за его любви ко всему французскому и мушкетерских повадок, а потому что… Что? Горка не считал себя красивым, скорее наоборот, стеснялся своей внешности – скуластый, широконосый (не ковыряй в носу, шлепала его мать по рукам, когда он был маленький, у тебя и так ноздри, как печурки), волосы вечно торчат в разные стороны, – не зря Розочка с легкостью предпочла ему Всеволода. И Горка стал искать признаки. Искал и не находил, – Эля была легка, весела, болтала о том о сем и дышала абсолютно ровно. Хотя…

Иногда они разговаривали лежа, глядя в ночное небо, а иногда поворачивались лицом друг к другу, и в такие моменты оба переходили почти на шепот, как будто засыпая, Эля смотрела ему в глаза и спрашивала о всякой всячине, например, какое время года Горке больше нравится (ему все нравились, кроме поздней осени), или читала вполголоса разные стихи («вот послушай, это Ахматова – „когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда“»); в такие минуты у Горки начинало колотиться сердце и он клял себя последними словами, что не может ответить ей тоже каким-нибудь стихом (не про лютики же декламировать) или сказать что-то умное, чтобы она поняла, какой он…

Она, однако, и так понимала, кажется, какой он, а главное – каким может стать, и постепенно, мало-помалу приучала его к тому, что есть другой мир, за пределами Парижа Дюма, алмазных приисков Буссенара и даже жизни на Миссисипи. За пределами жизни в Бугульме.

«Ты слышал что-нибудь об Аксенове, – спрашивала она, – у него – в „Юности“ вышла повесть „Коллеги“ – о нас, молодых, живущих здесь, в СССР?» Он не слышал ни об Аксенове, ни о том, что есть такой журнал. «Как же, – удивлялась она, – он же наш, Аксенов, казанский, – я тебе привезу, дам почитать. А про Вознесенского, есть такой молодой поэт, тоже в „Юности“ печатается?» – «Нет». – «Нет? – переспрашивала она. – я тебе дам почитать, у меня есть».

В воскресенье она уехала после утренней линейки в Альметьевск, с хлебовозкой, а после обеда вернулась с той же оказией и положила перед Горкой несколько журналов, основательно потертых и совсем новых, и тонкую книжку с желтой волокнистой – как будто засохший бинт на ране – обложкой: «Мозаика». Вот, сказала.

Он полистал книжку во время тихого часа. Одно стихотворение, другое, десятое, часть с посвящениями людям, чьи имена Горке ничего не говорили, – складно, да, но не Пушкин. И тут, на очередном листе, увидел знакомое – «Гойя». У Равиля в библиотеке книга была об этом художнике, с иллюстрациями и пояснениями. Начал читать, сбился, попробовал вслух, – смысл то прояснялся, то ускользал, но нервный ритм, рефрен с «го» на разные лады зацепили его и встревожили.

Вечером он поделился впечатлением с Элей.

– Гойя? – переспросила она. – Почему ты его выделил?

– Я знаю этого художника, – сказал Горка, – у моего друга книга про него есть, с иллюстрациями.

– Офорты? – откликнулась Эля. – А среди них что-то понравилось особо?

– Ну… не знаю, – сказал Горка, – про сон разума запомнилось, Маха…

– Маха? – снова спросила Эля и улыбнулась. – Которая больше понравилась?

– Честно? – с вызовом ответил Горка. – Если честно… обнаженная. – И покраснел.

– Если честно, – снова улыбнулась Эля, – мне тоже, по-своему революционная картина.

Горка посмотрел на нее с недоумением, и Эля, словно досадуя на себя, махнула рукой, – ладно, не о том речь.

– Понимаешь, – сказала она, – Вознесенский ведь про войну написал, про Великую отечественную, и вообще про войну, ужаснулся ей.

– Он воевал? – спросил Горка.

– Ну нет, – засмеялась Эля, – он же совсем молодой еще, лет на десять старше меня, по-моему.

– А при чем здесь Гойя?

– Не знаю точно, – ответила Эля, – мне говорили, что как раз под впечатлением его офортов, – других, не про сон разума и чудовищ.

Она помолчала, потом, поколебавшись, сказала:

– Этот стих надо слышать. хочешь, я прочитаю?

Горка кивнул, Эля подвинулась к березе, прижалась к ней спиной и тихо, вдруг севшим голосом, но очень внятно начала декламировать:

Я – Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворог,

слетая на поле нагое.

Я – Горе.

Я – голос

Войны, городов головни

на снегу сорок первого года.

Я – Голод.

Я – горло

Повешенной бабы, чье тело, как колокол,

било над площадью голой…

Я – Гойя!

Горка слушал, вновь силясь понять, успеть за смыслами, и строка за строкой звучали в его голове все громче, все отчетливее, подчиняя ритму стиха… в какой-то момент он понял, что сидит и раскачивается в том же ритме. Он посмотрел на Элю, – она сидела неподвижно, глядя куда-то в пустоту, в ночной простор, и слова летели туда. Она читала не ему.

Закончив, она повернулась к Горке и спросила все тем же тихим, севшим голосом:

– Да, Егор?

Горка только кивнул, сглотнув.

Засыпая, он вновь увидел эту повешенную бабу на площади, почему-то голую, раскачивающуюся, как церковный колокол… Отбиваясь от наваждения, он подумал о Зое Космодемьянской, она-то была юной и красивой, но стало еще тошнее.

На следующее утро, отряд как раз подметал дорожки между бараками, к воротам лагеря подкатила бурая от пыли «победа», посигналила, и Эля пошла к ней, отложив метлу. Из машины вышли два белозубо улыбчивых парня в рубашках, расстегнутых чуть не до пупа, – Эля не просто пошла, а побежала и принялась наскакивать на этих парней, как собачонка, и чмокать их, только что не повизгивая от радости, и они тоже принялись чмокать ее и подхватывать и крутить вкруг себя… Столько было восторга, – Горку чуть не перекосило от злости и на этих парней, и на нее. А Эля меж тем уселась с парнями в машину, и «победа» уехала.

Они вернулись часа через полтора, наверное, и Горка не узнал Элю. Она шла как сомнамбула, скулы обострились и будто высохли, губы сжались в две тонкие нитки, – она едва разлепила их, бросив «привет», когда проходила мимо Горки; может, и не поняла, что это он.

Горка растерялся, в голову ему полезли всякие гнусные и страшные мысли, он ткнулся за Элей, что-то крикнул ей в спину, она даже не повернулась – вошла в свою комнату и захлопнула дверь.

Она не вышла к обеду, и Горке пришлось управляться с отрядом на пару с Тамарой Георгиевной. Получалось не очень, – рыжий опять принялся толкаться в очереди на раздачу, задирая мальчишек, и Горка, не выдержав, треснул ему ребром ладони по шее, да так, что Федька хрюкнул и поперхнулся.

– Ты что, Вершков! – зашипела воспитательница, перехватив его руку. – с ума сошел?!

Горка молча выдернул руку, а она, присмотревшись, вдруг сказала успокаивающе:

– Не бесись, все нормально с твоей Вострецовой, – занеможила немножко, бывает.

Горка посмотрел на нее с удивлением – «с твоей Вострецовой»? И она что-то знает? Удивительно, но это его как-то успокоило.

А вечером Эля вышла к репетиции хора как ни в чем не бывало и выглядела в своей юбочке в обтяжку и белоснежной блузке с алым галстуком даже свежее, пожалуй, чем обычно. Ну, или Горке так показалось по контрасту с дневным ее видом. Она села с ним рядом (Горка как раз исполнил свое коронное «самое синее в мире») и, упреждая вопрос, сказала:

– Успокойся, это друзья были, из московской «керосинки», – сессия закончилась, они приехали домой и меня вот решили навестить.

– Ага, – сказал Горка, – я понял.

– Ничего ты не понял, – отрезала Эля и поднялась на сцену что-то обсудить с гармонистом.

С вечерней линейки они развели отряд без обычных переглядываний и смешков, и Эля опять ушла к себе, не сказав и слова. Горка помыкался между туалетом и эстрадой, вздохнул и пошел на поляну один, подумать. Что-то все же произошло между ней и этими парнями, что-то нехорошее. Он сидел так, гадал, не находя определенного ответа, потом стал думать, что вот уже и смена подходит к концу, считаные дни остались, а Равилька – тут ему стало не по себе, он и думать о друге забыл, – а Равилька так и не приехал, может, осложнение у него какое, а он, свинья, даже маму не спросил, как он. И Эля – мысли снова вернулись к ней, – так все было хорошо, пока не явились эти уроды, а теперь… Он не знал, что теперь, но чувствовал, что теперь уж не будет как прежде, как вчера например, когда был Гойя.

Она подошла неслышно, спросила – Горка аж вздрогнул:

– О жизни размышляешь?

Он повернулся. Она стояла все в той же юбочке и белоснежной блузке и насмешливо, показалось ему, улыбалась. Он хотел ответить на эту насмешку какой-нибудь дерзостью, а вместо этого неожиданно просто и серьезно сказал:

– Размышляю, Эля. Ты расскажешь, что все-таки случилось?

Она вздохнула, села рядом, обхватив руками коленки, помедлила, потом сказала:

– Лучше тебе не знать.

Он молчал, ожидая.

– Это не то, что ты, возможно, подумал, – продолжила она. – Просто ребята такое рассказали, что… – у нее перехватило дыхание, – что лучше бы и я не знала.

Горка продолжал молчать, он был готов поверить, что «это не то», и не верил.

– В городе Новочеркасске, – Эля вдруг заговорила с интонациями исторички, – это на юге, в начале июня забастовали заводские рабочие.

Горка с недоумением посмотрел на нее:

– Забастовали? Это как?

– Это так, – продолжила Эля все так же по-учительски, – там выросли цены, на все, а зарплату им не повысили. И они забастовали.

– И сейчас бастуют? – спросил Горка, не веря своим ушам.

– Нет, – сухо ответила Эля, – их расстреляли.

Горка развернулся к ней всем телом, посмотрел в глаза и спросил шепотом:

– Эля, что ты говоришь, кто расстрелял?

– Милиция, войска. не всех, – она горестно усмехнулась, – часть в тюрьме оказалась.

– Ты хочешь сказать, что наша милиция и наши войска стреляли в наших рабочих?!

– И даже в детей, представь, – вновь скривилась, удерживая слезы, Эля, – не специально, говорят, просто пацаны – вот такие, как ты, как Федька, полезли на деревья, когда демонстрация пошла, кто-то дал очередь в воздух, они с деревьев и попадали. Кто раненый, а кто замертво.

Горка пристально вглядывался в Элино лицо и лихорадочно размышлял; ничего у него в голове не сходилось и не укладывалось, он вспомнил книжку про то, как казаки рубили шашками рабочих на Красной Пресне, но там же была революция 1905 года и были царские казаки, а тут-то что?

– Это тебе твои… дружки рассказали? – спросил. – и ты им поверила?

– Да, – просто ответила Эля, – я тоже не хотела, Егорка, но они не врали, об этом уже весь мир говорит, кроме… – тут она неожиданно и зло засмеялась, – кроме всех радиостанций Советского Союза.

– Эля, – умоляюще проговорил Горка, – но этого же не может быть, это вранье, это… – он подыскивал слова, – враги народа все!

Эля посмотрела на него, покачав головой, встала на колени и коснулась ладонью его щеки:

– Да, Егор, враги, – ты прав. Не надо было мне это все рассказывать, прости меня.

Горка тоже встал на колени, отмахнулся от ее руки и закричал:

– Да! Ложь, ложь! Так не бывает!

И вдруг, совсем потеряв голову, кинулся теребить и развязывать ее галстук, мстительно бормоча: «зачем он тебе, к чему?» Он дергал, узел не поддавался, оба вскочили на ноги, она перехватила его руки, они легли ей на плечи, соскользнули к груди, она отшатнулась и потянула Горкины руки вверх, возвращая к плечам, и сама обняла Горку за плечи, теперь отшатнулся уже он, но тут же шагнул ей навстречу…

Они кружились в этом сомнамбулическом танце, молча, слыша только горячее дыхание друг друга – там, в безлунной ночи на пригорке над Малой Бугульмой… Какие-то секунды. Потом расцепились.

– Егор, – тихо сказала Эля, – не делай так больше, хорошо?

Он кивнул, пряча глаза.

Той ночью он не спал, только изредка проваливаясь в морок дремоты и танцуя с ней в этом мороке, снова и снова. Снова и снова.

А хмурым волглым утром вдруг со всей ясностью понял: она не врала, и ей не соврали. Все так и было. И так ему стало тоскливо… как никогда в жизни не было.

Тем же утром его вызвали к начальнику лагеря, сразу после завтрака. У Горки екнуло сердце, – он решил, что его разоблачили-таки, за три дня до конца смены! Он подумал об Эле, – что она теперь скажет: мол, корчил из себя правильного пионера, а сам с приводом в милицию, – стыдоба! Но дело оказалось в самой Эле, то есть в них обоих: кто-то выследил их, увидел и донес.

Едва Горка вошел в кабинет начальника (он сидел под портретом «дорогого Никиты Сергеевича», а сбоку, за отдельным столом, расположились знакомые Горке Вера Константиновна и Тамара Георгиевна и три неизвестные, кажется, воспитательницы младших отрядов), едва он вошел, как Тамара Георгиевна спросила в лоб:

– Ну, допрыгался со своей Вострецовой? Рассказывай!

Горка встал как вкопанный – мгновенное облегчение и тут же новый страх охватили его.

– Что? – переспросил он пересохшими губами.

– Про «что» и вопрос, – бросила воспитательница, – что у вас было?

Горка молчал, они тоже, внимательно (а начальник, кажется, даже с некоторым интересом) глядя на него. И вдруг как прорвало: они все загалдели, перебивая друг друга, дополняя и уточняя, и из сказанного выходило, что Горка и Эля вели себя совершенно неподобающим образом, развратно, позоря честь пионерской дружины и лагеря имени академика Губкина, что своим поведением они подавали отвратительный пример и…

Горка задохнулся от возмущения и крикнул, перебив их:

– Это ложь, ложь!

Они замолчали так же разом, как загалдели, а начальник, до этого молча делавший какие-то пометки карандашом в лежавшей перед ним папке, отложил карандаш и сказал как будто примирительно:

– Не волнуйся так, Вершков, мы же все понимаем. Ты тут… – он замялся, подбирая слово.

Вера Константиновна кинулась на помощь:

– как теленок!

– Ну нет, конечно, – покривился начальник, – просто ты еще подросток, а она – зрелая… – он опять помедлил, – опытная, можно сказать, девушка. Не с тебя спрос по большому счету. Вот это и надо установить. – Он вновь взял карандаш и принялся вертеть его между пальцами, выжидательно глядя на Горку.

Ловко он это, подумал Горка, глядя на вихляющийся туда-сюда карандаш, и вновь почувствовал накатывающую тоску и… даже не злость – решимость.

– Вам все неправильно рассказали, – заявил он, в упор глядя на Тамару Георгиевну. – Она здесь вообще ни при чем, это я!

– Ты? – с явным уже интересом переспросил начальник. – Что же ты?

– Да не слушайте вы его, Павел Михайлович! – вскричала Тамара Георгиевна (Горка отметил, что впервые услышал, как зовут начальника) и – к Горке: – ты теленок, она тобой как хотела вертела! Вовлекала тебя… во всю эту грязь, а ты тут геройствовать взялся!

– Я ничего не взялся, – упрямо и зло возразил Горка, – а она… да, вовлекала. Книжки давала читать, каких я не знал, французскому учила, – («а как же!» – хмыкнула Вера Константиновна), – рассказывала, как мы живем. – тут он сбился, и начальник вкрадчиво спросил:

– И всё за пределами лагеря, ночами?

– Ну, – Горка пожал плечами, – тут же всё по расписанию – когда же?

Они сидели, переглядываясь и многозначительно покачивая головами, и Горка не выдержал.

– Это я ее домогался! – крикнул он, срываясь на фальцет. – Если так говорить, я! – Он перевел дух и грустно закончил: – Я, может, люблю ее, а вы… дураки вы все!

На удивление, никто не возмутился, не возразил, они молча посматривали друг на друга, словно не зная, что теперь делать. Молчание затягивалось, и Горка, рассматривая их, вдруг подумал, что начальнику, например, совсем даже не с руки раздувать скандал, да и старшей пионервожатой тоже; получалось, что они недосмотрели и допустили.

Как бы подтверждая Горкину догадку, начальник шумно вздохнул и сказал:

– Ладно, иди, Ромео, на костре не выкиньте чего.

Эле Горка решил ничего не говорить о вызове к начальству, но выяснилось, что и ее в тот день вызывали и тоже допрашивали. Горка понял это, когда на вечерней линейке она скомандовала, чтобы девочки построились во второй шеренге, и в строю шепнула Горке в затылок:

– Ты молодец, Горка, спасибо!

Горкой – не Егором – она назвала его в первый раз.

А прощальный костер у них получился знатный. Его сложили на большой поляне (не Горкиной с Элей, на противоположном конце лагеря) из соснового сухостоя, и вышел он высотой с дом, уж точно в полтора раза выше, чем шалаш на пасеке, и когда занялся, разгораясь все ярче и ярче, и затрещал, выбрасывая в ночное небо снопы искр, а потом загудел пламенем сквозь черноту стволов и веток, у Горки перехватило дух.

Они стояли с Элей чуть поодаль, присматривая за бесившимися мальчишками и девчонками, потом увидели гармониста, подошли к нему, и он, подмигнув, грянул «Взвейтесь кострами». Песню подхватили, Горка тоже, и она полетела вместе с фейерверками искр по ветру, по ночи – такая бодрая, звонкая, мажорная:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы – пионеры, дети рабочих.

Близится эра светлых годов,

клич пионеров – «Всегда будь готов!».

Горка повернулся к Эле – подпевай! – и увидел, что она плачет. Сердце его защемило, он обнял ее, прижал к себе, поцеловал, она не ответила – только ткнулась ему головой в плечо и шепнула: «А характеристику они мне подпортили – дети рабочих». Потом встряхнулась и поцеловала его. Нежно и крепко, в губы.

…Пятнадцать лет спустя Горку занесло в Бугульму, они встретились с Витькой Масловым, хорошенько выпили, и под водочку Горка рассказал кое-что о той смене в лагере им. Губкина и об Эле. Витька выслушал и сказал:

– Да я знаю ее, старик, она в ШРМ преподает, поехали.

И они поехали, нашли ее класс, Витька тихонько приоткрыл дверь – шел урок, – и Горка увидел. Он увидел подстриженную под мальчика пергидрольную блондинку с выщипанными бровями на мелово-бледном лице, в какой-то бурой кофте – такую… белую мышь. Он прикрыл дверь и пошел прочь. Это была не Эля – Витька все перепутал, идиот!

Кержаки

Элю из лагеря все-таки выгнали, и Горка вернулся домой слегка оглушенный. Он поначалу даже не понял, что в матери, встретившей его на удивление пылкими объятиями, что-то переменилось, а когда понял, его как будто оглушили еще раз: она выкрасила волосы хной и превратилась из жгучей голубоглазой брюнетки в жуткую шатенку. В махровую.

– Что случилось, мам? – спросил он, когда мать принялась кормить его то ли завтраком, то ли обедом, дело шло к полудню.

– Ничего, сынок, – ответила мать ровным голосом, – мы с твоим отцом разводимся… разошлись.

Горка выронил ложку:

– Как?

– Вот так, – все так же ровно сказала мать, – пожили и разошлись. Он уезжает во Львов, завтра проводы у этих, так что будь готов.

– Всегда готов, – машинально брякнул Горка, но мать, кажется, не заметила и уточнила:

– Меня там не будет, а ты сходи, отец все-таки.

Горка слушал ее и ничего не соображал, все было как в вате или как под водой: гугукает в ушах, шипит, а что – не разобрать. Но он понял, кого мать имела в виду, сказав об «этих», – его родню по отцу, дядю Васю с женой, бабой Лушей, и их сыновей. Идти к ним Горке совсем не хотелось, он там ни с кем не дружил, кроме брата Семки: мать так поставила дело, что они все – это одно, а она с сыном – совсем другое, не ровня, и Горка это принял как должное. И родня, кстати, тоже – нет так нет, навязываться не будем. Горка там пару раз был с отцом и очень хорошо это почувствовал; впрочем, похоже, они вообще ни к кому не навязывались, а наоборот, отгородились от всех и живут себе.

Их дом и стоял на отшибе в конце тупиковой улочки и выглядел особняком. Не в том смысле, что был роскошным, а буквально – ото всех в стороне. Хотя и размерами мог впечатлить: за тяжелыми брусчатыми воротами открывалась большая лысая поляна, на одной стороне которой были устроены хлев для свиней, курятник и крольчатник, на другой – сеновал, мастерская и пристрой, в котором жили старший сын дяди Васи, тоже Вася, с женой и выводком детей (то ли трое их было, то ли уже четверо, Горка не знал точно), рядом стояла баня, а в торце поляны возвышался хозяйский дом, в котором жили дядя Вася, баба Луша, любимый дяди-Васин младший сын Семен с женой, а еще мать дяди Васи (и Горкиного отца, значит) старуха Авдотья, про которую говорили, что она лежачая. Ей уж под девяносто было, наверное.

Как они со своим хозяйством управлялись, притом что все мужчины работали (старшина милиции Василий Семенович Вершков – в охране госбанка, старший сын – механиком в мехмастерских, а Семен – страховым агентом), у Горки в голове не умещалось: в пору его малокровия мать завела как-то поросенка и пару кур и чуть с ума с ними не сошла, зарезали всех в итоге, а тут… Отец, когда Горка спросил его об этом, только хмыкнул: а женщины на что, – двужильные же все. Ну да, они и с виду были литые, даже баба Луша.

К прощальному обеду (в шесть у отца уже был поезд) все они собрались за большим струганым столом, вкопанным перед домом, все принаряженные, в платьях и рубашках, вышитых яркими – алое с желтым – квадратами, ромбами и какими-то завитками, так что Горка в своем костюмчике (мать настояла) выглядел тут абсолютным чужаком. Отец, впрочем, тоже был в костюме, только пиджак снял. Завидев сына, он встал из-за стола, обнял Горку и крепко усадил на скамью рядом с собой.

– Ты молодец, – сказал с чувством, а потом добавил: – то есть, я слышал, ты в лагере главным был в отряде, вот так и держи.

И все за столом заулыбались, услышав, и тоже стали говорить подбадривающие слова, а баба Луша даже перекрестила Горку, привстав со своего места. Он тоже поулыбался, немного растерянно, думая о том, что мать, значит, разговаривала с отцом, – не так у них получилось, чтобы как горшок об горшок и какой дальше улетит. Отец словно почувствовал, о чем думает сын, склонился к нему и сказал вполголоса:

– Ты не думай, сынок, – мы не с враждой расходимся. Просто я… – тут он отвлекся на брата, подливавшего ему в стакан бражки, – я старый стал, болею, вышел вот на пенсию… – Он залпом выпил, отвечая на тост, зажевал бражку толстенным блином и снова склонился к сыну. – Ты не думай, – повторил, – я устроюсь у дочек, мы и тебя выпишем, Римку увидишь, с Галей и Ниной познакомишься…

– Не надо, пап, – глядя в стол, сказал Горка. – вы обсудили, решили. при чем тут я и Римма?

– Ну как же, сынок, – сказал отец дрогнувшим голосом, – как же, мы же родная кровь.

Тут поднялся дядя Вася, уже раскрасневшийся, стал говорить речь об отце, – какой он головастый и деловитый, как он всегда, когда надо было, помогал родне, и вообще… Горка смотрел на него, такого мордастого, кряжистого (кержак, пришло ему в голову, хотя он толком и не знал, что это), и думал, что он совсем не похож на отца, хотя братья, тоже родная кровь. Вдруг Горка заметил краем глаза, что не он один рассматривает дядю Васю, – так же внимательно, даже пристально, смотрела на него молодуха, примостившаяся с годовалым ребенком на руках у края стола. Да не просто пристально, а с ненавистью! Горка смешался и шепотом спросил отца, исподтишка показывая на молодуху:

– Пап, а вон там – это кто?

– Как кто? – удивился отец. – Это же Семкина жена, Александра, ты не знаешь, что ли?

Женщина почувствовала, что они говорят о ней, посмотрела на Горку, и лицо ее распустилось, стало не таким напряженным. Она кивнула ему, слабо улыбнувшись, подхватила ребенка и ушла в дом.

– А Семен, – до Горки вдруг дошло, что его нигде не видно, – он на работе, его не будет?

– Семка… – отец растерялся, – да нет, он… – И, будто тут же забыв о работе, повернулся к брату. – Наговорил ты, Вася, с три короба, хотя приятно, конечно. давай теперь я про тебя наворочу.

Все засмеялись, отцу опять налили, и он взялся говорить свой тост.

Тем временем Александра вышла на крыльцо, выпустила своего мальчугана, села на ступеньке рядом и опять слабо улыбнулась Горке. Он выбрался из-за стола (и пироги, и речи ему уже приелись) и подошел к ней.

– Здрасте, – сказал, – я Горка.

– Я знаю, – ответила она, – а я Саша. Спросить чего хочешь?

– Да, насчет Семена, – ответил Горка, – давно не виделись…

– Насчет Семена? – удивилась она. – А ты не знаешь, что ли? – И вдруг у нее задрожали губы.

Горка стоял перед ней ошарашенный, не понимая, что к чему. Она спохватилась, отерла глаза концом косынки, посмотрела на него, как бы оценивая, потом взяла ребенка на руки и кивнула в сторону ворот:

– Пойдем прогуляемся, я расскажу тебе.

Они вышли за пределы усадьбы – никто, кажется, и внимания не обратил, за столом уже затевались песнопения, – уселись на скамейку, и Саша буднично, спокойно рассказала ему, как Семена арестовали и посадили в тюрьму.

20 июля, в пятницу, на подъезде к Бугульминскому механическому заводу ограбили инкассаторов, причем один был убит в результате перестрелки. Бандиты захватили несколько мешков с деньгами («на БМЗ же тыщ пять работают, представляешь, какие деньжищи? – уточнила Саша. – рабочие аж взбунтовались, под выходные аванс должен быть, а тут на тебе!»), все встали на уши, говорили, что даже из Казани следователей прислали, а дня три спустя у свекра вышел тяжелый разговор с сыном («они на крыльце ругались ночью, я проснулась и слышала», – снова уточнила Саша), и после этого Василий Семенович как умом тронулся: разломал туалет во дворе и принялся ведром вычерпывать говно. Весь день черпал, рассказывала Саша, извозился, вонища, баба Луша сунулась было к нему, так он ее чуть не обдал. Черпал, черпал и начерпал пистолет. Обмотал его тряпками, даже не почистив, сунул в авоську, сам отмылся кое-как в бане, а утром отнес пистолет в милицию. В тот же день Семена забрали.

– Почему, он что?.. – Горка догадывался и не мог поверить.

– Да кто их знает, – ответила Саша, подумала и сказала с нажимом: – я не верю, что он там был, а вот если кто попросил спрятать пистолет, он мог. Шебутной же, всем ему угодить надо…

Горка подумал, спросил:

– А сам-то он что говорит?

– А ничего, – грустно усмехнулась Саша. – Мне – ничего, мусорам – тоже, как я слышала, а отцу сказал что, кажись. Он его и сдал. Еще и премию небось за это получит.

– И… где он сейчас?

– Семен? – переспросила Саша. – да у тебя в соседях, в СИЗО, где же еще?

Вернулись во двор, Саша опять ушла в дом, а Горка, помешкав, подсел к отцу и тихо спросил, отвлекая того от разговора:

– Пап, ты знал?.. Про Семку?

Отец посмотрел на него осоловелым взглядом:

– Рассказала, дуреха?

Горка кивнул.

– А ты не принимай к сердцу. Это жизнь, сынок, вот так бывает.

Горке вдруг нестерпимо захотелось в этот туалет.

Он зашел, накинул крючок, осмотрелся. Просторная кабина, чистая, на полу что-то вроде стульчака, не просто дырка… Посмотрел туда. Глубоко внизу лежал пласт темно-коричневой жижи, виден был кусок порозовевшей газеты, слегка подванивало, – органическая химия, все так же, как в школьном сортире. Пописал, слушая, как струя шлепает по набухшему пирогу дерьма, попробовал представить, как тут шуровал дядя Вася. Не получилось, не мог вообразить. Он же отец, подумал с недоумением, как он мог? Вроде – «я тебя породил, я тебя и убью»? Но Семка же никого не предал, он, может, вообще ни при чем был! А тогда откуда пистолет? Кто-то ему подсунул, как Саша сказала? А они, вся эта родня? Саша переживает – понятно, мужа лишилась, а остальные? Как будто ничего не было, как будто так и надо. Мысли набухали в Горкиной голове, вот как жижа там, внизу, мешались, – у него снова ничего не сходилось, в который уже раз.

Застольная компания меж тем притомилась. Они уже и «шумел камыш» спели, и «мороз, мороз, не морозь меня» (последнее вышло особо пронзительно в разгар июльского дня), и теперь Василий-сын лениво перебирал пуговки «хромки», прикидывая, что бы еще сыграть, а остальные слушали то ли его, то ли себя, думали о чем-то, сыто разморенные. И тут в дверях появилась долговязая старуха в белом, до пят, сарафане (как в саване, подумал Горка), босая и нечесаная (пучки седых волос торчали на голове, как солома), сощурилась на компанию и хрипло сказала:

– Калоши дайте мне, плясать буду!

Вот тебе и лежачая, изумился Горка, но калоши-то зачем?

Василий Семенович посмотрел на мать (остальные тоже), хотел что-то сказать, но только вздохнул и пошел в дом. Отец тоже поднялся, шагнул было к матери, но она прошаркала мимо, встала на пригорке рядом с сортиром, костяными пальцами подтянула слегка свой саван, и вдруг в пыль ударила тугая, сверкнувшая на солнце струя!

Она ссыт, с ужасом и восторгом подумал Горка, – стоя!

Струя прекратилась так же внезапно, как и полилась, братья Вершковы отвели мать в сторонку и, кряхтя, натянули ей на ноги вынесенные Василием Семеновичем калоши.

– Баба Дуня, можа не надо? – подала голос жена Василия-сына. – уж мы знаем, какая ты плясунья.

– А? – так же хрипло и неожиданно грозно вопросила старуха. – калоши новые хоть?

– Новые, маманя, новые, – со вздохом ответил Василий Семенович, повторил громче, чтобы мать услышала, и сделал знак сыну, – давай!

Василий тронул лады, заиграл плясовую – осторожно, медленно.

– Шибче давай! – крикнула ему бабка. – ниче тут не слышно у вас!

Он заиграл громче, не убыстряя, впрочем, темп, она вслушалась, подладилась и затопала калошами, глядя себе под ноги и сопя. Ноги слушались ее плохо, она задыхалась, но топала и топала, резко отмахнувшись от кинувшихся было ей помочь, и Горка вдруг отчетливо понял, что она, эта костлявая старуха, видит себя молодой и, наверное, красивой и думает, что пляшет она всем на зависть.

– А вот так, сынки, – остановившись, сказала сиплым голосом бабка Авдотья, – это вам… наказ сейчас был. Живите как решили, бог вам судья. А калоши, Васька, ты справил мягкие, ни хуя не слышно!

Повернулась и ушаркала в дом.

Ну вот, подумал Горка, хоть одной загадкой меньше: не слышит бабка себя без калош.

После бабкиного выхода застолье быстро свернулось – уж время подходило. Все пообнимались, расцеловались (Горка и Саша смотрели на это со стороны), тут как раз за отцом пришла машина… Он попробовал было поднять Горку на руки, но только крякнул от удивления – ух ты, тяжелый какой, совсем большой! – и распрощались они чинно, поручкавшись и пожелав друг другу всего наилучшего. На вокзал Горка ехать отказался, отец особо и не настаивал.

А бабка Авдотья померла через день, отец еще в поезде ехал.

Бургундского!

После отъезда отца Горка начал попивать. Не вследствие, потому что и Равиль с Гусманом тоже начали, само собой так вышло, случайно.

Случай был в том, что швейный цех, в котором работала Горкина мать, перевели на двухсменку, и в дни, когда она работала во вторую смену, с двух до девяти, друзья стали собираться в Горкином стойле, часами просиживая за картами – такая новая страсть их обуяла. Равиль поднаторел в играх в Грузии, где отдыхал с отцом на озере Рица (далось им это озеро, подумал Горка, когда узнал, – родственники, что ли, какие у них там?), Гусман, оказывается, знал кое-что от старших братьев, – Горка вникал и приобщался. К подкидному дураку и пьянице, к кингу и очку, к покеру (упрощенному, правда, «дамскому»), они даже преферанс попробовали, но Равиль запутался в правилах, и они это отложили. Рубились во все подряд с азартом, до одурения, но при этом никому не приходило в голову играть на деньги, играли на очки (кто больше набрал, тот и победитель) и изредка, когда у Равильки совсем уж начинало зудеть, на щелбаны. Смысл для них был в том, чтобы «проинтуичить» момент (в очко, например) или просчитать лучше соперника комбинацию; ум то есть показать. Только ум у пацанов был задний, и достало еще случая, чтобы карты привели их – совершенно по заветам воспитателей подрастающего поколения в советском обществе – к вину и сигаретам. На самом деле, сначала к папиросам.

Все началось с того, что однажды Равиль, который везде чувствовал себя как дома, полез искать на горкиной кухне подходящий бокал – попить, простой стакан его не устраивал, и явился в комнату с большой фарфоровой пепельницей и початой пачкой папирос «Дюшес».

– Пацаны, – сказал Равиль, ставя пепельницу посреди стола, – Горка, это что такое?

Горка пожал плечами:

– Отцова пепельница, что такого?

– Ты посмотри, как красиво! – воскликнул Равиль. – как картина!

Пацаны удивились и сосредоточились. Пепельница была зеленой, в виде большого листка лотоса, на краю которого сидела коричневая улитка (в качестве ручки), а когда Равиль аккуратно положил поперек пепельницы длинную папиросу с бумагой нежно-розового цвета, картина приобрела законченный вид. Горка и Гусман переглянулись и вздохнули: в чем в чем, а в чувстве прекрасного Равильке не откажешь.

– Это твой отец такое курит… курил? – спросил Гусман, взяв папиросу.

– Да он много чего курит, – отозвался Горка, – и «Герцеговину Флор» еще, и «Беломор» иногда.

– Ну не «орс» же, – засмеялся Равиль, и все засмеялись: «орс», то есть окурки разных сортов, курила дворовая пацанва, подбирая их где попало. Про заразу никто не думал: отрывали замусоленный кончик мундштука – и айда, смоли. Но розовые папиросы на дороге не валялись.

Дальнейшее произошло само собой: мальчишки по очереди понюхали папиросу («какой тонкий аромат», – продолжая выказывать вкус, заметил Равиль), а потом Гусман, взглядом попросив разрешения Горки, зажег ее и вдохнул дым. Закашлялся, конечно, прослезился, но Равиль себе такого уже не позволил, – затянулся как знаток, выпустил струю дыма (у Горки мелькнула мыслишка, не покуривал ли он раньше) и передал папиросу. Горка заколебался, он-то помнил про отцов туберкулез, но тоже затянулся – чуть-чуть, неглубоко – и не поперхнулся. И тут их обуяло веселье: оказывается, курить – это так вкусно, так здорово!

– Мы как будто выкурили трубку мира, – со значением сказал Гусман.

– Мы как будто снова мушкетеры! – воскликнул Равиль и осекся: друзья смотрели на него подозрительно.

– Они курили? – спросил Горка. – Тебе кто сказал?

Принялись вспоминать. Вспомнили, что вроде де Тревиль курил трубку, а д’Артаньян с друзьями – нет.

– Зато они пили! – крикнул Равиль, будто это отменяло его прокол.

Друзья посмотрели на него с еще большим подозрением… но и с интересом: мушкетеры в самом деле пили будь здоров!

– Бургундское, – уточнил Равиль.

– В смысле… – вслух задумался Гусман, – мы не мушкетеры?

– Уже или еще? – блеснул французским остроумием Горка. – А?

Равиль посматривал на них с гордостью и легким сожалением.

В общем, они сошлись на том, что надо бы попробовать и это – за партией в кинга, например, и на следующий день отправились инспектировать бугульминские продмаги.

Тут выяснилось, что на троих они знают таких магазинов ровно три: два, которые были рядом с домами Горки и Гусмана на Советской, и один, центральный, на площади Первого Мая, который знали все. Равиль, позвонив матери на работу, выяснил, что есть еще четыре – на Гашека, рядом с рестораном, на железнодорожном вокзале, в районе Су-2 и на подстанции; решили, что хватит и центрального – везде продавали одно и то же.

Центральный продмаг был, конечно, солидный, с двойными тяжелыми дверьми, кафельным полом и зеркальными витринами, уставленными батареями банок и бутылок. Рассматривать водки, коньяки и ликеры друзья не стали, не мушкетерские напитки, а вот винные полки принялись изучать с таким тщанием, что продавщица – большая тетка в белом фартуке и чепце на макушке – строго спросила:

– Вам чего, мальчики?

– Смотрим, какие у вас есть импортные вина, – смиренно ответил Горка.

– Иностранные, что ли? – переспросила продавщица. – А вам зачем?

– Пить, вообще-то, – хмыкнул Гусман.

– У тебя молоко еще на губах не обсохло! – заявила продавщица. – Пить ему!

Гусман промолчал, разглядывая бутылку с тесьмой, вившейся из-под пробки, и силясь прочитать название – «Cotnari», черт знает, что это значит, – а Равиль, расправив плечи, важно спросил:

– Бургундское есть у вас?

– Чего? – с угрозой сказала продавщица. – а ну дуйте отсюда, пока я милицию не вызвала!

Они вывалились из магазина, давясь от смеха: Равиль сказанул, конечно! Однако, отсмеявшись, друзья поняли смысл заявления тетки в чепце: не факт, что им вообще продадут спиртное. Это их немножко озадачило, но ненадолго: сошлись на том, что идти за вином надо не гурьбой, а кому-то одному, кто выглядит повзрослее, и это, как нехотя признал Равиль, был Горка.

– В крайнем случае скажу, что отец послал, – сообщил Горка, – он меня и вправду посылал как-то в винзаводский чипок, и никто даже слова не сказал – продали бутылку «белоголовой», и все.

Ну, ему и продали на следующий день без слов (за прилавком стояла другая тетка, может, и это сказалось) – бутылку запомнившегося Гусману «Cotnari», за 2,60. Еще и на три стаканчика пломбира осталось от складчины на троих.

Они вернулись к Горке, раскупорили бутылку, разлили по стаканам, понюхали, почмокали, закусили пломбиром и принялись оценивать вино. Хмель быстро ударил всем троим в голову, и фантазия разыгралась: один обнаружил вкус меда, другой – каких-то фруктов, третий – ореха… Они легко почувствовали себя гурманами, легко допили эту бутылку и разошлись чрезвычайно довольные собой.

Так и повелось. Не каждый день, конечно, а строго по графику работы Горкиной матери, но к концу августа у них уже скопилась какая-никакая коллекция (Равиль придумал отпаривать и собирать этикетки) из опробованных сухих и полусладких вин, – импортных, конечно, на советские они и смотреть не хотели, и единственное, что удручало, – это что в бугульминских магазинах не водилось бургундское. И даже бордоское не водилось.

Флер «мушкетерского» времяпрепровождения в одночасье сломал Гусман, явившись однажды с бутылкой портвейна «777».

– Ты что, с ума сошел? – хором спросили его Равиль и Горка. – У нас венгерский рислинг есть.

– Кислятина этот ваш рислинг, – заявил Гусман, срезая ножом пластиковую пробку, – мне брат дал попробовать, вот это забирает так забирает!

Равиль с Горкой переглянулись с сомнением, потом Равиль сказал раздумчиво:

– Ну… портвейн – это же португальское вино, благородное…

Этот довод решил дело. Они выглотали и портвейн, и рислинг и сидели совершенно очумелые, чувствуя тяжелый хмель и с трудом соображая, что же дальше. В это время в сенях громыхнуло, и в комнату вошла какая-то дебелая тетка. Осмотрев их и стол, тетка подозрительно спросила:

– Вы хозяева тут?

– Я, – мотнул головой Горка.

– Мне сказали, дрова продаете, правда?

Равилька зашелся смехом и, давясь, подтвердил:

– Продаем, обязательно, сколько там, Горка, пять кубов?

– Подходит, – подытожила тетка, – как раз.

Горка мутно посмотрел на нее и вдруг брякнул:

– Деньги вперед!

– Ладно, – сказала тетка, положила перед ними двадцатипятирублевку с Лениным и заключила: – только без баловства, утром подгоню полуторку под погрузку.

– Ты что? – спросил Горку Гусман, когда тетка ушла. – а топить чем будете?

Но Горку уже понесло – хмель при виде денег ударил в голову еще сильнее, и он провозгласил:

– Идем в чипок! Добавим, я угощаю.

Равиль с Гусманом переглянулись, но Равиля тоже уже тянуло на подвиги, и под вздохи Гусмана они пошли в продмаг. Почувствовав себя крезом, Горка гордо отказался от рислинга и портвейна и затребовал винный набор в цветастой, перевязанной шелковой лентой картонной коробке. За девять пятьдесят.

В наборе оказались бутылка ликера «Шартрез», клюквенная настойка и «мерзавчик» коньяка. Они раскупорили бутылки, попробовали одного, второго… напитки показались так себе, переслащенными, да и ощущение, что было сделано что-то не то, явилось вместе с похмельем, так что пирушка завяла, и вскоре Гусман с Равилем ушли, а Горка, кое-как прибравшись, улегся проспаться – до возвращения матери со смены.

Тетка с полуторкой явилась ни свет ни заря, и тут Горка очень ясно вспомнил, что мать была фронтовичкой. Не сразу, но, сообразив, в чем дело, она выразила свою позицию в нескольких энергичных предложениях (настолько ярких, что у Горки глаза полезли на лоб), выдернула из ридикюля купюру, сунула тетке чуть не в лицо и выпроводила ее.

Горка сидел на кухне как побитый. Мать вошла, посмотрела на него, спросила командным голосом:

– Где деньги?

Горка выгреб из карманов бумажки и мелочь, мать глянула на них, спросила тем же тоном:

– А остальное?

Горка виновато кивнул на коробку в буфете. Мать открыла ее, покивала головой, поставила на место и, обернувшись к сыну, сообщила:

– Весь в отца! Идиот.

В тот день они не разговаривали, мать даже обед Горке не разогрела перед уходом на работу. Горке было ужасно муторно, он хотел повиниться, пообещать, что вернет потраченное, – да как? И потом, он же понимал, что дело было не только в деньгах, а вот в том, что он повел себя как глупый капризный ребенок.

А пару дней спустя в Бугульму привезли двухсерийный французский фильм «Три мушкетера», и городским властям взбрело показать его в летнем кинотеатре, обе серии сразу. Затея обернулась настоящими беспорядками: набежавшая публика, наплевав на кассы, повалила ограждающий штакетник, тополя вокруг оказались мгновенно усыпаны пацанвой, кто-то попа́дал, когда милиция принялась шугать безбилетников, поломался, пришлось вызывать «скорую», бабы голосили, милиция свистела, а на экране красиво скакали, дрались, изящно ухаживали за дамами настоящие французы, гремела бравурная музыка и рекой лилось бургундское.

Горка, потерявший в толкучке из виду друзей, озирался, глядя то на экран, то на толпу, то на пацанов на деревьях, и вдруг что-то в нем переклинило, – он вспомнил лагерь, слезы Эли и понял, что мушкетерская часть его жизни закончена. Вообще. Насрать на нее.

Карибский кризис переходного возраста

Осенью 62-го года Горку настиг Карибский кризис.

Он начался с того, что однажды вечером мать сообщила, что отныне он должен по утрам ходить к открытию продмага за молоком и хлебом. «Не каждый день, – утешила, – а только когда я в первую смену, а так я сама». Горка удивился, разумеется: что за нужда, можно и после школы купить, но мать, вздохнув, пояснила, что теперь не то что после школы, а даже через два часа после открытия магазина ни молока, ни хлеба уже не достать, «все разбирают». Она оказалась права: с семи утра у продмага выстраивались в очередь такие же, как Горка, подростки и пенсионеры (остальные-то работали), и те, кто приходил к восьми, нередко оставались ни с чем; пару раз и Горка тоже.

Эта перемена потрясла Горку, он не мог взять в толк, что́ вдруг случилось, что элементарные продукты оказались дефицитом, – война, что ли? Это он так хотел обострить, но оказался недалек от истины – о войне стали писать в газетах и рассказывать по радио каждый день.

Так Горка узнал («Правда» продолжала исправно приходить по отцовой годовой подписке), что мировой империализм во главе с США вознамерился уничтожить свободолюбивую Кубу, «Остров Свободы», как ее называли, а могучий Советский Союз никак не мог допустить этого, и империалисты принялись окружать Родину военными базами, нацеливать ракеты на Москву, грозя ввергнуть человечество в пучину термоядерной катастрофы (эти чеканные формулировки Горка читал с восторгом и содроганием), а раз так, надо еще крепче сплотиться вокруг партии и правительства и всеми силами крепить обороноспособность первого в мире государства рабочих и крестьян.

Поразмыслив, Горка начал было выстраивать логическую цепочку: империалисты озверели – нужна обороноспособность – на нее нужны деньги, и вот поэтому… И тут цепочка дала сбой: ну, как так – мы в космос летаем, у нас просторы и долины, реки и моря; молоко-то при чем тут, коровы доиться, что ли, перестали? Горка разозлился – в основном на себя, что недодумал, но немножко и на партию с правительством: что-то они недоглядели, получалось.

Не он один так думал, конечно, – раздражение нарастало и быстро стало всеобщим, но вот Бугульма: люди гремели в очередях пустыми бидонами, костерили куркулей (говорили, что хлеба стало не хватать потому, что им, дешевым в сравнении с комбикормами, стали кормить скотину), материли «дорогого Никиту Сергеевича» и… день за днем вставали в те же очереди, искали, как разжиться необходимым по знакомству («по блату»), водки, может, побольше стали пить, да и только. Со временем Горка стал думать, что Эле все-таки что-то наврали насчет Новочеркасской забастовки и расстрела.

А однажды Горка понял, как легко раздражение может перерасти в страх; он его увидел в глазах матери. Это было в конце октября, – уже гремела из всех репродукторов маршевая «Куба – любовь моя! Остров зари багровой» («багровой» Горку смущало, – что-то в этом чувствовалось гнетущее), один за другим проходили на заводах митинги единения, принимались решительные резолюции, и вдруг по радио сообщили – Горка с матерью ужинали как раз, – что правительство приняло решение отменить увольнение в запас из армии и привести войска в повышенную боевую готовность.

– Это… – сказала мать, подбирая следующее слово, – это… – И закончила с тихим отчаянием, – чертовы американцы! Не дадут они нам жизни!

Точно теми же словами сказала, как когда рассказывала о своем голодном детстве: «чертовы американцы».

А потом все как-то успокоилось, «Карибский кризис», как это стали называть, рассосался, и Горка на этой волне облегчения вдруг почувствовал симпатию к американскому президенту Кеннеди. Именно к нему, не к Хрущеву. Может быть, потому, что догадывался, что от Кеннеди в той заварухе зависело больше, чем от советского вождя, может, потому, что видел снимки американского президента – молодого, стильного, одного и с красавицей-женой – в еженедельнике «За рубежом», который пристрастился читать (там были переводные статьи из разных иностранных газет, с правильными комментариями нашей редакции, разумеется, но все же), а может, и потому, что война отступила, а продукты в магазины не вернулись и слово «дефицит» было в ходу куда больше, чем «империализм».

Однако это относительная напасть – как-то все равно все перебивались, лишь бы не было войны, – а главная для Горки оказалась в школе.

Школа была уже не 1-я, а 6-я (выяснилось, что родители еще до развода решили, что так будет лучше, – словно не было никаких передряг и учеба начинается с чистого листа), и оказалась она абсолютно не такой, как Горкина родная.

Поначалу Горка не особенно расстроился, – в конце концов, Равиль с Гусманом учились же здесь, и ничего, но вскоре затосковал. Во-первых, им не удалось попасть в один класс: друзья учились в «а», а Горку зачислили в «в», а могли и в «г», – ужас сколько народу тут училось. Во-вторых, школа была какая-то дикая, не школа, а взбесившийся муравейник: во время перемен по коридорам носились орды пацанов и девчонок, все орали, толкались, колотили друг друга портфелями, – казалось, все четырехэтажное здание вибрирует и вот-вот рухнет. При этом на каждом этаже красовались доски почета, всюду висели призывные плакаты, а учеба шла строго по кабинетному принципу: для каждого предмета свой класс, с наглядными пособиями и оборудованием. Может, если бы не было нужды шляться из кабинета в кабинет, и ора поменьше было бы, подумал Горка, но это была, конечно, ретроградная мыслишка.

Но главное: девчонки тут были, если не считать мелюзги, куда как крупнее, чем в 1-й школе, такие задастые и грудастые, что голова кругом шла. Как доярки, почему-то подумал Горка. И пацаны этих «доярок» постоянно лапали! На переменах, а некоторые и прямо на уроках, хватали за что ни попадя, хотя в основном норовили за грудь. Среди них была одна с совершенно выдающимся бюстом, Лия Загидуллина, так она, бедняжка, принялась иголки вставлять в фартук, чтобы отвадить пацанов, но помогало мало: они кололись, чертыхались и все равно лапали. Хотя некоторые девчонки, как Горка заметил, отбивались не то чтобы очень, а с нарочитым писком и смешками, скорее подбадривающими. Однажды одну такую, Алю, более-менее плоскую на фоне других, засунули в шкаф в кабинете биологии вместе с малахольным Костиком Сергеевым и заперли, и что? Они даже не пискнули там, не то что вырываться; сидели и фиг знает что делали, пока училка не услышала сопение и не вытащила их оттуда под дружный гогот остальных. Такая была атмосфера. Горка был в шоке.

Он в этих затеях не участвовал и вообще дичился, и добром это кончиться не могло, конечно. В один из дней его зажали в туалете втроем – Валерка Титов, Витька Черномордин и еще один, которого Горка не знал, десятиклассник какой-то. Пока двое нависали над Горкой, Витька, ни слова не говоря, дал ему в глаз, да так ловко, что у Горки белок кровью заплыл. Горка дернулся было, но те двое перехватили его, а Витька ударил снова, теперь в зубы, и пояснил наконец:

– Тут тебе не там, понял? Не выебывайся!

И Горка понял. Он даже злости особой не почувствовал или обиды: вот так тут заведено, так будет. Сквитаемся еще, подумал.

Случай сквитаться представился быстро, недели не прошло. В том же туалете та же троица зажала Равиля. Когда Горка вошел, они его буквально потрошили: выворачивали карманы, один перетряхивал портфель, а Равилька, его Равилька, такой гордый, такой всегда в себе уверенный, стоял со слезами бессильной злости на глазах и смотрел.

Горка подлетел, успев заметить удивление на лице повернувшегося к нему Черномордина, и с разбега влепил тому в ухо. Черномордин отшатнулся, ударившись спиной о раковину, Горка добавил с левой, и он плюхнулся на задницу. Тут двое других навалились на Горку, выкручивая руки, и он понял, что сейчас ему уж точно зубы повыбивают. Но Витька, поднявшись, только охлопал сзади свои штаны и вдруг осклабился:

– Могешь, да? Могешь. Ладно, один-один будем считать. Пока.

Подельники что-то заворчали ему, Черномордин отмахнулся от них с досадой, и они ушли. Горка с Равилем посмотрели друг на друга, собрали манатки и тоже пошли, – звонок уже прозвенел.

Вообще, 6-я школа была очень драчливая, во всяком случае в сравнении с первой Горкиной (а больше ему и сравнивать не с чем было). Может, преимущественно рабоче-крестьянский контингент сказывался – в 1-й школе Плецко был горестным недоумением, а тут каждый третий, считай, на него походил, – может, концентрация «доярок» наложила отпечаток. Горка решил, что последнее: всё из-за баб. Перед ними хорохорились, чтобы привлечь внимание, из-за них расквашивали друг другу носы, но вот что поражало: при этом самих девчонок в грош не ставили! В ходу было хвастливое «я ее отбил» (у Саньки, Ваньки или Гусманки) – но что это значило? Значило, что сама девчонка ничего не решала: отмутузили ухажера, на его место вставал отмутузивший, только и всего. Разве можно было представить, что так бы повела себя Розочка… или Эля? Нет, конечно. И Горка решил, что с «доярками» он дел иметь не будет. Ни за что. Хотя от некоторых было трудно отвести взгляд, а кто-то – та же Лия Загидуллина – вызывал симпатию.

Двойственность Горкиного положения с беспощадным цинизмом прояснил ему хромой Наиль.

– На самом деле, – сказал он, покуривая и поглядывая на стайки старшеклассниц, – любая ляжет, гад буду! Надо только подход иметь и инструменты.

Этот Наиль – его так все и звали, «хромой Наиль» – был взрослым, за двадцать, наверное, парнем. Худой, лохматый, в застиранной рубашке-гавайке в зеленых тонах, он приходил на школьный двор как на работу, раз в неделю точно, – лениво мел клешами асфальт, припадая на левую ногу, иногда усаживался посмотреть, как школяры рубятся в баскет (мог и сам кинуть отскочивший к нему мячик и даже попадал иногда), и терпеливо ждал, когда вокруг него соберется кучка пацанов. После этого из бездонных карманов штанов извлекались пакетики жвачки, из-под рубашки – пара-другая рентгеновских пленок с записями заграничной музыки («рок на ребрах» они назывались), и начиналась торговля. Можно сказать, что Наиль был пионером бугульминской фарцовки. Он был профи, – много знал о своем товаре, мог рассказать, например, где и с какой песней в первые записывался Элвис Пресли, как возникли «Comets», а заодно охотно просвещал молодежь насчет тонкостей секса. «„Ригли сперминт“, пацаны, вы секете? Сперминт – сперматозоиды кипят!» И хитровански смеялся, запихивая в нагрудный карман мятые рубли и полтинники.

На сперминте Горка с Наилем и сошлись, точнее – сначала разошлись: Горка, у которого было все в порядке с ботаникой, просто рассмеялся, услышав, как Наиль трактует название жвачки, а тот, быстренько свернув торговлю, отозвал Горку в сторону и сказал доверительно:

– Ты это, отнесись серьезно. Для тебя хиханьки, а для меня работа, так что не ищи себе приключений на жопу.

Горка, посмотрев на Наиля, согласно кивнул, – он и его понял: так заведено.

После этого они время от времени вполне по-дружески болтали, обмениваясь запретными знаниями, – как правило, после того как Наиль заканчивал стрижку жаждущих подпасть под тлетворное влияние Запада, – Горка же не только «За рубежом» читал, а иногда и журнал «Америка», который по непонятным ему причинам получала в плотных рыжих конвертах мать Равиля. Так что по части музыкальных веяний они были более-менее на равных (а рассказом про гавайскую гитару Горка просто уел Наиля, особенно когда пообещал дать послушать сохранившуюся у них дома трофейную пластинку), но в том, что касается секса, Наиль давал Горке сто очков вперед.

– Вот ты на нее запал, а она на тебя ложит, например, – втолковывал Наиль, – дебил какой психанет, пойдет морду бить тому, с кем она ходит, а если ты не дебил, ты ее фаловать будешь.

– Чего? – переспрашивал Горка.

– Фаловать, не знаешь, что ли? – продолжал просвещать Наиль. – То есть тут заденешь ласково, будто нечаянно, там, она взбрыкнет, может, а ты не отступай, – выжди и опять, конфетку ей предложи (да хоть фантик!), похвали за что-нить, и трогай, трогай ее – не хватай, как козел какой-нибудь, а ласково. В кино пригласи, там потрогай…

Про потрогать в кино Наиль лучше бы не говорил – «Утраченные грезы» с Марусей в темном зале вспыхнули в Горкиной памяти мгновенно, но, в принципе, он понял, что имел в виду новый приятель, – приручение.

– А еще, – тем временем гнул свое Наиль, – инструменты: девки на музыку западают, хоть на томную, хоть на твист, а если винишка при случае подлить… Про конский возбудитель я уж и не говорю!

Горка опять живо представил картину – как он приводит какую-нибудь девчонку в свое стойло… Ну, невозможно было представить, убежит же сразу, как увидит, но тут в его сознании прояснились последние Наилевы слова, и он оторопел:

– Что ты говоришь – какой возбудитель? Конский?!

Наиль расхохотался:

– Конечно! Они после него вообще себя не помнят, делай что хочешь!

Горка его послал. Он решил, что Наиль его подкалывает, и возмутился, естественно. Наиль же, посмотрев на него с жалостью, как на дурачка, нравоучительно сказал:

– Читать надо больше, парень, ни хера ты не знаешь на самом деле. Я дам.

Он дал, – принес через неделю пачку прошитых суровой ниткой машинописных листов, замусоленных, со стершимся шрифтом, – зачитанных, короче, – и вручил Горке, строго наказав где попало этой тетрадкой не размахивать – «вопросов меньше будет». «На два дня, – добавил, – и чтобы вернул в целости и сохранности!»

Вечером, после ужина, Горка достал эту тетрадку из портфеля, начал читать и уже после второй страницы, с ужасом думая, что мать сейчас заметит, что он сидит пунцовый, сунул обратно. В тетрадке была сплошная похабщина! Дочитывал он глубокой ночью, в сенях, дождавшись, когда мать уснула.

И конечно, он не послушался Наиля и притащил эту тетрадку в школу, – он просто не мог иначе, так его распирало.

– Пацаны, – сказал он перед уроком физкультуры своим недавним обидчикам Титову и Черномордину, – у меня что есть – вы обалдеете!

И вот они, человек семь-восемь, наверное, скучковались на сваленных в углу спортзала матах (пока физрук учил девчонок баскетбольной технике), Горка достал тетрадку и принялся вполголоса читать. И чем дольше он читал, тем больше у пацанов бугрились трико. Минут через десять они все уже сидели багровые, нервно поглядывая на задастых и грудастых одноклассниц и оценивая их с вершин совершенно нового, научного знания. В тетрадке страница за страницей подробно описывалось, что такое большие и малые срамные губы («срамные» – запнулся Горка, понимают, значит, что срам), клитор, анус, а главное – что пацанов заинтересовало больше всего, – как у разных женщин размещено влагалище и как это размещение влияет на успех или неуспех сношения, то есть как кого правильно пихать. Горка на их фоне был спокойным, как ментор: у него-то все перебугрилось еще ночью, и он знал, что такое «сиповка», «костянка» и чем они отличаются друг от друга и от редкого зверя «королек».

Урок секспросвета закончился так, как и следовало ожидать: физрук, бывший военный, один из тех сотен тысяч, которых Хрущев одним росчерком пера отправил в запас без гарантий трудоустройства, заметил их потную возню, подкрался и отобрал тетрадку, приказав Горке и его слушателям маршем шагать в душевую. Опытный был дядька, но Горка сначала подумал не об этом, а о том, что он опять попал в переплет и без вызова матери опять не обойдется, теперь уже по срамному делу.

К счастью, на этот раз все обошлось: Наиль, узнав о случившемся, нашел физрука и как-то они сговорились, тетрадка оказалась не у директора школы, а у хозяина.

– Как ты его уболтал? – спросил Горка, когда они в очередной раз встретились.

– А так, – ответил Наиль, – пришлось поднести ему чего, так что с тебя гавайская пластинка. – И заметив Горкино недоумение: – платить надо, друг. За всё.

Горка задергался было, но Наиль оставался непреклонным:

– Я же тебе говорил, – напомнил, – не ищи приключений. – А потом вдруг рассмеялся и добавил: – да он сам зачитался!

– Да ладно, – усомнился Горка, – взрослый мужик, бывший офицер…

– Так это же не про пушки с пулеметами, а про двустволок и берданок, – хихикнул Наиль, – а про них наш мужик знает, только что у одной два дула, а у другой – одно. Да и то не каждый.

Горка смешался, он прекрасно знал, что такое двустволка, у отца была, а берданку видел в краеведческом музее, но тут-то они при чем? В тетрадке о них вообще ни слова не было!

– Слушай, – сказал он, – а вот то, что там у тебя написано, – это реально, не придумки? Ближе к пупку, ближе к анусу… как-то всё…

– А вот пойдут у тебя девахи – ты и рассмотришь, – Наиль уже откровенно издевался над ним, – у кого где дырка, а то и две.

Горка вспыхнул, – смысл сказанного Наилем начинал доходить до него, а тот между тем посерьезнел и сказал важно:

– Это, вообще, англичанин какой-то написал или американец, не знаю точно – Кини, Кизи, типа того, а люди старались, переводили. Самиздат, слышал про такое?

Горка слышал краем уха, но точно не знал, и еще через неделю Наиль, войдя во вкус просветителя, принес ему аж три стопки машинописных листов со слепым шрифтом – «Доктор Живаго». Наиль был профессионалом широкого профиля.

Горка принялся за чтение с опаской, украдкой от матери, но в этой рукописи не было ничего и близко похожего на трактат то ли Кизи, то ли Кини; автор с ботанической фамилией Пастернак рассказывал историю мальчика из богатой семьи, который вырос в конце концов, но так и остался мальчиком. Горка взялся раз – отложил, подступился снова – опять отложил: душевные страдания героя, его постоянные метания, вдруг откуда-то появлявшиеся и так же вдруг исчезавшие женщины, которых Живаго (что за странные фамилии – Живаго, Пастернак…) то ли любил, то ли жалел (и они его – тоже), не трогали Горку, все эти мельтешения казались придуманными куда больше, чем истории Дюма или Жюля Верна, – Горка плюнул и решил, что с него хватит. Хотя в романе были стихи, и одно Горку зацепило – про свечу на столе. Это он представил легко – свечи часто горели на столе в их стойле, пока Горка рос. И так же легко – неожиданно для себя – он прочитал, то есть понял, про скрещенье рук, скрещенье ног: это было сексуально, это перекликалось с трактатом про «корольков» и «сиповок»… и это заставило задуматься. О плотском, о животном, в котором и через которое прорастает что-то большее – волнение души и судьба. Чуть позже Горка подумал, что поэт и «скрещенье», а не «сплетенье», например, сказал не просто так.

Грязь

В этот день, дело было в начале ноября, Горка живьем увидел артиста Коренева, Ихтиандра. В Бугульме, на улице Герцена, в районе коттеджной застройки нефтяников. Около двух пополудни.

Горка как раз бежал домой от Равиля, укрываясь отцовой брезентовой накидкой от секущего холодного дождя, а они шли навстречу – три парня. Точнее, шли двое, а третий волочился между ними, обвисая на их плечах, и мычал. Он был в дупель пьян, и он был вылитый Коренев – такая же прическа, такое же тонкое, с угадывающейся порочностью, лицо, только глаз не было видно, они у него не открывались. Эта невесть откуда взявшаяся троица протащилась мимо остолбеневшего Горки и скрылась за углом. Ливень усиливался, по тротуару потоком текла грязь, на улице не было ни души. Горка стоял и раздумывал: может, это и вправду был знаменитый артист? Пьян – ладно, это не диво, но наряд… Он был в белоснежной манишке и при галстуке-бабочке! Среди белого дня, на улице, в грязюку!

Мать, выслушав Горкин рассказ, пожала плечами: может, и Коренев был, – приехал на гастроли, напоили человека. И, посмотрев на сына внимательнее, спросила:

– А что ты так зашелся на бабочке с манишкой, в театре не видел, что ли? – И тут же засмеялась. – хотя да, тут другой театр у них получился.

Эпизод был заигран, что называется, хотя Горка и вспоминал про видение, когда Равилька, после стаканчика «Рымницкого», принимался с энтузиазмом горланить «нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы пить вино» (они по-прежнему собирались в стойле время от времени выпить и поиграть в картишки), но на мать его рассказ произвел вполне практическое воздействие. Неделю спустя она принесла с работы с небольшой сверток и, положив его на стол, сказала:

– Это тебе, чтобы не завидовал. Открывай.

В свертке были белоснежная шелковая рубашка и галстук-бабочка иссиня-черного цвета.

Горка воззрился на мать:

– Что это, зачем?!

– Ну как же, – сказала мать, – как же, сынок, ты же хочешь быть таким… – она запнулась, – как они. Ты же тоже артист у меня.

– Куда я это надену?! – с отчаянием вскричал Горка. – Меня же засмеют!

– А ты поставь себя так, чтобы не засмеяли, – решительно, даже резко возразила мать.

Горка посмотрел на нее, пробормотал «спасибо» и запихнул подарок на свою полку в шифоньере.

Он должен был бы растрогаться, он же видел – по крою рубашки, по строчке на «бабочке», – что это не покупное, что это мать своими руками сшила, но он не растрогался, а расстроился: мать будто приткнула ему за что-то. Да не «будто» на самом деле, он знал за что.

Проблема у них была в том, что после отъезда отца Горка стал вести себя как трутень. Или как тунеядец, о них много говорили в последнее время и даже выпустили против них специальный закон. Горка был несовершеннолетний и не подпадал, конечно, посадить его не могли, но матери от этого было не легче: он то и дело приставал к ней с просьбами. Например, заявил, что ему нужен взрослый велик, «Орленок» стал мал. Мать посчитала в уме, они пошли в «Спорткульттовары» покупать. Мужских великов, с прямой рамой, не было, были только дамские, с рамой дугой, но Горке приспичило, он настоял, и мать купила. Хотя дамский велик стоил почему-то на целых десять рублей дороже мужского, который «вот-вот должны подвезти», как заверил продавец, – пятьдесят пять рублей. Это при том, что мать получала в своем швейном цеху семьдесят рублей в месяц. Правда, Горка этого не знал, не поинтересовался как-то, а мать ему не сказала.

Потом Горка спохватился, что ему становятся малы коньки, с показательным трудом втиснул ноги в ботинки, поцокал перед матерью, – видишь, сказал, на носках бугры оттого, что пальцы подгибаю, а как кататься?

– А как саночки возить? – сказала в ответ мать, Горка не понял, и она пояснила: – Сколько стоят?

– Рублей двенадцать, по-моему, – засомневался Горка.

Мать полезла в кошелек, покопалась там, дала деньги.

И так всегда, – о новых штанах ли заходило дело или о деньгах на книжки/кино/мороженое, – мать сжимала губы, ковырялась в кошельке (а иногда в шкатулке) и доставала деньги.

Это походило на какое-то соревнование – кто пересилит, кто сдастся; мать поклялась себе, что Горка не будет нуждаться после ее развода, а Горка допекал ее, словно задался целью доказать, что без отца хуже, что вот-вот, и все рухнет у них. Он словно мстил ей за то, что она пренебрегла отцом, вытурила его, как только он стал пенсионером и старым. Хотя ведь можно было рассудить, что это отец бросил ее с сыном, уехав на сытные хлеба к устроенным дочерям. Но нет, Горка так не рассуждал.

Мать, в общем, тоже не рассуждала, просто тянула из последних сил этот воз, этого взрослеющего капризного ребенка: прихватывала смену-другую сверхурочно, распустила свой фронтовой НЗ, тюк парашютного шелка, и принялась шить рубашки и блузки на продажу (благо Клава приторговывала на базаре всякой всячиной и выручала, брала «на реализацию» рукоделье подруги), стала варить для себя отдельно «суп из топора» (как они с Горкой дружно смеялись когда-то этой сказке!); сыну, конечно, полагались наваристый бульон и натуральные котлеты, а как же – растущий организм!

Наверное, многое могло бы сложиться по-другому, несмотря на все ухабы Горкиного переходного возраста, наверное, мать могла бы улучить минуту и поговорить с ним откровенно и по-дружески, рассказать, как ей приходится непросто, попросить у сына поддержки, обнять его и поплакать в объятиях – много позже, уже будучи «убеленным», Горка думал об этом, – но для этого мать должна быть другим человеком. И Горка тоже.

Ситуация усугубилась, когда однажды Горка, вернувшись из школы, нашел в сенях письмо (почту им бросали в щель во входной двери) из Ленинграда, с вензелем Нахимовского училища. Горка удивился, вскрыл конверт и прочитал. Письмо было адресовано матери. Неведомый ему контр-адмирал в десятке строк объяснял, почему Егор Прохорович Вершков не может быть зачислен в училище, несмотря на мать-фронтовичку, удостоенную государственных наград. Потому, что она не является материально нуждающейся матерью-одиночкой, и факт развода с супругом ничего не меняет.

Ага, подумал Горка, отца нет, но он как бы есть. А потом подумал другое: что мать, значит, хотела от него избавиться. Тайно, поставив перед фактом. Эта догадка ошеломила его, он совершенно растерялся и принялся заклеивать письмо, чтобы мать не узнала, что он прочитал, заклеил кое-как, положил на стол, потом спохватился – он же вообще не должен знать о письме, – выскочил в сени и бросил конверт под дверь: мать придет и увидит, а он как будто не заметил, а она увидит, откроет, а он тогда спросит… Что спросит, что она ответит, Горка не придумал.

Конверт лежал, Горка взялся читать «Звездный билет» (Эля не зря его наставляла, он узнал-таки, кто такой Аксенов), но голова была занята другим, он кинул журнал на кровать и тупо стал ждать. А она все не шла и не шла.

Тут его взгляд упал на материн «дамский» столик с трельяжем, приткнутый к ближнему к печке окну. Горка сел за него, осмотрел себя (с обеих сторон на него глядел взъерошенный худощавый пацан с темными кругами под глазами), дернул за ручку выдвижного ящика – там тоже были какие-то перетянутые резинкой письма, гвардейский значок, медали, сладко пахнущая пуховка… и в углу несколько фотографий. Это были семейные фото, обычно хранившиеся в альбоме. Вот это – в ателье, после первого Горкиного дня в школе, а это – на первомайской демонстрации, а еще одно – во дворе дяди-Васиного дома, с отцовой родней. И ни на одном не было отца, хотя он был; она его вырезала!

Горка, ошарашенный, отложил снимки, потом снова взял тот, который с родней, – чего-то он там не разглядел сразу. Присмотрелся и увидел: лица и фигуры на нем были все в каких-то вдавленных полосах, параллельных и накрест, только лицо брата Семена осталось чистым (снимок, похоже, сделали как раз в день его приезда после службы на флоте). Она колдунья! – с ужасом подумал Горка. За что, что она хотела, – чтобы они повымерли все? И вырезанный отец – она его так ненавидела? Или так любила?

В сенях стукнуло, – мать пришла наконец, как обычно после второй смены, в полдесятого, посмотрела на сына, на валявшийся на кровати журнал, спросила, ужинал ли (Горка подтвердил), и пошла на кухню собирать на стол себе. Письма в ее руках не было. Да Горке оно было уже по фигу.

Ночью, засыпая, Горка снова подумал об исполосованном снимке, о Семене (пять лет дали как соучастнику, жуть как долго сидеть!) – и вдруг сон разом слетел с него: он вспомнил случившееся позапрошлой осенью, стыдное и тайное.

Это было в сентябре, в первую волну бабьего лета. Мать вдруг нашла, к чему приспособить валявшуюся в чулане кадку: мы насолим груздей, сказала, пальчики оближешь! Кадка была рассохшаяся, мать велела Горке притопить ее в овражном ручье для восстановления, а сама отправилась по грибы. Она ходила после смены всю неделю как заведенная, грибов прибывало не очень – по миске-другой за выход, и тем не менее к субботе на кадку набралось, и мать взялась за горячую засолку. Горка за внезапным увлечением матери наблюдал с вялым любопытством: грузди ему нравились, но не так уж, чтобы нельзя было без них прожить. Единственное, что интриговало, – это материна заведенность: едва они собирались к обеду – Горка после школы, мать после смены, – как она, наспех похлебав-пожевав, подхватывалась и шла в лес. Он ей даже выговорил как-то, мол, ну что ты носишься с этими грибами, – она только глянула на него рассеянно и пробормотала что-то насчет того, что ну надо же на зиму запас.

Вот и в субботу: все вроде уже сделала и вдруг опять подхватилась, – дубовых листьев надо положить в кадку, тогда грузди хрусткими будут. И ушла, наказав Горке не забыть помешивать и через полчаса выключить керогаз.

Горка помешивал-помешивал, а потом его торкнуло, и он пошел за матерью. Он добрался до поляны, на которой просторно росли дубы, осмотрелся, – матери не было видно. Он постоял, раздумывая, попинал желуди, решил, что мать уже наломала веток и пошла домой какой-то другой дорогой, и тоже пошел другой, вдоль второго пруда, все так же светившегося изумрудным. И ниже плотины, там, где был глубокий, поросший тальником овраг, увидел их, сидящих бок о бок на траве спиной к нему, – мужчину и женщину.

Он уже почти прошел мимо, как вдруг мужчина обхватил женщину за плечи и повалил навзничь, да так, что у нее ноги запрокинулись. Горка встал как вкопанный. Теперь он видел пару как будто в профиль, видел, что мужчина склонился над женщиной, целуя ее, видел, как у нее развалились согнутые в коленях ноги и из-под платья показались лазоревые рейтузы… Он очень отчетливо видел все это, но как в перевернутый бинокль – они были очень, очень далеко. Сердце его заколотилось, он с трудом отвел взгляд и побежал домой.

Матери не было. Горка прошелся по комнате, заглянул на кухню, сунулся в сени, потом в чулан. Там на веревках сушилось белье – его трусишки и материно, бюстгальтеры и рейтузы. Синие. Горку обдало жаром, он заозирался, сам не понимая, что высматривает, натолкнулся взглядом на забытый отцом «Solingen», валявшийся на полке среди хлама, схватил бритву и в каком-то исступлении принялся полосовать эти рейтузы. Он распустил их в ленты, пока не очухался, а когда пришел в себя после вспышки помешательства, испугался. И устыдился, и разозлился, но больше испугался. Не того, что мать устроит ему взбучку, – того, как он все это сможет объяснить.

Мать вернулась вскоре с целой охапкой дубовых веток, сказала Горке спасибо за то, что не забыл про керогаз, и снова принялась за грибы. В чулан она не заглянула, и стало понятно, что скандал откладывается.

Но его не случилось ни завтра, ни послезавтра. Горка даже подумал, не забыла ли мать про белье, заглянул в чулан – веревки были пусты. То есть она видела, что сделалось с бельем, собрала лохмотья и выкинула, должно быть, но ему не сказала ни слова. Почему?!

Тогда Горка, понаблюдав за матерью и поломав голову, подумал, что она, может быть, просто испугалась его, – вдруг психованный сын и на нее пойдет с бритвой; допущение было бредовое, конечно, но ничего другого ему в голову не пришло. Сейчас, заново переживая происшествие и связывая его с исполосованными фотографиями из семейного альбома, Горка подумал другое: что она чувствовала не страх, а вину. Но уверенности не было и в этом. Одно только стало понятно: у них обоих есть друг от друга тайны и лучше тут ничего не прояснять.

…А рубашку с галстуком-бабочкой он надел-таки раз: на Новый год. С двушлицевым черным пиджаком, – смокинга или тем более фрака у них не нашлось. Мать осмотрела его, ласково улыбнулась и сказала:

– Ну, вот и вырос. И славно.

Новый год

Как они собирались встретить этот Новый год – слов не подобрать, просто лихорадка всех охватила – и Равиля, и Горку и даже всегда невозмутимого Гусмана! Будто этот, 1964-й, был последним годом их жизни. Так оно и вышло, в общем, если считать жизнь вместе, – разлетелись, – но кто же мог знать заранее? А словно почувствовали.

Хотя видимой причиной для воодушевления стало то, что им впервые предоставилась возможность провести новогоднюю ночь отдельно от взрослых – им выделили на нее целую квартиру!

Это была «двушка» в пятиэтажном кирпичном доме ТатНИИ, в которой жили младшая сестра Равилькиной матери Галя и ее муж Анатолий. Они были совсем молодые, без детей (отшучиваясь по этому поводу, Анатолий говорил, что зато он выносил кандидатскую диссертацию – по проблемам каких-то парафинов в нефтепроводах, – а жена успешно вынашивала свою) и собрались встретить новый год с друзьями в Москве. Узнав об этом, Мария Дмитриевна решила, что раз так, то почему бы не порадовать сына с друзьями. Сестра была не против, все сложилось.

Хотя, как всё? Кучу вопросов надо было решить: что они будут пить и есть, под что выплясывать, а в первую очередь – кто это они, «три мушкетера» и Розочка? Она первая и высказалась по этому поводу, причем довольно категорично: «что это я одна буду с вами сидеть!» – сказала, и она же заявила, что все должны быть парами. Одна, положим, уже была – Розочка и Горка (Всеволод, похоже, сгинул), вторая вырисовывалась благодаря Раечке с… «Гусманка, будешь за ней ухаживать, понял?» – скомандовала Розочка (Гусман вдруг покраснел), оставался Равиль, но Розочка и тут все решила в один день – сбегала к Раечке, и та пообещала привести школьную подругу Асю. Они все ее видели пару раз, знали, можно сказать, так что особых возражений не было, если не считать того, что Равиль взбрыкнул для виду: как это – без него его женили? Но Ася была симпатичная, и дальше взбрыка протесты не пошли.

Сложнее оказалось с музыкой. Равиль, покопавшись в родительской коллекции пластинок, выудил Цфасмана и Рознера, «Караван» Эллингтона, Горка добавил его же – чехословацкий диск «Royal Garden Blues», купленный в «Спорткульттоварах» вместе с великом, понятно было, что «какой-то музон будет по телику» (как авторитетно сообщил Равиль), но они-то сходили с ума совсем по другому – «Twist again», «Rock Around the Clock» – вот это всё, и Горка отправился к Наилю.

Тот, как и положено барыге, даже слушать не захотел о том, чтобы дать пару-другую пленок «рока на костях» напрокат, резонно заявив, что после того, как их попилят, он их уже больше никому не продаст. Горка поуламывал его, теша себя слабой надеждой, потом плюнул и предложил мену.

– Мену? – переспросил Наиль. – А что у тебя есть на мену?

Горка об этом уже подумал, пока уламывал, и был готов.

– Финка есть, – сообщил он, – наборная, трофейная бритва есть, немецкая, «Solingen».

– «Solingen»? – заинтересовался Наиль. – А финка тоже «Solingen»? – И захихикал.

Все-таки противный он был мужик!

Тем не менее и бритва, и даже финка произвели на Наиля впечатление, и, поторговавшись, они сошлись, что это стоит четырех пленок. Так Горка стал обладателем и Ника Хейли, и Элвиса Пресли (целых две – «I Want You, I Need You, I Love You» и «Love Me Tender»), и в придачу безымянного блюза на безымянном тазобедренном суставе. Все сложилось отлично, если не считать того, что Горке эти пленки слушать было не на чем (надо было отцу сразу радиолу покупать, подумал он с досадой, а не просто приемник), но факт, что он предложит друзьям такую роскошь на новый год, вдохновлял, конечно.

С едой и напитками решили не заморачиваться, точнее – Равиль решил.

– Давайте так, пацаны, – заявил (Розочка зыркнула на него), – кто что захочет, тот то и принесет, – шампанское там, винцо, колбаску какую или шпроты, а вообще, Нажиба апа наготовит, – (Розочка снова зыркнула, он немножко смутился, но закончил уверенно), – Розкина мама наготовит, пуза полопаются!

На том и порешили, и, надо сказать, насчет Розочкиной мамы Равилька был абсолютно прав: 31-го на столе было вдосталь пермячей и эчпочмаков, тушеной баранины, чак-чака и много чего еще. А Равилька вдобавок притащил полпалки тугой, пряно пахнущей колбасы. «финская салями из ослиного мяса», – сообщил с гордостью. Будто сам делал.

Когда Горка пришел по адресу (договаривались к восьми), Равиль и Розочка, на правах квазихозяев пришедшие пораньше, успели увешать квартиру электрогирляндами (малорослая елочка в углу была заблаговременно украшена Галей, наверное), более-менее накрыть на стол и прохаживались, прикидывая, что бы еще улучшить. Но в чем прохаживались! Розочка гарцевала на шпильках, в обтягивающей кожаной юбке заметно выше ее идеально круглых коленок и пурпурной нейлоновой водолазке, Равиль – в такой же, только черной, и приталенном табачного цвета пиджаке. «дуслар, – выдохнул Горка, – вы из „Америки“ это нарезали?» Оба довольно хмыкнули, а Равиль подтвердил:

– Прямо из нее! ОРС, Горка, отдел рабочего снабжения «Татнефти», – какая там Америка!

Он, похоже, не понял юмора, так был горд своими с сестрой обновками.

Но это было только начало. Спустя время явился Гусман, и тут уже у троих встречавших отвалились челюсти: он был весь в черном (и в «дудочках», конечно), но главное – он смастрячил на голове густо набриолиненный кок и выглядел как какой-нибудь вождь команчей. А когда пришли Раечка и Ася и Раечка осторожно освободила от полушалка свою головку, стало ясно, кто тут настоящая Брижит Бардо, – такую роскошную объемную «бабетту» ей сделали! И бирюзовая полупрозрачная блузка с рюшами, и плиссированная голубая юбка…

– Ты ли это, Райса?! – делано вроде, но с искренним удивлением спросил Равиль.

– Я старалась, – томно потупилась Раечка. – Между прочим, если ты не заметил, у твоей сестренки тоже «бабетта», только с челкой, просто мне так не пошло.

– Да чё там у Розки замечать, – отмахнулся Равиль, – с челкой – это называется «я у мамы дурочка».

– Это ты у мамы дурачок, – оборвала его смех Розочка, – а я какая надо у мамы!

И тут все спохватились и посмотрели на Асю. Она стояла в дверях в гостиную и слушала их пикировку. В простеньком костюмчике с юбкой-«шотландкой», с расчесанными на прямой пробор темно-русыми волосами до плеч… Балагуры смутились, засуетились, а Ася, осмотревшись, вдруг обратилась к Горке, причем на «вы».

– Егор, – сказала она раздумчиво, – а вы на Делона похожи, знаете? Может, из-за «бабочки».

Все переглянулись и вперились в Горку.

– А знаешь, – протянула Розочка, всматриваясь, – что-то есть: шевелюра, овал лица, губы, может… Горка, ты чего раньше-то не сказал?!

Он стоял как голый перед ними (хотя и польщенный, конечно). К счастью, Розочкино замечание разрядило ситуацию, все засмеялись, стали рассаживаться, откупоривать бутылки… Шампанское оставили «на куранты», но и без него спиртного оказалось хоть залейся, прикинул Горка. Вино – в основном две бутылки грузинского (это явно Равилькин вклад, не иначе с Рицы), одна, «Каберне», Горкина, еще одна, портвейн, кажется… может, Раечка внесла? Но кто притаранил две бутылки водки?! Горка посмотрел на Гусмана, ткнул его тихонько в бок, кивнул вопросительно на бутылки, – Гусман посмотрел на них, на Горку и только небрежно пожал плечами; лицо индейского вождя было непроницаемым. Горку кольнуло нехорошее предчувствие, но тут все принялись чокаться, поднимая тост за наступающий (Гусман с Равилькой – по водочке, остальные по винцу), и Горка отогнал свое предчувствие: в конце концов, никто же на заставит выпить все, что есть.

Мало кто думает, что заблуждения взрослых появляются в подростковом возрасте.

Часа через полтора все они были уже пьяненькими: напитки текли рекой, закуски глотались через раз, и воцарилась веселая суматоха: они то принимались выплясывать, рискуя вывихнуть бедра, то швыряться друг в друга горстями конфетти, потом Равилька придумал, что он будет Тилем Уленшпигелем, поставил Горке на темя мандарин и ловко сбил его другим (в забаву тут же включились девчонки, и Раечка пару раз влепила Горке мандарином в нос, на этом остановились), потом попадали на стулья, принялись наконец есть, стали болтать, перескакивая с пятого на десятое, запели «I want you, I need you», не вкладывая в слова никакого смысла, а просто балдея от звуков… Горка вдруг прервал хор и затянул: «ох, недаром, ох, недаром сла-а-авится», все вытаращились на него, онемев, и расхохотались, Равилька прямо до слез, – шутка вышла что надо! Горка поскучнел (он, вообще-то, от души запел, не для хохмы) и пошел на кухню, раздумывая, что́ это его пробило.

На кухне он отыскал бутылку с уксусом, сосредоточенно побрызгал им на кусок черного хлеба, густо посолил и откусил. Уксус обжег нёбо, ударил в голову, сознание прояснилось, Горка удовлетворенно кивнул сам себе и принялся жевать. Он соображал, что сделался пьяным, а быть таким категорически не хотелось, особенно в глазах Розочки, и он откуда-то знал (откуда – не помнил, хоть убей), что если вот так зажевать хмель уксусом с солью, то все будет в порядке. Заглянул Гусман, кривой на оба глаза, поинтересовался, чего это Горка делает, отрезал ломоть себе, тоже полил уксусом, куснул, его передернуло, и он исчез. «Похоже, в ванную побежал, – подумал Горка, – слабак, наблюет еще». Но время для таких процедур еще не наступило, все продолжили пировать, потом телик заговорил строго проникновенным голосом про достижения советского народа под руководством партии и правительства, Равиль сноровисто распечатал шампанское, разлил, и под бой курантов они выпили молча и даже торжественно.

А потом пошли «медляки», разговоры вполголоса, броуновское движение пар из гостиной в спальню и обратно, на кухню и в гостиную; Горка вдруг обнаружил себя на кухне вдвоем с Асей, сказал ей, косвенно возвращая комплимент, что она совершенно тургеневская, – да-да, мы тоже это проходим, – смеясь, подтвердила Ася, тут в кухню ввалился Равиль и, страшно выкатив глаза, наставил на Горку поджег, на кой-то ляд принесенный на новогоднюю встречу, увел Асю, а на ее месте оказалась Раечка, которая что-то лепетала Горке, ластясь и обмякая у него на груди (у него вдруг случился дикий стояк), ворвалась Розочка, метнула взгляд на Горку, прошипела что-то сестре, выскочила, бренькнув застекленной дверью…

Во втором часу залился птичьей трелью дверной звонок, они не сразу, но расслышали его, посыпались в прихожую, Розочка открыла. На площадке стоял долговязый парень в шапке набекрень, с каким-то кульком в руках, пьяный и веселый.

– Роза, красавица моя! – прокричал он. – вот и я!

– Вовка, – пискнула Розочка, – как ты меня нашел?!

«Ну, ты ж блядь!» – успел подумать Горка и, внезапно вызверившись, кинулся на этого Вовку. Кулек полетел в одну сторону, шапка в другую, девчонки завизжали, откуда-то вывернулся Гусман, тоже поддал гостю, и тот полетел вниз по лестнице. Равилька, обхватив Горку сзади, затащил его в прихожую, кинулся туда, куда свалился Вовка, следом поцокала Розочка; Горка сидел на пуфике в прихожей, слышал невнятные голоса и думал, что он опять все испортил. Опять. Всё.

Вовка протащился мимо него, опираясь на Равиля и подволакивая ногу, – даже не взглянул. Его уложили в гостиной на тахту, Розочка позвонила в «скорую», та приехала, на удивление, в считаные минуты, словно ждала у подъезда, Вовку увезли.

Какое-то время все приходили в себя, даже протрезвели.

– Пацаны, – выговорил Горка, – девчонки, я…

Девчонки завздыхали.

– Ладно, – откликнулся Равиль, копаясь в стенке, – не ссы, вывих у него, обошлось. – И гордо поднял над головой бутылку: – Смотрите, что я надыбал у родственничков, – «Старка»!

И будто путы со всех спали, будто и не было ничего, – все загомонили, забодрились, Равиль разлил водку (тут уж только Ася отказалась, налив себе вина), выпили и – Twist again, like we did last summer, Come on, let's twist again, like we did last year.

Йе – йе… Айе!

…Он очнулся в глухой ночи на кровати в спальне. Было темно и тихо, так тихо, что Горка расслышал слабое дыхание рядом. Он повернул голову и рассмотрел: это была Розочка. Они спали одетые, но почти в объятиях. Обмирая, Горка начал вспоминать, как же это и когда, машинально тронул завиток на виске Розочки. Она подняла голову, всмотрелась в него и вдруг оттолкнула – резко, сильно. Лицо ее исказилось брезгливой гримасой, она встала и, пошатываясь, вышла в гостиную.

«Вот хоть расшибись, – с тоской подумал Горка, – а не ее я тип, и всё! Всеволод – ее, даже этот дылда, наверное, а я… Хоть расшибись!» И провалился в сон.

…Около шести он снова очнулся. Голова была чугунная, страшно хотелось пить. Он прошел на кухню, налил в первую попавшуюся кружку воды, начал жадно глотать, рассматривая в падавшем из прихожей свете спящих в гостиной друзей, – Розочка свернулась калачиком на тахте, Раечка спала в кресле, откинувшись своей «бабеттой» на валик, Гусман, со сбившимся коком, – на полу у ее ног… Равиля и Аси не было. Горка вспомнил сквозь муть: в третьем часу она засобиралась домой, Равилька, значит, взялся ее проводить и… где он сейчас? Мысль оборвалась, Горка вздохнул и решил, что ему тоже надо идти. С трудом содрал с ног туфли (он что же – так с ногами и спал на кровати?), запихнул их в школьную котомку для сменки, заправил брюки в валенки и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Идти было далеко – по Гарифзянова, стрелой вылетавшей в сторону аэропорта, потом, после поворота направо у кладбища, по Красноармейской, потом по Советской и, наконец, по Казанской, к винзаводу и конюшне. Ноги слушались плохо, Горку пошатывало, но он шел и шел в белесой темноте заснеженных улиц, потеряв счет времени и не думая ни о чем, кроме того, что надо дойти. Возле оврага у винзавода он заколебался: можно было пройти по дороге, через мост, на котором когда-то бочкой придавило его деда, и колонки, с которой он всю жизнь таскал воду, а можно прямо – через овраг. Горка пошел прямо, спустился, и тут силы у него кончились. Он попробовал выбраться из оврага, поскользнулся, упал, встал на четвереньки, пополз, – овраг не давался. Он полежал немного, поднялся на ноги, сделал несколько шагов и снова упал. Мать явилась, как бог из машины, – в телогрейке, валенках на босу ногу, вся какая-то пепельная (тоже не спала всю ночь? – мелькнуло в Горкиной голове), взяла сына за шкирку, потянула, поставила на ноги и повела. Она завела его в дом, поставила возле кровати и ушла на кухню, досыпать. Горка кое-как разделся и упал в койку.

Проснулся он в пятом часу (было опять уже темно) с ощущением тянущей пустоты в животе, стыда и вины. Матери дома не было. Не очень понимая, что делает, Горка собрался кое-как и потащился к Равилю.

А там был праздник! Всюду горел яркий свет, играла музыка, Равилька ходил туда-сюда все в той же водолазке, весь напружиненный, и подпевал, Нажиба апа накрывала на стол, бегала из столовой в кухню и обратно помогавшая ей Розочка…

– Ага! – закричал Равилька, увидев Горку. – Молоток, прямо по часам явился, как договорились!

«Как договорились? – подумал Горка, слушая гул в голове. – Когда?»

– Горка в этом смысле, как хронометр, – важно подтвердил сидевший тут же Гусман, – я давно заметил.

Горка заметил, что он переоделся в привычное домашнее и убрал кок, Гусман как Гусман стал.

В общем, у них все было хорошо, отлично даже! Нажиба апа поставила каждому по тарелке обжигающе горячего супа-лапши на курином бульоне (Розочка отказалась), положила горку свежеиспеченных эчпочмаков, – Горка в жизни не ел такой вкуснятины! А потом из глубин квартиры вышла в столовую Мария Дмитриевна, осмотрела их с улыбкой и сказала:

– Ладно, гулены, – за то, что не насвинячили у Гали и ничего не расколотили, вам приз, шагайте в гостиную.

В гостиной их ждали бутылка шампанского, конфеты и мандарины. Это уже было не отлично, а восхитительно, – особенно после того, как все сделали по глотку (Розочке не полагалось, но Мария Дмитриевна деликатно удалилась, так что и она пригубила). Тут Горка, вроде оживший, вдруг вспомнил, как Розочка с брезгливой гримасой отталкивала его ночью, и его вновь охватило чувство стыда и вины. Он посмотрел на нее с тревогой, но она сидела как ни в чем не бывало, смеялась шуткам брата (может, чересчур заливисто), чистила Гусману мандарины… Потом вспорхнула и вернулась, пряча что-то за спиной.

– А скажи-ка, Егорка, – сказала интригующе, – где твоя «бабочка»?

Горка растерялся – он и забыл про нее.

– А вот она! – торжествующе воскликнула Розочка. – Ты ее в раковине оставил!

И тут же, на удивление ловко, вплела галстук в Горкину шевелюру и завязала бантом.

Равилька зашелся смехом:

– Вы оба у мамы дурачки, оба!

– А вот и да! – с веселым вызовом сказала Розочка. – Мы такие!

…Так хорошо, как в тот первый вечер нового года, Горке не было никогда. Падал снег, в доме было тепло и светло, вокруг стояла, оттеняемая голосами и звоном бокалов, та приглушенная тишина, какая бывает только первого января. Когда одна часть жизни отчеркнута и наступает другая, обещающая и волнующая.

Мировая слава

В не установленный точно день в начале 63-го года бугульминским властям пришло в голову, что городу нужна классная футбольная команда. Такая, в смысле, которая будет выступать по классу «Б», а не в чемпионате Татарии среди КФК, коллективов физкультуры. Возможно, власти понимали, что на фоне перебоев с хлебом нужно усилить компонент зрелищ, возможно, кто-то в горкоме (скорее всего, первый секретарь Смирнягин или второй – Кадыров) был ярым болельщиком и лелеял тайную надежду, что где «Б», там и «А» можно сказать, да и подняться на этой волне – вернее, чем на надоях и привесах, но, конечно, никто даже в горячечном бреду не мог вообразить, что этот замысел принесет Бугульме мировую славу. А так и вышло.

Перемены начались с головы, как водится. Среди болельщиков распространился слух, что в новом сезоне у «Строителя» будет новый тренер, то ли из Куйбышева, то ли из Казани. Слухи укрепились, когда ближе к лету в город стали слетаться стайки атлетичных парней, выделявшихся и по повадкам, и по одежде. Не заметить их было трудно: каждый вечер они – по трое-пятеро-семеро – усаживались, поджав ноги, на поручни, ограждавшие магазин, прозванный «Стекляшкой», и переговаривались меж собой, наблюдая, как мимо тянутся на танцплощадку в городском саду местные парни и девчонки. Они посматривали на девчонок, а те – на них, таких спортивных, свежих, начищенных и наглаженных. Переглядки частенько заканчивались тем, что кто-то спрыгивал с поручней, подхватывал откликнувшуюся взглядом или голосом деваху и шел на танцы уже с ней. Или не на танцы.

Все это – разговоры про нового тренера, подозрения, что команду собираются или пополнить пришлыми, или вообще составить из них, а также слабость к ним бугульминских боевых подруг не нравились патриотам Бугульмы вообще и любимой футбольной команды в частности, и всё чаще на танцах стали вспыхивать стычки, причем не обязательно между залетными и местными, а и между своими, – просто такая стала нервическая обстановка.

Одна стычка – в первых числах июня – переросла в массовую драку с поножовщиной, поставившую на уши весь город, включая милицию и партийное руководство, и Горку с Равилем и Гусманом угораздило попасть в этот замес.

Началось с пустяка, конечно: то ли кто-то невежливо выплюнул окурок под ноги другому, то ли девушку его толкнул, сцепились двое, к ним кинулись другие – то ли разнимать, то ли выступить на чьей-то стороне, и понеслось! Редко же кто ходил на танцы без того, чтобы предварительно не «принять на грудь» пивка с водочкой, а то и чего покруче (Бугульма была все-таки крупным железнодорожным узлом, так что с «планом», например, не было никаких проблем), – при такой горючей-гремучей смеси хватало спички, чтобы вспыхнуло. А даже и окурка.

Когда началась заваруха, Равиль был в клетке, выплясывал, а Горка с Гусманом наблюдали за танцами снаружи, сквозь сетку ограждения (Горка так и не мог избавиться от чувства, что он смешон, когда танцует, – не считая «полек» в пионерлагере и новогодней ночи, а Гусман просто тактично составил ему компанию). Они наблюдали, кривясь от одних танцоров и любуясь другими, как вдруг что-то там, в танцевальном загоне, затрещало, кто-то заорал, заматерился, девчонки завизжали, и все смешалось. Музыка продолжалась, густо намазанные красной, синей и желтой красками лампочки, обрамлявшие эстраду, по-прежнему дружелюбно помаргивали молодежи, а молодежь билась в клетке с яростной сосредоточенностью и уже без слов.

– Ты видишь Равильку? – спросил Горка, силясь что-то разглядеть в этой кутерьме.

– Не-а, – откликнулся Гусман, – я хуже чего вижу: входную дверь у них заклинило, кажись.

Горка охнул, кинулся к этой двери, и в это мгновение в клетке завизжали:

– Кровь, кровь, режут!

И в следующее мгновение двое или трое парней кинулись на сетку ограждения, полезли, кувыркнулись наружу, за ними полезли другие, парни и девчонки, ограждение ходило ходуном, а они все лезли, подтягивались, сигали в траву… Горке это живо напомнило сцену штурма Зимнего из эйзенштейновского фильма, но было не до эстетики: Равилька затерялся где-то там, в этой дерущейся толпе. И вполне мог напороться на чье-нибудь перо. Они с Гусманом подбежали к двери, принялись дергать ее и толкать, но тут она просто вывалилась наружу под напором спасавшихся от поножовщины, и через пару минут танцплощадка была пуста. Равиля нигде не было.

Они постояли, рассматривая захламленный помост, послушали тишину – музыка умолкла наконец – и утихающий гомон голосов в аллеях. Потом там засвиристели милицейские свистки, раздались какие-то командные выкрики, и Гусман сказал:

– Пойдем-ка вон там, вдоль забора, а то попадем за компанию.

– А Равилька? – спросил Горка.

– А что Равилька? – пожал плечами Гусман. – видишь же, все своими ногами ушли. Может, и не было ничего, запсиховал кто, и паника.

Горка помедлил, тоже пожал плечами, и они пошли к ограде сада напрямик сквозь кусты. Там уже никаких разноцветных лампочек не было, и Горка в этой темени пару раз чуть не навернулся, споткнувшись о какие-то корни. Наконец впереди забрезжило (ага, сказал Гусман, выход на «14 павших»), они повернули к фонарному столбу у ворот и встали.

Под фонарем копошились какие-то мужики. Один стоял, опершись рукой о столб, с оттопыренным голым задом, и кряхтел, матерясь себе под нос, двое что-то делали у него с задницей, вроде промокали, а еще один стоял лицом к Горке с Гусманом и смотрел на них.

– Чё надо? – спросил он хрипло и зло.

Горка с Гусманом переглянулись. По виду спросивший был блатарем – или приблатненным, что мало что меняло по делу, – небольшого роста, жилистый, второй, толстый ухарь в кепке, – фиг поймешь кто, а третий, судя по тому, как он мотался туда-сюда возле жопы приятеля, – вообще никакой, пьяный в дупель.

– Чё? – повторил спросившего Горка. – ниче, идем вот.

В это время кряхтевший повернулся к ним и вдруг сказал полувопросительно-полуутвердительно:

– Погоди-ка, этот вот, – он мотнул головой в сторону Горки, – это же кто мне в жопу засадил, а?

– Ты чё, мужик?! – встревожился Горка, чувствуя неладное. – Когда, как?

– Я те покажу щас как, – с угрозой ответил жилистый и двинулся к Горке. Двое других, оставив товарища, тоже пошли на Горку, заходя с разных сторон.

Бежать, кажется, было поздно, да и западло, и Горка, нащупывая в кармане ключи от дома, тихо сказал Гусману:

– Зайди мне за спину.

Гусман понял вроде, пропал из горкиного поля зрения, зато вопрошавший стоял уже нос к носу, тоже бухой, судя по запаху.

– Вас кто, сучат, учит финками в жопы пырять? – спросил он, распаляясь. – Вы все блатные, блядь, да?!

Горка стоял, зажав в кулаке ключи (один, реечный, был длинный и торчал из кулака, но мужик не видел, кажется), стоял и ждал удара, чтобы ударить встречь. А тот тянул, матюгался, и Горка понял почему, лишь когда сзади его кто-то хватанул по затылку. Свинчаткой, судя по удару.

В голове у Горки вспыхнуло, но бьющий не рассчитал силу, Горка устоял, инстинктивно кинулся на того, кто был перед ним, и без размаху, тычком, как рапирой, ударил того в скулу. Мужик отшатнулся, ойкнув, а Горка уже молотил его с обеих рук, пнул в живот, и мужик рухнул в кусты. Горка успел подумать, что Гусман подвел-таки, гад, не прикрыл спину, но тут его опять саданули сзади, попав по лопатке (не ножом, опять успел подумать Горка), он крутнулся на месте и ударил напавшего так же, ключами, только уже с размаху и целясь в висок. Тот упал сразу. Тут нарисовался наконец Гусман, повис на третьем, Горка пнул того в пах, не попал, они повалились, и тут из кустов вдруг донеслось плачущее:

– Кровь, кровь! Блядь, кровь у меня!

И так это прозвучало по-бабьи, что Горка разом обмяк.

Гусман тем временем соскользнул со спины своего противника, упавший после удара в висок потихоньку встал на ноги, и они полезли раздвигать кусты, отыскивая требовательного друга. Мужик с голой жопой успел натянуть штаны и просто лежал на боку под фонарем, безучастный ко всему. Может, крови из него много вытекло. Про Горку с Гусманом они вроде как и забыли, не до них стало.

Они выскользнули на улицу, отдышались. Теперь предстояло решить, идти к Равильке или нет. Время близилось к полуночи, ворота у них наверняка были уже закрыты наглухо, Рекс спущен с цепи, и поднимать шум было как-то не очень, – а вдруг Равилька где-нибудь с той же Асей завозился, а родители узнают, что случилось, и запаникуют, примутся звонить по больницам-милициям? С другой стороны, идти по домам, не узнав, что с другом и где он, тоже было не по-людски. Поколебавшись, пошли все-таки.

А Равилька был в целости и сохранности, вышел на первый стук, отогнал Рекса, и они расселись на веранде обсудить и сообразить.

Про самого Равильку обсуждать было, в общем, нечего: оказалось, что после начала драки он просто спрятался за громыхавшими колонками, выждал момент, когда высадили входную дверь танцплощадки, и убежал домой.

– Я дурак, что ли, вписываться хер знает за кого? – риторически спросил Равиль, попыхивая любимым «Butrinti» (Горке тоже нравились эти невесть откуда взявшиеся в Бугульме албанские сигареты). – А вот вы, ипташляр, попали.

Выходило, что так, хотя Горка с Гусманом вписались, как Равиль выразился, не хер знает за кого, а за себя.

– Если это были реальные блатари, – рассуждал Равиль («сто процентов», – подтвердил Горка), – если реальные, – с нажимом повторил Равиль, – то вас будут искать. И фиг знает, кого из группировщиков они подтянут. Ладно, если судвовских, они тебя знают, – (Горка кивнул), – предупредят, а если подстанцевских или кирзаводских?

Горка задумался, рисуя в уме разные безрадостные картины, а Гусман, подумавший, кажется, раньше, сказал:

– На пасеку надо.

Горка с Равилем посмотрели на него с недоумением, а потом с уважением.

– Мысль! – сказал Равиль. – Заодно и морду подлечишь медком, глаз, смотрю, заплывает у тебя.

Только тут до Горки дошло, что и ему досталось в потасовке: левый глаз реально почти не видел, скулу саднило, а на затылке (он пощупал) образовался приличный шишкан.

– Говоришь, ты одного в кровь избил? – решил уточнить Равиль.

Горка снова кивнул.

– Ну, кровь за кровь получается, – констатировал Равиль, – айда утром на велики и погнали. И я поеду.

Решение оказалось более чем разумным: в те три дня, которые они отсиживались на гусмановой пасеке, в городе шел самый настоящий шмон; милиция и дружинники ходили по домам и квартирам, выспрашивали, брали объяснительные; говорили, что кое-кого из известных группировщиков в КПЗ засадили, чтобы были поразговорчивее. И причиной суматохи была не массовая драка сама по себе: в горсаду нашли два трупа, мужчин около тридцати, и искали убийцу или убийц.

Горка просто похолодел, когда узнал. Он был уверен, что трупы – это были какие-то другие мужики, не те, с которыми они с Гусманом подрались, а в то же время и сомнения начали точить: а вдруг этот, который жаловался из кустов, кровью истек, а вдруг второй, поднявшийся после удара в висок, потом опять упал и умер? Равиль с Гусманом успокаивали друга как умели, но мрачные предчувствия не отпускали Горку, он казался себе совсем пропащим. В который уже раз!

Отпустило через неделю: старания милиции не прошли зря, – нашлись свидетели убийства; убийца, когда за ним пришли, не стал отпираться и выдал орудие – выкидной нож со следами крови. Горку отпустило, но скрутило вновь, когда он узнал, кто убийца. Это был Женька Аблемасов, Горкин однокашник по первой школе, из «а» класса. Они не то чтобы дружили, так, болтали иногда, в футбол вместе играли; Женька нравился Горке, он был таким… интеллигентным пацаном. И он тоже был один у матери, а у нее тоже не было мужа (причем давно, в отличие от Горкиной матери), – родственная, можно сказать, была душа, и вот такое.

Эти мужики пристали к Женьке там же, в тот вечер в горсаду, с хрестоматийным «пацан, дай закурить», – а Женька не дал (может, и не было у него), они начали материть Женьку, дергать, а Женька достал нож и вспорол им животы, сначала одному, а потом и второму. Они повалились, а он ушел, даже нож не выкинул.

Он был сильно под кайфом, как следователи установили: выпившим и наглотавшимся таблеток кодеина. Говорили, что суд счел это смягчающим обстоятельством, – Женьке дали всего восемь лет. В общем, какая-то логика в этом была: кодеин свободно продавался во всех аптеках, по двадцать копеек за упаковку, от кашля. Правда, Федор Харитонович, когда Горка с Равилем обсуждали с ним это дело, отмахнулся, – малолетка, сказал, был бы постарше, мог бы лет на двенадцать-пятнадцать загреметь. Тоже аргумент, конечно, но Горке хотелось верить, что снисхождение вышло из-за кодеина, его же государство продавало, не кто-нибудь.

И вот Женьку посадили, а Горку нет, недотянул. Хотя, раздумывал он, все рядом было, на ниточке. Мало того, Горку, вопреки Равилькиным опасениям, даже не искал никто. Может, сказалось то, что молодая братва, новое ее поколение, относились к синим от лагерных татуировок предшественникам с легким презрением, их даже синяками иногда называли, равняя с пропойцами, что само по себе было оскорблением. Хотя оставались, конечно, и реальные авторитеты.

А общегородская суматоха – усиленное патрулирование, кучи дружинников на улицах, пересуды на скамейках и в рюмочных – довольно быстро улеглась, и все стало как обычно. И танцы возобновились, правда, с участием милиционеров, со скукой наблюдавших за трясущимися и льнувшими друг к другу в танцевальном загоне. Кроме того, в разгаре были чемпионат и кубок Татарии по футболу, и публика, как пацаны, так и взрослые, ходила на стадион во все возрастающем количестве. Во-первых, всем было интересно посмотреть, что из себя представляют наемники, как болельщики ехидно окрестили пополнение команды, а во-вторых, «Строитель», и раньше-то бывший боевым, стал громить соперников налево и направо, что делало мечты о классе «Б» очевидной явью. Недаром, выходило, пятый стройтрест, БМЗ и «Татнефтегеофизика» пополнили свой кадровый состав новыми «подснежниками».

Одна заноза саднила: у бугульминских футболистов никак не получалось навтыкать казанским. Вот все вроде было – и хавбек токарь БМЗ Четвертнов, на раз накручивавший по два-три соперника и раздававший шикарные пасы, и форвард инженер-геофизик Сурков, с одинаковой ловкостью пулявший по воротам хоть с правой, хоть с левой, и вывезенный из самого Ленинграда фулбэк Буланов (с неустановленным болельщиками местом трудоустройства), который летал в такие подкаты ногами вперед, что мужики на трибунах в ужасе хватались за мошонки («как он не боится, что яйца отобьют?!»), – все было, а не выигрывали у казанцев, хоть тресни! Но болельщики видели, как растет мастерство профсоюзных спортсменов, все сильнее верили, что вот-вот – и прервется полоса неудач, и валили на матчи валом.

Очередное испытание выпало на середину июля: кубковый матч с казанской «Стрелой». Билеты были раскуплены в два дня, и тут ушлые болельщики прознали, что билетов выбросили в продажу меньше, чем обычно. Оказывается, кому-то из начальства пришло в голову, что надо нарастить трибуны (вместимость то есть), и северную в связи с этим разломали. Вот не по весне, до начала игр, не осенью, после окончания сезона, а прямиком к ответственному матчу с казанцами! Поднялся ропот, безбилетники полезли через северные проломы, на трех оставшихся целыми трибунах к началу матча люди сидели и в проходах, и чуть не на коленях друг у друга. Дальше – больше: обнаружилось, что не работает буфет, и те, кто не прихватил пивка или водочки с собой, оказались в дураках, что тоже, понятно, не добавило им настроения. Впрочем, тут беда была невелика: у каждого второго, считай, в котомках булькало, и мало кто отказывался поделиться. Но когда уже разогретые всем этим привходящим болельщики увидели, что возле павильона дежурит не одна пожарная машина, а целых три, по трибунам волной пошел ропот. «Они это что же? – спрашивали друг друга мужики. – за дикарей нас держат?! Мы что – крушить тут все собрались?!» Бугульминские болельщики знали толк в футболе, но не читали Мертона и не знали, какая страшная сила – самосбывающиеся пророчества.

Матч, по обыкновению, выдался напряженным, обе команды играли зло, то и дело возникали стычки, футболисты валялись, матерились, судья свистел (по правилам, на поле вообще нельзя было разговаривать, не то что крыть друг друга); наконец, минут за двадцать до конца встречи, Бугульма забила. Трибуны зашлись ревом восторга, казанцы бросились отыгрываться, и тут случилось страшное: их нападающий не поспел на низовую передачу и вместо мяча угодил по голове бросившемуся на перехват вратарю. Треск был слышен на всех трибунах, – как поленом о полено ударили. Вратарь лежал трупом, часть игроков бросилась к нему, а другая налетела на нападающего. Естественно, за него вступились, началась махаловка, и тут на поле повалил народ с трибун, бить казанских. Навстречу им побежали милиционеры, пожарные хватились разматывать рукава, да куда там! Часть казанских футболистов удалось все же вывести в павильон (в окна тут же полетели камни), а часть сиганула через разломанную северную трибуну в город, куда глаза глядят.

Пожалуй, казанцев спасло то, что толпа быстро переключилась на поливавших ее водой пожарных. Пожарным накостыляли, брезентовые рукава были порезаны в два счета, а для верности взбунтовавшиеся повалили набок две из трех машин.

Когда все это завертелось, Горка с Равилем тоже дернулись было на поле, – остановил Гусман.

– Ито тебе не хватает? – спросил он Горку (в минуты волнения у Гусмана явственно прорезался татарский акцент). – ито тебе мало того всего?!

Горка остановился, Равиль тоже. Так они и просидели на трибуне вместе с кучками таких же удержавшихся, а когда все улеглось, затемно уже, пошли по домам, точнее – к Равилю, спокойно все обсудить. Все трое были слегка ошалевшими от увиденного.

– Явились? – встретил их Федор Харитонович. – Нормально все у вас?

– Ва-а-ще, атый! – ответил Равиль. – Такое было – курку, короче. – (похоже, он тоже переволновался).

– Конечно ужас, – подтвердил отец, – на весь мир так прославиться, это уже не курку, это оят, позор!

Друзья смотрели на него, ничего не понимая: какой мир?

– По «Голосу Америки» уже все расписали, – сообщил Федор Харитонович, кивнув в сторону радиолы, – говорят, бугульминцы восстали против советской власти! Оят, оят!

Друзья так и сели: по «голосу»?! О Бугульме?! И такая гордость их вдруг обуяла – как будто в космос улетели!

Странным образом примерно такое же чувство охватило многих бугульминцев, особенно молодых, узнавших, что о беспорядках на стадионе рассказал «Голос Америки»: надо же, в самой Америке об их городе узнали! И не важно было, что там, по «голосу», рассказывали не о том, как белобрысый попал по голове вратарю, а о восстании масс, о политике (сюда и драку на танцах приплели), – сам факт упоминания будоражил и как бы приподнимал людей в их собственных глазах.

Но потом, погордившись, кое-кто (Горка в том числе) стал хмыкать про себя и задаваться вопросом: а как узнали? Да так быстро, буквально через полчаса-час после случившегося? Кто-то же, значит, сообщил? Как, кому? И все стало выглядеть немножко иначе. Горка, во всяком случае, тут же вспомнил и про шпиона Кларка из романа «Над Тиссой», которого вычислили по загривку, и про поджигателей из толстенного романа Шпанова (который он так и не осилил), – не всё, выходит, сочиняли?

Власти, судя по резкому приросту в городе числа черных автомобилей и серии прошедших на предприятиях собраний трудовых коллективов, искали ответы на те же вопросы. Нашли или нет, горожанам осталось неизвестным, да было уже и неинтересным: через день после заварухи по Бугульме пошла гулять байка, как один из казанских футболистов пробежал, спасаясь, через весь город. «Прикинь! – с восторгом и смехом рассказывали друг другу. – через весь город, как был, – в трусах! Так перетрухал!» Переключились, словом. Легко и просто.

Надо сказать, что Горку эта байка тоже впечатлила, и чем больше он воображал картину, тем красочнее она становилась: вот он бежит по пустынным вечерним улицам один, такой атлет (Горке воображался атлет, конечно, – не заморыш какой-то), с гордо поставленной головой, расправив плечи, – размеренно бежит, не трусливо, и только бутсы цокают по асфальту. Как конь бежит. Нет, как кентавр! Очень Горку веселила эта сцена.

А на третий день после заварухи на стадионе всем стало не до веселья: бугульминцы обнаружили, что улицы патрулируют милицейские наряды с… дубинками! Это горожан огорошило и заставило задуматься: власти, выходит, всерьез опасались, что люди того, с катушек слетают? Но кто-то увидел в этом повод для гордости. Быстро распространился слух, что Бугульма стала первым городом в СССР, где ввели дубинки, – ну как тут не загордиться?! Потом, правда, слух уточнился – не первым, а вторым, после Орска (у бугульминцев обостренное чувство справедливости, им чужой славы не надо), но это никак не повлияло на оценки: все равно мы крутые!

Горке же от такого новшества в жизни стало как-то… паскудно. Он много чего читал про то, как в США и других капстранах власти душат профсоюзы, мордуют простых людей, разгоняя дубинками, собаками и слезоточивым газом демонстрации трудящихся, а теперь что же – и у нас то же будет, пусть в отдельно взятой Бугульме или Орске? Он вспомнил Элю, ее рассказ про Новочеркасск, и как он ей не поверил и почти возненавидел, а потом вдруг и про отца с его злыми, горькими словами про «лысого кукурузника», про то, что «мы всё профукали»… Странная мысль пришла ему в голову: получалось, что Эля с ее французскими штучками и его отец, старинный большевик-ленинец Прохор Семенович Вершков, с разных, даже противоположных сторон, но одинаково смотрели на окружающую жизнь, диссидентами были? А он, Горка? Он разрывался.

Он разрывался между тем, что чувствовал, и тем, что узнавал. Он чувствовал, что Родина прекрасна, он заходился от всех этих маршей, мажорных, полных солнца песен и сам пел – с восторгом и чуть не со слезами гордости – про утро красит нежным светом, кипучую-могучую (и «где так вольно дышит человек» – тоже, конечно), вышагивал на первомайских демонстрациях, неся перед собой заботливо выпестованные на подоконнике березовые ветки с едва распустившимися нежно-зелеными листочками и разноцветные воздушные шарики над собой. Это было и до школы, и в первых классах, потом стало немножко по-другому, а все равно – он жил в стране, победившей Гитлера, в стране, пославшей первого человека в космос, – в стойле жил, но верил, что это не навсегда и завтра будет лучше, чем вчера. Но знание угнетало, и чем больше он узнавал, тем сильнее. Дурацкая мысль пришла в Горкину голову: может, вот эти, с «голоса», были правы, когда говорили, что бугульминский народ поднялся против власти, а не потому, что кто-то кому-то въехал бутсой по башке, просто сам народ этого не знал?

Поразмыслив над всем этим, Горка решил, что надо самому послушать, что там говорят из-за бугра. На удивление, особых проблем с тем, чтобы поймать «Голос Америки» или «Свободу», не возникало: шумов и скрипов хватало, конечно, но речь можно было спокойно разобрать, иногда и без скрипов. По мнению Федора Харитоновича, который оказался докой в ловле на коротких волнах, это сам Хрущев распорядился, чтобы особо не глушили американцев, – на радостях, что разрешился Карибский кризис. Гусман, правда, считал, что дело в другом: Бугульма лежит, во-первых, на возвышенности (как-никак, а более трехсот метров над уровнем моря), а во-вторых, она, Бугульма, не Москва и на фиг никому там не сдалась, вот и сэкономили на «глушилках». Политически был прав, наверное, один, технически – другой, но как бы там ни было, а Горка стал слушать. И оказалось, что кто только не вещал на русском, даже Ватикан прорывался иногда. Пару недель он слушал и впитывал еженощно, пока мать спала, а потом подумал, сколько же людей трудятся не покладая рук, чтобы учить его жить, и какое-то неприятное чувство возникло. Слушал и дальше, конечно, но без фанатизма, от случая к случаю.

Потерянные поколения

По весне у Горки появился новый друг, да такой, что на какое-то время отодвинул от него и Равиля, и Гусмана. Это был Анатолий, в чьей квартире они встречали Новый год.

Знакомство завязалось случайно. Горке попался на глаза роман «Лезвие бритвы», и так этот роман в него вошел, что Горка иногда уже и сам не разбирал, где говорил он, а где – Гирин, мечтавший сделать всех знающими, чистыми, освобожденными от страха и так далее, а главное – знавший, как этого достичь и веровавший, что красота лежит в основе всего сущего. Вот именно эта идея – о рациональности красоты – поразила Горку больше всего, настолько, что он стал толковать ее первым встречным, а уж друзьям – особенно: было жизненно важно, чтобы они прониклись и стали адептами.

Друзья, однако, встретили проповеди Горки со скепсисом. Гусман еще куда ни шло, он хотя бы про золотое сечение и витрувианского человека вспомнил, а Равилька высмеял Горкины аргументы и насчет бровей с ресницами, которые нужны, чтобы защищать глаза от дождя и пыли (и потому, доказывал Горка, мы считаем красивыми тех, у кого длинные ресницы и густые брови), и насчет сторожевой функции длинной шеи. Последнее вызывало просто гомерический смех у него:

– Е, е, е – длинношеее, – дразнил он Горку и вертел головой, как бы высматривая опасность.

Пример с шеей и самого Горку смешил; честно сказать, он чувствовал, что упрощает Ефремова, и горячился, приводя всё новые и новые доводы.

За одной из таких пикировок и застал их субботним днем Анатолий. Он пришел, чтобы о чем-то переговорить с Равилькиной матерью, но, оказывается, слышал их разговор и, выйдя от Марьи Дмитриевны, спросил, что это они так оживленно обсуждают, не «лезвие ли бритвы»; читал, значит. Горка поднял на него глаза и обомлел: Анатолий был при шкиперской бородке и в белом, грубой вязки, свитере под горло – точь-в-точь как мужчина на фотографии, которую Горка приметил в его квартире в новогоднюю ночь.

– Узнал? – засмеялся Анатолий, увидев Горкину реакцию. – Похож, да?

– Копия, – кивнул Горка. – это же, как его, писатель…

– Хем, – сказал Анатолий.

Равиль с Гусманом вытаращились на него: hэм по-татарски означало «и». И что?

– Вы что? – удивился Анатолий. – Хемингуэя не читали?! А взялись «Лезвие бритвы» обсуждать!

Горка лихорадочно копался в памяти, что-то там было…

– Хемингуэй – это который «Фиеста»? Американский писатель?

– Именно! – с воодушевлением ответил Анатолий. – И не просто писатель, а лучший, я считаю, и не только из-за «Фиесты», у него много чего.

Друзья молчали, не зная, что на это сказать. Анатолий, оглядев их, снова обратился к Горке:

– Хочешь? Могу дать почитать. Равиль наш телефон знает, созвонимся, и приходи… Приходите, – поправился, – у меня библиотека не такая, конечно, роскошная, как тут, но тем не менее.

– Ну что, дать тебе номерок? – ехидно спросил Равиль, когда Анатолий ушел; что-то не понравилось другу в их разговоре.

– Да нет, – ответил Горка, – зачем, я и в бибке могу взять.

Спустя время он и в самом деле пошел в библиотеку и взял «Фиесту», – надо было понять, что там такого выдающегося. И он вспомнил, кстати, почему это слово закрепилось в его памяти: про фиесту что-то было в «Капитане Сорви-голова». И в «Похитителях бриллиантов», кажется.

Он эту «Фиесту» читал, читал, читал… Один вечер, второй, отложил, снова взялся… Это было ни на что не похоже – ни на Дюма с Буссенаром, ни на Тургенева, уж совсем – на Ефремова… что-то из Аксенова проглядывало, но было куда гуще, туманнее. В общем, Горка понял, что Анатолию придется-таки позвонить, – надо было прояснить, что к чему.

Анатолий открыл на звонок удивительно быстро, как за дверью стоял. Горка вошел в квартиру, и на него немножко накатило той новогодней ночи – он уж и пожалел, что пришел. Анатолий же был само радушие: пригласил в гостиную, предложил чаю (Горка вежливо отказался), усадил в низкое кресло возле трехногого, со стеклянным верхом, журнального столика, устроился поудобнее в таком же и выжидательно-подбадривающе улыбнулся, – ну, мол, что там у тебя?

Горка молчал, оглядываясь, узнавая и не узнавая. Анатолий последил за его взглядом, кашлянул и вдруг сказал:

– Слушай, давай договоримся: мы на «ты», о’кей?

– То есть? – удивился Горка.

– Ну, понятно же, что ты не поболтать пришел, есть серьезные вопросы, – что ты будешь мне «выкать», отгораживаться?

Горка подумал и вдруг развеселился:

– А давай! Так и вправду будет проще… о сложном.

– Проще о сложном? – переспросил Анатолий. – О’кей, это ты хорошо сказал. Так в чем сложность?

– Так в простоте, – в такт ответил Горка. – Очень у них там, в «Фиесте», все просто: говорят ни о чем, ездят туда-сюда по Парижу, пьют то и дело, а смысл?

– Может, они его как раз ищут? – серьезно спросил Анатолий.

– Ага, – съерничал Горка, – на дне бутылки: то коньяк, то шампанское, то перно… Вы – ты, – поправился, – пробовал это перно?

– Нет, к сожалению, – вздохнул Анатолий (Горка посмотрел на него подозрительно, не подкалывает ли), – но надеюсь, что удастся. А ты, кстати, по сути римлян повторил – in vino veritas, истина в вине.

«Ага, – подумал Горка, вспомнив, как продавал дрова, – как же!» – а вслух сказал другое, с усмешкой:

– Пробовал я, побалдеть хорошо, а истина… Вот у Ефремова…

– Погоди, погоди, – остановил его Анатолий, – не соскальзывай на своего любимца, давай с моим покончим. Почему ты решил, что герои «Фиесты» говорят ни о чем?

– Ну как, – пожал плечами Горка, – «ах, он милый», «ты знаешь, он такой милый» – и так обо всех подряд! А это: «ты не останешься? Нет, я не останусь. Да, ты не останешься» – как заезженная пластинка.

– И так это все наслаивается, наслаивается, – подхватил Анатолий, – и в какой-то момент ты начинаешь понимать, что эти люди… глубоко несчастны, – разве не так?

Горка подумал, прокрутив в голове сцены с Джейком и Брэт, с Майклом и с этим евреем Робертом, который то ли боксер, то ли теннисист, а так-то писатель, и согласился:

– Да, наверное, – безнадега там у них.

– Именно! – заключил Анатолий. – Но прямо же тебе писатель об этом не сказал? И герои друг другу не признаются, хотя в глубине души понимают. Это называется подтекст, Егор, и вот так он работает.

Горке почудились в голосе Анатолия учительские нотки, это ему не понравилось, и он ответил довольно резко:

– Подтекст – это подкладка, я знаю, у меня мама швея. Белошвейка, – добавил, было важно, чтобы Анатолий понял, что мама – не какая-то там суконная.

– А ты ершистый, – заметил Анатолий, улыбнувшись, и тут же согнал улыбку с лица. – В каком-то смысле да, можно и так сказать: текст – ткань, а подкладка, подтекст, – то, что придает ей плотность и объем.

– Хорошо, – решил не сдаваться Горка, – а вот это как? Джейк сообщает о себе: я пошел в ванную, разделся и принял душ. Тут какой подтекст: кто-то мог подумать, что он принимает душ одетым?

Анатолий расхохотался:

– Честно, не знаю. У меня только одно объяснение: тебе попался не лучший перевод.

Он встал, прошел к книжным полкам, снял две книги, протянул Горке.

– Я наслышан о твоих успехах в немецком, вот возьми, это Ремарк, «Три товарища» – на русском и оригинал. Почитай, сравнишь, сам увидишь разницу.

– «Три товарища», – повторил Горка, – как «Три мушкетера».

– Почти, – согласился Анатолий, – думаю, тебе придется по душе. А вообще, писатели любят троицу, «Три толстяка» есть еще, например, Пушкин на трех картах целую драму написал.

Он снова сел в кресло, потянулся вниз, достал с полки жестяную коробку монпансье (там оказался табак) и принялся набивать извлеченную оттуда же трубку. Горка с интересом наблюдал за процессом, гадая, что означает приклеенная в правом верхнем углу коробки черная, с золотым обводом, этикетка – «Captain Black».

– А ты куришь? – спросил Анатолий как о чем-то само собой разумеющемся.

Горка кивнул.

– Ну, тогда давай за компанию, не стесняйся, – Галя не скоро от подружек придет, проветрится.

Горка, помявшись, достал пачку «Butrinti», закурил. Некоторое время они попыхивали, а потом Горка не выдержал:

– Эта этикетка – это же сорт табака?

– Ну да, – опять как о само собой разумеющемся сказал Анатолий, – специальный трубочный. Американский, между прочим.

– Дорогой?

– Да не дешевый.

– Этикетка табачная, а коробка из-под леденцов – это чтобы не спутать?

Анатолий чуть смутился, потом рассмеялся:

– Уел! Согласен, есть чуток пижонства. Но ты знаешь, как тут такой табак достается? Целый детектив! Ладно, в Москве друзья есть с контактами. Или надо сказать, как в газетах о таких пишут, – «якшающиеся с иностранцами»?

Интонация, с какой это было сказано, Горку удивила: похоже, он серьезно задел Анатолия.

– Зачем как в газетах? – переспросил он примирительно. – Я нормально к этому отношусь, мне тоже иномарки больше нравятся.

– Вот эти сигареты, например? – кивнул Анатолий на мятую Горкину пачку. – Это что вообще?

– Албанские, – сообщил Горка. – Равиль тоже такие любит. А есть еще «Berati», «Dayti», они по десять копеек, мои – четырнадцать.

– Албанские? – удивился Анатолий. – Надо же, мы с товарищем Ходжей лет пять уж как расплевались. откуда они?

– Без понятия, – пожал плечами Горка, – во всех магазинах лежат, кури не хочу.

– Ну, – протянул Анатолий, – аромат, конечно, тот еще, извини, но если по цене…

Аромат трубочного табака и вправду был бархатистый, гораздо глубже, чем у Горкиных сигарет, но Горка решил парировать.

– А ты в курсе, – спросил с нажимом на «ты», – что Сталин в трубку «Герцеговину Флор» крошил?

– Слышал, да, – кивнул Анатолий.

– У меня отец «Герцеговину» курил.

Анатолий посмотрел на него, неопределенно качнув головой, вроде как уважительное удивление выразил, помолчал, думая о чем-то, потом спросил:

– А твой отец, извини, ты можешь не отвечать, он… Почему они разошлись с твоей мамой, как ты думаешь?

«Ну да, ну да, – подумал Горка, – как-то он на такой вопрос уже отвечал. Только как?» Он вмял окурок в пепельницу, обтер палец и сказал безразлично:

– Время пришло.

– Время… – эхом повторил Анатолий. – Понятно.

Тут они оба спохватились, что заболтались, время расходиться. Договорились встретиться в следующую субботу, к которой Горка обещал осилить хотя бы русский перевод «Трех товарищей».

Он его проглотил разом, взялся за оригинал и буквально задохнулся: настолько немецкий текст отличался от перевода, настолько все было ярче, объемнее, точнее. Правда, вскоре пошли трудности: Горка чуток переоценил свои познания, в некоторых местах не выручали и словари. И что еще поразило Горку, – что Ремарк и Хэм писали об одном и том же, о людях, побывавших на войне и все никак не успокаивавшихся после нее, не способных найти себе место.

С этим открытием он и пришел к Анатолию. Тот выслушал Горку (на этот раз они сидели на кухне и пили чай) и сказал:

– Что же, step two. От подтекста к потерянному поколению.

– Что? – не понял Горка.

– Шаг второй, говорю, – пояснил Анатолий.

– А, schritt zwei, – перевел Горка, – понятно.

Анатолий усмехнулся и продолжил:

– Хорошо. Ты правильно понял, что и Джейк с его приятелями, и три товарища – все они потерянное поколение – но почему?

– Вообще-то, я не очень понял, – возразил Горка. – Для начала: кто сказал, что все они – потерянное поколение?

Анатолий воззрился на него с удивлением:

– Как кто? Гертруда Стайн, писательница, прямо ее цитата и стоит в эпиграфе к «Фиесте».

Горка смутился, покраснел, Анатолий заметил и спросил:

– Ты не прочитал, что ли?

– Не-а, – признался Горка, – я вообще все эти предисловия пропускаю: разжуют, потом уж и неинтересно.

– Насчет предисловий я соглашусь, пожалуй, – пожал плечами Анатолий, – но тут-то эпиграф, ключ к пониманию всего текста. Там еще из Екклесиаста есть, но это нам, атеистам, – он усмехнулся, – сложновато, конечно, понять, нас в другой культуре вырастили, но эпиграф…

– Ладно, – не сдавался Горка, – но кто сказал, что все они – потерянное поколение? Эти, которые в Париже и Памплоне, конечно, дурью маются, но Роберт, Отто, Готфрид – они же при деле: автомастерская у них, на «Карле» гоняют… Люди все разные: у одних – так, у других по-другому, хоть война и пришибла, конечно.

– Вот именно! – стукнув чашкой, сказал Анатолий. – Пришибла. Они такими, какие были до войны, по определению стать не могут, – столько ужасов, смертей, крови, в том числе и на их руках, но и такими, какие были на войне, тоже не могут остаться. И выходит, что в последний раз в своей жизни они были настоящими там, в окопах.

Горка выслушал тираду Анатолия внимательно, подумал и сказал с сомнением:

– Все равно – уж больно они нежные. У меня отец с матерью тоже воевали, да каждый, считай, воевал, – и что теперь? Они должны были жить и маяться? Так нет же: вернулись, отстроили страну, человека в космос запустили…

– Тебя хорошо выучили, – заметил Анатолий, вглядываясь в Горку, – учителей можно поздравить.

– Нет, а что?! – упорствовал Горка, отмахнувшись от замечания об учителях. – Если так считать, то все – потерянные поколения. После первой мировой, после Великой Отечественной… – он запнулся. – а можно и наше поколение туда записать: жрать стало нечего, шмоток приличных нет, то не говори, так не думай – ложись и помирай, что ли?

Анатолий молчал, продолжая вглядываться в Горку, потом сказал раздумчиво:

– Интересная у тебя цепочка протянулась. – Снова помолчал, потом продолжил: – надо жить, конечно, делать, что в твоих силах…

– Или через силу, – ввернул Горка.

– …И через силу иногда тоже, – кивнул Анатолий, – а каково наше поколение, мы с тобой сможем судить лет этак через двадцать-тридцать, когда расстояние накопится.

Он вышел в гостиную и вернулся с толстой машинописной рукописью, положил перед Горкой, спросил:

– Такого типа литературу не приходилось читать?

В Горке опять поднялся дух противоречия, и он сказал нарочито небрежно:

– Приходилось. Кина какого-то читал, про то, у кого какие влагалища.

Анатолий оторопел, потом расхохотался:

– И всё?

– Нет, – ответил Горка, уже жалея о своей грубости, – «Доктора Живаго» еще читал.

– Серьезно? – удивился Анатолий. – И как тебе?

– Стихи хорошие… в основном, а так… Вечно он куда-то тянется, пропадает, кого любит по-настоящему – сам не знает…

– И его тоже пришибла война, точнее – революция, так?! – торжествующе спросил Анатолий.

Горка подумал, кивнул:

– Наверное. Только мне все равно не понравилось.

– Бывает, – согласился Анатолий, – Чехов Бунину тоже не нравился, например, и наоборот, хотя оба – гении. Ладно, – заключил, – вот тебе для третьего шага – это тоже Хем, «Прощай, оружие!». Тоже о войне. Хотя на самом деле о любви.

– Слушай, – вдруг сказал Горка, – я знаешь, что понял? Про «Трех товарищей»?

Анатолий смотрел на него выжидающе.

– Я понял, почему у немцев Гитлер появился! – выпалил Горка.

– И почему же? – осторожно поинтересовался Анатолий.

– Потому что нельзя гнобить целый народ, унижать, – с жаром ответил Горка. – Я знаю, в «За рубежом» читал, что Антанта обложила Германию бандитскими репарациями, неподъемными, а они войну и так проиграли, – как стерпеть? У Ремарка про это и написано!

Анатолий провожал его, задумчиво покачивая головой. Хотел что-то сказать, но промолчал.

Они встречались еще несколько раз. Постепенно разговоры вышли за рамки прочитанных книг, – говорили о музыке, новых фильмах, моде, даже о светском этикете (как-то Анатолий, разъяснив, что нормы этикета формировались на том, чтобы не создавать неудобств окружающим, дал Горке повод с новой силой загордиться идеей писателя Ефремова о рациональной основе красоты). Горку грело сознание, что Анатолий рассуждает с ним обо всем на равных, хоть и старше лет на двенадцать, примерно как брат Семка, а Анатолию нравилось видеть, как Горка постепенно приучается смотреть на вещи с разных сторон, широко, как Анатолий любил говорить. В то же время Горку иногда покалывало какое-то неясное чувство, вроде зависти: он ловил себя на мысли, что на самом деле они с Анатолием не одного поля ягоды, что настоящий круг друзей Анатолия – это совсем другие люди, с другими привычками, манерами, со всеми этими своими ватманами и пульманами.

Полыхнуло, когда они заговорили о вождях: Анатолий напомнил Горке о его заключении, почему в Германии появился Гитлер (запало, значит, – отметил Горка), и предложил сравнить, начиная чуть ли не с Нерона. Горка от Нерона увернулся, и разговор как-то сам собой перешел на Ленина, Сталина и Хрущева. Тут они заспорили всерьез, даже Анатолий начал горячиться, убеждая Горку, что Хрущев не так уж и плох, во всяком случае, в сравнении со Сталиным. От Сталина Горка тоже увернулся, для этого у него была не одна веская причина, а в пику Анатолию – и Хрущеву, разумеется, – предъявил Ленина, – какой он был гениальный, что в одиночку устоял против целого мира и победил капиталистов, какой добрый и в то же время волевой… Анатолий смотрел на него, мотая головой, как от боли, и вдруг сорвался.

– А ты знаешь, – спросил, – что твой «дедушка Ленин» с молодости болел сифилисом и вся его воля, нетерпимость, пассионарность оттуда?

– В смысле? – спросил пораженный Горка. – Что оттуда?

– А всё! – отрубил Анатолий. – Это всё реакции пораженного мозга!

Горка молчал. Он молчал, пытаясь освоить услышанное. Выходит, всё вокруг – первое в мире государство рабочих и крестьян, страна равенства и дружбы народов, ГОЭЛРО и всеобщая грамотность, Гагарин, наконец, – это всё, все ленинские идеи и идеалы, его несокрушимость, – результат стыдной болезни и всем заправлял сифилитик?

Они молчали оба очень долго, минут пять, наверное. В какой-то момент Горка встрепенулся, порываясь что-то ответить, но ответить было нечего. Собственно, он ответа и не искал. Посидел, уставившись в стол, затем встал, собрался и ушел. Анатолия для него больше не существовало.

Вырваться из стойла

Первого апреля, в День дурака, среди недели Витька Черномордин поставил на уши всю 6-ю школу.

Он вошел в класс по звонку, когда тот уже был полон, и историчка Нина Дмитриевна стояла за кафедрой, прошел к своей задней парте, бросил на нее модный кожзамовый портфель на «молнии» и плюнул на укрепленный на стене портрет Хрущева. Смачно, так, что плевок потек по стеклу в районе «Золотой звезды» на лацкане хрущевского пиджака. Класс – те, кто видел, – замер, а Нина Дмитриевна сказала звенящим в этой тишине голосом:

– Выйди вон, Черномордин! Сейчас же!

Витька подхватил портфель и, ни на кого не глядя, вышел. Нина Дмитриевна, взяв лежавшую у доски тряпку, подошла к портрету, потянулась, протерла (на стекле образовались меловые разводы), вернулась на свое место и сказала – уже будничным голосом:

– Начинаем урок, ребята, сегодня у нас…

Горка, огорошенный, как и все, подумал, что «выйди вон» означало для Черномордина вон вообще, из школы, а может, еще и привод в детскую комнату милиции, ему ли было не знать, но ничего такого не случилось ни в тот день, ни в четверг с пятницей, и это притом что вся школа гудела – слух о черномординской выходке разнесся мгновенно. Чудеса, но он, слух, разнесся и будто уперся во что-то, как в воздушном шарике: есть сфера, а из нее никуда. И Черномордин отсидел все уроки как ни в чем не бывало, явился к первому уроку на следующий день (все затаили дыхание, но он не плюнул, просто швырнул портфель на парту и сел).

Пересуды меж тем продолжались, уже затухая, говорили, что у Витьки в семье что-то случилось, отца то ли с работы выперли, то ли из партии, говорили, что Нина Дмитриевна вызвала Витькиных родителей и битый час о чем-то с ними толковала за закрытыми дверями… но и всё!

В понедельник Витька пришел на первый урок и снова плюнул в Хрущева, правда, скромнее, на сухую, можно сказать. Плюнул и сел, а училка сделала вид, что ничего не заметила. И класс – тоже, хотя кое-кто и прыснул в кулачок. Горка не выдержал, подошел к Черномордину на переменке и сказал грубо-уважительно:

– Ну, ты осел! Держи пять!

Черномордин покосился недоверчиво, шлепнул Горку по пятерне и ответил в тон:

– А ты ишак! Сам-то почище моего отчебучил, и хоть бы хны.

– В смысле? – не понял Горка.

– В комсомол в прошлом году кто отказался вступать – Пушкин, что ли? – поинтересовался Черномордин. – А я вступил, как все, плююсь вот теперь.

Горка смотрел на него, не зная, что сказать: он и думать забыл о том, как отнекивался, заявив, что недостоин быть в рядах Ленинского комсомола. Да никто ему за это и не пенял особо, а классная так вообще с уважением посмотрела, – понимает, значит, Вершков, что неладно у него с дисциплиной. Так все прошло и забылось, а Черномордин, выходит, оставил себе пометку в памяти, и как-то она у него вдруг переклинилась с вождем.

В общем, Витька продолжал плевать до конца четверти, и ничего ему за это не сделали. Так все уважали и любили «дорогого Никиту Сергеевича».

А вскоре черномординский «подвиг» напрочь затерла другая новость: отца одного десятиклассника арестовали за участие в банде! Никто толком не знал, чьего отца (хотя и строили, конечно, предположения) и что за банда, а днями в городской газете «Ленинское знамя» появилась заметка, кое-что прояснила, и тут уж на уши встала вся Бугульма. В заметке рассказывалось о разоблачении банды Козлова (и в школе был пацан с такой фамилией!), которая занималась хищениями социалистической собственности в особо крупных размерах.

О том, кто такой этот «гражданин Н. К. Козлов» и в чем, собственно, состояли хищения, в заметке тактично умалчивалось, зато сарафанное радио работало на полную мощность. Одни говорили, что этот Козлов отвечал за снабжение в «Татнефти» (что было, конечно, решительно невозможно себе представить, чтобы там воровали), другие – что он «занимал должность» в стройтресте или в «Татнефтегеофизике», но в чем сходились все – это в описаниях масштабов разврата. Банда, утверждали знатоки, раз, а то и два раза в неделю летала из Бугульмы в Москву (что уже само по себе не умещалось в головах), где устраивала кутежи в «Праге» и «номерах», куда водили проституток, поили их шампанским и дорогущим коньяком (наши-то шалавы подешевле бы обошлись, ухмылялись особо циничные бугульминцы), – словом, сорили деньгами налево и направо. А откуда у бандитов брались такие бешеные деньжищи, так и осталось неясным: везде же был контроль и учет.

Мать, узнавшая об этой истории от подруги Клавы, только покривилась брезгливо: «У нас в „Заготзерне“ тоже приворовывали, конечно, – сказала, – но чтобы до такой степени…» И тут она увидела в принесенной Клавой газете снимок, тот самый самолет, на котором летала банда, и села.

– Они вот на этом летали?! – спросила Горку. – Вот на этом?!

– Ну да, раз напечатали, – не понял вопроса Горка, – Ли-2, на них все из нашего аэропорта летают.

– Все, – эхом повторила мать, – да. Мы тоже на них летали. Это «дуглас», сынок.

Она посидела, думая о чем-то своем, потом пошла на кухню (Горка поплелся следом – мать в последнее время была немножко не в себе, он тревожился), она пошла на кухню, взялась чистить картошку и вдруг отбросила нож и, уронив руки, сказала, уперев невидящий взгляд в окно:

– Вот как тут жить, зачем?

Горка подобрал нож, хотел что-то сказать, не нашелся и тихонько ушел в комнату. Он воспринял материны слова буквально: тут – значит в их стойле, и стал думать, что́ тут можно было сделать.

Он думал вперемешку с чтением очередного романа о жизни иностранцев – Анатолий подсадил-таки его на современную английскую литературу. Роман назывался «Путь наверх», действие разворачивалось тоже после войны, только уже после Второй мировой, и герой был не чета тем, из потерянного поколения, он четко знал, что надо пробиваться, бежать от бедности своей семьи наверх. Некоторые вещи тут вызывали у Горки легкое недоумение (например, когда героя, Джо Лэмптона, просвещали, что «в обществе» не принято появляться в перчатках без шляпы – и наоборот, наверное), некоторые удивляли наивными взглядами Джо (Сюзи ответила на его поцелуй, и Джо решил, что она «дала ему зеленый свет», – ерунда какая, Горка с Розочкой сто раз, может, целовался, а ни фига она ему не дала, ни зеленого, ни желтого), но в целом настрой Горку бодрил: главное – не оставлять стараний.

Он стал думать в эту сторону и съехал с матримониального направления («общества» в Бугульме не наблюдалось) к тому толстому коротышке, который так смешно открывал бугульминский каток, к Кадырову, второму секретарю горкома. Горка знал, что мать несколько раз писала челобитные – и в горком, и в горисполком, – чтобы им дали нормальное жилье, и каждый раз получала отказ: мол, все в порядке у вас по части социальных норм, гражданочка, живите дальше. И Горка, вдохновленный далеким товарищем Лэмптоном, вдруг подумал, что если он сам – сам! – дойдет до большого начальства, то сможет убедить и им дадут квартиру. А из начальства он знал только Кадырова, который бывал в гостях у Равилькиных родителей, то есть был осязаемым, достижимым.

Идея выглядела завиральной: кто он против Кадырова, – пацан с территории тюрьмы, но Горка упорно продолжал ее обдумывать, и чем дальше, тем больше в нем крепла ничем не объяснимая уверенность, что все получится. В конце концов он примерно представил себе, какой будет его речь, выписал на листок все воинские награды родителей и отправился на разговор с Равилькиной матерью, чтобы помогла со встречей.

Марья Дмитриевна, однако, только нервно рассмеялась его просьбе.

– Да что ты, Горка! – сказала она. – Всех же трясут из-за этих козлов, – (Горка догадался, что она про банду), – как просмотрели да кто за что отвечал… У товарища Кадырова тоже неприятности из-за этого… и у меня, представь, – (тут она неожиданно хрустнула пальцами), – да, у меня тоже. Так что… уляжется все, алла бирса, я обязательно поговорю, чтобы он тебя принял.

Горку этот отказ поставил в тупик и раздосадовал: он уже все придумал – и на тебе! Потом он успокоился – подождать так подождать, потом стал думать дальше и снова занервничал – сколько надо ждать, а вдруг этого Кадырова потрясут-потрясут, да и вытрясут, что тогда, к кому соваться? Помаявшись, Горка решил, что была не была, сам пойдет.

Он пришел в горком (вопреки опасениям, никакой охраны там не было видно), поднялся в приемную Кадырова и сказал секретарше, что ему назначено. И эта тетка поверила пятнадцатилетнему всклокоченному пацану, что назначено, и доложила, и начальник удивился, но велел пустить.

Он вошел в кабинет, весь блестевший лаковой коричневой мебелью, с портретами Ленина и Хрущева над креслом начальника, посмотрел на сидевшего за столом строгого вида мужчину и начал говорить. Что́ он говорил, он не сознавал. Он слышал себя как бы со стороны, свой звенящий, срывающийся голос, свои – и чужие одновременно – слова о Ленине и об отце, прошедшем две войны и бросившем потом их с матерью, о матери, прошедшей войну и теперь ничего не зарабатывавшей, о том, что им не на что жить, а ему надо учиться дальше, о том, что все несправедливо, потому что они живут в стойле бывшей конюшни, а у матери нет денег, чтобы поставить подпорку к балке оседающего потолка, и что мать умрет в этом стойле, а она заслужила…

Это был бред – горячечный, отчаянный бред. Но Кадыров дослушал. И спросил адрес, фамилию, имя и отчество. Не его, конечно, – матери. И сказал ему:

– Син якши улым, бар.

А неделю спустя к ним в стойло пришли аж три тетки из горисполкома, заявили, что они жилищная комиссия, осмотрелись, что-то записали, поговорили с матерью, опешившей от этого визита, и удалились, поджав губы.

А дальше не случилось ничего. Прошла неделя, другая, третья, закончился учебный год, Гусман с головой ушел в учебники – готовился к поступлению в нефтяной техникум в Октябрьском (так семья решила, старшие братья), Горка с Равилем били баклуши – купались, катались на великах, смотрели все подряд в кино, повадились сиживать в только что открывшемся кафе «Молодежное» (стекло и бетон), где можно было за рубль-полтора взять по мороженому и по бокалу вина… Ничего не происходило! Ни ответа из горисполкома, ни привета. Горка запсиховал, а потом впал в уныние: вот сказал ему Кадыров, что он хороший сын, и вся награда, живи дальше. Так и будет, решил Горка.

А потом раз – и все перевернулось! В первых числах августа мать вызвали в горисполком и вручили ордер на однушку в новом доме ТатНИИ – как ветерану Великой Отечественной войны и матери-одиночке.

Вот как это могло быть? Ведь мать столько колотилась, оставшись без мужа с сыном-подростком на руках, сколько добивалась – все попусту. И вдруг – что-то лопнуло, сломалось, сдвинулось в механизме, – дверь открылась: нате, обживайтесь – с ванной, туалетом, газовой плитой и даже балконом. Против сральни в сорок метров от стойла, водяной колонки немногим ближе, против печки, на которую не напастись было дров, против гниющего потолка, грозившего обвалиться на их с матерью железные, с шишечками, кровати. Чудо!

Вернувшись домой с ордером, мать положила бумагу на клеенчатый стол на кухне и спросила его: «Ты был у…?» (фамилия ему ни о чем не сказала). Он присмотрелся, ожидая осуждения, ничего не заметил и произнес, дернув плечом: «Ну да». Она посмотрела на него – пристально и… с каким-то новым, незнакомым ему тревожным интересом и, помолчав и поколебавшись, сказала:

– Не зря у тебя у маленького корчи были. И Сталин не зря приснился за три дня до своей смерти. Дар тебе был, так бы не уговорил ты его. Понимаешь, что значит слово «уговорил», сынок?

Горка не понимал, он с тоской думал, что мать становится плоха день ото дня.

А она, встряхнувшись, сказала:

– Срок нам на переезд дали две недели, а то, сказали, Хрущев приезжает, как бы чего не случилось.

Горка окончательно потерял нить ее рассуждений, но новость про Хрущева его торкнула, он вдруг подумал, что быстрота, с которой решился их «квартирный вопрос», могла быть связана именно с этим, с приездом вождя. И расстроился: если так, то фокус был не в его даре, а в том, что начальство решило упредить возможный скандал перед ликом самого Никиты Сергеевича, – народ любил же публично кидаться барам в ноги с мольбами. В Горкиной голове замелькали сцены из «Бориса Годунова», потом из эйзенштейновского «Ивана Грозного», он прикинул, что вполне мог бы сойти за юродивого, потом смахнул это все из памяти и рассмеялся сам себе: чего наверчивать – звезды так сошлись!

Хрущев объявился в Татарии раньше, чем Горка с матерью переехали в новую квартиру: 9 августа радио весь день трубило, как его встречали в Казани, и на следующий день, в понедельник, он прилетел в Бугульму. «На каком самолете, интересно?» – рассеянно спросила мать, послушав новости. «На Ил-18, наверное, – ответил поднаторевший в делах советской авиации Горка. – Четыре мотора, если даже один или два откажут…» Она только плечами пожала.

Бугульму к приезду первого секретаря ЦК КПСС основательно помыли и подкрасили (центральные улицы) и даже разбили здоровенную клумбу перед зданием ТатНИИ, куда только и заехал, как потом выяснилось, Никита Сергеевич; вдоль маршрута следования были заблаговременно выстроены мальчишки и девчонки из окрестных пионерлагерей и представители трудящихся местных предприятий, попавшие под разнарядку, все махали флажками и букетиками цветов. Хрущев, ехавший в закрытом черном лимузине, помахивал в ответ сквозь стекло.

– Ага, – сказал Равиль (они с Горкой пристроились посмотреть на углу Советской и Гоголя), – Бугульма не Даллас, конечно, а береженого бог бережет.

– Да ладно! – возразил Горка. – Это же ЗиЛ, там вообще нет вариантов с открытой крышей.

Тут они заспорили, в ЗиСе ехал Хрущев или в ЗиЛе (Горка быстро срезал Равиля, заявив, что не может человек, разоблачивший Сталина, ездить в машине завода имени Сталина), а пока они спорили, кортеж фьють – и умчался. И для всей Бугульмы так оказалось: фьють – и Хрущев укатил обратно в сторону аэропорта, точнее, в Альметьевск, за пяток лет отнявший у Бугульмы звание нефтяной столицы Татарии. Такая скоротечность визита сильно раздосадовала активную часть горожан, – они и так-то не больно жаловали «кукурузника», а тут еще такое пренебрежение. Впрочем, оппоненты резонно замечали, что уехал, ну и хуй с ним, – главное, перед приездом в магазинах выкинули много чего из продуктов питания и одежки с обувью, чего бугульминцы давно не видели.

А в Альметьевске с приездом Хрущева случился казус, о котором местные, да и бугульминцы тоже, вспоминали, чертыхаясь еще месяцы после того, как его уже сняли. Строго говоря, казус случился не собственно с Хрущевым, а, скорее, с нефтяным начальством, но обыватели записали все на дорогого Никиту Сергеевича.

Дело было в том, что все нехилое пространство между Бугульмой, Альметьевском и Лениногорском, все эти горы и долины, было буквально утыкано четырехметровыми мачтами-факелами, сжигавшими попутный нефтяной газ. Они горели безостановочно, делая ночи похожими на дни и придавая пейзажу диковинный, даже мистический, можно сказать, вид. Горкин класс как-то вывезли туда, покататься на лыжах с Лениногорских сопок, где начали ладить трамплин, и Горка буквально онемел (и не он один), увидев там и сям валявшиеся на снегу возле факелов черные тушки птиц, – они летели на огонь, словно бабочки, обжигались и падали замертво. И вот эти многие десятки факелов, это был, конечно, непорядок, потому что попутный газ должны были пускать на переработку и для этого на окраине Альметьевска еще в 1956 году построили специальный завод, а газ продолжали сжигать. А Хрущеву надо было показать, что все идет по плану, в соответствии с решениями партии и правительства.

И перед тем, как привезти вождя на Карабашскую гору, аккурат между Альметьевском и Бугульмой (двадцать пять километров туда-сюда), с которой открывались обширные виды на хозяйство «Татнефти», на все эти «качалки», буровые, эстакады и планиды, факелы заглушили, оставив гореть только несколько на линии горизонта – для оживляжа и достоверности. Вот, Никита Сергеевич, сказало вождю местное начальство, мы неуклонно вкладываем ресурсы в современные технологии, и, если вы поддержите выделение дополнительных фондов, мы тут вообще горы свернем. Неизвестно, что фанат кукурузы понял из показа и объяснений, но впечатлился и пообещал. И улетел в Москву.

Он улетел, а газ – нет: как ни старались технари, а он все равно стравливался под давлением из заглушенных факелов. И к утру следующего дня в низинах «нефтяной столицы Татарии» густо повис запах сероводорода, или тухлых яиц, проще говоря. Как из преисподней несет, сокрушались бывалые, кашляя и всматриваясь в облачное небо слезящимися глазами, – и все из-за него, черта лысого!

Дня через два-три ветер развеял сероводородные волны, благо и факелы опять запустили, а память осталась надолго.

Горку, впрочем, эта история задела по-другому. Размышляя над скверным анекдотом, он как-то враз сцепил с ним и банду Козлова, и собственный поход к градоначальнику и пришел к переворачивающему все его прежние представления выводу: все обманывают и всех можно обмануть – это во-первых, и все решают вовремя созданная картина и случай – во-вторых. Для пятнадцатилетнего мальчишки это была хитрая мысль. Горка повертел ее в голове туда-сюда и решил, что это надо иметь в виду. Всегда.

Мать между тем, осознав, что новое жилье – это не сон, сбросила охватившее ее в последнее время оцепенение, снова стала самой собой, энергичной и деятельной, и взялась за инвентаризацию имущества, перетряхивая перины и матрацы, постельное белье, свои платья, утварь…

– Керогаз и примус берем? – спрашивала она себя и Горку.

– Нет! – строго отвечал Горка. – Там газовая плита, оставь соседям.

– А если с газом проблемы будут? – допытывалась мать.

(Тут Горка рассмеялся – «газа у нас выше крыши», она посмотрела на него как на малое дитя.)

– А свечи, лампу, – вдруг электричество отключат, ты же помнишь, как бывало?

– Это давно бывало, – уже не так уверенно отвечал Горка.

– Так, – перебирала мать, припоминая, – корыто, топор, косарь…

Тут Горка сорвался:

– Мама, мы переезжаем в цивилизованное жилье – какой косарь?!

– В какое жилье? – переспросила мать, глянув на Горку чуть ли не с испугом. – Мы на Луну, что ли, переезжаем, сынок, или в Америку? – И махнула рукой.

Горка тоже не стал продолжать спор, он по «Дику с 12-й нижней» знал, что и в Америке можно натерпеться, еще и почище, чем в СССР.

Двадцатого мать сходила в ТатНИИ, в домоуправление, ей выдали ключи от квартиры, она договорилась с Горпромкомбинатом насчет машины на понедельник, и воскресенье они провели, пакуя вещи.

Они всё упаковали, осмотрели голую, враз ставшую нежилой квартиру, собираясь ко сну, и тут Горкин взгляд упал на зеркало. Оно так и висело в простенке, они про него забыли!

– Мам, – сказал Горка, – а это? Пакуем?

Мать кивнула, он залез на табуретку, развязал удерживавшую наклон бечевку, мать приняла зеркало, поставила на пол… и они встали перед ним рядом, как перед фотоаппаратом. Увядающая женщина и долговязый… уже и не подросток, пожалуй, – молодой человек.

Они смотрели, и вдруг Горка увидел, как там, в зеркале, проявился печальный мальчик – между ним и матерью, буквально на секунду, проявился, посмотрел на Горку и исчез. Зеркало начало темнеть, Горку обдало ознобом, он испуганно посмотрел на мать… она смотрела на себя, машинально оглаживая на бедрах платье.

Наваждение отпустило, Горка сипло кашлянул и спросил:

– Так что?

– А? – откликнулась мать. – Нет, купим новое, в шифоньер.

Она подошла к зеркалу, подхватила его и поставила полотном к стене.

В новую квартиру они перебрались быстро, за одну ездку на ГАЗ-53, как и двенадцать лет назад, когда заселялись в стойло.

Остаток августа пролетел в хлопотах обустройства на новом месте (мать купила себе кровать с панцирной сеткой вместо старой, с провисшей пружинной, а Горке – раскладной диван «Юность»), а 31-го Горка вышел на работу в токарный цех БМЗ.

Он все спланировал: он заработает денег, купит матери стиральную машину (а себе роскошную белую югославскую куртку за 38 рублей), он окончит школу рабочей молодежи и поступит в самый крутой институт – в МГИМО или, на худой конец, в МГУ, он вырвется наверх, обязательно! В конце концов, один раз у него уже получилось невообразимое – почему не повторить?

Страна меж тем вкатывалась в пору экономических реформ, которые плавно перерастут в застой, втягивалась в атмосферу мягкой, в стиле добродушного Леонида Ильича, реабилитации всего хорошего, что было в сталинские времена, но все это было где-то там, в горних высях, а Горка ходил по земле и чем дальше, тем отчетливее видел, куда лучше не сворачивать. Он и в комсомол вступил в шестнадцать лет, получив билет одновременно с паспортом гражданина Советского Союза.

Анестезия. Рассказы

Анестезия

И тут дочь закричала на него: «Ты все время фачишь, фачишь! Почему?! Ты никогда не поддержишь, все не по тебе, что бы я ни сделала, почему?!» И – на выдохе злости: «Вы вообще никогда не любили меня, родители. Все искусственное, для виду».

«Господи, – ошалело подумал он, – да ей же за тридцатник перевалило, это же просто взрослая пьяная тетка, – что она орет?» В голове его гудело от хмеля и ее крика, он силился понять смысл вот этого словца – фачишь, – догадывался, но не мог сообразить, при чем здесь это и что он такого сказал, что она взорвалась. Что очередная фирма, в которую она перешла на работу, так себе, может и прогореть? И что?

А вот что, оказывается: никогда они с женой своего первенца, вот этого пьяного злого ребенка, не любили.

Они сидели вчетвером на лоджии в тихой августовской ночи, вернувшись с банкета по случаю его дня рождения, – родители, дочь и его школьный друг Сашка – и молчали. Настя – напряженно глядя перед собой, муж и жена – растерянно друг на друга, и понурившийся Александр. Наконец Александр встряхнулся и, смущаясь, проговорил: «Настена, ну… Отцу – так… Ты…» – «Ой, да ладно, дядь Сань! – встрепенулась и она. – извините, я спать пойду, рано вставать». И ушла.

Завтракали порознь: он с Сашей, за которым уже пришла машина, чтобы отвезти его в Челны, потом, выждав, пока они уйдут, жена с дочерью. Когда он вернулся, Настасьи уже не было – уехала на встречу с подругой по университету. Он потолкался туда-сюда по кухне, сделал кофе, сел, закурил; жена следила за ним сухими блестящими глазами, наконец сказала тихо: «Леш, не сердись на нее. Ну выпила, перенервничала, – нелегко ей там в этой Москве. А ты ей еще про эту ее контору сомнительную…» Он посмотрел на жену, отказываясь понимать услышанное: «То, что я и тут виноват, – это ясно, кто же еще, но ты хоть понимаешь, что она нам с тобой сказала?» – «Понимаю, – ответила жена, дрожащими пальцами выковыривая из пачки сигарету. – но что делать, Леш? Мы же не перестанем ее из-за этого любить?» – «Как и она нас, – правда?» – скривился он, допил кофе и пошел в гараж: после обеда надо было везти Настю в аэропорт.

В аэропорту они попрощались с дочерью почти без слов: «пока – пока»; мать потянулась поцеловать, та легко отстранилась, сделала родителям ручкой и пошла, цокая каблучками, в сектор регистрации – миниатюрная стильная женщина. Деловая. Москвичка. Улетела.

…Ребенок у них не получался довольно долго – почти три года. То ли потому, что Айгуль, форсившая по молодости в капронах до глубокой зимы, слегка подморозила яичники, то ли потому, что не горела желанием стать матерью, – жизнь они вели веселую, а временами и разгульную – редко какая неделя обходилась без того, чтобы в их комнатку в коммуналке не набивалось человек по семь-восемь или они не просиживали ночь со спиртным в клубах табачного дыма у друзей-приятелей. Под закат катились семидесятые, брежневский застой давал жить кому как хотелось, и, несмотря на мизерные, казалось, зарплаты и на вечный дефицит приличных продуктов и шмоток, многим на многое – по меркам тех лет – хватало.

В общем, о том, чтобы завести ребенка, они не задумывались, но к исходу второго года их брака забеспокоилась теща – хваткая женщина из рода татарских купцов, рулившая плановым отделом меховой фабрики, и после серии собеседований с дочерью (державшихся, впрочем, в строгом секрете от зятя) Айгуль понесла.

Девочка, которую заранее окрестили Анастасией, родилась слабенькой (что-то было не очень хорошо с ножками) и добавила не только радости, но и хлопот и не самых веселых раздумий. Вдобавок выяснилось, что Айгуль просто боится ребенка – боится что-нибудь ему повредить. С кормежкой она еще как-то управлялась (слава богу, молока хватило на первые полгода жизни Насти), а как доходило дело до купаний-пеленаний, руки у жены начинали трястись, и уже через неделю после выписки из роддома Леша взял это дело на себя, благо у него был некоторый опыт: в первом браке пришлось до года нянчиться с сынишкой. До года, прежде чем он попросту сбежал из той семьи.

Бережно оглаживая мыльной губкой тельце курносой, подслеповато жмурящейся дочки, поливая ее теплой водой, подхватывая на руки и ощущая легкий молочный запах, Леша частенько невольно вспоминал о первом ребенке, и странное чувство охватывало его – он как будто видел себя со стороны и порой переставал соображать, кто сопит ему в ухо по пути в спальню – Настька или Андрюшка.

Может, он и не сбежал бы, – в конце концов, девочка, на которой он женился, была его первой настоящей любовью, но оказаться окольцованным в двадцать один год «по залету»… Смириться с тем, что выбор сделал не он, а кто-то за него, вот что было невозможно. И еще – чувствовать, как тебя мало-помалу, но неотвратимо засасывает быт (вполне устроенный, к слову), как в тещиных разносолах и всегда готовой к ужину «спиртяшке» (она работала в лаборатории НИИ, и спирт им выдавали на промывку оптики), в пуховых перинах и жарких Женькиных объятиях тонут твои амбиции, мечты о карьере, признании талантов… Они таки утонули бы, наверное, тем более что любовь – плотская, жадная – никуда не делась, да и сходные взгляды тоже, – Женя была разносторонне начитанной и артистичной в своем роде девушкой, с ней было интересно не только в постели. Но дни шли, привычки укоренялись, и что-то подспудно накапливалось, – от противного.

Спусковым крючком послужил дурацкий, по сути, случай: у него сломался зиппер на брюках, и теща закатала ему новую «молнию», простецки прострочив на швейной машинке гульфик поверху. Этот «шрам», украсивший причинное место, сообщил о будущем семейной жизни больше, чем что-либо еще, и через неделю Леша, сославшись на необходимость консультации в универе, уехал в Казань. И не вернулся.

Какое-то время Женя пыталась удержать его: тоже переехала в Казань, оставив сына на бабку с дедом, поступила в КАИ, они время от времени встречались, любили друг друга где придется, но у него уже была другая женщина и были другие планы. Он на отлично защитил диплом, распределился в «ящик» с хорошей зарплатой, через два года защитил кандидатскую и стал начальником конструкторского бюро; Женя тем временем сошлась с другим и вскоре подала на развод и алименты. А потом появилась Айгуль, и возник роман, который один из Лешиных приятелей назвал водевилем, настолько всё играючи, легко у них срослось: полгода знакомства и ЗАГС. Но тут ни о каких «залетах» не было и речи; разве что об обоюдном умопомрачении.

…Ворочаясь без сна в постели в ночь после отлета дочери, Леша вдруг вспомнил, как однажды она приперла его вопросом о том, как у них с матерью случилась любовь. Это было на московской Настиной квартире, когда она уже работала в солидном банке и смогла позволить себе ипотеку. Они сидели вечером, потягивая винцо и обсуждая концерт, на который она его до этого вывезла («а то мотаешься по своим командировкам и, кроме офисов, ничего не видишь»), и Настька вдруг выпалила: «Пап, а ведь ты был уже… – она помялась, подыскивая слово, – опытный, когда женился на маме, – почему?»

Он пустился было в подробности, но осекся, поймав взгляд дочери, и, помолчав, сказал: «Понимаешь, Настена, бывает такое чувство, на которое невозможно не ответить». Она кивнула ему, не сводя серьезных испытующих глаз, и проговорила, чуть заметно вздохнув: «Я так примерно и думала».

Лешу этот разговор лишь слегка удивил тогда (надо же, о чем Настька думает!), – они быстро перешли на другие темы, и как-то все затушевалось. Сейчас, после вчерашней дочериной истерики, он снова вспомнил тот вечер и заворочался: до него вдруг дошло, что она, дочь, всю свою сознательную жизнь наблюдала ведь за родителями, не только они за ней; наблюдала и делала какие-то свои выводы, один за другим. А может, и не только всю сознательную жизнь, но и бессознательную.

Например, когда Настене было уже около года, выяснилось, что она ни в какую не хочет оставаться с ним без матери, – принималась реветь, вырывалась из рук, а оказавшись на полу, с удивительной прытью уползала от него на четвереньках куда попало, лишь бы подальше. Смотреть, как она, оскальзываясь на паркете (теща помогла деньгами, и они выкупили приличную кооперативную «двушку»), теряя ползунки и шлепая по полу ладошками, ползает туда-сюда, было смешно, слезы проступали от жалости, но и злость охватывала. Это ребенок, которого он буквально на руках вынянчил! (Разумеется, Айгуль давно с дочкой освоилась, страх первых недель прошел, но Леше нравилось считать, что он вынянчил, это было предметом гордости.) И было поразительно, как быстро она успокаивалась, когда Айгуль возвращалась после отлучки – из магазина или от соседки; словно и не было ни слез, ни крика. Значит, в нем было дело, значит, чувствовал ребенок, что отец его не любит, что он чужой.

С другой стороны, не было никаких проблем, когда дело касалось прогулок: Настька безропотно давала себя упаковать, уложить в коляску и, помигивая, доверчиво и дружелюбно смотрела на отца, а потом безмятежно засыпала под скрип колес.

Гуляли они всегда в одном и том же месте – в протянувшейся вдоль корпуса заводоуправления посадке, отделявшей Лешин «ящик» от городской автомагистрали. В общем, это можно было назвать и садом: между яблонь и березок было проложено несколько дорожек из бетонных плит, а на лужайке посередке по проекту Славы Крейнгольца, инженера КБ с тягой к промдизайну, устроили фонтан. По замыслу, композиция должна была быть символом полета мысли советских ученых и конструкторов: в дюралевой трубе в центре чаши фонтана угадывалась ракета, верхнюю часть которой этаким воротником жабо окружали листы то ли чертежей, то ли книг; струи воды, бившие с окружности чаши в эти листы, должны были плавно вращать конструкцию, вызывая приятный звон. Малиновый, разумеется, в соответствии с подсветкой из-под воды.

Конечно, уже через пару недель вся эта хрень вышла из строя: сначала категорически отказались плавно вращаться и позванивать тонкие жестяные листы, потом перегорели лампочки подсветки (подвела герметизация), а затем забились форсунки, и струение воды стало напоминать не о чем-то витально-полетном, а о тягостном мочеиспускании группы страдающих аденомой простаты мужчин. Крейнгольц начал было метаться по заводским инстанциям, горячо доказывая, что так же нельзя, но быстро утух и махнул на все рукой. Примерно такую же эволюцию прошли наспех вымощенные дорожки: песчано-гравийные подушки под плитами накидали под осень на глазок, и уже весной плиты лежали вкривь и вкось. Уж этот брак тем более никому и в голову не пришло исправлять: ходить можно – и ладно.

По этим вот плитам Леша и таскал коляску с Настькой на коротких утренних прогулках в рабочие дни и длинных, по часу, а то и два, в выходные. Коляска была тоже насквозь советская, то есть неповоротливая, тяжелая, скрипучая – сущая арба. Когда это сравнение первый раз пришло в Лешину голову, он пристально посмотрел на спящую дочку, и ему показалось, что да – она себя чувствует словно в арбе средневековых предков-кочевников: какие-то едва уловимые тени пробегали по ее личику, словно память из толщи веков навевала родное степное, и время от времени губешки складывались в сонную мечтательную улыбку. Так оно и было, уверовал Леша после нескольких дней наблюдений: это арба постукивала колесами на стыках плит, переваливаясь с боку на бок; это тем воспоминаниям ребенок тихо улыбался во сне.

Под эти воспоминания Леша и сам заснул, убаюканный.

Следующим вечером, за ужином, Леша долго молчал, а потом решился и заявил:

– Знаешь, – сказал он, – я пришел к выводу, что Настя была права. Насчет меня.

Айгуль осторожно поставила чашку на блюдце и дрогнувшим голосом спросила:

– Права? В каком смысле?

– Что я ее не любил.

Повисла тишина. «Она знает, – с ужасом подумал Леша, – она думает так же!» Но жена спохватилась и, вздохнув, участливо спросила:

– Ты что, целый день вот об этом думал? Ты дурак, что ли?

– Нет, Айгуль, – ответил он, пристально всматриваясь в ее лицо, – я не дурак. Я погуглил, есть кожная память. Я тебе сейчас покажу.

Он сходил в гостиную и протянул жене листок бумаги, распечатку.

– «Ученые установили, – принялась вслух читать Айгуль, – что приложение отрицательного потенциала на разные части руки, создающее ток, создает низкую сопротивляемость последующему току…» – Она посмотрела на него с изумлением. – Это к чему?

– Читай, читай, – кивнул он ей.

– «Сопротивляемость последующему току, проходящему через кожу. Но если первый потенциал является положительным, то последующий потенциал создает ток, повышающий сопротивляемость кожи. Другими словами, наша кожа обладает памятью и способностью запоминать предыдущий ток…» Леша, – умоляюще, но уже готовая рассмеяться, протянула Айгуль, – я ничего тут не понимаю. это о чем вообще?

– Не смейся, – упредил он ее, – это как раз о том самом. Помнишь, по первости, когда я Настьку сам купал и пеленал?

– Ну?

– Вот и ну: возился-то я с ней, а думал об Андрюшке…

– Вот как, – неожиданно надменным тоном откликнулась Айгуль.

Он смешался на мгновение, но подхватился и продолжил:

– Да, думал. Потому что я же с ним и набрался этих навыков и… потому что она вот тут была, с папой-мамой, дедом и бабкой, а с кем он в это время остался… – внезапный спазм горла заставил его замолчать.

– Вот оно как, – еще более надменно протянула Айгуль, закипая, – так, может, ты и когда со мной… тоже про свою Женьку думаешь, тоже этот твой ток должен передаваться? Я что теперь должна сделать – возненавидеть тебя?

– Да ты уже, – промямлил он, огорошенный ее напором.

– Я не уже! – отрезала Айгуль. – а ты в размазню превращаешься! Из-за чего?! Из-за одного Настькиного глупого слова? Если на то пошло, у нее и посерьезнее были поводы тебя не очень-то любить. Ты вспомни, как ты ее, – годика девчонке не было – схватил за ноги и принялся трясти, потому что она плакала, а тебе спать надо было, потряс и бросил на подушки. Как тряпичную куклу!

– Я?! – вытаращился на нее Леша. – Когда, ты что?

– Тогда, – выдохнула Айгуль, – ты ничего не хочешь помнить, что не по тебе.

Она выдохнула, но теперь начал заводиться он:

– Зато ты все помнишь, да? Как я пришел с работы в восьмом часу, а ты со своими подружками-простипомами выплясывала пьяная и даже не сообразила, что Настьки дома нет, – тоже помнишь? Я побежал в садик, а она там сидит со сторожем, одна, увидела меня и даже плакать сил не было у нее, скривилась только, а я заплакал! Это ты помнишь?!

– Ой, ладно! – отмахнулась Айгуль. – А то не было так, что ты забывал ее забрать, воспитательница приводила.

– А ты, – продолжил было он – и остановился. И Айгуль молчала.

Помешкав и не глядя друг на друга, они разошлись кто куда: она в спальню, он в гостиную, смотреть дежурную программу «Время». Там, на диване, и забылся сном.

А Айгуль не спала почти до рассвета, – злые, мстительные мысли заставляли колотиться сердце. «Ну же гад, – думала она, вспоминая слова мужа о его первом ребенке, – возился с моей дочкой, а думал о другом, со мной в койке кувыркался, и тоже – о ней, о ней, даже раз назвал меня (вспомнила) ее именем! Ну не гад?!» Потом мысли перекинулись на кожную память, и Айгуль вдруг вспомнила, как однажды мужнин дружок Руслан коснулся ее запястья во время одной вечеринки, заглядывая в глаза, и ее будто током ударило. Она еще подумала тогда, что он… Это воспоминание заставило ее заворочаться в супружеской постели, в горле пересохло, и Айгуль, попив воды, решила, что так дело не пойдет – надо думать о хорошем.

Из хорошего вспомнилось, как Леша возился с Настеной, когда она уже чуть подросла, – водил по музеям, в консерваторию на циклы музыки для детей, на спектакли в оперный, как Настька взахлеб рассказывала потом, что они увидели и услышали, поглядывая на отца, чтобы убедиться, что он с ней согласен и испытывает то же восхищение, а он улыбался ей как взрослому другу и кивал, – все так! Это вообще было удивительно для Айгуль: когда они ругались из-за того, что Леша мало тетешкается с двухлетней дочкой, он всегда говорил: «погоди, вот она начнет болтать, понимать, что к чему, – мы с ней большими друзьями будем».

Оно, в общем, так и получилось, но сейчас, проворачивая в памяти те годы, Айгуль подумала, что муж относился к дочери уж слишком как к взрослому другу: заставлял прибираться по дому, чистить картошку, бранил, если она вдруг начинала капризничать за столом, и безапелляционно решил, что Настька вполне способна сама ездить на занятия в музыкалку – это в пять-то лет от роду! И она, дура (Айгуль себя совсем не считала дурой, но тут призналась), она согласилась!

На самом деле это было принуждение Насти к взрослению, и оно было следствием их родительского эгоизма и амбиций, вполне обоснованных, как казалось: уже в три года обнаружилось, что у Настьки прекрасный музыкальный слух, что она часами готова слушать совсем не детскую музыку, особенно «Времена года», сначала Чайковского, а следом и Вивальди (да-да, 80-е годы, советская интеллигенция, «под музыку Вивальди печалиться давайте», вот это вот все), ей безумно нравилось петь, нарядившись под диву, под пластинки Пугачевой, – куда деваться? Прямая дорога в музыкальную школу. В пять лет ее приняли, на хоровое отделение, и встал вопрос, кто будет отвозить и забирать. Но к тому времени Настя была уже взрослой девочкой и легко поддержала отца.

Она повзрослела в одночасье, когда хмурым январским днем Айгуль родила второго ребенка, тоже девочку, а вечером, после работы, Леша забрал Настю из детсада и повез в роддом, проведать маму и посмотреть на новорожденную. В палату их не пустили, конечно, – правила советского здравоохранения такого не предусматривали, но сердобольные санитарки показали, откуда можно увидеть окно, предупредили молодую маму, и Леша с Настей пошли во двор роддома – рассматривать. Палата была на четвертом этаже, вокруг было темно, и они увидели только силуэт в освещенном изнутри окне, точнее – силуэт Айгуль и что-то темное у нее на руках. Леша принялся махать, как на демонстрации, что-то даже прокричал приветственное и ободряющее, а потом перевел взгляд на Настю и онемел. Она стояла в своем клетчатом пальтишке, в шапочке с заячьими ушками посреди этого огромного черного двора, ужасно маленькая, жалкая и не мигая смотрела вверх, на освещенное окно, не замечая, как ложатся на щеки и тают редкие крупные снежинки. Молча. Леша попробовал ей было что-то сказать, мол, помаши маме с сестренкой, она даже не шелохнулось, и он взял ее в охапку и понес в машину.

Дома Настя вела себя как обычно. Они вместе поужинали, вместе помыли посуду, посмотрели «Спокойной ночи, малыши!», и она отправилась в детскую, спать. После программы «Время» решил пораньше лечь и Леша, прихватив для чтения на сон грядущий книжку необременительного Дрюона. Он читал около часа, наверное, уже потихоньку погружаясь в полудрему, как что-то – какой-то странный звук – заставило его сесть в постели. Прислушавшись, он встал и вышел в гостиную. Там горел свет, а в углу стояла и плакала его дочь. Она стояла возле проигрывателя, с разноцветными лентами в своих жидких белесых волосиках, в наряде для «концерта Пугачевой», словно собралась поставить пластинку и петь, но просто обливалась слезами, горько и безутешно. Потрясенный, Леша встал возле нее на колени, обнял, разворачивая к себе лицом (она не давалась), ткнулся носом ей в щеку, в затылок, принялся нашептывать что-то об их завтрашних планах, о том, что мама скоро будет дома… она, всхлипывая, затихла мало-помалу. Какое-то время они простояли так, в обнимку (думая, конечно, каждый о своем), потом Настя отстранилась и сказала виновато: «Пап, я спать хочу». И пошла спать.

Конечно, дело было не в отсутствии мамы, – дочь оплакивала утрату своей единственности, почувствовав, что теперь, когда в семье появился еще кто-то, она уже не будет центром вселенной, что любовь, достававшаяся ей одной, будет поделена. И больше: что теперь ей самой придется заботиться о ком-то. И о себе тоже. Как это все в мгновение уложилось и перевернулось в душе и голове маленького человека, оказалось для Леши, росшего единственным ребенком в семье, загадкой. Айгуль же, с малых лет опекавшая двоих младших братьев, все поняла сразу, когда он рассказал ей время спустя об этом ночном плаче Насти; даже слезинка соскользнула по щеке, и Леша подумал, что еще непонятно, из-за дочери жена растрогалась или вспомнила о чем-то своем.

Вот с того дня, или с той ночи, Настя и переменилась, и когда полгода с небольшим спустя они принялись обсуждать, как быть с ее поездками в музыкальную школу, она совершенно спокойно, по-взрослому, предположила: а я сама не смогу, что ли?

Они попробовали: пару раз, улучив время от работы, в музыкалку съездила с Настей бабуля, доложила, что внучка прекрасно помнит, на какой остановке трамвая надо выходить и куда идти, знает, как правильно переходить дорогу… На третий день дочь поехала сама, с двухкопеечной монетой в специальном вязаном кошельке, – чтобы из автомата в школьном вестибюле позвонить домой и сообщить, что все в порядке. Так и повелось.

Представить себе сегодня, чтобы какие-то не вконец отключившие головы родители могли позволить пятилетнему ребенку одному ездить каждый день по три остановки на трамвае туда-сюда в миллионном городе… Но то была другая страна: несмотря на как раз начавшиеся перестройки и ускорения, на улицах еще было безопасно, никто не озверел, а взрослые присматривали за детьми просто потому, что те были детьми. И все же, много лет спустя вспоминая о тех Настькиных путешествиях, Айгуль с Лешей впадали, бывало, в ступор: ну как могли так рисковать! «Двушки» ребенку давали, чтобы позвонил – доложился. А не позвонил бы, значит что-то случилось. И что? Что сделать-то можно было? Где искать, в какие колокола звонить?

…Айгуль почувствовала, что лоб ее покрылся испариной, – материнский страх за дитя проснулся вот так, здесь и сейчас, спустя почти тридцать лет. «Да, – подумала она, – проваливаясь в тяжелый предрассветный сон, – ни хрена мы Настьку не жалели, не любили».

Наутро была суббота, и Айгуль, присмотревшись за завтраком к небритой, опухшей физиономии мужа, решила, что день надо срочно чем-то занять. Она быстренько составила список покупок на базаре, и через полчаса они уже толкались в торговых рядах, пестривших гортанными татарами, узбеками, таджиками, тихими луговыми марийцами и хваткими вятскими, а также бараньими тушами, говяжьими и свиными голяшками, овощами и фруктами, разнотравьем и специями, – всем тем, что она на самом деле любила, – гвалт и запахи, азарт торга, пересмешки и шутливые переругивания; даже Леша взбодрился, принимая правила этой жизни-игры. Покидав в багажник пакеты со съестным, они отправились, по настоянию Айгуль, в самый большой в городе молл («тебе надо обязательно купить новые джинсы и еще какие-нибудь штаны, все обтерлось уже»), и там – с учетом обеда в насквозь пластиковом ресторанчике – убили еще часа три, пока Леша не взбунтовался наконец.

Домой ехали уставшими, но с обновками, – Айгуль присмотрела все-таки то, что понравилось мужу. Леша молча следил за дорогой и вдруг внятно сказал: «Блядь!» И повторил: «Блядь, блядь!» «Леш, ты что, – дернулась к нему Айгуль, – подрезал кто?» – «Подрезал, – мрачно подтвердил муж, – адвокатишка этот, у примерочной встретил». – «Господи, – ахнула про себя Айгуль, – и тут достало!»

Она поняла, о ком шла речь, – «адвокатишка», как его назвал Леша, защищал в суде обидчика Насти, ее ровесника-студента, который в поезде (она с подругой ехала в Москву, чтобы оттуда улететь «на юга», а он попытался завязать в купе знакомство) тюкнул Настьку горлышком пивной бутылки в лоб да так, что пробка рассекла ей кожу над бровью. Крови было много, их ссадили в Сергаче, против пацана возбудили дело о «тяжких и менее тяжких телесных повреждениях», и в общем, никто не сомневался, что «впаяют». Но уже на первом заседании – там, в Нижегородском суде, по месту инцидента, нарисовался чернявый верткий гражданин, которого наняли в адвокаты, и стало понятно, что он умело клонит дело к досадному, неосторожному движению парня, к случаю (вагон дернулся, кто-то потерял равновесие), напрочь исключая покушение на здоровье или жизнь потерпевшей стороны. Настя вернулась с заседания в шоке, рассказав о том, как все прошло, с белым от обиды и злости лицом, и Айгуль вечером, уединившись с мужем, принялась убеждать Лешу, что надо вмешаться и добиться, чтобы обидчика как следует наказали. «Вмешаться» означало, что Леша должен позвонить своему другу-судье, а тот должен связаться с коллегами в Нижнем, а те должны… Леша все выслушал и – к удивлению и возмущению жены – отказался звонить. И она тогда бросила ему в лицо: «Ты ее просто не любишь!» А он повернулся и ушел.

И сейчас, вспомнив ту историю и представив тот разговор так, как если бы он был вчера и как это все ложится на случившееся позапрошлой ночью, Айгуль пришла в отчаяние, – она не знала, как помочь мужу, как снять с него это деталь за деталью подтверждающееся проклятие, это обвинение в нелюбви.

И он тоже думал об этом, ощущая, как растет и растет в нем усталость – от всего, от самой жизни. И думал, знал ли он вообще когда-нибудь, что такое любовь, и не мог вспомнить, какое оно, это чувство, и испытывал ли он его хоть раз, хоть мгновение.

…Вечером ноутбук у него на столе коротко тренькнул: пришла почта. Это было письмо от нее, Насти. С извинениями, с заверением, что «родители, мне правда очень стыдно за то, что я наговорила» («кто родитель номер один, а кто номер два?» – мелькнуло у Леши в голове), с просьбой не ждать от нее невозможного, а просто поддерживать иногда участием и совместной надеждой, что все будет хорошо.

«В общем, простите, если сможете, мне искренне жаль. Я вас правда очень люблю», – написала дочь. И подписалась: «Sincerely, Anastasia».

– Анастазия, – проговорил он вслух, – анестезия. Да.

* * *

Они поженились, когда СССР уже кончался, а реалии нового мира еще только брезжили.

На комсомольской свадьбе они выглядели как идеальная, хотя и несколько экзотическая пара: она – жгучая восточная красавица, вся в округлостях, он – крепко сбитый рослый русак. Секретарь райкома, удостоивший церемонию своим присутствием, внимательно оглядел их и сказал памятные слова о том, что счастье надо ковать, а становление новой социалистической семьи («тем более интернациональной») – дело не менее ответственное, чем защита завоеваний социализма. Тут среди гостей пошли смешки, то ли по поводу завоеваний, от которых мало что уже осталось, то ли по поводу ковки, но Леша завет о становлении воспринял всерьез. И не зря, как выяснилось уже через пару месяцев их совместного проживания в уступленной ее родителями «двушке».

Однажды он вернулся из командировки (уже смешно, да?) и обнаружил, что в «горке» стало заметно меньше посуды, а одна из стеклянных дверок пошла трещиной наискось. Айгуль, волнуясь и простодушно округляя глаза, рассказала, что они сидели «вчера вечером» с соседом по лестничной площадке Славой, разговаривали, и вдруг «горка» поехала, дверцы открылись, и посуда стала ссыпаться, биясь вдребезги. Он живо представил голливудскую сцену внезапно вспыхнувшей (или ничем более не сдерживаемой) страсти, когда все покровы срываются уже в прихожей, потому что надо вот именно сию секунду осуществить космическую стыковку; представил, как их мотнуло в порывистом объятии на сервант…

«Ну да, ну да», – покивал он сочувственно, вспомнив, как шевельнулось в нем чувство вины перед ней, когда день назад в отельном номере он не торопясь стягивал красные трусики с какой-то фигуристой совершенно незнакомой ему участницы семинара, прилетевшей на него в Москву аж из Читы. Семинаристка была горяча, но не до такой степени, чтобы случилось землетрясение.

Некоторое время после этого, играя по вечерам со Славой в шахматы под рюмочку, он посматривал на соседа, который был к тому же другом, с повышенным вниманием и даже подозрительно, но Слава был, как всегда, раскован, остроумен, аппетитно причмокивал семитскими чувственными губами, поедая бутерброды с семгой, и он решил, что, чем черт не шутит, может, подаренный им на свадьбу гарнитур и вправду разлетелся сам по себе.

Это предположение – что ничего там у нее со Славой не было – окончательно окрепло, когда месяц примерно спустя она вернулась с работы в десятом часу, пьяненькая до веселого изумления в собственных глазах, и, сообщив, что «мы выпили с девочками на шестерых бутылку шампанского», упала в постель, едва раздевшись. Он покурил с полчаса на кухне, пошел в спальню и, отворачивая ее обмякшее тело на «женину» половину супружеского ложа, обнаружил, что на ней не обычные трусики из серии «неделька», а стринги. Это открытие так его поразило, что он растолкал ее и поинтересовался, чего это она так вырядилась. Она долго не могла понять, в чем вопрос (или делала вид, подыскивая ответ), а потом «призналась», что как-то все запустила со стиркой, и вот – только такие нашла утром чистые трусики. Положительный конец этой мини-разборки заключался в том, что она отдалась ему в стрингах с невиданной страстью, корчась, содрогаясь и визжа так, будто ее жарили в аду; что значит горячая память о чужом теле!

Мотив стирки с эротическим душком комичным образом возник в их жизни еще раз, когда он, собираясь в очередную командировку, обнаружил в ящике комода здоровенный носок, на 46-й примерно размер ноги. Один! Здоровенный! «Гульчачак, – спросил он растерянно, – это что за етитская сила?» Она опять округлила свои маслины-глаза: «Лешенька, это твой». – «Да у меня в него обе ноги влезут, какой мой?! И почему один?» – «Ну, я не знаю, тут много твоих носков скопилось, я их все постирала, – может, в машине один завалялся?» В машине, однако, ничего не завалялось, и этот носок на пару дней повис между ними, как перевернутый вопросительный знак. Лешу при этом больше всего терзало то, что он не мог вспомнить среди своих знакомых никого с 46-м размером. Но – устроенный быт и вкуснющие обеды (готовить она была мастерица), но – привычки, но – лень, в конце концов, – что там бередить и бить горшки? И потом, в общем, она была честная девушка, прямодушная, можно сказать.

Он лишний раз убедился в этом, когда заскочил к ней как-то на работу, чтобы примерить туфли (она работала бухгалтером в обувном и позвонила ему, сообщив, что завезли чешские мокасины). Она повела его на склад, показывать, и тут в помещение зашел молодой, пышущий здоровьем татарин, с удивительно нежным румянцем на лице, товаровед, как потом выяснилось. И она, увидев его, так вспыхнула и зарделась, что товаровед заметно смутился. И Леша – тоже, подумав с невольным уважением: вот же чувства какие бывают! Да, в определенном смысле она была честной девушкой, отрицать невозможно. И мокасины были что надо – мягкие, легкие, стильные. Он их долго еще носил.

…По большому счету, все надо было рвать в клочья, еще когда они только начинали жить, когда одной из горячих ночей она, задыхаясь, схватила его за ягодицы и вдруг, не переставая подмахивать, проговорила: «ой, как жидко». И засмеялась в голос. Он замер, но только на мгновение, и продолжил, со все большей и большей силой долбя ее и повторяя про себя в учащающемся ритме: «ну блядь же, блядь, дура, блядь, блядь, блядь»… Осталось загадкой, не треснула ли у нее в ту ночь лобковая кость, вполне могла. Но он не рискнул спросить, и она ничего не сказала; завтракали они молча, в несколько задумчивом настроении, но суженая посматривала на него с явно новым интересом. Вскоре у них родилась дочь, и как-то все эти страсти-мордасти и приключения затушевались. В общем, становление семьи состоялось.

Сватовство

Все у них началось с пьянки и увенчалось ею. У Жеки, Вовы и девочки Иры, составивших какой-то вывихнутый любовный треугольник.

Вообще-то, она еще при знакомстве могла бы сообразить, что лучше с этими ребятами не связываться, – пили они так, как не пили даже на ее геофаке, а тут филфаковцы, третий курс, «ботаники», короче. Но не сообразила, увлеклась.

Жека заприметил Иру в магазине напротив общаги, будучи посланным Вовой за «пузырем» для коротания воскресного вечера. Он стоял за ней в очереди в кассу, оглядывал фигурку в белом костюме и вдохнул запах – теплый, чуть сладковатый, терпкий… Черт знает какой, но торкнуло, и он заговорил. Он был уже и еще в той стадии опьянения, когда все получается, и вдохновенно принялся врать о своем друге, будущем знаменитом писателе, как и он сам, что музы – они являются вот так внезапно и она такая, такая…

– А ты чего такой худой? – прервала она Жекины излияния. – На еду не хватает стипы, только на водку?

Он поперхнулся и рассмеялся:

– Да нет, водка – это так, по случаю. Вообще-то, я про друга. Хочешь – познакомлю?

Она усмехнулась, подумала, чертя носком туфельки по пыльному асфальту. Стоял тот нежный майский день, когда все уже набухло, но еще не полопалось, солнце клонилось к закату, улица была пуста, вечер – тоже…

– А пошли! – сказала. – Чем-то ты мне нравишься, посмотрю, что за друг у тебя.

– Я – Женя, – сказал он, – Жека.

– Я Ира.

И они пошли в общагу.

Вову, сидевшего в комнате с початой бутылкой водки и умиротворенно слушавшего любимого с детства БГ[1], явление друга с незнакомой девушкой слегка удивило, но и взбодрило: девушка была «сливочная», как он про себя называл таких, – не «в соку», это по́шло, а вот именно что сливочная – белая, мягкая и ласковая, это сразу было видно. И с формами, да.

– Этого онемевшего зовут Бобом, – ни с того ни сего представил друга на английский манер Жека. – А это…

– Очень приятно, – вежливо-напряженно сказала девушка (что-то между ними проскочило, какая-то искра), – а я Ира.

Жека подвинул ей стул, сел рядом. Вова смотрел на них через стол с легкой пьяноватой усмешкой и молчал.

– Значит, тебя зовут Бобом? Это с чего бы? – неожиданно развязным тоном спросила девушка.

Вова воззрился на нее, потом глянул на Жеку и ответил добродушно:

– Ну… зовут. Тебе не нравится, что ли?

– Да нет, почему? И бородка вон у тебя холеная… только нос картошкой, – не по-бобски как-то.

– «Не по-бабски» еще скажи, – передразнил Жека, вдруг почувствовав себя уязвляемым собственником, – ты, ляля, думаешь, что за бугром у всех Бобов орлиный профиль?

– Ты уж не заревновал ли, Женя? – рассмеялась девушка. – Рановато будет. Просто любопытно, как могут выглядеть писатели-художники. И я не Ляля, а Ира, путать не надо.

Вова с Жекой переглянулись, силясь понять, что за экземпляр перед ними, – то ли простушка, то ли штучка.

– Это ты к месту изрекла, – подчеркнуто серьезно сообщил Вова, разливая остатки водки по стаканам, – мы и сами говорим – «путан не путать». Махнешь?

– Я водку не пью! – отрезала Ира, но вдруг передумала обижаться и прыснула от смеха.

– Дошло, – удовлетворенно отметил Жека, – значит, дело будет. Наливай!

Дело было привычное: в их комнату частенько заглядывали девицы, искавшие новых впечатлений, и, как правило, получали их. В девяти случаях из десяти умные разговоры под модную музыку и спиртное заканчивались в койке, а порой в обеих одновременно. В таких случаях друзья, соблюдая приличия, натягивали между кроватями простынку. Но тут случай выходил, кажется, другой. Водка кончилась, Ира, захмелев было, протрезвела и сидела напряженная, оглядывая жилище; стало видно, что никакая она не штучка, а просто провинциальная девчонка, сама не понимающая, что ее занесло к двум незнакомым парням и жалеющая об этом.

Но тут в дверь постучали и в комнату ввинтился прыщавый парень в майке-«алкоголичке», трениках и тапках на босу ногу – сосед Вовы и Жеки и последний представитель мужского пола в их девчачьей филологической группе.

– Толик! – изумился Вова, наблюдая, как соседа мотает. – Ты что, в однеху нахреначился?

– На х-хера в однеху? – в лад ответил Толик, пытаясь удержать икоту и равновесие. – вот, блядь, только как ушла, блядь, я прикорнул…

Тут он заметил Иру, на мгновение остекленел, но встряхнулся, степенно подошел к ней и наклонился, пытаясь поцеловать девушке руку. Ира нервно хихикнула, Жека толкнул Толика на кровать за ее спиной (панцирная сетка привычно скрипнула, качнув тело) и спросил с легкой брезгливостью:

– Ты чего заявился, галантность показывать?

– А чё? – невозмутимо возразил Толик, усевшись на кровати поудобнее. – Могем! Маде-муазель, миль пардон за мат, – он опять попробовал поймать руку Иры, – это все вот эти, а мы!

– Ну ладно, – примирительно сказал Вова, – раз уж так, сходи лучше бухла своего принеси.

– Куда это? – подозрительно быстро трезвея, спросил Толик.

– В тумбочку к себе, – ласково улыбнулся Вова, – бутыль наливки привез от предков? Вот и тащи, а то у нас гостья водяру не жалует.

– Не, погоди, – Толик стал совсем трезвым и сумрачным, – наливка когда была? А сегодня?

– Сегодня воскресенье, – вздохнул Жека, переглянувшись с Ирой.

– И я про то! – с гордостью подтвердил Толик. – А вчера ребята были, музыку слушали, блядь эта… Миль пардон, девушка, – вновь на глазах пьянея, – миль пардон, не то я… Зато у меня есть свежак «Doors», – вдруг воодушевившись, сообщил он, – могу дать на вечер.

– Свежак? Моррисон что, воскрес? – язвительно спросил Жека.

– Моррисон хотел! – объявил Толик.

Все трое вытаращились на него, Вова кашлянул.

– Толик, – попросил он, нежно глядя на него своими влажными карими глазами, – выражайся, пожалуйста, яснее или пиздуй, блядь, за водкой к своим столовским подружкам!

– «Моррисон о-тель», винил, чуваки, вы не секете ни хера! – констатировал Толик. – свежак, абсолютно не пиленный. Чё вам надо еще?

Известно чего. Вова с Толиком собрались и пошли в цокольный этаж в кафешку за водкой, которой приторговывали посудомойки, Жека принялся вскрывать банки с сайрой и нарезать сыр (Ира смотрела на его хлопоты с блуждающей улыбкой, не вызываясь помочь), потом Толик торжественно внес свой драгоценный «штатовский» диск и, будучи куркулем по натуре, остался при нем, заявив, что «лично проконтролирует», чтобы его пластинку не запилили. Потом заявилась с бутылкой каберне пара малахольных «ботаников» с мехмата, потом еще кто-то, и в итоге глубоко за полночь Жека проснулся от того, что в его голове внятно и громко пропело: «Formless hope it can continue a little while longer». Голова заболела.

Повернув ее, Джек уткнулся носом в гладкую круглую коленку. Коленка пахла чистым женским телом… ну, может, с чуть ощутимой отдушкой солоноватого, идущего откуда-то из области Жекиных чресел. Примерно оттуда же доносилось мирное посапывание. «Ира, блин, – подумал Жека с тоской, – и эта туда же». Каждая вторая «до того» и после лезла делать минет – будто обязательный элемент в гимнастической программе. Морщась от досады и головной боли, Жека повернулся на бок и… встретился глазами с Вовой. Он лежал в своей койке и молча смотрел на них. Потом отвернулся.

Утро началось с того, что Вова принялся шумно ходить по комнате, собирая в мусорное ведро остатки вчерашнего застолья и бормоча что-то себе под нос. С ним всегда так бывало после пьянок: обязательно встать ни свет ни заря и все перетереть, перемыть, вычистить, – словно человек хотел вытравить даже намек на то, что было накануне. На это кряхтенье и шарканье проснулась Ира и некоторое время изумленно посматривала из-под одеяла, как кряжистый и с животиком уже молодой мужик, задрав зад, лихо размывает пол тряпкой. Потом, поерзав в постели, тихонько проговорила:

– Боб, а Боб? Можно я оденусь?

Вова посмотрел на нее и хмуро ответил:

– Сиськи я видел уже, в том числе и твои, не стесняйся.

– Спасибо, – слабым голосом сказала Ира, роясь под одеялом. Вова громыхнул ведром и пошел выливать помои.

Жека продрал глаза, когда Ира, стоя спиной к нему у окна, подкрашивала губы. Такая статная, элегантная даже: белый жакетик, белые юбочка и лодочки, белая с черным сумочка… Жека вдруг вспомнил тот тонкий сложный запах, с которым проснулся ночью, и шевельнулся, – Ира тут же повернулась к нему, будто ждала этого движения:

– Привет! Ты как?

Жека сел в кровати, соображая, что бы ей ответить, но тут вернулся Вова, и нужда в разъяснениях отпала: он явно был настроен к Ире враждебно, и она, почувствовав это, заспешила прощаться.

– Мальчики, – сказала Ира, безуспешно пытаясь нащупать верную интонацию, – мне было у вас очень интересно… и весело. Я пошла теперь, ладно?

– Ладно, ладно, – пробурчал Вова, – у нас тут всем интересно и весело, – и опять вышел.

В общем, Жека с Ирой переспал, а Вова на нее запал, и между друзьями возникло ощутимое напряжение. Или неловкость по меньшей мере, – как будто Жека взял и обманул Вову, а лучше сказать – предал. Самое грустное было, что так чувствовали оба, а Жека, плюс ко всему, еще и виноватым перед Ирой.

В такой мутотени прошла неделя, началась вторая, а потом Жека собрался в «М.Видео» за фильтром к кофемашине (они с Вовой были заядлыми кофеманами) и там нос к носу столкнулся с Ирой, в секции аудиовидео.

– Привет, – сказал Жека, неожиданно обрадовавшись. – Ты как тут?

– Привет, – ответила Ира, оборачиваясь от стойки и даже не удивившись вроде, – а ты?

– Вот, – показал Жека коробку с фильтром, – запчасть, мы же не только водку пьем.

– Я заметила, – усмехнулась Ира, – но про кофе что-то не помню.

– Ну… – замялся Жека, – вот придешь, угостим.

Повисла неловкая пауза.

– Ира, – собравшись с духом, вновь заговорил Жека, – там как-то все чересчур вышло… извини.

Она посмотрела на него внимательно, помолчала, потом, тряхнув головой, сказала:

– Дурак ты, Женя. Думаешь, я с каждым встречным в койку валюсь? Мне хорошо было с тобой… с вами, я думала, тебе тоже… думала, позвонишь, – (до него стало доходить, что они обменялись номерами мобильников; он напрочь об этом забыл), – а ты натолкнулся на меня случайно две недели спустя и решил извиниться. Благородно. Принимается.

– Ну ладно, Ир, – виноватым тоном ответил он, – ну что ты… – И решившись: – я про телефон забыл по пьяни, прости меня.

Она посмотрела на него еще внимательнее и вдруг рассмеялась: он стоял перед ней понуро – мальчишка мальчишкой, совсем не мачо, какого из себя корчил. Он, поняв, как выглядит со стороны, засмеялся тоже; ледок отчуждения и неловкости начал таять.

Следующие два часа они провели, не выходя из молла. Сначала он вызвался помочь ей выбрать винил для деда в подарок на юбилей (она заметила, что он в свои грядущие шестьдесят пять «типа Толика» и их Моррисон ему как раз будет в кайф), – поиски «Doors» ничего не дали, остановились на квиновском «The Game». Потом в кафе на террасе ели мороженое, пили кофе и болтали, между делом, исподволь выспрашивая друг о друге (она из Нижегородской области, он – из Татарстана; Рианна, Адель, Голдплей – рок и баллады 70-х, «Ленинград»; заварные пирожные, горький шоколад, брют – да ну на фиг, когда есть мясо и водка… или красное сухое; братья Коэны – бам! Совпали!). В какой-то момент Ира, чуть стесняясь, спросила, отчего они так ведутся на этого Моррисона, Женя, распушив хвост, принялся разглагольствовать, какой он на самом деле классный поэт, потом вдруг свернул на Бегбедера и Уэльбека… Спохватился, но поздно: Ира глянула на экранчик своего «самсунга», захлопнула чехол и сообщила, что ей пора.

Они договорились созвониться; Жека, выждав для приличия до утра, попробовал сделать это, но не тут-то было: абонент упорно был недоступен. В этот день, и на следующий, и еще через день… Она ответила в субботу и назначила ему натуральное старорежимное свидание – в музее ИЗО.

Так и повелось: она никогда не звонила сама, отвечала не чаще раза в неделю, их встречи проходили в каких-то картинных галереях, театральных студиях, лавках и мастерских «народных промыслов» (он понял, что Ира заводит его в пространства, в которых она в своей стихии, сильней его), она наотрез отказалась еще раз побывать в их общажной комнате и ни разу не пригласила его к себе (хотя и обмолвилась как-то, что снимает комнату у дальней родственницы в Соцгороде), и она ни разу не дала даже малого повода для возвращения к сексу. Хотя удушливые волны от соприкосновений случались; он чувствовал, что и она чувствует.

Вове о новой встрече с Ирой Жека даже не обмолвился – может, из-за все того же ощущения вины, – а свои еженедельные, по полдня, исчезновения объяснил тем, что записался в театральную студию при Доме ученых; Вова хмыкнул, но поверил, кажется. Впрочем, и Вова – Жека это заметил – регулярно стал отлучаться вечерами и все чаще уклонялся от дружеских попоек. С другой стороны, наступила пора сессионной горячки, и тут реально было не до пьянок – друзья все же хотели выучиться на кого-то (явно не на учителей, но на кого-то – обязательно). Потом они разъехались на каникулы по родительским домам, а когда вновь встретились в сентябре, выяснилось, что Вова решил начать новую жизнь.

– Жека, – сказал Вова, когда они допили первую бутылку «путинки» (надо же было отметить начало учебного года), – я втюхался и женюсь. – Он твердо поставил стакан на стол, помолчал и добавил: – Можешь обдать меня презрением.

– Боб, – осторожно спросил Жека, тоже поставив стакан, – это по «залету»? Я не верю: когда ты успел втюхаться, в кого? Я ее знаю?

– Ты? – помедлил Вова, посмотрев Жеке в глаза. – Не, брат, ты ее не знаешь.

Тем не менее «путинка» брала свое, и вскоре Вова со сдерживаемым воодушевлением уже рассказывал Жеке, какая Она классная («лодыжки – представляешь? – тонкие, как у олененка»), как затащила его однажды в музей ИЗО (Жека хмыкнул – надо же, какие совпадения) и показала таких художников, о каких Вова и слыхом не слыхивал.

– Ты Тропинина знаешь? – с тяжелым подозрением посмотрел он на Жеку. – А я знаю теперь – такой… тонкий пейзажист.

На этом Вовино вдохновение угасло, он замолчал, почесывая бородку, закурил… казалось, что друг просто заснет сейчас, и Жека уже приготовился перетаскивать его в койку, как не раз бывало, но тут Вова вдруг очнулся и, не глядя на Жеку, прохрипел:

– Жека, брат, ты прости меня, – это ведь Ирка. – И добавил, видя, что друг молчит: – ну вот та, с которой ты тогда…

Вова помялся и продолжил уже с какой-то враждебностью:

– Хотя нет, не прости, не за что, Жека, – ты ее трахнул и все, забыл, а я уже тогда влюбился, когда мы ее подпоили как дурочку и она с тобой легла. Я ее так хотел тогда и так жалел, а тебя просто ненавидел, – ну, ты сам знаешь.

Жека машинально распечатал вторую бутылку, плеснул в стаканы, поднял свой:

– Ты прав, Вова, давай за дружбу. Но как ты нашел-то ее, расскажи, интересно же!

В голове у Жени шумело, голос сел, но он постарался сказать это как можно более беззаботным тоном. И Вова неожиданно принял его.

Так Жека узнал, как друг выследил Иру на ее геофаке, как угадал с цветами, как она удивилась, и обрадовалась, и обняла его, и как он ей предложил во время каникул съездить на пару недель в Турцию, и они здорово провели время в Белеке («где?» – переспросил Жека, едва слыша уже, что́ говорит Вова. «в Белеке, отец подкинул на поездку», – уточнил Вова), и что Ира обещала познакомить его со своей мамой и дедом («отца-то нет у нее, ты знаешь?» – Жека не знал).

– И вообще, – заключил Вова, – она не Ира, а Тата, это она так крылась, когда с тобой пришла.

На этом Жека отрубился.

Наутро Жека звонил, потом еще, без ответа – не его дни были, подумал, – а на какой-то день на ее телефоне вдруг включился автоответчик. И он собрался было сказать в этот автоответчик все, что думает об этой лярве, но сказал только: «привет, Тата. Я тебя поздравляю. Пока» – и дал отбой.

Наутро, маясь с похмелья, Жека поплелся в библиотеку – надо было подготовиться к семинару по взглядам Гегеля на природу объективного и просто выгнать из головы вчерашнее. «Это жизнь, – думал Жека, борясь с тошнотой и тоской, – надо подходить к проблемам рационально». Философ размышлял, кажется, подобным образом: «…Если же мы окинем взглядом до сих пор рассмотренные ряды отношений, составляющих содержание и предмет наблюдения, – читал Жека, – то окажется, что в его первом модусе, в наблюдении отношений неорганической природы, для этого наблюдения уже исчезает чувственное бытие; моменты отношения этой природы представляются как чистые абстракции и как простые понятия, долженствующие быть привязанными к наличному бытию вещей, которое, однако, утрачивается, так что момент оказывается чистым движением и всеобщностью».

«Интересно, – представил себе Жека, – вот эта комната в Соцгороде, где она живет, там дома́ с такими пузатыми гипсовыми балясинами на балконах, Вова был там? Они чаи пили на балконе? Или? Это явно первый модус наблюдения, соображал Жека, но как этот момент оказывается движением и всеобщностью? Типа «лови момент»? Жека потер глаза и снова уткнулся в книгу. «Этот свободный, внутри себя завершенный процесс сохраняет значение чего-то предметного, – втолковывал Г. В. Ф. Гегель, – но выступает теперь как некоторое „одно“; в процессе неорганического „одно“ есть несуществующее внутреннее; существуя же в качестве „одного“, процесс есть органическое. – „Одно“ как для-себя-бытие или как негативная сущность противостоит всеобщему, уклоняется от него и остается свободным для себя, так что понятие, реализованное только в стихии абсолютного разъединения, не находит в органическом существовании своего подлинного выражения, состоящего в том, чтобы налично быть в качестве всеобщего, а остается чем-то внешним или, что то же самое, некоторым „внутренним“ органической природы. – Органический процесс свободен только в себе, но он не свободен для себя самого; для-себя-бытие его свободы наступает в цели, существует как некоторая иная сущность».

Совершенно очумев, Жека захлопнул книгу и некоторое время сидел с закрытыми глазами. Что-то такое пробивало, пробивалось в его голову – важное, истинное, наверное, но как из-за глухой стенки, когда не разобрать слов и только угадываешь смысл. Интересно, подумалось, как «для-себя-бытие» пишется по-немецки – в одно слово? И что же это, черт возьми, значит – оставаться внешним и в то же время внутренним?

Отягощенный диковинно сложным текстом и мыслями о сумрачности германского гения, Жека сдал литературу и пошел пить пиво.

Вова в этот день не пришел ночевать, а наутро не пришел и на лекции. Он заявился за полночь в дупель пьяный, с каким-то ломаным букетиком, бутылкой дешевого вискаря и, плача пьяными слезами, рассказал, что Тата его выгнала, а сама все бросила и уехала к родителям в свой Сраченск.

– Что значит «все бросила»?

– Заявление на академку написала – я на факе узнавал, – мол, по семейным обстоятельствам. И что теперь? А не знаю что – хоть стреляйся.

Стреляться Вова не стал, но ушел в глухой запой, причем с Толиком, даже не предлагая Жеке разделить его страдания. Жека молча терпел, а через два дня не выдержал и поехал в деканат геофака – Вову надо было спасать.

Как и следовало ожидать, сухолядая секретарша вдоволь поизгалялась над ним, но координаты выдала. В результате через час с небольшим Жека предстал перед еще не проспавшимся другом, вручил ему листок с домашним адресом и приказал:

– Хорош лакать, собирайся и поезжай.

Вова хмуро глянул на бумажку, прочитал и долго молчал. Наконец поднял глаза и спросил:

– Ты что хочешь? В смысле, я должен все бросить и ехать в этот Сраченск?

– Что бросить, друг? – спросил в ответ Жека. – Бутылку? Наверстаем. И не в Сраченск ехать, а к Тате, свататься как полагается. Познакомишься с дедом, с мамой ее, с ней объяснишься, – все путем будет, друг!

Вова прикурил сигарету и зашелся в кашле – с фильтра зажег. Прокашлялся, прослезился и вдруг улыбнулся сквозь слезы все еще пьяной, виноватой улыбкой:

– За билетом съездишь со мной? Я, видишь, не очень в форме.

Они съездили на вокзал, взяли билет в плацкарт на самый ближний по отправлению поезд (в 4 утра, с расчетом, чтобы к обеду быть на месте), и у обоих отлегло.

А потом Вове пришло в голову, что не годится ехать с пустыми руками, и он взял бутылку красного полусухого и бутылку коньяку для деда; Жека, глядя на Вову, решил, что не дело отправлять друга на сухую, и взял бутылку водки… В общагу летели чуть не с песнями.

Дома Вова надраил до блеска свои черные туфли, потом долго наглаживал выходные брюки, критически осматривал пиджак, примеряя к нему и откладывая галстуки, потом спохватился и перестирал две пары носков, потом отмыл извлеченный из-под кровати дерматиновый «дембельский» чемоданчик («блин, всю дорогу язычок у замка отскакивает»), наконец вынул из шкафа ненадеванную белую шелковую рубаху – подарок матери на прошлый день рождения – и с гордостью показал Жеке: как?

– Как первоклассный жених будешь! – поддержал друга Жека.

– И буду! – с вызовом ответил Вова, и оба рассмеялись: победа будет за нами!

Между тем настал вечер, и настроение у друзей неуловимо переменилось; их охватила какая-то неуверенность. Не проговаривая этого вслух, оба подумывали о том, что фиг его знает, чем может обернуться авантюра: а что, если Тата его пошлет? А что, если пошлют мать с дедом? А что, если там на самом деле что-то серьезное с кем-то из них, а Вова заявится женихаться, как дурак? Друзья откупорили бутылку водки, выпили по чуть-чуть, закурили, раздумывая, выпили еще по стопарику…

– Короче, – сказал Жека решительно, переламывая настроение, – все будет тип-топ, вот увидишь, – главное, не паниковать. Купишь там на вокзале цветы…

– Там на вокзале? – переспросил Вова.

– Ну, на полустанке, в палисаднике каком-нибудь нарвешь, – отметая сомнения друга, продолжил Жека, – но надо тебе что-то подарить деду, тут бутылкой не обойдешься.

– Это мысль, – покачивая головой и додумывая, проговорил Вова, подливая себе водки. – Толкунову, что ли, сбегать купить? Деду-то?

– Там такой дед, – не думая, ответил Жека, – ему не Толкунову, ему Моррисон будет впору.

– А? – переспросил Вова.

– Ну, ты прикинь, – заторопился Жека, забалтывая свою оплошность, – сколько ему примерно? За шестьдесят, думаю. Как раз с тем музоном молодость совпала… – (Она, конечно, и с Толкуновой совпала, – мелькнуло у Жеки в голове, надо доруливать.) – Реально, Вов, – продолжил он, – ну, ты думаешь, что у такой девушки, как Тата, дед из этих, как там, – «носики-курносики»?

Этот аргумент показался пьяному Вове убедительным, но вывод, который он сделал, вогнал Жеку в ступор.

– Послушай, а давай «Моррисон отель» у Толика выцыганим? – зажегся Вова.

– Боб, – отрицательно покачал головой Жека, – для этого надо Толика сначала напоить до усрачки, – и то не факт, что отдаст. А и отдаст, то за такие бабки – стипы не хватит.

Но Вова уже решил.

Толик долго не открывал на стук, а когда открыл, друзья поняли, что задача несколько упрощается: Толик был уже хорош. На столе у него стояла трехлитровая банка с мутнющей то ли самогонкой, то ли брагой, за столом сидела какая-то белобрысая девушка и ела заварные пирожные. Девица не оторвалась от этого, даже когда Вова с Жекой уселись напротив и принялись разглядывать ее в упор.

Толик, блуждая взглядом с одного на другого и на удивление благожелательно ухмыляясь, представил пассию: «Вот – чистейшей прелести… чистейший образец». Он был филолог и меломан, но еще и сексуальный гурман: «резинками» не пользовался принципиально, и поэтому девок водил к себе исключительно по признаку гигиенической чистоты – из столовских. «Вы вот, дураки, хоть куда, – просветил он однажды Вову с Жекой, – а этих каждый квартал медкомиссия проверяет, так что вот».

Сожрав очередное пирожное, «чистейший образец» на удивление ловко налила из банки всем троим мужчинам и пискнула:

– Толян, им закусь дать какую-нить?

Толян разрешил, на столе появились килька в томате и полбуханки ржаного. Вова отодвинул свой стакан с бражкой, выцепил пустой и плеснул туда водки из принесенной с собой бутылки. Жека колебался: он вспомнил вдруг, как в раннем его детстве отец время от времени заквашивал бражку и как двадцатилитровая бутыль стояла в тепле за печкой и тихонько сипела, стравливая кислый и дурманящий газ.

– Ну, ты чё, – обратился Толик к Жеке, – ты же у нас герой, прими народного напитку!

– Нет проблем, Толик, – откликнулся Жека и посмотрел на Вову. Тот, поморщившись, отрицательно качнул головой. Жека помедлил и все-таки выпил – залпом.

Бражка оказалась ядреной и напитанной какими-то пряными и горчащими вкусами. Помакав хлеб в томатный соус, Жека закусил, затянулся сигаретой, и тут его что-то тупо и сильно хватануло по затылку – комната качнулась перед глазами; откуда-то издалека, как сквозь вату, донесся голос Толика:

– Пробирает?! Давай еще махнем, заторчим, я щедрый сегодня…

Жека видел, что Вова, заинтересовавшись, принюхался к бражке и тоже выпил – с полстакана, видел, как прыщавая повалилась на кровать, засыпая, видел, что ему льют в стакан очередную порцию бурдымаги, но все это очень медленно, долго… что-то вокруг повизгивало, стул под ним вдруг начал оглушительно скрипеть…

– Толик, что за музон, бля? – проговорил Жека, подавляя спазм в желудке. – что за музон? Давай!

Они снова выпили залпом, Жека попытался встать и повалился со стула.

Он очнулся оттого, что знакомый голос прокричал ему в ухо: «American boy, American girl, Most beautiful people in the world!» В комнате гремела музыка, Вова и Толик сидели за столом обнявшись, пьянущие и ревели в унисон Моррисону, не попадая в ноты, путая слова, но абсолютно довольные собой и своими талантами.

– О! – Толик увидел, что Жека открыл глаза. – наш хироу опять с нами. – Вова шаловливо сделал Жеке ручкой, тот вяло отмахнулся и с трудом сел на койке, мимоходом отметив, что валялся вместе с Толикиной девицей. Она, впрочем, продолжала спать мертвым сном.

– Что это было? – спросил Жека, пытаясь прийти в себя и соображая, что пьян насквозь, до последней клетки.

Толик сфокусировал на нем взгляд и вдруг залился смехом:

– Что было, что было! Еще есть! Еще… как там, Вова? Не сгинела! Примешь стакашок, скажу, а нет – наизнанку тебя вывернет, бля буду!

– Кончай, Толик, – с трудом выговорил Вова хриплым от песнопений и выпитого голосом. – Нам еще на вокзал… То есть мне, но…

– Вова, – спросил Жека тоже осипшим голосом, – а сколько времени? Я ни хрена сориентироваться не могу.

– Времени? – добродушно переспросил Вова, ворочая на запястье часы, и переменился в лице. – Ни хрена себе! Толик, всё, – Вову качнуло, но он устоял, – всё, мне пора, я пошел.

Он пошарил по карманам и посмотрел на Жеку:

– Друг, ключи у тебя?

Жека тоже поднялся (его качнуло посильнее, но и он устоял) и тоже принялся шарить у себя по карманам. Ключей не было.

Следующие пять минут они обшаривали стол, ползали под ним, перетряхивали кровати (Толик следил за ними тупо-сочувственно, поминутно расплываясь в идиотской улыбке и не переставая поедать пирожные), – ключей не было.

Потом все трое вывалились в коридор и принялись толкать и дергать дверь в их 501-ю; Вова сообразил, что язычок замка можно попробовать отжать ножом, – по очереди, пыхтя и толкаясь, они пытались сделать это, – дверь не поддавалась.

Вернулись в комнату Толика. До поезда оставался час с небольшим. Толик опять налил всем бражки – «на раздумье». Не понимая, что делают и что делать, все выпили. Жеку замутило, а Вова вдруг навалился животом на подоконник.

– Блевантин! – взревел от радости Толик, смех буквально распирал его…

– Урод! – закричал на него Жека, чувствуя, что его действительно вывернет сейчас наизнанку. – Отвали!

– Мужики, я полез, короче, – объявил Вова.

– ??

– Тут по карнизу можно пролезть, всего-то метра три, а там окно открыто, я точно помню.

Жека молча смотрел на него, плохо понимая, что значит «по карнизу», – пятый этаж все-таки, но Толик идею воспринял вполне деловито.

– Торчим, чуваки! – провозгласил он и икнул. – Счас, у меня веревка где-то была, подстрахуем!

Вова посмотрел на него сумрачно и буркнул, трезвея:

– Намылить не забудь. – И шагнул в окно.

Какое-то время он сидел верхом на подоконнике, потом, нащупав ногой карниз, перенес за окно вторую ногу… встретился с Жекой глазами…

– Друг, – сказал Жека, едва шевеля мертвеющими губами, – друг, не стоит.

Вова усмехнулся, и тело его сдвинулось вправо, за границу окна. С полминуты рука держалась за откос, потом исчезла, послышался шорох, потом все стихло, потом снова шорох… Грузный, пьяный, настырный Вова полз, втирая живот в холодный кирпич стены, к своему окну. Шажок по карнизу шириной в полкирпича вдоль, приставил вторую ногу. Еще шажок… Сердце колотилось одновременно в груди и в горле, дыхания не хватало, но он полз. Жека и Толик стояли у окна, не решаясь выглянуть, только слушали. Толик держал в руках отысканную веревку, глаза его были белы. Жека смотрел то на Толика, то на светлеющее небо за окном, вслушивался и не слышал: обух снова приложил его по затылку, все качалось перед глазами, волнами накатывали тошнотные позывы…

– Что это было, Толик? – тихо и зло спросил Жека, сглатывая. – Чем ты нас напоил?

– А… – Толик повернул к нему свои глаза, зрачки вернулись на место. – а-а, – повторил он безразлично. – скажи? Никаких грибков не надо. Бабка у нас одна замухоривает такую бражку. Не знаю на чем. Говорят, помет добавляет.

– Помет?!

– Ну да, куриный, что ли… Вуду, бля. – и Толик опять захихикал.

В это время раздался звон разбитого стекла, вскрик, снова посыпалось и звякнуло (где-то внизу, на асфальте), скрипнула рама… Жека, шагая как истукан, пошел в коридор; Вова стоял перед ним у открытой изнутри двери, треники его были разорваны на левой ляжке, по ним текла кровь.

– Здоро́во, друг, – прохрипел Жека. – ты чего же порезался-то?

– Да? А окно закрыто было, – сообщил Вова, – саданул вот коленкой и не рассчитал. – (Какой коленкой, мелькнуло в голове у Жеки, как он мог там ногу задрать?) – Ну давай, ты проводишь?

Они наспех перемотали Бобу ногу куском простыни, он переоделся, Жека подхватил чемоданчик, и оба ссыпались по лестнице на улицу. Потом они бежали по этой своей чертовой тупиковой улочке на магистральную, их мотало из стороны в сторону, легковушки летели мимо, наконец одна притормозила, они ввалились в машину и помчали.

Раздолбанная «нексия» подлетела к вокзалу, когда до отхода поезда оставались минуты, друзья снова побежали, Вова вдруг захромал и начал отставать, Жека обернулся, отыскивая его взглядом, и не увидел. А в следующий миг что-то подбросило Жеку и швырнуло на заплеванный асфальт, – лицом, пьяной его разламывающейся головой.

…Он сидел на асфальте и тупо смотрел на лежащий рядом развалившийся дерматиновый Вовин чемоданчик. Белая шелковая сорочка лежала сверху, и сквозь ткань, пропитывая ее все гуще, проступало что-то красно-коричневое, как кровь. Жека слышал какие-то голоса (вокруг стали собираться зеваки), голова его гудела, один глаз, заплыв, почти не видел, он смотрел на это бурое пятно на белом и не мог понять – почему, к чему, откуда? «Это Вова, – думал Жека, – он доверился мне, а я все разбил. Он доверился? – переспросил себя Жека. – и он где? Он уехал?»

Вдруг удушающий ужас охватил его: он вспомнил, как все было. И звон стекла, и вскрик, и как он летел по лестницам вниз, туда, к другу, а тот лежал под старым тополем, уставший и спокойный. Очень уставший и очень спокойный, каким сам Жека никогда не был.

Спустя время Жека понял, что плачет, и отер лицо ладонью, – он не хотел, чтобы люди вокруг думали, будто это пьяные слезы. Он отер лицо и посмотрел высохшими глазами вокруг. Из тепловоза вырвалось короткое белое облачко, он свистнул, вагоны дернулись; невесть где тренькнула гитарка, задребезжал слабенький тенорок… «Да-да, – подумал Жека потрясенно, ковыляя к вагону, – этот поезд в говне». И снова вырубился.

Буратино

– Мальвина… Мальвина. – Он окликает ее осторожно и нежно, словно хочет разбудить и боится напугать. Она стоит напротив. – Мальвина, – повторяет он, как мольбу. Она прячет глаза и тянет на лоб белокурый локон. Ей кажется, что она виновата.

Он умолкает, не зная, что делать, она смотрит на него исподлобья, и синие глаза ее темнеют и просят прощения. За то, что пришла, и за то, что уходит.

Они стоят у порога. Она снова опустила взгляд и молчит, перебирая кисти шарфа.

– Вот, – говорит он, – отпуск пролетел. Завтра на работу.

– Послезавтра, – поправляет она, не поднимая глаз, – но да, быстро.

Он касается рукой ее лица, пальцы медленно скользят по бровям, щеке, повторяют печальные очертания губ… Его рука живет сейчас как бы отдельно от него, сама по себе. Что она делает – ласкает? Запоминает?

– Мальвина. – Пальцы касаются виска, волос, она на мгновение прижимается щекой к его ладони, тут же отшатывается и говорит быстро:

– Нет-нет, я ушла, я ушла.

Он понимает, что ему нечем ее удержать. Она уходит.

В прихожей начинают бить старые напольные часы. Он идет в гостиную и считает удары: один, два, три, четыре (интересно, кто их завел, – тетя Поля была?), семь, восемь, девять (да, пыли нет) – двенадцать.

Как это было сначала? Когда? Надо вспомнить. Он ложится на кушетку и вспоминает.

* * *

…Мне двенадцать. Мы с мамой живем у тети Поли в ее «финском» доме – гостим. Меня, правда, собираются отправить в пионерлагерь, но это еще не скоро, через полмесяца, когда отец приедет утрясать с матерью развод. А пока… Пока середина лета, мама водит по городу туристов, тетя Поля и дядя Сева тоже работают, а мы с их Танькой, моей кузиной, целыми днями бьем баклуши.

Я пластом лежу в саду на старом пыльном одеяле – загораю. Гудят лениво висящие над цветами шмели, ветерок изредка трогает прохладой мокрые от пота волосы, я изнемогаю от жары, сладкой истомы и вполглаза слежу за Танькой. Она возится у веранды: навалила полный дуршлаг виктории и пытается ее промыть. Чистюля.

– Буря, – кричит она мне, – что ты там все валяешься, иди ягоды есть!

– А ты дуря, – бурчу я себе под нос, но она слышит и обижается. Будто мне не обидно, что дядя Сева из Бори насмешливо перекрестил меня в Бурю, – мол, носом как раз вышел. Папа Карло нашелся.

Ох и жарища! Я развлекаюсь тем, что нюхаю воздух. Поворачиваешься на один бок – из-под куста влажно пахнет землей, на другой – смородиновыми листьями, на живот – сразу одеялом и травой. А на спине – ничем не пахнет, разве что свежим иногда.

Таньча-саранча больно пихает меня по ноге и говорит нарочито ворчливо:

– Подвинься. Разлегся тут.

Я открываю один глаз, собираясь дать ей хорошего пенделя, но она уже стоит рядом на коленках и протягивает мне здоровенную кружку с молоком и клубникой.

Я пью жадными глотками, так, что в животе начинает перекатываться и булькать, ловлю губами крупные сладкие ягодины, тающие между нёбом и языком, цежу сквозь эту сладкоту холодное густое молоко… наконец живот разбухает, и я, отдуваясь, отдаю кружку Таньче.

Она смотрит на меня так, будто я выпил целое море, а потом присасывается к кружке сама и от той почти половины, которую я честно оставил для нее, не остается и следа.

Надувшись молока, мы молча лежим рядом, отдыхаем. Из-за забора доносится треньканье велосипедного звонка, – какой-то полоумный проехал, сигналя неизвестно кому, потом прошелестела по липкому асфальту легковушка, и снова стало тихо. И Таньчу перестало быть слышно.

Я поворачиваюсь на бок и приоткрываю глаза. Она лежит ничком, щекой на сложенных, как за партой, руках и смотрит на меня. На виске и на носу у нее выступили бисеринки пота.

– Ты чё? – вдруг шепотом спрашиваю я и неожиданно для себя самого провожу ладонью по ее виску. – Таньк?

Она смотрит.

– Борь, – говорит она наконец, – ты ведь не поедешь в пионерлагерь, а? Здесь же лучше?

Она переворачивается на спину, запрокидывает руки за голову и вздыхает:

– Мы бы с тобой молоко с викторией пили…

Я молчу. Я вижу розовый след ссадины на ее плече, два пупырышка, проступающие посреди округлостей лифчика, почти неприметно пульсирующую на шее жилку, полоску от резинки трусиков, ворсинку, прилипшую к животу – он дышит! Ошеломленный, я силюсь что-то сказать, сделать…

– Уедешь, да? – спрашивает она, не открывая глаз, и я вдруг тычусь губами ей в шею, плечо, губы, она вскакивает, а я падаю ничком на одеяло, на колотящееся сердце – мне стыдно, стыдно, стыдно!

– Ты чё, Борь? – спрашивает она откуда-то сверху. – Сдурел, да?

Я сажусь на одеяле, не решаясь поднять головы, смотрю на ее красные облупленные коленки и говорю, давясь словами:

– Ты сама дура, ты не знаешь, какая ты! Ты… ты, ты… Мальвина, – выдыхаю я, и коленки вдруг исчезают, она убегает в дом.

* * *

«Какое милое, сентиментальное воспоминание!» – он усмехается, встает и идет на кухню. В холодильнике пусто – тетя Поля не настолько предусмотрительна.

* * *

– Пойми меня правильно, Борис, ты уже взрослый парень. То, что было хорошо для вас обоих пять лет назад, сегодня уже… не есть хорошо. Что это за любовь между братом и сестрой? Что ты собираешься с этой любовью делать?

– Жениться собираюсь. Мы же двоюродные, закон разрешает.

– Закон! Мальчик мой, в жизни действуют не те законы, которые написаны. После того, что случилось с твоей мамой, – прости, что я тревожу ее светлую память, – ты прожил у нас пять лет и, надеюсь, ни в чем не нуждался, ничем не был скован…

– Спасибо, тетя Поля.

– Ах, не в благодарностях дело! Я хочу сказать, что сейчас пришло время, когда ты должен обрести самостоятельность, мыслить и вести себя как настоящий мужчина, заглядывая намного вперед.

– Я заглядываю. Через полгода-год меня заберут в армию…

– Вот! А Татьяна? Ты ее с собой собираешься взять?

– Поженимся, отслужу и заберу.

– Да куда, Боря, на какие хлеба?! Пойми меня правильно, мы со Всеволодом готовы для тебя и Тани пожертвовать всем, но много ли этого «всего»? И потом, если вы сейчас поженитесь, то за полгода-год такого, прости за прямоту, наворотите, что Татьяне не об институте надо будет думать, а о том, как пеленки успевать сушить.

– Тетя Поля!

– Что «тетя Поля»? Это, мальчик мой, проза жизни, а вы до сих пор питаетесь поэзией… а в шалашах давно уже нет рая. Пойми меня правильно.

– Я понял, тетя Поля. Разрешите мне только с Таней все обговорить.

– О господи! Конечно! Я ничего не запрещаю, я надеюсь даже, что ты, как мужчина, сам сумеешь ей объяснить, какова ситуация. Через неделю она вернется, ты знаешь – вступительные позади, – поговорите.

– Спасибо.

…Она вернулась раньше. Веселая, буквально переполненная радостью от того, что все так удачно сложилось, затянутая в маечку Гуччи и фирменные джинсики, она словно ящерка бегала по комнатам старого скрипучего финского дома, рассовывая по разным углам книги, шмотки, косметику, поминутно сталкивалась и чмокалась с охавшей от радостных хлопот матерью, звонко шлепала по животику отца, с благодушной улыбкой следившего за всей этой кутерьмой из любимого кресла-качалки… Борис наблюдал за ней издали и боялся подойти, будто разговор с тетей Полей и то, что Таня поступила-таки в свой столичный иняз, уже отрезали их друг от друга.

Она подошла сама, внезапно выключившись из суеты, в полумраке коридора положила ему руки на плечи и спросила тихо:

– Ну, в чем дело? Ты не хочешь меня поцеловать?

Он хотел.

Ночью, когда она прокралась к нему в комнату и содрала с себя джинсики с маечкой, зашвырнув их под диван, стало совсем как прежде – до отъезда и до разговора с ее матерью.

Потом на них напал жор. Борис сделал набег на кухню, приволок краюху хлеба, полкруга сулугуни, фляжку домашнего вина… но, только они принялись все это уписывать, в коридоре послышались тети-Полины шаги. Таньча, не раздумывая, сиганула, как была, в окно, он – в постель, и когда тетушка заглянула в комнату, было видно, что он спит сном праведника.

Что и говорить, трюк удался, но, когда они вдоволь посмеялись над своей прытью, Таня вдруг вздохнула и сказала:

– Ну почему ты не поехал поступать, Борьк, дурной ты все-таки! С химией у тебя нормально, с русским, литературой, – поступай куда хочешь, что значит «не тянет»? Как ни крути, а высшее образование кое-что значит.

…Она долго еще говорила, что, в принципе, все это, конечно, ерунда, что, когда он отслужит, она уже перейдет на четвертый курс, а в Москве очень нужны рабочие руки, так что он не пропадет, сможет устроиться, прописаться, а потом они смогут пожениться… что матушка, конечно, просто бзиканулась на идее принца для своего чада, – много всего говорила. Не дослушав, он принялся выгребать из-под дивана ее одежду. Пахло пылью, и было стыдно, что он голый.

Они продержались почти до конца его службы, но за месяц до дембеля вместо письма от нее пришло письмо от тети Поли. Она призывала разделить общую радость по поводу того, что Татьяна выходит замуж за своего преподавателя, «совсем еще молодого ученого и перспективного дипломата». Потом пришло письмо и от нее. Она объясняла что-то, говорила о незабываемом, просила простить и верить (во что?) и подписалась «твоя Мальвина». Это его оскорбило.

…Демобилизовавшись, Борис вернулся в свой райцентр, в их – когда-то их – финский дом, тетушка и дядя Сева встретили его как родного, но о Татьяне ни он с ними, ни они с ним не заговаривали. Табу.

Какое-то время он болтался без дела, подумывая об институте, но тут внезапно рухнул Советский Союз, и Борин однокашник, к тому времени уже лет пять как сколотивший кооператив, предложил товарищу вместе «делать бизнес». Бизнес казался смешным (они монтировали сантехнику в квартирах на субподряде в единственном в городе стройтресте, а домов сдавалось с гулькин нос), но после обвала страны выяснилось, что у каких-то мутных людей есть нехилые деньги, и эти люди принялись с бешеным азартом улучшать свои жилищные условия, переоборудуя квартиры и строя себе коттеджи. И Борис «поднялся», как принято говорить, – в районном масштабе, но все же.

Дальше жизнь пошла «как у людей» (его мама частенько повторяла это, – «у нас все не как у людей», «посмотри, как у людей»): работа, баньки и шашлыки по выходным, легкие, ни к чему не обязывающие связи… К своим двадцати семи Борис решил все же чуть остепениться и после непродолжительного сожительства сделал предложение Нине, бухгалтеру их теперь уже ООО, – коренастой смазливой марийке. Возник вопрос, где молодым вить гнездо, друг и партнер предложил купить с приличной скидкой «двушку» в новом доме с видом на запруженную городскую речку («с видом на водное зеркало», – поправил Бориса горисполкомовский архитектор Миша), Борис купил, но тут его что-то переклинило, и он уговорил переселиться в «двушку» тетку с дядей, а жену привел в их финский дом.

Нина оказалась деятельной и принялась переделывать дом под себя. Борис стерпел, когда она решила обшить дом сайдингом и поменять сантехнику, но когда жена указала, что надо постелить паркет вместо крашенного коричневым блестящего дощатого пола и сделать перепланировку, взбунтовался и после часа ругачки просто выгнал супругу. Со дня свадьбы прошло ровно полгода.

Эта скоротечная женитьба имела два последствия. Во-первых, Нина уволилась, что внесло на некоторое время хаос в финансы их ООО и заметно испортило отношение к Борису товарищей, а во-вторых, жена успела за полгода пристрастить мужа к ежедневным возлияниям, и привычка выпивать «в однеху» привела к тому, что в свои тридцать он превратился в обрюзгшего – только нос остался острым – и довольно неряшливо одетого господина неопределенного возраста. Тетю Полю, продолжавшую присматривать за племянником, эти перемены огорчали, и как-то она даже завела разговор о том, что они могли бы снова жить в доме вместе, а квартиру сдавать, но получила мрачный отпор и отступилась, ограничившись приборками раз в неделю и готовкой ужинов (тоже на неделю вперед). Борис, однако, повадился ужинать в ресторане по соседству. Узнав об этом, тетя Поля обиделась и сняла с себя обязанности кухарки.

Вот в этом ресторане под названием «Империя вкуса» (в 90-е в каждом райцентре появились империи – вкуса, мебели, унитазов, – чего хочешь) Таня его и нашла унылым осенним вечером за графином водки и стейком.

Он даже не сразу понял, кого окликает эта сухощавая, в замшевой курточке нараспашку, женщина и кто она вообще.

– Боря! До тебя не докричишься!

– А?

Он поднял голову от тарелки и долгую секунду смотрел на едва заметно пульсирующую на шее женщины жилку, не веря в реальность происходящего.

– Ты что, – она будто испугалась, – не узнаешь меня, так сильно изменилась?

«Нет, – подумал он, – нет. Но тетя Поля – какая заботливая мать…»

– Таня. Я узнал, – проговорил немеющим языком. – Присядешь?

Она присела, кинув курточку на соседний стул, нервно оглянулась на официантов, он молчал.

– А я вот, – заговорила торопливо и весело, – прилетела на пару дней, маму с папой повидать, квартиру их посмотреть, я же не была там… – Осеклась, и после паузы: – Ну что ты молчишь?! Да, все так: развелась, почти год уже, да, мама подсказала, где тебя найти, – мне уйти?

– Не надо, Таньк, – ответил он, чувствуя, что расклеивается, – посиди со мной, давай выпьем.

Ну вот зачем она нашла его, зачем он попросил ее остаться, – оба же понимали, что десять лет назад не отмотать, что ничего из этого не родится, – и про воду, в которую дважды, знали, и про то, что она столичная, а он провинциальный вахлак, – про все; взрослые тридцатилетние люди. Но сидели, вязали не склеивающийся разговор, пили, и потихоньку, мало-помалу, что-то стало оживать – в ней, в нем, все больше размягчающемся, в туманящихся их бедных головах…

– Бурь, – вдруг сказала она с той интонацией (она так звала его иногда, насмешливо-поощрительно, после близости), – Бурь, а помнишь, как мы молоко с клубникой трескали?

– Таньча, – ответил он, растрогавшись чуть не до слез, – хорош, пошли домой.

И они пошли, но у порога она остановилась и отказалась войти.

Светка закрыла дверь

В пятницу они крепко выпили у сватьев, и в субботу Петр Сергеевич решил поправить глазки, как он это называл, благо супругу тоже потряхивало и она не стала сильно возражать.

Он выудил из «темной комнаты» (чуланом в новой-то трехкомнатной квартире язык не поворачивался ее называть) две трехлитровые банки, не торопясь ополоснул их и так же степенно пошел в чипок под названием «Пенный берег», где продавали пиво в розлив.

Выбор, надо сказать, в чипке был приличный, во всяком случае по названиям, но Петр Сергеевич с некоторых пор отдавал предпочтение не каким-то там «гёссерам» или «будам», а чувашскому «Уяв». Он его распробовал и пришел к выводу, что пиво было вполне себе по цене/качеству: недорогим, в меру хмельным, а вдобавок способствовало укреплению семейных уз, – Надежда Петровна, урожденная Яковлева, была родом из чувашских Урмар, и то, что мужу полюбился ее родовой, можно сказать, напиток, согревало ее довольно холодное уже сердце.

Правда, завсегдатаи «Пенного берега» пользовали такие рифмы к слову «Уяв», что Надежда Петровна, когда увязывалась сюда за мужем, неизменно фыркала возмущенно, а на обратном пути втолковывала Петру Сергеевичу, что это ее «просто коробит» и нечего сюда ходить! Да, коробит! – она так и говорила.

Вообще, эти время от времени возникавшие «оттопыренные мизинчики» супруги удивляли и забавляли Петра Сергеевича. Когда они познакомились, она была простецкой девятнадцатилетней девчонкой из чувашского райцентра, недоучившимся бухгалтером (техникум накрылся в 1992-м, вместе с СССР), мыкавшейся по частным продмагам, проще говоря, кибиткам, – то продавцом, то кассиром, и ничего даже близко не намекало, что она мнит себя белой костью. А прошло двадцать пять лет, и откуда что взялось! (Впрочем, однажды Петр Сергеевич задумался было – не от очкастого ли бухгалтера «Пятерочки», в которой Надежда Петровна работала на кассе последние семь лет, но тут же прогнал эту глупую мысль.) Сам же Петр Сергеевич всю жизнь знал, что главное – не заблуждаться и делать что положено. Получив перед армией профессию шофера и счастливо дембельнувшись из ГСВГ в 1987 году, до того, как их позорно погнали из Германии, он не выпускал из рук баранку, дослужившись от таксиста до личного водителя хозяина солидной стройкомпании. И если уж на то пошло, то у Петра Сергеевича было больше возможностей щегольнуть манерами или там разными словечками: за годы работы с шефом насмотрелся и фраков, и кувертов в дорогих банкетных залах, – да много чего! Но нет: молчание – золото. А результат вот он: «трешка» в новой многоэтажке под беспроцентную рассрочку на пятнадцать лет! Умеет шеф подбирать и удерживать кадры – не отнимешь.

Похмеляться они расположились на лоджии, с недавних пор украсившейся дачным мебельным набором «Бристоль» – деревянным столиком с двумя креслами, особо эффектно смотревшимся со двора, сквозь панорамное остекление. Размышляя над жизненными ценностями и чувствуя, как по телу разливается дремотное хмельное тепло, Петр Сергеевич посасывал пиво и поглядывал на супругу, не забывавшую не только прихлебывать из фирменной чешской литровой кружки, но и подкладывать мужу ломтики сочного копченого жереха. Выглядела она, сидючи в кресле в расшитом байковом халатике, богато, не отнимешь.

Жена меж тем притомилась, откинулась на спинку кресла и тихо засопела – задремала. И у Петра Сергеевича глаза начали было закрываться, но тут боковым зрением он увидел что-то… что-то…

Он повернул голову к двери на лоджию. Там, приплюснув нос к стеклу, стояла и смотрела на них белобрысая пятилетняя девочка – Светка, внучка.

– Светка, привет! – встряхиваясь, бодро проговорил Петр Сергеевич. – Встала?

Та моргнула согласно, продолжая молча рассматривать их, как рыба в аквариуме.

– Заходи, – поощрил внучку дед, – жереха хочешь? Вкуснющий!

Светка отлипла от стекла и медленно потянула ручку двери вниз.

– Внучка, ты не так делаешь, надо вверх, а наоборот – закроется.

Девочка, так же, по-рыбьи глядя на него, повернула ручку вниз до упора, повернулась и исчезла в глубине кухни.

«Вот несмышленыш же», – подумал Петр Сергеевич, но почувствовал при этом что-то неприятное. Пространство лоджии вдруг сузилось, обретя резкие границы: шаг туда, шаг сюда – и всё! Петр Сергеевич посмотрел во двор, там было пусто и пасмурно, утро только занималось. Он подошел к двери, поторкался – нет, заперта как положено, с присосом. (Опять какие-то водные ассоциации возникли в голове – теперь с подлодкой, хотя он их только по телику видел.) «Вот глупость-то», – усмехнулся, бодрясь, сел, налил себе еще пива, глотнул… Задумался.

Не всё у них ладно было, вообще-то, с младшими, не всё. И вчерась вот об этом толковали со сватьями, а что придумаешь?

Анжелина родилась «такая девочка-девочка», как сюсюкали товарки Надежды Петровны, – в двенадцать лет уже крутила вовсю хвостом, домой не загнать, одни дискотеки, или, как они это сейчас называют, ночные клубы… Он ее выпорол как-то, но жена такой хай подняла, что зарекся, – пусть сами в своих бабьих делах разбираются. Ну, разобрались, – выскочила замуж еще раньше, чем мать, восемнадцать едва исполнилось. А через полгода родила вот эту вот белобрысую Светку.

Петр Сергеевич опять подошел к двери, толкнул теплый пластик ладонью, – закрыто. Через приоткрытую сверху фрамугу окна из ближней комнаты доносились какие-то гнусавые голоса и буханье-жуханье; он никак не мог понять, зачем в нынешних мультиках герои говорят как придурки, а музыка то пищит, то скрежещет, но Светке все эти трансформеры-массформеры нравились, часами могла смотреть.

Да, дела… Конечно, повезло, что Анжеле попался парень из нормальной семьи, и то, что был на два года старше, успел отслужить, но все равно зеленые еще оба были: ни об учебе ни ума, ни о работе… да и дочка не очень их занимала, как Петр Сергеевич скоро заметил: чуть выбралась из младенческого возраста – и давай: мама-папа, мы завезем ее? А то нам надо. То на выходные, то на неделю (как-то супруге шли навстречу в этой ее «Пятерочке», отпускали), а в этот раз упороли на свое любимое Красное море на две недели, пришлось Надежде Петровне оформлять полноценный отпуск.

Петр Сергеевич глянул на спящую супругу и вдруг разозлился:

– Надя, хватит уже храпеть, весь день проспишь!

Супруга очнулась и тут же обиделась:

– Я никогда не храплю, это ты всё!

– Да ладно, – отмахнулся Петр Сергеевич, – вы на чем вчера порешили со сватьей, – будет она устраивать Севку в свою стоматологию?

– Она-то да, – зябко поежилась спросонья Надежда Петровна, – а вот его еще уговорить надо.

Петр Сергеевич почувствовал вдруг, что хочет писать, раздражился еще больше и выговорил жене:

– У-го-ворить?! Да я в его двадцать пять…

Супруга засмеялась:

– Ты как мой дед прямо, тот чуть что, бывало, так и заводил – «я в семь лет пахал, а вы…». Такая молодежь, Петя, – продолжала Надежда Петровна, убрав под стол пустую трехлитровку и водрузив на него непочатую, – зачем в хомут лезть, если жилье есть, деньги родители дают, с дочкой сидят… Я бы тоже так пожила. Наливай!

Петр Сергеевич разлил пиво по бокалам и некоторое время смотрел то на супругу, то на торчащую за ее спиной кадку с диковинным растением замиокулькас. Мочевой пузырь набухал все отчетливее.

– Светка дверь заперла, – сообщил он вне всякой связи со словами супруги.

– В смысле? – воззрилась та на него.

– В прямом, Надя, – заперла и ушла, мультики смотрит.

– Зачем?

– Затем, что мы ей пьяные не нравимся, вот зачем!

– Эт ты счас придумал? – зло подобралась супруга. – какие мы пьяные, когда это было?

– Да ладно, – вновь вяло отмахнулся он, – я ссать хочу, ты понимаешь, пиво лезет.

Жена какое-то время брезгливо смотрела на него, потом выбралась из кресла и принялась дергать дверную ручку. Дверь не поддавалась. «От же зараза», – пробормотала про себя жена и передвинулась к окну в кухню. Постояла, послушала, и, потянувшись к верхнему краю приоткрытой фрамуги («нет же форточки устроить, целиком додумались сверху откидывать») пропела в щель: «Светик, внученька, иди открой дверь, деда пи-пи хочет». Ни шороха в ответ.

Петр Сергеевич закряхтел за спиной, Надежда Петровна обернулась. Он теперь рассматривал кадку с растением в противоположном углу лоджии.

– Ну чё ты таращишься, Петя, – умоляюще, но и с угрозой в голосе спросила она. – Ты не понимаешь, что ли, что это за деревья, терпи, счас откроет.

– «Счас, счас», – передразнил жену Петр Сергеевич, все больше раздражаясь, – жди!

– Это ты жди, – в лад ему ответила Надежда Петровна, – сказано тебе – терпи! Он еще только в денежные деревья не ссал!

Никакие это были, конечно, не деревья, так – кустики с жирными овальными листьями одно и с островерхими, посуше, другое, но носилась с ними супруга как с писаной торбой (тут Петр Сергеевич невесело ухмыльнулся – писаной!): и поливала по часам, и подкармливала кофейной гущей, а стих нападал, так и по листочку принималась протирать от пыли. Какая-то подруга втемяшила ей, что эти кусты приманивают в дом деньги – одно доллары, а другое, значит, рубли. Хрень собачья, пахать надо, посмеивался над супругой муж, но… Но иногда мелькало в голове: бог ее знает, кто-то и пашет до судорог, а всё без толку, а тут не больно и расшибаемся, а деньжишки водятся.

– Надь, – вопросил Петр Сергеевич, стискивая колени (та стояла, подбоченясь, в раздумьях), – а как вот эти твои… называются? Я все запомнить не могу.

– А тебе и не надо, тебе вообще ничего не надо, только бы нажраться! – вдруг закричала на него супруга, но осеклась, увидев страдальческую мину на лице мужа, и, смягчаясь, проговорила, как терпеливая училка: – вон то замиокулькас называется, это долларовое, а за спиной у тебя крассула, рублевое.

– У этой, зимия… кадка-то побольше будет, – может, я туда?

– Не смей! – опять сорвалась на крик и одновременно на высокий стиль Надежда Петровна. – Не смей, тебе сказано!

Но его уже было не остановить, терпение Петра Сергеевича лопалось, можно сказать, на глазах.

Выбрав из двух зол меньшее, он повернулся к рублевому дереву, и через мгновение бурая почва вокруг куста вспенилась под напором тугой струи.

И тут со двора Петра Сергеевича окликнули с подколкой:

– Поливаешь, Сергеевич?

Не прерывая сладостного процесса, Петр Сергеевич глянул вниз. Там стоял сухолядый очкарик лет сорока, Веня, сосед сверху, и лыбился, задрав голову.

Петру Сергеевичу сделалось неловко, но тут же его и осенило:

– Венька, тут у нас ЧП сделалось, понимаешь, – дверь заперлась, на кухню выйти не можем, помоги.

– Да ладно, – усомнился сосед, – оправдываешься за свое нецензурное поведение?

– Говорю же – ЧП, – застегиваясь, возразил Петр Сергеевич, – внучка нечаянно дверь заперла и не слышит, как мы ее зовем, мультики в гостиной смотрит.

– Ни фига себе внучка, – удивился сосед, принявшись протирать очки, – так я-то как помогу?

– Ну… – засомневался Петр Сергеевич, – может, в МЧС позвонить, пусть дверь в квартиру вскроют, а там уж…

– Так сам позвони.

– Венька, блин, ну я дурак, что ли? Уж позвонил бы, – мобилы в спальне, а мы тут с Надей вышли вот пивка попить.

– А… – почему-то разочарованно произнес сосед. – Ну, я не знаю: что я им скажу? Не поверят же.

– Дык позвони, там видно будет, – закричал Петр Сергеевич, вывешиваясь с лоджии на соседа.

– Ты не выпади, смотри, – ответил тот опять с подколкой, показалось Петру Сергеевичу, – седьмой этаж не шутка, тут и вправду ЧП случится. – И пошаркал за угол.

Петр Сергеевич плюхнулся в кресло и с изумлением обнаружил, что, пока он вел переговоры, супруга нащипала еще жереха, наполнила бокалы и теперь выжидательно смотрела на него.

– Надь, ты чё? – спросил Петр Сергеевич. – А сама-то… не хочешь, что ли, по маленькому?

– А я хоть пять часов могу терпеть, – горделиво ответила супруга, – мне по х… – Тут она осеклась и засмеялась, вспомнив поговорку, что если бы у бабушки, то она была бы дедушкой, но тут же стала серьезной и сдавленным голосом сообщила супругу: – никто тебе не поможет, Петь, – опростался, давай выпьем, да и подумаем, как будем выбираться.

Они выпили, Надежда Петровна налила еще, хмель со старых дрожжей теперь разливался по телу Петра Сергеевича не ласково, а тяжело, ноги и голова начали гудеть, он тупо смотрел на жену некоторое время…

– Никто не поможет, значит? – спросил даже как будто с угрозой. – А мы, значит, всем помогай?

– Да, – пьяно мотнула она своей рыжей головой, – а ты как думал?

– А я подумал уже, – наливаясь кровью, ответил он снова с угрозой, – я счас разнесу эту дверь на хер, и чтобы белобрысой тут больше не было, – родили, пусть справляются.

– Лбом, что ли, расшибешь? – усмехнулась Надежда Петровна. – А потом Светку на улицу выкинешь, да? Развоевался! – И вдруг увидела в руках у мужа топор.

Топор был не то чтобы страшный – ладный такой топорик с покрытым охряной краской обушком, но острый: гусиные или там утиные тушки разваливал на раз по заказу Надежды Петровны. Потому и хранился в тумбочке на лоджии – для разделки. И пока Надежда Петровна рассматривала этот топорик, соображая, не ей ли сейчас придется по тушке, муж отодвинул кресло, встал и, подойдя к двери, примерился садануть обухом по стеклу.

Она кинулась на него так, что чуть не сшибла с ног:

– Прекрати! Сейчас же! – тут же метнулась к окну, завизжав со всех сил: – Светка, блядь, открывай дверь, я тебе говорю!

Петр Сергеевич, опустив топор, стоял, покачиваясь, и смотрел на дверь. Оба прислушались, из недр квартиры по-прежнему доносилось какое-то кваканье и мяуканье, Светка не показалась.

Успокоившись так же мгновенно, как и завелась, Надежда Петровна тоже подошла к двери, присмотрелась, сказала устало:

– Все расхерачить, Петя, ума много не надо, – денег только много надо будет. Ты подумай лучше, – может, отжать получится?

– Деньжишек, что ли? – ухмыльнулся Петр Сергеевич, посмотрев куда-то поверх жениной головы. – У кого? Мутит меня, Надя, от этого вот всего, возьму счас и наблюю тут. Если хочешь, вот в этот прям, в кулькас твой.

– Идиот! – снова взвизгнула Надежда Петровна. – идиот! На дверь смотри, говорю тебе, – видишь зазор?

– Ну. – (На самом деле он никакого зазора не видел, перед глазами поплыли круги.)

– Гну! Вставляй туда топор да поднажми – откроется, глядишь.

Петр Сергеевич потыкал растерянно топором, она подскочила, направила – жми!

Он почувствовал, что лезвие вошло, надавил влево, одновременно наваливаясь на дверь корпусом; пластик заскрипел…

– Давай, давай, глубже! – командовала супруга.

Он наддал и с грохотом провалился в кухню, всем телом рухнув на вывернувшийся из рук топор.

Петр Сергеевич лежал на боку, кряхтя и страдальчески морщась, над ним стояла торжествующая жена, как по команде в дверях кухни возникла Светка, – по правой брючине Петра Сергеевича расползалось темное пятно.

Надежда Петровна и Светка заметили его одновременно. Светка подошла поближе и с любопытством принялась смотреть, как пятно расползается по полу, а Надежда Петровна фыркнула и собралась было за шваброй, решив, что муж с натуги обмочился, но остановилась и спросила осторожно:

– Петь? Ты это чего – того?

Петр Сергеевич посмотрел на жену снизу-вверх невидящими глазами, просунул руку в штаны, потом посмотрел на измазанную кровью ладонь и показал Надежде Петровне:

– Как-то я… упал неловко, Надь, кровь бежит.

Она шарахнулась к столу, схватила мобильник, принялась тыкать по экрану, потом закричала кому-то: 112, 112, «скорую» сюда, муж кровью истекает!

«Прямо пароль какой-то, – усмехнулся Петр Сергеевич про себя. – какой у них отзыв, интересно?» – и привалился к стенке, пытаясь сесть.

В следующее мгновение Надежда Петровна сорвала с него штаны и прижала пузырящуюся рану на бедре кухонным полотенцем, одновременно придавливая его рукой мужа.

– Прижми, прижми, Петя, я сейчас!

Потом она снова принялась куда-то звонить, кричать и причитать, а Петр Сергеевич лежал в полузабытье, чувствуя пульсирующий ток под рукой с полотенцем, и думал, какая все это, в сущности, суета, вот все, буквально. Ни с того ни с сего ему вспомнился давний школьный урок, о дуэли Пушкина и как он умирал, хотя мог бы и не умереть. «Ну и что бы было?» – подумал Петр Сергеевич и приоткрыл глаза.

Жены в кухне не было, а Светка все стояла, как соляной столбик («сталактит, – вспомнил Петр Сергеевич, – или сталагмит?») и смотрела на ногу деда и на растекающуюся по полу багровую лужу. Они встретились взглядами, и Петр Сергеевич проговорил слабеющим голосом:

– Вот, Светка, дед-то у тебя – как Пушкин. – И потерял сознание.

Бокарнея

Посреди ночи завибрировал смартфон. Олег Николаевич спросонья принялся лапать постель – забыл, куда положил. Вибрации и зудение продолжались, потом стихли. Он сел, свесив ноги, и увидел – смартфон лежал на прикроватной тумбочке. На экране светилось время: 2:54. Он открыл вкладку, будильник был установлен как обычно – на восемь утра. Черт-те что. Олег Николаевич снова улегся, погружаясь в дрему, и тут вибрации возобновились. Он рывком повернулся к тумбочке и вдруг сообразил: звук шел из-за стены, из какого-то соседнего помещения. «Чертовы французы, – разозлился Олег Николаевич, – как они строят вообще!» Сон слетел.

Олег Николаевич встал, отдернул штору и шагнул на балкон. Улица спала. Жалюзи в домах напротив были наглухо закрыты, внизу в ряд стояли покрывшиеся росой разнокалиберные автомобили… Повеял легкий предутренний ветерок, на соседнем балконе что-то зашелестело, Олег Николаевич повернулся на звук, присмотрелся… что-то там бугрилось в полумраке… Кого и зачем будили в такой час? Ай, ладно!

Послушав журчание своей струи, – ему было тридцать шесть, еще хоть куда, но уролог как-то посоветовал «следить за напором», – он вернулся в постель досыпать.

«Возможно, она, – думал Олег Николаевич (это как-то сразу решилось, что она, не он), – возможно, она стюардесса и ей надо собраться к утреннему рейсу. Или медичка, одна из тех соблазнительных, которые излечивают страдающих уже одним своим видом. Или она…» Олег Николаевич внятно представил, как она просыпается от этих своих вибраций – в пеньюаре, да, в воздушном полупрозрачном пеньюаре! – откидывает полог (какой полог, почему? – не важно), встает, томно потягивается всем своим гибким молодым телом… Нет, не в пеньюаре, не девятнадцатый же век, – в белой шелковой пижаме! Она идет в ванную, становится под горячие струи душа…

Олег Николаевич заснул с этими грезами так сладко, что не услышал будильника и встал уже в десятом часу.

Спешить ему, впрочем, было некуда: симпозиум по проблемам сохранения региональных языков, на который его сподобился отправить родной универ, завершился накануне, и сегодня в ночь предстоял вылет домой, в Москву. Так что в запасе был целый день – на то, чтобы купить сувениры и побродить по местам, полюбившимся ему с первой – давней уже, тому десять лет, – поездки в Париж.

Так он планировал, попивая кофе в брассери и рассеянно скользя взглядом по его фасаду. Вдруг внимание Олега Николаевича сфокусировалось: кто-то как будто махал ему с балкончика, примыкавшего к его номеру. Олег Николаевич взял смартфон, навел, укрупнил кадр… Куст. Около метра высотой, коричневый ствол, как кривая бутылка, узкие длинные струящиеся пряди листьев… Они как раз и махали, и кивали под ветром. «Вот оно что», – подумал Олег Николаевич, вспомнив ночную побудку, но недодумал что и машинально сделал снимок.

На экране растение выглядело даже лучше, чем въяве, – ярче и… человечнее. Прямой пробор, волна волос до плеч – как Инка носила. «Господи, – вздохнул Олег Николаевич, – надо же, как бывшая вспомнилась». И помрачнел: и ночные грезы, и эта реминисценция были, конечно, не случайны.

За полгода с того ноябрьского стылого дня, когда она молча собрала вещи и ушла, у Олега Николаевича не было никого, и он прекрасно понимал природу взбудораживших его ночных вибраций и понимал, что собирается побродить не по своим любимым местам Парижа, а по их, приглянувшимся тогда, когда они приехали сюда отметить годовщину свадьбы.

Тут он почувствовал, что на него посматривает пара за соседним столиком, и понял, что сидит и мычит. Олег Николаевич виновато улыбнулся, те улыбнулись в ответ, отворачиваясь. Он посмотрел на себя их глазами (он часто так делал, пытаясь понять, каким его видят окружающие): худощавый мужчина средних лет, при кашне, в твидовом пиджаке, модная оправа очков… «Интересно, – подумал, – они меня принимают за своего или по-прежнему русских видно за версту? Пожалуй что, видно, как раз вот из-за попытки мимикрии». Рассчитавшись, он пошел на свой прощальный променад.

…Ночью его опять разбудили вибрации смартфона и опять в третьем часу. Самолет рулил к терминалу в Шереметьево, все подоставали свои гаджеты, и какой-то зазудел как будто под ухом. Олег Николаевич покосился на даму в соседнем кресле, та мельком глянула на него и принялась выпрастываться из кресла, а высвободившись смачно, с хрустом и шорохом покровов, потянулась всем своим обильным телом. «Боже, за что?!» – простонал про себя Олег Николаевич и закрыл глаза. Он дома. Он дома. Всё в порядке.

Утром, сверившись с планом лекций, Олег Николаевич загрузил в «Гугле» поиск по картинкам. Искомое нарисовалось тут же, в самых разных видах. Ага, это, значит, Бокарнея, пальма, вот как. «Имя красивое, – подумал Олег Николаевич, – его вполне могла бы носить какая-нибудь знойная мексиканка. Или даже парижанка, не все же они там француженки». Он добавил в поиск «купить в Москве», посыпались адреса, и через пару часов Олег Николаевич уже стоял перед шеренгой бокарней в салоне цветочного магазина, выбирая. Бокарнеи смотрели на него, одна другой краше: на тонких ножках и слоновьих, с ярко выраженными прическами «пони», струящиеся и взъерошенные…

– Вы себе или в подарок? – приветливо поинтересовалась стриженная почти под ноль продавщица.

– Себе. В подарок, – уточнил Олег Николаевич.

Одна из бокарней мотнула шевелюрой.

– Стеша, прикрой окно, сквозит, – крикнула вглубь зала стриженая. И, с улыбкой повернувшись к Олегу Николаевичу, показала глазами на ту, мотнувшую: – По-моему, вот эта вам по вкусу, берете?

«Согласны ли вы взять…» – эхом пронеслось в голове Олега Николаевича… Он глянул еще раз (Бокарнея стояла смирно) и проговорил на автомате:

– Да, заверните.

– Ну, пеленать я вам ее не буду, – рассмеялась продавщица, – а вот пакет могу предложить. Четырнадцать рублей.

– Да нет, спасибо, тут машина у меня, – отказался Олег Николаевич.

Так, на руках, он и внес ее в салон уберовского такси, пристроил у окна, сел рядом. Водитель с профессиональным пониманием посмотрел на него через плечо, кивнул и плавно тронул с места.

Они ехали долго – под шелест шин, бормотание радио, резкие внезапные гудки, – Бокарнея, прильнувшая головкой к окну, и погрузившийся в себя Олег Николаевич.

…С Инкой у них случилась донельзя банальная история: молодая аспирантка-русистка, молодой, подающий надежды кандидат наук, совместные бдения над мутными многосмысленными текстами… «Велесова книга», фигли-мигли – Мендельсон!

«Трешку» на тихой улице имени очередного военачальника, овеянного славой / завалившего трупами, им оставили родители Олега, – отец сам был из тех, хватило на домик в Подмосковье, а уж обустройство под Инкины вкусы потребовало, конечно, и репетиторств, и двойной лекционной нагрузки, и пары диссертаций для дядей с мошной – естественно, о гражданственности и патриотизме русской литературы. Но обустроились, даже жирок накопили, зажили.

И десять лет коту под хвост. Ни карьеры, ни детей, ни жены.

А остались зимний сад – в комнате, которую они планировали как детскую, – и гулкая пустота. Да и сад давно бы захирел, не присматривай за ним соседка, раз в неделю прибиравшаяся в квартире и готовившая хозяину супчики и котлетки. Теперь вот обновится – бокарнеей.

Вспомнив о соседке, Олег Николаевич поморщился: дурковатая баба, если за месяц ничего не разобьет – удача. Но чистюля, не отнять, и кухарка неплохая. Нина, да. Иногда он путался и называл ее Инной, ловил строгий взгляд и спешно поправлял себя. Она, похоже, думала, что это он со смыслом оговаривается, только смысла не было. Женщины в этой ширококостной, его примерно возраста, чувашке Олег Николаевич не видел.

Повздыхав, он присмотрел в саду место для бокарнеи – тумбочку у окна рядом с его креслом. Поставил, сел. Вышло ладно: шевелюра Бокарнеи оказалась вровень с его головой. «Ну вот и хорошо, – решил, – будем беседовать вечерами».

Он это подумал просто так, но вскоре оказалось, что всё не просто так. На третий день по приезде, ночью, когда Олег Николаевич, допив ежевечерние сто пятьдесят граммов виски, собрался в постель, Бокарнея подала ему знак.

Сначала он уловил какое-то движение – слева, боковым зрением, и подумал даже, что это «мушки», всплывавшие у него иногда в уголках глаз намеком на гипертонию, но нет: повернув голову, он увидел, что это заструилась с легким шелестом крона растения. Пара секунд, и все прекратилось, Бокарнея вновь стала неподвижной. Олег Николаевич озадаченно огляделся: окна балкона были закрыты, дымок сигареты поднимался вверх ровным облачком… Он откупорил уже закрытую было бутылку, нацедил виски в бокал… вновь посмотрел на Бокарнею. Ни шороха, ни шевеления.

Олег Николаевич встал, уткнулся лбом в холодное оконное стекло, силясь увидеть что-то в черноте двора, увидел только искаженное отражение своего лица, снова сел. И тут все повторилось: по головке Бокарнеи пробежала дрожь, послышался то ли шелест, то ли шепот – и опять тишина. В каком-то сомнамбулическом состоянии Олег Николаевич протянул руку и медленно пропустил сквозь пальцы листву, эти тонкие, длинные светло-зеленые волосы. Сверху вниз. Сверху вниз, лаская и спрашивая. И глухо повторил вслух:

– Ну, ты что? Хочешь поговорить со мной?

Бокарнея стояла покорная, не шевелясь, но откуда-то изнутри до Олега Николаевича вдруг донесся слабый, чуть пряный аромат. И пропал.

В ту ночь он крепко напился и повалился спать, даже не раздевшись.

Поутру, выскабливая в ванной свои впалые щеки, Олег Николаевич трезво рассудил, что у явившегося ему накануне должно быть какое-то естественно-научное объяснение. Самое простое было бы задать вопрос Севе Толчинскому с биофака, изрядно грузившему своих студентов экспериментами с разными растениями, но как объяснить? Был разбужен в парижском отеле застенным будильником, вообразил себе, как мальчишка, какую-то там женщину, увидел на ее балконе странный куст и ни с того ни с сего купил в Москве такое же растение, но другое, другое! а куст ему кивнул в ночи, прошептал и пахну́л? Бред же, стыдно выговорить!

В результате Олег Николаевич снова уселся за комп и принялся серфить. Час скаканий по ссылкам не дал ничего – не должна бокарнея самопроизвольно шевелиться! И пахнуть не должна! Оставалось повторить сеанс и подтвердить себе самому, что вот этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Вечером, посмотрев программу «Время» и убедившись, что все в России идет как надо, Олег Николаевич вышел на балкон, уселся, налил виски… и затосковал. Ну на хрена он смотрит все это, что надеется узнать? По универу видно, что все потихоньку сползает в какую-то топь, в трясину. Эти чертовы KPI, эти множащиеся год от года регламенты, отчеты, обязаловка по статьям в журналах, от выпуска к выпуску все более безмысленные студенты… Он посмотрел на Бокарнею даже с какой-то враждебностью. Она стояла невозмутимая. Он отхлебнул из бокала и, как вчера, пропустил между пальцами пряди листвы. Отстранился, прислушался, вдохнул поглубже – ничего. Посидел еще с полчаса, покурил и пошел спать.

Так продолжалось несколько дней, а в воскресенье она откликнулась: он снова услышал внезапный краткий шелест и почувствовал тот волнующий, чуть пряный запах. Есть! Сердце Олега Николаевича заколотилось.

Он заговорил с Бокарнеей – тихим голосом, боясь спугнуть, – начал задавать ей какие-то глупые вопросы, а потом стал рассказывать. О себе, о своей неуклюжей жизни, о том, как оно все шло до нее и почему у него бывает так муторно на душе.

Она слушала – в этот вечер, и в следующий, и еще через день, и еще, время от времени повинуясь каким-то своим чувствам, посылая ему волны теплого сладкого аромата.

Это было вдохновляюще до невыносимости: в его жизни появилась тайна! Что она хотела сказать ему, начиная вдруг дрожать листвой и посылать волны запаха, – приободрить, утешить? Или порой дрожь вызывала ее несогласие, усилие остановить, прекратить? А может, он просто начал сходить с ума и на самом деле нет никаких дрожаний и ароматов, а это просто мерещится ему, ежевечерне накачивающему себя спиртным в пустой квартире, вот в этом искусственном зимнем саду? А с другой стороны, размышлял Олег Николаевич, пил-то он каждый день, а она на него реагировала далеко не каждый, и никакие поглаживания и задушевные монологи не помогали.

Раздираемый, с одной стороны, желанием с кем-то поделиться своей тайной, а с другой – ужасными подозрениями, Олег Николаевич решил устроить Бокарнее смотрины, пригласив двух своих давних, еще со студенчества, дружков – Сашу Куклина, работавшего в институте микроэлектроники, и Витю Локтева, трудившегося федеральным судьей. Когда-то они сошлись на баскетбольной площадке. Витя был звездой универовской сборной, Олег играл так себе, мощи не хватало, его брали за верткость и чувство паса, а пухлому малорослому Сашке и вообще бы нечего было делать на паркете, но он до тонкостей знал правила, с азартом свистел и выкидывал пальцы, показывая номер сфолившего, и так и закрепился – как судья. Ну и вот – чем-то они пришлись друг другу по нутру и сдружились. Потом, конечно, разметало, но контакты поддерживали и пару раз в год обязательно встречались за бутылкой – подвести предварительные итоги, как это Виктор называл. Пора и теперь подвести, решил Олег Николаевич.

«Посидеть» оба согласились без разговоров. Виктор уточнил, правда, не юридический ли у Олега Николаевича вопрос, но, узнав, что нет, успокоился и пообещал «кое-что прихватить». Саша ничего не пообещал, но в пятничный вечер оба заявились с бутылками, причем оба, как сговорились, с текилой. Олег Николаевич даже растерялся немного, он-то думал, что литра привычного ему «Баллантайна» будет более чем достаточно, и приготовил к выпивке довольно скромную и явно не избыточную закуску. Но, как говаривала в таких случаях Инка, «никто же не заставляет вас выпить все, что есть в доме». Ага, русских никто никогда не заставляет, всё сами, будь они хоть трижды учеными.

Уселись в зимнем саду, вокруг кургузого столика, – Олег Николаевич в кресле рядом с Бокарнеей, гости – на раскладных деревянных стульях. Виктор, не бывавший в квартире Олега Николаевича со времен его свадьбы, озирался-осматривался, одновременно стараясь как-то пристроить торчащие над столиком колени, а Саша, помогавший в свое время с обустройством сада, только глянул мельком и спросил:

– Олежа, может, на кухне сядем, привычнее как-то?

– Не-не, – не дал Олегу Николаевичу ответить Виктор, – тут все по уму: регулярная ландшафтная архитектура, и мы, значит, в кущах.

Он засмеялся, довольный своим остроумием, потом подчеркнуто посерьезнел и добавил:

– Регулярность – это важно, братцы! Она должна быть во всем, а в сексе особенно!

Он опять рассмеялся, но, глянув на Олега Николаевича, затих и принялся двигать блюдце с мясной нарезкой. Олегу Николаевичу показалось, что Бокарнея шевельнулась.

Саша перехватил его взгляд, спросил удивленно:

– А это что за чудо? Нина принесла?

– Нет-нет, – заторопился Олег Николаевич, – это я сам… – он улыбнулся, выдавливая шутку: – знакомьтесь, ее Бокарнея зовут.

– Интересное растение, – проговорил Саша, разглядывая, – нетривиальное, я бы сказал.

Олег Николаевич вдруг смутился, но выручил Виктор, с хохотком спросивший:

– Так что, за нее выпьем? Или за встречу?

Выпили за встречу, конечно.

Разговор потихоньку оживился и потек, петляя, как обычно на таких посиделках, от работы и дел у общих знакомых до путинистов и либералов. О женщинах не заговаривали, входя в положение Олега Николаевича. Однажды только Виктор заикнулся было, забывшись, о холостяцком быте хозяина, но тут же и осекся, вернувшись к излюбленной своей теме несправедливости общества к судьям, которые пашут, рассматривая за год по триста-четыреста дел, и всем плевать, каково это.

Саша, слушая, только шумно вздыхал, оглаживая животик. Олег Николаевич сочувственно поддакивал, морщась от непоколебимой Викторовой убежденности в своей правоте, и посматривал на Бокарнею – как она?

Она не подавала никаких признаков, и, улучив момент, Олег Николаевич приободряюще провел рукой по ее кроне. Мгновение, второе… – и да! Вот! Пахнуло!

– Мужики, – проговорил, поворачиваясь к приятелям, – вы ничего… не чувствуете?

– В смысле? – переспросил Виктор.

Саша следил за рукой Олега Николаевича.

– Ну, в смысле – запах? Вроде как жасмина?

– Жасмин?! – еще больше удивился Виктор. – Какой жасмин? у тебя же нет его тут.

Саша покачал бокал перед глазами, пригубил, опять покачал, сказал:

– Если честно, я запах вискаря чувствую. А ты, – (Олег Николаевич силился улыбнуться), – жасмина? От нее? – Саша кивнул на Бокарнею и внимательно посмотрел Олегу Николаевичу в лицо.

Тот смешался. Он хотел ответить честно, но понял, что это было бы глупо: они ничего не почувствовали – о чем говорить?

– Давайте-ка я перемену блюд устрою, – неловко пошутил Олег Николаевич, собрал блюдца и пошел на кухню.

Вернулся – и натолкнулся на вопрошающие взгляды, – приятели явно что-то успели обсудить.

– Что? – Он с вызовом посмотрел на них и сел. – Пришли к выводу, что крыша у меня поехала?

– Крыша, Олежа, – это не из твоего репертуара, успокойся, – мягко сказал Виктор. – Мы просто решили, что надо еще принять, а ты с какими-то бутербродами.

Но Саша уже нес текилу, они вернулись в равновесие и продолжили.

Уже в дверях, прощаясь, изрядно набравшийся Виктор мутно улыбнулся Олегу Николаевичу и, дыхнув, сказал полушепотом:

– А я ведь почуял, Олежа. Вот принял текилки и почуял. Аромат Мексики, так сказать.

Олег Николаевич и Саша смотрели на него в пьяном изумлении: то ли шутит опять, то ли приятное хозяину решил сделать.

– Да ладно, мужики, проехали, – как-то горестно взмахнув рукой, сказал Виктор. – Я говорю, нюх у меня профессиональный, так что…

Распрощались.

Прибирая со стола, Олег Николаевич глянул пару раз на Бокарнею, и вдруг ему стало ужасно обидно, прямо до слез: ну как она могла дать свой запах этому мужлану, этому, прости господи, служителю Фемиды?! Виски и текила дали о себе знать: Олег Николаевич уж и забыл, что этого и ждал от друзей, – разделенного восторга.

В понедельник в конце рабочего дня позвонил Саша.

– Слушай, – сказал, – я тут почитал, поговорил со своими, есть информация.

– О чем? – удивился Олег Николаевич.

– Об этой твоей, о Бокарнее.

У Олега Николаевича вдруг неприятно заныла челюсть. Он подвигал ею, собираясь с мыслями, и сказал равнодушным тоном:

– Ну… давай пересечемся, я как раз домой собираюсь.

– Ага, – обрадовался Саша, – не люблю эти кафешки-ресторанчики, давай я подъеду к тебе.

Встретив друга, Олег Николаевич привычно повел его в зимний сад, но Саша воспротивился:

– Давай лучше на кухне, ну, или в гостиной там, – мне кое-что надо сказать тебе… между нами.

Олег Николаевич внимательно посмотрел на Сашу – тот только пожал плечами.

Сели на кухне. Саша помолчал, помешивая кофе, отставил чашку и сообщил:

– Короче, они всё чувствуют. А может, даже и понимают.

– Они? – переспросил Олег Николаевич.

– Они, – подтвердил Саша. – Растения. Твоя Бокарнея, в частности.

Олег Николаевич молчал.

– Не буду о деталях, – продолжил Саша, – о всяких там электромагнитных полях, кольцевых активизациях, все равно не поймешь, – (Олег Николаевич скептически-насмешливо скривился), – но суть вот такова: твоя Бокарнея чувствует твое настроение, состояние, реагирует на твою речь… в общем, слышит.

– Только на меня реагирует или как? – напряженно переспросил Олег Николаевич.

– Ну, – смешался Саша, – по идее, не только на тебя, но ты – хозяин, ты за ней ухаживаешь, так что…

– Что, Саша? – все так же напряженно всматриваясь в друга, спросил Олег Николаевич.

– А то, – вздохнул Саша, – что ты должен думать о своем поведении.

Кофе остывал. Олег Николаевич поднял было чашку к губам, поставил.

– Хорошо, – выговорил. – Хотя для меня это несколько неожиданно, что ты решил принять в этом такое живое участие, я благодарен. А как же ваши изыскания, – (он поймал себя на мысли, что заговорил языком экзаменатора), – трактуют запах? Он имеет место или это плод моего больного воображения?

– Не знаю, – признался Саша, – по поводу запаха никаких данных у меня нет, – («он старается попасть в мой тон», – мелькнуло в голове Олега Николаевича), – однако теоретически…

Он замолчал, додумывая вопрос друга, и закончил:

– Что до твоего воображения, Олег, то, извини, оно у тебя богатое, конечно. Не раскачивай дальше, как друг тебе говорю.

Олегу Николаевичу вдруг нестерпимо захотелось пройти в зимний сад, коснуться Бокарнеи, сказать ей что-нибудь, почувствовать… Он встал и пошел в туалет.

Вернулся злой и спросил Сашу в лоб:

– Ты говоришь, что я на грани сдвига? И тут же – что растения слышат и осязают?! Кто из нас сходит с ума?

– Не я, Олег – вздохнул Саша. – К сожалению.

– Не ты?! – переспросил Олег Николаевич. – Притом что ты не захотел разговаривать там, в саду, – чтобы она не услышала. Так ведь? Я всего лишь слышу иногда ее шелест и запах, а ты уже относишься к ней как к человеку; кто псих-то?

– Всего лишь? – усмехнулся Саша. – Хочешь сказать – ты с ней не разговариваешь?

Олег Николаевич смешался:

– Как ты…

– Да так. Я внимательный, Олежа.

Саша помолчал и продолжил:

– Проблема не в том, что они нас слышат, – через вибрации почвы, воздуха, электромагнитные поля; проблема в том – твоя, Олег, – что мы, то есть ты, не можем их услышать. Ты видишь какие-то движения, чувствуешь запах и понимаешь, что это она реагирует на тебя. Но как – ты не знаешь и почувствовать не можешь. Только вообразить, придумать. То есть обмануть себя… – Саша замялся, но договорил: – и ее тоже.

Олег Николаевич почувствовал, что у него влажнеют глаза, принялся дергать из коробки салфетки; Саша смотрел на них, не поднимая на друга глаз. Молчание затягивалось. Саша вздыхал, Олег Николаевич комкал салфетки, потом отодвинул их, виновато улыбнулся и спросил:

– Саш, ты Уитмена читал?

– А? – Встряхнулся тот. – «Листья травы» ты имеешь в виду? – И, поняв, воззрился на друга со злым изумлением: – Ты точно ебнулся! Бокарнея – не женщина, она растение, соображаешь ты?! Прекращай, это… Это очень опасно, друг, – закончил устало.

Расстались сухо: поручкались, и Саша ушел.

А еще через день позвонил Виктор – с тем же: «старик, надо встретиться, у меня есть для тебя информация».

Он приехал уже в десятом часу, подчеркнуто строгий, собранный (мог бы и мантию не снимать, усмехнулся про себя Олег Николаевич); не спрашивая, прошел в зимний сад, сел, деловито осматриваясь (на Бокарнею – только беглый взгляд), и спросил требовательно:

– Текила осталась? Неси!

Выпили по рюмке, пососали лимон, собираясь с духом. Наконец Виктор отер губы и заговорил:

– Олежа, давай начистоту. Ты знаешь, я – человек прямой, – (Олег Николаевич хмыкнул, Виктор и бровью не повел), – привык мыслить логически, рационально, так сказать. А нерационально можно мыслить? – озадачил сам себя, хохотнул, но тут же вновь посерьезнел. – так вот, не буду скрывать: мы с Сашей тебя обсудили. Вчера, да. – («О, – подумал Олег Николаевич, – плотно они за меня взялись»). – И я тебе скажу, – Виктор вдруг понизил голос, огляделся, – он фантазер и больной человек, помимо своего диабета больной! То, что он тебе наговорил, – а мне он наговорил в десять раз больше, поверь, – это просто какой-то оккультизм, так сказать. Вот они такие там сейчас, в этих оборонных НИИ, – точными науками должны заниматься, крепить, так сказать, а они в оккультизм!

Виктор осекся, почувствовав, что его понесло, собрался:

– Строго говоря, Олежа, – давай-ка еще по одной, – строго говоря, доказательной базы у того, что наш Саша плетет, – ноль! Ты лучше меня знаешь, сейчас и в научных журналах тискают всякую ахинею, – (Олег Николаевич кивнул), – так что цена всем этим экспериментам – грош! Трава реагирует! Как она может реагировать, Олежа, это же трава! Вот ты скосил лужок, пахнет… душа поет! Сок пахнет, – а по их что, кровь, что ли?

Олег Николаевич замер, потом дрожащими руками принялся разливать текилу по рюмкам. Виктор понаблюдал, решил развить мысль:

– Так ведь можно додуматься и до того, что траву и косить нельзя, типа убийство это будет! Не бред? Бред!

Виктор покосился на бокарнею. Олег Николаевич умоляюще поднял руки, тот воспринял жест по-своему и рассмеялся удовлетворенно:

– Вот! Сдаешься?! Я и говорю: у всего должно быть здравое рациональное объяснение. И в твоем случае должно быть, и мы его установим!

– Витя, – простонал Олег Николаевич, – я тебя умоляю! Не надо ничего устанавливать, давай просто выпьем как следует.

– Это само собой, – отмахнулся Виктор, – но ты послушай! Я ведь не пошутил, Олежа, не соврал тогда, что почуял запах. Жасмина, как ты его охарактеризовал. А Сашка, кстати, не почуял, ему вискарь нос забил. Но! – он назидательно поднял на удивление длинный палец (руки баскетболиста, ничего не скажешь, подумал Олег Николаевич). – но он пошел искать подтверждение твоей фантазии – друг, как же! – а я стал думать, откуда мог взяться запах, если эти бокарнеи пахнуть не должны. Потому что я тоже друг. – тут он залпом хватанул рюмку текилы, прищурился и закончил: – и еще надо подумать, кто настоящий.

– Оба, – слабым голосом сказал Олег Николаевич, боясь повернуть к Бокарнее голову.

– Ну, оба, ладно, – миролюбиво откликнулся Виктор, но, глянув на Бокарнею, вновь стал заводиться. – Вот посмотри на нее, я уже тут чего не наговорил и про тебя, и про Сашку, а она что? Не шелохнется! Может, думаешь, меня боится, поэтому? – тут Виктор зашелся неожиданно легким, веселым смешком. – Нет, Олежа, – потому что это трава и нет там никаких флюидов и чего еще умники напридумывали.

– Она не трава, – с усилием выговорил Олег Николаевич. Лицо его горело.

– Ну, не трава, – согласился Виктор, – пусть цветок или что – дерево? Дерево! – Хмыкнул. – Подумать только! Чуйствует!

Замолчали. Олег Николаевич выцедил свою рюмку, поднял на Виктора глаза.

– Вить, – спросил, – ты вот это все к чему мне говоришь? Ты меня успокоить хочешь или расколдовать думаешь, – к чему?

– А и это тоже! – стукнув ладонью по столу, рявкнул Виктор. – Ты умный, грамотный мужик, ты ученый, тебя все уважают. И меня уважают, – добавил, не удержавшись. – мы нормальные люди, так и надо жить!

– Господи, как «так», Витя?

– А так. – Виктора вдруг начало потряхивать, он становился все злее. – не давать прорастать в башке всякой траве, за реальность держаться, что бы там ни происходило, за землю нашу, которая… – он поперхнулся, махнул еще рюмку, продолжил с напором: – ты понимаешь, о чем я?!

– Конечно понимаю, Витя, – с тоской проговорил Олег Николаевич и повернулся наконец к Бокарнее, коснулся ее волос…

– Теребишь? – зло и насмешливо спросил Виктор ему в затылок. – Ждешь, что пахнет чем-то райским?

Олег Николаевич почти уже не слышал его, он гладил Бокарнею, и шелест ее листвы становился все громче и громче.

– Безветренно сегодня, друг, не дождешься! – захохотал Виктор за спиной.

Наваждение спало, лицо Виктора и все предметы были резкими и четкими, как на дорогом мониторе.

– Безветренно? Это при чем?..

– А вот сейчас и посмотрим, – сообщил Виктор и шагнул к Бокарнее.

– Не трогай ее! – вдруг закричал Олег Николаевич, вскакивая. – куда ты полез?!

Виктор взял голову Олега Николаевича в ладонь, как баскетбольный мяч, и мягко толкнул. Олег Николаевич опрокинулся в кресло. Силы оставили его.

Виктор меж тем деловито поставил Бокарнею на стол, отодвинул тумбочку от окна и, опустившись на колени, принялся ощупывать открывшееся пространство. Олег Николаевич видел только его мерно, сантиметр за сантиметром, сдвигавшийся зад, но прерываемые сопением реплики не оставляли сомнения: Виктор ищет что-то конкретное, что додумал прежде.

– Так, – бормотал он, – это что тут? Реле температуры? Автоподогрев? А то – оранжерея же. Твоя бывшая, – вывернув к Олегу Николаевичу голову, сообщил Виктор, – молодец, между прочим, очень все по уму сделала. Но что-то, – опять забормотал он себе под нос, вернувшись к прошариванию углов, – что-то… Чего-то не хватает.

Встал, отряхнул колени (Олег Николаевич следил за ним с тихим ужасом), посмотрел на тумбочку, повернул ее так, сяк…

– Зачем вентотверстия на задней стенке? – спросил требовательно. – Что там?

– Что? – покрываясь липким холодным потом, переспросил Олег Николаевич. – Что ты задумал?

– Ну что? Зачем? – опять спросил Виктор, дергая дверцу тумбочки. – Как же ты не знаешь… – он взял нож, поддел. – как же ты не знаешь, что у тебя где?

Дверца с кряканьем открылась. Внутри было пусто. Это видели оба.

Виктор сел, обтирая руки, кашлянул, собираясь что-то сказать, и тут из тумбочки повеяло. Тем, сладким и чуть терпким запахом.

Виктор вскочил, запрокинул тумбочку к свету, шаря по полкам… и торжествующе шлепнул на стол перед Олегом Николаевичем полувытекший черный тюбик.

– Вот! – крикнул со злым торжеством. – Чуешь?! Вакса, Олежа, обыкновенная сапожная вакса!

Олег Николаевич молча смотрел невидящими глазами на этот черный сгусток грязи, силился что-нибудь сказать, заплакать… Ни слов, ни слез не было. По зимнему саду плыл густой сладкий запах.

Сколько так просидел, не шелохнувшись, он не знал. Слышал, как хлопнула дверь, – это Виктор ушел, не сказав ни слова, потом слышал, как несколько раз принимался звонить на кухне телефон… Наконец Олег Николаевич встрепенулся и принялся прибираться.

Собрал объедки, аккуратно завернул в полиэтиленовый пакет тюбик с ваксой, свалил все это в мусорное ведро, нашел, пошарив в кухонном буфете, невесть с каких пор стоявшую там бутылку ликера и механически, не чувствуя вкуса, высосал ее до дна. Посидел еще, покурил. Потом, на нетвердых уже ногах, пошел в зимний сад.

Бокарнея стояла на столе, пошевеливая своими изумрудными прядями под ветерком из открытого окна. Запах уже выветрился. Олег Николаевич посмотрел на нее… и вдруг, обуянный вспышкой внезапной ярости, схватил и швырнул в окно. Растение жухнуло листвой и сгинуло в черноте двора.

Он прислушался, ошеломленный, а затем – так же внезапно, как ярость, – его охватила волна ужаса, и в следующее мгновение он уже бежал по лестнице вниз, туда, путаясь в своих нелепых пижамных штанах и хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Бокарнея лежала на отвале разрытой траншеи. Олег Николаевич увидел, побежал к ней, поскользнулся и упал, со всего маха ударившись головой в подмерзшую глину.

Там, в обнимку с Бокарнеей, измазанного в грязи и блевотине, его и нашла домработница Нина, собравшаяся в ночную смену в больницу.

Она затащила Олега Николаевича домой, раздела, отмыла, растерла и уложила в постель. Ей надо было бы поспешить, – медсестер в ночных всегда было в обрез, но она посмотрела на то, как колотит Олега Николаевича, поколебалась, разделась и легла рядом.

– Давай-ка, иди ко мне под бочок, согрейся, – сказала тихонько, пристраиваясь, и добавила, улыбнувшись невесть откуда пришедшему слову: – барин.

Спасатель

Два детских страха было у Андрюшки Кожина – зимний и летний, огонь и вода.

Первый случился, когда ему едва исполнилось шесть лет. Что-то там, у них во дворе, делали солдаты – траншею какую-то долбили в промерзшей земле. Сережка, выйдя во двор, глянул на них и занялся сугробом, ковыряя его лопаткой. Поднять глаза на копошащихся поодаль солдат его заставил странный, пугающий звук: «ввух» выхлопнуло, «ввух» и – вспыхнуло! Андрюшка увидел, что на черной раскопанной земле лежат два железных листа, пронизанных множеством отверстий, сквозь которые бьет огонь, – как из форсунок газовой плиты, только сильнее. Мальчишки-солдаты сидели на корточках рядом и смотрели, как рвется пламя, раскаляя докрасна металл; Сережка, выронив лопатку, тоже. Вдруг один из солдат поднялся, отошел подальше, разбежался и – кинулся на этот огонь. Шинель его распахнулась в прыжке черными крылами, пламя метнулось, и он ухнул сапогами о землю прямо перед Андрюшей. Мальчишка попятился, а навстречу летел над огнем следующий, а за ним еще один, и еще, и еще… Андрюша каким-то образом знал, что каждый из этих солдат должен был загореться в прыжке над огнем, но они превращались в черных птиц, летели сквозь и не горели. Это было ужасно.

С тех пор при виде большого огня у него екало сердце – коротким, мгновенным перестуком; детский страх никуда не делся, его надо было раз за разом преодолевать.

То же Андрей испытывал, подходя к воде – речке или бассейну, не важно. Это началось с того июльского дня, когда мать с подружками-соседками и детьми решили устроить пикник на поросшем тальником пологом берегу Казанки. Пока взрослые хлопотали, расстилая покрывала и выкладывая снедь, соседская Светка, такая же второклассница, как и Андрюшка, заманила его в воду. Речка была тихая, теплая, и они, смелея с каждым шагом, пошли вглубь, тихонько переступая по илистому дну и завороженно следя за солнечными бликами на водной глади. На очередном шажке ноги у Андрюшки поехали, дно куда-то исчезло, и в следующее мгновение он канул в омут. Мать увидела его, отчаянно лупящего по воде руками и ногами, кинулась, вытащила и долго еще, прижимая сына к себе, слышала, как колотится о ребра его сердчишко. Но в следующую субботу Андрюшка буквально силком потащил мать на реку, зашел в воду по пояс и бросился вперед, по-собачьи подгребая под себя; поплыл.

Подростком он был уже отменным пловцом, вода принимала его и была другом, но и этот детский страх никуда не делся, и его надо было преодолевать.

По иронии судьбы Андрей отслужил срочную в водолазах, а после армии поступил в Ивановское пожарное училище; преодоление страха стало частью его профессии.

– Подполковник Кожин, стать в строй! – прогремело у него над ухом; Андрей встряхнулся и недовольно покосился на лыбящегося за рулем начальника. Их «УАЗ-Патриот» шустро катил по новенькому асфальту от Иннополиса на Казань, мартовское солнце щедро заливало белеющие окрест поля и луга и еще укрытую подо льдом Волгу, вид был умиротворяющим, и Кожин потянулся за сигаретами; почему-то его тянуло курить не тогда, когда что-то напрягало, а когда было хорошо.

– Ты бы добавил, Руслан, – обед скоро, а мы всё катаемся.

– Провоцируешь командира на нарушение ПДД? – вкрадчиво поинтересовался полковник Хисамов, добавляя, однако, газу. – или думаешь, что раз МЧС, то все должны лететь как на пожар?

– Типун тебе на язык, – отмахнулся Кожин, – третий месяц без ЧП живем, накликать хочешь?

Они были не то что друзьями, а крепкими приятелями. Хисамов пришел в пожарную охрану после екатеринбургского училища, когда Кожин уже был начальником караула, и поначалу они относились друг к другу, как и положено желторотому «тушиле» и матерому «огнеборцу», но постепенно восьмилетняя разница в возрасте затушевалась: Руслан очень быстро вошел, что называется, в профессию, а тут еще обнаружилась схожесть характеров, – оба были заводилами в любой компании, оба знали меру в выпивке, а всем видам отдыха предпочитали ленивое созерцание каких-нибудь природных красот в окрестностях, «расслабуху». Довольно долгое время, когда дочка Кожиных Саша училась в начальной школе, сын еще только планировался, а в семье Хисамовых детей не было вообще, они каждую летнюю субботу (если не выпадало дежурство, конечно) спозаранку грузились впятером в кожинскую «шестерку» и уезжали на выходные в Алексеевский район, километров за сорок от Казани, на крутой берег Камы. Разбивали палатки, устраивали шашлыки, ели, выпивали, конечно, и пели песни – русские, татарские, английские, кто какие любил или вдруг вспоминал. И гуляли по пустынным перелескам, и лежали в полудреме на высоком берегу, наблюдая, как далеко внизу проплывают изредка, сверкая в ночи огнями, прогулочные теплоходы, и слушая, как оттуда чуть различимо доносится музыка. Не такая, какую они знали. А иногда и такая.

А потом Женя родила сына, Кожин купил в деревне на левом берегу старый пятистенок с участком, затеял здесь строительство капитального кирпичного дома, и поездки «дикарями» сошли на нет. К этому времени оба уже отошли от боевой работы, причем Руслан на каком-то вираже обскакал Андрея, став начальником службы пожаротушения Центра управления в кризисных ситуациях МЧС по РТ, а Кожин оказался у него в замах, одним из четырех начальников дежурных смен – сутки через трое. Не сказать, чтобы Кожина такой поворот обрадовал, но и расстраиваться особо было нечему: в конце концов, нацкадры в Татарстане ускоренно продвигались всегда, а применительно к Руслану такая «ускоренка» была оправдана как уровнем его подготовки, так и по возрасту; Кожину четыре года назад уже светил уход на пенсию по выслуге лет, чуть оставили, какая там карьера.

Выщелкнув окурок в окно, Кожин повернулся к Хисамову:

– Как думаешь, этот пацан надолго там засел?

– Какой пацан? – удивился Хисамов.

– Ну этот, в джинсах-дудочках, мэр.

– Да кто их знает, – пожал плечами Хисамов, – он же москвич, как я слышал, в Сколкове работал, теперь вот сюда прислали, Иннополис поднимать. Поднимет – уедет, наверное.

– Да что он поднимет, Руслан, этот желторотый?! Мы сегодня что с ним обсуждали? Размещение временного пункта пожарной охраны. А ты обратил внимание, как у них канализация устроена – с финишем в отстойнике, в выгребной яме, короче. Опять временная схема, говно из «города будущего» цистернами вывозят!

– Это еще ладно, – возразил Хисамов, – могли просто пустить трубу к Волге, и айда.

– Ну да, как-то не додумались. Ты знаешь, я читал, что когда первый корпус Сколкова открывали – презентация, Медведев, то-се, – и приспичило кому-то из начальства, а тут бац – новое открытие: туалеты в «царстве стекла и бетона» забыли устроить! Ты можешь себе представить?

– Не могу, – признался Хисамов, – по-моему, это брехня. Уж что-что, а насчет пожрать-посрать у них все налажено.

– А я могу, – разгорячился Кожин, – потому что у этих ребят все, сука, временное, ну вот все! Налетят, напилят-нарубят – и на новое место. А кто на одном сидит, так вокруг уже все дотла, потому что на его век хватит, а там…

Хисамов молчал, сосредоточенно следя за дорогой, потом не вытерпел и, не глядя на Кожина, обронил сухо:

– Забей, Андрюха, ты и на гражданке не пропадешь. – Кожин напрягся, а Хисамов, покосившись на него, продолжил: – Ты посмотри на себя, ты же в полном порядке, чистый рейнджер, или как там у америкосов такие молодцы зовутся? Руки откуда надо растут, голова на плечах, забей!

– Руслан, – со вздохом ответил Кожин, – я разве об этом? Я понять не могу, как это так у нас в стране устроилось, что всякие жоповерты вихлястые как сыр в масле катаются, а такие, как мы, навья-ют по двадцать пять лет, и их на пенсию в двадцать пять тысяч выкидывают. По штуке за каждый год среди огня и головешек – ты сечешь?

Хисамов засопел, тоже начиная, кажется, заводиться, и покрепче перехватил руль; они въезжали на Займищенский мост через Волгу. И тут запищала рация.

– Кожин, – буркнул Андрей в трубку, послушал и сообщил: – нам двадцать минут езды, сейчас будем… Ну вот, брат, – отвечая на немой вопрос Хисамова, – пожар нам к обеду поднесли, ТЦ «Адмирал» горит.

– О-е, – выругался Хисамов, – опять торговый центр! Сильно?

– По второму номеру, пристрой какой-то занялся.

– Ладно, если так.

Оба замолчали. Шины с шипением сглатывали дорогу, Волга медленно разворачивалась панорамой по плавной кривизне мостового перехода, на горизонте угадывалась Адмиралтейская слобода; мартовское солнце стояло уже на закат, пошел второй час пополудни.

Торговые центры в последние пару лет горели в Казани и окрестностях с завидной регулярностью, и горожане начали поговаривать, что это власти таким радикальным способом сгоняют разношерстных торговцев в новые ТЦ, с новыми, порой в разы более высокими, арендными ставками. Говорили, впрочем, и о происках конкурентов, хотя различить, где кончаются интересы чиновников и начинаются интересы бизнесменов-арендодателей, было затруднительно. Пожарные эту тему тоже обсуждали, конечно, – между собой и на официальных «разборах полетов», но к досужим домыслам относились в основном скептически: для того чтобы занялось, достаточно было какого-нибудь раздолбая-сварщика, которому поручили поправить угол торгового павильона, или беспечного «сына Востока», взявшегося среди тряпья сварить себе на открытом огне похлебку. Хотя… В мае 2013-го, когда Кожин еще только осваивался на бумажной работе, в должности дежурного по службе, ему пришлось участвовать в составлении описания пожара в торговом центре «Новая Тура», построенном в чистом поле в пятнадцати километрах от Казани и сгоревшем погожим понедельничным днем за восемь часов, и он был поражен, как простенько все сложилось: некое возгорание в двух – сразу! – складских помещениях, площадью с жилую комнату, а уже через час огонь бушевал на территории шестисот «квадратов» и в конечном счете пожрал более двадцати тысяч квадратных метров ТЦ. В новом комплексе, с автоматическими системами пожаротушения, – это как? По идее, «описание», представляющее собой многостраничный документ, поминутно восстанавливающий картину пожара и его ликвидации, с массой расчетных формул и схем, должно давать исчерпывающие ответы на такого рода вопросы, но что-то все равно укрывалось от глаз в дыму и копоти, не позволяя прийти к абсолютно однозначным выводам. Пожарные осторожно склонились к возможности поджога, следствие по возбужденному по факту уголовному делу – тоже, и… Год спустя расследование приостановили, насколько Кожин знал, – за невозможностью установить подозреваемых. Хоть в поджоге, хоть в халатности. По счастливому совпадению пожар случился в заблаговременно объявленный в «Новой Туре» санитарный день, так что посетителей не было и жертв удалось избежать, а комплекс был застрахован, и владельцам благополучно возместили ущерб.

Когда они подъехали к площади перед «Адмиралом», солнце уже не светило, его заслоняли густые иссиня-черные клубы дыма, валившие от торгового корпуса. Хисамов и Кожин переглянулись – какой тут, к черту, второй номер, пожар явно тянул на четвертый, предпоследний по классификации, – и побежали к штабному фургону, воткнувшемуся в углу огромной стоянки, забитой разномастными легковушками. Здесь командовал майор Шандыбин, и по его лицу было видно, что все идет далеко не так, как записано в сценарии пожаротушения на этом конкретно взятом объекте.

– Бардак во всей красе, мужики, – раздраженно сообщил Шандыбин, – эти чурбаны минут двадцать сами пытались погасить пристрой, пока какая-то баба по мобиле не позвонила. И вообще, тут не должно быть по схеме пристроя, и вон там, в западной части, – тоже! Когда успели нагородить, хрен его знает.

– Понятна обстановка, – сказал Хисамов, – ставь задачу.

– Хер ли я вам поставлю, – сплюнул Шандыбин, – у меня двенадцать пацанов всего, кем командовать будешь?! Помогите вон этих как-то организовать, что ли.

«Эти» были покупатели, валом валившие из здания ТЦ, в основном женщины средних лет, некоторые в ободранных колготках, – падали, похоже спеша выбраться. Кожин обернулся на них вслед за взмахом руки Шандыбина, и вдруг словно что-то переключилось в его зрении, – площадь резко отдалилась, люди на ней превратились в черно-серые точки, и при этом он совершенно отчетливо узнал среди бегущих навстречу свою жену – «жинку-Женьку», как он ее ласково дразнил иногда.

Она так бегала ему навстречу от своей заводской проходной, когда они «дружили». Завод стоял на отшибе, работников со смены и на смену возили вахтовые автобусы, не способные зараз вместить всех, и многие, главным образом молодые, конечно, наперегонки спешили успеть на первый развоз. Женька на самом деле была похожа на хохлушку из казачек, – чернявая, плотно сбитая, веселая и теплая. Уютная. Они познакомились случайно: встретились взглядами в магазине и оторвать глаза друг от друга с тех пор уже не могли. Ей было всего двадцать три тогда, в 1992-м, она только-только окончила ткацкое училище, но по специальности в Казани устроиться не получилось, и Женя пошла на завод, где работал отец, «Серп и Молот». Завод делал канатные дороги, а строго говоря – подвесные транспортеры для угольных шахт и горно-металлургических предприятий, и при Советском Союзе процветал, – как говорится, страна давала угля, пусть мелкого, но много.

Забеги для Жени прекратились, когда одним прекрасным летним вечером Андрей встретил ее у проходной за рулем «копейки», первой модели «жигулей», купленной им с рук тоже за смешные деньги, но все же ввергшей Кожина в долги. Андрей был горд, Женя – сражена; вскоре они поженились.

…Зло посмотрев на Кожина, женщина прошла мимо. Конечно, это была не Женя, померещилось. Но площадь была та, и заводской корпус тот, и центральный выход устроенного на его месте торгового центра новые хозяева сделали там, где была проходная. Разница в том, что землисто-серый фасад закрыли яркими, охристо-желтыми, сэндвич-панелями, а по гребню крыши вместо жестяных багровых букв названия завода (с молоткасто-серпастой эмблемой, конечно) протянулась сверкающая алым пластиком вывеска – «ТЦ „Адмирал“». То и дело перекрываемая клубами густого черного дыма, сегодня она смотрелась особенно эффектно.

Они поженились, и тут – так совпало – завод, который в начале 90-х еще работал по инерции и худо-бедно кормил Женькину семью, встал. Его канатные дороги, его люди, его станки и оборудование оказались никому не нужны – вообще. Станки какие-то ловкие люди (известное дело – невидимая рука рынка) вывезли на металлолом, рабочие разбрелись кто куда. Жить на одну кожинскую зарплату было невозможно, даже с приработками от извоза, которым он занялся в свободное от службы время, и еще через полгода Женины родители объявили молодым, что перебираются в деревню, к родственникам. Мол, там и сами прокормимся, и вам продуктами помогать будем. Устраивать протесты Андрей и Женя не стали, всем все было понятно, просто посидели за ужином со стариками, выпили по рюмке, потолковали, а наутро Андрей их увез. Помимо продовольственной помощи, у этого решения был еще один плюс: «двушка» в панельном доме, в которой они жили все вместе, осталась теперь молодым, можно было подумать о детях, тем более что Кожину удалось пристроить жену в диспетчерской пожарной охраны; жизнь, можно сказать, налаживалась.

…Рев сирен вернул Кожина к действительности – на площадь перед ТЦ и вдоль фасада здания пытались въехать с десяток пожарных машин. Это значило, что начальство перевело пожар в третью категорию, к бойцам, первыми прибывшим на тушение, подоспела подмога. Но толку было мало: пожарным пришлось на руках оттаскивать легковушки покупателей, чтобы освободить площадки с гидрантами, потом обнаружилось, естественно, что их надо размораживать, поток воды, хлынувший было на стену горящего пристроя от гидранта внутри здания, тут же превратился в подобие декоративного водопада в ванной комнате какого-нибудь новорусского, – давление было хорошо если на четверть от требуемого…

Кожин посмотрел на часы: с момента возгорания, если верить Шандыбину, прошло уже примерно сорок минут, – много, очень много для такого насквозь горючего объекта. Несколько пожарных расчетов кромсали и крушили сэндвич-панели на пристрое и фасадной стене основного здания, стремясь прервать поток огня, более-менее заработали брандспойты, но видно было, что огонь пошел уже туда, внутрь, подпитываемый током воздуха. «Ничего там у них нет, – подумал даже с какой-то меланхоличностью Кожин, – ни автоматики, ни противопожарных перегородок, гуляй, стихия».

Стихия меж тем вовсю гуляла и вовне: на площадке перед ТЦ собралось уже около тридцати единиц пожарной техники, но часть автомобилей посетителей так и осталась на стоянке («где, бл, их хозяева, где ГАИ?!» – прокричал Руслан неизвестно кому по телефону; Кожин пожал плечами), не давая пожарным как следует развернуться, а вдобавок ко всему у центрального входа в здание возникла заваруха: группа жилистых мужчин буквально смяла заслонявших вход пожарных, и в образовавшийся коридор хлынули торговцы. Сменяя друг друга, они входили в здание, в дым и огонь, и выходили оттуда с тюками тканей, коврами, рухлядью, какими-то ящиками, коробками, сбрасывали все на асфальт и шли назад. Спасали свое добро.

Этот торговый центр был моллом для бедных, если можно так сказать. Новые хозяева раскроили заводской корпус на тысячи клеток, соорудили над выгородками антресоли для хранения товаров, тут же пристроили пару кафешек с неизменной шаурмой и прочими «восточными яствами», и дело пошло. За каких-то пару месяцев торговые точки заняли продавцы из Китая, Вьетнама, Средней Азии, слегка разбавленные местными татарами и русскими, – собственники, возившие товар буквально на себе, и наемные продавцы, – такой Вавилон на окраине города посреди России. Здесь торговали одеждой, обувью, коврами, утварью, бижутерией – всем, что можно продать, арендные ставки были щадящими, цены на невесть где произведенное – тоже, и ТЦ быстро стал популярным среди множества казанцев, привыкших считать каждый рубль. Достаточно популярным для того, чтобы получать прибыли, которые и не снились прежним, заводским начальникам.

…У центрального входа закричали – сначала женщины, потом, густыми матюгами, мужики, раздались чей-то плач, причитания, Хисамов и Кожин бросились к толпе, в которой шла самая настоящая драка: усиленное оцепление из пожарных, перекрывшее вход, схватилось с торговцами, не успевшими, судя по всему, вынести из огня все, что хотели.

– Отставить, – закричал Хисамов, – отставить, я говорю!

Пожарные остановились, торговцы, как ни странно, тоже. Все смотрели на двух офицеров, ожидая, что теперь будет. В это время из здания, деловито раздвинув спины заслонявших путь, вышел худощавый парень в трениках, узбек по виду, с двумя женскими манекенами под мышками. В толпе негромко засмеялись, напряжение спало.

Кожин перехватил этого парня (тот успел аккуратно положить ношу на асфальт) и сказал тихо, но так, чтобы слышали стоящие рядом:

– Не ходите туда больше, там скоро все рушиться начнет, пропадете.

Парень всмотрелся в Кожина, словно пытаясь узнать, и переспросил:

– Скоро рухнет? Да?

– С минуты на минуту может, – подтвердил Кожин.

– Начальник, – вдруг юродиво захихикал парень, – все давно рухнуло! Все, знаешь ты?! – И, посерьезнев и глянув на Кожина с ноткой жалости. – ты там был? Ты не был, я был. – Повернулся и так же деловито пошел назад. И другие пошли за ним, не все, но пошли. Пожарные расступились.

Руслан и Андрей переглянулись: дело принимало вообще скверный оборот, с резко растущей вероятностью жертв, последующими разбирательствами, рапортами, объяснительными и всем вот этим.

– ОМОН надо вызывать, – вполголоса сообщил Хисамов и пошел к штабу.

«Правильно мыслит, – подумал Кожин, – только неужели раньше до этого никто не додумался? Тут менты час назад уже должны были в оцеплении стоять». Впрочем, он знал, как это бывает: руководство тушением пожара по регламенту переходило от одного начальника к другому по мере повышения ранга опасности, и в такой ситуации, когда счет шел на минуты, а тем более когда видно было, что огонь сильнее огнеборцев, почти неизбежно возникала путаница с тем, кто за что отвечает и кому что должен сообщить. «На войне как на войне», – вспомнил вдруг Кожин.

Но у него не выходили из головы слова этого узбека. «„Ты там не был“. Где „там“? Что вообще он знает о том, как все тлеет, потом вспыхивает и сгорает? Про эту жизнь?» – думал Кожин, не спеша обряжаясь в костюм газодымовой защиты.

– Ты куда собрался? – крикнул ему от штабной машины Хисамов.

– Надо посмотреть, – ответил Кожин, подзывая уже снаряженное звено из четверых бойцов.

– Парни, все пристегиваемся путевым тросом, идем в западное крыло, оцениваем обстановку, обнаруженных выводим, выходим сами. Замыкающий – Романько. Ясна задача?

Бойцы покивали, пристегиваясь карабинами, и пошли за Кожиным.

– Товарищ подполковник, – Хисамов был уже рядом, – можно вас на пару слов?

– Ну?

– Андрей, – сдавленным шепотом заговорил Руслан, – это не твое дело. Ты организовал группы на вывод пострадавших, поставил наряды на вход, – контролируй. Туда есть кому зайти и без тебя.

– Я должен там побывать, Руслан, – проговорил Кожин, обдумывая обоснование, – они молодые все, могут не просечь обстановку.

– Ты должен получить на это приказ РТП, – возразил Хисамов, – это нарушение дисциплины.

– Я получу, – отстраненно произнес Кожин, – когда выйду.

Они встали гуськом – звено во главе с Кожиным – и пошли вовнутрь. Как космонавты на Луне. Или как водолазы.

Аккуратно переступая по осколкам полопавшегося от жара стекла, тлевшему тряпью, обходя черные тушки не успевших вылететь через стрехи и заживо зажарившихся голубей, Кожин посматривал на клетки торговых точек (никого не было, слава богу) и на заметно уже покорежившиеся металлические конструкции, удерживающие внутренние стенки и потолочные плиты. Даже если они были обработаны противопожарным покрытием как положено, стоять им оставалось минут пятнадцать, потом металл начнет оплывать, скручиваться, и все посыплется.

– Шевелимся, бойцы, – скомандовал Кожин, – проходим еще десяток этих клеток – и назад.

И тут откуда-то слева (с восточной части, отметил Кожин) донесся скрежещущий звук, переходящий в грохот, шелестение, что-то ухнуло оземь, и под высоким, метров двенадцать, потолком раздался свист, тут же перешедший в глубокий гул.

– Газ, блядь, Кожин, газ! – закричал Романько; пожарные бросились назад, к выходу.

– Почему там газ? Почему там газ? – Еле переводя дыхание в который уже раз спрашивал Кожин полковника, принявшего руководство тушением пожара, силясь вспомнить, как его зовут; тот молчал, в упор глядя на Кожина.

– Горгазу было сообщено, – выговорил наконец. – откуда я знаю почему.

– Отстань, Андрей, – удерживая его за руку, сказал Хисамов, – не он должен был сообщать.

Ну да, это было правдой: связаться с Горгазом насчет перекрытия магистрали должен был Шандыбин, РТП-2. И он связался, как потом выяснилось, но аварийная бригада газовиков добралась до «Адмирала» лишь полтора часа спустя, когда уже случилось первое обрушение, трубу перебило, и вспыхнувший газ принялся довершать начатое какой-то газовой горелкой или кухонной плиткой.

– На твоем участке рухнуло, Руслан? – немного придя в себя, спросил Кожин. – Все целы?

– Не все, – мрачно ответил Хисамов, – двоих привалило, Шандыбина как раз и одного молодого увезли на «скорой». Четверых успели вывести, а сами… Ты передохни, Андрей, – добавил, всмотревшись в Кожина, – чего-то ты сероватый какой-то.

– Пепел, брат, – невесело усмехнулся Кожин, – пепел, я в норме.

И он снова повел свою группу в здание ТЦ, – дело было недоделано, в западном крыле могли оставаться люди.

На сей раз они пошли к рядам клеток, примыкавших к задней, капитальной стене здания. Огонь, продолжавший питаться сквозняком и газом из лопнувшей трубы, ревел уже под самой крышей, но благодаря этому сквозняку задымление было относительно небольшим («небольшим относительно, – подумал Кожин, – грубо уже полторы тысячи метров горит», – и снял шлем с респиратором). Жар тут же обдал лицо, дыхание перехватило, но он пересилил, стараясь вдыхать как можно меньше и не задевать лишний раз тлевшее под ногами тряпье. У клетки под номером двадцать четыре они нашли женщину. Она сидела, привалившись к прилавку спиной, и тихо стонала – то ли надышалась, то ли сердце прихватило. По команде Кожина бойцы отстегнулись от путевого троса, двое подхватили женщину и понесли к выходу. На удивление, она пришла в себя и даже попыталась им что-то сказать – то ли «спаси», то ли «спасибо». Кожин с Романько и бойцом, шедшим в звене за ним (он запамятовал фамилию – Трухин, Трушин?), продвинулись дальше вдоль стены. Пусто. Тут под крышей что-то протяжно заскрежетало, Кожин поднял голову и обомлел: на раскаленной огнем кирпичной кладке стены проступили какие-то буквы – багровым по бурому: «С… КП…» Но скрежетали, разумеется, не они: звук исходил от двутавровой потолочной балки, которая медленно, еле заметно, начала смещаться с опор.

– Бегите, пацаны, – закричал Кожин, – к стене, вплотную!

Романько кинулся к ближайшей клетке, Трухин («Трушин? Вот дурачок», – мелькнуло в голове у Кожина) метнулся назад, к центральному выходу… а Кожин встал. Сквозь этот скрежет и вой огня ему послышался еще чей-то стон. Он шагнул в сторону очередной клетки и увидел этого узбека, того, который учил его жить. Парень полулежал на спине, опершись о пол локтями и вытянув перебитую правую ногу.

– Как тебя угораздило? – спросил Кожин, наклоняясь над ним (треск над головой усиливался, по загривку пробежал леденящий холодок).

Узбек поднял взгляд от ноги, сказал тихо:

– Стеллаж, начальник, с товаром. – И добавил вдруг: – теперь мы оба тут, да?

Кожин заколебался: что-то с этим узбеком было не так. Стеллаж придавил? И где он?

Но раздумывать было некогда. Кожин подхватил парня под мышки, прижал к себе и потащил. Он помнил по схеме, что где-то тут, поблизости, должен быть запасной выход. Память не подвела, – светлело буквально в пяти метрах от них, и дверь, к счастью, была открыта; кто-то уже попользовался этим выходом. Он глянул на кренящуюся балку и буквально швырнул парня к двери.

Он швырнул его и обернулся: что-то внятно звякнуло за спиной. В клетке, забитой тюками, стояли трое и смотрели на него.

– Вы что тут? – спросил Кожин. – Быстро на выход!

Вместо ответа ближний к нему, коренастый кривоногий мужик, с размаха ударил Кожина в ухо. Следом кинулись другие. Они молотили его куда попало, стараясь сбить с ног, кричали, плевали в него («Господи, что за наказание такое?» – начиная звереть и отмахиваясь, подумал Кожин), а потом разом, будто по команде, метнулись к выходу, – как крысы.

Этой дикой, ничем не объяснимой полуминутной схватки было достаточно, чтобы один конец балки сорвался с опоры и она ножкой циркуля – или падающей стрелкой часов – чиркнула вниз.

Она зацепила его по касательной, чуть-чуть, сломав позвоночник и опрокинув навзничь. Прежде чем потерять сознание, Кожин успел увидеть, как с верхотуры на него летит надломленная посередине железобетонная плита. Затем настала тьма.

…Он пришел в себя, и первое, что подумал, – родился в рубашке: плита, которая могла оставить от него мокрое место, сложилась домиком, укрыв его тело по пояс. «Как палатка, – подумал Кожин, – сам внутри, а ноги наружу». И снова отключился.

Прийти в себя его заставил телефонный звонок. Мобильник, лежавший в нагрудном кармане рубашки, звонил, показалось, целую вечность. Кожин попытался… Что он попытался? – поднять руку, сдвинуться с места? Ни то ни другое не получилось, Кожин не чувствовал ни рук ни ног. «Вот тебе и в рубашке, – подумал, – в смирительной». Ощущение абсолютной беспомощности пробило его мозг леденящим ужасом, он зажмурился до слез, но тут телефон зазвонил снова, и эти долгие, несмолкающие звонки неожиданным образом успокоили его: ребята понимают, что что-то случилось, что служебной связи нет, – значит скоро придут.

Потом он подумал о другом: это могла звонить Женя, она была выходная, но наверняка уже все знала о пожаре и вот беспокоилась.

Вообще-то, она не слишком беспокоилась о нем, подумал он совсем некстати, «заболел – лечись, загрустил – не я радость, ты сам». Мол, ты сам всему хозяин. Хотя для детей это было хорошо, Женька правильно им говорила: смотрите на отца, вот вы такими должны быть – крепкими, сильными, умными, – тогда нигде не пропадете!

…Семь лет не могли они зачать, семь лет. Уж чего только не перепробовали – нет, блин, и всё тут. В конце концов мать сказала Андрею: «сын, покрестись, я виновата». Чем и в чем она могла быть виновата – бог весть. Но уговорила, поехали вместе в Макарьевский монастырь. Это было смешно, вообще-то, вспомнил Кожин, он, сорокалетний мужик, дылда, ходит за попом кругом купели в подвернутых штанах, как какой-нибудь Гек Финн, и крестится, и брызжут на него святой водой…

Но что ни говори, а после этого двух лет не прошло, как Женька родила! И такая бутузка оказалась эта девчонка, их первенец, что разом все сказали – в мать! А выросла Сашка, к своим семнадцати, белесой, тонкой на просвет и ни на мать, ни на отца не похожей. Акварели принялась рисовать, в музыкалку записалась на фортепиано, окончила с отличием… Кожин любил ее, как может отец любить дочь, но за эту непохожесть на родителей – особо, до ревности со стороны жены.

«Да, – решил он, – точно, это Сашка названивает, она чувствительная». Где-то наверху снова затрещало, загрохотало, посыпалась очередная порция осколков плит, арматуры, кирпича и привалила Кожина уже основательно, погребла, можно сказать.

Однако он был еще жив и даже почувствовал боль, от которой, собственно, и очнулся. Это было странно: Кожин понимал, что парализован, но левый бок явственно припекало, – кожа, значит, реагировала. «Что же они так долго-то? – подумал он о товарищах, которые не могли не понимать, что он попал в беду. – неужели найти не могут?» Но постепенно боль в боку вроде утихла, – походило, что огонь под ним не занялся от чего-то там тлевшего, и Кожин немного успокоился. Он снова вспомнил о дочке, об их вылазках на Каму. Когда закрывали первый сезон поездок, золотым паутинным сентябрем, Саша взяла и выложила на поляне набранными на берегу голышами несколько фигурок – папу, маму и себя, а когда они следующим летом приехали на облюбованное место вновь, все эти фигурки были в целости-сохранности. Значит, ни один человек тут не побывал, сделали вывод Кожины и Хисамовы, и почему-то очень этому обстоятельству обрадовались. «Вот какие места у нас есть! – подумал Кожин с тихой радостью, вспомнив тот эпизод. – где еще такие найдешь».

Между тем жжение в левом боку возобновилось, боль становилась все сильнее, Кожин застонал и непроизвольно выговорил спекшимися губами: «Воды, воды…» Но воды не было, был только огонь. Он добрался-таки до сердца, кольнул, оно перестукнуло и остановилось. Последнее, что Кожин понял в этой жизни, – это значение букв, проступивших на раскаленной валтасаровой стене заводского корпуса, «С… КП…» – «Слава КПСС» там было начертано, конечно! Как же он сразу не догадался. Впрочем, это уже не имело значения.

О том, что подполковник Кожин остался под завалом и не выходит на связь, начальству было доложено в 14:40, то есть примерно через пятнадцать минут после случившегося, – Романько доложил. Хисамов вызвался было собрать группу и идти на выручку, но тут, с интервалом в десять-пятнадцать минут, случились еще два обрушения, и никто не мог дать гарантии, что не последуют новые, – две внешние стены заводского корпуса еще стояли. В результате на высшем, так сказать, уровне (к этому времени на пожарище собралось уже и городское, и республиканское начальство) было принято решение личный состав, проводивший поисково-спасательные работы, отвести и дождаться, когда огонь завершит свое дело. В 22:20 министру МЧС доложили, что пожар прекратился, можно приступать к ликвидации последствий. Ввиду наступления темноты это дело отложили на следующий день.

Его, точнее, то, что от него осталось, откопали на вторые сутки, после того как обрушили одну стену и на площадку запустили бульдозеры и автокраны. Может, и дольше бы не нашли, но Хисамов с отчаяния принялся раз за разом набирать номер кожинского мобильного, и в какой-то миг из-под груды мусора до спасателей донесся чуть слышный звонок. Повезло: телефон чудом не разрядился. Позже на его дисплее насчитали более восьмидесяти неотвеченных звонков, большинство – с телефонов жены и дочери, Кожин не ошибся.

Одновременно с Кожиным и после него из клеток и коридоров на разных участках торговых рядов извлекли еще шестнадцать трупов – мужчин и женщин, заваленных, угоревших и сгоревших, разных. Для молодых пожарных, мальчишек по сути, это была тяжелая работа: многих била дрожь, кто-то прятал от товарищей глаза, застилаемые слезами, несколько раз по команде проходили ложные сообщения об обнаружении новых погибших. Старшие ругались: на самом деле это были голяки-манекены. Такие же багровые, обгоревшие, но манекены, – не люди.

Сноски

1

Гребенщиков Борис Борисович – признан иностранным агентом. – Примеч. ред.

Content

Юрий Алаев
Территория тюрьмы

Территория тюрьмы

Конюшня

Зеркало

Отец

Бычья кровь

Ликбез

Каватина Розины

Мунча

Тарантас

В кителе Сталина

Крык

Сулит Казань

Порт пяти морей

Барабанщица Сильва

Стрельбище

Хасавюрт

Кино и немцы

Новые друзья

Deus ex machina

Плецко, первая кровь

Herz, mein Herz…

Сибоней

«Фантики», Гагарин и «канадка»

Утраченные грезы

На пасеке

…По дрова

По потребностям и способностям

Хайерле юл, Бриннер!

Уроки французского

Кержаки

Бургундского!

Карибский кризис переходного возраста

Грязь

Новый год

Мировая слава

Потерянные поколения

Вырваться из стойла

Анестезия. Рассказы

Анестезия

Сватовство

Буратино

Светка закрыла дверь

Бокарнея

Спасатель

Сноски