Сара Пекканен

Стеклянный дом

Джейми Дежарден с благодарностью

Игры детей – вовсе не игры.

Игры для детей – самое серьезное занятие в мире.

Монтень

Sarah Pekkanen

HOUSE OF GLASS

Copyright © Sarah Pekkanen, 2024

All rights reserved

© С. З. Сихова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

1

По вторникам в 16:30. Такое у нее расписание.

Я стою на грязном тротуаре недалеко от оживленного перекрестка Шестнадцатой и Кей-стрит, пристально рассматривая прохожих. Моя новая клиентка появится через семь минут.

Я могу и не знакомиться с ней сегодня. Все, что нужно, – это визуально оценить возможность дальнейшей работы. От одной этой мысли плечи выгибаются вперед, словно я инстинктивно стремлюсь принять позу эмбриона.

Вполне можно отказаться от этого дела, сославшись на то, что шумиха в прессе вокруг подозрительной смерти няни клиентки сформировала мое мнение и я не сумею быть объективной. Но тогда я солгу Чарльзу, а он мне как родной отец.

– Стелла, ты знаешь, я не люблю никого просить об одолжении, – сказал Чарльз на прошлой неделе, когда мы ужинали в одной из кабинок его любимого итальянского ресторана, и взмахом развернул накрахмаленную белую салфетку.

Та зашуршала, словно подчеркивая его слова.

Вероятно, Чарльз хотел напомнить, что за все годы нашего знакомства он ни разу ни о чем меня не попросил.

– Не уверена, что смогу помочь, – ответила я.

– Ты единственная, кто может помочь ей. Стелла, ты нужна ей, ты должна стать ее рупором.

Я не могу отказать человеку, благодаря которому у меня есть карьера, человеку, который вел меня к алтарю и поддержал, когда мой брак распался. И вот я стою здесь.

Новая клиентка меня точно не заметит: никто не обратит внимания на тридцативосьмилетнюю брюнетку в черном платье и высоких сапогах, уткнувшуюся в телефон. Тем же самым занята половина людей вокруг меня в этом оживленном районе округа Колумбия. Клиентка должна показаться через две минуты.

Тусклое октябрьское солнце прячется за облаками, прихватив с собой все тепло. Неожиданно сзади раздается скрипучий сигнал машины, от которого душа уходит в пятки.

Я резко оборачиваюсь, собираясь одарить водителя злобным взглядом, а когда поворачиваюсь обратно, вижу клиентку – она всего в десятке ярдов от меня. На ней голубой кардиган, застегнутый на все пуговицы, кудрявые рыжие волосы распущены по плечам. Лицо ничего не выражает. Она даже меньше, чем я представляла. Кажется, ей семь лет, а не девять.

Ее держит за руку мать – высокая хрупкая женщина с сумочкой, которая стоит дороже машин некоторых марок. Они приближаются к пункту назначения. Это серое каменное здание; адрес предусмотрительно указан на медной табличке. Внутри располагается офис лучшего детского психиатра в округе Колумбия. Через несколько секунд мать с дочерью исчезнут за дверьми.

Она всего-навсего ребенок, напоминаю я себе. За последний месяц она пережила больше, чем некоторые люди за всю свою жизнь.

Я профессионал в своем деле. Вероятно, я справлюсь с поставленной задачей благодаря выработанным мной системам и стратегиям. В кои-то веки смогу оказать услугу Чарльзу.

В нескольких шагах от входа в здание маленькая Роуз Баркли останавливается. Она вырывает ладошку из материнской руки и показывает на свою туфлю. Миссис Баркли кивает, снимает большие солнцезащитные очки и убирает их в футляр, пока Роуз занята обувью.

Я вытягиваю шею вперед и наблюдаю за ней украдкой. Люди проносятся мимо Роуз, словно речной поток, огибающий валун, но как будто бы никто не обращает внимания на то, что она делает. Девочка занята не ремешком на блестящих черных туфлях «Мэри-Джейн», как мне сначала показалось. Она пытается что-то найти на земле. Я делаю шаг вперед. Все происходит так быстро, что я едва успеваю заметить случившееся. Будь я на противоположной стороне улицы или внутри здания, то ничего бы и не увидела.

Роуз выпрямляется, ее левая рука ныряет в карман кардигана, а правой она берет мать за руку. Девочка спрятала предмет, но не от моих глаз. Я знаю, что именно подобрал и приберег в кармане этот робкий с виду ребенок. Осколок стекла, похожий по форме на острый клинок.

2

Мое первое правило для новых клиентов: встречи всегда проходят на их территории. Это могут быть любые места: скейт-парки, соседние кресла в маникюрных салонах, даже задний дворик, где во время беседы хозяин бросает теннисный мячик золотистому ретриверу. Еда – тоже обычное дело. Клиенты редко открываются сразу после знакомства, а когда вы вместе едите пиццу или начос, можно и помолчать.

Я никогда не давлю на человека при первой встрече, самое главное – установить доверительные отношения. Это важно, поскольку у моих клиентов нулевое доверие к взрослым.

Когда судьи по бракоразводным процессам рассматривают очень сложные, запутанные дела об опеке, решение которых кажется невозможным, назначаются люди моей профессии – адвокаты, обеспечивающие защиту интересов несовершеннолетних, или так называемые опекуны по назначению суда. Мы представляем интересы детей.

Лично я специализируюсь на подростках. Никогда не беру клиентов моложе двенадцати лет. Но Чарльз, то есть судья Хаксли, хочет, чтобы я нарушила это правило, потому как одна из его коллег – главный судья по делу Баркли – не может найти хорошего поверенного для Роуз.

В последний раз бросаю взгляд на серое здание, где секунду назад исчезла Роуз. Она в безопасном месте, в руках высококвалифицированного профессионала. Рядом находится ее мать.

Так от кого хочет защититься девочка осколком стекла, который можно использовать в качестве ножа?

У обочины останавливается такси «Убер».

– Стелла? – уточняет водитель.

Я киваю и сажусь на заднее сиденье. Он включает радио, из динамиков звучит мелодичный голос репортера Эн-пи-ар. Слава богу, водитель не пытается завязать разговор. Мне нужно собраться с мыслями до следующего места назначения – офисного здания рядом с Вашингтонским кафедральным собором. Предстоит встреча по личному вопросу.

Я смотрю в окно, водитель поворачивает на север и едет по улицам, забитым транспортом. Он тихо ругается, вынужденный притормозить из-за неправильно припаркованной «теслы».

В мозгу, точно пчелиный рой, жужжит добрый десяток противоречивых мыслей. Я тянусь за телефоном, чтобы написать сообщение Марко, моему будущему бывшему мужу, но затем отбрасываю эту идею. Он знает, что я приду, и не опоздает. Марко работает юристом в престижной юридической конторе. Единица тарификации Марко, как и остальных его партнеров, равна шести минутам, поэтому у него непревзойденное чувство времени.

Я выхожу из такси ровно в пять и направляюсь к неприметному кирпичному зданию, в чьих стенах разбилось немало сердец. Минуя площадку лифта, поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж и заглядываю в небольшую приемную офиса 402. Марко уже на месте: откинувшись на спинку стула, он говорит с кем-то по телефону и улыбается.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него. Итальянские корни Марко сказались на его внешности: у него блестящие темные волосы, загорелая кожа и глаза, приобретающие янтарный оттенок на солнце. Наше сходство настолько очевидно, что нас не раз спрашивали, не родственники ли мы друг другу. «Есть пары-динозавры, которые со временем начинают выглядеть одинаково», – бывало, отшучивался Марко.

Он поднимается, кладет руку мне на плечо, тянется поцеловать меня в щеку, я же раскидываю руки, чтобы по-настоящему обнять его, но он отстраняется. Мы заговариваем одновременно – вместо наших тел сплетаются слова. Я считаю, что лучше всего пошутить в данной ситуации:

– Какая неожиданная встреча!

Марко бросает привычную для округа Колумбия фразу:

– Как добралась?

Он указывает на журнальный столик – там лежат два комплекта документов с одинаковыми синими авторучками.

– Лакшми позаботилась о бумагах.

Я часто моргаю – все происходит слишком быстро.

– Значит, нам нужно только подписать их?

Он кивает и протягивает мне одну из тонких стопок бумаг.

В отличие от разводов, с которыми мне приходится иметь дело на работе, наш развод с Марко – очень спокойный. Самое большое разногласие у нас возникло, когда он стал настаивать на том, чтобы отдать мне небольшой таунхаус в черте округа Колумбия. Этот дом мы купили вместе. И оба понимали, почему Марко так поступает: сейчас он зарабатывает в двадцать раз больше меня. Я не стала отказываться от дома, но настояла на том, чтобы муж забрал нашу чудную эспрессо-машину. На самом деле это серьезная жертва, потому что я люблю кофе.

Мгновение колеблюсь, затем небрежно ставлю свое имя на последней странице соглашения о разводе. Смотрю на Марко – он надевает колпачок на ручку.

В приемной появляется Лакшми:

– Стелла, привет. У вас все хорошо?

Киваю, отвожу глаза, чтобы не встретиться с ее сочувствующим взглядом. Ну все, это последний шаг к расторжению нашего с Марко брака. Лакшми регистрирует документы, и мне тут же приходит письмо с уведомлением, что мы получили развод по обоюдному согласию.

Краем глаза замечаю коробку с салфетками на журнальном столике. Рядом стоит статуэтка, изображающая орла с распростертыми крыльями. По-моему, довольно символично: салфетки означают, что горе можно выплакать и оно скоро пройдет, а птица в полете ассоциируется с надеждой на будущее.

Мы с Марко поженились в ясный зимний день около десяти лет назад. Незадолго до этого выпал первый снег… И я знала, чем все закончится, еще до того, как очень искренне произнесла свадебные клятвы. Это был всего лишь вопрос времени.

3

Мы с Марко устраиваемся за барной стойкой непритязательного мексиканского ресторанчика, расположенного в районе Тенлитаун. Марко ведет себя по-джентльменски, впрочем как и всегда: сперва пододвигает стул мне, затем садится сам.

С момента нашей встречи на юридическом факультете в Университете Джорджа Вашингтона мы составляли список любимых ресторанов в городе. Это заведение не прошло отборочный тур, но «Маргарита» тут хороша да и место удобное. К тому же Марко сообщил, что не сможет остаться на ужин.

Мы заказали пару острых «Маргарит» со льдом, без соли. Вместе с напитками бармен приносит корзинку с хрустящими чипсами и соусник с теплой сальсой. Я наблюдаю за тем, как помощник бармена нарезает лайм небольшим ножом. Лезвие легко проходит сквозь зеленую кожуру. Этот нож немногим больше того куска стекла, который Роуз Баркли спрятала в кармане.

– Всегда виноват муж, – говорит Марко в продолжение разговора, который мы начали по пути сюда. – Значит, Иэн Баркли сделал ребенка няне. Она была на втором месяце беременности?

– Срок около шести недель.

– И он попытался решить эту проблему.

– У жены тоже были свои мотивы, – парирую я. – Ревность, ярость. Кроме того, деньги в этой семье – именно у Бет Баркли. Что, если няня ее шантажировала или просила денег на содержание ребенка?

– Тогда почему Бет не убила и мужа, и няню? – спрашивает Марко. – Они оба ее предали.

Я пожимаю плечами и макаю в соусник ломтик чипсов.

– Преступления на почве страсти не поддаются логике. Если Бет и убила няню, то, вероятно, это вышло случайно. Существуют более изощренные способы убийства, чем выталкивание человека из окна третьего этажа.

Я замолкаю, становится стыдно за легкомысленно брошенные слова, потому что сразу вспоминается отсутствующее выражение лица Роуз. Когда все произошло, девочка вместе с бабушкой собирала помидоры в огороде на заднем дворе. Роуз могла увидеть падение няни из окна. И должно быть, услышала, с каким ужасным треском голова несчастной ударилась о каменный пол террасы.

– Родители находились дома, верно? Чье алиби более надежное? – спрашивает Марко.

Спустя месяц после смерти няни СМИ поостыли к этой новости, но старых роликов с меткой «смерть при подозрительных обстоятельствах», как окрестили этот случай полицейские, предостаточно. Последние несколько дней я тщательно искала информацию и рассказала Марко о том, что удалось узнать:

– Бет Баркли заявила, что находилась в своем кабинете на втором этаже и писала электронное письмо остальным членам совета Центра Кеннеди. Она слушала классическую музыку через наушники – она всегда это делает, когда работает, – и утверждает, что музыка заглушила звук бьющегося оконного стекла этажом выше. Полиция подтвердила, что Бет отправила письмо приблизительно в то время, когда няня выпала из окна.

Муж Бет Иэн разговаривал по телефону с сотрудником своей компании по ландшафтному дизайну; его кабинет находится дальше по коридору от кабинета жены. Для звонков Иэн использует беспроводные наушники «Эйрподс» с шумоподавлением. Он заявляет, что не слышал посторонних шумов до завершения разговора, после чего раздался крик матери. Телефонный звонок также подтвердился.

Согласно СМИ, чета Баркли наняла адвокатов, когда стало понятно, что полиция считает их подозреваемыми, и отказалась от проверки на детекторе лжи. Недавно полиция прекратила следствие, и на сегодняшний день дело считается нераскрытым.

И муж, и жена борются за единоличную физическую и юридическую опеку над Роуз.

– Давай представим, что няню толкнула ты. Сколько времени у тебя уйдет на то, чтобы добраться с третьего этажа в один из кабинетов на втором этаже? – поинтересовался Марко, после чего улыбнулся. – Да, нашел кого спрашивать. Конечно, ты это выяснишь.

Я тоже улыбнулась; грусть, нахлынувшая в офисе посредника-примирителя, начала отступать. Я всегда обсуждала свои дела с Марко. Спокойный темперамент и рассудительность – лишь два из множества его замечательных качеств. Несмотря на то что мы теперь живем порознь, сохранилось кое-что важное. Это глубокая дружба между мной и Марко, своего рода прочная связь, иная форма любви.

– Повторить? – спрашивает бармен.

Я даже не заметила, как прикончила свой коктейль.

– Да, пожалуйста.

Бокал Марко практически полон. Это на него не похоже. Он любитель хороших коктейлей. Я хмурюсь и продолжаю делиться деталями. Делаю то, чему научилась за свою практику, ведь почти все, с кем я работаю, врут мне, чтобы продвигать свою повестку, свои иллюзии, – внимательно слежу за невербальными посылами Марко. За его поведением.

Он стучит пальцами по деревянной стойке. Не ослабляет галстук, как обычно делает в конце рабочего дня. Сидит прямо, не откидываясь на изогнутую спинку стула, готовую принять его в свои ласковые объятия. Язык тела Марко выражает то, о чем он молча размышляет.

Пробую выяснить, что вызывает у него беспокойство:

– На работе все хорошо?

Он пожимает плечами:

– Да, все как обычно.

Марко не стал высокомерным от заключаемых им восьмизначных сделок. Он больше гордится тем, что дает бесплатные юридические консультации женщинам, подвергающимся насилию в семье, и направляет часть своей зарплаты в благотворительные фонды, созданные для детей из бедных семей. Он всей душой тянется к людям, к своим родным.

И за это я его сильно люблю. С замужеством я получила не только Марко. В его большом итало-американском семействе сразу меня приняли. Я бывала на семейных посиделках, где все друг друга перекрикивали, стол ломился от угощения, постоянно доливали вино в бокалы, а дружеские споры и смех накатывали, подобно волнам.

Если у Марко все в порядке на работе, значит он тревожится из-за семьи. Его старшая сестра беременна четвертым ребенком – беременность сложная, потому что у нее диабет. Правда, я узнавала о ее самочувствии совсем недавно, и все было хорошо. У матери Марко в последнее время появились боли в груди. По результатам обследований доктора сказали, что это просто из-за скопления газов. Но мы знаем, что эскулапы иногда ошибаются.

– Совсем скоро маме исполнится семьдесят лет, – осмеливаюсь я, – планы не поменялись? Празднование состоится в ресторане «Инн эт Литл Вашингтон», как и намечалось?

Пальцы Марко ускоряют ритм. Бинго.

– А, да… я на самом деле хотел об этом поговорить.

Сердце начинает биться чаще в такт пальцам Марко, отстукивающим стаккато. Его мать давно мечтала отметить юбилей в единственном ресторане округа Колумбия, отмеченном тремя мишленовскими звездами. Банкет забронировали еще год назад. У бывшего мужа большая семья, – правда, его отца не стало вскоре после нашей свадьбы, но есть четверо братьев и сестер, и они будут на торжестве со своими половинами. Я тоже приглашена. Они по-прежнему считают меня частью семьи. С нетерпением жду, что же Марко скажет дальше.

– Я кое-кого встретил, – произносит он.

Сразу вспоминаю, как он радостно с кем-то беседовал по телефону в приемной посредника и отклонил мое предложение поужинать сегодня. Марко не стал бы ничего говорить, если бы его новые отношения не были серьезными – настолько серьезными, что он хочет пригласить на долгожданный семейный ужин другую женщину, а не меня – бывшую жену, которая все еще называет свекровь мамой.

Математические расчеты совсем не сложные. Не важно, сколько стульев будет вокруг стола на банкете: если на юбилей придет новая пассия Марко, для меня в любом случае места там не хватит.

Оказывается, бывший уже нашел утешение, которое, как мне показалось, обещала та статуэтка в виде орла в офисе Лакшми. Я не виню Марко. Мы расстались более года назад.

Я не отступаю от правил – улыбаюсь и продолжаю смотреть ему в глаза. Ничем, абсолютно ничем себя не выдаю. На своей работе я научилась убедительно врать.

– Счастлива за тебя! – Я поднимаю бокал для тоста. – Ей повезло. Пригласи ее на званый ужин. А я преподнесу маме подарок как-нибудь в другой раз.

Марко сияет и, наконец расслабившись, говорит:

– Спасибо за понимание.

В день свадьбы я была влюблена и верила, что мы преодолеем все. Но кое в чем ни я, ни он не хотели уступать друг другу. И разделяющая нас трещина со временем расползлась вширь и вглубь. Марко хотел детей, а я – нет. Более того, я не могла быть матерью – не физически, а эмоционально. Однажды мой психотерапевт сказал, что люди, чье детство было похоже на мое, обычно выбирают один из двух вариантов: или становятся такими родителями, о каких сами мечтали, или совсем не заводят детей.

Марко надеялся, что я поменяю свою точку зрения о материнстве. Я надеялась, что нашей любви окажется достаточно.

Я отвожу взгляд и наблюдаю за тем, как нож впивается в очередной лайм.

4

Высокие железные ворота распахиваются, я мягко нажимаю на педаль газа и оказываюсь на извилистой частной дороге, ведущей к имению семьи Баркли в городе Потомак, штат Мэриленд. Согласно информации из открытых источников, этот исторический дом в колониальном стиле вместе с двадцатью акрами земли был приобретен за двенадцать миллионов долларов. И это было до того, как семья Баркли отремонтировала особняк, а также построила конюшню и двухэтажный хозблок.

Недвижимость оформлена на Иэна и Бет Баркли, но покупка стала возможной благодаря наследству, которое получила Бет.

Я делаю еще один глоток кофе со вкусом лесных орехов из кружки-термоса. Чувствую себя немного разбитой – я плохо спала прошлой ночью после разговора с Марко, – а мне необходимо быть предельно внимательной.

На сегодняшний день я поверенная Роуз Баркли. Самое время познакомиться со своей клиенткой.

Подъезжая к дому, стараюсь разглядеть место, где погибла няня, после того как случайно или не без посторонней помощи выпала из окна. Но обзор заграждает большой экскаватор, припаркованный у дома, – его огромная металлическая клешня раскрыта и словно ожидает команды хватать и крушить.

Затем смотрю на дом с широким парадным крыльцом, построенный из серо-зеленого серпентина, – он словно перенесен сюда из мест, где время остановилось. Дом окружен раскидистыми дубами и кедрами, но ни одна упавшая ветка, ни одно бурое пятно не портят вид просторной изумрудной лужайки. Клумбы перед крыльцом обрамлены пышными кустами голубой гортензии с крупными, как шары для боулинга, соцветиями. Я паркую джип перед гаражом и проверяю, взяла ли все необходимое. Телефон с хорошей камерой полностью заряжен – никогда не знаю наперед, когда придется что-то записывать. Ноутбук и новый желтый блокнот (такие бывают у юристов) – в сумке через плечо. Моя любимая ручка «Монблан», подарок Марко, – во внутреннем кармане сумки.

Я выхожу из машины и вдыхаю чистый воздух. Сложно поверить, что это место находится менее чем в тридцати минутах езды от суматошного и закопченного округа Колумбия. Вместо шума колес и блеяния клаксонов я слышу только пение птиц.

Поднимаюсь на крыльцо и нажимаю звонок. Бет Баркли тотчас открывает дверь, точно караулила совсем рядом.

Полиция никогда не считала ее официальной подозреваемой в убийстве. Я отмечаю, какая она стройная, ну просто балерина. При этом Бет довольно высокая – навскидку пять футов девять дюймов. Интересно, хватило бы у нее сил вытолкнуть миниатюрную молоденькую няню сквозь хрупкое одинарное стекло столетнего окна? Конечно да.

– Мисс Хадсон? – спрашивает она, хотя я уже представлялась ей по домофону, висящему на воротах.

– Можете называть меня Стелла.

Я протягиваю ей руку. Она крепко ее пожимает:

– Добро пожаловать. Меня зовут Бет.

У нее бледная кожа, тонкие черты лица и рыжие волосы, как у дочери. Но с годами волосы Бет выцвели, и теперь они не такие яркие, как у Роуз.

Я вхожу в дом и чувствую, как мои глаза непроизвольно расширяются. У меня возникает ощущение, будто я попала в прошлое. Кажется, весь дом, от темных узких досок пола до серо-стальных паровых радиаторов и раздвижных дверей со старинными замочными скважинами, застыл на целый век, ожидая момента, когда в него въедет семья Баркли.

Как правило, при ремонте старых домов для создания простора сносят стены и используют архитектурные уловки, чтобы было больше света и воздуха. Планы же семьи Баркли отличались от общепринятой практики: вместо того чтобы модернизировать дом, они решили его состарить.

Пол имеет легкий уклон, потолки низкие. Коридор оклеен обоями цвета слоновой кости с цветочным рисунком. Стол-консоль с шаткими ножками и латунными элементами выглядит антикварным. Над ним висит акварель в богатой позолоченной раме, которая могла бы принадлежать музею.

– Может, кофе или содовой? – предлагает Бет.

Несмотря на все, что ей пришлось пережить, – двойное предательство, смерть в ее доме, публичный скандал с перспективой развода, – манеры Бет безупречны, она разговаривает мягко и интеллигентно. На ней облегающие брюки цвета верблюжьей шерсти и кремовый свитер. На шее повязан платок, похожий на винтажный «Эрмес». Однако за идеальным фасадом кроется глубокое напряжение. Я вижу это по ее глазам и едва заметным складкам у рта. Судя по всему, передо мной женщина на грани нервного срыва – она вот-вот взорвется или хлопнется в обморок. Не исключаю ни первого, ни второго.

Я качаю головой:

– Нет, спасибо.

– Итак… – Бет сплетает пальцы. – Я не совсем понимаю, как это работает.

Я улыбаюсь, в надежде ее подбодрить:

– Единственное, что мне нужно сделать сегодня, – встретиться с Роуз. Вы можете присутствовать при этом.

Кажется, Бет недовольна. Но с другой стороны, кому понравится встреча с юристом, который может решить, что для ребенка лучше всего минимизировать контакты с родителями?

– Я буду часто к вам наведываться в ближайшие несколько недель, поэтому важно, чтобы Роуз было комфортно со мной общаться, – продолжаю я.

В мои обязанности входит оценка всего, что происходит в мире Роуз; помимо этого, мне необходимо узнать взгляды людей из ее окружения, чтобы в дальнейшем представить суду свои рекомендации по опеке.

– Я понимаю, – отвечает Бет, кивая в сторону лестницы с широкими деревянными перилами, украшенными замысловатой резьбой. – Она в своей комнате.

– Позвольте сначала задать один вопрос. Что Роуз известно о разводе?

– Она знает, что мы с ее отцом разводимся и каждый родитель хочет, чтобы дочь осталась с ним.

Какой же невероятный эмоциональный груз оказался на плечах маленького ребенка!

Я иду за Бет по ступенькам, заглядываю в гостиную слева от меня. Мебель сгруппирована у простого кирпичного камина – еще одна изюминка дома. Кроме того, тут в ожидании томится большое черное фортепиано с нотной тетрадью на пюпитре. Насколько я помню, Роуз занимается музыкой. Считается, что она играет очень хорошо для своего возраста. На журнальном столике стоит серебряный чайный сервиз, на полу лежит коврик темно-синего и темно-бордового оттенков. Комната кажется стерильной, будто музейный экспонат. Она словно не предназначена для проживания людей.

Что-то не так с этим домом, но не могу понять, что именно. В воздухе висит тяжесть, будто гравитация в этих стенах действует сильнее. Вероятно, на меня влияют ярость, смятение и боль, витающие вокруг.

Мы поднимаемся по лестнице, и столетнее дерево скрипит под нашими ногами. На стенах симметрично развешены фотографии Роуз начиная с младенчества и до настоящего момента. Серия фото растет с каждой ступенькой. Поразительно, что девочка улыбается всего на двух снимках. Даже в глазах крохотной Роуз есть что-то пугающе взрослое.

Мне хочется остановиться и изучить фотографии. В них есть странная деталь, которую не уловить, из-за того что Бет слишком быстро поднимается по лестнице. Мои ноги словно налиты свинцом, я с трудом догоняю хозяйку дома.

На площадке второго этажа я обращаю внимание на заднюю часть дома. Окно выходит во двор. Должно быть, няня, с испуганным лицом и раскинутыми руками, пролетела мимо этого окна.

Я пытаюсь унять дрожь. На месте Баркли я переехала бы как можно скорее. Странно, что они остаются жить под одной крышей, хотя им и предстоит скандальный развод.

Но Чарльз мне все объяснил. Семья Баркли собирается продавать дом. Иэн Баркли следует условиям подписанного брачного договора – он не требует алиментов и не претендует на часть наследства Бет, поэтому деньги в качестве причины их противостояния отпадают. Каждый останется с тем имуществом, которое имелось у него до заключения брака.

Но ни Бет, ни Иэн не хотят упустить шанса добиться полной опеки над Роуз – поэтому оба считают переезд в иное место невыгодным для себя.

Чувствую, как грудь сжимается. В моих руках находится судьба беззащитного ребенка, и у меня нет ни малейшего понятия о том, как устроить ее будущее наилучшим образом.

На втором этаже вижу более полудесятка дверей с круглыми латунными ручками, все двери закрыты. Интересно, что за ними? Свет проникает сюда только с лестницы, других окон нет, и в коридоре царит полумрак.

Бет проходит мимо двух дверей, останавливается у третьей и стучит по ней костяшками пальцев. Я делаю глубокий вдох, чтобы наполнить сдавленные легкие. Мне выпала возможность заглянуть за ширму, увидеть то, что не покажут газетчикам и телевизионным репортерам.

Бет открывает дверь, за которой находится опрятная спаленка с нежно-розовыми стенами. В углу стоит деревянное кресло-качалка, на кровати с балдахином лежит большая тряпичная кукла, изготовленная как будто бы по образу и подобию Роуз – с такими же большими голубыми глазами и с веснушками.

– Роуз? Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась.

Мне не нравятся слова Бет. Звучит так, будто я ее гостья. А Роуз не должна считать, что я выбираю сторону одного из родителей. Я здесь для того, чтобы помочь ей, а не взрослым.

Роуз сидит за белым деревянным столом и читает. Когда девочка поворачивается к нам, я замечаю обложку книги «Энн из Зеленых Крыш»[1].

– Привет, Роуз, – говорю я непринужденно. – Меня зовут Стелла Хадсон.

Взгляд девочки опущен, словно она меня и не слышала.

– Я юрист, и знаешь что? Я буду представлять твои интересы.

Она никак не реагирует. Некоторые клиенты радуются моему появлению. Им чрезвычайно хочется, чтобы кто-то наконец их выслушал. Другие – наоборот. В этом году, к примеру, пятнадцатилетняя девочка захлопнула дверь перед моим носом, чуть было не защемив мне руку, а семнадцатилетний парень матерился и кричал на меня, да так, что вена вздулась у него на лбу, после чего он упал на колени и разрыдался.

Но я не понимаю реакцию Роуз на мое появление.

– Знаю, сейчас многое происходит в твоей жизни, и это, наверное, сбивает тебя с толку, – не отступаюсь я, – я буду проводить время с тобой и твоими родителями в ближайшие несколько недель, чтобы помочь тебе понять, что делает тебя счастливой.

На Роуз зеленое бархатное платье, ее распущенные рыжие кудряшки перетянуты лентой того же цвета. Вблизи я вижу россыпь веснушек на ее носу и щеках. Снова изумляюсь: она выглядит такой маленькой и безобидной, но при этом одета очень строго, по-взрослому. Интересно, куда она спрятала осколок стекла?

– Мне нравится твоя комната. – Я осматриваюсь, замечаю голубую ленточку с выставки лошадей, окидываю взглядом высокий белый книжный шкаф из дерева и садовый пейзаж в довольно громоздкой и вычурной позолоченной раме. – Очень симпатичная и безмятежная картина. Наверное, приятно на нее смотреть. – Стараюсь говорить мягко и приветливо, вслух восхищаясь розовыми цветами и собачкой, выглядывающей из-за дерева. – Ой, я сначала и не заметила песика. Кажется, он играет в прятки.

Я не задаю Роуз ни единого вопроса, потому что знаю: она не ответит. Она не может говорить.

5

Роуз будто раздвоилась, с тех пор как стала свидетельницей смерти няни. Одна девочка – прежняя одаренная школьница со словарным запасом гораздо шире, чем у сверстников. Вторая сейчас сидит передо мной с отсутствующим выражением лица. Она страдает от травматического мутизма.

Роуз показали лучшим местным врачам – но ни один из них не сказал, когда она снова заговорит. Может, через день, может, через полгода.

Бет сидит на краю кровати дочери, то сплетая, то расплетая пальцы. Мне кажется, это нервный тик. Вероятно, по мнению Бет, я не понимаю, что происходит с ее дочерью. На самом деле я из числа тех немногих людей, кто способен ее понять.

Существует несколько видов мутизма у детей. Некоторые не разговаривают в определенных местах, например в школе. Это называется селективным мутизмом. Также мутизм может развиться после травмы или операции на головном мозге.

У Роуз более редкая и не до конца изученная разновидность – травматический мутизм. Он возникает стремительно и, исходя из названия, после серьезной травмы. Известен задокументированный случай: девочка молчала шесть недель, после того как на нее набросилась собака. Был и другой случай, правда не задокументированный: девочка перестала говорить, обнаружив свою мать мертвой. Этой девочкой была я.

Я пережила травмирующий опыт совсем маленькой, будучи еще младше Роуз. Увидев бездыханное тело своей матери на полу гостиной, я онемела и многие месяцы не могла говорить. От потрясения в горле возник спазм и не давал словам вырваться наружу.

Чарльз знал об этом, поэтому и попросил меня поработать с Роуз. Он считает, что именно я смогу ей помочь.

Когда я была ребенком, травматический мутизм был совсем не изучен. Некоторые люди считали, что мое поведение – это просто притворство, на самом деле я не утратила способности говорить и наказание освежит мою память. Быстро отбрасываю это воспоминание.

Следующие несколько минут я рассказываю Бет и Роуз о своем хорошем знакомом – коне по кличке Пачино, обожавшем мятные леденцы, – затем восхищаюсь стаей бумажных журавликов, украшающих верх книжного шкафа.

– Это Роуз сделала, – сообщает Бет.

Я благодарю маленькую хозяйку за то, что она разрешила мне взглянуть на ее комнату, но Роуз никак не реагирует.

– Я снова приду завтра, чтобы побеседовать с твоим папой. Наверное, мы с тобой тоже увидимся, – говорю я Роуз.

Бет понимает мой намек и встает. Она подходит к дочери, целует ее в лоб и обещает скоро вернуться. Роуз снова берется за книгу. Но суперобложка смещается, и я вижу часть названия на корешке. Первое слово – не «Энн», а совсем другое.

Ох уж эта старая уловка – прятать книги под чужой обложкой, чтобы никто не понял, что ты читаешь! В средней школе у меня была подруга, которая таким способом скрывала книги Джуди Блум[2] от строгой матери.

Итак, если Роуз увлечена вовсе не историей «Энн из Зеленых Крыш», то что у нее за книга?

Бет ждет меня в дверях, нужно уходить. Я иду вслед за ней вниз по ступенькам. Когда мы оказываемся на лестничной площадке, Бет направляется к выходу. Я спешно обращаюсь к ней:

– Можно мне стакан воды?

На самом деле я не испытываю жажду. Просто хочу лучше осмотреть дом семьи Баркли. К тому же это даст возможность подольше пообщаться с Бет.

Кухня находится в задней части дома. Мы идем по узкому коридору, минуем маленькую библиотеку с открытой каменной кладкой на стене и шкафами от пола до потолка и несколько других комнат с закрытыми дверьми. Сквозь прозрачные раздвижные двери кухни, выходящие на террасу, замечаю, что на заднем дворе ведутся какие-то работы.

Во дворе припаркован рабочий грузовик компании «Тринити Уиндоуз», а под этой надписью другая: «Плексиглас – безопасный, очевидный выбор для современных домов».

Краем глаза вижу, как Бет открывает темный деревянный шкафчик, достает синий стакан и наполняет его фильтрованной водой из-под крана, расположенного сбоку раковины.

Я замечаю бетонные столешницы, медные ручки шкафчиков, каменный пол. Современные люксовые реставрации обычно подразумевают использование солнечных панелей или глазурованной плитки на стенах, но все строительные материалы, которые я увидела в этом доме, были широко доступны еще сто лет назад.

Обращаю внимание на двоих мужчин, выгружающих из кузова грузовика что-то напоминающее стекло – должно быть, плексиглас. Они несут его по пандусу в дом.

– Стелла? – Бет протягивает мне стакан с водой.

Странно, он гораздо легче, чем я того ожидала. Смотрю на него внимательно и понимаю, что в руках у меня не стекло, хотя выглядит похоже. Небьющийся акрил. Я это знаю, потому что видела акриловые стаканы в доме сестры Марко, той самой, что беременна в четвертый раз. Ей пришлось приобрести их, после того как дети перебили стеклянные. Эта современная деталь выбивается из стиля дома, словно застывшего во времени.

Снова перевожу взгляд на грузовик. Он наполнен большим количеством крупных прямоугольных листов плексигласа. Как раз хватит на все окна этого громадного особняка.

– Да, утро выдалось оживленное. А Роуз еще нужно сделать уроки.

– Уроки? – эхом повторяю я.

Сегодня суббота. Не представляю, чтобы у третьеклашки было так много домашних заданий.

– Роуз на домашнем обучении, с ней занимается моя свекровь. Мы подумали, что лучше забрать ее из школы на некоторое время, учитывая все… – Голос Бет срывается. – Спасибо, что пришли.

Таким образом меня вежливо гонят прочь. Бет улыбается, но это лишь формальность, ее глаза непроницаемы. Нетипичное поведение. Обычно родители сильно заискивают передо мной, чтобы показать, что они компетентные и добрые. Или отзываются плохо о другом родителе.

Бет протягивает руку к моему стакану, хотя я сделала всего пару глотков. Безропотно отдаю его.

Затем она направляется к входной двери. Я неохотно следую за ней. Что-то в глубине души не дает мне покоя. Несколько подсказок суммируются в нечто пока непонятное для меня.

По пути к выходу я оборачиваюсь и смотрю на громадную изогнутую лестницу. Поднимаясь по ней некоторое время назад, я пристально разглядывала печальное лицо Роуз на снимках, из-за чего не заметила другого обстоятельства, сохранившегося в подсознании вплоть до настоящего момента. Кожу начинает покалывать, когда до меня наконец доходит, в чем дело. Фотографии вставлены в рамки без стекла. Я потираю пальцы, снова ощущая удивительную легкость акрилового стакана.

Теперь я обращаю внимание на детали, которых сразу не заметила. С потолков не свешиваются хрустальные люстры. Нет зеркал ни в комнате Роуз, ни в коридоре. Нет буфетов с застекленными дверцами. И рабочие меняют старинные оконные стекла на листы прозрачной пластмассы. В этом доме нет ничего стеклянного.

6

Я еду к воротам, и тут неожиданно из-за поворота появляется старый «ниссан-сентра», глушитель которого грохочет, словно кто-то стреляет из ружья. Я выворачиваю руль вправо, чтобы избежать столкновения, и резко торможу. Водитель «ниссана» тоже пытается маневрировать, но из-за скорости вдвое выше моей ему приходится сильно выкручивать руль, поэтому он пробуксовывает на траве под углом сорок пять градусов и наконец останавливается.

Так и тянет показать ему средний палец! Но возможно, этот человек владеет необходимой мне информацией, поэтому я глушу двигатель и с улыбкой выхожу из машины.

– Вы в порядке? – спрашиваю я, замечая, что шины «ниссана» проделали глубокие борозды в траве.

Водитель не отвечает. Голова опущена на руль, глаза закрыты. На мгновение мне становится страшно: вдруг он ранен? Тут он поднимает голову.

Я быстро окидываю его оценивающим взглядом: молодой человек лет двадцати пяти, по-своему привлекательный. Осветленные волосы, черные у корней, пара тату на руках. Судя по машине и одежде, он принадлежит к рабочему классу, но профессиональный опыт научил меня не делать поспешных выводов.

Он смотрит мне в глаза, включает двигатель, собираясь уехать. Но я не хочу его отпускать и поэтому без раздумий бросаюсь наперерез машине.

Он сверлит меня сквозь лобовое стекло своими воспаленными глазами, и я едва не отскакиваю, заметив в них ярость.

Но если бы я была пугливой, то не справлялась бы со своей работой. В жесте примирения выставляю ладони перед собой и снова улыбаюсь:

– Есть минутка?

Он резко замахивается, однако вместо того, чтобы посигналить, сильно ударяет по рулю и, вероятно, отбивает себе пальцы. И все-таки опускает стекло:

– Чего надо?

Да, этот парень явно не учитель музыки. Дело не только в том, что он не бережет руки. Ни за что не поверю, что семья Баркли может нанять столь неуравновешенного преподавателя. Тогда кто он?

Я подхожу к дверце машины:

– Привет, меня зовут Стелла Хадсон. Я здесь по назначению судьи, рассматривающего бракоразводное дело. Буду помогать Роуз.

Парень запрокидывает голову, слушает.

– Не против, если задам пару вопросов?

Он не отвечает ни «да» ни «нет».

– Что связывает вас с семьей Баркли?

– С этими? Ничего! – презрительно бросает он.

Задаю следующий очевидный вопрос:

– Так что вы здесь делаете?

– Знаешь, они не приглашали меня на званый ужин. Я приехал, чтобы забрать вещи Тины, ее предки попросили.

Никогда не видела фотографии бойфренда погибшей, но уверена, что передо мной именно он. Пытаюсь выудить из памяти его имя: Пит, точно.

– Вы с ней встречались? С няней.

Он снова колотит по рулю, на этот раз кулаками:

– У нее есть имя! Почему никто не называет ее по имени?

Он прав.

– Тина де ла Крус, – говорю я.

Кажется, Пит немного смягчается, но кипящий внутри его гнев еще не улегся. Гнев – вполне естественная реакция в тот период, когда человек скорбит о близких, но в данной ситуации все намного сложнее: Тина была подружкой Пита, при этом спала с Иэном Баркли и забеременела от него.

Я отмечаю, как тяжело дышит Пит и как напряжено его мускулистое тело. Всем своим видом он противоречит окружающей идиллии. Вдалеке, на лугу, за деревянной изгородью пасутся две лошади: темно-гнедая и серая в яблоках. В мягком воздухе ранней осени витает аромат свежескошенной травы.

Сопоставление меня поражает. Каждая деталь особняка Баркли с семью спальнями и ухоженного поместья в целом продумана безупречно. А каждый человек, которого я здесь встретила, глубоко травмирован.

– Значит, вы приехали за ее вещами? – повторяю я, и в моей голове вертится одна мысль.

Он коротко кивает.

– Удастся уложить все в машину? У «ниссана» маленький багажник.

– Там всего пара сумок и коробок, – отвечает Пит. – Ну, они так сказали маме Тины.

Вероятно, это ее вещи и косметика; может, еще несколько книг и памятных подарков. Такие, как Баркли, точно обустроили бы комнату няни, чтобы та не приволокла с собой старый матрас, не подходящий к интерьеру туалетный столик и прикроватную тумбочку.

Нужно, чтобы Пит разговорился: он хорошо знал Тину. Конечно, у нее были от него секреты, но иногда она могла ему о чем-то рассказывать.

– Вам, наверное, трудно здесь находиться, – говорю я. – Хотите, я вам помогу?

Он на секунду задумывается, затем качает головой:

– Я зайду туда на минутку – и тут же обратно. – (При этих словах я вижу, как подергивается его челюсть.) – И будет лучше, если Иэн не попадется мне на глаза.

Задаю еще один вопрос в надежде задеть Пита за живое:

– Вы считаете, что Иэн виновен в интрижке?

– Ты серьезно? Тина не была такой, она не спала со всеми подряд! Он в два раза старше, к тому же ее босс. Наверное, он приударял за ней, а она боялась сказать «нет», потому что он мог ее уволить.

Я заглядываю в салон машины и вижу коричневые четки на зеркале заднего вида, а также содовую из «Макдоналдса» в держателе для напитков. Внутри «ниссан» выглядит аккуратно, но он довольно потрепанный, ему, наверное, лет десять. Единственное, что кажется новым в машине, – это футболка Пита, на которой изображен парень, перепрыгивающий через скамейку в парке.

Пробую зайти с другой стороны:

– Как вы считаете, Тина собиралась уволиться?

Глаза Пита темнеют.

– Да. Она ненавидела это место, дом пугал ее до чертиков. Она хотела купить электрошокер.

– Зачем?

– С ней начали происходить странные вещи.

Такое ощущение, что волосы на моем затылке встают дыбом.

– Что случилось с Тиной?

Он смотрит на меня с изумлением:

– Что случилось? Они убили ее.

– Кто, Пит? Кто убил Тину?

Он пожимает плечами:

– Если б знать, я бы уже отомстил.

Пит кладет руки на руль. Я замечаю несколько любопытных предметов на переднем сиденье: пару тонких перчаток и кроссовки на липучках вместо шнурков. Внимательно изучаю Пита. На нем длинные мешковатые шорты, которые немного съехали, обнажив синяки на коленях. На костяшках пальцев правой руки есть царапины, будто он бил кого-то кулаком. Левое запястье перевязано эластичным бинтом. Либо он чрезвычайно невезучий и с ним всегда что-то приключается, либо он как-то иначе получает эти травмы.

– Последний вопрос. Вы сказали, что семья Баркли не приглашала вас, – говорю я.

– Да. Они даже не знают, что я собираюсь к ним наведаться. Может, они просто выставят ее вещи на крыльцо, а я хотел бы последний раз взглянуть на ее комнату.

Я лезу в карман за одной из визиток, которые постоянно ношу с собой:

– Позвоните, если вспомните что-нибудь еще. В любое время.

Протягиваю визитку, делаю шаг назад и смотрю вслед удаляющейся машине. Пит даже не представляет, как много мне рассказал.

Баркли не в курсе, что он скоро заявится к ним. Пит проезжает через ворота, значит он знает код. Вероятно, Тина ему сказала.

Большинство подобных ворот оснащено сигнализацией, которая извещает хозяев о прибытии гостей звонком в доме, когда ворота открываются. Может, семейство Баркли не сильно заботят автомобили, заезжающие к ним сегодня, так как работы в поместье идут полным ходом.

Меня больше интересуют предыдущие визиты Пита в особняк. Думаю, Бет была против того, чтобы Тина приглашала гостей, но та могла тайком приводить Пита, когда хозяев не было дома. Ясно, что Пит бывал у нее раньше, иначе не сказал бы, что хочет увидеть ее комнату в последний раз.

Пит был очень зол, когда все это рассказывал. Интересно, был он настолько зол, чтобы столкнуть Тину? Слова Марко прозвучали в голове: «Всегда виноват муж». Ну или бойфренд, как в этом случае.

7

Люди горюют по-разному. Пит выражает свое горе через ярость. Мой отец погиб в тридцать шесть лет. Он съехал с дороги, чтобы не сбить оленя, и врезался в дерево. Именно тогда моя мать пристрастилась к алкоголю, позже – к наркотикам.

Ну а я зарываюсь в работу с головой. Так моим демонам сложнее добраться до меня.

Мне сейчас лучше не возвращаться домой. Марко съехал в прошлом году, но воспоминания, связанные с ним, еще не потускнели. Вчера ночью мне показалось, что он лежит рядом. Вот он поднял голову с подушки, глаза сонные, отросшие волосы взъерошены… Утром я вспоминала, как он, облокотившись о кухонную столешницу, прихлебывал эспрессо из чашки и на его верхней губе оставалась пенка от кофе.

Я достаю телефон и набираю номер Чарльза.

Суббота, пять вечера, – есть надежда, что он не занят. Он в браке сорок лет, но этот союз фальшивый. Он просто живет со своей женой под одной крышей. У Чарльза теплые взаимоотношения с двумя взрослыми сыновьями, правда на расстоянии, что мне тоже не совсем понятно.

Одиночество – одна из тех ниточек, что объединяет нас, двух одиноких людей, которые жаждут общества себе подобных.

– Не хочешь поужинать? – спрашиваю я его.

Пауза.

– Почему бы и нет?

– Точно?

– Как насчет «Старых рыболовов»? В половине седьмого.

– Отлично!

Я отключаюсь, меня не покидает ощущение, что Чарльз что-то утаивает. Мне кажется, он на секунду колебался из-за других планов, которые, возможно, отменяет сейчас ради встречи со мной. Была бы я хорошим человеком, вынудила бы Чарльза ответить честно. Но он мне очень нужен сейчас. Это единственный взрослый в моей жизни, который всегда был рядом.

* * *

Я встретила Чарльза, когда мне было семнадцать, на следующий день после того, как нашла портфель с деньгами.

В старших классах я подрабатывала – за минимальный оклад готовила сэндвичи в закусочной на Вестерн-авеню – улице, которая разделяет округ Колумбия и Мэриленд. Старалась брать как можно больше смен, и не только потому, что нуждалась в деньгах. Моя мать умерла от передозировки, когда мне исполнилось семь, с тех пор я жила у тети, и мозолить ей глаза совершенно не хотелось.

После недели работы в закусочной я наизусть знала ингредиенты всех тридцати двух сэндвичей с большого дисплея меню. Аккуратно положив на гриль нарезанные овощи и кусочки мяса, которые начинали шкварчать, я посыпала их сыром и затем при помощи длинной плоской лопатки выкладывала на свеженарезанный багет.

Моя первая получка составила семьдесят четыре доллара. Помню, как смотрела на тонкий прямоугольный листок в руках и думала, сколько всяких вещей хочется купить. Тетя запрещала краситься. Каждый год она покупала мне дешевую, хотя и добротную одежду из гипермаркета «Сирс»: темно-синие широкие брюки, шорты, пару однотонных футболок и свитеров. Но школьные годы от этого не становились радостнее.

Как же мне хотелось приобрести тушь или блеск для губ, может, даже джинсы с модными дырками на коленях и обувь на танкетке от Стива Мэддена, как это делали другие девочки.

Но вместо этого я пошла в ближайший банк, открыла сберегательный счет и вложила все деньги до последнего цента. Даже тогда я знала, что самое ценное, что я могу купить на них, – это свободу.

По закону я должна была оставаться у тети, пока не стану взрослой по мнению суда, назначившего ее моим опекуном. Но как только мне исполнится восемнадцать – через неделю после окончания средней школы, – я буду предоставлена сама себе. Тетя дала мне понять, что не собирается платить за мое дальнейшее обучение. Когда остальные старшеклассники говорили о поступлении в колледж или об академическом отпуске, я отмалчивалась и работала в две смены по выходным.

Я не питала никаких иллюзий относительно того, какой будет моя самостоятельная жизнь: съемное жилье в заплесневелом подвале, бутерброды с арахисовым маслом и овсянка на завтрак. Но все это было бы несравнимо лучше моего существования в тетином доме, где сам воздух был наполнен неприязнью. Я считала дни до своего освобождения.

Однажды поздним субботним вечером я нашла портфель. Мы вместе с напарником закрывали закусочную, и я ставила стулья вверх ногами на столы, чтобы пропылесосить полы. Сначала я и не заметила портфель. Он лежал под стулом, и его темно-ореховый цвет не бросался в глаза на фоне деревянной мебели зала. На портфеле не было никаких опознавательных знаков: ни бирки с именем владельца, ни монограммы. Недолго думая, я открыла его.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела пачки по двадцать долларов. Я обернулась – напарник подметал пол на кухне, громко подпевая Джону Бон Джови, чей голос доносился из динамиков.

Я быстро закрыла портфель и оставила его на том месте, где обнаружила. Наверное, подумала я, он принадлежит тому худому дерганому парню, который так спешил, что не успел допить пепси. Его глаза казались черными из-за расширенных зрачков – прямо как у мамы, когда она была под кайфом. Такой тип посетителей был гораздо хуже тех, кто раздевал тебя глазами или возвращал заказ, потому что не удосужился прочитать меню и выяснить, что в сэндвиче есть лук.

От этого же парня за милю несло опасностью. Такое количество наличных при себе бывает только у преступников. Я была уверена, что он вернется.

Через полчаса мы закрыли двери, и я закончила пылесосить. Портфель лежал на месте. Я взяла его, отнесла в небольшую кладовую и спрятала за коробкой с одноразовыми пластиковыми контейнерами для заказов навынос. Завтра у меня ранняя смена, так что я отдам свою находку владельцу, когда он сообразит, куда мог подеваться портфель, и вернется за ним.

После некоторых колебаний я удостоверилась, что напарника нет поблизости, и снова открыла портфель. Посчитала количество пачек и прикинула общую сумму. Никогда прежде не видела столько денег!

В ту ночь, лежа на узкой кровати в гостевой комнате – даже спустя десять лет она оставалась для меня чужой, – я наблюдала за игрой теней, отбрасываемых на стену ветвистым дубом за окном. Я все еще мысленно пересчитывала купюры, ощущая, как большой палец прикасается к ним, словно к игральным картам, когда тасуешь колоду для покера.

Десять тысяч долларов. Небольшое состояние. На эти деньги можно было купить подержанную машину, а также оплатить аренду недорогой комнаты за первый месяц и внести за нее депозит. Это, несомненно, обеспечило бы мне старт.

Но я была уверена в том, что парень с черными глазами вернется.

Примерно в шесть утра я отперла двери закусочной и вошла внутрь. Двое напарников и менеджер появились на пороге, когда в зале уже пахло сваренным мной кофе. Я распаковывала круассаны и маффины, доставленные из местной пекарни, и выставляла их на витрине у кассы. В этот момент появился наш первый посетитель – высокий элегантный мужчина. Он осмотрелся вокруг и затем направился ко мне:

– Доброе утро.

Я затруднялась ответить, поскольку с набитым ртом разговаривать неловко, – я стащила черничный маффин и откусывала от него во время работы.

– Можете мне помочь? – продолжил мужчина. – Прошлым вечером я забыл здесь свой портфель. Наверное, кто-то прихватил его с собой, но я все равно решил проверить. Никто его, случайно, не видел?

Я ошиблась насчет владельца: портфель не принадлежал черноглазому парню.

На мгновение я задумалась: может, соврать? Незнакомец казался вполне безобидным. Я отметила дорогой с виду костюм в тонкую полоску и изящные часы. Он не рассчитывал получить свои деньги обратно. Должно быть, они ему и не нужны. Мне так не хотелось признаваться! Но иначе я не могла. Не потому, что была кристально честной – стянутый маффин свидетельствовал об обратном, – и не потому, что жалела этого мужчину.

Единственная причина, по которой я не оставила себе найденные деньги, – уверенность, что меня поймают. Жизнь обычно меня не баловала. И все это могло плохо кончиться.

– Я нашла портфель, – проглотив остатки маффина, кивнула я и почему-то спросила: – Вы можете его описать?

Он приподнял бровь:

– Разумный вопрос с вашей стороны. Портфель темно-коричневого цвета. Не новый.

– Сейчас вернусь.

Я пошла в кладовую, принесла портфель и передала его через прилавок мужчине.

Тот расплылся в улыбке:

– Не могу поверить… Большое спасибо! – Он открыл портфель, заглянул внутрь, достал пять бумажек и протянул их мне. – Вот. Я настаиваю.

Впрочем, я и не собиралась спорить.

– Спасибо. – Я сложила банкноты и сунула их в карман.

– В наши дни честные люди – большая редкость. Я адвокат защиты, и вы представить не можете, с каким количеством лжецов и воров приходится иметь дело. Вы заглядывали в портфель?

Глядя на него, хотелось отвечать искренне. Может, потому, что возникло желание стать таким человеком, за которого он меня принял. Я кивнула.

– Вы же могли не отдавать мне денег. Вчера один клиент расплатился наличными, и я бы их никак не отследил.

– Прошу вас, не продолжайте.

Не то чтобы я шутила, но он запрокинул голову и рассмеялся. Затем придвинулся ближе и стал изучать мое лицо. Он оценивал меня, однако страха я не испытывала.

– Вы нашли портфель прошлым вечером. А сегодня вернулись на работу рано утром?

Я пожала плечами:

– Да.

– Вы еще учитесь в школе?

Обычно я злюсь, когда посетители задают мне личные вопросы. Но этот человек совсем меня не напрягал.

– Да, в выпускном классе, оканчиваю школу в июне.

– Что у вас с отметками?

– Я отличница, – ответила я честно.

Я лелеяла мечту получить стипендию на обучение в колледже, поэтому училась днем и ночью.

– А что после окончания?

– Ну, я… я…

Понятия не имела на самом деле.

Он кивнул, будто понял меня без слов.

– По всему видно, что вы трудолюбивы. Вам здесь нравится?

Я пожала плечами. Интересно, есть ли на свете люди, которым нравится работать за минимальный оклад там, где остаются ожоги от гриля и где всегда пахнет жареным луком?

– Конечно.

Он снова кивнул, словно что-то решил. Затем сказал:

– Очень плохо.

– Почему?

Я затаила дыхание в ожидании его ответа. Интуитивно я понимала, что найденные деньги так или иначе помогут мне в дальнейшем.

– Моя секретарша в положении и только что уведомила меня об этом. Она уходит в декретный отпуск в мае. Найти умного, прилежного сотрудника практически так же сложно, как и честного человека. Но если вам нравится ваша работа, будет еще сложнее убедить вас перейти работать ко мне. – Он улыбнулся и протянул руку. – Я Чарльз.

8

Пивной сад в гостинице «Старые рыболовы» – настоящий оазис в округе Колумбия. Если погода благоволит, можно устроиться на обсаженной деревьями террасе под звездами и заказать вегетарианский гамбургер с коктейлем. Время от времени какой-нибудь музыкант бренчит на гитаре, распевая старые песни Карли Саймон или новые песни Эда Ширана. Сюда пускают посетителей с собаками, и часто можно видеть, как те сидят у ног хозяев с умоляющим видом, выпрашивая ломтик-другой картошки фри.

Чарльз уже ждет за столиком, когда я добираюсь до места. Он встает и обнимает меня; я остаюсь в его объятиях чуть дольше обычного.

– Рад видеть тебя, дорогая, – шепчет он мне на ухо.

Я сажусь напротив и начинаю вглядываться в столь дорогое мне лицо. Сейчас его густые волосы тронула седина, морщины избороздили лоб и щеки, но взгляд голубых глаз остается таким же пронзительным, как и в день нашей первой встречи.

Он всего на несколько лет старше моего покойного отца.

– Рад, что ты позвонила, Стелла. Мне хотелось узнать, как продвигается твое дело.

Жду, пока официантка примет у нас заказ, затем отвечаю:

– Я сегодня встретилась с Бет и Роуз Баркли.

– И?..

– Бет вела себя немного холодно и отчужденно.

– Вероятно, она нервничала?

Я качаю головой:

– Скорее, мое присутствие вызывало у нее дискомфорт. Мне так показалось. Бет, судя по всему, привыкла командовать, и, видимо, ей не понравилось, что не она диктует условия. Она выпроводила меня сразу после того, как я встретилась с Роуз. Бет словно пыталась показать, кто тут главный.

Чарльз кивает. Он лично не знаком с семьей Баркли, но сталкивался с подобными ситуациями по роду службы. Он судья по семейному праву.

– Люди с таким достатком привыкли командовать парадом.

– Это правда.

Чарльз подается вперед:

– А как прошла встреча с Роуз?

Я говорю ему правду, как делала всегда с того дня, как мы познакомились:

– С переменным успехом. Она еще такая маленькая, Чарльз… и, наверное, сильно страдает…

Эмоции, которые я подавила в особняке Баркли, чтобы выполнить свою задачу, грозят вырваться наружу сию секунду. Слезы жгут глаза, когда воспоминания, преследовавшие меня бо́льшую часть жизни, накатывают с новой силой…

* * *

Сильный стук в дверь. Мать вталкивает меня в единственный имеющийся у нас шкаф и шепчет: «Ни звука!»

Я слышу, как она говорит с мужчиной, у него глубокий голос. Затем она произносит: «Пожалуйста, не надо…»

Становится тихо, слишком тихо. Я снимаю пальто матери с вешалки и закутываюсь в него. Пальто пахнет мамой: приятный аромат прошлого, нотка сладкого парфюма, который она любила, но его норовит перебить ее нынешний запах – запах пота и грязи. Я жду, когда же мама откроет дверцу шкафа и выпустит меня. Но ее все нет. Наконец я задремываю и просыпаюсь оттого, что нога сильно затекла. Выбираюсь из шкафа. Непонятно, который час. В комнате темно, но свет от ближайшей уличной лампы просачивается сквозь дешевые занавески. Мама лежит на полу. Ее глаза открыты и пусты, будто из них выкачали весь свет.

Набираю службу 911, но не произношу ни звука, когда оператор отвечает на звонок. Я не могу говорить.

* * *

Тяжело сглатываю и возвращаюсь в настоящее.

– Странно было видеть, какой была я сама в ее возрасте. Впервые я встретила кого-то с той же проблемой.

– Травматический мутизм.

Это Чарльз сказал мне, как называется мое состояние. Он был участлив ко мне и объяснил, что в этом нет моей вины. И что мои опекуны, вместо того чтобы стыдить меня и наказывать, должны были мне помочь.

– Но как мне понять, что лучше для Роуз, если она не может ничего сказать? – спрашиваю я Чарльза.

Официантка появляется с нашими напитками, ставит на стол мое пиво и мартини Чарльза, сообщает, что скоро принесет гамбургеры.

Чарльз благодарит ее и, когда она отходит на достаточное расстояние, чтобы не слышать нас, продолжает разговор:

– Стелла, едва узнав об этом деле, я сразу подумал, что оно для тебя. И не только потому, что ты идеально понимаешь Роуз. Но и потому, что ты вкладываешь душу в работу. Ты не стала равнодушной и не перегорела, как многие. Малышка Роуз заслуживает того, чтобы за нее боролся такой человек, как ты.

Его вера в меня – это всегда бальзам на сердце. Мой пульс замедляется, дыхание выравнивается.

Я благодарю его и беру свой стакан. Он холодит пальцы; делая глоток, чувствую острую нотку лемонграсса. Отмечаю тяжесть толстого стекла в сравнении с акриловым стаканом в доме Баркли. Завтра я вернусь в пластиковый дом – так я его окрестила. Место, которое пугало няню.

Интересно, что еще произошло с Тиной в этом особняке?

– Как думаешь, это сделал один из родителей? – спрашиваю Чарльза. – Больше всего меня тревожит то, что я могу отправить Роуз жить с убийцей.

Чарльз потирает подбородок:

– Полиция провела тщательное расследование, никто не арестован. Мне кажется, стоит рассматривать версию несчастного случая: няня споткнулась и упала. Насколько я понимаю, нижняя рама расположена близко к полу – так строили прежде, а новые хозяева не стали переделывать окно. Вероятно, это всего-навсего трагическая случайность.

– Да, это возможно, – соглашаюсь я.

– Ты будешь говорить с полицией?

Киваю в ответ:

– Я уже отправила запрос и указала твое имя в качестве поручителя.

– И правильно сделала. С кем еще ты хочешь побеседовать? – спрашивает Чарльз.

– С Иэном и Бет Баркли, конечно. С матерью Иэна – Гарриет. С преподавателем музыки и школьным учителем Роуз. Может, с друзьями Тины.

Вероятно, Чарльз улавливает, насколько я переполнена эмоциями.

– Фрагменты истории, рассказанные разными людьми, будут один за другим собираться в общую картину. И тогда ты поймешь, что нужно делать, – говорит он.

Хотелось бы ему верить. Во время бракоразводного процесса обе стороны вызовут свидетелей, и в таком сложном, спорном деле, как это, мой отчет станет важным документом для судьи. Нужно правильно его составить.

Официантка приносит нам еду, мы заказываем напитки по второму кругу и начинаем беседовать на легкие темы, например о джазовом концерте, который недавно прошел в Стрэтмор-холле и на котором Чарльз побывал. Еще я спрашиваю его, стоит ли мне поменять свой джип на внедорожник «бронко». Чарльз не упоминает о жене и сыновьях, живущих вдали от округа Колумбия. У парней свои семьи, и Чарльз редко видит своих внуков. Я, в свою очередь, не говорю о Марко и его новой подружке.

Мы доедаем бургеры и сидим в уютном молчании, слушая гитариста. После песни Джимми Баффета он начинает исполнять кавер «Bittersweet» Элли Голдинг. Сразу узнаю композицию, потому что она была любимой у подростка, с которым я работала в прошлом году.

– Детка, не забудь мое имя, когда наступит утро, – поет музыкант.

За соседним столиком на груди матери засыпает ребенок с темными кудрявыми волосами. Кончиками пальцев она водит по спинке сына круговыми движениями и радостно улыбается ему уголками губ. Муж обнимает жену за плечи, словно окутывает свою маленькую семью невидимым коконом.

Вот так скоро будет и у Марко, думаю я. Он хочет детей. И в этот раз он выбрал женщину, чье желание совпадает с его собственным.

Моя мать злоупотребляла алкоголем, и я никогда об этом не забываю. Именно поэтому я обычно ограничиваюсь двумя порциями спиртного. Но сегодня я подзываю официантку и заказываю третью.

9

Ровно в десять утра я паркуюсь на том же самом месте, перед гаражом Баркли. Помимо моей здесь еще несколько машин, включая фургон с логотипом компании «Перфектли сизонд».

Механический шум громко оповещает о строительстве, происходящем в задней части дома. Но отсюда ничего не видно. Меня так и тянет пойти туда, но пока еще рановато отклоняться от установленного протокола. Сначала необходимо встретиться с Иэном и задать ему несколько провокационных вопросов. Ему они не понравятся, но его реакция поможет мне понять, насколько он управляет своими эмоциями.

Я поднимаюсь на крыльцо и нажимаю кнопку звонка. На этот раз дверь открывается спустя минуту. И я впервые вижу Иэна Баркли.

Мое первое впечатление: в жизни он лучше, чем на фотографиях. Это высокий, стройный мужчина с резкими чертами лица и волевым подбородком. Его густые рыжеватые волосы чуть взъерошены, будто он только что провел по ним рукой. На нем простая черная рубашка «Хенли» и поношенные «левайсы».

В памяти всплывает один из таблоидных заголовков: «Богатая наследница против бедного садовника!»

– Здравствуйте! Вы Стелла? – Он слегка улыбается, и от уголков глаз разбегаются морщинки, что делает его еще более привлекательным.

– Да, это я. Приятно познакомиться, Иэн.

– Входите.

Дверь широко распахивается, я переступаю порог и замечаю, что хозяин дома встречает меня без обуви, в носках. Он точно не такой официозный, как супруга.

– Спасибо, что пришли, – говорит Иэн.

В этом плане они с Бет похожи. Его слова звучат так, будто мое появление здесь – полностью его заслуга.

– Это моя работа, – отвечаю я беззаботным тоном, хотя намерение у меня самое твердое – отстаивать интересы Роуз, и ничьи больше.

– Итак… – Он широко разводит руками, будто вопрошая. – Хотите поговорить в моем кабинете?

Именно там. Я хочу увидеть, где якобы находился Иэн в момент смерти Тины.

– Да!

Он поворачивается и ведет меня к лестнице. Не могу удержаться и снова рассматриваю все фотографии Роуз по пути на второй этаж. Кто и зачем убрал все стекла из рамок?

И снова меня охватывает тяжелое чувство, я словно падаю в удушающие объятия клаустрофобии. Пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо.

На площадке Иэн поворачивает направо, к окну, которое выходит на задний двор. Не могу понять, заменили стекло на плексиглас или нет. Вчера вечером читала про этот материал – оказывается, он широко используется. И теперь до меня доходит, почему я едва слышу механический шум снаружи. Старое тонкое стекло не могло подавлять громкие звуки столь же эффективно. Меня так и подмывает спросить Иэна о новых окнах, но интуиция подсказывает, что с этим лучше повременить.

В узком, тускло освещенном коридоре все двери снова закрыты. Еще одна удивительная деталь особняка. Иэн застывает перед первой дверью и, вместо того чтобы открыть ее, лезет в карман джинсов и выуживает кожаный брелок с ключами. Он поворачивает серебристый ключ в новом на вид замке над древней круглой дверной ручкой, и раздается щелчок. Интересно, когда Иэн установил замок?

При таком спорном бракоразводном процессе, как у семьи Баркли, Иэн, наверное, хотел обезопасить свой компьютер и рабочие файлы от любопытных глаз Бет. Однако на ум приходит другое, более мрачное объяснение: Иэну нужно было безопасное место для свиданий с няней Роуз.

Иэн открывает дверь, я медленно вхожу, разглядываю прямоугольную комнату. Посередине – письменный стол, изготовленный, похоже, из старой амбарной двери, в углу – два обтянутых тканью вращающихся кресла, разделенных небольшим круглым столиком. Напротив стола – темно-синий диван.

Не вижу фотографий в рамках или картин. Или пресс-папье. Или настенных часов.

Ничего стеклянного. Мой пульс ускоряется. Заставляю себя успокоиться. Важно зафиксировать каждую деталь этой встречи.

– Я… Ах! – Спохватившись, Иэн показывает на кресла. – Хотите присесть?

– Конечно.

Подхожу к одному из кресел и сажусь. Иэн остается в дверях, будто собирается сбежать. Оцениваю его длинные ноги и спортивное телосложение. Ему потребуется всего несколько секунд, чтобы спуститься по ступенькам к своему кабинету.

– Хотите воды? – предлагает он.

– С удовольствием.

Во рту все еще сухо; кроме того, хочу посмотреть, в чем он принесет воду. Он идет к мини-холодильнику, установленному под стеллажом, открывает его, достает две банки ароматизированной сельтерской.

– С виноградом или лаймом?

– С виноградом.

По-моему, он тянет время. Ну, на его месте любой бы так делал. Отмыться от общественного мнения будет трудно: привлекательный ландшафтный дизайнер из простой семьи женился на богатой наследнице, потом завел интрижку с двадцатишестилетней няней и, возможно, убил ее, а ведь она носила его ребенка.

Много лет я разбиралась в тонкостях разводов и крепко усвоила единственное правило: брак редко разваливается по вине исключительно одного из партнеров. Как правило, обе стороны вносят свой вклад в той или иной степени. Конечно, я не оправдываю измену, но считаю, что она указывает на более глубокие супружеские проблемы.

Кроме того, у самой Бет, вполне вероятно, был десяток интрижек, до того как Иэн начал крутить с Тиной.

Я открываю банку и делаю большой глоток, затем приступаю к делу:

– Понимаю, случай непростой. Однако мне предстоит сделать то, что больше всего отвечает интересам Роуз, а для этого необходимо лучше узнать вас.

У Иэна ходят желваки, он явно стискивает зубы. Но мои слова срабатывают – он наконец садится.

Я спокойно продолжаю:

– Как бы вы описали характер дочери?

Иэн моргает. Может, он думал, что я буду вести себя как папарацци, которые в первые дни после смерти Тины поставили палатки перед воротами и выкрикивали вопросы типа «Это вы толкнули няню?».

– Я всегда говорил, что Роуз подходит ее имя. Она изящная и милая, как роза.

Я ободряюще киваю, отмечая, что он немного расслабляется, когда описывает своего ребенка.

– Она невероятно умная. Гораздо умнее меня в ее возрасте. Она научилась читать, когда ей было три. Сперва я подумал, что она просто запомнила все книги Доктора Сьюза[3], но нет, она на самом деле читала их. Еще она любит музыку – представляете, классику. Моцарта и Бетховена. Даже Вагнера, хотя это композитор для настоящих ценителей. У нее всегда была душа взрослого.

Я вспоминаю торжественное выражение лица Роуз на фотографиях и бархатную ленту для волос в тон закрытому платью. Девочка действительно выглядит старомодно, будто ее перенесли в наш век из прошлого.

Подкидываю Иэну еще несколько безобидных вопросов – о совместном досуге с дочерью, о ее любимых блюдах, о распорядке будних дней… Он отвечает без колебаний, говорит, что она обожает завтрак вместо ужина, особенно вафли и клубнику, любит читать перед сном, засыпает прямо с книгой. Складывается впечатление, что Иэн хорошо знает дочь и ему нравится проводить с ней время. Может, это правда, а может, он хочет, чтобы я в это поверила.

Неожиданно задаю вопрос, которого он боится:

– Расскажите, что произошло между вами и Тиной.

Если честно, я предпочла бы обойтись без омерзительных подробностей. Как и в большинстве случаев, эта измена своими осколками ранила всех вокруг. Вспоминаю натянутую улыбку Бет, ярость Пита и замкнутость Роуз.

Иэн закрывает глаза. На лице отражается боль. И выглядит неподдельной.

– Не могу поверить, что Тины больше нет.

Жду, пока он соберется с духом и продолжит.

– Я уже все рассказал детективу Гарсии, причем несколько раз, но если вы хотите, чтобы я повторил, то без проблем.

– Хочу услышать эту историю от вас, – киваю я.

Детектив из отдела по расследованию убийств Наталия Гарсия – с ней я тоже планирую встретиться – заставила Иэна повторить свою историю несколько раз, чтобы выяснить, есть ли в ней какие-нибудь противоречия или нестыковки. У меня иной подход. Я доверяю своей интуиции, которая меня не подводит. Хочу проверить собственную реакцию на слова Иэна.

– У нас с Тиной сразу возникла обоюдная симпатия. – Иэн погружается в воспоминания. – Она была веселой, жизнерадостной, и Роуз при ней стала веселее. А вот Бет не терпит всяких глупостей. Ей никогда не нравилось, что я корчу дочке рожицы или притворяюсь чудовищем, которое гоняется за ней по детской площадке.

Интересно, насколько сильно Роуз была привязана к Тине, но я не перебиваю Иэна. Он пока еще не ответил на мой вопрос.

– Бет никогда не разрешает Роуз есть фастфуд или сахар в любом виде, за исключением особых случаев. Мне кажется, шоколадный батончик «Херши» или картошка фри – не конец света, поэтому мы с Тиной время от времени покупали их для Роуз, но никогда не рассказывали об этом Бет. И порой чувствовали себя заговорщиками против нее. Звучит ужасно, но это никому не наносило вреда. Пожалуй, меня радовала мысль, что, покупая дочери молочный коктейль за хорошие отметки в школе, я не становился плохим отцом.

Значит, связь Иэна – это не первый его секрет от жены. Изменам часто предшествует то, что границы дозволенного начинают медленно размываться, пока не происходит пересечение самого последнего, важного рубежа.

Иэн сникает, будто смирившись с тем фактом, что тянуть с признанием больше нельзя.

– Однажды вечером Бет была на благотворительном мероприятии, и я, вернувшись с работы, увидел, что Тина готовит ужин для Роуз. Я сказал ей, что сам все приготовлю, она не возражала и осталась с нами. Было легко и здорово. Играла музыка. Пока Тина пыталась сделать из Роуз фанатку Бейонсе, убежала вода из кастрюли с пастой, про которую мы забыли. И знаете что? Апокалипсис не случился. Мы просто посмеялись, взяли губки и все прибрали. Но с Бет все было бы иначе: она восприняла бы это как катастрофу. Обрушила бы на меня обвинения. Так или иначе, день был длинный, и я открыл бутылку вина. Предложил Тине выпить.

Представляю эту картину глазами Бет. Она, должно быть, посчитала, что ее оскорбили, сместили на второй план, заменили. В моей практике было много людей, столкнувшихся с изменой, и этих людей больше всего ранит и приводит в ярость не сам процесс измены. А эмоциональное предательство. К тому же факт участия Роуз сделал ситуацию гораздо более неприятной для Бет. Я также вспоминаю рукопожатие при нашем знакомстве – рука у Бет сильная. Я читала, что Тина была ростом пять футов два дюйма. Бет на семь дюймов выше. Плюс элемент неожиданности: если Тина не видела, как Бет подбегает сзади и вытягивает руки, она наверняка могла при сильном толчке потерять равновесие, разбить хрупкое стекло и выпасть из окна.

Иэн потирает глаза, словно пытаясь стереть картинку, которую рисуют его слова:

– Я пошел наверх и уложил Роуз спать, а когда спустился вниз, Тина успела вымыть посуду. Это не входило в ее обязанности – она и так работала целый день, потому что у Роуз были каникулы. Мне стало приятно, будто она и обо мне позаботилась. Я налил еще вина. Музыка продолжала играть. Звучала песня Джона Мейера. – Руки Иэна замирают. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза и кажется искренним. – Я не собирался этого делать. Тина – красивая молодая женщина, но я никогда не рассматривал ее с этой точки зрения. Я не отношусь к парням такого типа.

Киваю в знак согласия. Я пока не знаю, что представляет собой Иэн, поэтому необходимо, чтобы он продолжил свой рассказ.

– Мы с Бет уже больше года спим в разных спальнях. – Иэн делает глоток сельтерской воды. – Мало кто знает об этом. Люди не разглашают такие подробности, рассылая поздравительные открытки. Мы перестали быть парой. У Бет куча всяких комитетов и благотворительных мероприятий, у меня – моя компания. Роуз – единственное, что связывало нас, но мы конфликтовали даже относительно методов воспитания… Когда Тина меня поцеловала, я сначала отстранился, чтобы все это прекратить. Но она снова потянулась ко мне и улыбнулась. Сказала, что давно думала об этом моменте. Затем, ну, мы пошли в ее комнату… – Иэн ежится. – Какая глупость! Я погубил себя. Этого не должно было произойти.

– Вы виделись наедине после той ночи? – спрашиваю я, стараясь, чтобы в моем тоне не было осуждения.

Иэн прочищает горло. Его лицо вспыхивает. Он не хочет отвечать. Технически он имеет право этого не делать, хотя его адвокат, равно как и адвокат Бет, настояли на его встрече со мной, и отказ встретиться выставил бы Иэна в дурном свете. Но здесь сказывается преимущество моей профессии: Иэн понимает, что не стоит игнорировать мои вопросы, даже самые неприятные. Потеря репутации ничто в сравнении с тем, что еще он может потерять.

Иэн кивает:

– Еще один раз, несколько недель спустя… Я был в кабинете, она – в своей комнате. Она попросила меня взглянуть на протекающую раковину в ванной, и когда я там оказался… Но на этом все и закончилось. Хотя, кажется, Тина вообразила, будто между нами нечто большее, чем случайная связь.

– Большее? – переспрашиваю я.

– После второго свидания Тина сказала, что могла бы влюбиться в меня. Она знала, что мы с Бет уже не живем вместе как муж и жена. И спросила: могу ли я полюбить ее?

На данный момент меня мало что удивляет. Семьи, которые выглядят самыми крепкими, зачастую скрывают мрачные тайны.

– Я ей сказал, что больше этого не повторится, но она продолжала писать мне сообщения. Это выводило меня из себя: я ужинал с Роуз, Бет и матерью, а Тина, находившаяся двумя этажами выше, забрасывала меня смайликами с сердечками. Как-то раз она прислала селфи в нижнем белье, мне пришлось быстро убрать телефон со стола. Представьте: я собираюсь спросить дочь, хочет ли она еще зеленой фасоли, а Тина позирует в кровати и спрашивает, не желаю ли я к ней присоединиться!

– Звучит и в самом деле неприятно, – комментирую я.

Он с трудом сглатывает.

– Я не знал, что она была… – Он не хочет произносить этого слова.

Это делаю я:

– Беременна.

– Да. Она мне ничего не говорила. Я узнал правду только после вскрытия. Когда Тины не стало, я все рассказал Бет и копам. Подумал, что полиция найдет сообщения, и знал, как это будет выглядеть. Так что мне нечего скрывать.

Я не реагирую на это заявление. Очевидно, Иэн завязал со своими секретами после интрижки под крышей дома, где проживают его жена, ребенок и мать.

– Вы считали, что у вас с Тиной может быть будущее?

– Будущее? – Иэн решительно качает головой. – Нет, это было… физическое влечение. Не более того.

А вот для Тины это было нечто большее, думаю я, но скрываю свое презрение.

Его плечи поникают.

– Больше всего мне в Тине нравилось то, что ей нравился я.

Я уже слышала подобное от некоторых нарушителей супружеской верности. Они изменяют не потому, что испытывают сильную страсть к кому-то другому. А потому, что кто-то другой считает их привлекательными.

Он опускает голову и обхватывает ее руками:

– Я почти все потерял. Брак и репутация разрушены, бизнес переживает не лучшие времена… Но я не могу потерять еще и дочь. Кажется, Бет этого и добивается, тем или иным способом. Я знаю, она сказала полиции, что я мог убить Тину. Кабинет жены находится напротив моего, она закрывает дверь, когда заходит к себе. По словам детектива Гарсии, Бет заявила, будто я мог пойти наверх, толкнуть Тину и вернуться в свой кабинет до того, как моя мать закричала.

Я вспоминаю тяжелое ковровое покрытие на лестнице и в коридоре – оно вполне может поглотить звук шагов. Особенно если бегущий без обуви. Смотрю на ноги Иэна в темных спортивных носках.

– А что вы сказали детективу Гарсии в ответ на это заявление жены?

Иэн поднимает голову и смотрит на меня в упор. И я вижу то, что искала. Добродушный, порой предававшийся самобичеванию Иэн, каким он изначально казался, исчез. Теперь его прищуренные глаза горят от злости.

– Я сказал полиции, что тоже закрываю дверь кабинета. И Бет могла так же запросто подняться на верхний этаж, как и я.

10

Неожиданно раздается пронзительный звонок. Иэн тянется за телефоном, лежащим экраном вниз на столике между нами.

– Извините, это один из моих рабочих.

Из трубки доносится мужской голос, но слов я разобрать не могу. У Иэна, который стал работать ландшафтным дизайнером сразу после окончания школы, сейчас есть собственная фирма. Она не предоставляет услуг по очистке территории от опавших листьев или прополке сада. Компания «Грейт аутдорз» разрабатывает высокобюджетные проекты малых архитектурных форм – от бассейнов до летних кухонь.

– Подожди, я сам посмотрю. – Иэн дает отбой. – Мы выполняем кое-какие работы в задней части дома, и мне нужно отлучиться. Буквально на минуту.

Этот звонок прервал плавный ход нашей беседы, но я успела получить от Иэна много информации. Меня сейчас больше интересуют шумы, доносящиеся с заднего двора. Я встаю, беру сумку:

– Не против, если я пойду с вами?

Иэн моргает. Он медлит с ответом, поэтому я повышаю ставки:

– Нужно собрать данные для отчета. – Ложь. – Мне необходимы более подробные сведения об обстановке, в которой живет Роуз. Это поможет составить рекомендации для суда.

Я оказываю давление на Иэна, напоминая: именно за мной остается право решать, кому достанется опека над Роуз. В отличие от Бет, Иэн как будто стремится завоевать мое расположение.

– Ах да, конечно.

Однако в его голосе сквозит раздражение. Ясно, что идея ему не нравится.

Мы идем по длинному коридору. Иэн уступает мне дорогу, и я первая спускаюсь по лестнице. Не дожидаясь его, прохожу через арочный дверной проем на кухню. Вижу женщину в белом поварском кителе: она промывает салат латук в раковине, не обращая на нас внимания.

– Вы уже хорошо ориентируетесь в доме, – подмечает Иэн.

Можно воспользоваться этим комментарием себе во благо.

– Бет вчера провела меня по дому, – говорю я, в надежде, что Иэн захочет посоревноваться с женой.

Если он будет думать, что Бет позволяет мне свободно расхаживать по особняку, то он задастся вопросом, о чем еще она успела рассказать, и постарается ее переплюнуть.

Я рассматриваю кухню, визуализируя сцену, с которой все началось, – здесь упала первая костяшка домино. Тина и Роуз готовят ужин, вода в кастрюле начинает закипать, фоном звучит голос Бейонсе. Входит Иэн, его плечи расслабляются при виде умилительной картины. Пробка с легкостью выскакивает из винной бутылки. Тина и Иэн обмениваются долгими взглядами, между ними пробегает искра…

Я возвращаюсь в настоящее. Иэн открывает дверь и наклоняется, чтобы надеть рабочие ботинки, ожидающие его прямо за порогом. Тут же выясняется и источник механического шума: экскаватор раскапывает террасу, зачерпывая огромным ковшом камни и грязь и затем бросая его содержимое в мусорный контейнер. Машина разрушает место, куда приземлилась Тина, когда выпала из окна. Стирает его с лица земли.

Я следую за Иэном. Экскаватор замирает, парень в рубашке с длинными рукавами и логотипом фирмы Иэна подбегает к боссу, протягивая ему раскрытый ноутбук. Я, пользуясь тем, что Иэна ненадолго отвлекли, иду к дальнему краю развороченной террасы. Сады тут просто прекрасные: последние розы сезона раскрывают свои оранжевые и кремовые лепестки, на клумбах пестрят фиолетово-желтые анютины глазки. Каменная дорожка приглашает прогуляться к многоярусному фонтану в центре небольшого пруда.

Вдалеке вижу деревянную конюшню с огороженными выгонами – лошади пасутся на волнистых лугах. Двухэтажный хозблок выдержан в том же стиле, что и конюшня. По обе стороны от входа высажены в ряд кусты гортензии. Несложно представить, какие эпитеты будет использовать агент по продаже недвижимости для описания особняка: «Живописный. Неподвластный времени. Безмятежный оазис».

Кожу покалывает – возникает неприятное ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Я оборачиваюсь. Иэн, скрестив руки на груди, пристально смотрит на меня, в то время как его подчиненный что-то показывает ему на экране ноутбука. Иэн поспешно расплывается в улыбке, но слишком поздно: я успела заметить, каким мрачным он был еще секунду назад. Может, ему не нравится то, что говорит работник, а может, дело в моем присутствии?

Я снова поворачиваюсь и нахожу то, что искала, – огород, в котором Роуз с бабушкой собирали помидоры, когда Тина вывалилась из окна. Грядки устроены выше, чем я когда-либо видела, – на уровне пояса. Они находятся примерно в сорока ярдах от террасы, рядом со старинными качелями, привязанными к низко растущей ветке золотистого дуба.

Иэн оставляет работника и подходит ко мне.

– Что вы здесь строите? – спрашиваю я.

– Уличный камин с печью для пиццы. Сможем поднять стоимость дома при продаже.

Он действительно думает, что я ему верю?

– Чудесно. Роуз любит пиццу?

Иэн улыбается:

– Она ее обожает. Любит даже пиццу с анчоусами. Говорю же вам, моя девочка – чудо.

– Почему вы поменяли все стеклянные окна дома на плексиглас? – Я задаю этот вопрос внезапно, не оставляя Иэну возможности обдумать ответ.

Он вздрагивает:

– У Бет появилась фобия сразу после смерти Тины… называется нелофобия… боязнь стекла.

Никогда о такой не слышала. Но знаю, что люди страдают от необычных фобий – испытывают сильный страх не только перед пауками или бактериями, но даже перед солнечным светом и смехом. Человеческий мозг старается защитить нас самыми загадочными способами, но некоторые стратегии приносят больше вреда, чем пользы.

– Было… сложно, – продолжает Иэн. – Она боится всего, что может разбиться. Нам пришлось заменить всю посуду. Зеркала. В общем, все стеклянное.

Интересно, это правда? Иэн не смотрит мне в глаза. Может, его смущает фобия жены. Или он скрывает нечто совершенно иное.

– Получается, у вас в доме нет ни одного зеркала? – спрашиваю я, удивляясь, как же тогда красится Бет. Ее вчерашний макияж был безупречен.

– В ванных комнатах установили зеркала из поликарбоната – наподобие тех, что используют на яхтах. Такие не разбиваются. И Бет они устраивают.

Я обхватываю себя руками – мне зябко, хотя для начала октября сегодня довольно тепло.

Тина была права, когда сказала Питу, что в доме творится неладное. Что бы ей там ни померещилось, это продолжает происходить. Я тоже это чувствую.

Возвращаюсь мысленно к вопросам, ответы на которые мне необходимы, чтобы корректно выполнить свою работу.

– Роуз видела Тину после падения?

Иэн закрывает глаза. Экскаватор возобновляет работу, вгрызаясь ковшом в землю на несколько футов. Я пытаюсь унять дрожь. Не могу избавиться от ощущения, что он роет могилу.

– Мы все ее видели.

Голос хриплый, взгляд отрешенный. Выглядит Иэн так, будто снова смотрит на искалеченное, распростертое на камнях тело молодой женщины, которая призналась, что любит его.

– Моя мать находилась с Роуз в огороде. Сперва она подумала, что упала большая ветка. Затем подошла к террасе и увидела Тину. Я разговаривал по телефону, когда услышал крики матери. Я сбежал по ступенькам. Бет опередила меня. Мне казалось, что-то случилось с Роуз… Везде валялось битое стекло. Бет была босая, она наступила на осколок. Ее кровь… кровь Тины…

Иэн говорит монотонно. Он так бледен, что, кажется, вот-вот упадет в обморок.

Я беру его за руку:

– Хотите обратно в дом?

Он с трудом сглатывает:

– Да, хорошо.

Иэн садится, чтобы снять ботинки; я вижу, что его руки дрожат. Только со второй попытки он развязывает правый шнурок. Мы возвращаемся на кухню, повар все еще у раковины.

Иэн будто бы ее не замечает, но, возможно, оттого, что я стою между ними и загораживаю ему обзор. Он смотрит в сторону гостиной, откуда доносятся глубокие, сочные аккорды.

– У Роуз занятие. Я иногда присутствую на ее уроках, она не против.

Я словно слушаю радиоканал классической музыки. Просто невероятно, что девочка так хорошо играет. Роуз не просто талантлива. Она гениальна!

Иэн первым проходит через арочный свод в коридор, я иду следом. Из прихожей мы смотрим на Роуз. Она сидит к нам спиной, очень прямо, словно кол проглотила, ее длинные волосы струятся по плечам, руки согнуты под идеальным углом в девяносто градусов. Ее пальцы летают по верхним и нижним октавам, касаясь клавиш со скоростью и ловкостью, которые вызывают у меня трепет. Прекрасная звонкая мелодия разносится в воздухе.

Рядом с Роуз сидит очень худой лысеющий мужчина в черной рубашке и черных широких брюках. На первый взгляд ему седьмой десяток, но, когда он поворачивается, чтобы проследить за танцующими пальцами Роуз, я замечаю его гладкое лицо и понимаю, что он еще молод, ему лет двадцать пять, во всяком случае не больше тридцати. Просто редеющие волосы и хилое сложение добавляют ему возраста.

Роуз продолжает играть еще минуту-другую, а я наблюдаю за Иэном. Он смотрит на дочь. Какие бы ни были у него недостатки, невооруженным глазом видно, что он восхищается Роуз, по меньшей мере ее достижениями. Когда она убирает руки с клавиатуры, Иэн тихонько аплодирует. Девочка оборачивается.

– Привет, Роуз, – говорю я мягко. – Ты замечательно играешь.

Учитель тоже оборачивается и хмурится, прикладывая палец к губам. Бросаю взгляд на Иэна, тот пожимает плечами.

Учитель что-то тихо говорит Роуз, она касается пальцами клавиш. Затем начинает играть, сидя все так же прямо и напоминая марионетку.

Неожиданно из кухни доносится пронзительный крик. Музыка обрывается. Иэн стремительно поворачивается и бежит туда. Я следом.

Бет Баркли стоит в центре кухни, уставившись на женщину в поварском кителе. Та, раскрыв рот от потрясения, смотрит на хозяйку дома. Рука повара с большой стеклянной мерной кружкой занесена над кастрюлей из нержавеющей стали.

Куда делась та воспитанная, сдержанная хозяйка особняка, которую я только вчера встретила у входной двери? Бет вся трясется от страшного напряжения. На ней дорогой наряд, волосы гладко причесаны, но вид у нее совершенно потерянный. В глазах безумие.

– О чем ты только думаешь? – восклицает Бет со злостью. – Говорила тебе, чтобы в нашем доме не было никаких стекол!

11

Одно за другим происходят три события. Повар бормочет слова извинения и спешно покидает кухню, захватив злосчастную стеклянную кружку. Иэн тянется к Бет, чтобы успокоить ее, но она отстраняется.

– Возьми себя в руки! – требует Иэн.

И тут раздается легкий скрип, словно где-то пришли в движение металлические шестерни. Позади меня раздвигается панель.

Я оборачиваюсь и вижу седую женщину старше шестидесяти лет. Опираясь на трость и прихрамывая, она выходит из лифта, который был скрыт за кухонной панелью. Я-то предполагала, что за ней находится кладовая.

– Иэн! Я как раз поднималась послушать, как играет Роуз. Почему все кричат? Что ты натворил?

Она невысокого роста, немного грузная, с простоватым лицом – никакого сходства с Иэном, но ее фамильярный тон подсказывает мне, что это его мать Гарриет.

Иэн злится:

– Почему ты всегда считаешь, что виноват я? Я ничего не сделал. Это Бет…

– Прекрасно, значит я виновата? – кидается на Иэна Бет. – Это я все разрушила?

Гарриет расстроена. Мне кажется, она сейчас начнет извиняться за то, что подлила масла в огонь. Но Гарриет смотрит на Роуз, одиноко замершую в коридоре. Девочка выглядит очень маленькой и беззащитной.

– Вероятно, вам стоит продолжить свой спор там, где вас не услышит дочь? – тихо произносит Гарриет.

Она права. Роуз стоит, потупившись, вся ее фигурка выражает протест. Мне передается ее беспокойство.

Гарриет идет через длинный коридор к Роуз, каждый ее шаг сопровождается постукиванием трости по полу.

– Роуз, прости, что мы прервали твое занятие. Хочешь еще поиграть на пианино? – Роуз не отвечает, и бабушка кладет руку на плечо внучки. – Все хорошо, моя девочка. Обещаю тебе, все наладится.

В груди все сжимается, мне не хватает воздуха. Роуз так невинна и так ужасно одинока… Пожалуй, слишком многое выпало на ее долю. Стать свидетельницей чьей-то гибели, а затем распада своей семьи – это чересчур для любого ребенка. Я начинаю учащенно дышать. Кажется, что стены смыкаются и норовят меня задушить.

Картинка передо мной расплывается, и память уносит меня в прошлое – на тридцать лет назад, в ночь смерти матери, туда, где я боюсь оказаться больше всего на свете…

* * *

Мне семь лет, я выглядываю из шкафа, правая нога жутко затекла, ведь я всю ночь провела сжавшись в комок. В комнате темно и тихо. На полу вижу очертания какого-то предмета. Это человек. Меня будто током бьет, когда нога касается пола. Я подступаю к застывшей фигуре. В последний раз громко и испуганно зову: «Мама!»

* * *

Легкие так сдавлены, что мне трудно дышать. Нужно уйти отсюда, выбежать из этого жуткого удушающего дома как можно скорее. Я скажу Чарльзу, что для меня это непосильная задача. За это дело может взяться другой поверенный. Я делаю шаг в коридор.

Зрение проясняется, и я вижу перед собой Роуз. Она так неподвижна… Будто сделана из пластика, как и многое в этом доме. Лицо Роуз ничего не выражает. Но я-то знаю, что ее переполняют эмоции. Роуз – самое уязвимое создание, которое я когда-либо встречала.

Грудную клетку немного отпускает. Я расслабляю плечи и глубоко дышу животом. Так учил меня психотерапевт.

Наблюдаю за тем, как Гарриет берет Роуз за руку и мягко с ней разговаривает:

– Пойдем на качели. Свежий воздух нам не помешает, правда? А урок можно закончить и в следующий раз.

Она ведет внучку к раздвижным дверям в глубине кухни. В нашу сторону.

– После того как покачаешься, можем заняться поделками, – говорит Бет, когда Роуз проходит мимо нее.

– А вечером мы с тобой посмотрим фильм, любой на твой выбор! – восклицает вслед дочери Иэн.

Роуз никак не реагирует на предложения родителей.

Я снимаю сумку с плеча и кладу ее на столешницу. У меня чуть было не случилась паническая атака, из-за чего я все еще ощущаю слабость, но душевное равновесие восстановилось.

Когда Роуз стояла в коридоре и слушала спор родителей, она напомнила мне олененка в лесу, замирающего при малейшей опасности. Я знаю, каково это, когда человек, который должен тебя защищать, пугает тебя до смерти.

Мне нужно преодолеть некоторые трудности, чтобы помочь Роуз, но это сущий пустяк в сравнении с тем, что сейчас испытывает она.

Я поворачиваюсь к Иэну и Бет. Они смущены. Я ни на миг не забываю о том, что один из них может быть убийцей.

– Мне ужасно жаль. – Иэн громко выдыхает. – Моя мать – хороший человек. Просто она винит меня… за то, что произошло с Тиной, ведь это все разрушило, – говорит он, понурив голову. – И она права.

– Гарриет перебралась сюда на пару недель после операции на колене. – Бет сжимает губы. – Это было четыре года назад.

– Ты говорила, что хочешь, чтобы она осталась…

– Сначала хотела. – Бет пытается совладать со своими эмоциями. Когда она заговаривает снова, в голосе нет резкости. Она снова спокойна и все контролирует. – У Иэна хорошая мать. Она одна растила его, когда отец Иэна оставил их. Ей приходилось убирать чужие дома, чтобы сводить концы с концами. Всю жизнь Гарриет тяжело работала и никогда не жаловалась.

– Мы предложили ей переехать, потому что она жила в четырехэтажном многоквартирном доме без лифта, – вставляет Иэн. – Было жалко смотреть на нее, ковыляющую с тростью вверх-вниз по ступенькам. Все-таки у нас огромный дом, в котором много пустых комнат…

– И у Гарриет прекрасные отношения с Роуз, – добавляет Бет.

– Она была строгой матерью, но с внучкой обращается очень ласково, – соглашается Иэн. – Кроме того, мама не вторгается в нашу жизнь. Весь нижний этаж с кухней и гостиной в ее распоряжении, она в основном проводит время там или в своем огороде. Несколько раз в неделю она ужинает с нами – вот, собственно, и все общение.

Меня поражает, как Бет и Иэн спокойно выстраивают диалог, говорят по очереди, – так делают многие женатые пары. Отказаться от старых привычек сложно, уж я-то знаю. Я все еще сплю на левой стороне кровати, будто сохраняю вторую половину за Марко.

– Еще она обучает Роуз дома, – продолжает Иэн. – Роуз сейчас не ходит в школу.

– Прошу прощения… – В коридоре, на том самом месте, где только что стояла Роуз, возникает учитель музыки.

В руках у него черная папка для нот с серебряными петельками. Он настолько худ, что его грудь кажется вогнутой. А как бледен! Поневоле начинаешь беспокоиться, не болен ли он. А вот сильный и глубокий голос не сочетается с хилым телосложением, он будто принадлежит гораздо более крепкому мужчине.

– Хотите перенести занятие?

– Простите, Филип. Да, давайте перенесем. За это занятие мы, конечно, заплатим.

Учитель наклоняет голову так низко, что его кивок напоминает поклон:

– Всего доброго, не провожайте меня.

Я чуть смещаюсь в сторону, чтобы не упускать из виду Роуз и Гарриет, идущих к качелям, но продолжаю смотреть на Бет и Иэна.

– Насколько я понимаю, у вас появилась боязнь стекла, – говорю я.

Бет кивает, рот плотно сжат.

Иэн подходит ближе к жене и тихо произносит:

– Тина погибла при падении, разбив окно… Стекло разлетелось на острые как нож осколки, и Бет порезалась до крови. Теперь она не выносит ничего, что даже отдаленно напоминало бы ей о том, как умерла Тина. – Застыв как скала, он изучает меня немигающим взглядом.

Тут я замечаю, как что-то мелькает на улице, и всматриваюсь: Роуз бежит на луг, где пасутся лошади, ее огненно-рыжие волосы развеваются на ветру. Гарриет опирается на трость, наблюдая за внучкой.

– Куда торопится Роуз? – спрашиваю я.

Бет оборачивается:

– К Душечке и Табакерке. Это наши кобылы. Общение с ними успокаивает Роуз.

Подбежав к серой в яблоках лошади, девочка обвивает ее ногу руками. Кобыла стоит не шевелясь и явно ничего не имеет против.

– Кажется, что только лошади ее и радуют, – тихо говорит Иэн.

С этими словами он вручает мне ключик от сердца моей маленькой клиентки.

12

Я не раз становилась свидетельницей ужасных баталий между людьми, которых когда-то связывали семейные узы.

Мать подделала письмо врача, подтверждавшее, что у ребенка обнаружились следы жестокого обращения, после того как он побывал у отца.

Отец подсыпал сахар в свой бензобак и пытался повесить это на мать, чтобы доказать ее якобы психическую неустойчивость.

Родители одного клиента практически стали банкротами после двух лет борьбы за опеку, постоянно споря по пустякам, к примеру: в чьем доме – отца или матери – будет находиться саксофон ребенка. В результате война за саксофон обошлась им в несколько тысяч долларов на покрытие юридических расходов; покупка второго музыкального инструмента вышла бы намного дешевле. А стресс ребенка и последующая интенсивная терапия стоили им еще дороже.

Никогда прежде ни одно дело не поглощало меня так, как это. Поэтому я нарушу очередное правило. Я не возьму других клиентов, пока не закончу дело Баркли. Я буду целиком сфокусирована на Роуз; нельзя медлить с остальными запланированными встречами по этому делу. Все прочее подождет.

Я просто обязана обеспечить безопасность Роуз как можно скорее. Пытаясь унять дрожь, думаю о гнетущей, жуткой тоске, которая грызет меня всякий раз, когда я переступаю порог дома Баркли.

Еще мне необходимо побеседовать с Бет, Гарриет и учителем музыки (я про себя называю его Дистрофиком), а также поговорить с Роуз наедине. Но сначала нужно увидеться с доктором Джиной Маркман – психиатром Роуз.

На город надвигаются сумерки, я стою перед зданием, в котором находится офис доктора Маркман. Разглядываю место, где Роуз подобрала осколок стекла. Тротуар чисто выметен, поэтому ничего не нахожу. Я открываю тяжелую дверь, миную лифты в холле, чтобы привычно подняться по лестнице на седьмой этаж. Делаю это не в качестве физической тренировки, а потому, что у меня жуткая клаустрофобия и я не переношу лифты.

В приемной офиса 726 несколько мягких кресел и полка с глянцевыми журналами. Никого нет. Доктор Маркман сообщила, что у нее сегодня весь день расписан и она сможет принять меня только после шести вечера, когда прием закончится. Я пришла раньше, поэтому решаю присесть. Проходит десять минут, ее все еще нет.

Разумеется, доктор – занятой человек. Но я уверена, это не единственная причина, по которой она заставляет меня ждать.

Психотерапевты обязаны соблюдать конфиденциальность, если только их клиент не представляет угрозы для себя или для остальных. Я в числе тех немногих людей, кто может получить ордер от судьи, который обяжет психотерапевта разгласить информацию о своих несовершеннолетних клиентах. Мне пришлось направить доктору Маркман именно такой ордер, чтобы она согласилась встретиться со мной. И это ее ответный ход.

В четверть седьмого слышу стук каблуков по деревянным полам коридора, извещающий о ее прибытии, прежде чем она появляется в поле зрения. Меня раздражает даже звук ее быстрых энергичных шагов.

Когда она входит, я поднимаюсь и протягиваю ей руку:

– Я Стелла Хадсон. Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Будто у нее был выбор.

Она поразительно красива. Афроамериканка с безупречной кожей и короткой стрижкой. Выглядит молодо, словно аспирантка, – интересно, она так же талантлива, как и Роуз?

– Джина Маркман.

Несомненно, она выигрывает оттого, что не представляется как «доктор Джина Маркман». А еще мне нравится ее стильный образ: на ней широкие черные брюки и ярко-розовая шелковая блузка с запа́хом.

– Могу уделить вам тридцать минут. Давайте поговорим в моем кабинете.

Вообще-то, я вправе задать ей сколько угодно вопросов. Но я знаю, что в глубине души она добрый человек и пытается защитить своего клиента. Надо дать ей понять, что у меня такая же задача. Что мы с ней в одной команде.

Доктор Маркман приводит меня в свой кабинет, который оказывается меньше, чем я ожидала. Она садится за стол, я – на стул напротив нее. У доктора Маркман на зависть аккуратный стол, на нем только ноутбук, беспроводная мышь, серебряный нож для вскрытия конвертов и хрустальная конфетница. На стене висит копия картины Дега, а также картина с изображением океана на рассвете. Ее дипломы – Колумбийского университета для студентов выпускного курса и медицинского факультета Университета Тафтса – висят в рамках бок о бок. В окно, выходящее на город, вижу серовато-белую верхушку монумента Вашингтону.

Детей в этом кабинете обрадует разве что конфетница с карамелью. Интересно, как Джине удается работать с ними в такой унылой обстановке?

– Встречи с пациентами проходят не здесь, – поясняет Маркман, словно читая мои мысли. – Тут родители ожидают своих детей – так удается сохранить конфиденциальность. Дальше по коридору есть комната арт-терапии, в которой я провожу встречи с клиентами. Там обстановка более располагающая для детей.

– Я пытаюсь узнать как можно больше о Роуз и ее родителях, – без обиняков говорю я доктору Маркман. – Бракоразводный процесс зашел в тупик. Мне необходимо удостовериться в том, что условия опеки будут наилучшим образом отвечать интересам именно Роуз, а не кого-то другого.

Джина кивает, выражение ее милого точеного лица немного смягчается.

– Роуз Баркли – необычный пациент. К сожалению, не могу сказать, что отлично ее знаю. В одном я уверена: это ребенок с травмой.

– Какой информацией вы можете поделиться со мной?

– Я еще не провела тест на ай-кью, но убеждена, что он покажет поразительные результаты. Она очень умная. В самом начале нашей работы я попросила Роуз решить несколько задач, чтобы оценить ее уровень. Так вот, она успешно справилась даже с заданиями, рассчитанными на детей более старшего возраста. У нее потрясающие способности!

– А Роуз дала вам понять, как она относится к своим родителям?

Доктор Маркман обдумывает мой вопрос, затем качает головой:

– Она выражает себя через творчество. И если в этих рисунках есть ключ к разгадке ее желаний, то я его не нашла.

– Можно посмотреть на рисунки?

Она колеблется, потом встает:

– Пойдемте со мной.

Доктор Маркман ведет меня дальше по коридору, открывает дверь и включает свет. Вот здесь именно та обстановка, которую я ожидала увидеть в кабинете терапии: тепло, уютно, стены и мебель ярких основных цветов. В комнате есть кресла-мешки и плюшевые звери, корзины с разными игрушками и куклами, стопки книг, большой кукольный дом, мольберт и стеклянные банки с кисточками и цветными карандашами.

Доктор Маркман подходит к шкафу и вводит код. Она достает большую папку, но, вопреки моим ожиданиям, не протягивает ее мне, а прижимает к груди.

– Творчество необходимо интерпретировать, – говорит доктор. – Люди могут смотреть на один и тот же рисунок или читать одну и ту же книгу, но впечатления могут быть совсем разными.

– Понимаю.

– Часто мы видим в чьем-то творчестве отражение нас самих. Наших взглядов. Нашего мировоззрения. У вас бывало такое, что вы читаете роман, а он вам не нравится, затем через какое-то время вы возвращаетесь к нему и влюбляетесь в него? Сюжет не поменялся, он остался прежним – поменялись вы. Речь о понимании того, кем мы являемся в определенный момент времени и что привносим в наше уникальное взаимодействие с предметом искусства.

Доктор явно готовит меня к чему-то. Что же мне предстоит увидеть в этой папке?

– Роуз через многое прошла, – продолжает Маркман, все еще прижимая к себе папку.

– Можно? – Я протягиваю руку, тепло улыбаясь.

– Роуз сделала несколько рисунков. Все это вариации одной и той же сцены.

Наконец доктор Маркман выпускает папку из рук, словно в замедленном кино. Я открываю ее. Первый рисунок – сцена смерти. Длинноволосая женщина – Тина – распласталась на каменной террасе, руки и ноги находятся под острым углом к телу. На нее смотрят две фигуры: это явно Роуз и ее бабушка Гарриет. Они держатся за руки.

Сцена не производит ужасающего впечатления, – напротив, все выглядит умиротворенно. Роуз нарисовала вокруг Тины цветы – радугу из розовых, желтых, фиолетовых и синих цветов. Как будто девочка хотела красиво представить смерть няни. Я смотрю на две фигуры, держащиеся за руки, и делаю глубокий вдох. У меня возникает отвращение, когда мозг фиксирует то, что я вижу. Бабушка изображена простыми штрихами. Она смотрит на тело Тины, удивленно округлив рот. А вот у нарисованной Роуз нет глаз. Над носом два черных кружка. Они похожи на дыры.

– Что это значит? – спрашиваю я доктора Маркман. В горле – спазм, и мой голос звучит сдавленно.

– На данном этапе мы можем по-разному это интерпретировать. Выбирайте сами. Роуз не хочет видеть Тину такой. Роуз не хочет, чтобы ее спрашивали, что она видела. Десяток других вариантов. Зависит от смотрящего. Зависит от мировоззрения художника.

Я достаю телефон из сумки и фотографирую рисунок. Перехожу к следующему листу. То же самое изображение. Тина, разбившаяся о каменное покрытие. У Гарриет изумленное лицо. Роуз с черными отверстиями вместо глаз.

Заставляю себя сфокусироваться на конкретных вопросах, ответы на которые мне необходимы. С кем из родителей должна быть Роуз? А кто представляет для нее угрозу?

– Как с ней взаимодействует мать во время сеансов? – спрашиваю я.

– Никак. Родителям запрещено сюда входить. – Доктор Маркман энергично мотает головой. – Это место только для детей. Бет ждет в моем кабинете, пока я работаю здесь с Роуз. Необходима обстановка, в которой мои пациенты могли бы свободно выражать себя.

В помещении тепло, но такое чувство, будто меня окунули в колотый лед.

– Простите, – говорит доктор Маркман, – я приглашена на ужин. Пора идти. – Она придвигается ко мне. – Вы в порядке?

Я не могу ответить.

– Вы тоже пережили травму? – шепчет она.

Доктор снова читает мои мысли. Будто видит меня насквозь и знает, что я пережила. Она кивает, словно сама отвечает на свой вопрос.

– Я так и думала. С момента нашей встречи. У меня чутье на такие вещи.

Она кладет теплую руку на мое предплечье. Словно подбадривает меня и хочет поделиться своей силой.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. Моя рука снова неожиданно холодеет. Я открываю глаза и вижу, что доктор Маркман ждет меня в дверях.

– Мне нужно закрыть кабинет. Сможете найти выход самостоятельно?

Кое-как благодарю ее за уделенное время. Иду по коридору и спускаюсь по лестнице. Пересекаю холл, выхожу на улицу.

В городе свирепствует час пик. Машины рычат, толпы заполоняют тротуары. Свет фар автомобилей, такси и автобусов прорезает серые сумерки. Полицейская машина напрасно включает сирену – впередистоящему транспорту все равно не сдвинуться. Она в ловушке.

Через несколько шагов – крытая автобусная остановка. Добираюсь туда на ватных ногах и плюхаюсь на скамейку.

Из всего того, что я увидела и выяснила во время встречи с доктором Маркман, никак не могу выбросить из головы хрустальную конфетницу. Бет Баркли приводила сюда Роуз всего несколько дней назад. Она ожидала в кабинете Маркман, пока Роуз рисовала автопортрет – девочку без глаз. Бет, должно быть, видела конфетницу. Дипломы в рамках. Копию картины Дега под стеклом. Серебряный нож для вскрытия конвертов. Окно, выходящее на монумент Вашингтону. Сложно представить, что Бет согласилась провести столько времени в маленьком помещении, наполненном предметами, вид которых якобы невыносим для нее.

И сразу вслед за этой мыслью возникает другая: чтобы привезти Роуз на сеанс, Бет нужно было ехать на машине. И во время этой поездки ее окружали стеклянные окна и блестящие зеркала.

Значит, нельзя исключать, что Иэн и Бет соврали. И возможно, существует другая причина, по которой они избавились от всех стекол в доме.

13

Когда мир начинает казаться опасным и злобным, я пытаюсь найти что-то доброе, чтобы его уравновесить. К счастью, источник подлинной доброты находится всего в одном квартале от меня – там живет вдова семидесяти девяти лет.

Дом Люсиль Рид является полной противоположностью особняка семьи Баркли. Старый коричневый диван в гостиной накрыт связанным крючком одеялом, кухня цвета авокадо не обновлялась уже несколько десятилетий. На журнальном столике рядом со слегка увядшим букетом розовых хризантем лежит стопка журналов «Ридерз дайджест». На резной деревянной тумбе для телевизора замечаю пылинки.

Мы с Марко, пока жили вместе, время от времени приглашали Люсиль на ужин. Еще он расчищал дорожку на ее участке после снегопада. Когда Марко съехал, этим занялась я. После уборки снега Люсиль всегда приглашает меня на горячий шоколад. Она готовит его из какао-порошка «Суисс мисс» с мини-маршмеллоу. В снежные дни нет ничего вкуснее горячего шоколада Люсиль!

Всю жизнь она была домохозяйкой. Ее муж умер несколько лет назад, дети выросли. На какое-то время она потеряла цель в жизни… Сейчас же Люсиль вновь обрела ее: она исцеляет раненые души. Это ее страсть. Ее призвание.

Я очень хочу достучаться до Роуз, найти с ней общий язык. От этого может зависеть ее жизнь.

Поэтому наш первый выход будет не за пиццей и не в маникюрный салон. Думаю, Роуз нужен бельчонок. А у Люсиль их два. После того как сильным ветром снесло беличье гнездо, Люсиль стала заботиться о бельчатах – в надежде, что мама-белка вернется за ними. Вероятно, та оказалась в лапах собаки или кота, потому что так и не появилась.

– Когда мне встречается раненое животное, я стараюсь не касаться его, чтобы оно не испытывало стресс, – говорит Люсиль, хлопоча на кухне. Она готовит смесь из козьего молока и яичных желтков. – Но эти двое так малы, что приходится брать их на руки во время кормления.

Роуз примостилась на диване, уставившись на пластиковую корзину, выстланную флисом. Под корзиной стоит электрическая грелка. Крошечных бельчат практически не видно, они спрятались в тепло. Но из мягкой ткани торчит светло-рыжий кончик хвостика.

Я сижу рядом с Роуз на диване, но не слишком близко.

Здесь и сейчас находятся три раненые души.

С каким трудом я уговорила Бет и Иэна отпустить со мной Роуз! Сначала они настаивали на совместной поездке. Я напомнила, что моя работа заключается в том, чтобы лучше узнать девочку, и проводить время с ее родителями не входит в круг моих обязанностей. Однако пришлось пообещать им, что я привезу Роуз домой через два часа. Бет хотела узнать адрес и номер телефона соседки, к которой мы собираемся, но я доверилась своей интуиции и не стала разглашать личную информацию о Люсиль. Я просто ответила Бет, что у нее есть номер моего мобильного и она в любой момент может связаться со мной, а Роуз будет дома еще засветло.

«Она уязвимая», – сказала Бет.

«Мне кажется, это не очень хорошая идея», – добавил Иэн.

Даже Гарриет провожала нас взглядом, стоя на парадном крыльце, пока мы с Роуз шли к моему джипу. Она крикнула вслед внучке, что поможет ей с математикой, когда мы вернемся. Про себя я отметила, что никто из родных Роуз не пытался выяснить, чего хочет она сама.

– Люсиль кладет шприц с едой в чашку с водой, чтобы нагреть его, – доверительно и неспешно говорю я Роуз.

У девочки меняется язык тела. Сначала она сидела прямо, как солдат. Розовое шерстяное пальто застегнуто на все пуговицы, несмотря на то что в комнате тепло. Волосы заплетены в две косички, руки сложены на коленях. Теперь Роуз чуть расслабляется, поджимает под себя ногу, и в ее глазах мелькает проблеск интереса.

– Нужно поставить новую электрическую грелку для бельчат. Старая плохо работает. – Люсиль отрезает ленточку на упаковке при помощи канцелярского ножа. – Стелла, будь добра, включи ее в розетку. Она сбоку от дивана.

Я встаю и беру грелку у Люсиль. Мешкаю.

– Роуз, можешь это сделать?

Затаив дыхание, наблюдаю за тем, как Роуз отрывает взгляд от пластиковой корзины. Я протягиваю ей грелку. Спустя мгновение девочка берет ее. Я испытываю невероятное облегчение. Это крошечный, но очень важный шаг. Это наше первое прямое взаимодействие.

Роуз находит розетку, затем ставит грелку рядом с корзиной.

– Спасибо, – говорю я. – Теперь бельчатам будет уютнее.

Люсиль проверяет смесь, выдавив каплю на внутреннюю поверхность запястья.

– Будет здорово, если кто-то подержит малюток, пока я их кормлю. Они настолько крошечные, что не могут поднять головку самостоятельно.

Я смотрю на Роуз и впервые ловлю ее ответный взгляд. Вижу, что ей ужасно хочется подержать бельчат.

– Роуз, хочешь помочь? – спрашиваю я.

Она охотно кивает. Я выдыхаю. Очень хотелось наладить сегодня контакт с Роуз, чтобы в моем присутствии она чувствовала себя в безопасности. Итак, я добилась своей первой цели.

– Надень эти перчатки. – Люсиль дает Роуз пару перчаток и надевает вторую пару, затем поднимает первого бельчонка, аккуратно завернутого в лоскут фланели.

Глаза Роуз расширяются. Я ощущаю ее волнение. Улыбаюсь ей и могу поклясться, что она в ответ тоже улыбнулась.

Бельчонок размером с ладонь Люсиль. Она на минутку разворачивает ткань, и мы любуемся пушистым малышом с крупными лапками и ушами размером с горошину.

На следующие пятнадцать минут Роуз оживляется. Она помогает кормить бельчат, затем аккуратно укладывает их обратно в уютные постельки. Я тихо достаю телефон и делаю несколько фотографий, запечатлевая, как мне кажется, радостные для девочки мгновения.

Люсиль просит ее на всякий случай помыть руки, хотя на ней и были перчатки. Роуз послушно направляется к раковине, а Люсиль придвигается ко мне и шепчет:

– Бедная девочка.

Я киваю, проглатывая комок в горле.

Роуз возвращается через минуту, после чего Люсиль тоже идет мыть руки. Затем хозяйка показывает нам альбом с фотографиями других питомцев, которых она выходила: воробьев, скворцов, белок, совы, щенков енота…

Впервые с момента нашей встречи у Роуз спокойное лицо. Вот Люсиль переворачивает очередную страницу, и мы видим снимок ястреба: его сбила машина, и больше он не сможет летать. Роуз касается сломанного крыла птицы на фотографии и особенно долго смотрит на нее.

– Если дикие животные или птицы получают травмы, некоторые люди полагают, что не стоит вмешиваться, что все должно идти своим чередом. Но есть способ лучше, – мягко говорит Люсиль. – Можно позвонить в местный реабилитационный центр для диких животных, там свяжутся с сертифицированными специалистами вроде меня, которые окажут пострадавшим необходимую помощь.

Я позволяю словам Люсиль повиснуть в тишине и надеюсь, что Роуз поймет их подспудный смысл. А смысл такой: ей тоже окажут помощь. Она не одна.

Мы прощаемся с Люсиль, и я везу Роуз домой. Она слишком мала, чтобы ехать на переднем сиденье, и я поглядываю на нее в зеркало заднего вида, отпуская благодушные комментарии по поводу розовых животиков бельчат и их шумных манер «за столом».

Мой телефон вибрирует, но я его игнорирую.

Проезжаем ворота. Когда мы приближаемся к особняку Баркли, язык тела Роуз меняется. Она складывает руки на животе. Смотрит прямо перед собой, ее оживление пропадает. Девочка будто возводит вокруг себя крепость.

– Роуз, я думала о том, чтобы поужинать с тобой где-нибудь в городе в конце недели. Твой папа сказал, что ты любишь вафли, а я знаю отличное место, где их готовят. Ты не против?

Она едва заметно кивает. Но при этом не смотрит на меня.

Бет ждет нас на парадном крыльце. Она вскакивает с кушетки и машет нам, когда мы с Роуз выходим из машины. У меня возникает непреодолимое желание схватить Роуз за руку и прижать к себе, чтобы защитить. Я знаю, каково это, когда тебя отправляют в то место, откуда хочется сбежать. Когда мне было семь лет, тетю назначили моим опекуном, потому что никто не поинтересовался, чего хотела я. Свесив голову и волоча за собой чемодан, я поднималась по ступенькам ее дома, зная, что из неблагоприятной обстановки попадаю в худшую.

Мать, несмотря на все свои недостатки и трудности, меня любила. Тетка возмущалась моим поведением, осуждала и ненавидела меня.

С ужасом смотрю, как Роуз заходит в дверь, пряча руки в карманах пальто. Я дала девочке свою визитку и сказала, чтобы она звонила в любое время, и что если я услышу в трубке тишину, то буду знать, что это звонит она, и сразу поспешу к ней. Роуз снова кивнула, но ее глаза были пусты. Маленькая девочка, которая радостно ухаживала за осиротелыми бельчатами, исчезла.

– Мы хорошо провели время, – говорю я Бет. – Завтра я вернусь, чтобы поговорить с Гарриет.

Хочу понять, что представляет собой бабушка, которая приехала погостить на пару недель да так и осталась.

Бет улыбается и кивает:

– Конечно. Тогда до встречи.

Снова возникает острое ощущение, что ей не нравится мое присутствие. Будь ее воля, я бы испарилась. Так же, как исчезла Тина, – нашептывает внутренний голос.

Сажусь в машину и, проехав через ворота, смотрю, кто мне звонил. Люсиль. Я перезваниваю ей.

– Стелла, ты одна? – спрашивает Люсиль.

У меня покалывает кожу от одного ее вопроса.

– Да, я только что привезла Роуз домой.

– Произошло нечто весьма странное. Я заметила это сразу после вашего ухода.

Я боюсь того, что последует дальше. Дурное предчувствие, не иначе.

– Я оставила канцелярский нож рядом с упаковкой, уверена в этом. Ты, случайно, не переложила его?

– Нет, вообще не трогала.

– Хм. Нигде не могу его найти. Ко мне завтра приедут внуки, и я хотела спрятать нож подальше, а то эти маленькие сорванцы везде лазают. Ну, может еще отыщется.

Люсиль озадачена, но закрывает глаза на это происшествие. Я же не могу этого сделать. Канцелярский нож лежал рядом с раковиной. Пока Роуз мыла руки на кухне, мы с Люсиль сидели на диване и не следили за ней. Я вспоминаю Роуз, ее лицо – беззащитное и невинное. И руки, спрятанные в карманы пальто.

14

Поспешные выводы – злейшие враги моей работы. Торопиться ни в коем случае нельзя.

Мне необходимо поделиться с Марко. Он выслушает рассказ об этом деле со всеми его запутанными деталями и подбодрит меня, сказав, что я обязательно отыщу все ответы. Всевозможные варианты вихрем кружатся в моей голове. По-моему, каждый, с кем я встречалась по делу Баркли, что-то скрывает.

Тянусь за телефоном, но тут же отдергиваю руку. За прошлый год медленно, одна за другой, рвались связи, когда-то объединявшие нас с Марко, и все это происходило довольно болезненно. Марко стремится к будущему, в котором моя персона маячит где-то на втором плане. Нужно отпустить его.

Я принуждаю себя отправиться туда, где останусь наедине со своими бегущими наперегонки мыслями. Подъезжаю к своему дому неподалеку от станции метро «Френдшип-Хайтс», с трудом нахожу парковочное место. Поднимаюсь по ступенькам, открываю дверь, вхожу и погружаюсь в пустоту.

* * *

Когда мы с Марко разошлись, мне все советовали завести собаку. Я же перечисляла причины, по которым это невозможно сделать: я слишком много работаю, я люблю путешествовать, это будет нечестно по отношению к собаке. Хотя единственное, что мне не нравится в собаках, – это то, что они покидают нас слишком рано. У меня появилась собака, когда мне было четыре. Ее не стало спустя три года.

Я знаю, что сказал бы психотерапевт. Та, к которой я ходила, неоднократно повторяла: «Вы не можете защитить себя от потерь, Стелла. Это составляющая часть жизни человека».

Я посетила несколько сеансов, после того как мы с Марко разбежались.

Психотерапевт была примерно моего возраста, она встретила меня с приятной, дружелюбной улыбкой. Представилась как доктор Челси Шнайдерс и попросила называть ее по имени. Она вела прием у себя дома. На переднем дворике Челси я увидела несколько игрушечных собак. Может, поэтому я рассказала ей о Бинго. Или потому, что Бинго – первое мое воспоминание.

Отец принес щенка накануне Рождества и умудрился спрятать его в доме так, что я не догадывалась об этом чуде до самого утра. Мои детские воспоминания фрагментированы, как это обычно и бывает, но я помню болтающиеся уши щенка, до смешного длинный хвост и красную бабочку на шее. Он был маленький, серая шерстка казалась жесткой, но мне очень нравилось ее гладить. Ночью он спал, свернувшись калачиком у меня в ногах.

После смерти отца в доме остались только я, мама и Бинго. Затем мама начала пить. Потеряла работу, наш дом. На первой съемной квартире можно было жить с питомцами. Бинго ненавидел ее. Там странно пахло, и в доме не было детей моего возраста.

– Стелла, это Бинго ненавидел квартиру или вы? – спросила Челси.

Мы оба.

Но зря мы не ценили ту квартиру. Это было последнее место, где мы жили все вместе. Мама свела знакомство с парой, жившей выше этажом, и пропадала у них. Когда я возвращалась из школы, а мамы не было, я знала, где ее искать. В той квартире всегда толкался народ, играла музыка, стоял дым от сигарет и везде были разбросаны бутылки, от которых пахло кислятиной. Гости приходили и уходили в любое время дня и ночи.

Мама стала странно себя вести. Она много спала, слишком часто смеялась, не реагировала, когда я с ней разговаривала, редко принимала душ. Иногда она бралась за уборку квартиры, выскабливала кухонные шкафчики и отодвигала плиту, чтобы почистить за ней. Но чаще на кухне копились горы мусора и грязные тарелки заполоняли раковину и столешницы.

Мама часто плакала, гладила меня по голове, просила прощения, говорила, что она возьмет себя в руки и у нас снова будет дом с двориком для Бинго. Но трудно было в это поверить. Мне казалось, что прямо на глазах она постарела на двадцать лет. Моя мама раньше была такой красивой, с блестящими темными волосами и розовыми щеками. Теперь от нее остались кожа да кости, одежда висела на ней мешком.

Как-то раз днем мама уснула на диване и, похоже, начала мерзнуть. Я укрыла ее одеялом. Она проснулась, посмотрела на меня и моргнула; ее лицо вытянулось. Она подняла левую руку и взглянула на два золотых обручальных кольца, надетые на безымянный палец: снизу – кольцо отца, которое было ей великовато, сверху – свое.

«Сон был таким настоящим… Я думала, он вернулся, – зарыдала она. – Стелла, мне так его не хватает!»

Однажды вечером она пропала. Мы с Бинго лежали, прижавшись друг к другу, вздрагивая от странных звуков, раздававшихся в доме ночью.

Назавтра в полдень мама вернулась. Она где-то потеряла один шлепанец, и от нее плохо пахло. Я слышала, как она раздраженно рассказывала соседям, что ее продержали в камере.

Дальнейшие воспоминания слегка размылись.

– Мы часто подавляем то, что слишком болезненно для нас, – пояснила Челси. – Что вы помните о том времени?

Мама еще больше похудела. Наш телефон отключили. Когда пришел владелец квартиры, мама велела спрятаться и притвориться, что никого нет дома. Затем она сказала, что мы переезжаем на новое место. Что она станет благоразумной. Что мы все начнем сначала.

Однажды, вернувшись из школы домой, я не нашла Бинго. Мама сказала, что в новой квартире нельзя держать животных, поэтому она отдала Бинго обратно в приют, из которого его забрал отец. Я ей поверила. У мамы было доброе сердце. Она бы ни за что не навредила животному; в этом смысле она была похожа на отца – тот погиб, чтобы спасти оленя.

«Мне показалось, что лучше отдать Бинго, пока тебя нет дома», – объяснила мама.

– Вы так и не попрощались со своей собачкой, – мягко резюмировала Челси. – Так же, как и с папой. И с мамой.

– Вы правы, – резко сказала я, чувствуя вспышку гнева. – Ну и что дальше? Я не могу это изменить. Никто не может изменить прошлое.

Следующие пятнадцать минут я ревела на диване, Челси же не сводила с меня глаз и время от времени предлагала бумажные салфетки. А потом заявила:

– Теперь мы переходим к самому сложному.

При этих словах я вышла и больше не возвращалась.

* * *

У меня маленький дом, но я постаралась на славу, чтобы в нем было красиво и уютно. Он наполнен светом, и освещение многоуровневое – настольные лампы, бра, люстры. Я приобрела крепкую удобную мебель и повесила картины – они недорогие, зато яркие и притягивают взгляд.

Стараюсь по мере возможности не захламлять пространство. Заправляю постель, как только встаю, терпеть не могу грязную посуду в раковине. Я ужасная чистоплюйка – мне кажется, это отголосок раннего воспитания.

Еще одно личное правило: у меня дома всегда играет музыка, даже когда я сплю. Просто не могу находиться в тишине.

Едва успев войти в гостиную, сразу понимаю, что в доме стоит абсолютная тишина. Наверное, какой-то сбой в электрике или кратковременное отключение электричества в районе. Подхожу к стереосистеме, нажимаю несколько кнопок – знакомый акустический рок с любимой радиостанции заполняет пространство комнаты. Я убавляю громкость на несколько делений – ниже, чем обычно. Падаю на большой серый диван и расстегиваю ботинки.

Мне нужно немного посидеть, чтобы избавиться от чувства тревоги. Может, клубок беспокойных мыслей распутается сам собой.

Стоит закрыть глаза, и я вижу перед собой Роуз. Девочка теряет все, прямо как я когда-то. Она лишилась голоса. Ее некогда единая семья распалась. Она больше не ходит в школу. А скоро она потеряет и свой дом. Сколько материальных утрат… Но помимо этого, девочка перестала радоваться жизни и больше не чувствует себя в безопасности. Я опустила голову и обхватила ее руками, массируя лоб.

Почему Бет запрещает использовать стекло в доме? И почему Роуз тайно собирает острые предметы?

Мне нужно проникнуть в ее комнату, причем без свидетелей. Надо увидеть название книги, которую она прячет. И выяснить, не Роуз ли прихватила канцелярский нож. Чем больше времени я провожу с этой девочкой, тем меньше ее понимаю.

Я все еще сижу на диване, упираясь ногами в журнальный столик, как вдруг на телефон приходит сообщение с неизвестного номера. К нему прикреплено видео.

Сообщение короткое:

Это Пит. Тина отправила мне это за несколько дней до того, как они ее убили.

15

Тина наклоняется к камере телефона. Изображение трясется, словно съемка происходит во время землетрясения. Это означает, что Тина снимает дрожащей рукой.

Фото, которые я видела раньше, не передавали всей красоты Тины. Глядя на них, нельзя было подпасть под ее обаяние, услышать легкую хрипотцу в ее голосе. Сейчас я могу рассмотреть карие глаза Тины, обрамленные невероятно длинными ресницами, полные губы, накрашенные вишневым блеском, золотистые мелированные прядки в гладких волосах.

К тому же по снимкам не поймешь, как могла выглядеть Тина, когда была напугана.

– Малыш? Я получила еще одно послание.

В ее руках конверт в цветочек. На нем напечатано ее имя и указан домашний адрес семьи Баркли. Словно это приглашение на вечеринку.

Тина достает открытку и подносит к камере. На лицевой стороне изображен человечек, пристально разглядывающий дом. Тот кажется совершенно пустым: передняя дверь и окна распахнуты настежь, внутри нет мебели. Такую открытку можно отправить другу, который собирается переезжать. Но у Тины не было планов покидать дом Баркли. Она работала там всего шесть месяцев.

Тина показывает, что внутри типографским шрифтом напечатано: «Мне жаль, что ты переезжаешь». А ниже кто-то дописал черными чернилами: «УБИРАЙСЯ, ТИНА!»

– Кто это мог отправить? – Ее голос дрожит, слышу в нем злость и страх. Затем она быстро оборачивается. Когда она снова смотрит в камеру, видны белки ее глаз. – Мне показалось, я что-то слышала. Но никого нет дома, даже бабушки. – Она сглатывает. – Ненавижу звуки, которые издает этот жуткий дом.

Камера чуть поворачивается, и передо мной проплывает часть комнаты Тины на третьем этаже. Кровать с лоскутным бело-голубым одеялом, вязаный коврик на деревянном полу. На кадре не видно окна, из которого выпала Тина, – высокого широкого окна, находящегося всего в одном футе от пола. Да, в наши дни не получится выбить разрешение на такой дизайн.

– Мне кажется… – Голос Тины резко обрывается. Она снова быстро оборачивается. – Здесь кто-то есть.

Спустя секунду слышу голос:

– Бу!

Тина вздрагивает:

– Роуз! Ты меня напугала.

В кадре появляется Роуз, она смотрит в камеру:

– Прости. А что ты делаешь?

Я замираю. Это прежняя Роуз. У нее звонкий голос, глаза яркие и живые.

– Больше не подкрадывайся ко мне, хорошо?

Рука Тины тянется к камере. Конец видео. На экране застыл последний кадр. Тина не улыбается, лицо искажено пережитым страхом. А Роуз, нависая над плечом няни, сияет улыбкой.

16

Не каждый умеет так смотреть на человека, как детектив Гарсия, – устало и одновременно зорко. Она откидывается на спинку стула, ее пиджак задирается, и я вижу значок, прикрепленный к поясу темно-синих широких брюк.

Она заказывает черный кофе. Едва мы садимся друг против друга за угловой столик в закусочной, как детектив выпивает кофе до последней капли и просит официантку принести еще.

Обратившись к Гарсии с просьбой встретиться, я сообщила ей информацию о себе и указала двух судей в качестве поручителей – Чарльза и Синтию Мортон, главного судью по делу Баркли. Детектив согласилась поговорить со мной через полтора дня. Уверена, что в течение этого времени она меня проверяла.

– Все, что вы мне расскажете, останется между нами, – обещаю я. – В противном случае меня лишат лицензии. Единственное, чего я хочу, – справедливости для Роуз. Справедливости мы добьемся, если не назначим опекуном убийцу.

Она кивает:

– Хотите правду? Каждый из них мог это сделать.

– Когда вы говорите «каждый из них»…

– Любой из родителей. Бабушка. Парень Тины. Сперва я думала, что это сделал Иэн, но у нас на него ничего нет. Поверьте, я старалась.

Под ее большими карими глазами залегли темные круги. Легко понять, что́ не дает ей спать по ночам. То же, что и мне, – призраки.

– А может, никто и не убивал няню, – продолжает она. – Может, Тина просто поскользнулась и упала.

– СМИ считают, что это сделал Иэн, – замечаю я.

Она кривит губы:

– Пресса проявляет интерес к этому делу лишь потому, что Тина была молодой и красивой, а Баркли состоятельные люди. Будь они рядовой семьей, смерть Тины была бы освещена двумя строчками в рубрике происшествий.

Перед глазами возникает безжизненное тело матери. Она лежит на полу, глаза ее пусты… Интересно, моя мама была удостоена хотя бы двух строчек?

Никто не поинтересовался, умерла она от передозировки или была убита. Даже я, ее родная дочь, впоследствии не сделала этого. А ведь она окружала меня такой заботой, пока пагубная зависимость не поглотила ту любящую мать, которую я помнила…

Мое горло сжимается, я быстро возвращаюсь в настоящее и продолжаю внимательно слушать детектива.

– Мы подозревали бабушку девочки. Но эта версия очень неправдоподобна, – говорит она. – Между нижним этажом, где проживает мать Иэна, и первым этажом ходит лифт, но не выше. Его специально установили, когда она переехала в особняк. Ей пришлось бы преодолеть два пролета лестницы, вытолкнуть Тину, потом быстро спуститься и выбраться из дома, прежде чем ее кто-то заметит. И это с травмированным коленом? К тому же она в это время присматривала за Роуз.

Детектив снова опустошает кружку, тут же подбегает официантка с кофейником и наполняет ее. Гарсия ждет, пока официантка не окажется вне пределов слышимости, и затем продолжает:

– У парня Тины Пита есть алиби. Не железное, конечно, – он сказал, что находился в тот день у друга, и тот ручается за него. Мы отследили телефонные звонки Пита. Чтобы убить Тину, ему пришлось бы оставить телефон у друга (его телефон не засекла ни одна другая вышка сотовой связи), добраться до Баркли, перелезть через ограду, проникнуть в дом, толкнуть Тину и убежать незамеченным. Маловероятный сценарий. Даже несмотря на то, что сигнализацию отключали днем из-за большого количества людей, приезжавших к Баркли для выполнения работ как внутри дома, так и на его территории.

Детектив вздыхает, она выглядит измученной. Кофеин ее, видимо, не взбодрил.

– Есть ли вероятность того, что вы кого-то арестуете? – интересуюсь я. – Спрашиваю, потому что могу предоставить свои рекомендации в суд позже.

– Будь у меня достаточно доказательств, я бы выдвинула обвинения. Но у меня их нет. Это глухое дело. Оно так и останется открытым, и оснований для активного расследования у нас нет.

От этих слов я сникаю. Значит, это конец.

– То есть случившееся с Тиной так и не раскроется?

Телефон детектива начинает вибрировать. Она смотрит на него и кладет обратно на стол. Ее голос звучит немного хрипло:

– Люди считают, что худшее в моей работе – видеть мертвых, но это не так. Худшая часть – видеть живых. Просто невыносимо сообщать человеку, что его брата, матери или дочери не стало и мы, может, никогда не узнаем, отчего это произошло или кто в этом виноват.

Она закрывает глаза и качает головой. Я замечаю, что ее ногти обкусаны до мяса.

– Как вы считаете, Тина была убита? – спрашиваю я.

Детектив Гарсия открывает глаза. Она оглядывается и, хотя в закусочной почти пусто, наклоняется ближе ко мне:

– Я не перестаю думать о двух вещах. Эта информация должна остаться между нами. Итак, во-первых, Тина говорила с подругой по телефону перед самой смертью.

Я внимательно изучала материалы дела, но о такой детали не знала.

– Мы не все сообщили СМИ, – продолжает детектив. – Тина говорила об Иэне, о том, что мечтает с ним сбежать, как только сообщит ему о ребенке. Затем раздался звук бьющегося стекла. Именно так мы смогли определить точное время ее падения.

Мой пульс учащается.

– Подруга не слышала других голосов на заднем плане?

Детектив Гарсия качает головой:

– Тина даже пауз не делала во время разговора. Только один раз шумно вздохнула. Она говорила быстро и довольно взволнованно; может, это был просто громкий вдох. А может, кто-то подкрался к ней и напугал ее. Или она ахнула, когда споткнулась. Но вот что странно: мы так и не нашли телефон Тины на месте происшествия.

Я хмурюсь:

– Кто-то его забрал?

Ее глаза темнеют.

– Телефон отключен с того момента, как произошел несчастный случай, и мы не смогли его обнаружить. Поэтому невозможно сказать, кто именно его прихватил. На месте происшествия было много опрашиваемых. И все семейство Баркли, само собой.

Я достаю ручку:

– Как зовут подругу Тины?

– Этого я не могу сказать, – хмурится детектив. – Некоторые сведения нельзя разглашать.

Я киваю, будто в знак согласия. И больше не настаиваю на своей просьбе. Однако детектив говорила о двух вещах, не дающих ей покоя.

– А что во-вторых?

– Роуз ведь любит собирать овощи? У нее есть небольшая плетеная корзинка. Девочка была в огороде с бабушкой и собирала последние в этом сезоне помидоры черри, когда Тина выпала из окна. Бабушка утверждает, что перед тем, как Тина упала на террасу, они с Роуз провели на заднем дворе около десяти минут.

Киваю: это соответствует тому, о чем я читала и слышала.

– Мы нашли корзинку. Судя по фотографиям с места преступления, она лежала у грядки.

Не понимаю, куда клонит детектив:

– Наверное, Роуз уронила корзинку, когда Гарриет закричала.

К нам подходит официантка с кофейником. Продолжая смотреть мне в глаза, детектив прикрывает кружку рукой и ждет, когда официантка уйдет.

– Конец лета, помидоров полным-полно. Так почему корзинка была пуста? Если девочка так любит собирать овощи, чем она занималась те десять минут перед смертью Тины?

По коже пробегает холодок.

– Но Роуз не… Вы думаете, она замешана в этом?

Детектив пожимает плечами:

– Я никогда ничего не исключаю, но, опять же, эта версия кажется притянутой за уши. Девочка молчит, и мы ничего не можем у нее узнать.

Гарсия изучает мое лицо. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но ее телефон начинает настойчиво трезвонить.

– Мне пора идти. – Она встает, берет сумку. На секунду колеблется. – Вы слышали, что Иэн и Бет отказались проходить проверку на детекторе лжи?

Киваю.

– Так считают СМИ, – добавляет Гарсия. – Но это не совсем правда.

Жду, что она скажет дальше, и внутри у меня все сжимается.

– Они оба встали и вышли, когда я спросила их о дочери.

17

В пластиковом доме таится что-то зловещее. Стоит перешагнуть порог, как чудовищные щупальца выползают и обвивают меня и я будто ступаю на зыбучий песок. Неведомая сила настойчиво побуждает меня заняться обыском комнаты Роуз. Как бы то ни было, девочка находится в эпицентре происходящего.

Еду по Ривер-роуд к поместью Баркли, стараясь не разгоняться. Я написала Гарриет, что загляну к ним домой, чтобы поговорить с ней. И хотя она не ответила, я собираюсь ждать ее столько, сколько потребуется. Мне необходимо узнать, что прячет Роуз за обложкой «Энн из Зеленых Крыш». А еще нужно выяснить, как она поступила с осколком стекла и канцелярским ножом – в том, что Роуз украла его, нет сомнений.

Светофор впереди загорается красным, и я резко нажимаю на тормоза, останавливаясь прямо перед перекрестком.

Бо́льшую часть времени Гарриет проводит дома: из-за больного колена она не может ездить на дальние расстояния. И если она сейчас куда-то отлучилась, то все равно скоро вернется.

Я проезжаю предместья Потомака, когда получаю от нее ответ:

Хорошо, я буду свободна весь день.

В животе крутит. Не могу избавиться от образа Тины: в карих глазах ужас, она падает, и зазубренные осколки впиваются в ее кожу. Одного не пойму: почему семья Баркли, приступив к ремонту особняка, не скупясь на затраты и предусмотрев все мельчайшие детали, не обратила внимания на смертельно опасное низкое окно?

Я проезжаю еще полмили, слева показываются знакомые величественные железные ворота. На них указан только номер дома, без фамилии владельца. Проезжая мимо, ни за что не определить, что это въезд в поместье Баркли. Я нажимаю кнопку интеркома. Отвечает женщина – я не узнаю ее голоса.

– Это Стелла Хадсон. Меня ожидает Гарриет.

– Одну минуту, пожалуйста.

Полагаю, это домработница либо кто-то другой из персонала, и она собирается уточнить информацию у Гарриет. Я смотрю на динамик интеркома и замечаю с левой стороны крошечный немигающий глаз камеры. Кто-то наблюдает за мной?

Я отворачиваюсь от камеры и бросаю взгляд на ограду. Человек в хорошей спортивной форме при желании вполне способен через нее перелезть.

Ворота начинают открываться. Как только проход расширяется, я въезжаю. Еду мимо пасущихся лошадей, замечаю, что глубоких борозд, оставленных в траве «ниссаном» Пита, уже нет, словно никогда и не было.

Еще один поворот – и передо мной возникает великолепный каменный дом. Парадное крыльцо с четырьмя столбами подчеркивает благородство его архитектуры. Особняк Баркли напоминает красивый камень. Если перевернуть его, то можно обнаружить мокрые гниющие листья, которые кишат извивающимися личинками, прилипшими к их изнанке.

Сердце колотится в груди. Хочу развернуться и удрать из этого странного места, подальше от его обитателей-обманщиков, но заставляю себя припарковаться. Проверяю, взяла ли с собой все необходимое. После встречи с детективом Гарсией я успела заехать домой, надеть толстые мягкие носки и слипоны. По пути я остановилась у фотокиоска, распечатала фотографию Роуз с бельчатами и положила в конверт.

Только я собираюсь постучать в дверь, как Гарриет ее открывает. На ней темно-синие широкие брюки и свитер крупной вязки с воротником хомут. Полированная трость, как обычно, в левой руке.

– Стелла, я рада, что вы написали. Заходите.

Я вхожу в холл.

Густая тьма окутывает меня, тени давят со всех сторон. Кое-как справляюсь с дрожью. Мне не хочется здесь находиться; инстинкты кричат, чтобы я немедленно бежала прочь.

– Хочу попросить прощения за ту сцену, свидетельницей которой вы стали, – говорит Гарриет. – Из-за перебранки между моим сыном и Бет мы с вами толком не познакомились. Не знаю, куда подевались мои манеры! Просто хотелось как можно скорее увести Роуз, чтобы она не видела ссоры родителей.

Делаю глубокий вдох, надеясь, что голос меня не подведет.

– Вы правильно поступили. Развод – штука сложная, а мне не впервой видеть подобные сцены, – честно отвечаю я. – Но я рада, что у нас появилась возможность встретиться.

– Прошу вас, присаживайтесь, – предлагает Гарриет. – Хотите чая?

Я была готова это услышать. Чтобы мой план сработал, нужно, чтобы Гарриет находилась подальше от дома.

– Мне кажется, огород – ваша гордость и отрада. Я надеялась, вы мне его покажете, пока мы будем с вами беседовать.

Взгляд Гарриет становится острым. Неизвестно, о чем она думает. Это независимая, стойкая и трудолюбивая женщина. Она предана внучке. Несмотря на ограниченные физические возможности, в ней чувствуется стальная воля.

– Конечно. День прекрасный, приятно выйти на улицу.

Я следую за Гарриет по длинному коридору в сторону кухни, по пути бросая взгляд то в одну, то в другую дверь. Кажется, дома больше никого, кроме домработницы, которая пылесосит в гостиной. Гарриет ходит медленнее, чем я, у нее шаткая походка, но при этом прямая и гордая осанка.

Вот и выход на задний двор. Я нажимаю на смарт-часы «Эппл воч» и включаю секундомер.

Строительство продолжается; от террасы уже ничего не осталось. Несколько работников в рубашках с длинным рукавом и логотипом компании Иэна разравнивают землю. Гарриет дружелюбно приветствует их, называя каждого по имени. Интересно, она всегда такая вежливая или хочет произвести на меня впечатление?

– Вам всегда нравилось садоводство? – спрашиваю я Гарриет, когда мы направляемся к грядкам.

Стрелка часов пересекает отметку в одну минуту.

– Я сравнительно недавно этим увлеклась. Когда Роуз была маленькой, я купила рассаду тыквы: мы хотели вырастить ее и сделать фонарик на Хеллоуин. И нам это удалось, поэтому на следующий год мы посадили спаржу – любимый овощ внучки.

– Спаржу? – повторяю я. – Разве большинство детей не считают, что есть ее своего рода пытка?

Гарриет смеется:

– У Роуз вкусы как у взрослого человека, и Бет поощряет это. Временами я мечтаю, чтобы Роуз одевалась как остальные дети ее возраста, бегала везде и пачкалась. Ну, по крайней мере, ей нравится работать со мной в огороде. Когда я сюда переехала, Иэн с Бет устроили эти грядки для меня в качестве подарка на День матери.

Теперь я понимаю, почему грядки высотой по пояс. Чтобы у Гарриет не было необходимости наклоняться или опускаться на колени, копаясь в земле. Растения сами тянутся к ней.

– Какой продуманный подарок! – комментирую я.

Снова касаюсь часов – две минуты четырнадцать секунд. Такое количество времени необходимо, чтобы добраться из дома до этой точки привычным для Гарриет шагом.

– По-моему, это Бет придумала, – откровенничает Гарриет. – Она очень внимательная. Иэн обычно на этот праздник дарит мне только открытки.

Похоже на критику в адрес сына. Вспоминаю комментарий Иэна относительно того, что мать винит его в распаде семьи, – интересно, насколько сильно она возмущена. Я слегка отступаю, чтобы четко видеть выражение лица и язык тела Гарриет.

– Я знаю, что оба родителя, Иэн и Бет, хотели бы жить с Роуз, – начинаю я. – Как вы полагаете, кому стоит доверить опеку над девочкой?

Гарриет склоняется и срывает увядший лист с растения. Она сминает его между большим и указательным пальцем.

– Мне кажется – Бет, – отвечает она. – Она очень хорошая мать.

Я маскирую свое удивление. Скорее всего, убежденность Гарриет происходит от принятой точки зрения людей ее поколения, которые обычно полагают, что матери – лучшие опекуны для детей.

– Складывается впечатление, что Иэн любящий отец, – говорю я мягко.

– Конечно, он любит Роуз. Но Иэн – эгоист. У него внешность и очарование моего бывшего мужа. К сожалению, мой бывший – хронический изменник. Иэн унаследовал слабый характер отца. – Гарриет бросает кусочки листа в почву. – Вы знали, что необходимо крошить листья и бросать их в землю? Они ее питают. Мать-природа знает, что делает. Я объясняла это Иэну, но его рабочие все равно продолжают убирать листья раз в несколько дней. Внешний вид, видите ли, важнее того, что лучше для земли.

Гарриет не просто обвиняет Иэна, она невероятно злится на него.

– Если бы я выносила решение, то просто назначила бы Иэну часы для встреч с Роуз, а Бет сделала бы главным опекуном, – продолжает Гарриет. – Зачем наказывать Бет, если именно Иэн разрушил нашу прекрасную семью?

Гарриет удивительно откровенна, поэтому я захожу с другого конца. Иэн утверждает, что они с Бет не были настоящей парой. Хочу узнать, врал ли он.

– Иэн с Бет были счастливы?

– Очень, в самом начале. Вы знаете, как они встретились?

Читала об этом, но отвечаю:

– С удовольствием послушаю.

– Иэну было двадцать два, он работал в команде ландшафтных дизайнеров в имении родителей Бет в Аппервиле, штат Вирджиния. Бет была на год старше и обручена с сыном друга семьи. Она училась в Йельском университете. Тем летом Бет была дома – планировала свадьбу. Но скажу по секрету, она сомневалась. Однажды, работая в саду, Иэн услышал, что кто-то плачет. Он пошел выяснять, кто это, и увидел Бет.

Все прямо как в сказках: красивая наследница обручена с состоятельным поклонником, и от брака по расчету ее спасает симпатичный и добросердечный работяга.

– А затем Иэн решил, что несчастлив, хотя Бет дала ему все это… – Гарриет широким жестом обводит владения Баркли, эмоции переполняют ее, и она повышает голос. – Прекрасный дом! Прекрасную семью! А он просто взял и все уничтожил!

– А Бет тоже разлюбила Иэна? – спрашиваю я. – Или охлаждение наступило только с его стороны?

– Бет мне ничего не рассказывает, а я не сую нос в чужие дела. Я знаю свое место.

Я смотрю на особняк. Кажется, кто-то мелькнул в окне третьего этажа и будто пригнулся, заметив меня. Может быть, это игра света или домработница убирает на верхнем этаже. Я обхватываю себя руками.

– Дома еще кто-нибудь есть?

– Бет работает в своем кабинете, Роуз – с ней, – отвечает Гарриет.

– А вы используете прежнюю комнату Тины? – интересуюсь я. – Например, в качестве кабинета или для других целей.

Гарриет хмурится:

– Нет, туда никто не заходит. Даже когда Тина была жива, Роуз понимала, что ей нельзя подниматься на третий этаж. Это было личное пространство Тины.

В памяти вспыхивает картинка с видео: Роуз подкрадывается к Тине в ее спальне на третьем этаже. Я снова смотрю на окно. Никого.

Сейчас или никогда, говорю я себе. Может, другого шанса не представится. Достаю из сумки телефон и хмуро взираю на пустой экран, который предусмотрительно держу вне поля зрения Гарриет.

– Прошу прощения, судья Мортон – она занимается вашим делом – пыталась дозвониться до меня, – вру я. – Не знаю, сколько времени это займет… Вы не против, если мы продолжим беседу позже?

– Конечно, – соглашается Гарриет.

– Я приеду завтра, чтобы отвезти Роуз на ужин, тогда и увидимся. – Через пару шагов, будто спохватившись, достаю из сумки конверт и на ходу тараторю: – Ой, у меня есть фотография Роуз, которую я сделала на днях. Оставлю ее в комнате вашей внучки. – Наращиваю темп, и расстояние между мной и Гарриет увеличивается. – Я сама найду выход!

У меня две минуты четырнадцать секунд, до того как Гарриет вернется в дом, а может, и меньше, если она поторопится. Времени на обыск комнаты Роуз крайне мало.

18

Снова касаюсь часов, включаю секундомер и быстро иду к дому. Просто везение, что один из рабочих запускает воздуходувку. Но прежде, чем раздается ее шум, я слышу пронзительный крик Гарриет: «Подождите!» Она не хочет, чтобы я приближалась к комнате Роуз. От этого моя решимость только крепнет.

Прохожу через раздвижные двери на кухню, снимаю слипоны, хватаю их кончиками пальцев и устремляюсь к лестнице. Я проскакиваю мимо домработницы, все еще занятой уборкой в гостиной, она едва меня замечает. Ее обязанность – чистить и полировать, ни в коем случае не привлекая к себе внимания, – она должна передвигаться по дому невидимкой.

Именно это мне и необходимо сейчас сделать. Я как можно тише поднимаюсь по лестнице, однако несколько ступенек предательски кряхтят под ногами.

В какой-то момент я останавливаюсь, затаив дыхание, но ничего не слышу. Когда я добираюсь до второго этажа, удача все еще на моей стороне: все двери снова закрыты.

Из кабинета Бет доносится классическая музыка. Звучит она достаточно громко – Бет с Роуз могут и не узнать, что я здесь.

Берусь за холодную металлическую круглую ручку двери и замираю. Если Роуз у себя в комнате, вторжение может ее напугать. Но необходимо рискнуть. Я мягко стучу костяшками пальцев по двери, открываю ее, и у меня перехватывает дыхание. На кровати вижу девочку, и мое сердце чуть не выпрыгивает из груди.

Потом до меня доходит: это же кукла, сделанная по образу Роуз, вплоть до рыжих волос и множества веснушек. Я вхожу в комнату и закрываю за собой дверь, пытаясь отделаться от жуткого ощущения, что глаза куклы следят за мной.

Комната Роуз безупречна, везде идеальный порядок. Книги расставлены аккуратными ровными рядами на полках. На письменном столе только подставка для карандашей, стопка школьных тетрадей и белая доска с прикрепленным к ней маркером. Симпатичная корзина для мусора пуста.

Я подхожу к прикроватной тумбочке в поисках книги, которую читала Роуз. На тумбочке ничего нет, кроме плетеной лампы с обшитым рюшем абажуром.

Стрелка на смарт-часах пересекает отметку в одну минуту. Я торопливо бросаюсь к книжному шкафу и просматриваю названия. «Энн из Зеленых Крыш» нет.

Проходит еще тридцать секунд. Я подкрадываюсь к окну, выходящему на задний двор, и вижу, как Гарриет неровной походкой, но уверенно приближается к дому. Она уже у террасы.

Я рывком выдвигаю ящики письменного стола, однако нахожу только мелочи: крошечный фонарик, заколку с цветочками, пачку стикеров. Приподнимаю подушки с кровати. Под ними ничего. Становлюсь коленями на розово-кремовый коврик и заглядываю под кровать, приподняв покрывало. Ближе к изголовью вижу книгу, которая прислонена к стене.

Я лезу под кровать и достаю находку. Пыльная суперобложка гласит: «Энн из Зеленых Крыш». Быстро ее снимаю и морщусь, порезав подушечку указательного пальца о край плотной глянцевой бумаги.

Потрясенная до глубины души, читаю и перечитываю название на переплете: «Убийца рядом со мной»[4].

Мне знакома эта книга. Я сама ее читала. Но мне было около двадцати лет, когда я взяла издание в библиотеке, и даже тогда я не могла спать по ночам из-за содержания.

Ни одной маленькой девочке не стоит погружаться в историю о серийном убийце Теде Банди.

У меня нет времени на обдумывание новой информации. Достаю телефон и делаю фотографию, затем надеваю суперобложку на книгу. Когда засовываю ее обратно под кровать, замечаю каплю крови на обрезе. Стараюсь ее стереть, но вместо этого смазываю пятно. Но избавляться от улики некогда. Все, что могу сделать, – поставить книгу на место.

Выпрямляюсь и снова смотрю в окно, облизнув порезанный палец и ощутив медный привкус крови. Я не вижу Гарриет. Вероятно, она уже на кухне.

Времени у меня только на то, чтобы проверить еще пару мест. Это должны быть потайные уголки, куда не сунется домработница и даже случайно не заглянут родители Роуз. Она умная девочка и позаботилась бы о том, чтобы хорошо припрятать личные вещи.

Я распахиваю дверцы шкафа в поисках кардигана, который был на Роуз, когда я следила за ней в первый раз, – она шла на сеанс к доктору Маркман. Кардиган висит на бархатной вешалке. Я осторожно осматриваю карманы – они пусты. Кроме пары рукавичек, ничего нет и в карманах розового пальто – в нем Роуз ездила к Люсиль. Туфли и ботинки выстроены в ряд на полке, такие маленькие, что, кажется, подойдут и кукле на кровати. Одежда Роуз аккуратно развешена. В шкафу нет ни коробок, ни ящиков. Не вижу других мест в этой комнате, где она могла бы что-нибудь припрятать.

Затем я замечаю большую бархатную шкатулку для драгоценностей на туалетном столике. Выглядит как антиквариат, – возможно, она досталась ей от бабушки. Я открываю крышку, и крошечная балерина начинает кружиться под тонкие звуки нежной мелодии.

В шкатулке несколько вещиц: золотой браслет, цепочка с крестиком и кольцо с красивым голубым камнем. Дно шкатулки снабжено выдвижным ящичком. Открываю его. И хотя я ожидала найти там спрятанные предметы, от их вида у меня перехватывает дыхание.

Роуз прячет не только острый осколок стекла и канцелярский нож Люсиль – она хранит тут маленький арсенал. Ко всему прочему, нахожу карманный нож, блестящий осколок разбитого зеркала и нож для колки льда.

Сейчас недосуг размышлять о находках. Действую на автопилоте, фотографируя содержимое ящичка. Когда закрываю крышку шкатулки, слышу, как Гарриет громко окликает меня откуда-то снизу.

Я роюсь в сумке, выхватываю конверт для Роуз, бросаю его в изножье кровати. На конверте оставляю крошечное пятнышко крови, но времени, чтобы достать фотографию и положить ее на кровать, забрав с собой конверт, не остается.

Напоследок осматриваю комнату, чтобы убедиться в том, что все выглядит так, как было до моего прихода, выхожу и тихонько закрываю за собой дверь.

Спешно лечу вниз по ступенькам, уже не переживая о том, что мой топот кто-то услышит. Гарриет поднимается навстречу, еле переводя дух и тяжело опираясь на трость.

– Что вы там делали? – грозно вопрошает она.

Изображаю невинность, хотя сердце стучит так же сильно, как и у нее.

– Я оставила фотографию для Роуз, как и говорила вам.

Гарриет пристально смотрит мне в глаза. Стараюсь напустить на себя ангельский вид, но вряд ли удается скрыть, насколько я потрясена. Могу только догадываться, какие выводы сделала Гарриет, однако уверена в одном: ей совершенно ясно, что я торчала в комнате Роуз так долго не для того, чтобы оставить там фотографию.

– Я плохо себя чувствую, вам лучше уйти, – цедит она.

– Конечно! – направляясь к выходу, киваю я.

Гарриет наверняка поняла, что меня потрясло нечто увиденное в комнате. Любящая, заботливая бабушка, она увела Роуз подальше от ссорящихся родителей, она заявила, что девочка была с ней в момент падения Тины… Теперь она делает шажок в сторону и становится между мной и лестницей, словно страж. Решись я проскочить мимо нее, чтобы снова попасть в комнату Роуз, она бы преградила мне путь, невзирая на свой физический изъян. На ее лице попеременно отражаются ярость и страх.

Я открываю дверь и выхожу, наклоняюсь и обуваюсь. И вдруг Гарриет зовет меня. В ее голосе больше нет злости. Он звучит умоляюще, будто она просит о милосердии. Душа холодеет от ее слов.

– Она просто маленькая девочка. Ей нужна семья.

19

Еду на максимально допустимой скорости, пытаясь сбежать от темноты, которая словно норовит в меня вцепиться. Не успела я доехать до ворот, как на панели машины высвечивается входящий вызов. Судя по идентификатору, это звонок из частной школы Роуз. Не стоит отвечать. Я слишком взволнованна, не смогу сосредоточиться. С другой стороны, я целую неделю старалась связаться с учительницей Роуз.

Притормаживаю у ворот и ставлю машину на «нейтраль», а телефон продолжает звонить, пока я пытаюсь выровнять дыхание.

– Стелла Хадсон, – наконец отвечаю я высоким сдавленным голосом.

Смотрю на ворота: интересно, снимает ли меня камера? Успокаиваю себя тем, что даже при включенной записи звука меня вряд ли услышат, ведь стекла в машине подняты. Так что пусть любуются сколько угодно.

– Мисс Хадсон, это Дайана Джексон. Я директор начальной школы Роллингвуд.

Любопытно. Я оставляла сообщения для учительницы Роуз, не для директора. Видимо, она передала их вверх по цепочке. Ну ладно, достаю блокнот и ручку из сумки и начинаю рассказывать о своей роли в деле Баркли.

Директор отрывисто перебивает:

– Роуз Баркли училась у нас недолго. Меньше года. Даже не знаю, смогу ли чем-нибудь помочь.

Цепляет слово «училась». Прошедшее время.

– Насколько мне известно, Роуз вернется в школу, – говорю я. – Иэн и Бет сказали, что девочка находится на домашнем обучении временно, – я уверена в этом.

– Тут какая-то ошибка, – возражает она. – Девочка больше не является ученицей Роллингвуда. Мы не примем ее обратно.

– Родители забрали ее документы? – спрашиваю я.

Воцаряется тишина. За мной в зеркале заднего вида вырисовывается огромный дом.

– Нет, это было нашим требованием. Мы очень серьезно относимся к нарушениям устава школы.

Еще одна чудовищная ложь, в которую Иэн и Бет заставили меня поверить. Когда я впервые беседовала с Иэном, он признался, что был в сговоре с Тиной. Теперь выясняется, что он в сговоре со своей будущей бывшей женой. И притворяется, будто ненавидит ее.

У меня кружится голова. Почему Роуз исключили?

– Ничего не понимаю.

– Вам лучше связаться с ее прежней школой, если хотите узнать больше информации.

Роуз всего девять. Сколько школ она успела поменять за свою короткую жизнь? Чувствую покалывание между лопатками – шестое чувство подсказывает, что кто-то наблюдает за мной. Я резко нажимаю кнопку, чтобы убедиться, что дверцы джипа заперты. Оборачиваюсь и смотрю в направлении дома. Позади машины – никого.

Я прочищаю горло и пытаюсь собраться с мыслями.

– Моя задача заключается в том, чтобы обеспечить лучшие условия для Роуз. Это означает, что приходится задавать вопросы, которые могут показаться нарушением неприкосновенности частной жизни. Но закон обязывает меня это делать. Я могу получить постановление суда на выдачу необходимых сведений, однако будет намного проще, если вы прямо скажете: почему Роуз не может у вас учиться?

Она вздыхает:

– Ученик, принесший оружие в школу, незамедлительно отчисляется.

– Оружие? – повторяю я.

– Роуз принесла в школу нож. Учительница нашла его в рюкзаке.

У меня сейчас сердце выскочит из груди…

– Это все, что я могу вам рассказать. – Директор дает отбой.

Я вспоминаю, как при первой встрече Бет выпроводила меня из пластикового дома. Как Иэн угрюмо наблюдал за мной, когда я решила осмотреть огород, где Роуз якобы собирала помидоры в момент смерти Тины. Иэн и Бет не слишком обрадовались идее оставить меня с Роуз наедине, пришлось уговаривать их отпустить дочь со мной к Люсиль. А Гарриет вначале была милой и приветливой, но проявила враждебность, не желая даже близко подпускать меня к комнате Роуз.

Как Чарльз и обещал, кусочки головоломки начинают складываться в общую картину. Расколовшаяся, враждующая семья объединяется, когда дело касается маленькой девочки, которая помешана на оружии и прячет под розовым стеганым одеялом книгу о серийном убийце-садисте. Семья сплачивается вокруг Роуз.

20

Зло – это не просто слово. Это нечто осязаемое, объемное. Оно скользит в воздухе, перемещая молекулы и энергию, по мере того как высматривает места для охоты. И когда оно находит цель, зловещий электрический разряд поражает жертву. В темноте зло особенно ощутимо. При теплом дневном свете наш рациональный мозг старается приглушить отчаянный крик об опасности, исходящий от первобытной подкорковой области.

Кажется, что некоторые люди более восприимчивы ко злу, чем другие. Так, например, девушка из женского общежития во Флориде вышла из своей комнаты поздно ночью, чтобы выпить воды. Она почувствовала угрозу, нечто скрывающееся в тени. Сильно испугавшись, девушка кинулась обратно и заперла дверь. Той ночью Тед Банди проник в общежитие, убил двух молодых женщин и тяжело ранил еще двух.

Как и Роуз Баркли, Банди с детства тяготел к острым предметам. Однажды, когда его тетя вздремнула, он взял все кухонные ножи и воткнул их вокруг спящей. Интересно, он тоже читал об убийцах?

* * *

Я дважды чувствовала присутствие зла в своей жизни. Ну, может, трижды. Самый недавний случай – в пластиковом доме. А в другой раз – когда мне было чуть за двадцать и моя «хонда» не заводилась на практически пустой парковке торгового центра. Солнце уже скрылось за горизонтом; большинство магазинов центра были закрыты. Я подняла капот, вдруг какой-то мужчина неожиданно появился из-за толстой несущей колонны паркинга. Он подошел ко мне так близко, что я заметила темную родинку между его бровями.

– Нужна помощь? – спросил он дружелюбно. Но исходящая от него аура словно выбила воздух из моих легких.

Время застыло, пока мой мозг лихорадочно работал, инстинктивно просчитывая физические исходные и риски. Расстояние до торгового центра составляло сто ярдов. Из-за каблуков и юбки я бы не смогла бежать быстрее незнакомца. Я стояла у капота, он – у багажника; если я попытаюсь залезть в машину, чтобы посигналить, он окажется у дверцы прежде, чем я ее захлопну. Моя сумка лежала на пассажирском сиденье. Телефон во внутреннем кармане – я не успею его достать. Он знал, что я в ловушке. Я видела это в его немигающих глазах.

Я могла забежать за «хонду», чтобы она оставалась барьером между мужчиной и мной. Но он мог бы просто пригнуться, и тогда я не заметила бы его приближения ко мне. Моя последняя, отчаянная надежда на то, что передо мной добрый самаритянин, испарилась, когда он повернулся, сканируя взглядом торговый центр.

В моей голове начала реветь сирена, когда я поняла, что он делает. Он хотел убедиться, что никого нет. Он сделал шаг ко мне. Стал улыбаться шире. Он упивался моим страхом. Смаковал его, как деликатес.

Неожиданно вдали я услышала смех. Спустя несколько секунд трое подростков на скейтбордах шумно залетели на парковку и двинулись в моем направлении.

– Подождите! – крикнула я.

Один из них сделал какой-то финт ногами, от чего скейтборд взметнулся в воздух. Ловко приземлившись, парень поймал доску одной рукой.

– Что такое? – спросил он меня, когда его друзья подошли к нам.

Мужчина взмахнул рукой, будто бы снял передо мной воображаемую шляпу. Затем повернулся и растворился в ночи.

Прибывшая на место полиция обнаружила, что аккумулятор машины был намеренно отсоединен. Полицейский кое о чем рассказал, и в моих жилах застыла кровь. В этом районе недавно были убиты две женщины – судя по описанию, в общих чертах похожие на меня. Везение, удачный момент или божественное вмешательство – что бы то ни было, тогда оно разрушило силовое поле зла.

Не могу сказать точно, почувствовала ли я зло в третий раз – в ночь, когда умерла моя мать. Я была очень маленькой, к тому же ужас и зло непременно связаны друг с другом. Мой мозг мог запросто их спутать.

Вот что я помню: втолкнув меня в шкаф, мама поспешила открыть входную дверь и явно сделала это по доброй воле. Я услышала низкий мужской голос. Чуть позднее мне показалось, что мама сопротивляется. «Нет… пожалуйста», – мягко сказала она.

Она не кричала и не звала на помощь. Может, боялась, что я выскочу из шкафа? Вероятно, ее последний поступок был продиктован бесконечной любовью ко мне: мама хотела спасти мою жизнь и принесла себя в жертву, притворившись, что была одна.

Но сейчас я задаюсь вопросом: слышала ли я ее на самом деле? Или мой мозг внес отрывок воображаемого диалога в мои воспоминания, чтобы утешить меня?

Последние слова, которые, как мне показалось, она произнесла, могли быть отчаянной уловкой моей психики, чтобы убедить меня в маминой любви. В том, что она никогда не оставила бы меня, будь ее воля.

Возможно, правда была иной: она вновь охотно поддалась манящему зову героина, ни разу не подумав о своей семилетней дочери, свернувшейся калачиком в шкафу всего в нескольких футах от нее.

«Вы можете сильно злиться на свою мать, – сказала мне как-то Челси. – Вы можете ее любить, ненавидеть и отчаянно скучать по ней».

Так и есть, мысленно отвечаю я своему прежнему психотерапевту.

С отцом все иначе. У меня несколько расплывчатых воспоминаний: он несет ерзающий комочек – позднее выяснилось, что это Бинго, – в гостиную рождественским утром; он касается языком уголка рта, разгадывая кроссворды. Но я знаю, что ни я, ни кто-либо другой не смог бы спасти отца. Он съехал с дороги в темноте и врезался в дерево. И его прекрасное, доброе сердце перестало биться еще до приезда «скорой».

Мне нестерпима мысль о том, что я не знаю, как умерла моя мать, – может, кто-то насильно ввел ей в вену героин. Из всех моих призраков мамин преследует меня больше всего. Пустота, которую она оставила в моей жизни, так глубока, что я боюсь заглядывать за край этой пропасти – можно соскользнуть туда и падать бесконечно.

21

Я просыпаюсь с криком, раздирающим горло. Кто-то пытается вломиться в мой дом. Я выпрыгиваю из кровати, нащупываю айфон на прикроватной тумбочке. Синие и красные огни пробиваются сквозь створки жалюзи, настойчиво отбрасывая узоры на стены.

Внизу оглушительно стучат в дверь, дом вибрирует, словно началось землетрясение, раздаются крики: «Откройте!»

Я набираю службу 911 и дико озираюсь. Куда мне спрятаться? Не в шкаф. Не в шкаф. Сильный грохот свидетельствует о том, что входную дверь выломали. Теперь эти люди внутри дома.

Дверь в мою спальню не запирается. Я не успею выпрыгнуть из окна. Я не сплю, но ощущение, будто все это происходит во сне.

– Что у вас случилось? – спрашивает оператор экстренной службы.

Мое горло сжимается. На мгновение я снова превращаюсь в ребенка, который не может говорить.

Затем снизу доносится: «Полиция!»

Синие и красные сполохи – это огни патрульной машины, которая стоит у моего дома. От облегчения у меня подкашиваются ноги. Должно быть, полиция спугнула злоумышленника. Я соскальзываю на пол и роняю телефон за миг до того, как на пороге появляются два офицера в полицейской форме и с оружием наготове.

– Кто-нибудь еще есть в доме? – громко спрашивает мужчина, а его напарница включает верхний свет.

Вспышка ударяет по глазам. Я трясусь, и мой голос тоже дрожит. Зато сейчас я могу говорить:

– Нет! Я одна.

– Оставайтесь на месте!

Беру телефон и говорю оператору, что я в безопасности, что полиция здесь, и нажимаю отбой. На экране телефона 2:38 ночи. Классическая музыка, которую я не выключаю и по ночам, все еще мягко звучит из портативной колонки на прикроватной тумбочке.

Я слышу крик: «Чисто!» – и еще один, доносящийся эхом снизу: «Чисто!»

В голове туман. Одетая в старую футболку Марко с эмблемой Джорджтаунского университета и дырочкой на плече, я тупо взираю на офицера, который появляется на пороге и убирает оружие в кобуру.

Он становится на колени, смотрит в упор, глубоко посаженные глаза так и сверлят меня.

– Вы звали на помощь?

Я чувствую едкий запах сигаретного дыма, впитавшегося в полицейскую форму.

Растерянная, качаю головой:

– Нет, я крепко спала.

– Может, вас напугал телевизор? Или музыка звучала слишком громко?

Снова качаю головой. Раздается треск из рации, но офицер отключает ее нажатием кнопки.

– Что случилось? – спрашиваю я.

В горле жжение и сухость. Мне очень хочется пить, однако в ногах такая слабость, что я даже не пытаюсь подняться – наверняка упаду.

– Нам позвонили и сообщили, что какая-то женщина по этому адресу зовет на помощь. Мы предприняли много попыток докричаться до вас, прежде чем выбили дверь.

Перевожу взгляд на пузырек с безрецептурным снотворным, стоящий на тумбочке. Я приняла одну таблетку примерно в полночь.

Офицер осматривается и замечает таблетки.

– Наверное, у меня был кошмар, – шепчу я.

Во сне я смотрела в пустые глаза мамы и, пытаясь растолкать ее, ощущала холод ее кожи. Именно в этот момент оглушительный стук в дверь разбудил меня.

Офицер выпрямляется.

– Мы будем патрулировать ваш дом этой ночью, – говорит он мне. – Но вам необходимо как можно скорее вставить дверь.

* * *

Спустя два часа я, свернувшись калачиком на диване, грею руки о кружку кофе. Этой ночью я больше не усну. Натянув тренировочные штаны и флиску, я проводила полицейских до двери и увидела, что на другой стороне улицы столпились соседи. Они не отрывали глаз от моего дома, их дыхание превращалось в крошечные белые облачка, тающие в чернильной ночи. Интересно, кто из них вызвал копов?

Дверной проем забаррикадирован тяжелым шкафом, но холодные порывы ветра прорываются сквозь щели. Придется пользоваться черным входом, пока не найду слесаря, который починит дверь.

Я заворачиваюсь в одеяло, на ногах – пушистые носки. Мне никак не согреться. Я не могу оторвать взгляда от картонной коробки на журнальном столике, что стоит передо мной. Тетя вручила ее мне, когда я покинула ее унылый враждебный дом в день своего восемнадцатилетия. С тех пор коробка хранилась в шкафу. Это все, что у меня осталось от семьи.

Мои попытки держать прошлое под замком явно терпят неудачу, раз я кричу во сне так, что меня слышат соседи. Несложно понять, почему всплывают мои старые страхи: подозрительная смерть, онемевший ребенок – образы моего детства снова проступают сквозь пелену времени. Все, что я крепко заперла на три десятилетия, вырывается наружу.

«То, что мы пытаемся похоронить, обычно больше всего нуждается в солнечном свете». Это сообщение Челси прислала на мою голосовую почту, когда я прекратила ходить к ней на сеансы. Ее слова показались мне тогда бесцеремонными и резкими. А теперь я понимаю, что в ее голосе было сострадание.

Детство преследовало меня всю взрослую жизнь. Может, настало время обернуться и наконец взглянуть своим страхам в лицо?

Я беру кухонный нож, лежащий рядом с коробкой. Перерезаю старую упаковочную ленту, и перед мысленным взором возникает Люсиль, которая делала то же самое у себя на кухне. Мысленно начинаю дополнять эту сцену: Роуз сидит на диване, поворачивает голову, чтобы проследить за столь желанным острым канцелярским ножом.

Тут же стираю эту картинку в своей голове. Мне придется много думать о Роуз и тех тяжелых испытаниях, которые ей предстоит пережить в ближайшие дни. Но эти мрачные, безрадостные моменты ожидали и другого ребенка. Ту маленькую девочку, которой была я.

Дотягиваюсь до крышки коробки, и меня охватывает смятение, как и в тот раз, когда я выдвигала ящичек в шкатулке Роуз. Я знаю и одновременно боюсь того, что увижу.

Сверху лежит мой детский фотоальбом. Сердце колет, когда я открываю обложку и вижу красивый почерк мамы. Она все запечатлела. Вот моя первая улыбка, когда мне исполнилось две недели. Папочка говорит, что это газики, но мы с тобой знаем, что ты мне улыбалась. Моя первая твердая еда. Четыре ложечки рисовой каши… и ты почти всю ее выплюнула. Наша девочка уже разборчивая. Локон волос после первой стрижки; тесьма, которой закреплена прядка, износилась и пожелтела с годами.

Я листаю страницу за страницей, иногда провожу кончиками пальцев по словам, написанным мамой, и сердце сжимается. С меня будто кожу содрали, и ничто не может успокоить мои оголенные нервы.

Долго смотрю на одну фотографию: я пробую торт на свой первый день рождения – и на моем лице светится неподдельный восторг. Немного кособокий торт залит шоколадной глазурью домашнего приготовления, наверху розовой глазурью выведено мое имя. Сижу между мамой и папой; оба улыбаются, глядя на меня, а не в камеру.

Я обхватываю живот руками и сгибаюсь пополам. Меня так колотит, что кажется, я вот-вот рассыплюсь, как стеклянная колба, брошенная на цементный пол.

Мама сильно меня любила – в этом нет никаких сомнений. Вопрос, слетающий с моих губ, повергает меня в шок. Не только потому, что я говорю это вслух, но и потому, что голос звучит надтреснуто и слабо. Это голос горюющего ребенка.

– Почему ты меня бросила?

22

Мне срочно необходимо прийти в себя. На рассвете я зашнуровываю кроссовки и отправляюсь на отрезвляющую пробежку на четыре мили по заброшенному железнодорожному пути Кэпитал-Кресент-трейл. Здоровый завтрак в виде каши из цельного овса с голубикой и грецкими орехами еще больше приводит меня в чувство. Я включаю плейлист с любимым классическим роком, и музыка звучит во время уборки кухни и двух загрузок стиральной машины. К тому времени, как я договариваюсь с мастером об установке новой входной двери, мои травмы прошлого уже возвращены на свои места, хотя удерживающий их засов больше не кажется надежным.

Теперь я готова сфокусироваться на работе. Моя миссия остается неизменной: я должна помочь своему клиенту. Но помощь, которая необходима Роуз, может быть иного рода, чем я изначально предполагала.

Вот что я знаю о родителях девочки: они любят свою дочь и оба соврали, чтобы создать благоприятный образ Роуз. Они словно проецируют на нее привлекательную голограмму. Выдают ее за жертву, которая временно не посещает школу, чтобы быстрее восстановиться после полученной травмы.

Вот что я знаю о Гарриет Баркли: она очень сильно оберегает свою внучку и невольно или преднамеренно солгала, уверяя, что Роуз никогда не ходила на третий этаж к Тине. И на момент ее смерти Гарриет обеспечила внучке алиби.

Есть еще один человек, способный из первых рук рассказать о мгновениях, предшествовавших смерти Тины, – подруга, с которой она говорила по телефону. Мне кажется, детектив Гарсия была столь многословна, потому что хочет, чтобы я копала дальше. Она сообщила эту интересную деталь, поскольку знает: у меня есть возможность получить информацию от Иэна и Бет, а у нее такой возможности нет. Детектив Гарсия не назвала имени подруги Тины. Но я знаю, кто может это сделать. Поэтому отправляю сообщение парню Тины – Питу:

Можем поговорить?

Ответ приходит сразу:

Зачем?

Я бросаю зацепку:

Если собираешься заниматься паркуром сегодня, можем встретиться у парка Гейтуэй.

Представляю, как он таращится в телефон и его распирает от удивления. Не даю ему возможности спросить, откуда я знаю о его новом увлечении. Быстро печатаю:

Наводить справки о людях – моя работа. И я делаю ее хорошо. Я хочу выяснить, что на самом деле произошло с Тиной.

Все подсказки были в его машине: новая обувь без шнурков, тонкие перчатки, футболка с изображением парня, прыгающего через скамейку в парке, а также свежие царапины и синяки Пита.

Я все это заметила потому, что один из моих бывших клиентов брал уроки по паркуру в тренажерном зале в Роквилле. Я видела, как он прыгал, делал сальто, перекатывался и перескакивал через искусственные препятствия. Учитывая травмы Пита, вероятно, он прыгает через естественные препятствия типа лестничных пролетов без толстых накладок для рук и ног и страховочных ремней. Самое популярное место для уличного паркура – парк Гейтуэй.

Мой риск оправдался. Мне даже не нужно покидать дом, чтобы получить необходимую информацию. Пит охотно предоставляет ее. Двадцатипятилетняя Эшли Браун, проживающая в Бетесде, пригороде Вашингтона, – подруга Тины, с которой та говорила перед смертью. Именно она – тайный свидетель полиции.

23

Когда я захожу в ярко освещенный просторный зал, в висках начинает слегка пульсировать. Десятки детей с криком прыгают на соединенных между собой батутах – их с полсотни или около того, а в длину это сооружение не меньше футбольного поля.

– Мисс Хадсон?

Я отвожу взгляд от маленького мальчика, который смотрит на пакет рассыпавшегося попкорна и ревет, в то время как мать пытается его успокоить. Передо мной стоит Эшли Браун. На ней вызывающе-яркий комбинезон с синими и красными полосками и круглым значком с надписью: «Добро пожаловать в центр „ПРЫЖКИ!“». На миловидном лице замечаю выражение усталости.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, Эшли.

Какофония нарастает, и я морщусь. Кажется, у Эшли выработался иммунитет к шуму, тем не менее она жестом показывает, чтобы я следовала за ней в боковую комнату с большой вывеской на двери: «Комната для вечеринок № 1». Эшли закрывает дверь, и теперь гомон почти не проникает сюда. Комната выглядит чудовищно. На длинном прямоугольном столе грудой свалены грязные одноразовые тарелки, по полу разбросаны скомканные салфетки. Коробки из-под фруктового пунша с соком лежат на боку, и липкое красное содержимое вытекает на бумажную скатерть. Синие полосы глазури размазаны по спинке стула, на барной стойке лежит выдохшийся, ни в чем не повинный розовый шарик.

– У нас кое-кто заболел, поэтому мне не дали сегодня выходной. Но я могу поговорить с вами, пока прибираюсь тут.

Эшли начинает бросать грязные тарелки и чашки в большой мусорный мешок. Я перехожу к другому краю стола и тоже начинаю собирать мусор. Отчасти делаю это для того, чтобы сблизиться с Эшли: она будет более откровенной, если я буду вести себя как ее ровня. С другой стороны, я знаю, каково это – быть молодой, работать в сфере общественного питания и убирать жуткий беспорядок, оставленный посетителями.

– Мне жаль, что ваша подруга умерла, – начинаю я. – Насколько я понимаю, вы с Тиной были близкими подругами.

Эшли кивает, отправляя тарелку с нетронутым куском пиццы в мешок:

– Я ее знала всего год, но да, Тина была одной из моих лучших подруг. Ужасно, что ее не стало.

В знак уважения я делаю паузу, затем спрашиваю:

– Она когда-нибудь говорила о работе?

– Конечно. Мы обе были нянями в богатых семьях, жили неподалеку друг от друга, так и познакомились. И выходные у нас совпадали. Довольно странно, что отдыхали мы по воскресеньям и понедельникам, но это потому, что наши хозяева хотели оттянуться в уик-энд. Да, мы много болтали.

Я хмурюсь. Пит об этом не упомянул.

– Так вы тоже были няней?

– Да, с проживанием, поэтому все заработанные деньги положила в банк. Я присматривала за хорошим мальчиком детсадовского возраста. Затем, после смерти Тины, когда стало известно, что она носила ребенка мистера Баркли, мамочка, на которую я работала, сказала, что мне не стоит ходить по дому в лосинах. И попросила меня одеваться более официально. После чего она стала как ястреб следить за мужем – не пялится ли он на меня. И вскоре мне вручили предупреждение об увольнении за две недели. – Эшли закатывает глаза и переходит к стопке коробок из-под пиццы «Доминос» на боковом столе. – Пиццы хотите?

Качаю головой:

– Я недавно поела, но все равно спасибо.

Она бросает две целые пиццы в мешок, а коробки – в мусорную корзину.

– Когда я пришла сюда на собеседование, мне сказали, что пицца идет в качестве бонуса: «Сколько угодно пиццы бесплатно!» А теперь меня мутит от одного ее запаха!

Закончив убирать свой край стола, смачиваю губку в угловой раковине, чтобы стереть глазурь со стула. Если бы речь шла о любом другом деле, мои вопросы крутились бы вокруг взаимоотношений Роуз с ее родителями. Но сейчас фокус моего расследования расширился.

– Что Тина думала о Роуз?

– Сначала? Все было прекрасно. Тина жалела Роуз, потому что у той не было друзей. Девочку задирали в предыдущей школе, поэтому пришлось перевести ее в Роллингвуд.

Я делаю глубокий вдох. Интересно, это еще одна легенда, придуманная семьей Баркли, а на самом деле Роуз исключили из обеих школ?

Эшли отвлекается, заметив на полу подсохшую лужицу, – надеюсь, что кто-то всего-навсего уронил шоколадное мороженое. Я бросаю ей губку, девушка нагибается, чтобы оттереть пятно.

– Вы сказали, что сначала все было прекрасно, – продолжаю я.

– Да, Роуз обожала Тину, и это было взаимно. Но потом все неожиданно изменилось.

Я замираю, стараясь уловить каждое слово.

– Роуз будто подменили. Она кричала на Тину: мол, та ей не мать. Гнала Тину прочь и приказывала больше не возвращаться. Для Тины все это было просто ужасно!

Трудно представить, что Роуз может на кого-то кричать. Затем я вспоминаю, как Бет, увидевшая повара со стеклянной мерной кружкой, из интеллигентной спокойной дамы превратилась в крикливую бабу с безумным взглядом. Иэн тоже вел себя по-разному: когда я впервые задавала ему вопросы в кабинете, его добродушная маска соскользнула, обнажив суровое выражение лица. Может, способность менять настроение так же легко, как тасовать игральные карты, является семейной чертой?

– Почему Роуз обозлилась на Тину? – спрашиваю я.

Эшли выпрямляется и берет веник, чтобы подмести пол.

– Мы не знали. Тина не могла понять, в чем дело. Иногда Роуз была очень милой и обнимала ее, затем снова становилась холодной и говорила Тине, чтобы та оставила ее в покое и что она ее ненавидит.

– Когда Роуз изменилась?

Эшли размахивает веником, обдумывая мой вопрос.

– Хм… возможно, за пару недель до смерти Тины.

Я проигрываю события в голове: Роуз изменилась примерно в то же время, когда Тина и Иэн переспали во второй раз. Иэн сказал, что это произошло в комнате Тины – там, куда Роуз любила пробираться тайком. Могла ли Роуз стать свидетельницей того, как ее отец и няня занимались любовью?

Я беру совок, который стоит в углу, и наклоняюсь, чтобы собрать корки от пиццы и другой мусор с веника Эшли, затем бросаю содержимое в мусорный мешок.

Когда Эшли снова заговаривает, ее голос звучит устало и она кажется гораздо старше, чем на самом деле.

– Они использовали ее – и Иэн, и Бет. Именно так богачи поступают с такими, как я и Тина. Они нанимают нас, чтобы мы заботились об их детях и домах, и говорят, что мы часть семьи, – это всего лишь их любимая фраза, позволяющая им казаться простыми людьми, – а как только возникает неприятность, они избавляются от нас. Теперь Тины не стало, а я – здесь. Работаю за минимальную зарплату плюс чаевые, правда чаевые здесь, скорее, исключение.

Эшли уволили потому, что она молодая и милая. Она имеет право злиться.

– Я скучаю по Калебу. Это мальчик, о котором я заботилась. Я научила его читать. У меня на холодильнике висит картинка, которую он нарисовал. А я его больше никогда не увижу. – Эшли промокает глаза чистой салфеткой. – Тину я тоже больше не увижу. Сначала я в память о ней каждую неделю покупала веточки голубой гортензии, которую так любила Тина. Она срывала их в саду и ставила букет в своей комнате. Однажды у меня кое-что произошло, я хотела написать ей сообщение, взяла телефон и поняла: я забыла, что Тина умерла. – В больших карих глазах Эшли блестят слезы. – Я не купила гортензию на прошлой неделе. Тина угасает в моей памяти.

Я не повторяю пустых банальностей, которые слышала, когда не стало моих родителей. Вместо этого я признаю горе Эшли.

– Разве это не ужасно? Что я о ней забываю? – Ее голос срывается на последнем слове.

Я качаю головой:

– Горе может поглотить нас, и это естественный защитный механизм – отвлекаться на что-то другое. То, что вы иногда счастливы, или злитесь, или не думаете о Тине, не означает, что вы оскорбляете ее память. Это означает, что вы стараетесь выжить.

Эшли кивает. Спустя мгновение она возвращается к работе, убирает засаленную мокрую скатерть и впихивает ее в мусорный мешок, затем выдавливает чистящее средство на поверхность стола. Я беру несколько бумажных салфеток и помогаю ей протереть стол. Над головой потрескивает динамик, и оттуда раздается слегка возбужденный голос: «Внимание, прыгуны! Сбор гостей Эмили на пиццу и торт – в комнате для вечеринок номер один через десять минут».

Так, у меня осталось немного времени. Конечно, я смогу встретиться с Эшли позднее, но сейчас она открыта и настроена откровенничать. Может, она не будет столь прямолинейной в следующий раз.

– Пит говорил, что с Тиной в доме происходили странные вещи. Она о чем-то подобном упоминала?

Эшли достает новую бумажную скатерть из шкафа, я помогаю ее расстелить.

– Ах да! – вздрагивает она. – Если бы Тина не была так влюблена в Иэна, она бы уволилась и уехала оттуда. Тот дом словно копировал поведение Роуз: сначала все было идеально, а через некоторое время начался сущий кошмар.

– Можете рассказать что-нибудь конкретное?

Эшли смотрит вверх и влево – люди обычно так делают, когда стараются что-то припомнить. Некоторые исследователи полагают, что люди обманывают, если смотрят вверх и вправо. Само собой, любой, кто знает об этой теории, может ее обойти.

У меня нет причин сомневаться в Эшли, но я никогда не забуду, что говорил мне Чарльз в начале моей карьеры: «Все врут».

– Началось с мелочей. Какие-то вещи Тины стали пропадать. Вроде одной из ее любимых серег конго. Будто кто-то шутил с ней, чтобы она гадала: потерялась серьга или ее кто-то взял? Предметы оказывались не на тех местах, где она их оставляла. Она была уверена, что кто-то рылся в ее вещах. Затем стало еще хуже, ей часто становилось жутко до чертиков. Она клялась, что иногда поздней ночью слышала, как дедушка зовет ее по имени. Очень странно, ведь его не стало несколько лет назад.

– Это любого напугало бы, – соглашаюсь я.

Эшли берет из шкафа стопку одноразовых тарелок и салфетки и обходит стол, расставляя и раскладывая все по местам.

– Как-то Тина готовилась к выходу. Она хотела выглядеть обалденно, чтобы Иэн, увидев ее, потерял голову. Она примерила два платья – черное и красное. Прислала мне селфи в обоих. Я сказала, что мне нравится черное, его она и выбрала. – Эшли теперь стоит напротив меня, ставит тарелку и кладет салфетку перед стульчиком во главе стола. – Спустя несколько часов Тина вернулась домой и нашла записку на кровати.

В доме Баркли я привыкла ощущать неодолимый страх, и сейчас он снова наваливается на меня, будто его невидимые, но цепкие щупальца дотянулись и сюда, чтобы обвиться вокруг жертвы…

– Что там было написано?

– «Тебе стоило надеть красное».

Мое сердце замирает. Кто-то следил за Тиной, а она считала, что находится одна в своей комнате.

– Кто мог это написать? – спрашиваю я.

– Кто угодно – послание было распечатано с компьютера. – Эшли ставит еще один столовый прибор и переходит к следующему стулу, приближаясь ко мне. – Тина думала, что это могла быть Роуз – та любила смотреть, как няня куда-то собирается. Тина слегка красила девочке губы блеском, причесывала ее, после чего они делали селфи. Тина решила, что Роуз следила за ней и ради шутки оставила записку. Однако это напугало Тину. Зачем нужно было набирать текст на компьютере и распечатывать? Это выглядело как-то… жутко.

Вспоминаю, что и меня в доме Баркли не покидало ощущение, будто кто-то наблюдает за мной, хотя я никого не видела.

– Тина спрашивала об этом Роуз?

– Собиралась. Но Роуз бросало из крайности в крайность – от любви к ненависти. Тина не могла улучить удобный момент… Знаете, я уверена, что она сбежала бы оттуда, если бы не Иэн. Бедняжка надеялась, что он, узнав о ее беременности, уйдет от жены к ней.

– Когда она планировала сказать Иэну о ребенке? – уточняю я.

Эшли делает шаг ко мне, ставит еще один прибор на стол.

– В день своей смерти. Именно это мы и обсуждали с ней по телефону: она собиралась вечером сообщить Иэну о беременности и попросить его развестись. И стоило ей обмолвиться о своих планах, как она поскользнулась и упала – или кто-то подкрался и толкнул ее.

Комната для вечеринок чиста до блеска. Стол накрыт. Сквозь прозрачную дверь вижу парня с целой грудой коробок «Доминос». Он тащит их сюда.

Задаю последний вопрос:

– Может, вы хотели бы поделиться еще какими-то наблюдениями, даже если это кажется не важным?

Данный вопрос часто помогает – люди вспоминают ранее упущенные детали или говорят об интуитивных догадках. Удивительно, что самое важное зачастую приберегают на конец беседы.

– Есть еще одна большая странность, – произносит Эшли.

Она закончила сервировать стол и теперь стоит всего в нескольких дюймах от меня. Я чувствую пряные нотки ее парфюма и вижу крошечный блестящий скол светло-голубого лака на кончике ногтя.

– Тина считала, что Бет, по всей вероятности, знает о ее связи с Иэном. У нее было ощущение, что хозяйка не спускает с нее глаз. К тому же начались придирки, Бет утверждала, что Тина стала косячить: например, как-то раз забрала Роуз из школы в неподходящее время. Причем Бет знала об изменении в расписании, но не предупредила Тину. Затем Бет, Иэн, Гарриет и Роуз неожиданно решили уехать на выходные. – Эшли снова вздрагивает. – Представляете, каково это – находиться одной в таком огромном доме ночью? Тина попросила меня приехать к ней на уик-энд, но я работала. Пита она не позвала: они уже отдалились друг от друга, ведь Тина была влюблена в Иэна. В итоге она оказалась в доме одна.

Могу представить, что чувствовала Тина. Скрипучие полы и темные тени, затаившиеся в углах комнат. Укромные места за тяжелой мебелью и шторами. Острое, пронзительное ощущение, что в доме есть кто-то еще. И этот кто-то следит за ней.

– Посреди ночи Тина проснулась, ей показалось, что в дом вламываются. Она слышала крики мужчин. Чуть с ума не сошла. Бросилась было звонить в службу спасения, но поняла, что это полиция стучала в дверь.

Мне нечем дышать. Я глубоко потрясена. И мне становится еще хуже, когда Эшли говорит:

– Неизвестный вызвал копов и сообщил, что женщина из особняка Баркли громко звала на помощь примерно в три часа ночи. Но ведь Тина была одна! Она решила, что, наверное, кто-то хотел ее напугать. Показать ей, насколько она беззащитна.

24

Это явно не простое совпадение. Тину пытались напугать. Теперь, возможно, переключились на меня в качестве следующей жертвы в каком-то жутком сиквеле. Если в службу 911 звонил не обеспокоенный сосед, то кто это мог быть? Необходимо сделать запрос по этому звонку, но отчет я получу лишь спустя тридцать дней – и даже тогда может оказаться, что в нем не будет полезной информации. Тот, кто совершал звонки, скорее всего, успел замести следы.

«Она очень умная», – отозвалась Джина Маркман о Роуз. Ушлая, хоть и выглядит наивной. Роуз смогла достать режущие предметы, несмотря на титанические усилия родителей избавиться от подобных вещей в доме. Она заполучила книгу, хотя родители точно не разрешили бы ей читать такую литературу. Нужно узнать, не припрятан ли у нее телефон или айпад, о которых ее родным также может быть неизвестно. Не стоит скидывать Роуз со счетов, как бы мне этого ни хотелось. Нельзя ее недооценивать.

Страшная мысль приходит мне в голову: Тина была уверена, что кто-то бывал в ее комнате, кто-то трогал ее вещи. На днях, когда я пришла домой, стерео было отключено. Я твердо напоминаю себе, что с электроникой всегда бывают сбои. Это был сбой. Я не наивная двадцатишестилетняя девчонка, которую легко напугать. Я не боюсь голосов призраков или скрипов в ночи. Но все же теперь буду постоянно проверять задвижки на окнах и замок на новой входной двери, которую установят только завтра.

Я благодарю Эшли и выхожу из комнаты в зал. Здесь творится хаос: сотня детей носится по игровой площадке. Радостные крики эхом отдаются от стен; высокие голоса звучат пронзительно. Все это так не похоже на то, что окружало меня в детстве.

* * *

Тишина причиняла мне боль, когда я была маленькой. Тишина была и моим наказанием. Моя тетя верила, что я молчала по доброй воле, и демонстрировала недовольство мной, предлагая попробовать моего же лекарства.

Однажды я вернулась домой дождливым днем и оставила грязные следы обуви на только что вымытой кухне. Я поспешила к раковине, чтобы взять бумажные салфетки и протереть полы, но тетя все видела. Эти два отпечатка ботинок означали, что она не взглянет на меня и не будет разговаривать со мной ближайшие два дня. Мне было восемь лет.

Меня удивило не наказание. А радостный блеск в глазах тети, когда она заметила мой проступок. Теперь у нее были основания сторониться меня. Показывать ненависть ко мне.

У тети не было детей, хотя в свое время она вышла замуж за спокойного, покладистого человека. Не сказать, что он был плохим. Никогда и пальцем меня не трогал, однако слишком боялся жены. Видимо, поэтому он выбрал работу торгового агента, что давало ему возможность каждую неделю уезжать из дому. Должно быть, он считал меня кем-то вроде бездомной кошки, которую тетя принесла домой.

Я держалась особняком. Старалась быть незаметной. Если и плакала вначале, то только в подушку. Через некоторое время слезы пропали. Я приспособилась. Научилась выживать в суровой обстановке.

Через несколько месяцев после смерти матери ко мне вернулся голос, так стремительно и свободно, словно я никогда его и не теряла. В парке неподалеку от дома тети я качалась на пластиковых качелях с изогнутым сиденьем, висящим на двух цепочках. Вдруг откуда-то, волоча поводок, выбежал шоколадный лабрадор и остановился прямо передо мной, высунув розовый, как жвачка, язык.

– Привет, – сказала я инстинктивно.

В этот момент будто рассеялись чары. Не иначе этот пес был добрым волшебником в собачьем облике. Я столько раз пыталась заговорить до этого, но не выходило. А сейчас безо всяких усилий голос вернулся. Он даже не звучал хрипло.

– Гек! Гек, негодник! – К нам подбежала запыхавшаяся молодая женщина в джинсовых шортах и блузке в горошек.

Я наступила на поводок Гека, чтобы он снова не удрал.

– Спасибо большое! – Хозяйка Гека нагнулась и подняла ручку-петлю.

Я открыла рот, хотела проверить, продолжает ли волшебство действовать. Оно оставалось в силе. Я произнесла заветное слово:

– Пожалуйста.

Женщина с Геком ушли, так и не узнав, насколько глубоко подействовало на меня это короткое знакомство.

Когда я вновь заговорила, дела в школе лучше не стали. Дети чувствуют, если среди них появляется белая ворона. Если ты не такой, как все, или слишком уязвимый, тебя будут травить с расчетливой жестокостью хищников, выбирающих самых слабых животных в стаде.

Я перенесла и это. Пробивалась, стиснув зубы. Они никогда не видели, как я плачу. Мои мучители многому меня научили.

В самые мрачные дни я ощущала, что ангел-хранитель следит за мной и посылает мне лучики надежды. Вскоре после смерти матери один из моих прежних соседей подал заявку от моего имени на получение стипендии на посещение двухнедельного лагеря для осиротевших детей. Я прошла отбор. Доброта вожатых не избавила меня от боли, особенно потому, что я не могла поговорить с ними, но подействовала как целительный бальзам на свежую рану. До окончания начальной школы в мой день рождения школьный психолог всегда просила меня задержаться после уроков. Она вручала мне тортик и какой-нибудь подарок: роскошный подарочный сертификат в книжный магазин, красивый браслет, CD-плеер со стопкой компакт-дисков. Я прятала плеер в своей комнате и украдкой надевала наушники по ночам, когда не могла уснуть. В музыке я находила утешение. Эти моменты были словно спасательный круг, за который я могла зацепиться и отдохнуть, прежде чем опять пуститься в плавание по темному бушующему океану моей юности.

В детстве меня подводили снова и снова. Но я не подведу Роуз – и не страшно, что ее семья врет и чинит мне препятствия на каждом шагу. Я буду защищать эту девочку, если ей угрожает опасность. Если она сбита с толку и притворяется, я помогу ей во всем разобраться. Если Роуз психически неуравновешенна или даже опасна, я организую для нее помощь.

А сегодня я заеду в магазин за продуктами, затем, пожалуй, вздремну, после чего мы с Роуз отправимся ужинать вафлями. Это поможет мне понять, какая она на самом деле.

Ничему из этого не суждено было сбыться. Мне позвонили, пока я ехала домой после разговора с Эшли.

* * *

– Роуз пропала! – В голосе Бет отчетливо слышна паника.

– Что случилось? – Встраиваюсь в крайнюю левую полосу, чтобы повернуть в поместье Баркли.

– Вы ее пораньше забрали? – выпаливает Бет.

– Никогда бы этого не сделала, не предупредив вас. Когда вы видели ее в последний раз?

– Ну, у нее закончился урок фортепиано с Филипом час назад, потом она пошла читать в свою комнату. Она бы ни за что не сбежала…

Значит, Дистрофик был в доме до исчезновения Роуз. Интересно, он мог сказать или сделать что-нибудь такое, из-за чего девочка спряталась?

Встречных машин нет, я выкручиваю руль влево и мчусь по пустой полосе.

– Может Роуз с Гарриет? Или она пошла к лошадям? – спрашиваю я.

– Нет, Гарриет здесь, с нами. К лошадям мы тоже ходили – первым делом. Роуз там нет.

Безмолвный ребенок исчез в поместье, где потенциально произошло убийство.

– Вызывайте полицию. – Выстреливаю слова, словно пулю за пулей – в упор и не задумываясь.

Впервые Бет колеблется. Затем голос становится прежним. Уравновешенная Бет снова все контролирует.

– Видите ли, полиция часто приезжала к нам в последнее время. Если Роуз просто свернулась где-то калачиком и уснула…

Для Бет репутация важнее безопасности ребенка. У меня горит лицо, когда я обрываю разговор и нажимаю на педаль газа. Если не столкнусь с другой машиной, буду на месте менее чем через десять минут. Добираюсь за восемь с половиной.

Не паркуюсь, как обычно, у гаража, а подъезжаю как можно ближе к дому и выскакиваю из машины. На мне старые джинсы и худи, волосы немного растрепаны, поскольку они высохли на улице во время утренней пробежки. В отличие от Бет, меня совсем не беспокоит моя внешность.

Бегу к дому и барабаню в переднюю дверь. Иэн открывает спустя мгновение. У него встревоженный вид.

– Приехала помочь вам в поисках. – Не даю ему возможности возразить и протискиваюсь мимо него в дом. – Вы проверяли комнату Тины?

– Ее там нет, – кивает он. – Я громко звал Роуз – мало ли, она где-то уснула. Просил постучать по любому предмету, который у нее под рукой, на случай, если она где-то застряла. Не знаю…

Я прерываю Иэна:

– У Роуз есть мобильный?

– Нет. – Он похлопывает по карману брюк. – Она иногда берет мой, чтобы поиграть, но телефон у меня в кармане.

– У вас есть тюки сена в конюшне? Закутки, где она может спрятаться? Деревья, на которые она может залезть?

Иэн ежится и бормочет:

– Вся ее верхняя одежда здесь, поэтому мы решили, что она в доме.

На улице около сорока пяти градусов по Фаренгейту[5], но, если Роуз наденет несколько слоев одежды и найдет удобное место, где нет ветра, ей будет вполне комфортно.

Иэн достает свою куртку из шкафа. Стук трости предупреждает о приближении Гарриет. Вот и она – смотрит на меня и в качестве приветствия просто кивает.

– Ее нет внизу, – говорит Гарриет. – Я еще раз всюду заглянула, даже за занавеску в душе.

– Стелла считает, что она может быть где-то на улице. – Иэн направляется к арочному дверному проему кухни. – Под кустом или на дереве. А может, присмотрела укромное местечко в стойле.

Подходит Бет:

– Стелла, спасибо, что приехали.

Не знаю, что ответить на это, и решаю промолчать. Мы спешим к черному ходу, Гарриет ковыляет позади.

Новая терраса еще не выложена, но основание залили, землю разровняли. Рабочих нет, и я не видела сегодня домработницу. Наверное, у нее выходной. Прямо как в тот день, когда Тина разбилась насмерть, – в доме нет никого, кроме семейства Баркли.

Солнце клонится к закату. Скоро наступят сумерки. Здесь найдется не один десяток мест, где может спрятаться маленькая девочка. За любым кустом, деревом или в темном углу.

Иэн трусцой бежит на конюшню. Бет не перестает выкрикивать имя Роуз, ее тонкий, высокий голос далеко разносится в воздухе. Она устремляется к боковому двору. Стараюсь поспеть за Иэном и вдруг ощущаю, как по коже бегут мурашки. Похоже, за мной опять наблюдают.

Я поворачиваюсь, ожидая поймать на себе взгляд Гарриет. Но она догоняет Бет и не смотрит в мою сторону.

Затем что-то вынуждает меня взглянуть наверх, глаза скользят мимо дверей кухни и окна холла на втором этаже. На третьем этаже в окне, из которого вывалилась Тина, мелькает маленькая фигура. И хотя лица́ не разглядеть, я точно знаю, кто это. Свет играет в ее кудрявых рыжих волосах.

25

Я не зову остальных и не делаю знак рукой, чтобы Роуз спустилась к нам. Я подчиняюсь интуиции. Она ведет меня обратно в дом. Иду ровным шагом, не быстро. К счастью, никто не замечает меня – все слишком сосредоточены на поисках.

Я захожу на кухню и направляюсь к лестнице. Такое чувство, что Роуз зовет меня. Будто она показалась в окне для того, чтобы я заметила ее и мы могли встретиться наедине.

Я быстро преодолеваю первый пролет и сворачиваю в коридор. Не знаю, какая дверь ведет на мансарду, поэтому открываю две – в комнату для гостей и в ванную – и лишь потом нахожу нужную.

Ступеньки на мансардной лестнице узкие, а потолок столь низкий, что приходится пригибаться. Но после того, как пройдена последняя ступенька, пространство расширяется. Наклонные стены обшиты темными панелями, двуспальная кровать покрыта лоскутным бело-голубым одеялом, которое я мельком увидела в ролике, присланном Питом. Напротив – высокий туалетный столик, кресло для чтения и подобранный под него пуф, прикроватная тумбочка и вязаный коврик.

Пространство настолько обезличенное, что напоминает номер в отеле. Нет ни одного признака, что здесь когда-то жила жизнерадостная молодая женщина. И похоже, Роуз тут тоже нет.

На секунду представляю себе это место таким, каким оно должно быть. На столике полно разноцветных баночек для макияжа, шкаф ломится от красивой одежды. Фотографии в рамках выстроились на комоде. Раскрытая книга оставлена на тумбочке. В воздухе витает аромат духов.

Я захожу в примыкающую ванную комнату. Ванна на ножках в виде львиных лап пуста. Я тихо зову Роуз, заглядываю в большую тумбу под раковиной. Затем возвращаюсь в спальню и продолжаю поиски в шкафу и под кроватью. Везде безупречная чистота, словно следы пребывания Тины были старательно уничтожены.

Снова осматриваюсь и замечаю две небольшие двери, которые практически незаметно встроены в стены. Только темные круглые ручки и петли выдают их наличие.

Я открываю первую дверь и обнаруживаю кладовку с полудесятком чемоданов. Наклоняюсь, чтобы удостовериться, что Роуз не спряталась за одним из них. Затем смотрю, что находится за второй дверью. Там стоит большая пластиковая корзина – в таких корзинах, как правило, хранят праздничные украшения и старые вещи. В ней вполне может уместиться ребенок. Меня непроизвольно бросает в дрожь, когда я тянусь к крышке.

Ее довольно трудно открыть, и все же я справляюсь с этой задачей. В корзине вижу сложенные полотенца, простыни в цветочек, одеяло, коврик для ванной… Вероятно, Баркли отдали их Тине, когда она переехала к ним. После того как полиция осмотрела комнату, кто-то убрал эти вещи сюда.

Я ощупываю содержимое корзины – на дне есть что-то еще. Мой указательный палец натыкается на нечто острое, и я отдергиваю руку. Вытаскиваю полотенца, затем подушку, чтобы увидеть, что же меня укололо. Это золотая серьга конго. О ее пропаже говорила Эшли. Я достаю серьгу. Металл теплый, словно недавно касался чьей-то кожи.

Что-то в этом старом скрипучем доме вызывает у меня жуткие чувства и мысли. Мой рациональный ум не дает затянуть себя в эти игры – я говорю себе, что рука холодная, поэтому металл и кажется теплым.

Если Тина просто потеряла серьгу и ее нашли при уборке комнаты, то почему не отдали матери вместе с остальными вещами или просто не выкинули? Это не настоящее золото, и мелкие стразы, которыми оно усыпано, лишь имитируют бриллианты. Украшение хранили вовсе не потому, что оно ценное. Бет и Гарриет ничего подобного не носят, а уши Роуз не проколоты. Я уверена, что серьга принадлежала Тине. Но не могу понять, по какой причине эту вещицу спрятали на дне корзины. Разве что в качестве трофея.

Я кладу серьгу в карман, убираю постельные принадлежности с полотенцами обратно в корзину и закрываю дверь. Мне нужно найти Роуз. Но сначала я направляюсь к окну, выходящему на задний двор. Вдруг мне больше не представится возможность оказаться в этой комнате?

Окно высотой примерно пять футов и шириной около двух с половиной. Оно очень низкое – между полом и подоконником всего фут или около того. Несмотря на то что в раму вставили прочный плексиглас, а также перекладину по центру окна, мне некомфортно находиться поблизости.

Смотрю в окно, затем резко оборачиваюсь, стараясь представить и воспроизвести последние движения Тины. Почему она так стремительно вывалилась?

Достаю телефон и записываю видео этой зоны; затем подробное видео всей комнаты. После этого спускаюсь в коридор на втором этаже. Дверь в комнату Роуз приоткрыта. Не помню, так ли было, когда я проходила здесь несколько минут назад. Я дважды стучу, жду немного, затем открываю дверь.

На меня накатывает дежавю. Роуз держит книгу «Энн из Зеленых Крыш». Она сидит точно так же, как и при первой нашей встрече, ее запястья лежат на белом деревянном письменном столе. Она не реагирует на меня, как и в прошлый раз. Я подхожу к ней и приседаю, чтобы мое лицо оказалось на уровне ее глаз.

– Роуз, я так рада тебя видеть, – говорю я мягко. – Я хочу тебе помочь. Ты можешь со мной чем-нибудь поделиться?

Карандаши и школьные тетради все так же лежат на краю стола вместе с небольшой белой доской и маркером. Может, Роуз что-то напишет? Или я буду задавать вопросы, а она будет кивать или отрицательно качать головой в ответ? Я сделаю что угодно, лишь бы наладить диалог. Но Роуз не отрывает взгляда от книги.

Смотрю на книгу – с близкого расстояния я могу прочитать ее название и имя автора на колонтитулах. Это уже не «Убийца рядом со мной». Роуз читает «Энн из Зеленых Крыш», теперь пыльная суперобложка соответствует содержанию.

Внутри все сжимается. Роуз знает, что я была в ее комнате и рылась в ее вещах? Я оставила капельку крови на книге о маньяке, а также на конверте с фотографией. Это четкое доказательство того, что я вторглась в ее личное пространство.

Будто читая мои мысли, Роуз закрывает книгу. Она медленно поворачивается в кресле и встречается со мной взглядом. Я невольно отшатываюсь. Весь ее облик и обстановка в комнате – пугающая отсылка к нашей первой встрече. Но есть поразительная разница. Если тогда в глазах Роуз застыло равнодушие, то сейчас они горят гневом.

26

Спустя мгновение снизу доносится отчаянный голос Бет. Конечно, мне безумно хочется поговорить с Роуз, но я не могу игнорировать ее мать. Выхожу в коридор и громко говорю:

– Роуз в своей комнате. Я только что ее нашла.

Бет появляется спустя считаные секунды, – очевидно, она мчалась сюда стрелой.

– Роуз! Мы так волновались! – Она заключает дочь в объятия.

Роуз не тает от подобного проявления чувств; скорее, просто принимает их как данность.

– Ты все это время была здесь? – спрашивает Бет.

Девочка кивает. Такой вот вариант правды: Роуз действительно была наверху, но мы с ней знаем, что не только в своей комнате.

– Не понимаю, как мы могли тебя не заметить? – Видно, что Бет испытывает облегчение. Она достает телефон из кармана. Разговор короткий. – Она в своей комнате… Без понятия… Хорошо. – Бет нажимает отбой и поворачивается ко мне. – Как вы ее нашли? – Тон вопроса из резкого переходит в обвиняющий. – Вы же говорили нам, что она, должно быть, на улице!

Я тоже выдаю свой вариант правды:

– Мне показалось, что в окне кто-то мелькнул, поэтому я вернулась проверить.

Краем глаза замечаю, что Роуз смотрит на меня. Она изучает мое лицо. Я делаю то же самое. Ее лицо ничего не выражает. А я ведь только что видела ее рассерженной! Девочка будто выставила перед собой непроницаемый щит, подобно тому как владелец магазина на ночь опускает перед входом металлическую решетку.

Я слышу шаги внизу, затем голос Гарриет:

– Роуз?

Бет протягивает дочери руку:

– Пойдем. Папа и бабушка хотят тебя увидеть, им нужно удостовериться в том, что ты в порядке.

Роуз качает головой и жестом указывает на книгу.

– Вернешься к чтению чуть позже. Бабушке сложно подняться по лестнице. Спустимся ненадолго.

Роуз послушно встает и берет мать за руку.

Затем Бет делает мне недвусмысленный намек. Она направляется в коридор и ждет, пока я выйду из комнаты. После чего демонстративно закрывает за нами дверь.

– Мы ценим неприкосновенность частной жизни в своем доме, – поясняет Бет, натянуто улыбаясь.

Наверное, Гарриет рассказала Бет, что я была в комнате Роуз одна. Я иду за матерью и дочерью вниз, ощущая в кармане джинсов изящную металлическую серьгу. Находка доставляет мне столько же неудобств, как если бы это был острый камешек в обуви.

* * *

Спустя час Роуз сидит напротив меня в кабинке кафе «Вафельный домик». Я наблюдаю за тем, как моя маленькая клиентка берет темно-фиолетовый карандаш и начинает разгадывать головоломку по поиску слов, напечатанную на бумажной сервировочной салфетке.

Я прошла огонь, воду и медные трубы, чтобы выбраться сюда с Роуз. Бет заявила, что после напряженного дня девочке нужно провести спокойный вечер. Когда я отметила, что стрессу подверглись только взрослые, Иэн вскочил и стал протестовать: мол, для Роуз события происходят слишком быстро и ей нужно больше времени, чтобы узнать меня. Я ответила, что именно для этого и собираюсь отправиться с девочкой на ужин.

В конце концов, после длительных переговоров, я согласилась привезти ее обратно через полтора часа. Тем не менее без напутствий уйти не удалось: Гарриет встала у входной двери, словно часовой, и сказала внучке более резко, чем обычно, что будет с нетерпением ждать ее возвращения, чтобы позаниматься с ней китайскими иероглифами. Она не спускала с нас глаз, пока мы не дошли до моей машины и я не усадила Роуз на заднее сиденье.

Наконец я наедине со своей клиенткой. Пора к ней присмотреться.

– Роуз, да у них тут просто огромное меню! – Я беру ламинированный двухсторонний лист. – Попробуем всего понемножку?

Роуз не поднимает головы. Я изучаю ее лицо: оказывается, ресницы у нее тоже ярко-рыжие, как и волосы.

– Я возьму вафли с «Нутеллой». Они просто чудесны – с шоколадной пастой и фундуком.

Роуз продолжает водить карандашом по своему бумажному меню, вычеркивая буквы в головоломке.

К нам подбегает официантка:

– Ну что, дамы, выбрали?

– Мне чай со льдом. – Вспоминаю, что говорил Иэн: он время от времени балует дочь вкусностями. – Роуз, будешь рутбир?[6]

Никакой реакции. Официантка смотрит на Роуз, затем на меня, улыбка сходит с ее лица.

– Мы возьмем рутбир, – говорю я. – И можно вафли с «Нутеллой» и вафли со свежей клубникой?

– Как насчет взбитых сливок? – спрашивает официантка.

Я пожимаю плечами:

– А почему бы и нет?

Следующие пять минут я применяю различные тактики, чтобы добиться внимания Роуз. Ее поведение изменилось. Если во время первой встречи она была отчужденной, сейчас чувствую ее враждебность. Не важно, что я говорю или делаю, она не смотрит на меня. Склонившись над бумажной салфеткой, она водит карандашом по буквам, до тех пор пока полностью их не зачеркивает.

Когда нам приносят еду и напитки, Роуз достает салфетку из-под тарелки с вафлей, чтобы и дальше искать слова. Я отрезаю кусочек от своей вафли и предлагаю ей. Вафля с золотистой корочкой, хрустящая на вид, с нее капает растаявшая «Нутелла».

– Хочешь попробовать?

Роуз впервые смотрит на меня. Кажется, она раздумывает над моим предложением, затем протягивает руку. Но вместо того, чтобы взять кусочек, который я отрезала, она запускает руку в стакан с рутбиром и выплескивает его на стол и мне на колени. Стакан скатывается со стола и разлетается вдребезги. Газировка ледяная, поэтому я ахаю и подскакиваю.

Несколько посетителей оборачиваются, к нам подбегает официантка со стопкой салфеток. Я отряхиваюсь, пока официантка вытирает лужицу на полу. Через минуту появляется помощник официанта с веником и совком.

– Прошу прощения за беспорядок, – говорю я им.

Роуз наблюдает за происходящим. Не верю своим глазам, когда замечаю выражение ее лица: она едва заметно улыбается.

Спустя секунду напрягаюсь от осознания того, что Роуз окружена потенциальным оружием: осколки стакана на полу и столовые приборы. Затем до меня доходит, что Роуз не смогла бы припрятать еще один стеклянный осколок, потому как даже не шелохнулась. Серебряный тупой нож с зазубренным лезвием по-прежнему лежит на столе у ее тарелки.

Конечно, в ее шкатулке найдутся предметы и поострее. А в пальто Роуз есть карманы. Она вполне могла что-нибудь с собой принести.

«Она просто маленькая девочка». Слова Гарриет эхом проносятся в моей голове.

Разумеется, Роуз сама не своя от тревоги, но дело-то во мне, в моем собственном прошлом и застарелой травме, поэтому мысленно приказываю себе расслабиться. Мокрые холодные джинсы липнут к телу. Хорошо, что я переложила серьгу в сумку.

Я снова сажусь напротив Роуз и решаю открыто с ней поговорить. Может, она и маленькая, но ума ей не занимать. И если уж начистоту, других вариантов нет.

– Понимаю, ты злишься на меня, Роуз. И возможно, ты мне не полностью доверяешь. Но я надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сделать так, как будет лучше для тебя.

Роуз кладет карандаш на стол и поднимает голову. Смотрит мне прямо в глаза. Слова Эшли всплывают в памяти: «Роуз будто подменили».

И теперь это происходит вновь. Вежливая стеснительная девочка, с которой я познакомилась всего несколько дней назад, испарилась. Роуз уставилась на меня с ненавистью. Как будто у нее внутри сработал выключатель.

Она сует мне сервировочную салфетку. Практически все буквы головоломки зачеркнуты. Осталось всего несколько. Они разбросаны, поэтому мне нужно какое-то время, чтобы составить слово. И когда я это делаю, у меня возникает чувство, будто мою грудную клетку зажали в тиски. Послание Роуз предназначено мне. Оно похоже на то, которое получила Тина за несколько дней до смерти. Буквы на салфетке сложились в слово: «УБИРАЙТЕСЬ».

27

Я не ожидала, что вечером поеду к Чарльзу.

Хотела побыть дома, чтобы собраться с мыслями, несмотря на то что меня там ожидает: расколотая входная дверь и эхо шагов полицейских, поднимающихся по лестнице. И все-таки нужно снова обрести уверенность: я не испугаюсь этого дела.

Но через несколько минут после того, как я отвезла Роуз домой, позвонил Чарльз. Едва услышав мой голос, он понял, что у меня проблемы. Когда я сказала ему, что мою входную дверь выбили копы, он пригласил меня переночевать у него в гостевой комнате.

Мне жутко не нравится мое состояние – я действительно чувствую облегчение, оттого что не останусь на ночь одна. Очевидно, девятилетняя девочка, чьи интересы я должна отстаивать по долгу службы, выбила меня из колеи.

Сообщение Роуз выглядит как отвратительный код, заключенный в одном простом слове. Передо мной постоянно всплывает ее лицо в тот момент, когда мы сидели в кафе. Я вспоминаю не злость и не обиду, кипевшую в ее глазах. А ее улыбку. Облив меня газировкой, Роуз явно торжествовала при виде моего потрясения и дискомфорта, будто победила в игре, в которую мы играли без моего ведома. Со дня нашего знакомства с Роуз и вправду произошли разительные перемены.

Я добираюсь до величественного дома эпохи Тюдоров в городке Чеви-Чейз, штат Мэриленд. На столике в гостиной дожидается тарелка с сыром и крекерами, рядом стоят два стакана с лучшим односолодовым виски. Утопаю в глубоком диване напротив любимого каминного кресла Чарльза и подбираю под себя ноги. Вечером стало прохладно, сине-золотые огоньки пляшут в газовом камине. Я потягиваю виски, ощущая приятное жжение в горле. Я и раньше бывала дома у Чарльза и даже ужинала с ним и его женой. И испытывала при этом неловкость из-за явной отчужденности между супругами. Их непринужденно-элегантный дом не претерпел изменений. Мебель, шторы и ковры теплых оттенков отличаются превосходным качеством, книжные шкафы ломятся от тяжелых томов собрания юридической и художественной литературы.

Чарльз не сводит с меня глаз, складка между серебристыми бровями становится глубже.

В течение многих лет я обсуждала с ним свои дела, но ни одним из них он не был так увлечен. Сейчас все иначе. И я знаю почему. Потому что в Роуз он видит меня. Мне тоже вначале так показалось. Но я была другим ребенком. От страха я замкнулась в себе и была бы безмерно благодарна тому, кто пришел бы мне на помощь.

Открываю рот, и вопрос, который я мысленно задавала себе, вдруг вырывается сам собой:

– Как считаешь, Чарльз, дети могут быть злыми от рождения?

Он берет крекер и кладет на него прямоугольный ломтик сыра. Откусывает кусочек, прожевывает, подносит ко рту салфетку. Я отлично знаю Чарльза – он не тянет время и не игнорирует меня. Он обдумывает ответ. Как судья, он привык к аккуратным, взвешенным заявлениям и понимает, что сила слов влияет на восприятие.

– Очень редко, – наконец отвечает Чарльз.

– В этой девочке словно две разные личности. – Я обхватываю себя руками, несмотря на тепло камина. – Кроткая и травмированная – в один момент, злая и мстительная – в другой. Вообще, личностей три, если считать Роуз, которую я видела на старом видео, – там она казалась озорной.

Чарльз доедает крекер и делает еще глоток виски. Его спокойствие и уравновешенность благотворно действуют на мои растрепанные чувства.

– Кажется, ты считаешь ее подозреваемой. Верно?

Я киваю, мне стыдно. Словно я подвела Роуз.

Но дети действительно убивают. Такое происходит. Иногда случайно, иногда намеренно. Много лет назад в Британии десятилетняя девочка задушила маленького ребенка. Девятилетний мальчик из Иллинойса был осужден за то, что намеренно устроил пожар, в результате которого погибли несколько членов семьи, спавшие в доме на колесах.

С самого начала я страшилась того, что могу отправить Роуз жить с убийцей. И ни разу не подумала о том, что, выбирая главного опекуна для девочки, я могла вынести приговор одному из родителей. Мой разум в смятении от подобного хода мыслей. Я пока не очень хорошо знаю Роуз, чтобы строить какие-нибудь догадки.

Я рассказываю Чарльзу о настоящей причине ухода Роуз из школы и о том, как она спрятала книгу о серийном убийце. Он задает несколько вопросов и соглашается: слишком рано делать выводы о том, что кто-то из семьи Баркли убил Тину. Кажется, он чувствует, что я хочу поменять направление беседы.

– А ты тщательно изучила денежную сторону дела? – спрашивает он.

– Весьма поверхностно. Подтвердилось, что Иэн не будет опротестовывать брачный договор. Бет получит все, чем владела на момент заключения брака, у Иэна – своя компания, и они поделят между собой деньги, полученные от продажи дома. Хотя, как я понимаю, они могут продать его по заниженной цене.

Чарльз кивает:

– Если Иэн добьется полной опеки над Роуз, то он будет получать алименты на ребенка.

Он прав. Сумма может выйти значительная, если Роуз продолжит брать уроки у частных репетиторов, ходить на дополнительные занятия и ездить куда-нибудь на каникулы. Был в моей практике случай. Разводилась одна чрезвычайно состоятельная пара из округа Колумбия. Жена не получила алиментов на себя, хотя были назначены алименты в размере восьмидесяти тысяч долларов в месяц на ребенка. У меня остались копии судебных документов на ноутбуке, который я ношу с собой в сумке. Я пересмотрела их перед тем, как принялась за это дело. Но иногда возникает необходимость заново изучить информацию. В новом контексте ситуации похожа на книгу с объемными картинками, в которой рисунки меняются в зависимости от угла обзора.

– Я более тщательно изучу этот вопрос, – говорю я.

– Можешь пожить в комнате для гостей, пока тебе не установят новую дверь. Мне нравится твое общество. И тогда мы продолжим обсуждение этого дела.

Необычная интонация в его голосе вынуждает меня умолкнуть на некоторое время. Ловлю себя на том, что смотрю на его безымянный палец – золотое обручальное кольцо все еще на месте.

Чарльз не сказал, скоро ли вернется жена. Я припоминаю, что во время нашего ужина месяц назад она навещала одного из сыновей. Интересно, часто ли она бывает дома? Наверное, после того, как дети разъехались, Чарльза и его жену ничего больше не связывает.

Мой взгляд падает на семейную фотографию, стоящую в рамке на полированной деревянной каминной доске. Я и раньше ее видела, отмечая, что сыновья Чарльза высоки и красивы, как и он сам, а супруга улыбчива и элегантна. Сейчас я смотрю на фотографию по-новому, под другим углом. Жена Чарльза обнимает своих почти совсем взрослых мальчиков. Эти трое связаны между собой. Но никто не обнимает Чарльза.

Я не знаю причины раскола в этой семье. Чарльз как-то обмолвился, что был совсем другим, пока дети росли, и совершил много глупостей. И должно быть, больших, раз семья так и не простила его до конца.

Интересно, если бы мама выжила, я бы простила ей все те травмы, которые она нанесла мне после смерти папы? Не знаю наверняка, но, думаю, если бы она завязала с наркотиками и мы начали новую жизнь, прошлое все равно оставило бы в душе каждой из нас неизгладимый шрам.

Я никогда раньше не задавалась вопросом, отчего возникла трещина в отношениях Чарльза с его семьей. Мне казалось, это как-то нечестно по отношению к нему. Но сейчас не могу об этом не думать. Может быть, дело в супружеской неверности? Ловлю на себе изучающий взгляд Чарльза, краснею, будто он прочитал мои мысли.

– Я хочу еще кое-что выяснить! – выпаливаю я.

Эта фраза кажется чем-то удивительным и вместе с тем неизбежным. К такому решению я шла с самой встречи с детективом Гарсией. А может, с тех самых пор, когда маленькой девочкой отчаянно пыталась разбудить свою мать в предрассветных сумерках.

– Я хочу узнать больше о своей матери и о том, как она умерла.

Реакция Чарльза меня удивляет: он улыбается. Я видела много оттенков его улыбки. Он улыбался гордо, когда я окончила колледж и юридический факультет. Радостно – когда вел меня к алтарю в день свадьбы. В этой же улыбке – бесконечная нежность.

– Ты заслуживаешь того, чтобы знать правду, – говорит он мягко. – Я понимаю, что ты не была готова услышать ее до настоящего момента. Но ты всю жизнь несла этот груз – даже не представляешь, как сильно это влияло на тебя. Вероятно, от правды тебе не станет легче. Но она может освободить тебя.

Чарльз словно благословляет меня. Будто он терпеливо ждал, когда я буду готова узнать о своем прошлом, и был уверен, что это поможет мне двигаться вперед.

Он желает мне доброй ночи, наклоняется и целует в лоб. И я думаю о том, что за все наши потери судьба наградила нас: мы с Чарльзом встретились – и тогда весы жизни пришли в некое равновесие.

28

Несмотря на поздний час, я не ложусь спать, а завариваю чай с ромашкой, устраиваюсь за обеденным столом с ноутбуком и блокнотом и начинаю просматривать сотни страниц документов о разводе, скрепленных печатью.

Мне известно, что у Бет Баркли есть деньги. Но я никогда не проверяла сколько, ведь причина развода не в финансах, и сосредоточилась на семейных отношениях. А вот сейчас я внимательно изучаю отчеты по акциям, банковские выписки, сверяю цифры и разбираю финансовые термины. На подсчет уходит довольно много времени. Но когда в итоге я вывожу общую цифру, то откидываюсь на стуле и в недоумении потираю глаза. Невероятно! Бет не просто состоятельна, она чудовищно богата.

Ее личный портфель акций оценивается почти в сто пятьдесят миллионов долларов. Она единственный ребенок, следовательно, и единственный наследник состояния своих родителей, которое утроило бы ее капитал. Около половины миллиарда долларов. Подобная сумма для меня непостижима. Немало народу, в надежде выиграть такие средства, яростно скупает лотерейные билеты. Люди лгут, воруют и убивают за гораздо меньшие деньги.

Доход компании Иэна за прошлый год составил менее двухсот тысяч долларов – мелочь в сравнении с богатством Бет. Я припоминаю, что сказал Иэн во время нашей первой встречи: «Бизнес переживает не лучшие времена». Имя Иэна запятнано. Он может обанкротиться, особенно если особняк продадут в убыток. Элитная клиентура откажется от его услуг, как это случилось с Эшли, которую попросили уйти с работы. У Иэна есть все шансы вернуться в те времена, когда он еще не был знаком с Бет, и снова жить от зарплаты до зарплаты. Личный повар, домработница и прекрасная недвижимость станут далеким воспоминанием. Впрочем, кажется, его это не волнует. Так ли это на самом деле?

Высокие напольные часы в гостиной Чарльза мягко бьют один раз. 23:30. В глаза словно песок насыпали, тело налилось свинцом. Но я не могу остановиться.

После встречи с Бет и Иэном лаконичные официальные слова в документах преобразуются на экране ноутбука в трехмерные изображения, будто супруги сидят рядом со мной за столом и бросают друг другу взаимные обвинения. «Аморальность»… «Эмоциональная заброшенность»… «Супружеская неверность»…

Ни Бет, ни Иэн ни разу не обвинили друг друга в какой бы то ни было форме насилия или во вспыльчивом характере. Но каждый незамедлительно указал на другого как на потенциального убийцу Тины. И оба вышли из полицейского участка, как только их спросили о Роуз. Действия Баркли выглядят словно… постановка.

Когда часы бьют двенадцать раз, напоминая, что наступила полночь, у меня уже набросано расписание Роуз. Оно одновременно напряженное и пустое. Уроки игры на фортепиано с Дистрофиком раз в неделю. Сеансы с доктором Маркман по вторникам во второй половине дня в течение пятидесяти минут. Уроки верховой езды один раз в неделю. Обучение под руководством Гарриет по основным предметам – математике, истории, естествознанию и английскому – пятнадцать часов в неделю. Занятия китайским языком дважды в неделю. Но никаких детских праздников или ночевок у друзей. Ни групповых занятий карате, ни тренировок с футбольной командой. Никакого взаимодействия с другими детьми.

Я снова пересматриваю расписание Роуз, мой взгляд выхватывает небольшую деталь. Открываю календарь на ноутбуке и перепроверяю две даты. Внутри все сжимается от увиденного. Дистрофик был в доме Баркли в день смерти Тины.

Хотя я и не подозреваю учителя музыки, мне хочется услышать, что он думает о Тине. Мне она кажется настоящим хамелеоном: она со всеми была разной. Пит описал ее как жертву, Иэн – как соблазнительницу. Эшли отзывалась о ней как о замечательной подруге, теряющей голову от любви. Роуз, очевидно, видела в ней то союзника, то противника. На видео Тина казалась слабой и напуганной. Интересно, какой считал ее Дистрофик?

Я обвожу в блокноте его имя – Филип.

Мягкое тиканье напольных часов подсказывает, что нужно срочно что-то делать, – оно напоминает мне, что время уходит. И рано или поздно все выйдет.

Хочу в ближайшее время поговорить еще с одним человеком. Может, даже сегодня. С репетитором по китайскому языку. Согласно расписанию, Гарриет отводит Роуз на уроки китайского дважды в неделю. Мне необходимо узнать, что думает репетитор об отношении Гарриет к Роуз.

«Она просто маленькая девочка, – сказала с умоляющей ноткой в голосе Гарриет, после того как я обнаружила страшные находки в комнате Роуз. – Ей нужна семья».

Гарриет обеспечила алиби внучке на момент смерти Тины. Она уверяла, что они были вместе в огороде. Но Гарриет также говорила, что Роуз никогда не поднималась на третий этаж. Итак, Гарриет тоже врала, чтобы защитить Роуз.

29

Страх принимает всевозможные формы. Он отличный мотиватор. Превосходное средство сдерживания. Если человек испытывает страх продолжительное время, это в итоге сказывается на его мировосприятии.

Дистрофик живет в страхе. Я вижу это, когда оказываюсь у него дома. Он впускает меня в свою квартиру на первом этаже, запирает дверь и проверяет ручку – действительно ли заперто. Он предлагает мне чай и ставит чайник аккуратно в центр конфорки, регулируя его положение на плите миллиметр к миллиметру. Он добавляет ложечку меда в каждую кружку и размешивает ровно по восемь раз. Когда на улице раздается сигнал машины, он вздрагивает.

Музыка – красота, заключенная в жесткой форме. Семь букв фортепианного алфавита. Двенадцать полутонов. Восемьдесят восемь черных и белых клавиш. Неудивительно, что ему нравится это занятие.

Свидетельства его страсти присутствуют в маленькой квартире повсеместно: скульптуры в форме скрипичного ключа, которые служат книгодержателями, нотные листы, аккуратно сложенные на небольшом обеденном столе, плакат с Бетховеном в раме на стене.

Деревянное фортепиано с деревянной же банкеткой занимает бо́льшую часть гостиной. На оставшейся площади стоят кресло для чтения, пуф и небольшой круглый обеденный стол. На кухне имеются микроволновая печь, электроплита, раковина и холодильник, как будто предназначенный для комплектации гостиничного номера.

Я сажусь за стол и замечаю букет в вазе на подоконнике. Цветущие ветки голубой гортензии. Ее очень любила Тина. Личный алтарь или совпадение?

– Чай чудесно пахнет, – говорю я Филипу, когда он подает мне кружку.

Делаю глоток вкусного горячего чая, мед раскрывает нотки корицы и гвоздики. На кружке изображены танцующие музыкальные ноты. Такую кружку вместе с подарочной картой «Старбакса» может преподнести учителю на праздник ученица, например Роуз.

Интересно, что чувствует Филип, когда его длинные костлявые пальцы касаются блестящих клавиш «Стейнвея» в доме Баркли и он осознает, что никогда не сможет позволить себе инструмент такого уровня? Хотелось ли ему заполучить подобную роскошь? А может, он желал и Тину, понимая, что она тоже птица не его полета?

Филип занимает место за столом напротив меня. Как и во время нашей первой встречи, он одет в черные широкие брюки и черную рубашку на пуговицах, и одежда все так же висит на его тощей фигуре. Наверное, таков его неформальный стиль, или это еще одно проявление страха – тот управляет жизнью Филипа, требуя повторения и порядка.

– Как на вкус? – спрашивает он глубоким грудным голосом. – Я сам составляю смеси.

Делаю еще глоток. Восхитительно. Так и говорю ему, и он сразу преображается: загораются глаза, уголки губ раздвигаются в робкой обаятельной улыбке и на щеках появляется подобие ямочек. Я спрашиваю его об ингредиентах, он начинает перечислять десятки специй и чайных листьев, описывает процесс смешивания.

Интересно, часто ли клиенты Филипа проявляют к нему интерес? Такие родители, как Баркли, очевидно, хотят слышать только об успехах и талантах своего ребенка. Для подобных людей, вероятно, и сам Филип своего рода инструмент, призванный делать их детей еще более яркими и совершенными.

– Я пытаюсь помочь Роуз, а для этого мне необходимо понять, какие взаимоотношения у тех, кто живет в особняке Баркли, – начинаю я. – Еще мне хочется больше узнать о Тине. И выяснить, мог ли кто-нибудь желать ей зла.

Филип кивает и слегка подается вперед. У него тонкие и узловатые запястья, выступающий кадык.

– Меня уже опрашивал полицейский детектив. Могу вам рассказать то, что рассказал ей.

Я удивлена тому, как все легко и гладко складывается, но затем до меня доходит: Филип одинок. И подобный контакт – высокая оценка его чая, визит к нему домой, – должно быть, необычен для него. Скорее всего, занятия у Филипа выездные. Сомневаюсь, что в его доме бывает много гостей.

– Я работаю с Роуз почти год, и у меня никогда не было таких талантливых учеников. Никогда. Она незаурядная.

Я киваю и жду, когда он продолжит.

– Иэн и Бет раньше совсем не появлялись на занятиях. Я ни разу не видел, чтобы они общались между собой. Теперь один из родителей обязательно присутствует во время урока, но мы не беседуем ни до, ни после.

– А Тина? – спрашиваю я.

– Она была замечательной, – говорит он, и я слышу боль в его голосе. И эта боль отвечает на вопрос, который я не задавала. – Она была гораздо дружелюбнее Баркли. Предлагала мне воду или чай со льдом, когда я приходил, и обычно оставалась в гостиной, слушая, как играет Роуз. Я однажды сказал Тине, что, если она когда-нибудь захочет научиться играть на фортепиано, я обучу ее бесплатно. Она просто посмеялась и сказала, что у нее на руках не два, а десять больших пальцев. Тина умела потрясающе смеяться. Иногда мне кажется, что я все еще слышу ее смех в стенах того дома.

И хотя Филип не сказал, что слышит ее буквально, внутри у меня все сжалось, когда я вспомнила слова Эшли о том, что Тина иногда слышала голос своего дедушки в ночи.

– Как Роуз относилась к Тине?

Филип делает глоток чая, затем обхватывает кружку ладонями:

– В самом начале они были очень дружны. Затем Тина перестала посещать занятия, – это случилось за пару недель до ее смерти. Я переживал, что все из-за меня, – может, я что-то не то сказал или сделал. – Он начинает выписывать ложкой в кружке ровные и плавные круги, ни разу не звякнув металлом о фарфор. – Затем я понял, что причина в другом: когда Тина пришла на занятие в последний раз, кое-что произошло.

– И что же? – аккуратно интересуюсь я.

– Появился Иэн, сказал, что пытается распечатать документ с телефона и ему нужна помощь. – Лицо Филипа искажает боль. – Тина все бросила и побежала ему помогать.

Что-то не стыкуется.

– Вы сказали, что после этого Тина больше не появлялась на занятиях?

Его голос становится чуть громче; он настолько звучный, что мне слышится, как от стен отражается эхо.

– Роуз собиралась сыграть Шопена для Тины. Она только его разучила. И Тина вроде очень хотела послушать. А потом вот так, – Филип щелкает пальцами, – появляется Иэн, и Тина убегает. Она совсем забыла о Роуз.

«И о тебе тоже», – думаю я. Обаятельный и привлекательный Иэн! Должно быть, такого типа мальчики задирали Филипа в детстве. Не важно, что Филип мог предложить Тине – бесплатные уроки, свое обожание, – он мигом вылетел из ее головы, стоило появиться Иэну. Я очень сочувствую учителю. Лично я больше похожа на Филипов этого мира, чем на Иэнов.

Но меня куда больше интересует душевное состояние Роуз, а не Филипа.

– Как девочка отреагировала на уход Тины?

– Ей это совсем не понравилось. Я предложил подождать возвращения Тины, чтобы она сыграла для нее, но Роуз встала и с грохотом захлопнула крышку фортепиано.

Он вздрагивает, словно чувствует боль музыкального инструмента, с которым плохо обошлись.

– Роуз была настолько зла?

Было бы сложно представить такую картину еще неделю назад. Но после того, как моя клиентка вылила на меня газировку, мне не составит труда это сделать.

Филип кивает:

– Она заявила, что с этой минуты не будет играть в присутствии Тины. Как будто Роуз была взрослой, способной принимать решения. Она запретила Тине приходить, и все. И больше я Тину не видел.

Мы беседуем еще несколько минут, но у Филипа нет других соображений. Он говорит, что в день смерти Тины ушел от Баркли около пяти часов вечера, чтобы успеть на следующее занятие, – получается, оставалось больше часа до того, как она позвонила Эшли и сообщила, что собирается рассказать Иэну о ребенке.

Пару раз замечаю, как Филип бросает взгляд на цветки гортензии, стоящей на подоконнике. Они привносят нотку свежести и красоты в простую обстановку квартиры. Похоже, и Тина была такой же ноткой в его жизни.

Прежде чем уйти, прошу Филипа написать для меня рецепт приготовления чая. Я радуюсь, когда он снова улыбается, а потом спешит найти ручку и листок бумаги.

Филип провожает меня до двери, я иду к своей машине, припаркованной в одном квартале от его дома. И внезапно останавливаюсь. По тротуару навстречу мне шагает девочка. Я отскакиваю назад. На долю секунды мне кажется, что это Роуз. Затем понимаю: не она. Девочка на год или на два старше Роуз и совсем на нее не похожа. Говорю себе, что от недосыпа и стресса может и не такое померещиться. И все же не перестаю думать о послании Роуз, составленном в кафе. «Я никуда не уберусь», – отвечаю я ей мысленно.

30

Я всегда поднимаюсь на верхние этажи по лестнице, но не только поэтому преодолеваю сейчас три лестничных пролета, чтобы попасть в квартиру репетитора по китайскому языку. Других вариантов просто нет. Это приземистое здание из красного кирпича в тихом районе Роквилла не оборудовано лифтом. Поначалу эта деталь не показалась мне важной.

Я стучу в дверь квартиры 406, вдыхаю запах острого карри, доносящийся из коридора, слышу мягкие шаги. Пауза. Вероятно, миссис Ли смотрит в глазок, затем раздается бряцанье дверной цепочки и замок открывается.

Вторая подсказка появляется, как только я переступаю порог квартиры. Это обшарпанное жилище уставлено гламурными вещами и напоминает выветренную скалу, испещренную блестящими на солнце вкраплениями слюды. Большой плазменный телевизор расположен напротив изношенного дивана. На щербатой ламинированной столешнице стоит сверкающий «Витамикс» – своего рода «Кадиллак» среди блендеров. Я вдыхаю запах эвкалипта, затем нахожу его источник. Свеча «Нест» с тремя фитилями горит на журнальном столике. Эти свечи стоят примерно восемьдесят долларов, я видела такие в магазинах. Квартира миссис Ли представляет собой пазл с недостающим звеном.

Женщина приглашает меня в гостиную и предлагает лимонад. Вижу, что он уже налит в кувшин, и соглашаюсь.

– Свежий, – уверяет она, со звоном бросая лед в стакан.

Вероятно, если она встанет на цыпочки, ее рост составит пять футов; у нее гладкая кожа и седые волосы.

Я отвожу взгляд и рассматриваю гостиную: на столе красуется прелестная стеклянная ваза, она выглядит хрупкой, как крыло бабочки, а рядом с ней стоит фотография в дешевой металлической рамке.

В углу замечаю ветхий шкафчик с дверцами из прозрачного стекла, за которыми выставлены напоказ настоящие сокровища: набор бокалов для красного вина и фужеров меньшего размера для белого вина, тройка стеклянных лошадей и большая хрустальная чаша. Подобное соседство просто ошеломляет.

Мне не впервой задавать наводящие вопросы, но как тактично сформулировать тот, что вертится на языке: каким образом вы смогли приобрести все эти предметы роскоши?

Миссис Ли двигается быстро и грациозно, она протягивает мне стакан. Чувствую в руке его царственную тяжесть. На меня накатывает дежавю. Похожие ощущения я испытала на кухне Баркли, когда Бет передала мне стакан, обманувший мои ожидания.

Словно две семьи поменялись стаканами. Перед глазами все плывет, когда до меня доходит: эта квартира – словно фотонегатив пластикового дома. Здесь полно предметов из стекла. Все подсказки собираются воедино. Благодаря чему рождается мой первый вопрос:

– Правда ли, что вы были некоторое время дружны с Гарриет?

– Да, в течение нескольких лет, мы с ней познакомились вскоре после моего переезда сюда.

Я полагаю, настолько дружны, что, когда Бет приказала избавиться от всех стеклянных предметов в доме, Гарриет отправила несколько вещиц миссис Ли.

– Как именно вы познакомились?

– Да просто часто встречались, Гарриет жила дальше по коридору.

Миссис Ли указывает влево, и я прячу свое удивление. В этом здании нет лифта – это первая подсказка, – значит Гарриет после операции на колене была вынуждена ходить вверх и вниз через три лестничных пролета. По этой причине Иэн и Бет пригласили ее пожить на нижнем этаже своего дома.

Я хочу присесть на диван.

– Нет-нет, садитесь, пожалуйста, в кресло. Оно удобнее. – Миссис Ли указывает на мягкое кресло с откидной спинкой.

Я подхожу к нему и сажусь. Мне нужно действовать аккуратно, ведь миссис Ли всецело на стороне подруги.

– Гарриет просто обожает Роуз, – начинаю я. – Она замечательная бабушка.

Миссис Ли кивает:

– Да. Она очень сильно любит Роуз.

Знаю, что, кроме похвалы, в адрес Гарриет ничего не услышу, поэтому меняю тему разговора:

– Как вы обучаете Роуз китайскому, если она не может говорить?

– Сейчас мы работаем над письмом. Она изучает иероглифы. Девочка очень умная, все быстро схватывает.

– Роуз рассказывает что-нибудь о своих родителях?

Миссис Ли начинает трясти головой еще до того, как я умолкаю.

– Никогда. Она хорошая и очень трудолюбивая девочка.

Некоторое время мы ходим по кругу. В свой желтый блокнот я набросала всего несколько слов про оплату за уроки, подарки, преданность. Я видела в суде много враждебно настроенных свидетелей, и миссис Ли напоминает мне лучших из них. Таких натаскивают юристы, чтобы они не выдавали никакой информации, оставаясь с виду сговорчивыми.

Напоследок благодарю миссис Ли за уделенное мне время. Я подмечаю выражение облегчения, промелькнувшее на ее лице. Она хочет как можно скорее избавиться от меня. Я еще не успела встать, как она забирает мой стакан и идет на кухню.

Поднимаюсь, ручка выпадает из моего блокнота и приземляется на ковролин. Я наклоняюсь, чтобы ее поднять, а когда выпрямляюсь, замечаю тонкий прямоугольный предмет на полу, под креслом, на котором я сидела. Кажется, я знаю, что это. Но мне нужно удостовериться в своем предположении.

Я смотрю на миссис Ли. Она ставит посуду в раковину. Через несколько секунд она обернется, удивленная тем, что я не последовала за ней на кухню.

Но я решаю рискнуть. Снова быстро наклоняюсь, и моя догадка подтверждается: это айфон. На экране подсвечен значок громкой связи, обозначенный белым кружком. Кто-то слушает наш разговор. Нетрудно догадаться, что Гарриет была с нами все это время.

Я быстро выпрямляюсь, сохраняя нейтральное выражение лица. Миссис Ли все еще полощет стаканы в раковине. Кажется, она не заметила моих наклонов.

Очевидно, Гарриет подбила миссис Ли поставить «прослушку», чтобы оценить лейтмотив моих вопросов. Возможно, она хотела понять, кому из родителей я отдаю предпочтение в качестве опекуна.

Почему бы не воспользоваться своим открытием? Я могу направить Гарриет по ложному пути, обмануть ее и вызвать у нее сомнения. Могу сделать все то же самое, что семья Баркли делала со мной.

– Есть еще один момент, который я хотела обсудить. Я все думала, сказать вам или не сказать, но мне кажется, что это важно.

Миссис Ли резко оглядывается и спешит ко мне. Я так и предполагала. Она не хочет, чтобы я далеко отходила от спрятанного телефона.

– Бет – хорошая мать. И Иэн выглядит любящим и заботливым отцом, хотя он и навредил семье, переспав с няней.

Миссис Ли застыла и, похоже, недоумевает: разговор как будто свернул в другое русло. Так и есть на самом деле. Но сейчас я говорю не с ней, а с Гарриет, стараясь убедить ее, что я союзник.

– Роуз нуждается в сочувствии и стабильности после ужасной трагедии с Тиной, – продолжаю я. – Если оглянуться назад, то кажется странным, что никто не поскользнулся и не выпал из огромного старого мансардного окна до Тины.

Я тщательно подбираю слова. Гарриет должна поверить, что я считаю происшедшее несчастным случаем. Если мне повезет, она передаст это Бет и Иэну.

Но мне нужно еще кое-что. Я убеждена: только Гарриет знает, что произошло за те десять минут, когда Роуз якобы собирала помидоры. Если она ослабит бдительность, возможно, удастся у нее что-нибудь выяснить.

– Мне нужно проводить больше времени у Баркли, прежде чем я смогу принять решение. Я знаю, что Гарриет пользуется авторитетом в семье. И очень заботится о Роуз. Надеюсь, она будет по-прежнему принимать участие в жизни девочки независимо от того, кто получит главную опеку.

– Гарриет сделает для Роуз что угодно, – говорит миссис Ли.

«Именно это меня и пугает», – отвечаю я про себя.

31

Мне очень хочется нанести новый визит семейству Баркли, но лучше подождать: пусть Гарриет обдумает мои слова. Интересно, клюнет она на мою наживку или нет? Конечно, будет лучше, если Гарриет сама свяжется со мной: это поддержит ее иллюзию, что она все контролирует.

Специалисты, которые будут чинить входную дверь, появятся только к концу дня, поэтому у меня есть немного свободного времени. Лучше отправиться домой и постараться расслабиться: вчера я допоздна сидела над бумагами, а сегодня были встречи одна за другой. Можно полежать на диване, посмотреть телевизор, заказать продукты онлайн…

В конце концов, именно так обычные люди проводят вечерний досуг. От этой мысли накатывает клаустрофобия. Какое-то беспокойство нарастает изнутри. Из опыта знаю, что единственное лекарство от этой напасти – физическая и умственная активность.

«Вам сложно сидеть неподвижно, – как-то раз отметила Челси. – Вы когда-нибудь пробовали медитировать?» И я честно призналась, что один раз пыталась. Это были самые ужасные девяносто секунд в моей жизни.

Горькая правда заключается в том, что наш с Марко союз распался не только из-за разногласия относительно детей. Это была самая глубокая трещина в наших отношениях, но возникали и другие трудности.

Во время медового месяца в Таиланде я планировала посещать храмы и исследовать города, а Марко рвался на пляж. Мы пришли к компромиссу и занимались тем и другим, но на пляже я или плескалась в воде, или бегала по песку, или болтала с местными. Я знаю, Марко хотелось, чтобы я сидела рядом с ним, наблюдала за волнами и наслаждалась тем чувством покоя, которое они дарили ему.

Но наши с ним планеты слишком отличались атмосферой и решительно не могли вращаться на одной орбите.

Так же было и дома. После напряженной рабочей недели Марко предпочитал ленивый отдых: по воскресеньям он раскладывал газету «Нью-Йорк таймс» на кухонном острове и листал ее, пока домашний суп кипел на плите, а после обеда любил поспать. Я же записалась на марафон, поэтому по воскресеньям бегала часами, готовясь к соревнованию.

Противоположности притягиваются. Это я говорила себе и Марко. Он первый перестал притворяться, будто верит в это.

Мне так сильно его не хватает! И поскольку неудобно звонить ему, я перехожу к плану Б – набираю номер айфона Анжелы, матери Марко. Она отвечает после второго гудка и говорит, что свободна. У меня точно гора с плеч свалилась. Ура, есть повод не отступать!

За сорок пять минут я добираюсь до дома, хватаю подарок Анжелы на ее семидесятилетний юбилей вместе с легкой курткой, которая мне точно пригодится ввиду октябрьских холодов. И вот я уже стою на пороге ее дома в стиле ранчо, расположенного в городе Силвер-Спринг.

На парадном крыльце выстроились горшки с геранью и ароматной зеленью: базиликом, орегано, тимьяном и мятой – все это хозяйка дома занесет внутрь до первых холодов. Из мебели – изношенный плетеный диван с подушками в цветочек. На одном из сидений, свернувшись калачиком, лежит небольшой пятнистый кот с колокольчиком на ошейнике. Я наклоняюсь, глажу Канноли – так зовут кота, – а когда выпрямляюсь, Анжела открывает дверь.

– Стелла!

Она заключает меня в объятия, и я обнимаю ее в ответ, ощущая, какая она стройная и сильная.

У нее фигура йога наперекор всем законам справедливости и логики, несмотря на то что она питается пастой, хлебом и конфетами. Благодаря светлым мелированным волосам, а также регулярным инъекциям ботокса Анжеле легко можно дать лет шестьдесят.

Она ведет меня в дом, берет мою куртку и вешает на перила, потом мы идем на кухню.

– Вы замечательно выглядите, – говорю я ей, но не добавляю «мама», как обычно делала раньше.

– А ты выглядишь худой, – отвечает Анжела.

Указательным пальцем она давит на область между моими бровями. И тут я понимаю, сколько напряжения было в моем лице, – от ее прикосновения мои мышцы расслабляются.

– У тебя стресс из-за работы или от чего-то другого? Ты с кем-нибудь встречаешься? – Ее вопросы вылетают со скоростью пули.

Если говорить о ней как о свекрови, то она весьма противоречивая особа. С одной стороны – милая и приветливая, с другой – бесцеремонная и любопытная. Я долго не могла забыть ее выходку на День благодарения. Пока Марко раскладывал пирог на кухне, Анжела в присутствии близкой родни выпытывала у меня, почему я не хочу заводить детей. А когда я все-таки простила ее – то есть приняла со всеми недостатками и полюбила, – стало ясно, что теперь мы настоящая семья.

– Я ни с кем не встречаюсь, – отвечаю я честно. Если хочешь, чтобы Анжела оставила тебя в покое, лучший способ – ответить ей с юмором. – А вы? Все еще сидите в «Тиндере», хищница?

Она громко хохочет и тянется к банке с печеньем. Насыпает горсть в гриппер и сует его мне в руку. Побывать в доме Анжелы и уйти оттуда без еды невозможно.

– У меня тоже для вас кое-что есть.

Ныряю в свою большую сумку и достаю упакованный подарок. Я купила изысканную золотую цепочку с круглыми кулонами, на которых выгравированы инициалы детей Анжелы.

Она восторженно хлопает в ладоши, как ребенок:

– Можно сейчас открыть?

Меня окатывает волна смущения.

– Никаких подглядываний до дня рождения. Надеюсь, званый ужин удастся на славу.

Под взглядом Анжелы я чувствую тяжесть всего несказанного между нами. На этот раз она не выплескивает на меня все свои мысли без разбора.

– Я тебе упакую зити[7]. И никаких возражений.

– Как же я могу вам возразить!

Анжела готовит зити из домашней пасты и добавляет свежий базилик. Она распахивает холодильник – дверца оказывается перед моими глазами. Вижу десятки фотографий на магнитах; снимки перекрывают друг друга, словно коллаж. Я была на многих семейных праздниках, которые здесь запечатлены, – мы вместе отмечали свадьбы и дни рождения, окончание учебных заведений и отпуска. Смотрю на эти лица, и сердце сжимается.

Затем я кое-что замечаю. Фотографию Марко и его новой возлюбленной. Она блондинка, спортивного телосложения, на голове красная бандана, на лице широкая улыбка. Идеально подходит Марко. У меня перехватывает дыхание. Марко выглядит чрезвычайно, совершенно счастливым. Он крепко обнимает свою девушку.

Анжела достает большой стеклянный противень и закрывает дверцу холодильника, убирая фотографию долой с моих глаз. У меня есть минутка, чтобы прийти в себя (расцениваю это как благословение небес), пока она занята тем, что накладывает большую порцию блюда в контейнер.

Она поворачивается ко мне, я снова нормально дышу. Но смотреть ей в глаза все еще трудно.

– Выглядит изумительно! – говорю я, уставившись на запеченные зити. – С удовольствием съем на ужин.

Второй раз благословение снисходит в тот момент, когда мой телефон издает звук входящего сообщения.

– Черт, нужно бежать. Мне позвонят по работе через минуту, – вру я. – Но давайте встретимся и пообедаем в ближайшее время.

– Только готовить буду я.

– Само собой. Поэтому я и предложила.

Я целую Анжелу в щеку, хватаю куртку и бегу к двери. Добираюсь до машины, сажусь на водительское сиденье и делаю несколько прерывистых вдохов.

Где-то читала, что люди от природы склонны создавать различные модели поведения, пусть даже нездоровые. Шаблон, который мы запоминаем в раннем возрасте, когда наш мозг наиболее пластичен, не меняется после взросления. Предсказуемость кажется нам более важной, чем положительные изменения.

Когда я была ребенком, я потеряла свою семью. Теперь я взрослая и потеряла еще одну семью.

Я достаю телефон и ищу в контактах бывшую свекровь. Она сохранена у меня как «Мама», стираю это слово и записываю: «Анжела». Делаю это быстро, словно срываю пластырь. Затем перехожу к сообщению, которое получила несколько минут назад. Испытываю облегчение, словно подействовал наркотик, – вот и подвернулся способ отвлечься.

Но текст не от Гарриет, как я надеялась. От Иэна Баркли:

Мы можем сегодня встретиться и поговорить? Меня кое-что тревожит.

32

Если кто-нибудь глянет на задние сиденья моей машины, то решит, что я отправляюсь путешествовать. Там лежит небольшой чемодан, а в нем – все необходимое для различных раскладов, которые подкидывает моя работа.

Кроссовки, носки, лосины и футболка – на случай, если клиент захочет заняться спортом. Бейсболку и упаковку резинок для волос я захватила по той же причине. Худи, легкий дождевик и зонт – они могут пригодиться, потому что люди порой легче раскрываются во время прогулки, когда нет необходимости встречаться глазами. Чистые блокноты, ручки и запасная зарядка для ноутбука. Пакет с мюсли и сникерсы для вечно голодных растущих организмов, а также коробка салфеток – если клиенты-подростки опустошат ту, что лежит на приборной панели.

Есть еще один предмет в жестком пластиковом корпусе во внутреннем сетчатом кармане чемодана. Сложное записывающее устройство. В комплекте – беспроводной микрофон. Я могу засунуть его в бюстгальтер, и оттуда звук будет идти на устройство, спрятанное в сумке. Раньше у меня не было причин использовать его. Но что-то подсказывает мне, что я буду документировать каждое слово, которое Иэн сегодня произнесет, и прослушивать запись снова и снова в поисках зацепок и многозначительных интонаций.

Удивительно то, что Иэн не хочет встречаться дома. Кажется, он желает сохранить наш разговор и даже сам факт встречи в тайне.

Иэн предлагает увидеться в винном баре недалеко от его дома. Я же говорю, что мне удобнее приехать в один из пабов в черте Вашингтона. Если Иэн согласится, это будет большой победой. Место встречи критично. В штате Мэриленд запись разговора без согласия второй стороны является противоправным актом. В округе Колумбия законы мягче. Я могу тайно записать все, что скажет Иэн, и это будет принято судом.

Я опаздываю на встречу на несколько минут, потому что возвращаюсь домой, чтобы получить у мастера ключи от моей новой двери. Еще успеваю положить зити Анжелы в холодильник, быстро принять душ и переодеться.

И вот я стою на пороге паба. Пара, ожидающая, когда освободится столик, загораживает меня от Иэна. Я наблюдаю за ним. Он еще не заметил меня. На нем джинсы, фланелевая рубашка и рабочие ботинки, будто он прямиком с объекта. Сидит ссутулившись и смотрит футбол по телевизору с отключенным звуком; лицо осунувшееся. Перед ним две пинты пива с шапкой пены.

Баркли при встрече может натянуть маску, но сейчас она сброшена. Он напряжен. Изнурен. Словно перегорел физически и морально.

Пара отходит, и я делаю шаг вперед, Иэн поворачивает голову в мою сторону. Он привстает, и я подсаживаюсь к нему за столик на двоих.

Он придвигает ко мне один из бокалов:

– Заказал вам фирменный напиток – «Лампи дог», – но можете взять себе что хотите. В баре полно людей, поэтому я подумал… – Оборванная фраза повисает в воздухе.

На мгновение я колеблюсь. А вдруг Иэн что-то подсыпал в пиво? Но он прав: в баре и правда людно. Из-за стресса и отсутствия сна я становлюсь параноиком. Здесь Иэн ничего мне не сделает – по крайней мере, не в общественном месте, где есть свидетели, тем более помощник бармена похож на профессионального борца.

– Спасибо. – Я делаю глоток и слизываю пену с верхней губы. – Вкусно.

Пиво да печенье Анжелы, которое я грызла по дороге сюда, – вот и весь мой сегодняшний ужин. Что ж, бывало и хуже.

Я не собираюсь пить больше половины бокала. Мне нужно оставаться проницательной. Я хочу проверить Иэна.

– Да. Я уже успел выпить один бокал. Добрался сюда чуть раньше вас.

– Итак, что происходит? – спрашиваю я.

Иэн смотрит на свои руки; кажется, он немного тормозит, и меня охватывает злость. Я устала, оттого что мне врут, и чувствую себя на взводе. Мне нестерпима мысль о том, что меня вызвали сюда, скорее всего, для того чтобы снова напустить дыма, вернее, еще больше запудрить мне мозги. Ведь именно этим семейка Баркли дружно занималась до сих пор.

– Возможно, настал час хэйл-мэри. – Иэн с трудом сглатывает.

Это футбольный термин, означающий пасовую комбинацию с минимальной надеждой на успех. Но Иэн говорит не о футболе.

– Моя дочь меняется. И дело не только в том, что она немая, хотя это тоже важно. Доктора обещают, что она снова заговорит. – Иэн прочищает горло, поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. – Бет и мама точно убили бы меня за следующие слова, но это правда: иногда кажется, что я совсем не узнаю́ Роуз.

Внутри меня все сжимается. Вокруг стихают разговоры, звон пивных бокалов, всплески смеха… Я целиком сосредоточена на Иэне.

– Все говорят, что Роуз многое пережила из-за смерти Тины и развода, – продолжает он. – И я это понимаю. Но перемены в ней появились до этих событий. Я не могу сказать, когда именно. – Иэн потирает переносицу, словно пытается унять головную боль. – Вы работали со многими детьми. Это нормально?

Я отвечаю нейтрально:

– Сложно сказать.

Иэн достает из кармана телефон. Кажется, собирается показать мне что-то, но не решается. Кладет телефон на стол экраном вниз – очевидно, колеблется.

– Признаю, что я не идеальный муж. Интрижка с Тиной не первая. Но я хороший отец. Не важно, что еще они скажут обо мне, но точно не смогут назвать меня плохим отцом.

Странно, что Иэн пытается оправдаться, а еще больше удивляет его полная откровенность. Не представляю, в какой вселенной стоило бы наговаривать на себя, если ты не совершал проступков.

– Расскажите мне побольше о том, что происходит с Роуз, – меняю я тему.

Он выдыхает:

– Я постоянно нахожу ее в комнате Тины, она стоит там и смотрит в окно. Когда спрашиваю, что ей тут понадобилось, она игнорирует меня. Ей очень нравится делать журавликов-оригами, и, по-моему, это показательно: она складывает фигурки из бумаги и будто душа ее складывается, как бумажный лист. Она закрывается от нас. – Иэн тянется к пиву, выпивает треть, с каждым глотком двигается его кадык. – Я клянусь, что чувствую ее волнение. Оно осязаемо. Иногда она бывает напугана, временами сердится, а порой просто… отсутствует.

И я видела всех этих Роуз тоже.

– Как вам кажется, чего она боится? – спрашиваю я.

Мир Иэна рушится – по-другому это не выразить. Он ударяет ладонями о стол, поникает и крепко зажмуривается. Когда он снова начинает говорить, его слова звучат приглушенно, как признание на исповеди:

– Я переживаю, что, возможно, она пугается самой себя.

По затылку бегут мурашки. Дело не в том, что Иэн хочет меня запутать или заискивает передо мной. Он отчаянно пытается помочь дочери.

Иэн снова смотрит на телефон, но не притрагивается к нему. Мне нужно увидеть, что за информация в нем хранится.

– Я знаю, что у Роуз встречи с доктором Маркман раз в неделю, – говорю я. – Мне кажется, ей требуется более основательная помощь. Вы не рассматривали вариант интенсивной терапии, чтобы добраться до сути того, что на самом деле происходит?

Иэн кивает:

– Я твердил об этом до изнеможения. Доктор Маркман пыталась поддержать меня – она считает, что Роуз требуется более глубокий курс лечения. Она так это назвала. Но Бет не соглашается. По ее мнению, все это происходит с Роуз из-за того, что сделал я. И если Бет получит полную опеку, то проблема исчезнет, ведь Роуз больше не придется видеться со мной так часто.

– А что же Гарриет? – спрашиваю я тихо и настойчиво. Я ни на секунду не забываю о микрофоне: твердый металл вжимается в нежную кожу на моей груди. – Ваша мать встанет на вашу сторону, если вы обратитесь к ней за помощью?

– На мою сторону? – Иэн издает короткое резкое «ха», которое не очень-то похоже на смех. – Никто не может указывать моей матери, что делать, а уж я – в последнюю очередь. Она твердо убеждена, что Роуз просто нужно время и любовь семьи. Ей кажется, что интенсивная терапия – полнейшая чушь. Мать всегда была такой. Когда я проказничал в детстве, она просто колотила меня деревянным черпаком, вместо того чтобы разъяснить мне, что такое хорошо, а что такое плохо.

Иэн смотрит на телефон. Я слежу за его взглядом. «Переверни его», – мысленно пытаюсь убедить Иэна. Но он снова делает большой глоток пива, его лицо мрачнеет и еще больше вытягивается. Меня вдруг осеняет: Иэн переживает не только потому, что Роуз пугает сама себя. Подозреваю, что она пугает и его. И я вбрасываю свою «хэйл-мэри»:

– Иэн, вы что-то недоговариваете. – Я попала в яблочко – он вздрагивает. – Интересы Роуз в приоритете для меня, я обязана ей помочь по долгу службы. Клянусь вам, Иэн, я сделаю все возможное, чтобы помочь вашей дочери.

Кажется, его взгляд выражает облегчение. Иэн переворачивает телефон и вводит пароль. Он приподнимает телефон, мы оба видим экран, и я невольно отшатываюсь. Это фотография рыжей девочки – Роуз! – распростертой на земле, рядом с тем местом, где упала Тина.

Секунду спустя мой мозг фиксирует детали и анализирует сцену. Это не Роуз. Это ее кукла, которая выглядит точь-в-точь как она.

– Я застал Роуз, когда та вытолкнула куклу из окна, из которого выпала Тина, – шепчет Иэн. – Она открыла окно, протиснула куклу под перекладину и толкнула ее, и та полетела с третьего этажа. С какой стати маленькой девочке захотелось сделать нечто подобное?

33

Есть две абсолютно разные вероятности, которые приходят мне в голову в ответ на вопрос Иэна. Роуз пыталась справиться со своей травмой. Или вновь пережить захватывающий опыт.

– Не знаю, – говорю я. – Но если Бет и Гарриет так и будут всем заправлять, мы можем не узнать этого никогда.

Иэн допивает пиво. Я тоже делаю глоточек. Хорошо, что он пропустил пару пинт. Алкоголь может лишить его возможности маскировать свои естественные реакции.

– Мне необходимо чаще находиться рядом с Роуз, – продолжаю я. – Я могу рассмотреть этот случай с другой точки зрения. Но вам придется помочь мне, потому что вряд ли это понравится Бет или Гарриет.

– Я собирался завтра отвезти Роуз в балтиморский Национальный океанариум.

Мы с Иэном составляем следующий план: он расскажет Роуз, что я к ним присоединюсь в океанариуме, после того как они покинут особняк. Спустя некоторое время Иэн под каким-нибудь предлогом оставит нас, и мы с Роуз проведем вместе бо́льшую часть дня.

Меня снова удивляет, как Иэн легко сговаривается с разными людьми, умело скрывая свои истинные действия и намерения. Он поступал так с Тиной, Бет, а теперь и со мной.

Телефон Иэна звонит, он берет его в руки, смотрит на экран и хмурится. Потом со скрипом отодвигает стул, встает и кивает в сторону уборной:

– Прошу прощения.

Передо мной открывается прекрасная возможность! Требуется всего несколько секунд, чтобы все устроить.

Когда Иэн возвращается, я смотрю ему в лицо. Минуту-две он ничего не замечает. Затем спрашивает:

– Вы, кажется, обронили серьгу?

Золотая серьга из комнаты Тины лежит рядом с моим бокалом. У Иэна простодушный вид, прямой и ясный взгляд. Тон обычный. Либо он на удивление отъявленный лжец, либо он ни при чем.

– Должно быть. – Я убираю серьгу во внутренний карман сумки.

Телефон Иэна снова звонит. Теперь он на него не смотрит.

– Простите, нужно бежать. Пора домой.

– Все в порядке?

Он выдерживает мой взгляд и кивает:

– Роуз скоро ляжет спать, а в последнее время ей было так тяжело…

– Мне тоже нужно идти. – Я делаю вид, что быстро набираю что-то в телефоне, затем набрасываю ремни сумки на плечо.

Когда мы оказываемся у выхода на парковку, я останавливаюсь в дверях, заглядываю в телефон:

– «Убер» приедет через семь минут. Я подожду здесь.

– Не против, если я вас оставлю? – Иэн проводит рукой по волосам.

Я и без этого сигнала вижу, как он взволнован: у него все написано на лице.

– Конечно. До встречи!

Иэн уходит, сквозь большое стекло в двери я наблюдаю, как он садится в красный пикап. Как только он выезжает с парковки, я бегу и прыгаю в свой джип.

Иэн профессионально врет, в противном случае он не смог бы скрыть свою интрижку с Тиной от остальных взрослых в доме. Хочу проверить, насколько он честен со мной.

Я сворачиваю направо, вслед за Иэном. В такое вечернее время на улицах немного машин, а у пикапа Иэна характерные задние габаритные огни. Легко держать его в поле зрения, не приближаясь к нему.

Я следую за ним: он покидает округ Колумбия, въезжает в Мэриленд и едет на север по Ривер-роуд. Это дорога к особняку Баркли. Может, интуиция у меня отключилась, и вместо слежки за Иэном следует на самом деле заняться Роуз и выяснить, что там с ней творится перед сном.

Иэн ускоряется. Вместо того чтобы ехать по Ривер-роуд до самого Потомака, он сворачивает направо, на кольцевую трассу Белтуэй. Я нажимаю на газ и нагоняю Иэна, когда мы оказываемся на четырехполосной автомагистрали. Даже сейчас, в это время, на внутреннем кольце магистрали небольшая пробка.

Иэн меняет полосы, не подавая никаких сигналов, и превышает допустимую скорость на десять миль в час. Он сворачивает на трассу I-270 и берет курс на город Гейтерсберг. Маршрут пугающе знаком. Я ездила по этой дороге несколько дней назад.

Я понимаю, куда именно направляется Иэн, еще до того, как он поворачивает направо при красном сигнале светофора. Но все же не в силах в это поверить. Я могла предположить, что Иэн поедет в любое другое место, но точно не сюда.

К счастью, здесь, в торговом центре, есть продовольственный магазин и аптека, поэтому парковка не совсем пустая. Я паркуюсь за большим внедорожником и выключаю фары.

Эшли выходит из центра «ПРЫЖКИ!», одетая в сине-красную форму. Она запирает за собой дверь. Внутри комнаты для вечеринок темно. Видно, Эшли прибиралась. Смотрю, как она садится на переднее сиденье пикапа, так свободно и уверенно, словно делала это много раз.

34

Куда бы они ни направились, я поеду за ними. Однако пикап стоит на месте. Я не вижу, что происходит внутри, но менее чем через две минуты Эшли выпрыгивает из машины. Та срывается с места, взвизгнув шинами. У меня несколько секунд на принятие решения: следовать за Иэном или остаться с ней?

Выбираю Эшли: она с большей вероятностью ответит на мои вопросы. Я выхожу из джипа. Девушка шагает по парковке, бесшумно ступая кроссовками по асфальту, останавливается у синего «ниссана» с вмятиной на заднем крыле и открывает дверцу. Я окликаю Эшли. Она оборачивается и широко распахивает глаза.

– Привет. – Подхожу к ней. – Я надеялась застать вас.

Чувствую, она сбита с толку. Ей невдомек, что я видела их с Иэном, поэтому она напускает на себя невинный вид:

– Только вышла с работы. Все в порядке?

Я качаю головой:

– Эшли, прошу вас, не стоит… Я знаю, что вы написали Иэну Баркли и попросили его встретиться с вами здесь.

Я рискую, но риск оправдан. Иэн был взволнован из-за ее сообщений и прервал наш разговор, чтобы примчаться сюда. Во всяком случае, он не планировал эту встречу.

Эшли возмущена:

– Что он вам сказал? – Она вертит головой, осматривая парковку. – Вы вызвали полицию?

Странный вопрос. Стараюсь скрыть удивление. Если бы у Эшли и Иэна закрутился роман после смерти Тины – таким было мое первоначальное подозрение, – то весьма сомнительно, что она заикнулась бы о полиции. Между этими двумя происходит нечто иное.

– Еще нет. Даю вам возможность сначала все объяснить.

Эшли обхватывает себя руками:

– Ну ладно, ладно. Можем поговорить в моей машине?

Я делаю шаг к «ниссану», ощущая, как по телу пробегает дрожь. И дело не в том, что мне холодно. Я не доверяю Эшли. Я сейчас вообще никому не доверяю. И мне не нравится, что я начала подвергать сомнениям свои инстинкты. Я пила пиво, которым угостил меня Иэн, а сейчас собираюсь сесть в машину к практически незнакомой женщине, которая держит перцовый баллончик на брелоке.

Взявшись за это дело, я сперва сочувствовала Роуз. А теперь попадаю в ситуации, ранее происходившие с Тиной: в мой дом вламывается полиция, Роуз относится ко мне то тепло, то холодно, меня беспокоит, что кто-то роется в моих вещах… Может, мне стоит быть параноиком?

– Нет, – возражаю я. – Мы поговорим здесь. Расскажите все сначала.

Голос Эшли дрожит:

– Я ничего не собиралась делать с фотографией. Я просто хотела, чтобы Иэн так думал.

Решительно киваю, словно слышу это не в первый раз. Удивительно, как откровенны с вами люди, полагая, что вы уже посвящены в детали.

– Мне нужно взглянуть на нее.

Эшли достает из сумки телефон, касается экрана и передает его мне. Я смотрю на селфи Тины. Она в постели и явно в особняке Баркли: узнаю́ лоскутное бело-голубое одеяло и деревянный каркас кровати на мансарде. Иэн лежит рядом, простыни сползли почти до пояса, открыв его обнаженную мускулистую грудь. Он, видимо, спит. Длинные волосы Тины, рассыпавшись по плечам, прикрывают ее наготу. Она улыбается.

Ни в одном из миров не найдется невинного объяснения тому, что происходит на этой фотографии. Глянцевые журналы сошли бы с ума, увидев ее. Такого рода улики навсегда застревают в Интернете, и, попади туда эта фотография, поисковик выдавал бы ее первой всякий раз при вводе имени Иэна.

– Вы должны понять: я очень многое потеряла, когда меня уволили. Мое еженедельное жалованье уменьшилось на двести долларов. К тому же теперь надо платить за аренду жилья. Не говоря уже о том, что я всегда получала большую премию на Рождество, а в этом году ее не будет… Но я сделала это не только ради себя. Я собираюсь поделиться с мамой Тины.

Значит, это шантаж. Эшли меня удивляет; не представляла, что она способна на такое. Я стараюсь придумать вопрос, который не выдаст, что мне на самом деле ничего не известно:

– Поровну?

Эшли энергично трясет головой:

– Да. Клянусь. Мама Тины все еще живет на Филиппинах, и Тина отправляла ей деньги каждый месяц. Знаете, я просто хотела ей помочь. – (Медленно киваю.) – Деньги для Иэна пустяк, а мне они очень нужны.

Я не слишком уверена в этом – у Иэна не так уж много денег, – однако делаю вид, что мне все ясно. Мое молчание Эшли принимает за осуждение. И спешит добавить:

– Баркли похожи на семью, в доме которой я работала. Они всегда летают первым классом с детьми, а когда няни путешествуют с ними, они отправляют их в эконом. Они тратят на пару туфель больше, чем платят нам в месяц. Единственная причина, по которой они терпят нас в своих домах, – мы появляемся по первому зову. Они хотят, чтобы мы были невидимками, пока в нас не возникнет необходимость. – Эшли делает паузу, чтобы перевести дух. – Иэну было наплевать на Тину. Да и остальным тоже. Эти Баркли даже не удосужились прийти на поминальную службу. Она отдала им все, а сейчас они ведут себя так, будто ее никогда не существовало. – Эшли вытирает глаза и шмыгает носом. – И да, я просто хотела, чтобы они заплатили.

– Сколько? – спрашиваю я.

– По пять тысяч мне и миссис де ла Крус.

Допустим, я дам Эшли настоятельный совет вернуть деньги. Что ж, уверена, она так и поступит, особенно если пригрозить ей полицией. Шантаж – уголовное преступление.

Я отступаю на шаг назад и указываю на ее машину:

– Вы, должно быть, озябли. Вам лучше поехать домой.

Она морщит лоб:

– Что вы собираетесь делать?

Иэн даже не удосужился пойти на поминальную службу Тины. Как и остальные Баркли…

– Я сделаю то же самое, что и Баркли сделали с Тиной. Забуду об этом.

Перед тем как уйти, вижу на лице Эшли облегчение.

35

Я не хочу ехать домой. Съезжаю с кольцевой трассы на Коннектикут-авеню – главную артерию, ведущую в сердце округа Колумбия. Мой город этим свежим осенним вечером выглядит потрясающе: монумент Вашингтону, облицованный мрамором сливочного цвета, взмывает в чернильное небо, вечно настороженная фигура Линкольна несет дозор на западном конце Национальной аллеи.

Я выбираю дорогу, которая параллельна темной мерцающей реке Потомак, и направляюсь в Александрию, штат Вирджиния. Это место, где я выросла, где мы когда-то жили с отцом и матерью.

Но теперь Александрия неузнаваема – благодаря тенденции разрастания пригородов она выглядит современной. Когда-то здесь не было традиционных кофеен и баров с дегустацией вин, а также многоквартирных домов с холлами, спроектированными в стиле роскошных гостиных. Тут жил рабочий класс, и наш район не отличался особым благоустройством: несколько скверов, пустыри и редкие одноэтажные дома среди рядов таунхаусов.

Я легко могу найти дорогу к нашему дому. Фасад из красного кирпича не поменялся, но дверь выкрасили в темно-синий цвет, а ландшафтная планировка стала гораздо элегантнее. В центре небольшого дворика растет грациозный креповый мирт – его тонкие бледные ветви скинули листья, – и лужайка идеально подстрижена. После того как у нас появился Бинго, отец огородил задний дворик простым деревянным забором, но его тоже обновили.

Я будто нахожусь в своей комнате и слышу голос матери из кухни: «Стелла! Ужинать!»

Если я не отвечала сразу, например смотрела передачу «Двойной вызов» или играла с Бинго, она поднималась по ступенькам – быстро, легкими шагами, звук которых напоминал учащенное сердцебиение.

«Вот ты где!» – говорила она, и беспокойство в голосе исчезало с последним словом.

У мамы была повышенная тревожность. Сейчас я это понимаю. Когда ее жизнь рухнула, она пыталась помочь себе сама – наверное, потому, что помощи ждать было неоткуда. А может, мама не знала, к кому обратиться.

Когда она умерла, ей было на пару лет больше, чем мне сейчас. После нее почти ничего не осталось. Картонная коробка для воспоминаний, хранящаяся в моем доме. Ее мягкий голос, напевающий «Песню Энни» Джона Денвера, когда она укладывала меня спать. Ее шепот «нет… пожалуйста» в ту ночь, когда мамы не стало.

После того как я перебралась к тете, мне приходилось слышать, как она отзывалась о моей матери. Поджимая тонкие губы, тетя мыла посуду в раковине, наполненной мыльной водой, и говорила мужу: «Дрянь… Всегда за ней бегали мальчишки… Думала, будет легко скользить по жизни… Она только позорила нас».

Я хотела вбежать в комнату и закричать: «Прекрати!»

Внутри клокотало негодование, но я не могла его выплеснуть. Поэтому я повернулась и пошла обратно в свою комнату. Я никогда не защищала свою мать. Ни перед тетей. Ни в ночь ее смерти, когда я могла выбраться из шкафа и, возможно, спасти ее. Ни перед собой.

Хватаю телефон и набираю имя матери в поисковике. К горлу подкатывает тошнота, но я заставляю себя сделать несколько глубоких вздохов и посмотреть на результаты.

Я столько времени копаюсь в обстоятельствах смерти Тины. Неужели мама не заслуживает хотя бы таких же усилий с моей стороны?

Детектив Гарсия говорила правду про людей незаметных и небогатых – они никому не были интересны. В хронике происшествий моей матери посвящены две строчки: «Мэри Хадсон, 40 лет, найдена мертвой предположительно от передозировки наркотиками в квартире на северо-востоке округа Колумбия. Полиция просит сообщить любую имеющуюся информацию». Детектив также сказала, что нераскрытые дела никуда не исчезают. Папки хранятся вечно.

Я прикрепляю ссылку к электронному письму и адресую его детективу Гарсии. «Это моя мать, – печатаю я. – И я наконец хочу выяснить, что случилось той ночью».

36

Я стою внутри океанариума недалеко от главного входа и разглядываю приближающихся посетителей. Роуз должна появиться с минуты на минуту.

Чувствую такое же напряжение, как и в тот день, когда впервые ее увидела. Я не знаю, как Роуз отреагирует на мое появление здесь. По крайней мере, Иэн станет свидетелем, если девочка поведет себя агрессивно. Кажется, он единственный из Баркли, кто рассматривает вероятность того, что с его гениальной, чрезвычайно талантливой и с виду вежливой дочуркой творится что-то неладное.

Группа школьников в одинаковых желтых футболках огибает меня, подобно косяку рыб. Ребята примерно одного возраста с Роуз. Я снова с удивлением думаю о том, что она никак не взаимодействует с другими детьми. Сегодня ей будет сложно оставаться в изоляции. Я уж позабочусь о том, чтобы у нее состоялась встреча с кем-нибудь из ровесников, чтобы посмотреть на ее реакцию.

Иэн и Роуз приходят точно в назначенное время. Заметив меня, он улыбается и машет. Угадать чувства девочки невозможно – ее щит на месте.

Я наклоняюсь, заглядываю ей в глаза:

– Привет, Роуз.

Ответа не следует.

Иэн кладет руку на плечо дочери:

– Роуз, можешь улыбнуться Стелле? Мы сегодня хорошо повеселимся.

Иэн не смотрит на дочь, чтобы проверить, выполнила ли она его просьбу. Он и без этого знает, что нет.

– Откуда начнем? – спрашивает он. – С дельфинов? Осьминогов? Акул? – (Роуз всякий раз отрицательно качает головой.) – С открытого аквариума?

С последним вариантом Иэн попадает в точку: Роуз энергично кивает. Мы идем к экспозиции, я слегка отстаю.

Изучаю их язык тела. Они шагают бок о бок, неторопливо, но и не слишком медленно, Иэн касается руки Роуз, чтобы показать черепаху, мимо которой они проходят. На первый взгляд они выглядят как типичные отец и дочь. Но, несмотря на то что Иэн очень хорош собой, именно Роуз приковывает взгляды окружающих. У нее безупречная осанка балерины, на ней клетчатая юбка до колен и кашемировый свитер с воротником-хомутом. Ее наряд смотрится более торжественно, чем джинсы и футболки на других детях.

Я сосредоточена на Баркли, поэтому не сразу замечаю трех девушек, по виду студенток, которые идут в том же направлении, что и мы. Они приближаются к Роуз и Иэну, и мне приходится отступить в сторону, чтобы избежать столкновения с ними.

Девицы излучают вполне ощутимую энергию – они жмутся друг к дружке, возбужденно перешептываясь, а блондинка в джинсовой куртке не перестает пискляво хихикать.

Мы добираемся до открытого аквариума. Здесь в соленой воде плавают мечехвосты и шипохвостые скаты. Сотрудник океанариума поясняет, что перед тем, как коснуться тех или иных представителей водного мира, необходимо помыть руки. Роуз с Иэном направляются к небольшой раковине, я остаюсь на месте. Начинаю наблюдать за пятью посетителями, включая трех девушек, которых, кажется, совсем не интересует морская экспозиция.

Иэн оглядывается:

– Скаты не жалят. Они безобидные.

– За меня не переживайте, я здесь подожду, – улыбаюсь я.

Сотрудник демонстрирует, как надо прикасаться к скатам – раскрытой ладонью, без резких движений. Роуз закатывает рукав свитера, опускает руку в воду, наблюдая за приближением большого серого ската.

Студентки снова склоняют друг к другу головы и шепчутся. Та, что в джинсовой куртке, поднимает телефон и, кажется, делает снимок.

– Это он! – шепчет она, но на этот раз я ее слышу. – У дочери такие же рыжие волосы, как и у жены.

– Бывшей жены, – уточняет ее подруга и смеется.

Иэн застывает на месте. Рука опешившей Роуз замирает над скатом, так и не коснувшись его, и тот проплывает мимо.

– Ты упустила его, – произносит Иэн сдавленным голосом. – Давай еще раз, милая.

Но Роуз вынимает руку из аквариума. Она стоит понурившись, и вода капает с пальцев на пол.

Блондинка снова достает телефон. Такое ощущение, что она считает Иэна и Роуз объектами экспозиции, выставленными здесь для развлечения.

Меня захлестывает гнев, внезапный и сильный, словно удар грома. И не только из-за Роуз. Я собираюсь вмешаться и сделаю это ради всех детей, которых на моих глазах использовали в качестве пешек в скандальных бракоразводных процессах. Ради всех детей, просто-напросто превращенных в пушечное мясо собственными родителями.

Я бросаюсь вперед, протискиваясь между Баркли и девушкой с телефоном. Низким стальным голосом говорю:

– Сейчас же удалите фотографии, или я позову полицию.

Она язвительно отвечает:

– Зачем? Из-за фотографий скатов?

Я сверлю ее взглядом:

– Тогда покажите мне их.

Ее глаза бегают. Чувствую, как Роуз за моей спиной внимательно слушает.

– Нет ничего противозаконного в том, чтобы делать фотографии в общественных местах, – высокомерно заявляет одна из подружек блондинки.

– Так и есть. Однако согласно статье двадцать шесть Конституции, в любых вопросах, касающихся ребенка, наилучшее обеспечение его интересов имеет первоочередное значение. Я уверена, что ваша фотография не отвечает наилучшему обеспечению интересов этого ребенка, поэтому пусть суд решит, является ли это посягательством на неприкосновенность частной жизни.

Я сочиняю на ходу, но у напыщенной особы нет ответа.

– Удалите сейчас же, или я позову полицию.

– Черт, ладно. – Блондинка нажимает кнопку в телефоне.

Я наклоняюсь и слежу, чтобы она на самом деле удалила фотографию.

– Теперь удалите из корзины.

Она закатывает глаза, но слушается. Я стою на месте непоколебимо, загораживая собой Роуз и Иэна, пока девицы не уходят. Блондинка показывает мне средний палец, перед тем как они заворачивают за угол. В ответ я дарю ей одну из своих прелестнейших улыбок.

Поворачиваюсь к Иэну, тот губами произносит «спасибо». Роуз никак не реагирует и снова опускает руку в аквариум. На сей раз, когда скат приближается к ней, она касается его гладкой серой спины.

* * *

Спустя десять минут Иэн садится на корточки перед Роуз:

– Милая, мне нужно отойти и сделать несколько звонков по работе. Побудь пока со Стеллой. Я вернусь сюда за вами, и мы пойдем обедать.

Роуз смотрит на меня, я затаила дыхание в ожидании. Она кивает. Я испытываю странное чувство триумфа, словно прошла испытание.

Но расслабляться рано. Я уже обманывалась на этот счет, поверив, что мы с Роуз нашли общий язык, когда были в гостях у Люсиль.

– Куда пойдем дальше? – спрашиваю я у девочки, когда Иэн уходит. Смотрю на карту, висящую на стене, и по примеру Иэна перечисляю варианты. – К медузам? На австралийскую экспозицию? – (Она качает головой.) – Может, в Аллею акул?

Она кивает, после чего я пытаюсь сориентироваться. Ближе к полудню в океанариуме стало людно. Я оглядываюсь по сторонам: не прогуливаются ли поблизости те настырные девицы? Смотрю и на ребятишек. Вот группа детей идет нам навстречу, но Роуз не обращает на них внимания. Девочка, которая выглядит чуть старше моей клиентки, оборачивается и не сводит с нее глаз. Должно быть, она восхищается ее красивыми рыжими волосами, а может, чувствует, что та не такая, как все, или Роуз вообще пугает ее. Сложно сказать.

Аллея акул находится в дальнем конце океанариума. По пути Роуз время от времени останавливается, чтобы посмотреть на экзотических рыб или чакских филломедуз. Она задерживается у аквариума с рыбами-арлекинами; слабый голубой свет подсвечивает мягкий изгиб щеки девочки, ее прямой нос и локоны. Профиль Роуз напоминает камею на цепочке – такие украшения носили в девятнадцатом веке.

Времени у меня немного. Нужно сразу перейти к сути.

– Иногда, наверное, ты сильно злишься.

Она дважды мигает – единственный признак, по которому я понимаю, что застала ее врасплох.

– Должно быть, тебе порой бывает грустно и страшно.

Роуз не убирает щит. Но и не отгораживается от меня целиком.

За всю свою жизнь я открылась всего нескольким людям, но среди них не было моих клиентов. Сейчас я решаю открыться Роуз:

– Со мной тоже такое было. Я тоже замолчала после смерти мамы и не говорила некоторое время. Мне было семь лет.

Роуз поворачивается ко мне. Одна половина ее лица освещена, другая – остается в тени.

– Я находилась в режиме выживания. Никому не доверяла. Просыпалась среди ночи и хотела позвать маму, но не получалось. – Мой голос дрожит. – Я чувствовала себя очень одинокой, будто находилась в туннеле и никто не мог добраться до меня. Но ты не одна, Роуз. Не знаю, что с тобой происходит, но я хочу помочь тебе.

Роуз смотрит на меня еще несколько секунд, затем отворачивается и разглядывает аквариум. Надеюсь, мои слова достигли цели.

Спустя мгновение Роуз решает продолжить путь к Аллее акул. В центре масштабной экспозиции расположен трехэтажный зигзагообразный пандус с металлическими перилами. Это место для посетителей. Освещение очень тусклое. Мы окружены стеклянными стенами, удерживающими морские существа в аквариуме. Мы находимся в центре их мира, и никак не наоборот.

Тигровые песчаные акулы и мелкозубые пилорылы скользят мимо, описывая бесконечные круги. Роуз стоит словно зачарованная в самом центре пандуса. Она наблюдает за акулами. Я наблюдаю за ней.

Интересно, она хоть немного смягчилась? Начинает мне доверять? Не могу сказать уверенно, но кажется, что да.

Мимо нас проходит молодая пара, затем отец с малышом в рюкзаке-переноске, но Роуз остается на месте.

– Наверное, странно, что Тины нет рядом, – говорю я мягко. – Помню, когда умерла моя мама, я не могла этого понять. Как так – она только что была здесь, а теперь ее нет?

Роуз поворачивается ко мне. Она стоит на пандусе выше, чем я. Я делаю к ней шаг и не сразу осознаю зачем. Мне не нравится иллюзия, что она почти такого же роста, как я.

Я много думала о том, что именно хотела бы услышать после смерти матери. И теперь обращаюсь с этими словами к Роуз. Но смягчаю их, чтобы не возникло никакой двусмысленности.

– Твой мир изменился. Ничто уже не будет таким, как прежде.

Роуз пристально смотрит на меня. Чувствую в ней перемену. Теперь между нами протянулась незримая нить. Я должна достучаться до Роуз. Ведь что-то из сказанного мной задело ее за живое.

Собираюсь продолжить монолог, но тут на пандусе чуть выше нас появляются мама с дочкой. Девочка на несколько лет младше Роуз, и это совсем другой ребенок: в поношенных джинсах и свитерке с бабочками, с растрепанными волосами и задорной походкой.

Молодая мать несет малыша в рюкзаке-кенгуру и сумку для подгузников, переброшенную через плечо. Она на десяток ярдов отстает от дочери.

– Оливия, не так быстро!

Девочка прикасается к Роуз и спрашивает:

– Как тебя зовут?

– Привет, – отвечаю я. – Я Стелла, а это Роуз.

Оливия рассматривает Роуз:

– Сколько тебе лет?

Стараюсь понять, не стесняется ли Роуз. Кажется, она не против, поэтому я продолжаю наблюдать за происходящим.

Роуз поднимает руки и показывает девять пальцев.

– Ей девять. Она на четыре года старше тебя, Оливия. – Мать девочки бросает короткий взгляд на Роуз, затем на меня. – Мы не хотим вам надоедать. Пойдем, Лив.

Помню, как в детстве хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил мое состояние, поэтому обращаюсь к молодой женщине:

– Роуз сейчас не разговаривает, но все слышит и понимает. – Стараюсь быть непринужденной и не вдаваться в подробности. – Отсюда удобно наблюдать за акулами, так что, пожалуйста, оставайтесь.

Мать девочки мягко улыбается и с облегчением ставит сумку на пол.

– Знаете, Оливия болтушка, может говорить за десятерых.

Это правда: Оливия – одна из тех беззаботных детей, которые трещат без умолку. У нее розовые щечки, и она улыбчивая.

Она говорит Роуз, что акулы никогда не спят, и это забавно, но могу поклясться, что чувствую, как в Роуз нарастает досада. Вероятно, она хотела бы сказать Оливии, что акулы тоже отдыхают и бывают неактивны и проблема намного сложнее, чем полагает большинство людей.

Оливия подходит ближе к Роуз и хватает ее за руку:

– Смотри, какая у меня цепочка. Мне ее подарили на день рождения. Здесь буква «О», что значит «Оливия».

Роуз пытается высвободиться, но Оливия снова цепляется за нее:

– Можешь потрогать, если хочешь. – Она не дает Роуз выбора; тянет ее руку к цепочке.

Я не вмешиваюсь. Роуз не нуждается в моей защите.

– Почему ты не разговариваешь и не улыбаешься? – огорчается Оливия.

В вопросе нет агрессии, но я чувствую, как обстановка накаляется. Кажется, мать девочки не слышит, что происходит; малыш начал капризничать, поэтому она расхаживает взад-вперед в нескольких футах от нас, чтобы его успокоить.

– А? – не унимается Оливия.

Будто при замедленной съемке вижу, как Роуз тянется к карману свитера. Я бросаюсь к ней. Мне отлично известно, какие предметы она может прятать в карманах. Мелькает что-то блестящее, и, к счастью, я замечаю, что это такое, прежде чем успеваю остановить Роуз. Моя рука застывает в воздухе. Девочка достала серебристый тюбик с блеском для губ.

Я испытываю невероятное облегчение. Кажется, Роуз хочет похвастаться одним из своих сокровищ перед Оливией – видимо, в обмен на то, что ей показали цепочку. Роуз открывает тюбик и наносит немного блеска на губы. Яркий красный цвет выглядит аляповато на фоне ее фарфоровой кожи. Трудно представить, что Бет разрешила Роуз купить блеск, а сама она вряд ли пользуется таким оттенком. Кроме того, это дешевый бренд, который продается в супермаркетах.

Где Роуз взяла его? Тут в моей голове всплывают слова Эшли: Роуз любила смотреть, как няня куда-то собирается. Тина красила девочке губы блеском…

Видимо, Роуз стащила тюбик из комнаты няни. По-моему, такого же красного цвета были губы Тины на видео, которое прислал Пит. Зачем Роуз понадобилась эта вещица? Для того, чтобы быть ближе к няне? Или это еще один трофей?

Оливия продолжает радостно болтать:

– Можно посмотреть? – Она хочет взять тюбик, но Роуз отдергивает руку.

Малыш громко кричит. Его мама неуклюже наклоняется, роется в сумке, недоумевает, куда же подевалась соска, которая только что там лежала. Хочу ей помочь – предложить поискать соску или подержать ребенка, – но мне нельзя спускать глаз с Роуз. Чувствую, как моя клиентка начинает сердиться.

– Нечестно. Я дала тебе потрогать мою цепочку.

Оливия тянется к блеску для губ. Роуз свободной рукой толкает малышку. Та отшатывается, приземляется на пятую точку, и каким-то чудом ей удается не скатиться к перилам, иначе падение с края пандуса оказалось бы неизбежным.

– О нет, детка! Ты в порядке? – Мать подбегает к Оливии; малыш истошно ревет.

– Прошу прощения, это… – Слова застревают у меня в горле.

Это была не случайность. Конечно, Оливия вряд ли сильно пострадала бы при падении с высоты двух футов. И все же у меня душа уходит в пятки.

– Нельзя никого толкать. Это очень плохо, – выговаривает Роуз какая-то другая мамаша.

Роуз кладет блеск для губ обратно в карман и поворачивается к нам спиной. Мать берет Оливию за руку, и они уходят.

Громкий голос Оливии доносится до нас:

– Мне не нравится эта девочка. Она плохая.

Я знаю, как будет вести себя Роуз. Для этого даже необязательно поворачиваться к ней. Нашего мимолетного единения нет и в помине. Она снова выставила перед собой щит, и до нее теперь не достучаться.

37

Чем больше я узнаю Роуз, тем меньше ее понимаю. Я чувствую с ней связь – сильную, хотя и эфемерную, как паутина, – но всякий раз она рвется так быстро, что я задаюсь вопросом: а была ли она вообще? Возможно, наша связь представляет собой замкнутую цепочку, которая начинается с меня и заканчивается мной.

После инцидента с Оливией Роуз до самого возвращения Иэна замыкается в себе. Она напоминает сложенную фигурку оригами, внутри которой что-то написано, но этого не прочесть. Я отлучаюсь в уборную, а когда возвращаюсь, Иэн говорит, что у Роуз разболелся живот и она хочет домой.

– Прошу прощения, что приходится на этом прерваться. Устроим еще одну встречу в ближайшее время, – обещает он.

Я смотрю, как они уходят: Роуз ростом вдвое меньше отца, ее маленькая рука утопает в его ладони. Перед глазами так и стоит картинка: Роуз на пандусе в Аллее акул. Возможно, она толкнула Оливию, потому что не могла произнести «нет». Не исключено, что этот блеск для губ очень дорог Роуз как последняя ниточка, связывающая ее с Тиной.

Но я не перестаю думать и о том, что Роуз оттолкнула девочку инстинктивно.

Я выхожу из океанариума и брожу по территории порта Иннер-Харбор, смотрю на военные корабли, выставленные в качестве экспонатов на реке Патапско, наблюдаю, как люди, сидящие за столиками под тепловыми лампами, поглощают приготовленных на пару крабов с приправой олд-бей. В животе урчит, и я покупаю в ларьке суп из запеченных томатов навынос. День хмурый и прохладный, поэтому я на ходу пью вкусный горячий суп прямо из контейнера.

Собираюсь вернуться к машине, и тут раздается звонок мобильного. Это Гарриет Баркли. В надежде, что она проглотила наживку, которую я подкинула ей в квартире миссис Ли, я быстро отвечаю на вызов.

– Стелла, это Гарриет. Надеюсь, не отрываю вас от важных дел?

Я бросаю пустой контейнер в мусорный бак:

– Совсем нет. Я только закончила обедать.

Небольшая заминка, словно мой ответ удивил ее. Иэн согласился не рассказывать о нашей встрече. Но Гарриет довольно хитра, когда дело касается сбора информации. Если она и ожидала, что я провожу время с Роуз, и разочарована тем, что не смогла нам помешать, то не подает вида.

– Я думала о том, что наш с вами разговор был прерван, и хочу, чтобы мы его закончили.

Гарриет вряд ли больше шестидесяти пяти лет, и, несмотря на проблемы с коленом, она кажется крепкой и энергичной. Я впервые слышу усталость в ее голосе.

– У нас тут все усложняется. И было бы хорошо найти решение.

– Я могу встретиться с вами через час, – говорю я.

– О, на самом деле я бы хотела увидеться с вами чуть позже. Как насчет половины шестого?

Я хмурюсь. Выбор времени кажется довольно странным.

– Конечно.

– Вы сможете приехать к нам домой? Колено начинает ныть перед дождем, поэтому мне будет сложно вести машину.

В октябре дни короткие, значит я буду в особняке Баркли, когда стемнеет. Чего прежде не бывало.

– Конечно. Тогда до встречи.

Во время нашей последней встрече с Баркли у меня был план – проникнуть в комнату Роуз. Сейчас Гарриет будет готова к такому повороту событий. Но меня это не беспокоит. Я и так нашла тайник Роуз. А беспокоит меня то, что теперь план есть у Гарриет.

* * *

Когда я добираюсь до поместья Баркли, небо затягивают густые облака, воздух становится влажным, и в нем разливается духота. Частная дорога к особняку освещается старомодными «ураганными» фонарями – внутри стеклянных колб мерцает газовое пламя.

Интересно, потрудилось ли семейство Баркли заменить стеклянные колбы на пластиковые? Если задача заключается в том, чтобы не дать Роуз собрать еще больше потенциального оружия, то сомневаюсь. На высоких фонарных столбах нет опор для рук и ног. Ребенок не сможет влезть на столб без посторонней помощи.

Я подъезжаю к гаражу, чтобы припарковаться, и отмечаю, что выкручиваю руль, чтобы развернуть машину в направлении дороги. При всех стараниях не думать об опасности подсознательно принимаю меры предосторожности. Уж если возникнет необходимость убраться отсюда, лучше сделать это поскорее.

Я выхожу из машины и вешаю сумку на плечо. Она намного легче, чем обычно, потому что в ней только чистый блокнот, моя любимая ручка и айфон. Я ставлю ногу на нижнюю ступеньку крыльца, и в этот момент из дальнего угла раздается голос:

– Здравствуйте, Стелла. – Гарриет покачивается на плетеных качелях. Колени укрыты одеялом, полированная трость прислонена к перилам. – Вы не против, если мы посидим здесь несколько минут?

– Конечно.

На улице прохладно, но я надела теплое пальто перед выходом из дома. Достаю из карманов флисовые перчатки и надеваю их. Сажусь на стул напротив Гарриет.

Она молчит, я же хочу вызвать ее на откровенность.

– Вы обмолвились, что все усложняется.

– Вчера вечером Иэн и Бет сильно поссорились. Я переживала, что может дойти до насилия.

– Неужели? – восклицаю я, прервав ее.

Гарриет тотчас качает головой:

– Они не кричали – ну разве что Бет повысила голос напоследок, – и я не думаю, что Роуз могла проснуться от шума. Однако говорили они достаточно громко, потому что я их слышала. Черновой настил дома очень тонкий, и его не стали менять, иначе пришлось бы вскрыть старые деревянные полы и уничтожить исторические элементы. Так что звукопроницаемость хорошая.

Я откидываюсь на спинку стула:

– А из-за чего они ругались?

– Иэн куда-то уезжал, а когда вернулся, Бет обвинила его в том, что он был с другой женщиной. Они договорились не заводить отношений, пока брак не будет расторгнут официально, – чтобы больше не привлекать внимания СМИ.

– А как отреагировал Иэн?

Я-то знаю, куда ездил Иэн прошлым вечером, и он действительно был с женщиной, даже с двумя – со мной и Эшли, – но не в том смысле, который вкладывает в это Бет.

– Он все отрицал, хотя и не признался, где был. И я верю Бет. У женщин шестое чувство в таких делах; они знают, когда мужчина переступает черту. Бет проморгала ту первую интрижку с Тиной, но я уверена, что сейчас ее не обвести вокруг пальца. Обжегшись однажды, начинаешь понимать, как искать зацепки.

– Зацепки? – повторяю я.

– Похоть делает мужчин беспечными. Они считают, что мы, женщины, глупы, к тому же заняты домом и детьми, поэтому не замечаем, как мужья в один прекрасный день начинают нервно прятать от нас телефон. – Гарриет улыбается, но улыбка больше похожа на гримасу. – Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Нас, женщин, дважды не проведешь. – Она мягко отталкивается здоровой ногой, и качели снова приходят в движение. – В любом случае ссора быстро перешла в спор о том, кто заслуживает опеки над Роуз. Они стали обвинять друг друга в ужасных вещах.

Дело не только в том, что голос Гарриет звучит устало. Она выглядит измотанной, а тусклый свет еще больше подчеркивает ее морщины.

– Они с таким упоением поносили друг друга, что забыли о Роуз. Иэн и Бет никогда не были сладкой парочкой, но ругались редко. И я беспокоюсь, что чем дольше это будет продолжаться, тем хуже для нас всех. Наша семья рушится.

– По моему опыту, не стоит затягивать с разводом. Можно вконец испортить отношения. Человек не способен быть добрым и вежливым, когда ему постоянно наступают на любимую мозоль. – Я бросаю взгляд на особняк. – Сейчас там как будто тихо.

Прежде чем Гарриет успевает что-то сказать, из дома доносится музыкальная трель, стремительная и веселая, словно струя пузырьков из откупоренной бутылки шампанского. Это Роуз играет на фортепиано. Меня захватывает энергия музыки, ее электрический ток. Просто невероятно, что такая маленькая девочка столь виртуозно владеет инструментом.

– Она чудо, – шепчет Гарриет, и ее лицо светится от удовольствия. Она откидывает голову на спинку качелей. – Я так любила эти вечерние часы… Можно было сидеть здесь, слушать, как Роуз играет, и любоваться видом окрестностей. Я старалась реже мелькать перед носом у Иэна и Бет, поэтому лишь пару раз в неделю присоединялась к ним за ужином, слушая о новом сборе пожертвований, который проводит Бет, о книге, которую читает Роуз, или о требовательном клиенте Иэна. Ох, как я скучаю по тем временам! – Немного погодя Гарриет встает и, пошатываясь, тянется за тростью. – Пойдемте в дом, становится слишком холодно.

Я следую за ней. Полагаю, мы продолжим разговор в укромном уголке дома – скорее всего, на том этаже, где живет Гарриет и где я никогда не была.

Она ведет меня на кухню. Мы проходим гостиную, Роуз сидит ко мне спиной, прямая как палка, в то время как ее пальцы исполняют безумный танец вдоль клавиатуры.

Иэн и Бет стоят рядом у кухонного острова, словно герои пьесы, готовые озвучить свои реплики. Оба смотрят на меня настороженно. И я словно ощущаю удар тока: они ждали моего прихода. Я угодила в ловушку. Я здесь единственный игрок, который не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит.

38

Я задаю прямой вопрос:

– Вы будто что-то задумали. В чем дело?

– Наверное, обычно так не поступают, но мы хотим поскорее с этим покончить, – начинает Бет. Она ломает свои бледные пальцы с красноватыми костяшками. – Мы подумали, что, возможно, вы примете приглашение остаться на ужин. Так вы сможете со всеми нами пообщаться и скорее прийти к заключению.

Вижу зеленый салат в деревянной миске на столешнице, рядом стоит серебряная соусница с заправкой. В воздухе пахнет печеным картофелем, на покрытом фольгой алюминиевом противне лежат пять крупных кусков филе лосося.

Я и прежде сиживала за столом с клиентами, но никогда не присутствовала на светском ужине с двумя противостоящими сторонами, которые не могут мирно развестись. Ни за что на свете не упущу эту возможность.

– С удовольствием.

Вижу, как Гарриет с облегчением смотрит на Бет. Они снова в сговоре. Наверное, идея принадлежит именно им, а Иэна посвятили в нее чуть позже. Я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но он занят тем, что обрызгивает лосося маринадом.

Бет берет прозрачный графин, наполненный рубиновой жидкостью:

– Кому вина?

– Мне хочется содовой. – Гарриет направляется к холодильнику и достает банку.

Я обычно не пью на работе, но желательно, чтобы Бет с Иэном были максимально раскрепощены. Если я откажусь от вина, они тоже могут последовать моему примеру.

– С удовольствием выпью бокал.

Бет открывает дверцу шкафа и достает три изящных бокала из того же набора, что и графин. Она щедро наливает вино в каждый бокал. У меня возникает странное ощущение: я делаю глоток бархатистого вина, а губы касаются пластика.

Музыка на миг прерывается, затем возобновляется. В ней слышится глубокая печаль.

– «Черная месса», – говорит мне Бет. – Так называется пьеса. Роуз только начала ее разучивать. Вещь удивительно сложная.

Я унимаю дрожь, когда раздается крещендо, похожее на крик отчаяния.

– Стелла, как считаете, когда вы сможете закончить свою работу? – спрашивает Гарриет.

Роуз делает ошибку, прекращает играть и повторяет фрагмент заново.

– Трудно сказать. Чем больше времени я буду проводить с вами, тем быстрее будут готовы мои рекомендации.

Бет и Гарриет снова переглядываются. Я не улавливаю подтекста.

Иэн открывает дверцу духовки и проверяет готовность картофеля, затем ставит внутрь противень с лососем. Иэн такой же мастер ловко увиливать, как и его мать. Он мне сказал, что сделает несколько звонков, пока мы с Роуз побудем наедине в океанариуме. А мог ли он следить за нами до самой Аллеи акул, стать свидетелем агрессии Роуз и затем рассказать об этом Бет и Гарриет?

Если да, это объяснило бы внезапный натиск Баркли. Они хотят как можно скорее от меня отделаться.

– Можете сказать хотя бы примерно? – вторит свекрови Бет. – Если мы все, к слову, будем в вашем распоряжении, то удастся ли вам закончить работу за три или четыре дня?

Полиция официально перевела активное расследование смерти Тины в разряд нераскрытых дел. Я говорила с Дистрофиком, Эшли, миссис Ли, детективом Гарсией и тремя взрослыми Баркли, провела немного времени с Роуз. Получила информацию от школьного директора Роуз и от Пита и тщательно исследовала юридические документы и заявления СМИ. Я думала об этом деле чуть ли не до одурения. Будь это обычный случай, я была бы готова написать окончательный отчет. Но вопрос сейчас не только в том, кто станет лучшим опекуном для Роуз.

Я никому из них не доверяю. Они все непревзойденные обманщики.

– Что от нас требуется? – спрашивает Бет.

– Честность, – отвечаю я ей. – И еще немного времени.

– Вполне справедливо, – соглашается она.

Мы все замолкаем, когда музыка замирает на печальном протяжном аккорде.

– Знаете, Роуз может играть на слух, – говорит Гарриет. – Стоит ей услышать произведение всего один раз, и она его повторяет. Конечно, если это что-то попроще. Для более сложных произведений ей необходима нотная тетрадь.

– Невероятно! – восхищаюсь я.

Все трое смотрят пристально. Их глаза впиваются в меня, словно острые булавки. Баркли отчаянно хотят знать, о чем я думаю.

– Вы сказали Роуз, что я буду на ужине?

Бет смеется:

– Да. Она очень этому рада.

Всего несколько секунд назад я просила их быть честными, но сейчас я более чем уверена, что Бет мне врет. Роуз ни разу не проявляла радости при моем появлении.

* * *

Столовая находится дальше по узкому коридору. Она прямоугольная, над головой нависает потолок с перекрестными деревянными балками. Стены выкрашены в темно-бордовый цвет и до середины высоты обшиты темными деревянными панелями. Над королевским столом по центру красуется тяжелая металлическая люстра.

Первое, что я отмечаю: в комнате нет мягких уголков, такое ощущение, что это старомодный мужской охотничий клуб. Второе: среди приборов ни в одном из пяти комплектов нет ножей. Молодой картофель с розмарином – такого размера, что его можно проглотить за один раз, а лосось настолько нежный, что его можно разломить и зубцом вилки.

На столе фокачча и отдельные пиалы с оливковым маслом, приправленным травами. Листья салата нарублены на куски размером не больше плоских морских ежей.

Бет приносит пластиковый кувшин с вином, доливает в мой бокал, затем себе и Иэну. В этот момент в комнату входит Роуз. Я здороваюсь с ней, она не поднимает глаз и снова выглядит отстраненной. На ней тот же наряд, что и в океанариуме. Интересно, ее блеск для губ все еще припрятан в кармане?

– Давайте сядем за стол, – предлагает Бет.

Гарриет сразу садится на центральный стул, а Бет и Иэн торопливо занимают места по обе стороны от нее. Это означает, что мне придется выбрать один из двух стульев напротив них. Роуз сядет рядом, и мне будет неудобно смотреть на нее. Любопытно, Баркли сделали это намеренно, чтобы создать иллюзию нашей близости с ней?

Взрослые представители семейства Баркли сидят спиной к большому окну, откуда открывается вид на силуэты огромных деревьев на фоне темнеющего неба. В отсутствие музыки, заполняющей пространство дома, каждый звук становится преувеличенно громким, и я слышу, как вилка Иэна скрипит о тарелку, Гарриет глотает содовую, а Роуз ритмично постукивает ногой по ножке стула. Задаюсь вопросом: она воспроизводит мелодию, которую слышит в голове, или это сигнал того, что она нервничает?

Вилкой подцепляю маленькую картофелину и отправляю в рот, но проглотить ее удается с трудом из-за спазма в горле. До меня будто доносится эхо мрачной, душераздирающей музыки Роуз. Разве остальные не чувствуют, как в дом проникает тьма, как она прячется по углам, подбираясь все ближе, и наконец окутывает нас, словно дым?

– Восхитительно! – отзывается Гарриет о лососе. – Ты добавил в маринад соевый соус?

– Капельку, – отвечает Иэн.

– Тогда не буду много есть: в соевом соусе содержится глютен, – хмыкает Бет.

– Разве? – бросает Иэн равнодушно.

Роуз методично расправляется со своей порцией, продолжая ритмично постукивать ногой. Как метроном. Ощущаю вибрацию всей кожей. Краем глаза наблюдаю за тем, как Роуз выбирает спаржу из своей тарелки. Как и во всем остальном, ее вкусы кажутся намного более утонченными в сравнении со вкусами обычных третьеклассников.

– Стелла, где вы выросли? – спрашивает Бет.

Ее голос звучит высоко и неестественно радостно в огромной комнате.

– В этих краях. Я родилась в округе Колумбия, несколько лет прожила в Вирджинии, после чего вернулась в Вашингтон и уже никуда не уезжала.

– Вы местная. Тут таких немного, – замечает Иэн.

Я смотрю в тарелку с салатом. Поверх салата латук вижу несколько ярко-красных помидорок черри. Смотрю на них, в голове созревает идея. Я захватываю черри вилкой и поднимаю:

– Из вашего огорода?

Гарриет качает головой:

– Нет, уже очень холодно. Помидоры исчезают в конце сентября. Самое позднее – в первую неделю октября.

Роуз не шелохнулась, но клянусь, я чувствую, как она напряглась, словно наши нервные системы связаны между собой. На миг она перестает стучать ногой по стулу, затем темп ускоряется. Метроном в работе – и только я слышу, как в нем звучит какая-то настойчивость.

Бет открывает рот, чтобы что-то сказать, но я сразу перебиваю ее. Я не хочу, чтобы тема сменилась.

– Гарриет, а вы чувствуете разницу между теми овощами, которые сами вырастили, и теми, что куплены на рынке?

– Да, конечно, – начинает пожилая женщина, и я понимаю, что она с удовольствием поговорит на эту тему.

Пока Гарриет рассуждает об овощах, у меня есть минутка, чтобы кое-что прикинуть в голове. Я киваю ей и притворяюсь, что слушаю. Я уже знаю, сколько времени необходимо, чтобы примчаться из огорода в комнату Роуз, – мне удалось это сделать меньше чем за минуту. А подъем оттуда на мансарду займет всего-навсего несколько секунд.

– Наверное, так здорово выращивать свою еду, – вставляю я, когда Гарриет делает паузу, чтобы отдышаться. Не могу потерять эту нить – нужно проследить, куда она ведет.

Гарриет светится. Она оседлала любимого конька. Приписать заслуги Роуз одной себе она не может, хотя гордость за достижения внучки очевидна. Но огород! Он принадлежит только ей.

– Если вы прирожденный садовод и к тому же стремитесь обогатить свой опыт новыми знаниями, то в итоге получите очень богатый урожай. Мы используем свои собственные продукты в приготовлении пищи. У нас с Роуз есть договоренность: всякий раз, когда мы собираем овощи, она выкапывает несколько морковок для Душечки и Табакерки и в первую очередь угощает их.

Тук-тук-тук… Роуз яростно колотит по стулу. Эмоции, осаждающие ее внутри, выплескиваются наружу. Они проявляются в музыке, а сейчас – вот в этом стуке ногой. Но никогда не находят выхода в ее голосе… Эмоции, должно быть, нарастают, словно крещендо. Если бы Роуз могла издать хоть какой-нибудь звук, несомненно, это был бы вопль. Интересно, она поняла ту чудовищную ошибку, которую только что совершила Гарриет?

Я украдкой смотрю на девочку. Лицо непроницаемое, взгляд сфокусирован на тарелке. Получается, Гарриет не находилась все время с Роуз в минуты смерти Тины. Именно это она мне сказала. Значит, у них было заведено так, что Роуз сначала кормила лошадей.

Туманная догадка, не дававшая мне покоя, внезапно обретает ясность. Кто будет стоять над душой спокойной и ответственной девятилетней девочки на заднем дворе в разгар сентябрьского дня, наблюдая за ней каждую секунду?

На все про все ушло бы минут пять-шесть. В это время Гарриет могла срывать засохшие листья с растений или, закрыв глаза, подставлять лицо солнечным лучам, полагая, что внучка понесла морковь лошадям.

Когда Тина выпала из окна, Гарриет потребовалось бы какое-то время, чтобы, прихрамывая, добраться от огорода до террасы. Допустим, она подумала, что отломилась ветка дерева, поэтому не торопилась; кроме того, кусты загораживали ей обзор. Роуз успела бы сбежать вниз по лестнице с третьего этажа и оказаться рядом с бабушкой.

«Гарриет сделает для Роуз что угодно», – сказала миссис Ли. Полагаю, она способна обеспечить и фальшивое алиби.

Вибрации стихают. Роуз больше не стучит ногой. Симфония окончена.

39

Ужин превращается в тяжкое испытание, но я не поддаюсь порыву сбежать. Зло жадно меня обвивает, словно подыскивает себе новый организм-носитель. Оно сжимает тисками так плотно, что я чувствую себя пригвожденной к стулу. К счастью, никто ничего не замечает. Взрослые слишком сосредоточены на Роуз.

Перестав стучать, она становится похожей на марионетку, выполняющую заданные движения. Она ест аккуратно, откусывая небольшие кусочки и периодически промокая губы льняной салфеткой. Ее локти ни разу не коснулись стола.

Сначала кажется, что родители и Гарриет пытаются оправдать поведение Роуз чрезмерно бодрыми восклицаниями.

Иэн:

– Роуз, ты, наверное, сильно устала!

Бет:

– У тебя выдался такой сложный день, милая!

Гарриет:

– Может, хочешь раньше лечь спать, Роуз?

Однако она не кивает и не поднимает головы, чтобы встретиться с ними взглядом, и тогда они меняют стратегию и стараются компенсировать ее безучастность. Гарриет и Иэн энергично болтают, обсуждая все на свете, от погоды до происхождения новой музыкальной пьесы, которую разучивает Роуз, и декораций на Хеллоуин, которые Гарриет недавно заприметила, когда ездила к врачу. Бет присоединяется к разговору, при этом она вяло ковыряется в своей тарелке и выпивает три бокала вина. С каждым глотком ее враждебность возрастает, фразы становятся отрывистыми, а улыбки – натянутыми.

Когда Иэн упоминает о новой печи для пиццы на заднем дворе, нахваливая вкус пробной «Маргариты», которую он приготовил, на лице Бет вспыхивает откровенная ненависть. Видимо, печь для пиццы служит напоминанием – она появилась только из-за смерти Тины. Все в этом доме, должно быть, служит напоминанием.

Что произойдет сегодня, когда я покину особняк? Я ерзаю на стуле, стараясь найти удобное положение, чтобы легкие дышали свободно. Думаю, у Бет имеются запасы вина в спальне – в коробке, конечно, а не в бутылке. Я могу представить себе эту картину: Бет в комнате одна, ее бледные губы становятся темно-фиолетовыми от каберне, и она погружается в дурманящие объятия алкоголя… Вероятно, ей это нужно, чтобы заглушить мучительные видения сцены предательства, которое произошло этажом выше.

Роуз указывает на пустую тарелку и смотрит на Бет.

– Да, детка, можешь идти. Почему бы тебе не принять сейчас ванну?

Роуз относит свою тарелку на кухню. Я смотрю, как девочка исчезает в коридоре, удаляясь мелким ровным шагом.

Бет предлагает десерт – виноград, инжир, сыр, – но я отказываюсь и едва сдерживаю вздох облегчения, когда Иэн через мгновение поднимается и начинает убирать со стола. Гарриет настаивает на том, чтобы взять мою тарелку, хотя мне неловко смотреть, как она хромает с ней в сторону кухни.

– Мне пора домой, – говорю я. – Уверена, у вас тоже полно дел.

Иэн набирает мыльную воду в раковину, чтобы помыть посуду, поэтому до двери меня провожает Бет. Боже, как хочется убежать из этого дома! Но Бет замирает, взявшись за дверную ручку, хотя осталось сделать небольшое усилие, чтобы открыть дверь и выпустить меня на свободу. Впервые я четко вижу рисунок на обоях оттенка слоновой кости в коридоре. Это не гирлянды цветов, как я думала, а плакучие ивы. Они являются символом скорби. Деревья потери, печали и смерти.

– Стелла, вы придете завтра утром? Мы все максимально разгрузим свое расписание, чтобы уделить вам как можно больше времени.

– Да, как насчет десяти утра? – Смотрю на нее.

– Нужно уточнить у Иэна, но думаю, нам подходит.

– Отлично.

Интересно, она заметила, что мой голос стал сдавленным? Она специально мучает меня, словно кошка загнанную в угол мышку, потому что чувствует, как отчаянно я рвусь прочь из этого дома? Нет, все дело во мне. Именно у меня искаженное восприятие действительности.

Наконец Бет открывает дверь и прощается со мной. Хочется побежать, но я заставляю себя убавить шаг. Спускаясь по ступенькам крыльца, вдыхаю полной грудью свежий ночной воздух. Почему у меня возникает дурное предчувствие? Дело в самом доме или в темной энергии его обитателей? С каждым днем все больше кажется, что Роуз не просто находится в эпицентре происходящего, а сама является этим эпицентром, но я не позволю себе утвердиться в этом мнении. Нужно оставаться объективной и как следует поработать с разными версиями. Ошибаться нельзя – ставки слишком высоки.

И если я приду к выводу, что для наилучшего обеспечения интересов клиента надо не только подорвать доверие Иэна, но и нарушить протокол, которому я следовала на протяжении всей своей карьеры, это будет сделано. Я не перестану бороться за Роуз. Конечно, дело может закончиться тем, чего я больше всего боюсь. Тогда я постараюсь, чтобы Роуз оказали лучшую помощь. У Баркли есть деньги. Они смогут поместить девочку в стационар, где будут квалифицированные добрые сиделки и где уделяют достаточно времени для поиска оптимальной комбинации лекарств, усиленной терапии и когнитивно-поведенческой терапии. Есть специальные заведения для детей, которые кажутся безнадежными. И благодаря раннему вмешательству кому-то из них удается выкарабкаться и жить дальше полноценной жизнью. Да, это исключение, а не правило, но почему Роуз не может оказаться таким исключением?

Я добираюсь до машины целую вечность, сильный ветер враждебно толкает меня обратно к дому. Нажав наконец на холодную металлическую ручку, я запрыгиваю в салон и блокирую все двери. Луна прячется за плотным облачным покровом, будто кто-то заботливо подоткнул ей на ночь пуховое одеяло, а высокие газовые фонари отбрасывают в чернильной ночи золотые островки света, которые напоминают лунную дорожку на темной воде. Я включаю дальний свет и стараюсь не превышать скорость двадцать миль в час.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Позади меня тени окутывают особняк Баркли, свет на крыльце так же бессилен перед ними, как огонек спички перед окружающей кромешной тьмой.

Снова смотрю на дорогу перед собой и… задыхаясь, жму на тормоза. На моем пути стоит олень, ослепленный ярким светом.

Машина идет юзом, и все происходит как в замедленной съемке. Голова вот-вот лопнет от беззвучного крика. В следующий момент все кругом замирает, и я вижу ласковые глаза самки оленя и ее блестящий черный нос. Коричневый мех и белый вздернутый хвост.

Шины пытаются сцепиться с гладким дорожным покрытием. Я останавливаюсь всего в нескольких футах от беззащитного животного. Мы на секунду встречаемся глазами. Затем чары спадают, и олень уносится прочь.

Тяжело дыша, я начинаю массировать плечо там, куда больно впился ремень безопасности. Из глаз внезапно катятся тихие слезы. Именно это произошло с моим отцом. Он не смог вовремя затормозить, поэтому свернул в сторону и врезался в дерево.

Я хватаю салфетку и небрежно вытираю лицо, потом приказываю себе не думать о прошлом и ехать дальше. Делаю все возможное, чтобы отвлечься: включаю музыку, на несколько дюймов опускаю стекла – и порыв холодного ветра словно дает мне пощечину.

Я потрясена и выжата как лимон. Скорее домой – нужно принять горячую ванну и немного поспать. Почему бы и нет? Никаких других дел на сегодня не осталось. Есть женщины, которые с удовольствием бы расслабились и провели вечер без обязательств. Однако от одной этой мысли меня охватывает тревога.

Я как-то пробовала сидеть в приложениях для знакомств, но сейчас у меня нет нужного настроя. Нет и желания позвонить какой-нибудь подруге или коллеге и пригласить их выпить. Я сейчас не способна вести легкие беседы. Дело Баркли требует моего стопроцентного внимания. В голове одна мысль: необходимо довести работу до конца. Поэтому лучше поехать домой.

И все же в итоге я заворачиваю в бар на въезде в округ Колумбия. Я едва прикоснулась к вину во время ужина у Баркли. Надо выпить как следует, думаю я, дописать заметки по наблюдениям нынешнего вечера, успокоить нервы. Через десять минут въезжаю на полупустую парковку. Огни, громкая музыка и гул разговоров за дверьми бара кажутся единственным спасением.

Высокие столики заняты, но барные табуреты почти все свободны. Я сажусь на ближайший к двери табурет. На улице холодно, поэтому заказываю виски, затем достаю блокнот из большой сумки. Пытаюсь отыскать ручку «Монблан», которую Марко подарил мне на день рождения несколько лет назад. Не нахожу ее во внутреннем кармане сумки, куда всегда ее кладу. Наверное, она оттуда выпала.

Роюсь в сумке, пытаясь нащупать пропажу. Проверяю все, что находится внутри: футляр для солнцезащитных очков, кошелек, небольшую косметичку. Ручки нет. Есть всего одно место, где она может быть. И я бы ни за что не положила ее туда осознанно. Лезу во второй внутренний карман, в котором спрятала серьгу Тины.

Взгляд затуманивается. Дыхание становится частым и неглубоким. Снова ощупываю второй карман, уже понимая, что ничего не найду. Начинаю сомневаться в себе: правильно ли я воспринимаю реальность? Ведь этого просто не может быть!

Несколько месяцев назад Тина хотела вызвать полицию, полагая, что кто-то вломился к ней в дом. После того как Роуз стала моей клиенткой, я звонила в службу спасения по тому же поводу. Тина считала, что кто-то копается в ее вещах. Так же думала и я, когда вернулась домой и обнаружила, что музыка выключена. Еще Тина утверждала, что у нее пропадают какие-то мелочи. И сейчас я не могу найти ручку «Монблан», которой очень дорожила и которую несколько лет хранила в одном и том же месте.

Любой из семейства Баркли мог ее украсть. Я оставила сумку на кухне. Иэн и Бет отвели меня в столовую, а потом то и дело возвращались на кухню, чтобы захватить блюда с едой. Гарриет во время ужина ходила туда, чтобы взять еще содовой. И Роуз относила свою тарелку в раковину, когда взрослые оставались за столом.

Кто-то рылся в моей сумке. Уверена в этом; я не схожу с ума. Потому что исчезла не только моя ручка. Исчезла и серьга Тины.

40

Большинство людей, почувствовав угрозу, захочет спрятаться в укромном месте. Это естественная биологическая реакция – генетическое наследие наших предков из каменного века. У крошечной мишени шансы на выживание более высокие – ее могут не заметить или счесть не стоящей усилий.

Моя же реакция противоположна. Я не выношу самой мысли, что меня загонят в ловушку. Переступив порог, я проношусь по всему дому, распахивая межкомнатные двери. Я включаю всюду свет, увеличиваю громкость музыки на несколько делений, чтобы голос Шерил Кроу был слышен в каждой точке квартиры. Я заполняю как можно больше пространства.

И все же долго не могу заснуть. Я как будто на страже. Бодрствую, чтобы понять, добралась ли до меня опасность из дома Баркли. Наконец я отключаюсь, когда начинает светать.

Просыпаюсь через несколько часов. В глаза словно песок насыпали, тело деревянное, но я знаю, что больше не усну. Торопливо иду в душ, обливаюсь попеременно холодными и горячими струями, стараясь взбодриться.

Насухо вытираю волосы полотенцем, надеваю старые джинсы, черный пуловер, любимые ботинки – своего рода терапия для души. Наношу тональное увлажняющее средство на лицо, тушь на ресницы и немного блеска на губы. Я достаю телефон и, помимо обычного спама, вижу два новых входящих сообщения. Очень важных для меня.

Первое от Марко:

Слышал, ты заходила к маме. Давай встретимся на днях, я познакомлю тебя с Энни.

Каждое слово – будто гвоздь, который вбивают мне в грудь. Нет больше меня и Марко. С сегодняшнего дня мы, очевидно, будем общаться в присутствии Энни – это та жизнерадостная блондинка в бандане, занявшая мое место в его сердце и семье. Я не хочу встречаться с Энни. Легче сделать вид, что ее не существует. Но стоит показать свое истинное отношение к ней – и я окончательно потеряю Марко.

Я не зацикливаюсь на этом весьма вероятном сценарии. Иначе расстроюсь и опять заберусь в кровать. Я решаю ответить Марко позже, и открываю второе сообщение. Это письмо от детектива Гарсии, в котором она просит заглянуть к ней в участок сегодня до пяти вечера.

Читаю между строк. Я просила ее найти информацию о смерти моей матери. Гарсия не стала бы звать меня, если бы ничего не отыскала. Быстро отвечаю ей, что приду днем.

Затем пишу Бет, что буду у них в десять утра, если ничего не поменялось.

Отправляю кусочек хлеба с отрубями в тостер и, хотя я не голодна, заставляю себя поесть и выпить две чашки крепкого черного кофе. Споласкивая чашку с тарелкой, бросаю взгляд на разделочную доску с ножами, лежащую на столешнице, и это наводит меня на мысль. Острый пятидюймовый универсальный нож легко поместится в моей экосумке. Я могу носить его с собой. Тянусь к ножу, но одергиваю себя. Нельзя тащить оружие в дом Баркли. Я буду там в дневное время. Мой страх нецелесообразен.

Тина тоже думала обо всем этом. Она собиралась купить электрошокер для самообороны. Я не хочу готовиться к вероятности, которую мой разум не желает признавать. Заставляю себя отвернуться от разделочной доски.

Надеваю черный пуховик и выхожу навстречу свежему утру. Небо ясное, в листве уже мелькают оттенки золотого и алого. Замечательная погода совсем не соответствует моим бурлящим эмоциям. День слишком прекрасный и слишком чистый для того мира, в котором я сейчас живу.

Я еду по знакомой дороге к дому Баркли, по пути останавливаюсь на заправке и ровно в десять добираюсь до поместья. У ворот в траве вижу небольшую аккуратную табличку «На продажу» с логотипом компании «Сотби», занимающейся элитной недвижимостью. Я таращусь на табличку. Я считала, что Баркли подождут до принятия решения об опеке и только потом выставят дом на продажу. Выглядит это так, словно они оказывают на меня дополнительное давление.

Я нажимаю кнопку на железных воротах – ответа нет. Нажимаю снова. Наконец из динамика раздается голос женщины. Мы начинаем говорить одновременно; дождавшись паузы, я называю свое имя и сообщаю, что Бет меня ожидает. Долгая заминка, после чего ворота открываются. Я въезжаю.

Кобылы без устали щиплют траву на лужайке. Несколько работников в футболках «Грейт аутдорз» работают на территории поместья – собирают листья воздуходувкой и обрезают ветки деревьев.

Я стучусь, дверь открывает домработница, которую я видела прежде. Но вместо того, чтобы пригласить меня в дом, она спрашивает:

– Чем могу помочь?

– Здравствуйте, я Стелла. Приехала к Бет.

– Ее нет дома.

Я хмурюсь. Мы же договорились встретиться в десять часов, и Бет пообещала, что все Баркли постараются уделить мне время.

– А Иэн и Роуз? Или Гарриет?

Домработница качает головой.

– Вы знаете, когда они вернутся?

– Боюсь, не могу сказать.

Непонятно, то ли она не знает этого, то ли ей не велели говорить.

До дому около получаса езды. Я не хочу кататься туда-обратно. Достаю телефон из сумки. Ни одного звонка или сообщения от членов семьи Баркли.

Я могла бы попросить домработницу пустить меня внутрь, чтобы ждать там, но не хочу ставить ее в неудобное положение. А может, дело в том, что у меня нет никакого желания надолго застревать в этом доме? Я могла бы посидеть на крыльце, но в тени очень холодно. Единственный вариант – ждать в джипе.

Меня охватывает досада. Нужно всего несколько секунд, чтобы отправить сообщение. Почему Бет молчит?

Домработница выжидающе смотрит на меня. Я вижу, как она мнется в нерешительности. С одной стороны, ей не хочется быть грубой и закрывать дверь перед моим носом, с другой – в дом проникает холодный ветер.

– Подожду в машине, – говорю я тоном гораздо более спокойным, чем мое душевное состояние, ведь женщина вовсе не виновата в этой ситуации.

Я иду к машине и включаю зажигание. Несколько минут созерцаю поворот частной дороги, ожидая появления одной из машин Баркли. Потом начинаю терять терпение и достаю телефон. Для меня здесь немного работы, но кое-что сделать можно.

Пусть серьга пропала из моей сумки – но я привыкла все фиксировать и сфотографировала ее в тот же день, когда обнаружила. Я отправляю фотографию Эшли, вырезав фон, чтобы снимок выглядел как найденный в Интернете. Я знаю ответ, но мне необходимо подтверждение.

Тина потеряла похожую серьгу?

Эшли отвечает через минуту:

Боже! Это она и есть, как вы узнали?

И хотя я не удивлена, внутри все сжимается. Я печатаю:

Мы можем поговорить сейчас?

На работе, у меня перерыв в час.

Я не хочу так долго ждать. Видимо, Эшли не разрешено пользоваться телефоном на работе, но, как и любой человек на планете, которому чуть за двадцать, она, скорее всего, не расстается с ним и услышит вибрацию входящего сообщения.

У меня еще один вопрос к Эшли.

Хотела бы я заглянуть в свои записи, но не взяла их с собой, как и ноутбук. Не могу вспомнить, что говорила Эшли дословно, поэтому перефразирую:

Вы рассказывали, как Бет рассердилась на Тину из-за того, что та накосячила. Вроде она перепутала время?

Я жду, уставившись в телефон. Но экран пуст.

Слышу рев двигателя еще до того, как появляется машина.

Черный «кадиллак» – мощный и величественный. Идеально отполированный. Классика вне времени. Эта машина могла выехать из другой эпохи.

Я не удивилась, увидев Бет за рулем. Вполне ожидаемо, что у миссис Баркли такой статусный автомобиль. Спустя мгновение подъезжает Иэн в красном пикапе с грязными шинами.

Я выхожу из джипа и поднимаю руку в знак приветствия. Бет отвечает тем же жестом. Даже отсюда вижу, как она наморщила узкий бледный лоб. Она не спешит подойти ко мне.

В следующую минуту Роуз с Иэном выходят из машины.

– Здравствуйте, Стелла, – добродушно здоровается Иэн.

Он берет Роуз за руку и ведет к входной двери. Бет смотрит им вслед и на какой-то миг кажется, что сейчас она пойдет за ними, оставив меня без внимания.

Нет, все-таки Бет направляется в мою сторону. Шагаю к ней навстречу.

– Доброе утро, Стелла. – Бет никак не показывает, что мы планировали встретиться. И не извиняется за опоздание.

– Доброе утро. Вы получили мое сообщение, в котором я написала, что буду здесь в десять?

Бет хмурится:

– А когда вы его отправили?

– Примерно час назад.

На ее лице читается раздражение.

– Мы были у педиатра в это время. Я не проверяла телефон.

Может, не стоило приезжать сюда, не получив подтверждения, но это принесло неудобства мне, а не ей. И почему она ведет себя так, словно виновата я?

– Что-то случилось с Роуз?

Бет скрещивает руки на животе. Не отвечая на мой вопрос, она невпопад изрекает:

– Нужно было поехать к педиатру, и я отвезла Роуз туда, а Иэн привез ее обратно. Вот до чего мы докатились – делим дочь пополам.

Бет сейчас кажется более худой и в то же время более сильной, чем при первой встрече. Будто внутри нее горит пламя – оно и подпитывает, и пожирает ее одновременно.

– Что-то случилось с Роуз? – спрашиваю я снова.

– Выдалась непростая ночь. На самом деле у Роуз было много таких ночей за последнее время.

Во взгляде Бет застыло напряженное выражение, на бледном лице резко выделяются темные круги под глазами. Должно быть, у нее тоже бывают непростые ночи.

– В чем это выражается? – уточняю я.

– Кажется, ей некомфортно находиться в кровати. Мы ее укладываем, и она вроде засыпает. Затем она выбирается из постели, садится за стол и начинает читать. Иногда приходит и сидит за дверью моей спальни или спальни Иэна.

– Педиатр смог помочь?

Бет качает головой:

– Я не хочу пичкать свою девятилетнюю дочь снотворными. Мы попробуем народные средства.

Это меня беспокоит. Может статься, Роуз нужно что-то намного сильнее снотворных.

– Вы не против, если мы встретимся сегодня попозже? – спрашивает Бет. – Никто из нас толком не отдохнул. Сперва Иэн сидел с Роуз, а после полуночи – я. Она, возможно, немного поспала, но я в этом не уверена. Я время от времени проваливалась в сон, но всякий раз, когда просыпалась, она сидела с открытыми глазами.

Я вздрагиваю. Надеюсь, Бет подумает, что это от холода.

– Да, я могу приехать позже. – Хочется верить, что Бет не уловит нотку облегчения в моем голосе. Я не против любой передышки перед испытанием – имеется в виду посещение этого угнетающего дома. – Но нам с вами нужно поговорить сейчас. Это займет буквально пару минут.

В данный момент Бет максимально открыта, насколько вообще может быть открыт человек ее склада. Вероятно, это лучшая возможность добиться от нее правды.

– Хорошо.

Я без обиняков спрашиваю:

– Каким был ваш брак до интрижки Иэна и Тины?

– Прошу прощения? – Она явно взбешена.

Повторяю вопрос нейтральным тоном.

– Я не понимаю, какое это имеет значение, Стелла.

Мне нужны честные ответы. Пусть моя откровенность послужит ей примером.

– Необходимо услышать вашу версию, чтобы сравнить ее с версией Иэна, – объясняю я. – Это может помочь мне понять его характер.

В ней, очевидно, идет внутренняя борьба. Полагаю, Бет понимает, что, если она назовет их брак счастливым, то выставит Иэна в худшем свете. Если же соврет, то может укрепить свои позиции в битве за опеку.

– Хотите знать, каким был наш брак? – хмыкает Бет. – У меня и Иэна отдельные спальни. Мы не обсуждали развод, но наш брак закончился еще до того, как он переспал с няней нашей дочери в нашем семейном доме.

Версия Бет совпадает с версией Иэна. Но она не упускает возможности указать на его недостатки.

– Вы знали об этой связи до признания Иэна?

Она качает головой:

– Жена узнает об измене мужа последней, так ведь? Тина немного кокетничала с Иэном, но я считала, что это всего-навсего безобидное увлечение. Я и подумать не могла, что Иэн настолько безответственен и позволит этому так далеко зайти.

– Иэн хороший отец?

Бет моргает. Я уверена, что и этот вопрос ей не по нраву. Она очень тщательно подбирает слова:

– Иэн не всегда ведет себя последовательно, хотя это необходимо для такого впечатлительного ребенка, как Роуз, но он любит ее. – Бет оборачивается в сторону дома. – Мне нужно идти к ней.

– Спасибо, – говорю я. – Когда я могу вернуться?

– Я напишу вам, – отвечает Бет.

В ее голосе проскальзывает упрек. Может, Бет таким образом напоминает, что я не дождалась от нее подтверждения времени сегодняшней встречи. Меня поэтому сейчас отсылают? Такая изощренная форма наказания?

Не подаю виду, что меня это смутило. Просто улыбаюсь и говорю, что с нетерпением буду ждать сообщения от нее.

Я подхожу к машине и вижу входящее от Эшли:

Дааааа, Бет как-то вспылила, когда Тина поехала забирать Роуз из школы… Бет сказала, что она сама хотела забрать Роуз… а потом этого не подтвердила, и Тина не хотела, чтобы Роуз там сидела и ждала… Конечно, в итоге обвинили во всем Тину.

У меня земля уходит из-под ног. Но я заставляю себя рассуждать логически. Бет высокомерно ожидает, что остальные будут предвосхищать ее желания, хотя она четко их не формулирует. Подобное поведение характерно для баснословно богатых леди. Она привыкла к тому, что люди прислуживают ей и выполняют ее требования.

Значит, эта последняя параллель между мной и Тиной не является каким-то дурным знаком.

41

Не имею ни малейшего понятия, когда Бет снова меня пригласит. И я не собираюсь торчать здесь в бесплодном ожидании. Я не работаю на Бет. И теперь ей придется подстраиваться под мой график.

Не могу заставить себя ответить Марко и договориться о встрече с ним и Энни, пропустить пару стаканчиков за знакомство. Поэтому пишу детективу Гарсии, что буду у нее чуть позже одиннадцати.

Я никогда не бывала в отделении полиции на северо-западе округа Колумбия, в том самом, где работает детектив Гарсия, но, когда вхожу в здание, оно кажется знакомым. Этот полицейский участок мало чем отличается от тех, куда мне приходилось ездить по долгу службы: один раз я забирала клиента-подростка, задержанного за кражу в магазине, другой раз писала заявление о судебном запрете для матери, которая слишком бурно отреагировала на мою рекомендацию по опеке.

Детектив Гарсия встречает меня в приемной, у длинных деревянных скамей, выцветших и износившихся под весом жертв и обвиняемых, что сидели на них на протяжении многих лет. На детективе черные широкие брюки и пиджак поверх кремовой блузки. Длинные прямые волосы распущены, на лице легкий макияж.

Интересно, а что у нее с личной жизнью? На пальце нет обручального кольца, но она, возможно, специально его не надевает. Детектив, работая над делом, стремится получить информацию, а не выдать ее.

Она ведет меня мимо двух офицеров в форме, сидящих за стойкой регистрации, и через офис открытой планировки с низкими перегородками. Атмосфера рабочая, вокруг слышен гул энергичных, хотя и приглушенных голосов. А еще до меня доносится запах свежесваренного кофе из старой доброй кофемашины компании «Мистер Кофе». Я не вижу ни растений, ни картин, ни семейных фото. В этом мрачном месте никто не хочет смотреть на фотографию своего малыша, на которой он сладко улыбается беззубой улыбкой. У каждого копа из тех, кого я знаю, где-то на подкорке прописано четкое разделение между работой и семьей.

Стол Гарсии расположен в углу, она пододвигает мне свободный стул.

– Как ваши успехи в расследовании? – интересуется детектив, когда мы усаживаемся.

Я не сразу отвечаю. Не могу выдавить ни слова. В центре аккуратного стола лежит всего одна папка. На ней напечатано: «Мэри Хадсон». Имя моей матери.

Спустя десятилетия буквы выцвели и приобрели мягкий серый оттенок. Мне очень хочется провести пальцами по имени матери. Папка не толстая, но в любом случае в ней содержится намного больше информации, чем в обрывках моих воспоминаний о той ночи, когда умерла мама.

– Стелла?

Поднимаю глаза на детектива. Она поняла, что я горю нетерпением узнать содержимое папки, и придвигает ее ко мне на несколько дюймов, придерживая двумя пальцами.

– Я спрашивала о Баркли. Как обстоят дела?

– О! Ну я… э-э-э… у меня немного информации. Надеюсь, скоро смогу дать рекомендацию по опеке, но пока не знаю, когда именно это произойдет.

– Очень плохо. – Ее лицо непроницаемо.

Я удивленно поднимаю брови:

– Что именно?

– Что вы не хотите со мной поделиться. Но я вас понимаю… Информация конфиденциальная. Вы не хотите рисковать, раскрывая эти сведения.

Она говорит и одновременно отодвигает от меня папку. Я замечаю ее обгрызенные ногти.

Мне следует поблагодарить детектива за уделенное время, встать и выйти. Но я не могу, меня удерживает содержимое папки. Я очень сильно хочу знать, как умерла моя мама. Если обнаружится, что она не предпочла наркотики родной дочери, что ей насильно ввели героин или ее убили иным способом, то, может быть, я наконец успокоюсь.

– Ну, дело ваше, – говорит детектив Гарсия очень тихо, практически шепотом.

От моральной дилеммы скручивает живот: кому я предана больше – моей маленькой клиентке или матери, которая меня любила? Что сильнее – моя профессиональная клятва или верность семье, которая у меня когда-то была?

Экран телефона Гарсии начинает светиться, но она его игнорирует. Звуки полицейского участка, коснувшиеся моего слуха, – шутливая беседа двоих офицеров у кофемашины, хриплые выкрики парня где-то в отдалении, вой сирены – затихают.

Мне нужно кого-то предать. И я жертвую Роуз.

– Правда в том, что любой из них мог это сделать, – говорю я шепотом, как и детектив Гарсия. – Бет, Иэн, Гарриет… Или, возможно, Бет и Гарриет действовали сообща. Даже Роуз могла это совершить.

Взгляд детектива становится острым. Могу поклясться, что почувствовала, как изменился ее настрой. Откровение, кажется, не удивило ее.

Я это сделала. Я переступила край пропасти. Но детективу этого мало. Я понимаю, что нужно рассказать ей больше.

– Роуз – проблемный ребенок. Баркли возвели вокруг нее стены, но мне все же удалось поговорить с ее психотерапевтом и учителями, и я наконец начинаю пробиваться к девочке сквозь эти преграды. Я не смогу выполнить свою работу, пока не выясню, что на самом деле произошло с Тиной, и у меня есть возможность это выяснить. И когда я буду достаточно уверена в своих предположениях, вы узнаете об этом первой.

Детектив Гарсия кивает. Она берет телефон и начинает листать список контактов:

– Дайте мне свой номер. Я хочу вам кое-что прислать.

Я диктую номер телефона, и на экране появляется сообщение. Это номер телефона человека по имени Сэмюэл Принц.

– Он работал в ФБР. Он знает, что такое проблемные дети. Скажете, что это я вас направила к нему.

Я благодарю детектива, она кивает. Затем встает, застигнув меня врасплох. Мутит от одной мысли, что она все это подстроила и сейчас выпроводит меня.

Гарсия спрашивает:

– Вы не против подождать здесь? Мне нужно в уборную. Я вернусь через пять минут.

Я киваю, понимая скрытый смысл ее слов. Как только детектив исчезает из виду, я хватаю папку и жадно ее открываю. На прочтение каждой страницы нет времени. Но я могу их сфотографировать. Не разрешаю себе реагировать на слова, которые выскакивают передо мной: «Следы от шприца… нет следов связывания… нет оборонительных ран… В участок доставлена девочка, которая не разговаривает…»

Вижу токсикологический отчет, а также заключения офицеров, работавших на месте происшествия. Я все фиксирую – снимаю на телефон все страницы.

Далее идут фотографии. Я с трудом проглатываю ком в горле и фотографирую каждый снимок. Руки так сильно трясутся, что некоторые фотографии получаются размытыми, и я опираюсь локтями о стол, чтобы вышло более четко. Я не позволяю себе раздумывать над увиденным; делаю все на автопилоте.

Два стакана со светло-коричневой жидкостью на журнальном столике – щелк. Тело матери, распластанное на полу, – щелк. Внутренняя сторона локтя матери со старыми и новыми следами от иглы, высохшая капля крови – щелк. Близкий снимок обмякшего лица матери, мутных невидящих глаз – щелк.

Последняя фотография – и закрываю папку. Мне не хватает воздуха. Паника сжимает меня своими тисками. Я встаю и дико оглядываюсь. На меня пристально смотрят два копа у кофемашины.

Нужно отсюда выбираться; стены, кажется, вот-вот обвалятся. На дрожащих ногах плетусь обратно в приемную, мимоходом ударяюсь бедром об острый край стола. У входа встречаю детектива Гарсию. Даже не представляю, что она думает, глядя на меня. Она что-то говорит, но из-за шума в ушах я ее не слышу. Выскакиваю на улицу, жадно вдыхаю воздух, ослепленная ярким солнечным светом. Затем бросаюсь бежать.

Сердце готово взорваться; содержимое моей сумки – словно бомба замедленного действия. Я несусь по тротуарам и через перекрестки, до тех пор пока адреналин не иссякает в моем организме. Я останавливаюсь, склоняюсь над кустом, и меня рвет.

Выпрямившись, вижу, что я недалеко от монумента Вашингтону. В паре десятков ярдов торгуют содовой, кренделями и хотдогами, в конце очереди стоит семья: отец, мать и дочь в возрасте двух-трех лет. Я становлюсь за ними – мне нужна бутылка воды, чтобы ополоснуть рот. Меня все еще трясет, никак не отдышаться, но, по крайней мере, я взяла себя в руки. Вода, дом, душ, обед – мысленно перечисляю все стоящие передо мной задачи, радуясь тому, что между ними нет пробелов.

Отец и мать держат дочь за руки.

– Покачайте меня! – кричит девочка.

Родители приподнимают дочку и начинают раскачивать вперед-назад. Слышу ее восхищенный смех.

Мать оборачивается ко мне, улыбаясь:

– Простите, она просто обожает, когда ее качают.

– О, это замечательно, – отвечаю я.

Я смотрю на их сплетенные руки, голова начинает кружиться, и я возвращаюсь мыслями в прошлое. Для меня эта ситуация представляет собой неожиданный подарок, который одновременно и разбивает и наполняет мое сердце. Мои родители тоже меня так развлекали. Давнишние воспоминания всплывают, словно серебристые пузырьки из глубин темных вод. Вокруг был какой-то парк или поле – место, где росло много-много зеленой травы, – и родители подхватывали меня за руки и качали во время прогулки. Я практически чувствую тепло их ладоней и ту чистую радость, которую тогда испытывала.

Глаза наполняются слезами, и я знаю, что они хлынут прежде, чем подойдет моя очередь. Поэтому я опускаю голову, поворачиваюсь, бреду к машине, и с каждым шагом детский смех становится все тише.

42

Я еду домой, нужно почистить зубы и пообедать – чем-то питательным и вкусным, чтобы прийти в норму. Мне кто-то звонит. Это Бет.

– Стелла, я должна извиниться перед вами за то, что произошло утром.

Я удивленно моргаю. Бет вела себя так, словно я была виновата. Теперь она берет ответственность на себя. Похоже, она вспомнила, что именно от меня зависит, насколько часто она будет общаться с дочерью после развода.

Или вполне возможно, Бет просто похожа на Роуз: приветливая в эту минуту, а через мгновение холодная и отчужденная, способная на сильный гнев, – именно это я увидела на ее лице во время вчерашнего ужина.

– Хотела узнать, свободны ли вы, – продолжает она.

Не испытываю ни малейшего желания тотчас помчаться к Баркли.

– Я сейчас немного занята, но могу приехать через несколько часов.

– Конечно, – говорит Бет примирительным тоном.

– Вы все будете дома?

– Я не знаю расписания Иэна. После полудня моя очередь проводить время с Роуз. Гарриет точно будет дома. А Иэн должен вернуться к ужину. Вы тоже можете поужинать с нами.

Чем больше я буду находиться рядом с Баркли, тем быстрее закончу свою работу. Несмотря на то что присутствие еще на одном ужине – последнее, чего мне сейчас хотелось бы, я принимаю приглашение.

Накануне вечером Гарриет, сама того не ведая, поделилась со мной ценной информацией. Думаю, сегодня за ужином Баркли что-нибудь еще сболтнут, и я намотаю это на ус.

Приезжаю домой, принимаю теплый душ, достаю зити Анжелы из холодильника. Ну конечно, она упаковала мне огромную порцию, другого я и не ожидала. Накладываю четвертую часть в тарелку и отправляю в микроволновку. Пью воду и просматриваю письма под песню Гвен Стефани.

Сперва пишу бывшему агенту ФБР Сэмюэлу Принцу, ссылаясь на детектива Гарсию, и прошу с ним встречи. Затем составляю короткий отчет по делу Баркли для судьи Синтии Мортон. В отчете упоминаю все состоявшиеся встречи по данному делу. Потом распечатываю документы касательно моей матери, предоставленные детективом, скрепляю их, кладу в папку и убираю в сумку.

После того как раздается звуковой сигнал микроволновки, достаю тарелку с зити и несу ее на кухонный остров. Тяжело опускаюсь на стул, суставы болят. Я знаю, что изматываю себя. Стресс, недостаток сна и регулярного питания, а может, еще и обезвоживание – все это не слишком способствует максимальной работоспособности. Я даю себе клятву, что нынче рано лягу спать. Посыпаю хлопьями чили аппетитные, восхитительно ароматные зити и начинаю есть. И тут вспоминаю случай, когда впервые попробовала стряпню Анжелы.

Примерно через месяц после того, как мы с Марко съехались, он слег с сильным гриппом. Я побежала в магазин за соком и противопростудным найквилом, а вернувшись домой, обнаружила, что мою кухню оккупировала Анжела.

Домашний куриный суп с лапшой – даже лапша была собственного приготовления – кипел на плите, на столешнице красовалась пухлая буханка хлеба. Анжела натирала свежий имбирь для какого-то эликсира, который, клялась она, избавит Марко от гриппа за два дня.

Я была раздражена. Это все мое. Мой дом. Мой жених.

Анжела будто не замечала моего настроения. Негодующие взгляды и колкие комментарии отскакивали от нее, словно от тефлона. После ее ухода на кухне царил идеальный порядок, я же принципиально отказалась от приготовленного ею супа и хлеба.

Через несколько дней после выздоровления Марко я заболела, подхватив от него грипп, как эстафетную палочку. Марко ушел на работу, оставив бутылку апельсинового сока, коробку с салфетками и таблетки на прикроватной тумбочке.

Я проснулась тем утром от того, что кто-то настойчиво трезвонил в дверь. Когда стало ясно, что звонящий не уйдет, я накинула халат и спустилась.

На пороге стояла Анжела с хозяйственными сумками в руках. «Ужасно выглядишь», – сказала она мне.

Анжела ушла спустя несколько часов. Закончив хлопотать на кухне, она намазала маслом теплый хрустящий кусок свежеиспеченного хлеба, подогрела чашку чесночного супа и принесла мне все это на подносе вместе с волшебным эликсиром.

Она вела себя так, словно я принадлежу ей, – нравится мне это или нет. Я не сразу привыкла к подобному обращению, но в конце концов мне это понравилось. Даже очень.

Я положила вилку и потянулась к телефону. Если я проигнорирую сообщение Марко, я потеряю не только его, но и Анжелу.

Отвечать Марко – не самое сложное из того, что я делала в своей жизни. Даже не самое сложное из того, чем я занималась сегодня.

Я печатаю:

С удовольствием встречусь с Энни. Как насчет будущей недели?

43

По пути к Баркли раздается звонок. Это Чарльз. Он настолько хорошо меня знает, что сразу после моего приветствия ему становится ясно: что-то неладно.

Чарльз – единственный в мире человек, которому я целиком доверяю. Поэтому я рассказываю ему все: и как я встретилась с детективом Гарсией, и как та намеренно оставила меня на несколько минут, чтобы я сфотографировала дело матери.

То есть почти все. Я утаиваю, что в обмен на это выдала Гарсии информацию о Роуз. Дело не в том, что я боюсь реакции Чарльза. Несмотря на занимаемую им должность, он меньше всех моих знакомых способен на осуждение. Но я не хочу ставить под удар карьеру моего друга, впутывая его в ситуацию, сомнительную с точки зрения закона.

– Ты уже прочитала папку по делу матери? – интересуется Чарльз мягко и заботливо.

Он будто интуитивно почувствовал, что очень нужен мне сегодня.

– Еще нет. – Я делаю глубокий вдох и напоследок рассказываю о том, как сбежала из отделения полиции и меня стошнило в кустах.

– Ох, Стелла, бедная… – В его голосе звучит боль, которая отражает мою собственную. – Если ты не против, можем прочитать папку вместе. Не хочу, чтобы ты проходила через это одна.

Я на секунду закрываю глаза:

– Очень этого хочу.

– Тогда договорились. Я разожгу камин и открою бутылку хорошего вина. Я знаю, это тяжело, Стелла, но это необходимо. Ты имеешь право знать ответы.

– Я тебе позвоню, как только закончу с Баркли, – обещаю я.

Разговор с Чарльзом принес облегчение. Продолжая вести машину, я извлекаю из памяти полезную информацию. После утреннего происшествия мне захотелось ближе узнать Бет. Она является членом четырех благотворительных комитетов – можно считать, что это работа с полной занятостью. У нее нет братьев и сестер. Родители Бет живут в часе езды отсюда, в Аппервиле, штат Вирджиния, но они совсем не интересуются внучкой.

У Бет нет сильных личных привязанностей. Я изучила расписание, предоставленное ее юристом в качестве доказательства того, что у миссис Баркли есть масса времени, чтобы в одиночку заботиться о Роуз. Все общественные мероприятия с участием Бет посвящены благотворительности.

Возможно, ее жизнь крутилась раньше только вокруг Иэна. Судя по всему, Бет по уши в него влюбилась, учитывая, что она разорвала помолвку с банкиром-аристократом, сыном друга семьи, и бросила все ради Иэна. И в конце концов избранник, весь такой неотразимый и брутальный, ворвался в ее мир безупречных отношений и хороших манер.

Иэн описывал их брак как постепенное отдаление друг от друга, – так лодку, чей канат отвязался от причала, уносит тихим течением. Сегодня мне хочется, чтобы Бет выдала свою версию их супружества. Интересно сравнить два варианта и проверить несовпадения.

Потому как я скрыла от детектива Гарсии кое-какую информацию. Я утаила ее, несмотря на отвратительное противостояние супругов Баркли по вопросу опеки, вопреки их сговору в попытке убедить меня, что у Бет боязнь стекла. Вполне очевидно, что они создали пластиковый дом, чтобы потенциальное оружие не попало в руки Роуз; других объяснений у меня просто нет.

И хотя это еще больше омрачает расклад для Роуз, нельзя игнорировать другие сценарии. Бет и Иэн доказали, что могут работать сообща, если возникнут неприятности. А Тина была очень большой неприятностью. И не далее как этим утром Бет обошлась со мной так же, как в свое время поступила с Тиной. И я задаюсь вопросом: на что еще способна миссис Баркли?

* * *

Когда я добираюсь до особняка Баркли, накатывает уже знакомое чувство страха. Небо похоже на безмятежную лазурную ниву, но как только я выхожу из машины, в меня вгрызается ветер, предвестник той бесплодной поры, когда листья начинают увядать, а живые существа – прятаться в земле в отчаянной попытке выжить.

В памяти всплывает голос моего прежнего психотерапевта, настолько четкий, словно она сидит рядом со мной на пассажирском сиденье.

Однажды Челси сказала: «Вы недооцениваете себя и не представляете, насколько вы сильная».

«Я не очень сильная», – пробормотала я, отщипывая клочки от салфетки, выуженной из стоящей рядом коробки.

«Я не согласна».

«А я не уверена, что вы правильно выполняете свою работу. Разве вы не должны подтверждать все сказанное мной?»

Она улыбнулась, но ответила серьезным тоном: «У другого ребенка после таких испытаний, через которые прошли вы, все могло бы сложиться совсем иначе, Стелла. Раз вам удалось выжить, вы способны совершать невероятное. Но у вас много травм, с которыми нам необходимо работать».

Я отмахнулась от ее слов, но она упорно старалась донести до меня их суть. Видимо, интуиция ей подсказала, что еще один сеанс – и я больше никогда не появлюсь в ее кабинете.

«Вы используете свою боль, чтобы творить добро в мире, помогать другим детям. Но разве вы сами не заслуживаете помощи?»

Интересно, о чем подумала бы Челси, если бы я призналась ей, что получила досье матери? Не могу сказать наверняка, но мне кажется, она была бы рада.

Я поднимаюсь по ступенькам крыльца и звоню в дверь. Жду почти целую минуту и собираюсь позвонить снова, но тут замок щелкает и появляется Бет. Я непроизвольно делаю шаг назад, мои глаза расширяются. Не могу поверить, что это та же женщина, которую я видела всего несколько часов назад.

44

Лицо Бет осунулось, и кожа такая бледная, что выглядит почти прозрачной. Утром ее волосы были уложены в аккуратный пучок на затылке, а сейчас из прически выбились пряди и неряшливо свисают вдоль щек. Она одета с непривычной небрежностью: на ней свитшот с выцветшей надписью «Колледж Гамильтона» и мягкие черные легинсы.

– Стелла… я… О нет… – Она подносит руку ко рту и убегает.

Я слышу шум воды, затем Бет снова выходит в холл.

– Устрицы, – хрипит она. – Мы ели их на обед впервые в этом сезоне… Роуз обожает устрицы… Иэн вскрывал их. Должно быть, некоторые оказались испорченными.

Бет прислоняется к стене, хватается за живот. Нет, она точно не притворяется. Даже актрисе, получившей «Оскара» за лучшую женскую роль, не удалось бы стереть все краски с лица и состарить себя на десять лет за несколько часов.

Еще одна странная деталь. Я уверена, Гарриет говорила, что Бет училась в Йельском университете. Так почему на ней свитшот другого колледжа?

– Еще кто-нибудь плохо себя чувствует?

– Иэн и Гарриет. Но с Роуз все в порядке.

Меня будто током ударили. Все, кроме Роуз, отравились свежими устрицами в разгар устричного сезона, длящегося с сентября по апрель, когда считается, что употребление моллюсков совершенно безопасно? Даже статистически это выглядит невероятно.

– Я тогда побуду с Роуз наедине, – предлагаю я Бет.

Бет открывает рот, чтобы высказаться против этого предложения. Но я не даю ей этой возможности:

– Мне жаль, что вы все заболели. Но я приезжаю сюда второй раз за день, и, насколько понимаю, вам не терпится покончить с этим делом. Учтите, если я не буду общаться с Роуз, то на отчет уйдет намного больше времени.

Бет жмурится, пытаясь побороть волну тошноты.

– Хорошо, – отвечает она хрипло. – Гарриет внизу, Иэн спит на диване в своем кабинете… Я буду в гостиной. Позовите, если что-нибудь понадобится. Мы вас услышим.

Взрослые разместились на всех трех этажах дома. Кажется, преднамеренно. Большинство людей с расстроенным желудком не будут отдыхать на диване в кабинете или гостиной без смежной ванной комнаты. Наверное, Баркли опять сговорились: они не хотят, чтобы мы с Роуз находились вне зоны их досягаемости.

– Роуз в своей комнате. – Бет делает шаг вперед с явным намерением подняться по ступенькам, но шатается и снова прислоняется к стене, чтобы сохранить равновесие.

– Я знаю дорогу. Вам лучше прилечь.

Иду наверх, и старая деревянная лестница скрипит при каждом моем шаге. Прохожу мимо фотографий, с которых пристально смотрит Роуз. Снимки по-прежнему в рамках без стекла.

Все двери на втором этаже опять закрыты. Вот и комната Роуз. Я тихонько стучусь, помня, что неподалеку отдыхает Иэн. Никто не отвечает. Я поворачиваю старую медную ручку и толкаю дверь. Кровать аккуратно заправлена, на столе в привычном порядке расставлены письменные принадлежности, шторы раздвинуты, и солнечный свет заливает комнату.

Ни Роуз, ни куклы – ее точной копии – здесь нет. Любопытно, может, Иэн избавился от куклы после того, как Роуз выбросила ее из мансардного окна? На кровати лежит поэтический сборник Мэри Оливер. Чтение, которое больше подходит взрослым, но я не сомневаюсь, что Роуз улавливает каждый нюанс, – если это действительно книга Мэри Оливер. Я проверяю – книга соответствует обложке.

Следующим местом, где стоит поискать Роуз, является мансарда. Но я не хочу тотчас отправляться туда. Отсутствие девочки дает мне прекрасную возможность кое-что разведать.

Бет искусно наказала меня за то, что я рылась в комнате Роуз. Но сейчас у меня на это есть веская причина: я ищу свою клиентку. А для этого потребуется некоторое время.

Я прикрываю дверь, полагая, что это даст мне фору в несколько секунд, если кто-то к ней подойдет. Затем торопливо беру шкатулку Роуз и выдвигаю нижний ящичек. Все потенциальное оружие, которое я видела на днях (нож для колки льда, обычные ножи и осколок стекла), исчезло. Кто-то из взрослых мог забрать этот арсенал либо Роуз его перепрятала, вычислив, что я побывала в ее комнате. Кроме того, существует вероятность, что эти предметы находятся в карманах Роуз прямо сейчас.

Подхожу к двери и резко ее распахиваю. В коридоре никого.

Я уже обнаружила несколько секретов Роуз, а сейчас представился, пожалуй, единственный шанс выяснить секреты Бет. Я тихо подбираюсь к двери и открываю ее. Это гостевая уборная. Открываю следующую дверь, повторяя про себя легенду, на случай если меня спросят: «Я ищу Роуз».

Свет выключен, тяжелые шелковые шторы задернуты. Комната оформлена в светло-серых и кремовых тонах, с вкраплениями темно-синего цвета на декоративных подушках и ковровых узорах. Эта комната выглядит как Бет: элегантная, сдержанная, имеющая темные стороны. Кушетка в углу, старомодный письменный стол, перед ним стул с деревянной спинкой, у стены длинный старинный комод с фотографиями в рамках.

Отвожу на осмотр не более минуты – комната находится над гостиной, в которой сейчас отдыхает Бет. Если скрипнут полы и она это услышит, то разборок не миновать.

Я торопливо перехожу в ванную комнату и открываю аптечку. Здесь ничего, кроме безрецептурных лекарств – адвила, неоспорина, дейквила – и изысканных туалетных принадлежностей. В ванной пахнет жасмином и сандалом, так же как и от Бет. Источником аромата является баночка с лосьоном «Живанши» в верхнем ящике туалетного столика. Интересно, а где Бет хранит парфюм?

Затем до меня доходит, что она, по всей видимости, избавилась от стеклянных флаконов, чтобы дочь не превратила их в оружие.

В том же ящике рядом с лосьоном для тела стоит небольшой пузырек. Я беру его и читаю этикетку: «Сироп ипекакуаны». Я знаю, зачем нужен этот препарат. У одной из моих клиенток, с которой я работала много лет, был такой же. Девочка страдала от булимии и купила аптечный сироп, чтобы вызывать у себя рвоту. Вероятно, Бет использует его с той же целью.

Когда я думаю о другой вероятности, мурашки пробегают по телу. Я довольно быстро нашла это лекарство. Если Роуз роется в вещах матери, ей тоже известно о нем. Могла ли Роуз прыснуть несколько капель на устриц?

Проверяю пузырек. Он открыт, примерно половина израсходована. Я фотографирую его и быстро возвращаюсь в комнату – хочу посмотреть фото на комоде. Сразу замечаю: рамки тоже без стекла.

Разглядываю ряд фотографий. На первой – Роуз: здесь она совсем малютка, с огромными глазами на бледном личике, в длинной шелковой белой крестильной сорочке, которая выглядит как фамильная ценность. На следующем снимке Роуз на лошади берет барьер, на ней бриджи для верховой езды и элегантная черная куртка, девочка максимально сосредоточена. На центральной фотографии Роуз сидит за фортепиано, она одета в клетчатое платье с кружевным воротником, еще более старомодное, чем ее обычные наряды. Спина чересчур прямая – как в тот день, когда я видела Роуз в гостиной во время занятия по музыке. Я перевожу взгляд на следующее фото – похоже, что это выпускной вечер в начальной школе, – но что-то снова привлекает мое внимание к снимку, где она играет на фортепиано. Он будто бы выцвел от времени. Инструмент тоже выглядит по-другому. Я присматриваюсь и понимаю, что это вовсе не Роуз. Это Бет.

В юном возрасте Бет кажется зеркальным отражением дочери. Они похожи не только чертами лица и цветом волос, но и осанкой, и манерой держать руки над клавиатурой. Если бы не другая форма инструмента, я не заметила бы разницы.

Я не знала, что Бет играла на фортепиано. Никто об этом не упоминал.

Несколько раз щелкаю камерой телефона, затем снова зову Роуз, на случай если Бет крадется по ступенькам или Иэн прячется в коридоре.

В этой комнате я провела больше минуты, пора уходить. Выскальзываю наружу. У меня перехватывает дыхание. Дверь в комнату Роуз открыта. Я заглядываю туда и вижу ее сидящей за письменным столом. Роуз сверлит меня взглядом. Она знает, что я рыскала в комнате ее матери.

45

Возможно, Роуз открыла дверь в комнату Бет и тихо наблюдала за моими поисками. От этой вероятности я холодею от макушки до пят. Представляю, как девочка прокралась сюда, приблизилась сзади, пока я изучала фотографии на комоде, и ковер приглушил звук ее шагов.

Голова кружится от того жуткого объяснения, что приходит на ум. В этом доме меня всякий раз как будто затягивают зыбучие пески, и я отчаянно барахтаюсь, не в состоянии ясно мыслить.

Чувствует ли Роуз мой страх? Я не могу ее разглядеть, потому что яркое солнце светит мне в глаза. Быстро моргаю, чтобы зрение прояснилось. Слишком часто Роуз заставала меня врасплох. А ведь я здесь главная и должна все контролировать. Но чувствую, что расклад в ее пользу. Нужно срочно что-то придумать, пока Роуз не поняла, что одержала надо мной верх.

Входя в комнату, напоминаю себе: надо держаться уверенно. Поэтический сборник Мэри Оливер лежит лицевой стороной вниз на коленях Роуз. Но все ее внимание приковано ко мне. Солнечные лучи больше не ослепляют меня, но выражение ее лица все же никак не прочесть. Даже не знаю, какая из Роуз предстала передо мной сегодня.

Прошлый раз в ее комнате я села на корточки рядом с ней. Хотела оказаться на ее уровне. Сегодня об этом не может быть и речи. Я присаживаюсь на край кровати, в нескольких футах от Роуз. На ней узорчатое сине-желтое платье с карманами. Из-за складок на ткани непонятно, есть ли что-нибудь в карманах. Я отрываю от них взгляд и обращаюсь к Роуз:

– Я тебя искала. Думала, ты в комнате мамы. Ты не слышала, как я тебя звала?

Роуз качает головой один раз. Как бы то ни было, происходит своего рода диалог.

Я благодарна ей и за это, что мне совсем не нравится. Просто в голове не укладывается – все повернулось таким образом, что эта маленькая девочка может легко вывести меня из равновесия, и я не знаю, чего от нее ожидать. При всем при том я далеко не из пугливых. На протяжении карьеры мне неоднократно угрожали родители клиентов – несколько лет назад даже пришлось нанять сотрудников охранной фирмы на пару-тройку месяцев. Был случай, когда мать одного из клиентов, услышав вопрос, который ей не понравился, запрыгнула в мою машину и уехала, оставив меня без кошелька и телефона среди темного парка в сомнительном районе. Родители действуют агрессивно, когда считают, что кто-то становится между ними и их детьми, – это своего рода животная реакция.

Но впервые за мою практику меня из колеи выбивает ребенок. Я смотрю на хрупкую, странно одетую девочку и снова признаю́: не имею ни малейшего понятия, на что способна Роуз и какие тайны она хранит.

Но время работает против меня. И мне необходимо все выяснить.

Подхожу к столу, но не смотрю в лицо Роуз. Я смотрю на ее руки. Один коп как-то сказал: «Когда есть подозрение, что кто-то может достать оружие, вы заметите это быстрее, если будете следить за руками». Руки Роуз сложены поверх книги, ногти с лунками идеальной формы аккуратно подстрижены.

Я нахожусь так близко, что при желании она может меня коснуться. Беру белую доску и синий стираемый маркер, затем возвращаюсь к кровати. Я пишу:

Ты хочешь проводить с родителями одинаковое количество времени после их развода? Или хочешь как-то по-другому?

Я разворачиваю к ней доску и поднимаю ее. По движению глаз вижу, что Роуз читает мои вопросы. Я протягиваю ей доску и маркер. Она явно не собирается брать их в руки. Я выдыхаю и пишу ниже:

Пожалуйста, ответь. Мне важно знать, что ты чувствуешь.

Я поднимаю доску, даю Роуз достаточно времени на усвоение информации и снова предлагаю вступить в переписку. На этот раз она не отказывается.

Затаив дыхание, слежу, как она пишет. Отсюда не различить, что именно, из-за того, как она держит доску. Затем Роуз поворачивает ее ко мне.

Там написано всего одно слово. Зловещее эхо того самого сообщения, которое она написала мне в кафе.

УБИРАЙТЕСЬ.

Кипя гневом, я выдергиваю доску из ее рук. Неужели девчонка играет со мной? Она так же поступала с Тиной?

Я пишу шесть слов, которые точно вызовут у нее реакцию. Правда, неизвестно какую. Я разворачиваю доску и наблюдаю, как меняется выражение лица Роуз.

Ты рада, что Тины больше нет?

Ее глаза мечут молнии. Я вижу бурю эмоций, они просто захлестывают Роуз. Она теряет самообладание. Между нами буквально летают искры.

«Покажи, какая ты на самом деле, – мысленно подстрекаю я. – Подойди ко мне. Или разрыдайся. Раскрой свои самые страшные тайны. Что бы то ни было – прояви себя».

Она вот-вот сорвется. Я так близка к разгадке ее тщательно оберегаемого секрета! Но Роуз берет себя в руки. Она поднимает книгу и прячется за ней. Девочка как будто отключилась, нажав кнопку, доступ к которой имеется только у нее.

Теперь не важно, что я скажу или сделаю, – Роуз на меня больше не взглянет. Я говорю, что мне нужна ее помощь, чтобы разобраться, с кем ей жить, что ее мнение для меня важнее всего. Я прошу ее познакомить меня с Душечкой и Табакеркой. Обещаю ей, что сегодня больше не будет неприятных вопросов. Уверяю, что, если она на меня посмотрит, я отвезу ее к Люсиль и бельчатам. А в ответ ничего. Словно меня не существует.

Я жду, как кажется, целый час, сидя на кровати и наблюдая за ней. В какой-то миг различаю, как открывается дверь и кто-то спешит по коридору. Затем в туалете спускают воду, и слышно, как она течет по трубам, замурованным в стенах. Должно быть, это Иэн: кроме нас, он один на этаже. Но он не приходит проведать Роуз. Снова раздается звук его шагов, на этот раз не таких поспешных, – он возвращается в кабинет.

Роуз никак не реагирует. Тишину нарушает только мягкий шелест переворачиваемых страниц.

Наконец я встаю. Пора идти, – похоже, другого выбора нет.

– До скорой встречи, – говорю я Роуз, притворяясь, что контролирую ситуацию. Но этим не обманываю ни ее, ни себя.

Я выхожу из дома и направляюсь к машине. Сажусь на сиденье и глубоко вздыхаю. Прежде чем включить двигатель, проверяю почту. Сэмюэл Принц согласился встретиться со мной. Судья Мортон также написала мне письмо. Она хочет уточнить, когда будет готов отчет – в конце недели?

Понятия не имею, что ей ответить. Я не знаю, что еще мне предпринять.

46

Мне предстояло впервые в жизни увидеть комнату убийств.

Она находилась в подвале одноэтажного дома из красного кирпича в аккуратном квартале города Силвер-Спринг в штате Мэриленд. Я свернула на нужную улицу, следуя указаниям приложения «Уэйз», проехала мимо женщины с детской коляской, компании ребят, бросающих баскетбольный мяч в корзину на подъездной дороге, старика в майке, корпящего над своим «шевроле».

Мне знакомы подобные кварталы, я сама росла в таком. Тут живут по большей части рабочие семьи, которые гордятся тем, что на кровно заработанные деньги смогли купить дом со двором; эти люди не суют нос в чужие дела, однако заботятся друг о друге.

Любопытно, кто-нибудь из них подозревает о том, какие ужасы таит этот подвал без окон?

– Я многое забрал с собой, когда вышел в отставку, – говорит мне Сэмюэл Принц.

Я приехала в Силвер-Спринг прямиком от Баркли, после того как Сэмюэл (он сообщил, что все зовут его Сэм) написал, что мы можем побеседовать сегодня и лучше с глазу на глаз.

Опираясь о дверной косяк и скрестив руки на груди, он наблюдает, как я изучаю жуткий архив. Старые желтые газетные вырезки с мрачными заголовками, аккуратно приклеенные к стенам. Фотографии жертв – на детской площадке, на железнодорожных путях, в спальне. Фотографии преступников крупным планом, с указанием их имен и возрастов. Два десятилетних школьника похитили и убили малыша. Двенадцатилетняя девочка заколола младшего брата. Четырнадцатилетний подросток убил мать и затем отравил остальных членов семьи. Отравил. В голове возникает образ Роуз, которая достает сироп ипекакуаны из ящика Бет и опрыскивает им вскрытые устрицы.

Комната без окон похожа на рак, глубоко въевшийся в стены уютного дома, где Сэмюэл проживает со своей второй женой. В этом доме витает чудесный аромат дрожжевой выпечки, а диваны в гостиной покрыты пледами с цветочным узором.

Я поворачиваюсь к Сэму. Он невысокого роста, с короткими редеющими седыми волосами, но все еще мускулистый и по-юношески подтянутый. В нем виден аккуратист: чиносы и голубая рубашка поло отутюжены, стекла очков без единого пятнышка, борода ровно подстрижена.

Так же обстоят дела и с его рабочим местом: папки идеально сложены в стопку на столе, на стене висит карта с цветными кнопками, каталожные карточки, заполненные четким угловатым почерком, приколоты к информационной доске. И никаких лишних предметов: ни пиджака, свешивающегося со спинки кресла, ни пары ботинок, задвинутых в угол, ни даже чашки с недопитым теплым кофе.

Думаю о собственных заскоках, – например, я не могу оставить немытую посуду в раковине или грязное белье на полу. Так что я прекрасно понимаю Сэма. Если нас окружают опасность и неопределенность, очень важно чувствовать, что мы контролируем хотя бы личное пространство.

Я открываю рот, чтобы задать первый вопрос. Но вместо этого спрашиваю совсем о другом:

– Как вы вообще это выносите – смотреть на них каждый день? – Я показываю не только на жертв, но и на юных убийц.

Сэм отвечает не сразу. Должно быть, он тщательно обдумывает все свои действия и слова.

– Мне понятно ваше желание отвернуться. Но я не могу этого сделать. – Ответ Сэма такой же, как и его рабочее пространство: четкий и лаконичный.

Он жестом указывает на стул с прямой спинкой, стоящий в углу. Я сажусь, хозяин дома занимает свое рабочее кресло, придвинувшись ко мне чуть ближе.

Сэм не склонен обмениваться любезностями. Это человек, сразу приступающий к делу.

– Все, что я вам скажу, пока остается в рамках гипотезы, – начинаю я. – Но сначала позвольте спросить: вы записываете наш разговор?

Он приподнимает бровь:

– Нет, а вы?

– Нет, – качаю я головой. – Давайте представим, что вы знаете ребенка, который может быть склонен к насилию…

Сэм перебивает:

– Насколько?

– Настолько, что может убить.

Он кивком показывает, чтобы я продолжала. Выражение его лица не меняется.

– Есть косвенные доказательства, что этот ребенок мог бы убить или даже, вероятно, совершил убийство. Но вы в этом не уверены. Какие шаги вы предпримете?

– Этот гипотетический ребенок вредит животным?

Я вспоминаю о Душечке и Табакерке и качаю головой. Но потом понимаю, что не знаю точного ответа. Когда мы были у Люсиль, Роуз ласково обращалась с бельчатами. Конечно, она знала, что за ней наблюдают. Если ей и хотелось стиснуть и задушить хрупких маленьких детенышей, она бы этого не показала.

Сэм, кажется, комфортно чувствует себя в тишине. Наверное, он ждет, пока я соберусь с мыслями.

Я стараюсь восстановить в памяти подробности нашего посещения Люсиль. Самым примечательным для меня было исчезновение канцелярского ножа. Теперь я начинаю анализировать другие моменты этой встречи. Кажется, Роуз была под впечатлением, когда Люсиль показывала фотографии животных; истории со счастливым концом возникали и исчезали одна за другой по мере перелистывания страниц. На один снимок Роуз смотрела особенно долго – там был изображен ястреб со сломанным крылом. Это была единственная печальная история в альбоме Люсиль.

Я в тот раз подумала, что Роуз пожалела птицу. Но если я увидела то, что хотела увидеть? Возможно, Роуз была очарована болью и страданиями живого существа. Или еще хуже – возбуждена.

– У меня нет доказательств, что она когда-либо плохо обращалась с животными, – наконец отвечаю я. – Но я не могу этого исключать.

Я совершила промах, и Сэм бросает на меня острый взгляд из-под густых бровей. У моего «гипотетического ребенка» появился пол.

Вздыхаю и снова разглядываю комнату убийств. И хотя я чувствую, что могу доверять Сэму, мне нужно быть более осмотрительной в разговоре.

Мое внимание привлекает старая газетная вырезка: в ней говорится об одиннадцатилетнем мальчике, которого судили за тяжкое убийство первой степени: он выстрелил в голову спящей матери. Придвигаюсь, чтобы прочитать заголовок. Спустя несколько лет ребенка оправдали. Но его жизнь была разрушена из-за поспешных выводов в ходе судебного разбирательства.

Я снова осознаю тот невероятный груз ответственности, который лежит на мне.

– Два часа в день, – говорит Сэм, прерывая мои размышления. – Таков мой уговор с женой, и я не задерживаюсь здесь ни на минуту. А когда поднимаюсь по лестнице, забываю обо всем этом. Я не хочу, чтобы работа уничтожила еще один мой брак.

Сомневаюсь, что Сэм на самом деле стирает из памяти весь этот кошмар, но понимающе киваю.

– Я на протяжении всей своей карьеры задавался вопросом, который, вероятно, интересует и вас, – продолжает он. – Зло – это естественное, врожденное свойство или его создают сами люди?

У меня пересыхает во рту. Сэма не стоит недооценивать. Он добрался до сути запутанных мыслей, что роятся в моей голове.

– К какому выводу вы в итоге пришли?

Он подается вперед, сложив пальцы домиком:

– Возьмем двух детей, которые выросли в одном доме. Оба были жертвами и свидетелями страшного насилия. Но они вырастают разными. Один разрывает шаблон и посвящает свою жизнь поимке убийц. Другой же не сходит с привычного пути и усугубляет семейное наследие.

Сэм встает и направляется к дальней стене. Останавливается перед фотографией двоих мальчиков, которым на вид двенадцать и четырнадцать лет, и я осознаю, что описанный Сэмом сценарий вовсе не выдуман. Я вижу это по их лицам. Оба темноволосые, серьезные. Но у младшего в глазах с тяжелыми веками замечаю нечто такое, от чего меня пробирает до костей.

Я не в силах отвести взгляд, настолько сильна хищная энергия, пробивающаяся даже сквозь старую фотографию. Затем я смотрю на мальчика постарше, и у меня перехватывает дыхание. Я узнаю тяжелые брови и упрямый подбородок. Это более ранняя версия того, кто стоит передо мной, – Сэм-подросток.

По выражению его лица сейчас ясно – он видит, что я все поняла. Никаких признаний или объяснений – он просто дает мне взглянуть на очень важный эпизод из его прошлого.

– Я считаю, что зло – естественная сила, подобная голодному вирусу, который распространяется в воздухе и ищет, куда бы внедриться. Большинство из нас способно захлопнуть перед ним дверь. – Сэм возвращается на свое место. – Но некоторые приглашают зло к себе.

Сэм рос вместе с ребенком, проявлявшим чрезвычайную жестокость, и поделился этим, показав мне фотографию своего младшего брата. На протяжении всей своей карьеры Сэм пытался нейтрализовать то, что его брат уже совершил или только собирался совершить. Сэм – другая чаша весов, разрушитель темного начала, передававшегося по наследству в их семье.

Я подаюсь вперед, чтобы впитать все, что скажет дальше бывший агент ФБР.

– Если ребенок убил кого-то и испытал при этом удовольствие, он или она сделает это снова. И вопрос не в том, убьет ли он опять, а в том – когда это произойдет. Это может случиться через десять лет. А может – и на следующий день.

– Значит, я ничего не могу поделать? Остается просто ждать, пока ребенок снова кого-то не прикончит, чтобы узнать, убийца он или нет?

Сэм глубоко вздыхает:

– Есть другой способ это выяснить.

Кажется, что температура в комнате резко упала. Я хочу и одновременно боюсь услышать то, что он собирается сказать.

– Подумайте о том, что послужило триггером к первому убийству? – мягко спрашивает Сэм. Верхний свет отражается от прозрачных очков, поэтому не могу разглядеть его глаз. – Возможно, сильный стресс? Какая-то кардинальная перемена в жизни?

Я думаю об интрижке Тины и Иэна, о тайной беременности няни. Роуз знала, что ее мир может разрушиться, если она подслушала разговор Тины и Эшли в тот день, когда Тина хотела все рассказать Иэну.

– Да. Была такая перемена, которая могла послужить триггером.

– Если подобный стресс-фактор снова появится, то ребенок может отреагировать аналогичным образом. Она может попытаться избавиться от того, кто является инициатором перемен.

Тина была первым инициатором – и теперь ее не стало.

Голос Сэма становится громче и настойчивее:

– Вам необходимо оказать давление на этого ребенка. Не такие люди ломались. Заставьте ее расколоться.

Я всю сознательную жизнь пыталась помочь детям, оградить их от притеснений и облегчить боль, которую они чувствуют. А сейчас Сэм советует сделать нечто абсолютно противоположное.

Кроме того, он предлагает сценарий, при котором я сама стану наживкой. Если я его послушаю, то пройду тот же путь, что и Тина за последние недели до своей смерти. Потому что я – новый инициатор перемен.

Сверху раздается слабый звуковой сигнал и стихает спустя мгновение. Затем слышен металлический лязг, – вероятно, жена Сэма достает что-то из духовки. Снова тишина.

– Понимаю, – говорю я Сэму.

Он кивает. Когда он снова начинает говорить, я слышу в его голосе усталость, граничащую с отчаянием. Сэм уже обмолвился, что его первый брак распался из-за фанатичной преданности делу. Это был первый звоночек, показавший, к чему может привести одержимость. Не говоря уже о том, что Сэм не знает покоя.

– Если ваши подозрения насчет нее справедливы, то она не выдержит давления, – добавляет Сэм. – Но будьте очень, очень аккуратны. Не совершайте ошибок, недооценивая ее просто потому, что она ребенок.

47

Я проезжаю цепь холмов Потомака, растянувшуюся на мили, прикидывая в голове различные варианты. Мимо мелькают фермерские дома, заправочные станции, кукурузные поля и тыквенные грядки. Я едва замечаю красоту окружающей природы, потому что сосредоточена на всевозможных сценариях: добавляю и убираю разные элементы, меняю переменные.

Роуз и так находится под сильным стрессом. Она перестала ходить в школу. Ее родители ссорятся. Домашняя обстановка очень напряженная. Но когда я подготовлю свой отчет, Роуз столкнется с беспрецедентным для нее стрессом и хаосом. Ей придется жить на два новых дома, она не будет видеться со своими родителями и бабушкой как прежде, не говоря о любимых лошадях. Вся ее жизнь перевернется с ног на голову.

Если я состряпаю поддельный отчет с целью поиграть у Роуз на нервах и сделаю так, что она его прочтет, это выбьет ее из колеи.

Сэм сказал, что именно мне делать, и теперь я знаю, как это осуществить. Мои отчеты могут составлять от десяти до сорока страниц в зависимости от сложности дела. Я всегда начинаю с текущей ситуации касательно опеки, затем подробно описываю свои наблюдения за состоянием здоровья ребенка и условиями обучения в школе и в итоге даю рекомендации.

В отчете я использую и юридические термины, но основная его часть обычно написана простым и понятным языком. Моя роль в судебном процессе становится ясной, когда я представляю отчет. В нем я выражаю непредвзятое мнение о том, насколько надежным, любящим и дееспособным является каждый из родителей, и детально описываю события и разговоры, имеющие отношение к делу. Другими словами, я составляю заключение по родителям. И для этого требуется большая смелость.

По пути начинаю мысленно делать наброски: «Я уверена в том… лучше всего для ребенка… немедленное возвращение в обычную школу… увеличение часов терапии до четырех раз в неделю… полную опеку следует назначить…»

Скорее всего, я не увижу Баркли в течение одного-двух дней, поскольку взрослые члены семьи чем-то отравились. У меня есть время, чтобы хорошо подготовиться.

Я проезжаю мимо небольшого овощного ларька и резко притормаживаю, поднимая фонтан коричневой грязи. Разглядываю корзины с осенними фруктами и овощами и выбираю кочаны брокколи, хрустящие яблоки и сочные листья салата латук. Еще беру банку янтарного меда – наверняка Чарльз с удовольствием полакомится им за послеобеденным чаем. Иду к хозяйке ларька, чтобы расплатиться, замечаю ведра с цветами. Петунии и розы, круглолицые подсолнухи с золотыми лепестками и композиции изысканных розовых и оранжевых лилий… Я вытаскиваю из ведра букет оранжевых лилий.

– Хороший выбор, – одобряет женщина, пробивая чек. – Это мои любимые цветы.

– Мне говорили, что они расцветают в сложных условиях.

Она кивает, оборачивая стебли в бумагу:

– Они могут выдержать жару, холод, им не нужно много воды для роста… Может, поэтому они мне так сильно нравятся.

Оплачиваю покупки, возвращаюсь к машине и аккуратно кладу лилии на пассажирское сиденье.

Я вручу их сегодня Чарльзу вместе с сумкой фермерских продуктов. Даже не помню, говорила ли ему хоть раз, насколько важно для меня было то, что он пришел с букетом лилий ко мне на выпускной.

К тому времени я работала на Чарльза всего пару недель – едва освободившись от школьных занятий, бежала в офис, чтобы секретарша меня обучала. Настрой у меня был самый решительный, ведь должность, помимо хорошего оклада, предполагала покрытие медицинской страховки, а также оплачиваемые больничные и двухнедельный отпуск. Я знала, что никто другой не предложит старшекласснику такие бонусы и зарплату, и не хотела лишиться этой работы. Чарльзу приходилось практически выталкивать меня из офиса по вечерам; надеясь стать незаменимой, я постоянно придумывала себе небольшие задачи, например сканирование файлов и загрузка их на компьютер, чтобы Чарльз мог быстрее находить старые дела. Я даже починила окно напротив его стола: шпингалет вечно заедало, так что пришлось брать мастер-класс у школьного учителя труда. Я отыскала пособие по слепой печати и получила разрешение преподавателя из читального зала тренироваться на библиотечных компьютерах. Это была самая крутая кривая обучения в моей жизни. К тому времени, как я надела блестящее синее платье и шапочку выпускника, я печатала сорок два слова в минуту.

В день вручения дипломов мой дядя находился в отъезде, а что касается тетки, то я была уверена, что она не придет на церемонию. Впрочем, мне этого и не хотелось: я давно утратила надежду, что она когда-нибудь смягчится или вдруг полюбит меня. К тому времени между нами была сильная неприязнь.

Выпускников вызывали на сцену в алфавитном порядке, и прежде, чем с нее сошел последний ученик, чья фамилии начиналась на букву А, стало понятно, что самая мощная поддержка – у ребят из больших семей. Когда сияющие от радости старшеклассники жали руку директору и получали дипломы, в зале поднимался шум и раздавались бурные аплодисменты.

Но вот наступила моя очередь, и я вышла на сцену под жидкие вежливые хлопки. Никто не скандировал мое имя, не вспыхивали десятки камер, нацеленных на меня… Я потянулась за своим дипломом, и внезапно кто-то ободряюще выкрикнул мое имя, нарушив тишину. Я вздрогнула и повернулась к зрителям.

Какой-то мужчина в четвертом ряду аплодировал стоя. Мое лицо расплылось в широкой улыбке: я узнала Чарльза. Он понял, что я его заметила, и стал хлопать еще громче. Я видела, как люди оборачиваются на этого высокого утонченного мужчину в темном костюме и белоснежной рубашке.

Он ждал меня на улице – в руках огромный букет оранжевых лилий. На карточке, вложенной в букет, Чарльз написал, что они очень стойкие и зацветают, несмотря ни на что.

Эти цветы напоминают мне тебя, Стелла.

– Помню тот день, как будто это было вчера, – говорит Чарльз, наполняя мой бокал.

Он действует умело, не пролив ни капли вина из бутылки.

Чарльз сидит в своем привычном каминном кресле, я – на диване. На журнальном столике стоит поднос с оливками, хумусом и питой. Я нарезала к столу немного брокколи, которую привезла с собой. Чарльз откупорил каберне-совиньон «Силвер гост» – одно из своих любимых вин. Я вдыхаю его аромат, прежде чем сделать глоток, но не могу уловить заявленные нотки ежевики и фиалок. Тем не менее вкус восхитительный, вино согревает горло, и в груди тоже становится тепло.

– Почему ты пришел на мой выпускной?

Не верю, что мне потребовалось двадцать лет, чтобы задать этот вопрос. Но в пору взросления моя вера в людей была настолько подорвана, что доброта Чарльза воспринималась как нечто непрочное, словно мыльный пузырь, готовый в любой момент лопнуть, не оставив и следа.

Чарльз ставит бокал, разворачивается ко мне и слегка наклоняется вперед, упирая локти в колени. Он смотрит мне в глаза, и я понимаю, что он собирается сказать что-то важное.

– В заявлении о трудоустройстве ты указала домашний номер телефона тети, на случай если мне необходимо будет связаться с тобой.

Киваю, все логично. В те годы я еще не обзавелась мобильным, и это был лучший способ найти меня.

– Однажды я позвонил, – продолжает Чарльз. – Мне пришлось отправиться в суд по делу клиента, поэтому я хотел предупредить, что у тебя сегодня выходной. Но ты уже ушла в школу. На звонок ответила твоя тетя Сьюзен.

От одного упоминания ее имени я вздрагиваю.

– Я попросил ее передать тебе эту информацию. Она не знала, что у тебя новая работа.

Я ничего не сказала своей тете. Чем меньше она знала, тем меньше у нее было поводов меня упрекать.

– Она спросила, почему я тебя нанял. Причем как-то желчно спросила, Стелла. Тон был неприятный.

Странно – слезы обжигают глаза. Уж казалось бы, мне давно уже безразлично, что моя тетя делала или говорила, но, возможно, сейчас меня это задевает из-за того, что я нервничаю. Ведь мы с Чарльзом встретились этим вечером не для того, чтобы просто поболтать. Я распечатала сфотографированные страницы полицейского отчета о смерти моей матери, и кремовый краешек папки из манильской бумаги с этими копиями выглядывает из сумки, лежащей на полу. Я ни на секунду об этом не забываю.

– Я спросил ее, что она имеет в виду, таким же недоброжелательным тоном. Но она ничуть не смутилась. Не буду сейчас вдаваться в подробности; в общем, я повесил трубку, не дав ей договорить. Она не стоила моего времени и внимания. Как бы то ни было, я узнал о дне вручения дипломов, потому что ты взяла отгул на несколько часов. Я посчитал, ты заслуживаешь того, чтобы на твоей выпускной церемонии присутствовал человек, которому ты не безразлична.

Две слезинки катятся по моим щекам, трансформируясь по пути из старой боли в новую благодарность. Я смахиваю их кончиками пальцев и делаю большой глоток вина, собираясь с духом.

Чарльз и я некоторое время сидим молча. Затем он спрашивает:

– Ну что, готова?

Мое «да» напоминает хриплое карканье.

Я достаю из сумки тонкую папку из манильской бумаги с материалами дела о смерти моей матери, кладу на журнальный столик. Открываю копию отчета и смотрю на первую страницу.

48

Мне семь лет, я совсем одна.

Моя мама сегодня ушла раньше обычного, оставила включенным свет и наш старый телевизор, который показывал какое-то игровое шоу. Она обещала скоро вернуться, но забыла поцеловать меня по-эскимосски перед уходом. Я слышала, как она удаляется по коридору, быстро стуча шлепанцами, словно убегая. Я ждала, что она вспомнит о поцелуях и вернется. Но она не вернулась.

Я заглядываю под кровать и в шкаф, стоящий в единственной комнате нашей маленькой квартиры, – там никого нет. Но когда на улице темнеет, все выглядит по-другому.

Простыни воняют кислятиной – я бы хотела, чтобы мама отнесла их в прачечную, как мы делали по утрам в субботу, и тогда они будут пахнуть «Тайдом». Мы уже несколько месяцев туда не ходили. Мама теперь выглядит очень усталой по утрам, она просит меня принести ей кока-колу из холодильника и замороженного печенья «Поп-тартс», и хотя мне она говорила, что от сахара я стану очень активной, кажется, что на нее он действует совсем по-другому. Она лежит в кровати до самого обеда и потом перебирается на диван.

Я знала, что нужно спать, но мешал шум: в коридоре хлопала дверь, какой-то мужчина орал, какая-то женщина ритмично вскрикивала, будто от радости, музыка из машин, проезжавших мимо нашего дома, так гремела, что казалось, стены трясутся.

Я смотрела на потолок, покрытый разводами от протечек, и представляла, что это облака. На улице стало темным-темно, и я уже не слышала ничьих голосов, а звуки доносились откуда-то издали, и от этого было еще страшнее. Я хотела встать с кровати и посмотреть на маленькие часы на плите, но боялась даже пошевелиться.

Мама никогда раньше так долго не задерживалась. Она больше не водит машину, ведь у нас ее нет, поэтому олень не мог выпрыгнуть перед ней на дорогу и вызвать аварию, как это произошло с папой.

Должно быть, случилось что-то ужасное. Мама раньше никогда не оставляла меня одну на всю ночь.

Я долго лежала без сна, пока небо за окном не изменило цвет с черного на светло-серый, а потом на голубой. Наконец я услышала поворот ключа в замке. Побежала к двери. Мама шатаясь вошла в комнату. Ее длинные волосы спутались, а макияж размазался так, будто ей подбили оба глаза. На ней был только один шлепанец, на босой ноге – уличная грязь. Взгляд казался странным, она смотрела куда-то сквозь меня. И словно не имело значения, что ее так долго не было.

Но наверное, она меня увидела, потому что сказала: «Детка, достанешь мне кока-колу?»

* * *

– Стелла?

Голос Чарльза выхватывает меня из прошлого. Я беру салфетку, которую он протягивает, и вытираю лицо. Если краткая запись о том, что маму арестовали за несколько месяцев до ее смерти, ввергает меня в такие ужасные воспоминания, то что произойдет, когда я увижу фотографии ее тела, распростертого на полу?

Я знала, что маму арестовали той ночью, когда она потеряла шлепанец: слышала, как она говорила подруге о копах, которые загнали ее в переулок и поймали. Она сказала, что провела ночь в камере с несколькими проститутками.

Сейчас передо мной черным по белому раскрываются детали той давнишней ночи: «Мэри Хадсон, 40 лет, арестована за хранение героина». Ее освободили на следующий день, назначив суд через неделю.

Я делаю заметку в блокноте. Необходимо найти материалы судебного заседания. Если кто-то помог матери с залогом или дал показания в ее пользу – друг, любовник или сосед, – я попробую разыскать его. Может, этот человек хорошо ее знал и смог бы предоставить информацию о людях, с которыми мама общалась в тот период. Вероятно, эта ниточка вывела бы меня на мужчину, позвонившего в нашу дверь той роковой ночью.

– Могу перевернуть страницу, когда будешь готова, – говорит Чарльз.

Разум кричит: «Я не готова! Я никогда не буду готова».

Заставляю себя сказать:

– Переворачивай.

На следующей странице – отчет прибывших на место происшествия полицейских, написанный в то утро, когда умерла мама. В нем говорится, что приехала и «скорая помощь», хотя этого я не помню. Отмечено время прибытия полиции: 7:06.

Судя по всему, я просидела в шкафу около двенадцати часов.

Я пытаюсь сохранять спокойствие, читая краткий отчет, даже просматриваю результаты вскрытия, напоминая себе, что это просто слова. Отмечаю имя патологоанатома, хотя сомневаюсь, что он помнит какие-нибудь детали о деле тридцатилетней давности. Но все же нужно поговорить с ним.

Достаю телефон и открываю фотографии мертвой матери; живот сводит, сердце начинает учащенно биться. Чарльз подается вперед, я разворачиваю экран, чтобы он видел снимки.

– Ох, нет, Стелла, – с болью произносит Чарльз.

Его слова уводят меня от края пропасти, над которой я балансирую.

– Она… она не всегда была такой, – говорю я сбивчиво. – Она была очень красивой… Часто улыбалась, пела колыбельные. Она готовила мне ланч-боксы в школу, и каждый день меня ждал маленький сюрприз: записка, стикер или конфета.

Чарльз качает головой:

– Ты была такая маленькая… Это чертовски несправедливо.

Вынуждаю себя снова взглянуть на фотографии. Нужно быть максимально внимательной и найти какие-нибудь зацепки, несмотря на то что у меня сильно кружится голова и я рискую упасть в обморок.

Я единственная, кто жил в той квартире, кроме мамы. И только я одна смогу определить, есть ли на фотографиях что-то необычное.

На тело матери лучше не смотреть. Я знаю, сейчас это перебор. Поэтому рассматриваю предметы в комнате, увеличивая пальцами разные детали на экране телефона. Дешевый деревянный журнальный столик со следами ожогов и переполненной пепельницей. Уродливый диван и большой неуклюжий телевизор с V-образной антенной. Коричневый ворсистый ковер. Кое-что вспоминаю: я всегда ощущала, что ковер жестковат и хрустит под ногами.

Я разглядываю два стакана на столике, в каждом примерно на дюйм коричневой жидкости. Стаканы сдвинуты. Означает ли это, что мама и ее гость сидели рядом? Наверное, они пили дешевый виски; мама не могла позволить себе что-то дорогое. Интересно, полиция сняла отпечатки пальцев со стаканов?

Я могу найти тех полицейских. Скорее всего, они сейчас на пенсии, но, может, они вспомнят маленькую немую девочку, открывшую им дверь и показавшую тело матери на полу. Может, есть информация, не попавшая в их отчет, какая-нибудь ускользнувшая деталь, которая прольет свет на то, что произошло той ночью, особенно сейчас, когда появился человек, желающий это выяснить…

– Больше не могу, – шепчу я Чарльзу.

Закрываю глаза и откидываюсь на спинку дивана. На меня волной накатывает непреодолимая слабость и накрывает с головой. Сознание начинает отключаться. Чувствую слезы на щеках, но не могу пошевелиться.

В ночной тишине я слышу шепот Чарльза:

– Мне так жаль, милая.

49

Следующим утром я просыпаюсь на диване. Чарльз укрыл меня мягким синим одеялом, подоткнул подушку под голову. Я снова закрываю глаза и лежу, чувствуя вселенскую усталость, но аромат свежесваренного кофе заставляет меня встать. Встряхиваю одеяло и складываю его в аккуратный прямоугольник. Спешу наверх, в гостевую ванную комнату, расчесываю волосы, чищу зубы и споласкиваю лицо холодной водой. Ощущаю легкую пульсацию в висках и достаю из аптечки пузырек тайленола. Сложенные вместе ладони подставляю под кран, наполняю водой и запиваю две белые таблетки.

Я спускаюсь. В животе урчит, и я вдруг понимаю, что практически ничего не ела вчера. Заглядываю на кухню и вижу, что Чарльз пьет кофе из кружки, которую я ему подарила. На ней написано: «Пусть я буду этому судьей». Он варит кофе по старинке: вместо того чтобы бросать кофейные таблетки в машину, перемалывает зерна. Марко тоже так делал. В нашей кухне всегда стоял невероятный запах.

– Доброе утро, – говорю я хрипло и откашливаюсь.

– Доброе утро. – Чарльз наполняет вторую кружку, добавляет немного овсяного молока и подает мне.

Кажется, он меня изучает, будто старается понять, как нужно со мной разговаривать. И не ошибается, выбрав обычный тон:

– Что лучше приготовить из яиц?

– В вашем репертуаре есть яичница-болтунья? – шучу я.

– Думаю, справлюсь.

Сочувствие может меня сокрушить; единственный способ сохранить работоспособность – это что-то делать и ни в коем случае не поддаваться эмоциям. Я осматриваю кухню на предмет того, чем тут можно заняться. Достаю клубнику, мою и нарезаю в одноразовом пластиковом контейнере на столешнице. Тем временем Чарльз отправляет два кусочка многозернового хлеба в тостер.

К тому моменту, когда я заканчиваю с ягодами, Чарльз выключает огонь на плите. Пока он накладывает на тарелки яичницу, из тостера выпрыгивают два куска поджаренного хлеба.

– Ты будто дирижер, – говорю я ему. – Все идеально рассчитано по времени.

Он отвешивает шутливый поклон, затем достает из шкафчика флакончик с поливитаминами, вытряхивает две таблетки на ладонь и одну протягивает мне:

– Ты знаешь, что у многих людей нехватка витамина Д? Мне кажется, все из-за того, что мы стали избегать солнечного света, который помогает вырабатывать этот витамин естественным способом.

За завтраком мы говорим о пищевых добавках, о погоде, о политике, который отмывал деньги через свой благотворительный фонд и попал в заголовки газет.

После второй чашки кофе каждый из нас отправляется по своим делам. Мое горе прошлой ночью было волной-убийцей – она нахлынула на меня и закрутила, лишив воздуха и вызвав во мне отчаянное желание выплыть на поверхность. Чарльз был моим спасательным кругом.

Да, я по-прежнему оплакиваю своих родителей. Может быть, я буду горевать по ним всегда. Но нужно жить настоящим, а не прошлым. Я собираюсь домой – надо написать отчет, который доведет Роуз Баркли до ярости.

* * *

Спустя два часа я нажимаю на компьютерную клавишу и наблюдаю, как страницы выскальзывают из принтера. Я не смогла бы выдать заключение, которое устроило бы каждого, включая Роуз. Мне было намного проще сфабриковать фальшивый отчет, чтобы максимальный стресс испытала не только Роуз, но и все ее домочадцы. Чем больше напряжения накапливается в семье Баркли, тем лучше для решения моих хитроумных задач.

Я скрепляю листы, кладу их в папку из манильской бумаги и сверху черным маркером «Шарпи» большими печатными буквами надписываю: «Баркли».

Достаю из сумки папку с делом матери и запираю ее в верхнем ящике письменного стола. Затем убираю в сумку отчет по Баркли. Туда же кладу и толстую книгу в мягком переплете, чтобы папка выглядывала из сумки и любопытствующие могли прочесть ее название.

Нужно выяснить еще несколько моментов, связанных с маминой смертью, поэтому, чтобы отвлечься, я подпеваю Миранде Ламберт, пока печатаю две строчки детективу Гарсии с просьбой найти любые документы касательно судебного дела моей матери. Затем вбиваю имя патологоанатома в поисковике. Он еще работает, я нахожу его рабочую почту и отправляю ему короткое письмо. Я не могу отыскать копов, которые пришли той ночью в нашу старую квартиру, поэтому снова пишу детективу, перечисляя их имена и номера жетонов, и прошу ее найти их. Даже думать не хочу о том, что она попросит взамен.

Я нажимаю «Отправить» на последнем письме, и тут громкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Спускаюсь, размышляя о том, насколько я уязвима из-за большого эркера в гостиной, который открывает мое местонахождение любому, кто следит за моим домом.

В дверь снова колотят, и я чуть не подскакиваю до потолка.

– Кто там? – спрашиваю я резко.

– Это я, Люсиль…

С облегчением отпираю засов и открываю дверь. На ступеньках стоит моя любимая соседка – ее доброе лицо выглядит взволнованным. Вместо тарелки с маффинами или пучка свежей мяты, которыми она обычно меня угощает, в руках Люсиль нечто иное. Телефон.

– Входи, – приглашаю я ее в гостиную и усаживаю на диван.

На тыльной стороне рук Люсиль сильнее обычного набухли узловатые синие вены, оттого что она судорожно сжимает телефон.

– Чай? – предлагаю я.

Она качает головой. Нет, мне не кажется, Люсиль действительно бледна и встревожена.

– Этим утром я получила очень странное сообщение.

Мне в голову приходит, что ее побеспокоили мошенники, которые выбирают пожилых людей в качестве своих жертв. Я чувствую, как меня охватывает гнев. Если кто-то пытается навредить Люсиль, я его быстро приструню.

– Что там было написано?

– В том-то и дело, что ничего. Это просто фотография.

Она протягивает мне телефон. Чуть не роняю его, когда вижу ужасное изображение на экране. Мертвая белка, расплющенная на асфальте, – ее переехали колесами.

– От кого это? – спрашиваю я.

Люсиль качает головой:

– Не знаю.

Я вижу, что она сильно расстроена. Больше всего на свете Люсиль любит помогать пострадавшим животным, и кто-то безжалостно этим воспользовался, прислав такой ужасный снимок.

– Этот человек связывался с тобой раньше?

– Никогда. Номер незнакомый.

Я собираюсь стереть фотографию, но потом принимаю другое решение:

– Подожди секунду.

Пулей бегу наверх, отсоединяю телефон от зарядного устройства на столе, быстро спускаюсь вниз и фотографирую снимок так, чтобы виден был и номер телефона, с которого он отправлен. Код района 240 – значит номер Мэриленда.

– Хочу позвонить, – говорю я Люсиль. – Попытаюсь разговорить их, – может, удастся выведать какую-нибудь информацию.

Она кивает, морщины на лбу становятся заметнее. Я набираю номер, включаю громкую связь, чтобы Люсиль тоже слышала. Автоответчик произносит: «Абонент не может ответить на ваш звонок».

Люсиль сбивчиво спрашивает:

– Что это значит?

Я смотрю на нее, и до меня доходит нечто пугающее.

– В чем дело, Стелла? Что происходит?

Однажды отец одного из клиентов так рассердился из-за моих рекомендаций, что начал мне названивать и выплескивать на меня злобу. И я его заблокировала. Но сперва проверила, какое сообщение он получит, когда снова попытается позвонить; я точно это запомнила. Именно эти слова мы только что услышали через автоответчик.

– Это предварительно записанное сообщение. Его получаешь, если кто-то блокирует твой номер.

Руки Люсиль взлетают в воздух.

– Но это бессмысленно! Фотографию отправили мне. Откуда они могли знать, что ты позвонишь?

Люсиль – умная женщина. Через мгновение в ее водянисто-голубых глазах мелькает понимание. На ее лице сменяются разные эмоции, Люсиль проходит через те же этапы, что и я: неверие, злость, страх. Но не шок. Я уверена, что Люсиль пришла ко мне, потому что она смутно подозревала что-то, хотя, может, и не осознавала этого.

Для отправки этой жуткой фотографии нужна была кое-какая информация. Номер телефона Люсиль. Осведомленность о том, что она заботится о бельчатах. Что мы с ней дружим. И мой номер.

Очень немногие люди знают его; он нигде не указан. Но я всегда даю его своим клиентам. Другими словами, у Баркли он имеется. И единственный человек из семьи, который знал о моей дружбе с Люсиль, – это Роуз.

Иэн сказал, что у Роуз нет телефона. Но если у нее есть тайный доступ к какому-то устройству, то это объяснило бы не только присланную фотографию, но и прибытие полиции в полночь ко мне домой, потому что в службу 911 можно не только позвонить, но и написать.

– Думаешь, та маленькая девочка могла это сделать? Как она узнала мой номер, чтобы отправить фото?

Набираю имя Люсиль и ее адрес в поисковике. Ее номер сразу выскакивает. Я разворачиваю к ней экран телефона:

– Вот в таких водах плавают современные дети. Пара щелчков – и они находят все, что угодно.

– Если это была та девочка…

Люсиль с трудом сглатывает и смотрит вниз, на свои руки. Затем она переводит взгляд на меня, и я вижу в ее глазах нечто неожиданное. Что-то вроде ярости.

– …То ей нужна помощь, Стелла. Дети на такое не способны, если дома не происходит что-то страшное.

Я не возражаю, хотя до конца не верю, что поведение детей целиком является результатом воспитания и обстановки в семье. Вместо этого говорю:

– Обещаю, что сделаю все возможное, чтобы ей помочь.

– Я знаю, – отвечает Люсиль и встает. – Мне пора домой.

Достаю ветровку из шкафа у входной двери, чтобы проводить соседку до дому. Она все еще выглядит потрясенной, поэтому я беру ее за руку, помогая спуститься по крутой лестнице.

И вдруг в голове возникает вопрос. Если Роуз специально толкнула Тину – и если ей понравилось это, – то откуда у нее травматический мутизм? Вероятный ответ вспыхивает, словно молния, отчего кровь стынет в жилах.

А что, если нет никакого травматического мутизма?

50

Ярость более опасна, когда скрывается под обманчиво спокойной внешностью. Люди, которые контролируют агрессию, словно разворачивая и сворачивая хлыст, пугают меня больше тех, кто взрывается, повинуясь импульсу. Когда приступ ярости охватывает большинство из нас, кажется, что он затмевает разум. Только после того, как захлестнувшая нас эмоция угасает, мы начинаем понимать, что в определенный момент не принадлежали себе. После чего в зависимости от обстоятельств мы можем чувствовать раскаяние, смущение или удовлетворение.

Но что, если разум управляет физиологией и человек хладнокровно обдумывает, когда и где дать волю своему гневу? Это действительно ужасает.

Любопытно, какой вид ярости вызовет мой фальшивый отчет?

Сейчас два часа дня, я покинула поместье Баркли чуть более двадцати четырех часов назад. Бет позвонила этим утром вскоре после того, как я проводила Люсиль домой, и сообщила, что все пришли в себя после пищевого отравления.

– Да, мы не скоро притронемся к морепродуктам, – сказала она.

Я не сдержалась:

– Кроме Роуз, конечно. С ее устрицами был полный порядок. Так странно, что все, кроме нее, отравились.

Бет замешкалась с ответом, будто анализировала скрытый смысл моих слов. Я не торопилась заполнить паузу объяснением или смягчить свой комментарий. Пусть Бет нервничает. Теперь не только мой фейковый отчет послужит сигналом к резкой смене тональности наших отношений Сегодня я появлюсь перед Баркли в новом обличье.

Наконец Бет прерывает тишину, голос ее звучит довольно холодно:

– Да, и мы хотим пригласить вас. У меня сегодня вечером намечается заседание совета правления, но все остальные будут дома.

Я подъезжаю к поместью, табличка «На продажу» на месте, под логотипом компании – улыбающееся лицо риелтора. Как всегда, земельные угодья Баркли представляют собой великолепную полосу зелени, изящно окаймленную деревьями. Осень окрасила листья в оттенки желтого и оранжевого.

Когда Бет открывает дверь и впускает меня, я снова чувствую это. Темное подводное течение под спокойной, гладкой поверхностью; нечто, что я все еще не могу распознать.

– Выглядите так, словно вам лучше. – Я улыбаюсь Бет и, не дожидаясь ее приглашения, снимаю длинное легкое шерстяное пальто. – Могу повесить в шкаф?

Сегодня я должна быть на коне. Хочется произвести на Баркли впечатление. Они должны убедиться, что я уверена в своих действиях и скоро закончу работу.

– Конечно. Позвольте помочь. – Бет забирает мое пальто, и, пока она его вешает, я делаю несколько шагов и заглядываю в гостиную.

Гарриет сидит на жестком с виду диване, в руках нитка с иголкой: она штопает карман фиолетового свитера, который, судя по размеру, принадлежит Роуз.

– Рада видеть вас, Гарриет! – машу ей весело.

– Стелла, простите, пожалуйста, за вчерашнее. – Гарриет откладывает свитер и швейные принадлежности, тянется к трости.

Я делаю знак рукой:

– Не вставайте. Я поговорю с Бет несколько минут, а потом мне нужно увидеться с Роуз наедине.

Гарриет, кажется, сразу улавливает подтекст, который я хочу донести. Что ж, пусть видит: я здесь больше не наблюдатель, я вступила в свои авторитарные полномочия.

И то, что происходит потом, точно не является плодом моего воображения: Гарриет и Бет быстро переглядываются. Их вежливые улыбки исчезают, и между женщинами явно происходит молчаливая таинственная коммуникация, пока непонятная мне. В одном я уверена стопроцентно: они не хотят, чтобы я оставалась с Роуз наедине. И никогда этого не хотели.

Мой взгляд перемещается на маленький свитер. Роуз – спокойный, сдержанный ребенок. Невозможно представить, что она небрежно относится к своей одежде. Эта девочка не из тех, кто будет беспечно носиться по детскому игровому городку и случайно порвет карман. Но острый предмет, например нож, мог легко порезать трикотаж.

Гарриет отвернулась от меня. Ее взгляд направлен на мою большую сумку, из которой выглядывает папка с надписью «Баркли». Я позволяю Гарриет долго и томительно смотреть на мой отчет, затем касаюсь предплечья Бет. Та слегка отшатывается, и это мне не показалось. Ей не нравится, когда ее кто-то трогает, или она так взвинчена, что вздрагивает от неожиданного прикосновения?

– Бет, почему бы нам не поговорить с вами на кухне тет-а-тет? Затем я бы хотела, чтобы Роуз показала мне лошадей. Я знаю, как много они значат для нее. После этого, Гарриет, я надеюсь, что мы побеседуем с вами в вашей комнате. Мне важно понять обстановку, в которой живет Роуз, к тому же я никогда не была на нижнем этаже дома.

– Конечно, – кивает Гарриет. – Я буду ждать вас здесь.

На самом деле мне незачем разговаривать с Бет на кухне. Но у каждого в этом доме есть повод туда прийти: попить, перекусить, помыть руки. Еще что важно – большие плексигласовые двери, ведущие из кухни на террасу, дают хороший обзор заднего двора. Поэтому, когда мы с Роуз пойдем смотреть на лошадей, я оставлю свою сумку на кухонном острове, и если кто-то захочет занять здесь наблюдательный пост, то он увидит, как я ухожу и как возвращаюсь. А у того, кому не терпится покопаться в моих вещах, появится прекрасная возможность для этого.

Не дожидаясь приглашения Бет, я первой иду на кухню. Ставлю сумку на столешницу и потираю плечо, как будто рада освободиться от тяжести.

На Бет черная трапециевидная юбка и свитер – вещи настолько простые и элегантные, что наверняка стоят целое состояние. На ней обувь на низком каблуке и изящные золотые украшения. Готова поспорить, что у нее только одна пара джинсов и она спрятана где-то в глубине шкафа. Бет – красивая женщина, но настолько подавленная и ведомая, что в ней нет ни грамма харизмы.

– Могу вам что-нибудь предложить, Стелла? – спрашивает Бет.

Говорит она церемонным тоном. Она так же церемонна, как и ее дочь.

Как и ее дочь. Простая фраза эхом отдается в моей голове, оседая в уголках сознания. От этого синапсы начинают усиленно работать, побуждая меня обратить внимание на эти слова.

Я перечисляю про себя пункты, по которым между Бет и Роуз можно провести параллель. Они очень похожи внешне – настолько, что могли бы сойти за близнецов, если сравнивать Роуз и Бет в возрасте девяти-десяти лет. Обе играют на фортепиано. Обе старомодны. Временами кажутся надменными. Несмотря на то что Бет выросла в городской агломерации округа Колумбия и прожила там бо́льшую часть жизни, у нее нет близких друзей. Как и у Роуз. Кстати, Бет не общается с однокурсниками, а ведь именно в колледже большинство людей заводят друзей на всю жизнь… Ход мыслей резко обрывается. Есть и другое сходство, которое я сначала не сочла существенным. Роуз недавно ушла из престижной школы. Что, если Бет сделала то же самое?

Я предположила, что Бет перевелась из колледжа Гамильтона в Йельский университет. А вдруг было наоборот? Но кто же станет уходить из Йеля, элиты элит Лиги плюща? И если так, почему Бет выбрала менее престижный колледж?

– Стелла, вы в порядке? – Бет пристально смотрит на меня.

– Абсолютно, – улыбаюсь я ей. – И нет, я ничего не буду пить. Знаю, с каким нетерпением вы ждали окончания моей работы, и рада сообщить вам, что сформулировала заключения. В пятницу необходимо представить суду отчет, поэтому я не могу поделиться с вами своими рекомендациями и все же хотела сообщить вам, что скоро вы о них узнаете.

Я даю ей возможность усвоить услышанное. На пару шагов отступаю от своей сумки, оставляя ее слегка раскрытой.

Кровь отхлынула от лица Бет. Видимо, она напугана тем, что может быть написано в отчете.

Я снова подхожу к сумке и непринужденно кладу на нее руку. И тут это происходит: Бет начинает следить за моими движениями. По выражению ее лица понимаю, что она заметила папку со своей фамилией.

Не даю ей времени переварить это сенсационное открытие:

– Я хотела бы минутку побеседовать с Иэном, перед тем как встретиться с Роуз. Можете пойти за ним или лучше я сама?

Бет сглатывает. На мгновение мне становится почти жаль ее. Вчера ее сильно подкосило физически, а сегодня я вижу, что она морально истощена. Затем я вспоминаю, какие у нее крепкие руки… Почему Бет не пошла на похороны Тины? От злости и стыда из-за интрижки Иэна? Или по более веской и даже зловещей причине?

– Я… Простите, сейчас приведу его. Он в своем кабинете.

Бет торопливо удаляется, спустя несколько минут входит Иэн.

Ему требуется больше времени, чтобы заметить папку. Притворно чихнув, я лезу в сумку за салфеткой, чтобы он наконец обратил внимание на свою фамилию. Но когда это происходит, его реакция очень тревожит меня. Он не бледнеет, не вздрагивает, не проявляет живого интереса. Что бы он ни чувствовал, это находится глубоко внутри.

51

Я провожу с Роуз в конюшне не меньше двадцати минут. Делаю это намеренно. Мой поддельный отчет занимает несколько страниц, и Баркли потребуется время, чтобы его прочитать. Возможно, они его сфотографируют, чтобы досконально изучить и хорошенько запомнить написанное.

Роуз проводит по шкуре Табакерки жесткой щеткой, я наблюдаю за девочкой. Она делает это очень нежно, и, похоже, лошади нравятся ее манипуляции. Я не пытаюсь увлечь Роуз разговором. Сегодня я здесь не за этим. Я просто стою, облокотившись о перекладину, вдыхаю сладковатый запах, исходящий от тюков сена, и слушаю, как Табакерка время от времени шумно выдыхает через ноздри.

Я знаю, что Роуз увидела папку, прежде чем мы с ней покинули кухню, – она метнула взгляд на сумку, как только вошла. Интересно, является ли это доказательством того, что именно она стащила у меня мою ручку и серьгу Тины? Возможно, повышенное внимание Роуз к моим вещам указывает на ее вину.

Мы с девочкой возвращаемся на кухню, но там никого нет. Я сразу окидываю взглядом массивный остров с бетонной столешницей. Сумка лежит ровно на том месте, где я ее оставила. Ритмичный стук предупреждает о появлении Гарриет.

– Здравствуйте, леди. – Гарриет опирается о трость, стоя на пороге. – Навестили лошадок?

– Да, все было прекрасно, – отвечаю я. – Роуз расчесала Табакерку.

– Она очень любит своих лошадей. Они привязываются к людям, знаете, и эти две выбрали Роуз.

Я никак не реагирую на комментарий Гарриет и оборачиваюсь к девочке:

– Я пойду вниз поговорить с твоей бабушкой.

Затем происходит нечто неожиданное. Гарриет пересекает кухню и нажимает на панель. Та отодвигается назад и обнажает нутро лифта. Гарриет входит в лифт, явно ожидая, что я последую за ней.

Как я могла забыть о лифте, когда попросила ее показать мне свою обитель? Я всегда пользуюсь лестницей. Даже если это означает, что нужно подняться на шесть пролетов, чтобы попасть в кабинет доктора Маркман.

Тесные пространства – моя ахиллесова пята. После того как я провела ночь в маленьком шкафу всего в нескольких ярдах от того места, где умерла моя мать, у меня развилась клаустрофобия, которая глубоко укоренилась внутри.

– Стелла? – Голос Гарриет эхом раздается в моей голове.

Я не могу допустить, чтобы что-то пошло не так в моем плане. Я захожу в лифт, – это значит, что Роуз останется тут с моей папкой.

Гарриет нажимает кнопку, и дверь закрывается. Лифт слегка дергается, потом со скрежетом начинает опускаться. Я напоминаю себе, что нужно продержаться всего один этаж. Но дыхание становится учащенным, лицо и подмышки потеют.

– Очень многие испытывают дискомфорт в лифтах, – успокаивает меня Гарриет.

Она, вероятно, заметила, что мне плохо.

Горло перехватило так, что я не могу ничего ответить; мне нечем дышать в этой маленькой коробке.

– Почти на месте, – говорит Гарриет. – Еще несколько секунд. Скажите, Стелла, вы когда-нибудь раньше видели лошадь вблизи?

Ее слова рассеивают облачную завесу моего испуга. Гарриет старается ослабить хватку моей паники: женщина меня отвлекает.

– Да… у клиента… была… лошадь… Пачино.

– А сколько лет было клиенту, Стелла?

Что бы ни сделала и что бы ни собралась сделать Гарриет, в данный момент неизменно одно: она мой союзник.

Дискомфорт вот-вот перерастет в сильную паническую атаку. Вопросы Гарриет удерживают ее.

– Четырнадцать, – выдыхаю я.

Лифт останавливается. Дверь открывается мучительно медленно. Я нетерпеливо протискиваюсь в проем, выскакиваю и отчаянно ловлю ртом воздух.

– Вы в порядке? – Гарриет пристально смотрит на меня.

Я киваю, но уходит целая минута на то, чтобы мое сердцебиение пришло в норму.

– Простите, – наконец бормочу я. В ногах слабость, но рассудок снова ясный. Я сопротивляюсь желанию сесть. Мне нужно и дальше оказывать давление на Баркли. – Значит, вы здесь живете?

– Да, по крайней мере, до продажи дома, – отвечает Гарриет.

Я ожидала увидеть темное захламленное подвальное помещение. Но все выглядит иначе. Этаж находится над уровнем земли, тут много окон и, как следствие, полно воздуха и света. В отличие от остального дома, который разделен на десятки комнат, это пространство в большей степени открыто – здесь всего несколько опорных балок. Пол устлан мягким серым ковром, пышные растения выстроились группами у окон, солнце заливает светом их яркие зеленые листья. Я вижу желтый диван, большое мягкое кресло с откидной спинкой, подобранный в тон пуф и несколько книжных шкафов с книгами в твердом переплете. В углу уютно устроилась искусно спроектированная небольшая кухня, на плите стоит медный чайник, а на столешнице – ваза с красным виноградом, на котором еще не высохли капельки воды.

Я подхожу к шкафам. Судя по всему, Гарриет предпочитает детективные романы и историческую документальную литературу.

– Бет знает, что я люблю читать, она подарила мне на день рождения подписку на «Книгу месяца», – говорит Гарриет. – Я прочитываю две книги в неделю.

Слышу шаги наверху, на кухне, они замирают, затем раздаются снова. Гарриет права – старые суставы дома не обеспечивают звукоизоляцию. В подвале слышно все. Как бы хотелось еще и видеть, что происходит выше этажом. Прямо сейчас, в эту самую секунду, кто-то, вероятно, читает мой отчет с нарастающей яростью.

Здесь много воздуха и пространства, но мне все равно некомфортно. Это не просто отголоски паники, вызванной лифтом. Плотная мрачная субстанция, пронизывающая дом, присутствует и здесь. Я больше не могу тут оставаться, поэтому благодарю Гарриет за возможность увидеть ее пристанище. Она улавливает намек и ведет меня мимо своей спальни к винтовой лестнице, которая находится в дальнем углу, рядом с кладовой.

– Увидимся наверху, – говорит она, разворачивается и идет к лифту.

И тут я слышу нечто такое, от чего волосы на затылке начинают шевелиться. Могу поклясться, что какая-то девочка произнесла: «Привет!» Я оборачиваюсь, ожидая увидеть Роуз позади себя. Но никого нет.

– Роуз? – зову я дрожащим голосом.

Гарриет оборачивается ко мне, смотрит озадаченно:

– Ее здесь нет, Стелла.

Я слышала, как Роуз сказала: «Привет!» Или нет? Озираюсь вокруг, ожидая, что она появится из-за шкафа или кресла, хмуро улыбаясь, как тогда в «Вафельном домике».

Гарриет медленно подходит к лифту, а я торопливо поднимаюсь по спиральной лестнице – металлические ступеньки лязгают под ногами – и вдруг оказываюсь в комнате, которую прежде не видела. В ней темно-фиолетовый бархатный диван и такого же цвета кресла, окна занавешены плотными шторами. Возникает ощущение, что это лишнее помещение – комната, которая никогда не используется. Могла ли Роуз проникнуть сюда? Свеситься с лестницы и произнести «привет»? Возможно. Ее голос напоминает первый сигнал датчика дыма, который невозможно локализовать. Звук мог идти откуда угодно.

Или может, мое воображение сыграло злую шутку, преобразовав мой худший страх в совсем иной звук. Я то и дело оборачиваюсь и внимательно осматриваю все вокруг. Чувствую, что каждая клеточка моего тела уязвима.

И внезапно молнией вспыхивает догадка: ведь все это происходило и с Тиной! Мрачные голоса, обитающие в особняке, обращались и к ней. По словам Эшли, по ночам Тина слышала, как покойный дед звал ее по имени.

Я оказываюсь на кухне в тот момент, когда Гарриет выходит из лифта. Здесь никого больше нет. Я тут же смотрю на сумку. Она на том же месте, край папки с фамилией Баркли выглядывает, как и прежде. Я надеваю сумку на плечо:

– Передайте, пожалуйста, всем, что я благодарю их за потраченное время.

Гарриет приподнимает брови:

– Вы уже уходите?

Я киваю, стараясь вспомнить подготовленные заранее фразы:

– Но я еще приеду к вам. Я обязательно хочу попрощаться с Роуз.

Кажется, Гарриет подбирает слова:

– Не верю, что все закончилось.

– Почти, – отвечаю я. Затем направляюсь к парадной двери и выхожу на крыльцо.

Я быстро возвращаюсь к своей машине, чувствуя, как кожу покалывает от чужого взгляда. Неизвестно, что сейчас происходит в этом пластиковом доме, но одно я знаю наверняка: у каждого члена семейства Баркли была возможность прочитать содержимое папки. Кто-то поддался искушению. Кто-то отчаянно хотел знать, что я написала.

Кто-то скоро взорвется яростью.

52

ОТЧЕТ ПОВЕРЕННОГО, ПРЕДСТАВЛЯЮЩЕГО ИНТЕРЕСЫ РЕБЕНКА

Стелла Хадсон, поверенная, представляющая интересы несовершеннолетнего ребенка (далее – поверенная) Роуз Баркли, настоящим представляет Суду отчет о статусе Роуз, а также рекомендации, отвечающие интересам Роуз.

Роуз Баркли – девочка девяти лет, единственный ребенок своих родителей: Элизабет «Бет» Баркли и Иэна Баркли. 26 сентября сего года миссис Баркли подала на развод и обратилась в Суд с просьбой предоставить ей единоличную юридическую и физическую опеку над Роуз. Двумя днями позднее, 28 сентября, мистер Баркли подал ответную жалобу и обратился с просьбой предоставить ему единоличную юридическую и физическую опеку над Роуз.

ПОПЕЧИТЕЛЬСТВО/ОФИЦИАЛЬНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

Услышав свидетельства обеих сторон, которые заявили, что живут раздельно, хотя и в одном доме, и намереваются проживать по тому же адресу в Потомаке, штат Мэриленд до разрешения вопроса, Уважаемый суд издал приказ 2 октября сего года, согласно которому и истице, и ответчику определено равное количество времени на общение с Роуз до принятия окончательного решения.

Нижеподписавшийся советник был назначен по делу 8 октября. Нижеподписавшийся советник не смог переговорить с Роуз в частном порядке, чтобы выяснить мнение Роуз по сути дела в связи с ее диагнозом (травматический мутизм). Однако у поверенной была возможность проводить время с Роуз и наблюдать за ней в присутствии обоих родителей, а также бабушки по отцу – Гарриет Баркли. Поверенная говорила с мистером и миссис Баркли, а также с Гарриет Баркли в отсутствие Роуз, чтобы понять, как развивается настоящее дело. Кроме того, поверенная говорила с психотерапевтом Роуз, а также с учителями по музыке и китайскому языку.

Впервые поверенная встретилась с Роуз в присутствии матери девочки. Роуз – травмированный, временами злой ребенок, очень умный, но с трудом контролирующий свои эмоции. Во время первого краткого посещения поверенная заметила, что Роуз комфортно в присутствии матери, но она не проявляет особой нежности или привязанности к миссис Баркли, что может указывать на трещину в их отношениях.

И напротив, Роуз казалась более привязанной к отцу в ходе нескольких встреч, свидетелем которых стала поверенная. Было очевидно, что Роуз любит проводить время с отцом, – это было заметно по расслабленному языку тела и частым улыбкам в присутствии мистера Баркли.

Первая беседа поверенной с мистером Баркли произошла в его кабинете. Мистер Баркли и нижеподписавшийся советник беседовали некоторое время, пока Роуз находилась в другой части дома. Поверенная отмечает, что мистер Баркли был очень открыт, когда выражал раскаяние относительно короткой связи с няней – Тиной де ла Крус. Мистер Баркли объяснил, что он и миссис Баркли уже несколько лет живут раздельно, хотя и под одной крышей, поэтому он находился в поиске отношений по обоюдному согласию вне брака. В отличие от миссис Баркли, которая тщательно обдумывала свои слова, мистер Баркли был прямолинейным и откровенным.

Нижеподписавшегося советника уведомили, что Гарриет Баркли обучает Роуз на дому после ухода последней из частной школы. В ходе встречи и беседы с Гарриет на возделываемом ею участке земли, находящемся на территории поместья, та честно высказала свое мнение. Она выразила обеспокоенность по вопросу попечительства Роуз. Гарриет считает, что полную опеку необходимо предоставить миссис Баркли, а мистеру Баркли – право на посещение ребенка. При этом в качестве аргументации Гарриет приводит факт супружеской измены мистера Баркли, обвиняя его в «эгоизме». Гарриет признала, что мистер Баркли хороший отец, но, по всей видимости, сердита на него из-за того, что он «разрушил семью». По мнению поверенной, она поддерживает миссис Баркли в качестве родителя-опекуна, руководствуясь желанием наказать сына, а не исходя из объективных рассуждений о том, что будет лучше для Роуз.

Когда поверенная проводила время с Роуз, девочка не могла сообщить свои пожелания по опеке, поэтому решение относительно того, какая обстановка окажется лучшей для воспитания девочки, остается за поверенной.

ЗДОРОВЬЕ

По имеющимся сведениям, физическое здоровье Роуз не вызывает опасений. Но ее эмоциональное состояние удручает. Временами она выглядит озлобленной, бывает замкнутой и даже злопамятной. Когда поверенная, зная о вкусовых предпочтениях своей клиентки, привела ее в кафе «Вафельный домик», та опрокинула на поверенную стакан с газированным напитком, что, судя по всему, было сделано намеренно. И хотя миссис Баркли рассказала поверенной, что Роуз забрали из начальной школы Роллингвуд из-за стресса, который переживает семья в настоящее время, поверенная выяснила, что это неправда. Директор школы сообщила поверенной, что Роуз исключили из учебного заведения по причине того, что принесла с собой нож. Безусловно, это происшествие могло быть проявлением гнева в связи с разводом родителей или просто эпизодом «внешнего выражения подсознательных чувств», тем не менее поверенная глубоко озабочена психическим здоровьем Роуз. Несмотря на то что Роуз посещает психотерапевта один раз в неделю, поверенная полагает, что никаких других попыток для решения эмоциональных проблем девочки не предпринимается.

ОБРАЗОВАНИЕ

Поверенной стало известно, что семья Баркли намеревается в обозримом будущем продолжить домашнее обучение Роуз под руководством Гарриет, включая дополнительные занятия по фортепиано и китайскому языку. Однако поверенная считает, что это не соответствует наилучшему обеспечению интересов несовершеннолетнего ребенка. Роуз не взаимодействует с детьми своего возраста, а также не развивается в необходимом социальном и эмоциональном плане из-за своей изоляции.

РЕКОМЕНДАЦИИ

Исходя из информации, полученной поверенной, а также из бесед с миссис Баркли, мистером Баркли, Гарриет Баркли, школьным директором Роуз и ее психотерапевтом, ясно, что Роуз – ребенок, привязанный к своему отцу, и ей очень нравится проводить с ним время. Складывается впечатление, что Роуз любит и свою мать. К сожалению, нижеподписавшийся советник считает, что сейчас не лучший момент для того, чтобы Роуз делила свое время между родителями. У миссис и мистера Баркли очень разные взгляды на воспитание детей, и, исходя из этих различий, совместная опека не может наилучшим образом отвечать интересам Роуз в долгосрочной перспективе.

Поверенная считает, что для Роуз идеальными условиями опеки будут следующие: постоянное проживание с отцом, посещение матери два раза в неделю сразу после школы с 15:30 до 19:30 и каждую субботу с 9:00 до 19:00. Также эти посещения необходимо организовать таким образом, чтобы Роуз могла общаться со своими лошадьми, при условии, что те останутся во владении матери.

С точки зрения поверенной, у Роуз нет особой привязанности к бабушке Гарриет Баркли, но, учитывая, что сейчас они проводят много времени вместе, поверенная рекомендует, чтобы бабушка навещала внучку один раз в неделю. Продолжительность посещения следует ограничить двумя часами.

Поверенная также рекомендует незамедлительно увеличить количество сеансов Роуз у психотерапевта. Ввиду того что девочка совсем недавно испытала сильнейший стресс, ей требуется интенсивная помощь. Поверенная предлагает проводить четыре сеанса психотерапии в неделю, а также рекомендует, чтобы психотерапевт регулярно информировал суд и обоих родителей в случае, если потребуется увеличить количество встреч.

Также поверенная рекомендует, чтобы Роуз как можно скорее зачислили в школу полного дня для детей с особыми эмоциональными потребностями. Исходя из неопределенности условий проживания Роуз и потрясения от развода родителей и смерти няни, необходимо создать обстановку, в которой девочка сможет больше общаться с другими детьми и учителями. Вместе с тем требуется внимательное наблюдение за Роуз в школе, учитывая прежний инцидент с ножом и вспышку гнева в кафе, которая могла привести к телесной травме поверенной. Поверенная считает, что девочка нуждается в срочной коррекции и решение об опеке нужно принять в кратчайшие сроки.

С уважением,

Стелла Хадсон,

регистрационный номер MD92871502

53

Интересно, кто-то уже сердится или даже закипает от ярости? Баркли хорошо скрывают свои эмоции, они легко надевают маску в случае необходимости. Я сделала все, чтобы подвести их к краю пропасти. Теперь остается только ждать их ответной реакции.

Я все еще слышу эхо этого «Привет!», произнесенного Роуз приглушенно, будто издали, но моя уверенность в том, что это действительно произошло, успела пошатнуться. Я была в каком-то смятении, как и всякий раз, когда приходила в дом Баркли. Может, это был не голос Роуз, а что-то другое: просочившийся сквозь тонкие доски пола звук видео, которое Иэн смотрел на телефоне в кухне, или шипение батареи отопления, разогревающейся перед холодами. В конце концов, какими только не бывают игры разума.

Я заставляю себя пойти в продовольственный магазин, чтобы скоротать время. Готовлю я редко, но предпочитаю, чтобы ингредиенты для смузи и сэндвичей всегда были под рукой. А что действительно важно – у меня практически не осталось кофе.

Телефон звонит, когда я выбираю бананы. Отхожу с тележкой в сторонку и отвечаю на вызов.

– Стелла, вы дома? – спрашивает детектив Гарсия.

Странный вопрос, чтобы начать разговор.

– Нет, примерно в десяти минутах езды от него, – отвечаю я. – А что такое?

– Я тут недалеко. Думала заглянуть к вам.

Я не давала свой адрес детективу, но, уверена, это не единственное, что она накопала на меня.

Выгружаю тележку и иду к выходу.

– Увидимся через несколько минут. – Затем я поворачиваюсь и смотрю на мешочек с зернами темной обжарки, которые я перемолола и уложила на детское сиденье, словно это ценный груз. – Вообще-то, давайте через пятнадцать.

* * *

– Уютно, – говорит детектив Гарсия, следуя за мной на кухню. – Вы живете одна?

– Почему я уверена, что вы знаете ответ на этот вопрос?

Я выкладываю покупки на столешницу, достаю большую бутылку сока из зеленых овощей – использую его как базу для смузи – и ставлю на пустую полку холодильника.

– Ему там не будет одиноко? – спрашивает детектив Гарсия, поддразнивая меня. Надо же, она открывается с новой стороны. – Ваш холодильник такой же печальный, как и мой. Но я хотя бы покупаю листовой салат и всякую всячину в том же роде и храню, пока не сгниет.

– У меня тоже есть салат. Он, похоже, органический, поэтому портится быстрее. – Я вытаскиваю из хозяйственной сумки пластиковый контейнер с руколой и поднимаю его, словно трофей.

Поверить не могу, что мне так комфортно дома в обществе Гарсии; благодаря ей исчезает осадок от неприятного визита к Баркли. Несмотря на то что мы познакомились при странных обстоятельствах и я едва ее знаю, обмен шутками с ней на кухне кажется самой естественной вещью на свете. Давно со мной такого не случалось.

Вместо темного костюма на Гарсии джинсы и красный пуловер – этот цвет очень ей к лицу, он отлично сочетается с ее золотисто-коричневой кожей. Ее длинные блестящие волосы распущены. Я по долгу службы часто общаюсь с копами и знаю, что они всегда носят оружие, даже в нерабочее время. Но непонятно, где Гарсия смогла бы спрятать пистолет в зауженных джинсах, если только не в кобуре на лодыжке.

– Вам нужен блокиратор получше на том окне. – Детектив Гарсия показывает на окно над раковиной.

– Думаете? – После того как Марко съехал, я сама поставила новый блокиратор.

– Потребуется только отвертка с плоским шлицем – и взломщики попадут в вашу квартиру примерно за девяносто секунд.

– Но им понадобится еще и лестница, – замечаю я.

Окно находится примерно в десяти футах над землей.

Детектив Гарсия пристально смотрит на меня – я вижу, как ее темные глаза вспыхивают огнем. Она больше не шутит.

– Считаете, что вы в безопасности, потому что насильники ленивые? Вы полагаете, никто из соседей не оставит лестницу без присмотра во время стрижки травы или чистки водостоков? Потратьте чертовы пять баксов и купите стопорный штифт на окно.

Смех и непринужденность словно выкачали пылесосом. Молчание царит на кухне, до тех пор пока напряжение, достигнув пика, не спадает. Детектив на мгновение опускает веки, потом открывает глаза. Взгляд безмятежный:

– Я раньше служила в спецотделе полиции по работе с жертвами насилия.

Этого объяснения вполне достаточно.

– Я куплю штифт, – уверяю я. – Обещаю.

Достаю кофе из сумки и насыпаю во встроенный фильтр кофемашины. Ставлю две кружки на столешницу, одну – перед детективом Гарсией.

Она садится на барный стул, пока я набираю фильтрованную воду из диспенсера в холодильнике. Я буквально чувствую, как детектив сканирует мою кухню: от поникшего небольшого растения, которое выглядело намного лучше, когда Марко ухаживал за ним, до пачки писем, скопившихся в корзинке у тостера и ожидающих просмотра.

Ловлю детектива на том, что она изучает и меня. К щекам приливает кровь. Отворачиваюсь, чтобы она не заметила, как я покраснела. В животе непривычное ощущение, которое я не сразу распознаю. Это чувство возбуждения. Не могу отрицать того, что детектив Гарсия очень привлекательна.

Но я видела красивых женщин и раньше. Сейчас реакция другая. А ведь меня никогда не тянуло к женщинам. Очевидно, сказывается то, что в последнее время я пребывала в растрепанных чувствах. Так я пытаюсь это объяснить.

К тому моменту, когда падает последняя капля кофе из кофемашины, лицо перестает гореть. Наполнив кружки, сажусь рядом с детективом Гарсией, поворачиваюсь к ней.

– Я нашла старое судебное досье вашей матери, – говорит она.

– Быстро.

Она пожимает плечами:

– Задействовала свои связи. Теперь я задаюсь вопросом: не убийство ли это? Я люблю загадки.

Детектив пришла, чтобы ознакомить меня с делом. Я смогу узнать еще что-то о последних месяцах жизни матери.

– Я не хотела, чтобы это прозвучало равнодушно. Издержки профессии. – Детектив смотрит на меня, наморщив лоб.

– Все в порядке, мне просто сложно вспоминать то время, – уверяю я.

Чего уж там, я стараюсь даже не думать об этом. Тут я инстинктивно касаюсь ее руки. По телу сразу пробегает ток. Я отдергиваю руку. Что вообще происходит?

Детектив тоже мне симпатизирует? Не понимаю. Она обучена не проявлять эмоции. Может, ей неловко, оттого что я сижу так близко и только что коснулась ее? И откуда мне знать, интересует ли ее слабый пол в романтическом плане. К тому же, наверное, у нее кто-то есть.

«Соберись», – приказываю я себе и, чтобы замаскировать смущение, поспешно спрашиваю:

– Вы принесли документы или они в электронном виде?

– Я их распечатала. – Она тянется к своей сумке.

Должно быть, ей сначала нужно получить от меня информацию и только после этого она покажет мне документы? Так все обычно и работает.

– Я не выяснила, является ли кто-нибудь из Баркли убийцей Тины, – начинаю я. – Хотя кое-что удалось узнать. Бет училась в Йеле и Гамильтоне, правда, в каком порядке, пока неизвестно. Но если она ушла из престижного Йеля, то почему? Не скрывает ли семья Бет факты из ее прошлого? И еще меня беспокоит Гарриет, бабушка. Она слишком строга по отношению к Иэну. Заявила, что сына нельзя назначать опекуном. И я начинаю думать, уж не считает ли Гарриет, что Иэн толкнул Тину? Возможно, поэтому она хочет, чтобы он держался подальше от девочки? – Я делаю глоток кофе. – Но больше всего вопросов к Роуз. С ней явно что-то не так – у нее очень быстро меняется настроение.

– Послушайте, я пришла к вам по другой причине. То есть я рада, что вы мне рассказали о Баркли… Но собственно, хотелось уточнить: вы действительно хотите выяснить, что произошло с вашей матерью?

Мои брови поднимаются от удивления.

– Да, а кто же еще будет этим заниматься?

Детектив Гарсия делает большой глоток кофе и ставит кружку:

– Я.

– Ну что вы, я не могу просить вас о подобном одолжении.

– Вы и не просите. Я сама предлагаю.

– Но почему?

– Я видела ваше лицо, когда вы выбегали из полицейского участка.

То есть детектив приехала сюда лишь затем, чтобы предложить помощь, поскольку знает, как мне больно? Любопытно, есть ли в этом какой-то подтекст? Видимо, у нее свой интерес, какая-то цель типа «услуга за услугу», что я выясню позднее.

– Я же сказала, что мне нравятся загадки, – отвечает Гарсия.

– Спасибо. Но кажется, что этим следует заняться мне. – Я мешкаю. – Да, вы видели материалы судебного заседания и отчет по результатам вскрытия… Но мама не всегда была такой. Это не настоящая она.

Детектив Гарсия кивает. Она достает из сумки несколько сложенных листов бумаги.

– Вот все, что удалось найти.

Она допивает кофе и встает. Я чувствую разочарование. Она уходит, а мне хочется, чтобы она осталась…

– Я могу поискать информацию по Йельскому университету, – предлагает детектив.

– Было бы замечательно, – говорю я.

– Держите меня в курсе.

– Конечно, надеюсь в скором времени узнать больше о Баркли.

– Нет, я имела в виду информацию о вашей матери. Если хотите, можем обсудить то, что вы найдете.

Беру кружки и направляюсь к раковине, чтобы выиграть минуту и собраться с духом, прежде чем ответить. Когда прохожу мимо Гарсии, чувствую легкий запах цитруса. Наверное, это шампунь или стойкие нотки парфюма. Происходящее немного сбивает с толку – словно вам говорят, что ваши глаза на самом деле серые, хотя вы всегда считали их светло-голубыми.

Но детектив Гарсия не проявляет эмоций. Я вообще не понимаю: у нее ко мне чисто профессиональный интерес или к этому примешивается что-то личное? Если да, то, может, я просто реагирую на ее внимание к моей персоне.

– Спасибо, – говорю я.

Я иду к входной двери и открываю ее – вижу, как детектив рассматривает и оценивает замки, затем выходит. Я наблюдаю за ней, пока она спускается по ступенькам. Внизу она оборачивается и улыбается мне.

Я всегда была падкой на красивые улыбки. Ее же улыбка – просто сногсшибательная.

Запираю дверь и иду на кухню – она что-то оставила на столешнице. Визитная карточка. На ней напечатаны номера рабочих телефонов, а рядом от руки написан номер ее мобильного.

54

Я знаю, в каком именно месте мне нужно прочитать материалы судебного заседания по делу матери. До чего же стыдно, что я давно там не была.

Солнце клонится к западу, рассыпая яркие лучи, но они уже не согревают воздух, поэтому я хватаю куртку, выходя из дома. Я еду по Висконсин-авеню, покидаю округ Колумбия и въезжаю в Мэриленд, останавливаюсь у супермаркета «Трейдер Джо» – у них всегда есть небольшой ассортимент растений. Выбираю апельсиновое деревце. Оранжевый – любимый цвет мамы, апельсин – любимый фрукт папы. Они даже шутили на эту тему – я будто слышу хрипловатый голос папы и в ответ звонкий голос мамы, – но мне уже не вспомнить конкретных слов этой семейной шутки.

Я аккуратно ставлю растение на коврик у пассажирского сиденья и еду дальше. Высокие здания и оживленные улицы сменяются участками земли и стоящими врассыпную домиками, и городской пейзаж исчезает в зеркале заднего вида. Еще несколько миль вглубь окраины, и вычурные металлические ворота, похожие на ворота Баркли, сигнализируют, что я на месте.

Аккуратные ряды надгробий занимают обширную площадь, выделенную под кладбище. Мощенные камнем дорожки петляют среди травы, под дубами и кленами стоят небольшие скамьи. Усилия, направленные на то, чтобы это место выглядело безмятежно и приветливо, не могут скрыть самой его сути: здесь все пронизано печалью.

Я паркую машину, беру апельсиновое деревце и выхожу. Кажется, здесь нет никого, кроме седого мужчины, который, склонив голову, бредет по дальней дорожке.

Когда умерла мама, погребальной церемонии не было – и я не уверена, что нашлись бы желающие присутствовать на ней, кроме меня, – но тетя все же сделала одно доброе дело: она устроила так, что маму похоронили рядом с папой. Удивительно, что тетя взяла на себя эти хлопоты. Может, она вспомнила, что заботилась о маленькой сестренке в те далекие годы, когда зависть и озлобленность еще не отравили ее сердце?

До могил родителей идти недалеко. Я не бывала тут много лет, но легко нахожу дорогу. Память ведет меня мимо деревьев, роняющих желтые и красные листья, и вот я останавливаюсь перед небольшими парными плитами, глядя на выгравированные на них надписи:

Дэниел Стюарт Хадсон, любящий муж и отец

Мэри Грейс Хадсон, любящая жена и мать

Ноги подкашиваются, я вот-вот упаду. Я опускаюсь на траву.

Воспоминания проплывают в моей голове, словно серия кадров из старого видео. Отец берет кусок веревки, чтобы поиграть с Бинго в перетягивание каната. Мама кладет ногу на колено папы, гладит мои волосы; мы лежим на диване втроем, прижавшись друг к другу. Отец закидывает меня на плечо, чтобы отнести в кровать.

Слезы текут по щекам, я обхватываю себя руками. Я одновременно боюсь и стремлюсь к одиночеству. Изоляция – это бездонная яма, которая всегда пытается затянуть меня, обещая парадоксальное сочетание чего-то утешительно-знакомого и безысходного.

Я достаю салфетку из кармана, вытираю нос, сморкаюсь. Затем вынимаю два сложенных листа бумаги из сумки и приступаю к чтению. История, написанная лаконичными официальными словами, начинает приобретать форму.

Маму арестовали поздно ночью за дозу героина, которую обнаружили при ней. Она находилась в состоянии наркотической интоксикации, разговаривала агрессивно и попыталась сбежать, когда два офицера подошли к ней. Ее задержали, и положенный ей телефонный звонок она использовала для того, чтобы связаться с юристом. Он договорился об освобождении мамы следующим утром. Имя юриста слегка подчеркнуто, – должно быть, кто-то провел под ним кончиком карандаша.

Я вижу это имя, но не сразу понимаю, чье оно. Мозг как будто пробуксовывает. И тут до меня доходит смысл написанного… Чарльз К. Хаксли, адвокат защиты!

Отшатываюсь, листы бумаги выпадают из рук, пока я пытаюсь осознать, что имя слишком хорошо знакомо. Чарльз.

Мир рушится на глазах; все становится непонятным. Я знала, что Чарльз был адвокатом защиты задолго до того, как стал судьей. Но как же такое возможно – неужели он защищал мою маму?

Перед глазами туман. Кажется, что надгробия плывут вокруг меня.

Ничего не понимаю. Но ошибки быть не может. Вот доказательство – черным по белому. Оно было здесь десятилетиями – терпеливо ждало, когда я его обнаружу.

Чарльз знал, кто я такая, когда мы встретились. Всю жизнь мне лгал тот единственный взрослый человек, который, как я считала, ни разу меня не подвел.

– Нет! – кричу я ветру в тщетном протесте.

Невообразимое – вот сейчас моя реальность.

Я опускаю голову и обхватываю ее руками, на меня накатывает тошнота. Когда я поднимаю голову, листы бумаги, которые я обронила, вспархивают от дуновения ветра. Я порываюсь вперед и хватаю их. Мне все показалось? Я снова смотрю на имя. Оно никуда не делось: «Чарльз К. Хаксли». «К» означает Квинс. Родовое имя. Невозможно, чтобы в округе Колумбия в то время работали два адвоката защиты с одинаковым необычным именем. Это он. Мой Чарльз.

Начинаю дрожать всем телом.

Чарльз всегда был для меня олицетворением стабильности и честности. Как он мог так поступить? Просто в голове не укладывается. Чарльз знал мою маму. Он присутствовал в ее жизни, когда я была маленькой девочкой, за десять лет до нашей встречи в ресторане, где я работала.

Мысли разбегаются подобно цветным кусочкам калейдоскопа, и возникает иная картина. Это явно не совпадение – у Чарльза прекрасная память. Он бы заметил, что у меня и его подзащитной одинаковая фамилия, а также мог сопоставить детали моего рассказа и сведения, известные ему о моей матери. Если бы наша встреча оказалась случайностью, он бы точно сказал мне об этом.

Значит, портфель с деньгами, который свел нас, не был подарком судьбы. Осознание этого срабатывает как удар под дых, лишающий кислорода. Чарльз, судя по всему, оставил портфель намеренно, чтобы я его нашла. Ему нужен был повод познакомиться со мной и втянуть меня в свою жизнь. Еще одна большая ложь. Не ожидала такого от человека, которому доверяла больше всего…

Внезапное карканье заставляет меня поднять голову. Стая птиц летит надо мной, отчаянно размахивая крыльями, будто стремится от чего-то удрать.

Меня тоже охватывает желание куда-то бежать или с кем-то драться, но я заставляю себя успокоиться. Нужно подумать. Потому что в калейдоскопе есть фрагмент, который необходимо рассмотреть. К маме незадолго до ее смерти приходил какой-то мужчина. С низким голосом, как у Чарльза. Может, это и был Чарльз – человек, которого я считаю вторым отцом? Что он сделал с моей жизнью?

Я потеряла счет времени. Руки и ноги немеют, и внутри ощущения такие же. Солнце заходит за горизонт. Мимо идет женщина, замедляет шаг и о чем-то спрашивает, вероятно: «Вы в порядке?» – но я не отвечаю, она недолго колеблется, затем уходит. Звонок наконец вытягивает меня из моего состояния в реальность. Это мой телефон. Я не обращаю внимания на его трели, но затем нащупываю в сумке твердый футляр.

Я нутром чувствую, что звонит Чарльз, и оказываюсь права.

– Просто хотел узнать, как ты.

– Нормально.

– По голосу слышу, что это не так. Я знаю, что это непросто, Стелла.

Его мягкость чуть было не срывает щит, который я выставляю перед собой. Но я быстро беру себя в руки. Я не собираюсь обсуждать то, что выяснила, по телефону. Хочу видеть его лицо, когда выдам ему информацию, которую детектив Гарсия раздобыла для меня.

В своей жизни я встречала много лжецов. Мне казалось, я хорошо их определяю. Но Чарльз вне конкуренции.

Нужно во что бы то ни стало перехитрить его. Мое единственное оружие – элемент неожиданности.

– Ты прав! – выдыхаю я. – Все сложнее, чем я думала. Я бы не прочь выпить. Ты не занят?

– Совсем нет. Ты приедешь или где-нибудь встретимся?

– Я приеду. – Встаю и направляюсь к своей машине.

– До встречи.

55

Ложь становится отъявленной, когда ставки растут. Люди врут, притворяясь, что помнят чье-либо имя, или уклоняясь от приглашения на ужин, но такая ложь призвана пощадить чувства другого человека или избежать неловкого момента. Это ложь во спасение, в целом безобидная.

Здесь, в округе Колумбия, ложь подобна пыльце в весеннем воздухе. Ее распространяют, чтобы подорвать авторитет власть имущих или улучшить собственные перспективы. Иногда ложь удается разоблачить. Порой она настолько укореняется в общественном сознании, что способна превратиться в правду.

Самые убедительные лжецы – это те, кто борется за свою жизнь. Они могут сказать что угодно, притвориться кем угодно.

У различных типов лжи есть нечто общее: они имеют цель. Ложь приносит выгоду лжецу. Но все это не касается тех людей, которые лгут просто потому, что им это нравится.

Интересно, к какому типу относится Чарльз?

Он наливает щедрую порцию красного вина в бокал и подает мне, затем наливает себе. Гнев пылает во мне, как раскаленные угли. Но когда я вижу эти старые руки, костлявые, с коричневыми пятнами на тыльной стороне ладоней, мое сердце сжимается от чувства, похожего на любовь.

Просто не могу поднять взгляд на Чарльза. Как он сам смотрел мне в глаза все эти годы?

Я не знаю, с чего начать разговор. Поэтому слегка удивляюсь, когда Чарльз берет инициативу на себя.

– Понимаю, тебе нужно было сделать перерыв вчера вечером. Но готова ли ты изучить эти документы сейчас? – спрашивает он.

Киваю и отставляю бокал в сторону. Я не сделала ни одного глотка. Хочу, чтобы голова была предельно ясной во время нашего разговора. Я достаю из сумки слегка помятые бумаги, переданные мне детективом Гарсией. Кладу их на журнальный столик перед Чарльзом и жду, пока он достанет очки для чтения из нагрудного кармана и разгладит документы.

Следующий момент будет одним из поворотных в моей жизни – поменяется все, как в тот день, когда я впервые вошла в дом тети с чемоданом в руке или когда Марко взглянул на меня со слезами на глазах и снял обручальное кольцо.

Тишина в комнате обрушивается на меня, пока Чарльз читает. Мне кажется, что напряжение становится невыносимым, и в этот миг он поднимает голову. Если раньше я полагала, что Чарльз старый, то за последние несколько минут он состарился еще на десять лет. Вся моя ярость и боль воплощаются в одном слове, которое выскакивает, словно пуля:

– Почему?

– Почему я был адвокатом твоей матери?

Не верю, что он столь спокоен. Но возможно, он всегда знал, что такой разговор состоится. В отличие от меня, у него были годы на подготовку.

– Самое важное, о чем ты должна знать: я люблю тебя как дочь…

Я не даю ему договорить:

– Ты все время знал, что она моя мать?

Он кивает, и я резко отшатываюсь:

– Как ты мог?!

– Пожалуйста, Стелла, позволь мне все объяснить.

У меня руки чешутся перевернуть журнальный столик и хлопнуть дверью. Но в глубине души я хочу, чтобы вся эта ситуация оказалась ужасным недоразумением, которое Чарльз волшебным образом сейчас прояснит.

Я жестом показываю, чтобы он продолжал.

Чарльз глубоко вдыхает:

– Я стал адвокатом твоей матери, когда ее впервые арестовали за пребывание в состоянии опьянения в общественном месте. Эти обвинения были сняты. Мы поговорили о том, что ей – вам обеим – довелось пережить. Я сочувствовал твоей маме. Сказал, что она может звонить, если ей понадобится помощь.

Это звучит так благородно. Но когда же все обернулось ложью?

– Мы стали дружить. И есть кое-что, о чем я тебе никогда не говорил, однако… – Он колеблется, ненадолго закрывает глаза. – Я в то время употреблял.

– Героин?

Ошеломляющее признание; Чарльз ни разу об этом не обмолвился.

– Я никогда не кололся, только курил. Я говорил тебе, что был другим человеком.

– Ты тоже был зависимым?

Он качает головой:

– Мне повезло. Не втянулся. Может, если бы продолжил баловаться, то погряз бы с головой, а так я курил всего раз десять.

Раз десять… Вероятно, мне не стоит так сильно удивляться; люди способны на все. Внутри каждого есть темнота. И очевидно, я никогда не знала Чарльза настолько хорошо, как казалось.

– Твоя мама всегда говорила, что хочет поменять свою жизнь. Но затем она снова принималась за старое. Она позвонила мне, когда ее арестовали и продержали в камере всю ночь. – Он показывает на бумаги и качает головой. – Она собиралась бросить наркотики после того случая.

Не верю, что именно Чарльз открывает мне подробности последних дней жизни мамы. Что он знал ее близко, был посвящен в ее планы.

На некоторое время моя злость и потрясение отступают перед желанием все узнать.

– Ты был той ночью, когда она… – У меня осип голос.

Чарльз сглатывает.

– Она позвонила мне. У нее была сильная ломка. Что-то напомнило ей о твоем отце. Да, я приходил той ночью, когда она умерла.

Чарльз достает носовой платок из кармана и вытирает глаза. И я бы заплакала, но не могу. Я полностью опустошена.

– Я видел, какой она была на самом деле, Стелла. Боль была слишком тягостной для нее; боль ее пожирала. Я попытался вразумить ее той ночью. Но затем кое-что произошло. – (Я затаила дыхание.) – Я обнял ее, она прильнула ко мне. Я чувствовал, как сильно ей хочется, чтобы кто-то ее обнимал. И правда в том, что я тоже этого очень хотел. А потом я попытался поцеловать ее. – Он замолчал. – Она сказала «нет». Объяснила, что не может быть с другим мужчиной, потому что все еще любит твоего отца.

«Нет… пожалуйста». Выходит, я не выдумала эту фразу, когда сидела внутри шкафа. Но она означала другое; никто не вынуждал маму принимать наркотики. Ее протест был данью уважения отцу. Семье, которая у нас когда-то была.

– Я почувствовал, что моя гордость задета. Ну а мой брак… Впрочем, это не оправдание. Я встал, извинился и вышел.

Я едва могу говорить. Будто бы мне снова семь лет и в горле застревают слова, которые обязательно необходимо произнести.

– Что произошло после того, как ты ушел?

Чарльз опустил голову и обхватил ее руками. Затем поднял ее и посмотрел на меня воспаленными глазами:

– Я думал об этом несметное количество часов. В то время я защищал несколько наркоманов, и они могли легко спрятать дозу. Даже те, кто хотел с этим завязать. Кто-то из моих клиентов хранил у себя наркотики на всякий случай, потому как само их наличие под рукой успокаивало. Копы пустили меня в вашу старую квартиру через несколько дней после смерти твоей матери. Я нашел несколько пакетиков, приклеенных к задней стенке унитаза. Мне кажется, той ночью после моего ухода она воспользовалась этими запасами.

Моя мама выбрала героин в качестве посмертного утешения. Никто ее не принуждал. Я начинаю дрожать.

Лицо Чарльза искажено горем.

– Я виню себя в этом. Может, моя попытка поцеловать ее послужила триггером и подвела ее к краю пропасти, хотя мною двигало не просто физическое влечение, Стелла. У твоей матери было прекрасное сердце, и она была такой ранимой… Я вообразил, что мы сможем быть вместе. Думал, что смогу полюбить ее, помочь ей навсегда завязать с наркотиками. Но она никогда не испытывала ко мне подобных чувств. Должно быть, из-за меня она решила, что больше никогда никого не полюбит. И это было слишком тягостно для нее.

Вместо того чтобы подойти к шкафу, позвать и обнять меня, мама предпочла объятия забвения.

Чарльз хочет коснуться моей руки, но я ее отдергиваю.

– Ты не все рассказал. Зачем нужно было устраивать шоу с чемоданом?

– Стелла, я не смог спасти твою маму. Поэтому постарался спасти тебя.

Перед глазами все плывет.

– О чем это ты?

– Мне и в голову не пришло, что ты сидела в шкафу. Я знал, что у Мэри есть ребенок, но решил, что за ним кто-то присматривает. Я и не подумал о тебе! Никогда не прощу себя за это. Если бы я мог представить, что ты рядом… Но когда я все узнал, то уже не переставал о тебе думать. – У него сбивается дыхание, он говорит отрывисто. – Я старался заботиться о тебе наилучшим образом.

Я спрашиваю резким, дребезжащим голосом, и мой вопрос звучит словно издалека:

– Не понимаю… Как это ты заботился обо мне?

Чарльз начинает сыпать скороговоркой, как будто слова долго копились внутри под большим давлением:

– Я делал что мог, чтобы облегчить твою жизнь. Я организовал твою поездку в лагерь для детей, потерявших родителей.

– Погоди, это был ты? Я думала, сосед.

– Я предупредил администраторов лагеря, и тебе сказали, что все было устроено твоим соседом. Я всегда действовал анонимно. Время от времени следил за тобой – смотрел, как ты возвращаешься из школы, хотел убедиться, что ты в порядке.

Я быстро моргаю:

– Ты всегда действовал анонимно? Что еще ты делал? – Наконец догадываюсь и отвечаю сама: – Все эти подарки на дни рождения от школьного психолога… Это был ты.

Конечно он! Какой школьный психолог тратил бы столько времени и денег для организации праздника в честь дня рождения отдельно взятого школьника? Если только психолог не действовала от имени другого лица…

Чарльз кивает:

– Я всю твою жизнь пытался спасти тебя, Стелла.

Наклоняюсь вперед и упираюсь лбом в колени. Голова кружится так, что кажется, я сейчас упаду в обморок.

– Поэтому я оставил старый портфель в закусочной. Я решил: либо ты возьмешь деньги – как сделало бы большинство людей, – либо это станет поводом познакомиться с тобой.

Мне требуется минута, чтобы переварить то, что сказал Чарльз.

– Ты все это подстроил. Сплошная игра.

– Нет, не говори так, пожалуйста. Я просто хотел тебе помочь, Стелла. И как только узнал тебя лучше, то сразу полюбил. Клянусь.

Я поднимаю голову, но не могу заставить себя взглянуть на Чарльза, поэтому смотрю себе под ноги.

– Почему ты мне не рассказал?.. У тебя было столько возможностей…

– Я не мог. – Его голос срывается. – Сначала я говорил себе, что ты слишком маленькая, затем со временем показалось, что я упустил свой шанс. Я притворялся, что совсем не важно, каким образом переплелись наши судьбы. Уверял себя, что я тебе нужен так же сильно, как и ты нужна мне. Еще я думал, что ты до настоящего момента не была готова узнать больше о своей матери и о том, как она умерла. Я не прав?

Не знаю, что ответить. Мы еще некоторое время сидим в тишине. Наконец я заставляю себя взглянуть на него. Он такой знакомый и вместе с тем такой чужой, будто моего Чарльза заменили близнецом с практически идентичной ДНК, но с другой душой.

– Я знаю, что для тебя это слишком. Но я должен сказать тебе еще кое о чем.

Протестующе вскидываю ладонь. Мозг отказывается работать, ощущение такое, что меня долго трясли и били по голове. Я больше не вынесу.

– Стелла…

Мой телефон звонит и прерывает Чарльза.

Я инстинктивно смотрю на экран, и мои глаза расширяются. Крик застревает в горле. Этого не может быть! На экране высвечивается: «Тина де ла Крус».

56

Я отвечаю на звонок, слышу чье-то быстрое неровное дыхание – звонящий напуган. По моему затылку пробегают мурашки.

– Кто это? – шепчу я.

Нет ответа. Только дыхание. И тут логика берет верх: Тина мертва. Ее телефон пропал в день ее смерти. Значит, телефон кто-то взял.

– Пит? – спрашиваю я. – Бет? – (Снова судорожное дыхание.) – Роуз, это ты?

Звонок прерывается.

– Кто это был? – недоумевает Чарльз. – Что происходит?

Я пытаюсь мыслить последовательно. Сразу после того, как мы с Роуз съездили к Люсиль, я дала девочке свою визитку и сказала, что в случае необходимости она может позвонить, причем говорить что-то необязательно: по дыханию в трубке я пойму, что это она, и сразу приеду.

Какую бы бомбу я ни подложила в дом Баркли, она вот-вот взорвется. Вопрос в том, почему звонит Роуз? Она напугана тем, что кто-то замышляет недоброе? Или ей страшно оттого, что она сама готова переступить черту?

Конечно, это может быть ловушка. И помчаться к Баркли прямо сейчас, в моем нынешнем состоянии, пожалуй, не самое умное решение. Но все же есть шанс, что Роуз невиновна. Если она в опасности, я должна спасти ее.

В моей голове всплывают слова Чарльза: «Ты единственная, кто может помочь ей».

Он произнес их, убеждая меня взяться за это дело, когда мы с ним сидели в итальянском ресторане. Чарльз обманывал меня во многом. Но именно эта фраза, возможно, является самой важной правдой, которую он когда-либо мне говорил.

– Стелла? Все в порядке?

Я смотрю на Чарльза. На нем лица нет. Он дотягивается до бокала с вином, но его рука так сильно трясется, что алая жидкость едва не выплескивается через край. Я еще не успела разобраться в том, какие эмоции он разжег во мне своим многолетним враньем. Но я точно не могу говорить с ним жестко.

– Мне кажется, это была Роуз, – отвечаю я.

Снова раздается звонок от Тины де ла Крус.

Принимаю вызов, но вместо дыхания слышу приглушенные голоса, – судя по всему, мобильный находится на небольшом расстоянии от говорящих.

– Можем сказать, что Роуз больна и не может ни с кем видеться. – Это голос Бет. Но с кем она говорит?

Я внимательно прислушиваюсь, прижимая телефон к уху.

– Стелла никогда не поверит… – Дальше слова Гарриет прерываются каким-то громыханием, словно кто-то небрежно поставил кастрюлю на плиту.

– И что мы будем делать? Будем всю жизнь прятать Роуз? – Иэн говорит так громко, что я вздрагиваю. Вероятно, он ближе всех к телефону, к тому же еще и кричит. – Изолируем ее от мира?

Гарриет бормочет очень тихо, практически шепчет, и я едва могу разобрать ее слова:

– Ну не всю жизнь. Некоторое время, пока ей не станет лучше.

Роуз может быть где угодно – возможно, сидит у кухонной двери или даже прячется в лифте. Я не слышу первую часть следующего предложения Гарриет, но улавливаю суть:

– …Не можем обращаться к доктору Маркман, поскольку у Роуз хроническое заболевание, не позволяющее ей выходить из дома… Найдем другого психотерапевта, который будет приходить сам, кого-то менее известного. – Теперь голос Гарриет звучит четко и спокойно, она направляет беседу в нужное ей русло и подталкивает Иэна и Бет к окончательному решению. – Как Стелла сможет настаивать на школьном обучении, если Роуз серьезно больна?

– Не верю, что до этого дошло, – произносит Бет хрипло и с такой горечью, что я едва ее узнаю. – Значит, отзываем дело о разводе?

– Только номинально, – отвечает Гарриет. – На некоторое время это будет безопаснее всего.

Я слышу ее лучше, она явно находится ближе к микрофону.

– Вы с Иэном можете жить отдельно друг от друга. Мы в ближайшее время перестроим хозблок в гостевой дом. Я продолжу обучать Роуз на дому. Не знаю, сколько полномочий будет у Стеллы, если мы отзовем дело о разводе, но нам выгоднее легенда, что Роуз хронически больна.

Получается, все семейство прочитало мой отчет. И теперь они готовят контрнаступление. Неужели они на самом деле чем-нибудь напичкают девочку, чтобы та не смогла посещать школу? Или просто найдут врача, который подтвердит все, о чем попросят?

Тот, кто распоряжается капиталом в сто пятьдесят миллионов долларов, может купить что угодно, включая показания коррумпированного врача и психотерапевта. Большие деньги могут превратить алчных людей в простых марионеток.

Роуз хитра, изощренна. Она гениальна. Она могла использовать телефон Тины, чтобы вызвать полицию ко мне домой посреди ночи и чтобы отправить Люсиль ту ужасную фотографию. Но она никак не могла подстроить этот разговор.

Она хотела, чтобы я услышала о планах взрослых Баркли, которые собираются усугубить ее изоляцию. Ей нужно было подготовить меня к тому, что Бет и Иэн отзовут свое заявление о разводе. Роуз, вероятно, припрятала телефон Тины, как и ее блеск для губ. Не стоит ее недооценивать, предупредил Сэмюэл Принц, когда мы беседовали с ним в его комнате убийств, окруженные фотографиями малолетних преступников.

– Мне кажется, необходимо давать ей немного валиума, – говорит Гарриет, словно накачать транквилизатором маленькую девочку – это самая естественная вещь на свете. – Временная мера, пока ситуация не прояснится. Это поможет Роуз стать тихой и спокойной. И если суд назначит медицинскую экспертизу, ее просто не смогут провести.

– Это сумасшествие, – возражает Иэн.

– Она пытается защитить Роуз! – отвечает Бет со злостью. – Все это время Гарриет только этим и занимается! Если бы не она, все могло бы плохо кончиться для нашей дочери.

– Небольшая доза, – продолжает Гарриет, – не причинит никакого вреда. Я изучала этот вопрос. Можем начать с сегодняшнего дня, Роуз наконец уснет – и мы тоже сможем поспать.

– Это безумие… – На этот раз Иэн протестует менее рьяно.

Он понимает, что перевес не на его стороне.

Я чувствую, он скоро сдастся. Голоса становятся глуше и невнятнее. Наверное, Роуз уходит оттуда. Затем звонок прерывается.

Роуз наконец попыталась связаться со мной. Я обещала, что приду к ней на помощь, если она ей понадобится. И теперь близкие Роуз планируют накачать ее транквилизаторами и изолировать от остального мира…

Я вспоминаю себя ребенком. Изоляция и страх были моими постоянными спутниками. Как я смогу жить дальше, если приговорю другую девочку к такой же участи? Я вскакиваю и направляюсь к двери еще до того, как отдаю себе отчет, что решение уже принято.

57

– Куда ты? – спрашивает Чарльз, следуя за мной.

– Это была Роуз, она звонила с телефона Тины. Я ей нужна.

– Ты вернешься сегодня, чтобы мы могли договорить?

Я достаю пуховик из шкафа и отвечаю:

– Нет, не думаю.

Плечи Чарльза поникают. Я обычно обнимаю его на прощание, но мои руки сейчас словно приклеены к бокам. Мы несколько мучительных мгновений стоим в прихожей, затем он открывает входную дверь.

– Давай закончим этот разговор, не откладывая в долгий ящик, – говорит он мне вслед.

Я оглядываюсь на него, садясь в машину. Он стоит на пороге с убитым видом. Я хочу выскочить из джипа, подбежать к нему и сказать, что у нас все наладится, что мы это преодолеем. Но не могу заставить себя это сделать. Оборачиваюсь, смотрю на дорогу перед собой и нажимаю на газ.

В этот самый момент Гарриет, возможно, уже предлагает Роуз таблетку и стакан воды, уверяя, что принесла новые витамины. Я в двадцати минутах езды от особняка Баркли – выйдет чуть больше при плотном трафике. Вопрос – через какое время валиум начинает действовать? Я знаю, что большая доза может на время превратить Роуз в зомби. Среди побочных эффектов валиума – потеря памяти, сильная сонливость и мышечная слабость.

Еле сдерживаюсь, чтобы не перезвонить Роуз. Ведь это может подвергнуть ее опасности. Если взрослые рядом, звонок может выдать ее тайный телефон.

Я крепче сжимаю руль – стрелка спидометра показывает превышение допустимой скорости.

Все остальные недавние потрясения – признание Чарльза, влечение к детективу Гарсии – отступают на второй план. Я вижу перед собой только Роуз, которая сидит одна в своей комнате, пока взрослые тайно сговариваются надолго упрятать ее в этом жутком, мрачном доме.

Я проезжаю на желтый свет мимо медленно ползущего грузовика и сворачиваю направо на красный, чтобы выиграть несколько драгоценных минут. Добираюсь до ворот поместья за рекордное время. Они открыты настежь. Интересно, это сделала Роуз, чтобы я смогла заехать? Или меня ожидает кто-то другой?

Я выкручиваю руль вправо, останавливаюсь у обочины и достаю телефон. Я ни за что на свете не зайду в этот дом без страховки.

– Стелла? – Голос Чарльза полон надежды. – Я так рад…

Я перебиваю его:

– Не могу долго говорить. Прошу кое-что для меня сделать. Я сейчас у Баркли и собираюсь увидеться с Роуз. Я позвоню тебе, когда буду уезжать.

– Сколько ты там пробудешь?

– Максимум один час. Но если я не позвоню, набери этот номер и расскажи детективу Гарсии, что происходит. – Я диктую номер детектива с визитки и кладу ее обратно в бумажник.

– Стелла, ты в опасности?

Я колеблюсь, потом напоминаю себе, что я не Тина, несмотря на выявленные мной параллели между нами. Я начеку, и никто не застанет меня врасплох.

– Со мной все будет в порядке, – уверяю я Чарльза.

– Но почему…

Я снова его перебиваю:

– Прости, Чарльз, мне пора. Поговорим через час.

Нажимаю отбой и продолжаю движение по мощеной частной дороге, озаряемой газовыми фонарями. Сейчас нет и половины седьмого, но сумерки уже набросили на небо темно-фиолетовое покрывало. Мой пульс учащается, когда я сворачиваю и вижу вдали громоздкий силуэт дома Баркли. Я въезжаю задним ходом на свое привычное парковочное место, ощущая уже знакомое сокращение мышц. Кровь стремительно циркулирует по моим венам и стуком отдается в ушах. Здравый рассудок твердит, что я в безопасности. Лимбическая система мозга вопит, чтобы я убиралась прочь.

Я выхожу из машины и иду к дому.

– Привет.

Оборачиваюсь, сердце готово выскочить из груди. Из тени гаража выплывает фигура Иэна.

– Что вы тут делаете? – бросаю я резким от удивления тоном.

– Хм… Собирался задать вам тот же вопрос.

На Иэне джинсы и парусиновая ветровка в стиле «Л. Л. Бин»[8]. В его позе нет ничего угрожающего, в руках небольшая сумка. Он словно собирается отправиться в местный паб. Но затем я замечаю усталое лицо, темные круги под глазами, низ рубашки, выглядывающий из-под куртки.

– Мне нужно увидеть Роуз.

Иэн покачивается на пятках:

– Она, вероятно, спит.

– Так рано?

Он опускает взгляд:

– Да.

Мы оба оборачиваемся на звук открывающейся и быстро захлопывающейся входной двери. Бет спешит по ступенькам парадного крыльца. Ее длинное, цвета верблюжьей шерсти пальто развевается, она говорит по телефону.

– …Скажи им, чтобы не начинали без меня. Я не могу… – Она замечает меня и не может скрыть удивления. – Я тебе перезвоню, – бросает в трубку Бет.

Она подходит к нам с Иэном, фальшиво улыбаясь. Бет выглядит более элегантной, чем муж. Ее волосы гладко зачесаны назад, под пальто – приталенный черный брючный костюм. Тем не менее я чувствую, как она напряжена.

– Стелла! Какой сюрприз!

– Мне нужно увидеть Роуз. Это важно.

Бет смотрит на Иэна. Я не могу понять, что означают взгляды, которыми они обмениваются.

– Немного поздно для внезапного визита, не находите?

У меня нет настроения терпеть ее пассивную агрессию.

– Но кажется, совсем не поздно для вашего с Иэном отъезда? И разве Роуз ложится спать не ровно в восемь вечера?

Телефон Бет начинает звонить. Она смотрит на экран, потом на меня:

– Роуз плохо себя чувствует. И рано легла спать.

– Я ненадолго. Мне нужно увидеть ее, чтобы написать в отчете, что за двадцать четыре часа до предоставления документа в суд Роуз находилась в полном здравии и в безопасности. Могу подождать, сколько потребуется. Она, вероятно, скоро проснется. А если нет, то загляну к ней в комнату, посмотрю на нее – и дело сделано.

Бет хмурится:

– Секундочку.

Она поворачивается и торопливо идет к крыльцу. Любопытно, что она собирается делать? Видимо, хочет предупредить Гарриет о моем появлении и убедиться, что Роуз спит.

Я смотрю на Иэна:

– Вы уезжаете на всю ночь?

Он пожимает плечами:

– Меня не будет пару часов.

– Куда вы направляетесь?

Вместо ответа Иэн демонстрирует мне небольшую термосумку. Он смущенно улыбается, словно мальчик, которого поймали на шалости.

– Порой обстановка в доме накаляется, и тогда я прогуливаюсь до границы поместья и пропускаю пару банок пива. В прошлом году устроил яму для костра. Обложил ее камнями, поставил складной стул. Там приятно посидеть в одиночестве. Если хотите, могу вам показать. Туда идти не больше трети мили. – Он машет рукой в неопределенном направлении: это где-то за домом.

Приглашение кажется странным. Прежде чем я успеваю ответить, на крыльце снова появляется Бет. Что бы ни произошло, пока она была в доме, это как будто ее успокоило. На сей раз она медленно спускается с крыльца и обращается ко мне:

– Роуз спит, а мне нужно на заседание совета правления, но Гарриет дома. Вы можете с ней поговорить, а затем заглянуть к Роуз, если она не проснется.

С одним охранником вместо трех будет намного легче пробраться к девочке. А поскольку Роуз слышала про валиум, она могла всех перехитрить, выплюнуть таблетку и выбросить ее или убрать в карман. Роуз – мастер прятать разные предметы. Если она узнает, что я приехала, то найдет способ незаметно выскользнуть из спальни и встретиться со мной.

Я благодарю Бет и направляюсь к дому. Миссис Баркли словно пригвоздили к месту – странно, ведь она так торопилась! Я чувствую, что она и Иэн наблюдают, как я поднимаюсь по ступенькам и стучу в дверь.

И хотя Гарриет сообщили о моем визите, она открывает дверь спустя целую минуту:

– Стелла, прошу вас, входите.

Бет была немного холодна, Иэн – чрезмерно дружелюбен, а Гарриет придерживается золотой середины. Она и не приветливая, и не отчужденная. Она ведет себя чуть ли не по-деловому, словно занятой работник склада, отпускающий заказ по накладной.

Я оборачиваюсь – Бет с Иэном стоят как вкопанные. Темно, и я не вижу их лиц. Я все еще могу передумать. Могу пойти к машине и уехать, вызвать детектива Гарсию.

Но что тогда произойдет? Конечно, Гарсия может сюда приехать, но телефонный звонок, во время которого звонящий дышит в трубку и ничего не объясняет, не является поводом для выдачи ордера на обыск. И тогда детектив уедет ни с чем. А Роуз поймет, что я, как и все остальные взрослые, ее подвела. Кому, как не мне, знакомо это чувство! Одинокая маленькая девочка в странном жутком доме ждет моей помощи…

Если она борется с тьмой внутри себя и это ее действительно пугает, тот факт, что она обратилась ко мне, может означать: Роуз не безнадежна. А если угроза исходит от другого человека, не менее важно спасти девочку от него. Есть еще одна вероятность: она заманила меня сюда по иной причине, которую не стоит скидывать со счетов.

Итак, нужно быть готовой к чему угодно. Я захожу в дом. Гарриет закрывает дверь, словно запирая меня внутри.

58

В доме чрезвычайно тихо. Нет никаких посторонних шумов: ни фортепианной музыки, ни лязгающих звуков строительства, ни рева воздуходувки, ни скрипа полов под ногами. Единственное, что я слышу, – пульсацию в своей голове.

– Хотите чая? – предлагает Гарриет.

На ней спортивный костюм бирюзового оттенка, короткие седые кудряшки зачесаны назад, словно она собиралась провести спокойный вечер дома.

Категорически не буду есть и пить в доме Баркли.

– Нет, спасибо. Я просто хочу увидеть Роуз.

Гарриет кивает:

– Давайте подождем еще минут пять, – может, она сама проснется. Наверное, она просто вздремнула. Если не спустится в скором времени, я отведу вас в ее комнату.

Она тянет время. Ждет, пока подействует валиум?

– Мне нужно увидеть Роуз сейчас.

Очевидно, Гарриет понимает, что я твердо намерена добиться своего. После короткой заминки она кивает и указывает на лестницу:

– Хорошо. Можно попросить вас идти следом за мной на всякий случай? Из-за того происшествия я очень неловко хожу по лестницам.

– Вам нет необходимости подниматься. На самом деле я предпочла бы пойти к Роуз одна.

Гарриет словно предвидела, что я скажу. Она поспешно произносит:

– Я пообещала Бет, что буду присутствовать во время вашей беседы с Роуз, так как вы не предупредили о своем визите заранее, к тому же Роуз плохо себя чувствует.

Стуча тростью, она хромает к огромной лестнице. Я иду следом за ней, как мне велели. Гарриет встает на первую ступеньку правой ногой, переносит на нее вес тела, затем слегка разворачивает в сторону левую ступню и подтягивает на ступеньку левую ногу. И повторяет свои действия, хватаясь за перила правой рукой и опираясь на трость левой.

Где-то на полпути она останавливается:

– Дайте мне минутку отдышаться.

Я не чувствую ни малейшего угрызения совести из-за того, что заставляю Гарриет проделать этот путь. Идея напичкать Роуз успокоительным принадлежит именно ей.

Внезапно снизу раздается приглушенный стук. Быстро оборачиваюсь, но никого не вижу – возможно, потому, что обзор у меня ограниченный. Разум ободряюще подсказывает: скорее всего, это проседает беспокойный старый дом или Иэн вернулся, чтобы взять одеяло и пакет чипсов. Бояться нечего, ведь в кармане моей куртки телефон, к тому же Чарльз знает, где я. Он позвонит в полицию примерно через пятьдесят минут, если я не дам о себе знать.

Я вытягиваю шею, прислушиваюсь, но внизу все тихо. Мы продолжаем медленно подниматься, проходя мимо фотографий Роуз – она смотрит на нас со снимков без стекол.

Наконец мы достигли лестничной площадки, и теперь Гарриет ковыляет по коридору второго этажа. Двери, как всегда, закрыты; кроме того, здесь царит полумрак, лишь немного света просачивается снизу. Разве не бесчеловечно оставлять ребенка одного на темном этаже? Ведь скоро наступит ночь. Очевидно, семейка Баркли уже начала претворять в жизнь свои планы по заточению девочки в этих мрачных стенах.

Гарриет останавливается у двери в комнату внучки и тихо стучит, затем поворачивает ручку и открывает дверь. Жестом показывает, чтобы я заглянула внутрь. Глаза не сразу привыкают к темноте, но вскоре я различаю укрытую одеялом Роуз. Ее волосы разметались по подушке. Кажется, она спит. Я делаю еще шаг и захожу в комнату – в надежде, что Роуз увидит меня и отправит мне какой-нибудь сигнал.

– Роуз? – окликаю я тихо.

Она лежит не шелохнувшись.

Гарриет хмурится и прикладывает палец к губам. Наклоняется ко мне очень близко:

– Я же вам сказала, что она больна.

Я отшатываюсь – ее теплое дыхание будто проникает в мое ухо и пробирается в мозг.

Жду еще несколько секунд, но Роуз не шевелится. Я даже не слышу, как она дышит. Гарриет касается моего плеча, и я подавляю желание сбросить ее руку. Она жестом велит мне выйти в коридор. Я отступаю, не сводя глаз с Роуз.

В последнюю секунду перед тем, как Гарриет закрывает дверь, я замечаю, что Роуз открывает глаза – белки блеснули в темноте. Она смотрит прямо на меня.

59

Гарриет никак не реагирует – я уверена, что она ничего не заметила.

– Пора спускаться. Не могли бы вы теперь идти прямо передо мной? На всякий случай. Буду вам благодарна.

Стремительно прокручиваю в голове различные сценарии. Если я скажу Гарриет, что принимаю ее предложение выпить чай, то, пока она будет на кухне, смогу тайком пробраться наверх. Или может, Роуз сама что-то затевает? Вдруг она сама ко мне спустится?

– Стелла? – Гарриет почти догоняет меня и протягивает ко мне руку, словно снова хочет коснуться.

– Да, сейчас помогу, – говорю я быстро.

Гарриет подает мне трость, я становлюсь на ступеньку ниже. Гарриет поворачивается к перилам, хватается за них обеими руками. Нащупывает опору правой ногой, затем переносит левую ногу на ту же ступеньку и снова все повторяет.

Мы старательно, неспешно спускаемся. Гарриет тяжело дышит, когда мы наконец оказываемся на первом этаже.

– Вы не против, если мы посидим в гостиной? – спрашиваю я, прежде чем Гарриет выскажет желание проводить меня до двери.

– Честно говоря, у меня был долгий день, и мне тоже нужно немного передохнуть. – С искаженным от усталости лицом Гарриет опускается на стул рядом с фортепиано.

Я сажусь на жесткую, казенного вида кушетку, прислоняюсь к стене, рукой ныряю в карман, чтобы убедиться в том, что телефон на месте.

Нужно отвлечь Гарриет. Обезоружить ее. Выиграть время, пока я не придумаю, как добраться до Роуз. Поэтому я начинаю быстро говорить:

– Спасибо, что позволили мне увидеть внучку. Я понимаю, что вам было тяжело подниматься. Зато теперь я с чистой совестью передам свои рекомендации в суд. А сейчас не могли бы мы немного поболтать – неофициально, конечно?

Бет, Гарриет и Иэн разработали план, чтобы обойти мой отчет. Должно быть, завтра сюда первым делом приедет бригада Иэна, чтобы переоборудовать двухэтажный хозблок в его новое жилище. Бет заберет свое заявление о расторжении брака. И тогда я окажусь совершенно бессильной – не смогу помочь Роуз и, может быть, больше никогда ее не увижу.

Я тотчас решаю, что необходимо вовлечь Гарриет в косвенное обсуждение их плана. Не исключено, что она проболтается о чем-нибудь и я смогу использовать ее слова в суде и привести их в качестве доказательства незаконных действий Баркли. Я не сумею официально записать разговор, но могу выступить в качестве надежного свидетеля.

– Я заметила, что Бет и Иэн хорошо ладили этим вечером, – роняю я мимоходом.

Гарриет подается вперед, ее глаза блестят:

– Я тоже обратила на это внимание. Перед тем как они вышли из дома, я слышала их смех на кухне.

Я поднимаю брови:

– Как вы считаете, это из-за того, что скоро будет принято решение об опеке и они смогут развестись?

Гарриет качает головой:

– Самой не верится, что я сейчас говорю это, однако, на мой взгляд, все обстоит как раз наоборот. У нас с Бет и Иэном совсем недавно состоялся очень долгий разговор. Они поняли, что оба поддались импульсу и совсем потеряли из виду то, что действительно важно. И теперь они решили действовать преимущественно в интересах Роуз.

Меня охватывает гнев: никто в этой семье не ставит Роуз на первое место! Мне с трудом удается сдержать эмоции, чтобы ничем себя не выдать.

– Чудесно. Но что это означает для Бет и Иэна? Неужели вы считаете, что они могут примириться?

Лицо Гарриет расплывается в улыбке, она кивает:

– Разве это не было бы замечательно? Ох уж эти разводы – просто катастрофа для семей! – продолжает она. – Поверьте мне, я сама прошла через подобное, когда Иэн был маленьким, и это настолько глубоко меня ранило, что после развода я ни разу не вступала в отношения. Я старалась скрыть от Иэна безобразные выходки его отца, но ничего не вышло. А как могло быть иначе, если его отец спал с женой соседа? Может, поэтому Иэн завел роман с Тиной? Он просто повторял модель поведения отца. И сейчас Иэн наконец начинает осознавать, какую ответственность он несет за то, что сотворил со своей семьей. – Гарриет придвигается ко мне. – Да, я на самом деле думаю, что Иэну с Бет стоит сделать шаг к примирению.

Какой-то шум доносится сверху. Скрип открывающейся двери? Неужели это Роуз пробирается в коридор? Но я не могу и дальше прислушиваться к этим звукам, потому как Гарриет тоже может уловить их.

Поэтому я говорю первое, что приходит на ум:

– Пожалуй, Бет будет трудно снова доверять Иэну, но я считаю, что доверие можно заработать.

– Конечно! – Гарриет светится. – Я уверена, что Иэн больше не изменит Бет, если она даст ему второй шанс. Само собой, должно пройти какое-то время, но в итоге они поймут, насколько важна семья и как сложно идти по жизни одному.

Сверху доносятся шаги. Роуз очень шумит, ей нужно быть осторожнее.

Я продолжаю болтать:

– Да-да, я помню, как вы говорили, что женщина не обожжется дважды, если будет знать, как искать зацепки. Что вы тогда сказали? Если мужчина вдруг меняет отношение к своему мобильнику…

Тут меня словно током бьет.

Я смотрю на Гарриет, и мои глаза непроизвольно расширяются. Я вспоминаю, что произошло несколько дней назад. Мы с Гарриет беседовали на крыльце, она сидела на качелях и описывала один из признаков супружеской измены.

«…Мужья в один прекрасный день начинают нервно прятать от нас телефон».

Примечательная деталь, почему я раньше не обратила на нее внимание? Что-то здесь не сходится. Муж Гарриет изменил ей, когда Иэн был маленьким, – это случилось больше тридцати лет назад. В то время сотовые телефоны были редкостью. И конечно, их не использовали для передачи сообщений и селфи, как мы делаем сегодня. Тогда почему Гарриет указала именно на этот знак? Может, она повторяла чьи-то рассуждения из телесериала или книги?

Но нет, это звучало иначе. В ее голосе слышалась горечь, словно она говорила о чем-то очень личном.

– Стелла?.. – Гарриет пристально смотрит на меня. – Вы немного побледнели. Хотите воды?

Я киваю и пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит пластиковой, совсем как этот дом. Еще одно воспоминание всплывает в голове, словно я нахожу очередной кусочек разбитой вазы, которую нужно склеить. Раньше мне никогда не попадались парни, нервно прячущие телефон, по выражению Гарриет. Но недавно я с таким познакомилась. Это Иэн. Он сам признался в этом.

При первой же встрече Иэн рассказал, как во время семейного ужина он предложил Роуз зеленой фасоли и тут звякнул его смартфон: Тина прислала ему селфи в дезабилье.

У Роуз, Бет и Гарриет была возможность оценить реакцию Иэна, когда он взял телефон и посмотрел на фотографию. Может, Бет и не в курсе, как искать зацепки, зато у Гарриет рука, что называется, набита. Она обожглась, когда ее предал муж, в результате чего разрушилась ее семья. Гарриет могла заметить, что Иэн и Бет постепенно отдаляются друг от друга. Она очень внимательно следила за тем, есть ли другие звоночки.

А звоночки были. Тина, улучив момент, без оглядки бросалась в объятия Иэна, и эта стремительность не была секретом даже для наивного Филипа, учителя музыки. Конечно, Гарриет, с ее повышенной бдительностью в такого рода делах, раскусила Тину, которая бросала на Иэна томные взгляды и откровенно хотела заполучить его в собственность.

– Я и себе чего-нибудь налью, – говорит Гарриет, берет трость и встает.

Я тоже приподнимаюсь, снова опускаю руку в карман и хватаю телефон. Есть еще один важный момент, оставленный без внимания. Звуки легко путешествуют между этажами этого дома. Иэн с Тиной впервые поцеловались на кухне, прямо над гостиной Гарриет.

Разум наконец хватается за плотный узел, находящийся в самом эпицентре проблемы, которую я так долго старалась решить, и начинает его распутывать. Если Гарриет узнала об интрижке, угрожающей семейному благополучию, и если семья так важна для нее, почему она не приняла меры, чтобы положить этому конец?

У меня пересыхает во рту, когда в голову приходят два слова: или приняла.

– А не лучше ли выпить немного шардоне вместо воды? – спрашивает Гарриет. – Как вы на это смотрите, Стелла?

Во рту так сильно пересохло, что я с трудом выдавливаю:

– Было бы неплохо.

Пока она доковыляет до кухни, у меня будет немного времени, и кто знает, может, я сумею развязать этот проклятый узел!

– После вас. – Гарриет, встав у своего стула, жестом приглашает меня проследовать на кухню.

Кратчайший путь туда – обогнуть журнальный столик и пройти мимо Гарриет. Но мои инстинкты кричат, чтобы я и близко к ней не подходила. Поэтому я обхожу журнальный столик с другой стороны, делая крюк. Я ни на секунду не выпускаю Гарриет из поля зрения.

Она пристально смотрит на меня. Не могу понять, о чем она думает. Выражение ее глаз изменилось.

– Вино! Звучит отлично! – громко восклицаю я, надеясь, что Роуз услышит меня и поймет, что мы идем на кухню.

Разрозненные части пазла быстро собираются воедино. Я знаю, что делать, – как и обещала Чарльзу. Нужно как можно скорее увезти Роуз из этого дома.

Я наконец поняла, кто является источником темной энергии, пронизывающей особняк. Я почувствовала это, когда шепот Гарриет, словно серый дым, проник в мое ухо. Темная энергия всегда здесь, потому что ее средоточие живет в доме. Тьма исходит от Гарриет. Она устроила шоу, якобы стараясь обеспечить внучке алиби на момент смерти Тины. Но думаю, что именно Гарриет использовала Роуз в качестве своего алиби.

60

Не слишком приятно ощущать присутствие Гарриет за спиной, пока мы шагаем на кухню. Плохо, когда враг вне поля зрения. Ну хоть стук трости служит каким-то ориентиром. Я задерживаю дыхание и выдыхаю лишь у самого порога, отступив в сторону.

– Я обычно не пью алкоголь, разве что по особым случаям, и сейчас, кажется, такой момент наступил, – провозглашает Гарриет.

Ее голос вплывает в кухню, а потом в помещении появляется и сама женщина.

– Не поняла вас?

– Наша беседа о возможном примирении Иэна и Бет привела меня в радостное настроение. Я надеюсь, что Бет в скором времени заберет свое заявление.

Рука Гарриет находится в кармане свитшота. Она что-то держит, и этот предмет достаточно весомый. Оружие?

Я оглядываю кухню. Ни разделочных досок с ножами. Ни тяжелых стеклянных бутылок с оливковым маслом на столешнице, ни большой хрустальной вазы на кухонном острове. Под рукой нет ничего для защиты.

Гарриет стоит между мной и дверным порогом. Маска добродушия сползает, обнаруживая истинное лицо, и на нем написано отчаяние.

Она делает ко мне шаг. Я инстинктивно отступаю, сохраняя дистанцию примерно в три фута.

– Ох, Стелла… Когда вы все поняли?

– Поняла что?

– Не притворяйтесь. Что-то случилось в гостиной. Я где-то оплошала, так?

Если Роуз находится рядом, ей необходимо услышать правду. Она должна знать, что я ей верю. Что для меня теперь все ясно. И я сделаю все возможное, чтобы девочку больше никогда не приносили в жертву.

Поэтому я громко говорю:

– Я знаю, что вы убили Тину.

В глазах Гарриет отражается боль, и с виду она неподдельная.

– Нет-нет, это был несчастный случай. Я даже пальцем ее не тронула. Но я была там, на мансарде, когда она выпала из окна.

– Если вы знали, что это вышло случайно, почему не признались?

Она качает головой:

– Кто бы мне поверил? И кроме того… ну… были смягчающие обстоятельства. В общем, я легко могла угодить в тюрьму до конца своих дней. А сейчас все еще больше запуталось. Я не могу позволить тебе пойти в полицию и рассказать им все, что ты знаешь. Это для меня плохо кончится. Бет, Иэн и Роуз возненавидят меня. Я навсегда потеряю семью. – Гарриет делает шаг вперед, а я – шаг назад. – Зачем ты вообще сегодня пришла, Стелла? Все было так близко к завершению.

Я делаю ужасную ошибку – забываю о том, что необходимо следить за ее руками. Она вскидывает правую руку, целясь мне в грудь металлическим предметом, похожим на пистолет. Левой рукой поднимает трость. На мгновение кажется, что она хочет ударить меня. Мелькает лихорадочная мысль, что надо вырвать у нее трость. Тогда Гарриет будет еще труднее передвигаться. Но она тычет кончиком трости в панель рядом со мной. Открывается лифт.

– У меня есть особая бутылочка вина, которую Бет подарила мне на день рождения. Я хочу, чтобы мы выпили ее с тобой.

Желчь обжигает мне горло. Я не могу снова зайти в лифт… Качаю головой:

– Нет.

Гарриет наверняка оставила Роуз в огороде и отлучилась в дом, и как раз в течение этих считаных минут погибла Тина. Именно поэтому девочка сильно стучала ногой во время ужина. Но я подвела свою юную клиентку. Я не поняла сигналов, которые она старалась передать.

– А это что? – Тяну время, ужасно не хочется снова попасть в это крошечное пространство, вызывающее у меня клаустрофобию.

– Ты знала, что электрошокеры можно купить онлайн с доставкой на дом?

Пит говорил, что Тина собиралась приобрести электрошокер. Может, именно поэтому Гарриет пришла в голову эта идея?

– Я сосчитаю до трех, а затем выстрелю в тебя этой штукой. Я смотрела несколько видео и знаю, что с тобой произойдет. Ты можешь обделаться. Вероятно, потеряешь сознание. Тогда я втащу тебя в лифт. Прошу, не вынуждай меня это делать.

Если я послушаюсь Гарриет, мы окажемся вместе в замкнутом пространстве. Но я могу превратить свой сильнейший страх в преимущество. К примеру, броситься на нее и выхватить электрошокер. Или ударить по ее больному колену.

– Раз.

На мне легкий пуховик. Он расстегнут на груди, но его можно использовать как щит, который ослабит действие электрошокера, даже если Гарриет выстрелит в меня.

Роуз ждет моей помощи. Если я ей не помогу, она останется во власти Гарриет.

– Два.

Я делаю шаг к лифту. Когда Гарриет войдет в кабину, я обернусь и ударю ее. Я захожу в лифт. Стены начинают прогибаться, перед глазами все расплывается. Я как можно сильнее впиваюсь ногтями в ладони, чтобы острая боль на короткий миг отвлекла мой мозг. Я делаю еще один шаг, ноги слабеют, а ужас лишает сил. В ушах стоит низкий гул – паническая атака неизбежна. Сквозь этот шум заставляю себя прислушиваться, не раздастся ли стук трости Гарриет, чтобы определить, на каком она расстоянии от меня. Как только она окажется внутри, я обернусь.

Слышу стук. Начинаю поворачиваться. Вдруг все мое тело сотрясается от сильнейшего удара. Мне не удержаться на ногах. Я не могу ни двигаться, ни думать. Я не могу даже дышать.

61

– Стелла? – откуда-то издалека доносится голос Гарриет.

В ушах звенит, мышцы словно желе. Но я помню свою главную цель: надо найти способ спасти Роуз. С того дня, как я впервые мельком увидела ее на углу оживленной улицы, меня больше всего пугало, что ей понадобится моя помощь, а я ее подведу.

«Ты единственная, кто может помочь ей».

Прихожу в себя. Щекой чувствую жесткий пол лифта. Пахнет чистящими средствами, которыми домработница, очевидно, протерла пол. Резкий запах аммиака немного обостряет восприятие.

Не знаю, зачем Гарриет ведет меня на цокольный этаж, но уж точно не для того, чтобы угостить вином. Скрежет сигнализирует о том, что двери лифта закрываются. Вскоре мы окажемся в чреве дома.

– Очнулась? – Теперь голос Гарриет звучит очень близко. Она нависает надо мной. – Я видела, как ты оборачиваешься, и пришлось оглушить тебя. Знаю, это больно.

Я не открываю глаз. Элемент неожиданности – единственное, что на моей стороне в данной ситуации. Лифт слегка дергается и едет вниз. Меня вроде бы перестало трясти. Однако я еще слишком слаба, чтобы бороться. Чарльз не вызовет полицию в ближайшие тридцать-сорок минут. Не исключено, что будет слишком поздно…

Правда, у Роуз есть телефон Тины. Она может отправить сообщение в службу 911. А еще написать сообщение на своей доске, когда приедет полиция. Моя машина стоит снаружи как доказательство того, что я в доме. Есть надежда, что Роуз услышала наш разговор, прячась где-то неподалеку, и уже вызвала полицию. Все, что нужно сделать, – остаться в живых, пока сюда кто-нибудь не приедет или пока я не выведу отсюда Роуз.

Чувствую толчок в бедро. Гарриет тычет в меня кончиком трости.

– Если мне придется вытаскивать тебя отсюда, то я снова включу электрошокер на всякий случай, чтобы убедиться, что ты не окажешь сопротивления, – предупреждает Гарриет.

Она снова тычет в меня, на этот раз сильнее. Но сейчас я готова к борьбе. Открываю глаза и хватаюсь за конец трости. Я не собираюсь отбирать ее у Гарриет. Это было бы вполне ожидаемо. Вместо этого дергаю ее на себя и внезапно отталкиваю трость изо всех сил. Изогнутая ручка устремляется прямо в лицо противника.

У Гарриет хлещет кровь из носа, она отшатывается и прислоняется к стенке лифта. Она выпускает трость и хватается за лицо, но другой рукой по-прежнему сжимает электрошокер. Боль, должно быть, невыносимая, и, наверное, глаза Гарриет застилают слезы. Надеюсь, она еще некоторое время будет плохо различать предметы вокруг.

Приехали. Панель отодвигается, и тут Гарриет вскидывает электрошокер. Ха, она считает, что я вскочу на ноги и побегу. Но я ползу. Я лихо удираю на четвереньках, не выпуская из рук трости Гарриет. В десятке ярдов от лифта чувствую, что теперь я в силах подняться и побежать. Несусь к винтовой лестнице, расположенной рядом с кладовой, и бегу вверх, хватаясь за тонкие металлические перила.

Погони не слышно. Скорее всего, Гарриет поднимается на первый этаж на лифте или проверяет, не прячусь ли я в ее гостиной или спальне. Она будет ковылять еще медленнее обычного, пока не найдет какой-нибудь предмет, который заменит ей трость. Пожалуй, мы с Роуз успеем добраться до машины, прежде чем Гарриет окажется в прихожей.

Легкие еще не восстановились от удара током; ощущение такое, что их кто-то режет на куски, однако я, превозмогая боль, спешу наверх. Пробегаю мимо странной унылой комнаты с фиолетовым диваном и тяжелыми шторами, затем направляюсь в главный коридор.

– Роуз! – кричу я. Выходит не крик, а писк. Но на этот раз старый дом – мой союзник. Звуки проникают сквозь тонкие перекрытия; она должна услышать меня. – Торопись! Беги к входной двери! Нам нужно выбираться отсюда!

В ожидании, что Роуз вот-вот выбежит навстречу, лезу в карман за телефоном.

Ответа нет. Телефона тоже нет. Наверное, Гарриет забрала его, пока я была без сознания.

– Роуз! – кричу я снова, мой голос эхом раздается в тишине.

Ничего не меняется.

Роуз не появилась, значит нужно найти ее. Я спешу к лестнице и, хватаясь за перила, иду вверх как можно быстрее. Добираюсь до площадки и сворачиваю к спальне Роуз. Дверь закрыта. Распахиваю ее.

В комнате слишком темно, и сперва мне кажется, что Роуз здесь нет. Лишь когда глаза привыкают к полумраку, замечаю ее в углу. Она раскачивается в кресле, обхватив руками колени. На ней тонкая белая ночная рубашка, ноги босые. Если бы я увидела ее такой пару дней назад, то решила бы, что она жутко выглядит. А сейчас я вижу только испуганную маленькую девочку.

Я подбегаю к ней и опускаюсь на колени, глядя на нее:

– Роуз, я знаю, что Гарриет поступает плохо. Прости, что у меня не получилось выяснить это раньше. Но нужно, чтобы ты мне доверилась. Мы найдем твоих родителей и обратимся в полицию.

Она замирает, затаив дыхание. Боюсь, я опоздала – она так глубоко ушла в себя, что не может вернуться в реальность. Ее лицо непроницаемо. Прежде я неправильно расценивала эту неподвижность черт. Мне казалось, что Роуз намеренно загораживается щитом. И только сейчас я понимаю: она замыкается в себе, когда ее переполняют эмоции.

Но вот ее ресницы вздрагивают. Роуз смотрит на меня, будто видит впервые. И мое сердце едва не разрывается, потому что в ее глазах светится надежда. Эта девочка бывала очень разной, но ни разу я не замечала в ее взгляде такого выражения.

Хватаю ее за руку:

– Скорее!

Мы бежим в коридор и на лестничную площадку. Прежде чем спускаться, я свешиваюсь через перила, чтобы проверить, нет ли поблизости Гарриет, и… В легких у меня не остается воздуха. Она стремительно выруливает к лестнице с электрошокером в руках! Не верю своим глазам. Она практически бежит! Ей точно не нужна трость. Гарриет все время притворялась. Получается, при желании она могла быстро и без шума передвигаться по дому.

Гарриет довольно бодро поднимается на первую ступеньку, опираясь на якобы поврежденную ногу. У нее все еще капает кровь из носа, и по холлу тянется дорожка из мелких красных брызг.

– Сюда! – шепчу я и тащу Роуз за руку в другой конец коридора.

Попутно как можно тише закрываю дверь в комнату девочки, надеясь, что Гарриет начнет поиски оттуда и мы выиграем время. Дергаю дверь, ведущую на лесенку и к бывшей комнате Тины.

– У тебя есть место, где ты можешь спрятаться? – спрашиваю шепотом у Роуз, когда мы начинаем на цыпочках взбираться по ступенькам. – (Она кивает.) – Спрячься там и сиди, пока не услышишь голос матери, отца или мой. Не выходи, если тебя позовет кто-то другой, хорошо?

Она снова кивает. Ее ладошка в моей руке кажется очень мягкой и крошечной. Не знаю, почему и как все изменилось между нами, но сейчас она мне доверяет.

– Покажи свое убежище, – шепчу я, когда мы оказываемся в комнате Тины.

Роуз отходит от меня на несколько футов и нажимает на стену. Начинает открываться встроенная дверь, за ней находится маленькая ниша. Я прежде не замечала этой двери, потому что снаружи нет ни крючков, ни дверной ручки. На полу лежит смартфон в блестящем розовом чехле, на заставке – фотография Тины, посылающей воздушный поцелуй. Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди при виде телефона: Роуз может позвать на помощь! Я слышу хлопанье двери прямо под нами. Гарриет ищет нас и скоро появится здесь.

Наклоняюсь и смотрю в глаза Роуз:

– Я знаю, что Гарриет была на мансарде, когда Тина умерла. Ты должна сообщить это родителям. Они поверят тебе. Они защитят тебя от Гарриет.

Не успев договорить, понимаю, что это может оказаться неправдой. Гарриет уже посеяла сомнения в головах Иэна и Бет, убедив их, что дочь больна. Любую информацию, исходящую от Роуз, Гарриет сумеет переиначить и превратить в очередное доказательство того, что девочка не в себе.

– Повторяю, что бы ты ни услышала, не выходи, пока тебя не позовут мама с папой или не приду я, хорошо?

Роуз смотрит на меня огромными глазами и кивает.

Еще одно хлопанье, на этот раз ближе. Гарриет скоро доберется сюда.

– Поставь телефон Тины на беззвучный режим, затем отправь сообщение в службу девять-один-один. Напиши им обо всем, что сделала Гарриет. Сообщи и доктору Маркман. Найди способ это сделать. Отправь ей письмо, если придется.

Слышу, как скрипит дверь, ведущая на мансарду. У меня всего несколько секунд.

– Веди себя тихо. – Я закрываю стенную нишу, и Роуз исчезает.

К горлу подступает тошнота. Ребенка запирают в шкафу, прячут – как много лет назад спрятали меня. А когда я вышла из этой темницы на свет, весь мир перевернулся…

– Стелла? Я знаю, что ты здесь! – Гарриет уже близко.

Если у меня не получится защитить Роуз и девочка, покинув свое убежище, увидит меня на полу, обездвиженную электрошокером или, того хуже, мертвую, то это конец. Гарриет станет распоряжаться ее жизнью. Она будет держать внучку подальше от всех, кто смог бы ей поверить и помочь. Неизвестно, вынесет ли Роуз подобное давление.

У меня в руках только деревянная трость, а Гарриет вооружена электрошокером. Я пересекаю комнату и встаю как можно дальше от потайной ниши. Не хочу, чтобы Гарриет заметила тонкую полосу, выделяющую дверь, или услышала любой звук, который случайно издаст Роуз. Я застегиваю пуховик – последний барьер от нападения.

Гарриет появляется на верхней ступеньке; кровь течет по ее подбородку и капает на бирюзовый свитшот.

– Вот ты где! – кричит она.

62

Ровный ритм шагов Гарриет кажется непривычным. Стук трости не предупреждает о ее появлении. Масштаб ее лжи просто пугает. Гарриет притворялась хромой многие годы. Каким был бы финал игры?

Я хватаю трость, оцениваю ее вес.

– Бет с Иэном увидят кровь, – говорю я. – Вы не сможете все вычистить. Они поймут, что здесь что-то случилось.

Гарриет морщится:

– Зачем ты меня ударила? Ты только все усложняешь для Роуз.

– Если вы к ней притронетесь…

– Я?! Да никогда! – возмущается Гарриет. – Она же моя внучка. И по-моему, вот как все произошло: Роуз швырнула книгу через всю комнату, когда я сказала, что пора выключать свет и ложиться спать. Она, конечно, не хотела угодить мне в лицо.

Гарриет все искажает и выворачивает наизнанку, манипулируя Иэном и Бет, чтобы они опасались худших проявлений в своем ребенке. Этой интриганке удалось и меня ввести в заблуждение.

– Где Роуз? – спрашивает Гарриет. – Ее нет в спальне. Она прячется здесь?

– Без понятия.

– Я же все равно ее найду, – говорит Гарриет, пожимая плечами.

– Зачем вы притворялись хромой? – нападаю я, надеясь, что у Роуз будет достаточно времени, чтобы последовать моим инструкциям и написать в службу спасения.

– Ты когда-нибудь работала синим воротничком, Стелла? Ты знаешь, насколько губительно для души прислуживать кому-то – когда вычищаешь до блеска чью-то грязную ванную и таскаешь тяжелый пылесос вверх-вниз по ступенькам весь день, затем возвращаешься домой, чтобы в одиночестве поужинать перед телевизором? После моей операции на колене Бет пригласила меня к ним в особняк, пока я не восстановлюсь. Я тогда словно в сказку попала. Свежевыжатый апельсиновый сок и кофе на подносе в кровать каждое утро. Сады, лошади, прекрасные виды. И вишенка на торте – семейные ужины. – Ее голос становится тоскливым. – По вечерам Роуз играла на фортепиано, пока повар готовил что-нибудь восхитительное, и затем мы все вместе сидели за столом. После ухода отца Иэна я все время жила одна. Я даже не подозревала, насколько измотанной и одинокой я была, пока не оказалась здесь. И я знала, что после того, как колено восстановится, Бет отправит меня домой. И поэтому я просто взяла и… осталась инвалидом.

Гарриет делает еще один шаг вперед. Я спиной упираюсь в стену. Бежать некуда.

– Вы знали, что у Иэна роман с Тиной! – восклицаю я громко, чтобы Роуз расслышала каждое слово. – Вы были вне себя от злости, когда Тина попыталась разрушить брак Иэна и Бет, потому что после их развода остались бы ни с чем. Это вы толкнули Тину!

Хочу, чтобы Роуз поняла: даже если бабушка пыталась убедить ее в том, что она сделала ложные выводы, мне известна правда.

– Тут ты ошибаешься, – возражает Гарриет. – Я не знала, что Тина дома. Она сказала, что куда-то собирается. Я подкралась к ее комнате с другой целью. И случайно услышала, как она рассказывает своей подруге по телефону, что беременна. Но я тебе уже говорила, что и пальцем ее не тронула. – Гарриет целится мне в грудь электрошокером. – Сейчас мы спустимся, я буду идти за тобой.

– Как вы можете поступать так со своей внучкой? – кричу я. – Вы использовали ее, чтобы отвести подозрения от себя!

Голос Гарриет срывается:

– Да, сейчас сложные времена для Роуз. И мне очень не нравится то, что происходит. Но когда все закончится, она вернется в школу и ей больше не нужны будут лекарства. Разве ты не видишь, почему пришлось это сделать? На одной чаше весов было несколько непростых месяцев жизни для Роуз, а на другой – пожизненный тюремный срок для меня из-за несчастного случая. Стелла, ситуация не должна была зайти так далеко. И ведь у нас практически все получилось.

За спиной Гарриет тихо открывается потайная дверь.

– То, что вы сделали с Роуз, нельзя простить, – говорю я в ответ.

– Я не хотела, чтобы так вышло! Я просто пыталась заставить Тину уволиться. – Глаза Гарриет полны слез. Ее голос дрожит. – Никто не должен был умереть. Я делаю все, что могу, чтобы сохранить семью!

Роуз крадется за спиной Гарриет, она неслышно ступает по ковру босыми ногами.

– Что вы собираетесь со мной сделать? – возвышаю я голос, чтобы Гарриет не уловила какой-нибудь посторонний звук в комнате.

«Беги вниз!» – мысленно прошу я Роуз.

– Я не могу дать тебе уйти. Скажем так: произошел несчастный случай, пока ты была здесь. Бет с Иэном найдут тебя в поместье.

У меня кровь стынет в жилах.

– Они никогда не поверят, что это был несчастный случай.

– Конечно поверят. И помогут мне его скрыть, если решат, что Роуз стала тому причиной. Они невероятно любящие родители, Стелла, и они сделают что угодно, чтобы защитить свою дочь. Когда тебя не станет, мы продолжим жить дальше как одна семья. Роуз будет в порядке, я не отправлюсь в тюрьму, и через некоторое время все вернется в прежнее русло.

«Уходи, Роуз!» – хочу крикнуть я, но не могу. Я больше не в силах ей помочь. Я ничего не могу сделать.

В отличие от Роуз. В следующее мгновение она преображается. Ее глаза загораются гневом, и маленькая хрупкая девочка срывается с места. Она вытягивает перед собой руки и отчаянно, яростно толкает Гарриет – именно так, казалось мне, она вытолкнула свою няню из окна третьего этажа.

Гарриет спотыкается и тяжело падает на колени. Электрошокер бьет мимо и выскальзывает из ее рук. У меня доля секунды, чтобы принять решение. Или потянуться за электрошокером – а впрочем, Гарриет может схватить его раньше, – или быстро уводить отсюда Роуз. Но выбора для меня не существует. Я бегу к Роуз, сжимая трость, и кричу:

– Вниз!

Мы бросаемся на второй этаж. Я бормочу, задыхаясь:

– Твой папа сейчас на границе вашего поместья. Высматривай его костер, когда мы окажемся на улице.

Если электрошокер ударит мне в спину, я упаду, но у Роуз еще будет шанс спастись. На мне пуховая куртка, а на ней одна ночная рубашка. Тонкая ткань не защитит девочку, и я не могу допустить, чтобы она попала под удар. Сомневаюсь, что ребенок перенесет такую травму.

В темном коридоре второго этажа до меня доносятся громкие шаги Гарриет, спускающейся с мансарды. Мы пробегаем коридор и сворачиваем к следующей лестнице. Я спотыкаюсь на первой ступеньке, но, к счастью, удерживаю равновесие и не сбиваю с ног Роуз.

Вот мы уже внизу, я хватаю Роуз за плечи и разворачиваю в сторону кухни. Иэн всего в трети мили отсюда. Понадобится всего несколько минут, чтобы до него добраться.

Мы бежим через кухню мимо кровавых следов, ведущих из лифта в холл. Я теряю драгоценные минуты, отпирая дверь черного хода. Слышу тяжелые шаги Гарриет – она на кухне, идет за нами по пятам! Ее темная энергия словно обволакивает нас и пытается затянуть обратно в свои объятия. Наконец защелка двери поддается, и мы выбегаем на улицу.

Холодный свежий воздух будто отвешивает мне пощечину. Роуз в белой рубашке, как призрак, летит по террасе впереди меня. Она пробегает мимо места, принадлежащего другому призраку, – здесь нашли Тину.

Роуз, наверное, давно знала, как все произошло. Если даже она была в конюшне, когда Гарриет проскользнула в дом и толкнула Тину. Девочка, должно быть, слышала звук упавшего тела и могла видеть, как Гарриет выходит из дома. Бедняжка Роуз жила в настоящем кошмаре.

У меня болят легкие, сложно сделать глубокий вдох. Я все еще ожидаю получить электрический разряд по затылку. Стараюсь петлять, чтобы избежать удара.

Лунный серп светит тускло, но рубашка Роуз выделяется в темноте, как облако белого дыма. Отличный ориентир для преследователя. Я ищу укрытие. Высокие грядки не подходят, но чуть дальше растут большие деревья и густые, еще не облетевшие кусты.

Мы бежим намного быстрее Гарриет, и нам наверняка удастся от нее оторваться. Неожиданно Роуз резко оседает на землю, словно кто-то сбил ее с ног. Я останавливаюсь, склоняюсь над ней – она сжимает ступню, по лицу тихо катятся слезы. В палец ноги впился сучок. Я не пытаюсь вытащить его. Подхватываю Роуз на руки, она обнимает меня за шею. Ее щеки влажны от беззвучных слез.

– Роуз, я понесу тебя, – шепчу я ей, она наклоняет голову к моему плечу.

Моя куртка и джинсы темного цвета, как и мои волосы. Надеюсь, Гарриет не видит нас, ведь сейчас я прикрываю собой белую рубашку Роуз. Поэтому охотнице придется выслеживать нас только по звуку.

Но я то и дело спотыкаюсь: ноги отяжелели и плохо слушаются, словно приходится пробираться по зыбучим пескам. Довольно нелегкая ноша, незнакомая местность, ограниченная видимость в темноте – все это замедляет движение.

Вдруг слышу треск позади. Неужели это Гарриет настигает нас?

– На помощь! – кричу я в надежде, что Иэн услышит.

Я натыкаюсь на крупный камень, чуть было не падаю и не роняю Роуз. Меня пронзает тошнотворная мысль: Гарриет может настичь нас раньше, чем я доберусь до Иэна. К счастью, замечаю густой приземистый кустарник. Как можно тише крадусь туда и опускаю девочку на землю за кустом.

– Оставайся здесь, – говорю я шепотом. – Я за тобой вернусь.

Бросаюсь прочь с шумом и треском, но это совершенно меня не беспокоит. Я хочу, чтобы все внимание Гарриет было сфокусировано на мне. Оглядываюсь и вижу ее примерно в десятке ярдов позади. Я снова громко зову Иэна, затем вижу то, что искала, – толстое дерево в отдалении.

Я не знаю, слышал ли меня Иэн и насколько он далеко. Возможно, ему стало скучно сидеть у костра и он отправился в бар.

Не могу отдышаться, легкие словно в огне! Я пробегаю мимо толстого дерева, потом подкрадываюсь к нему с обратной стороны и прячусь за ним, задыхаясь. Слышу, как приближается Гарриет: она пыхтит и ветки хрустят под ее ботинками.

Я поднимаю трость, будто бейсбольную биту, задерживаю дыхание, хотя мне отчаянно не хватает воздуха. Я не могу выдать свое местоположение. Мое сердце безумно колотится. Закрываю глаза и сосредоточиваю все внимание на звуках шагов. Гарриет, должно быть, в десяти ярдах от меня. В восьми.

Мне нужен кислород, я изнемогаю без него, глоток воздуха жизненно необходим! Но я не могу вздохнуть: она может меня услышать. Между нами пять ярдов. Я открываю глаза. Мои легкие сейчас просто разорвутся. Я выпрыгиваю из-за дерева и сильно размахиваюсь тростью, целясь в голову Гарриет.

Но увы, я выскакиваю на долю секунды раньше и трость рассекает воздух, а Гарриет отшатывается, размахивая руками, чтобы избежать удара. В этот момент перед моим внутренним взором появляется Тина и повторяет эти движения, как при замедленной съемке. Наконец я поняла, как именно она погибла.

…Гарриет пробирается в комнату Тины, убедившись, что все заняты, а Роуз в конюшне. Она придумала, как окончательно расстроить Тину, чтобы выжить ее из особняка. И тут Гарриет слышит, как Тина делится новостями о своей беременности с Эшли.

Гарриет перестает себя контролировать, ведь Тина вот-вот разрушит ее семью.

Она поднимает трость, шум настораживает Тину, или, может, она чувствует какую-то угрозу. Девушка оборачивается, видит замахнувшуюся на нее Гарриет и инстинктивно отскакивает назад, чтобы избежать удара, не подумав о старом хрупком окне прямо за спиной. Гарриет не собиралась убивать Тину – но она права: кто бы ей поверил?..

– Иэн, помогите! – кричу я снова.

Я слышу голос Иэна вдали, он что-то кричит в ответ.

– У Гарриет электрошокер! – изо всех сил напрягаю я связки. – Она убила Тину! Вызовите полицию!

Не дожидаясь его, я поворачиваю налево и бегу назад, огибая деревья. Силы ко мне возвращаются, ноги ступают легко и практически бесшумно, глаза сканируют местность в поисках куста, под которым прячется Роуз.

Я замечаю легкий белый маячок в темноте – словно луна светит так, чтобы помочь мне найти девочку. Роуз свернулась калачиком и дрожит, по щекам текут слезы. Я снова беру ее на руки – она легкая как перышко. Я говорю то, что очень хотела бы услышать сама, когда была ребенком. Лучшие слова, которые я могла бы произнести:

– Ты в безопасности.

63

Я не отпускаю от себя Роуз даже после того, как возвращаюсь в дом. Держа ее за руку, запираю дверь, выходящую на задний двор, и ищу стационарный телефон. Нахожу его за вазой с фруктами на столешнице. Набираю службу 911 и называю адрес Баркли, сообщаю, что смерть Тины де ла Крус не была несчастным случаем.

– Гарриет Баркли пыталась ударить Тину тростью, из-за чего Тина отступила назад и выпала из окна, – говорю я, зная, что мои слова записывают. – И я считаю, что Гарриет хотела убить меня сегодня вечером.

Когда я слышу громкий стук в дверь, меня передергивает, словно от звука выстрела. Но я не выпускаю руки Роуз. Наоборот, держу ее крепче и поворачиваюсь, заслоняя девочку от опасности.

– Я с тобой, – говорю я ей и кладу телефонную трубку на стол, звонок все еще записывается. – Я никому не позволю тебя обидеть.

Иэн стоит у порога, на его лице написано беспокойство и замешательство. Я бегу к двери и дотягиваюсь до замка. Внезапно за спиной Иэна из темноты выплывает Гарриет. Она без электрошокера. В руках палка, заменяющая ей трость, на лице и бирюзовом свитшоте следы крови. Она изображает раненную слабую бабушку – опять нацепила маску, словно это костюм для Хеллоуина.

– Что происходит? – кричит Иэн, его голос слегка приглушен из-за плексигласа. – Стелла, что случилось?

Я указываю за его спину. Он оборачивается и видит Гарриет. Она начинает шевелить губами, выдумывая историю и вливая ее в уши Иэна, приправляя ее привычным враньем и хитростью. Она говорит тихо, и я лишь улавливаю отдельные слова, но Иэн внимательно ее слушает. Интересно, он ей верит? Может, Гарриет старается убедить его, что именно я представляю угрозу для Роуз?

– Не слушайте ее! – кричу я. – Она лжет! Она все время лгала.

– Прошу тебя, Иэн… – Голос Гарриет становится еще тише, она делает шаг ближе к сыну.

– Тина умерла из-за Гарриет! – говорю я громко, стараясь перекричать ее. – И она обвинила во всем Роуз!

Гарриет печально качает головой.

– Роуз, детка… Подойди и впусти нас, – говорит она.

Иэн смотрит то на меня, то на Гарриет. Я вижу сомнение в его глазах – он не знает, кому из нас верить. Она его мать, а со мной он познакомился совсем недавно. Как она могла совершить те ужасные поступки, в которых я ее обвиняю?

Затем он делает то, от чего я вздрагиваю. Он лезет в карман и достает ключи. Я отхожу, не спуская глаз с Гарриет. Иэн вставляет ключ в замок – тот ужасно скрипит, нарушая воцарившуюся тишину.

Роуз поднимает голову. Впервые я слышу, как она издает звуки. Она начинает выть – громко и пронзительно. Так, будто плачет ее душа. Она указывает на Гарриет через плексиглас и заходится в крике, словно увидела дьявола. Иэн смотрит на Роуз, его глаза расширяются. Затем он следит за пальцем Роуз и оборачивается, чтобы посмотреть на Гарриет.

– Прекрати, Роуз! Тебе нужно просто отдохнуть! – восклицает Гарриет. – Иэн, пусти меня, я войду и уложу ее в постель!

Вой Роуз становится громче. Она вопит, словно в приступе первобытного страха. Источник этого страха более чем очевиден: девочка продолжает смотреть на Гарриет, которая дергает дверь, стремясь ворваться внутрь.

– Нет, мама! – кричит Иэн. – Подожди!

Но Гарриет не останавливается. Она грубо отталкивает Иэна в сторону и пытается справиться с ключом. Иэн силой отстраняет Гарриет, протиснувшись между ней и дверью. Он открывает замок, бросается внутрь и запирает дверь, оставив Гарриет на улице.

Крик Роуз затихает. Она прерывисто, шумно дышит, а потом падает, и я едва успеваю ее подхватить.

– Что здесь творится? – недоумевает Иэн.

Он вздрагивает, замечая следы крови на полу у лифта. Иэн осматривает Роуз, пытаясь определить, в каком месте ранена его дочь. Потом протягивает к ней руки:

– Тебя ранили, Роуз? Кто – Стелла или Гарриет? Можешь показать?

– Это кровь Гарриет, – поясняю я. – Я ударила ее тростью, после того как она ткнула в меня электрошокером.

У Иэна такой вид, будто его оглушили.

– Моя мама – что?

Я говорю ему слова, которые он должен услышать:

– Ваша мать виновата в смерти Тины. И ей не нужна трость, потому что ее колено здоровое.

Он качает головой:

– Нет-нет, это невозможно. Моя мама не убивала Тину. Бред какой-то… У нее травмированное колено, она даже на мансарду подняться не может. После неудачной операции она консультировалась с двумя хирургами.

– Вы слышали диагноз от самого врача? Или вы просто поверили тому, что сказала Гарриет?

Иэн замолкает, ответ – в его расширенных глазах.

– Роуз никогда никому не причинила бы вреда, Тине – в последнюю очередь, – говорю я. – Но Гарриет навела на нее подозрения, чтобы снять их с себя!

Иэн спотыкается и хватается за край кухонного острова. Он бледнеет. До него наконец доходит смысл моих слов. Он понимает, что каждое из них – правда; он слышал эту правду в крике Роуз.

Издали доносится вой приближающихся сирен. Дыхание Роуз становится спокойнее, я ощущаю его тепло на своей ключице. Наконец оно выравнивается настолько, что мы с ней начинаем дышать в унисон.

64

Время летит незаметно. В доме полно полицейских – они приехали на вызов, получив сначала сообщение от Роуз, отправленное с телефона Тины, потом мой звонок в 911. Бет влетает в парадную дверь, ее глаза кажутся огромными и безумными. Она зовет дочь.

У меня берут показания, но я прошу сделать паузу и мельком заглядываю в гостиную – вижу, как Бет с Иэном обнимают Роуз, которая сидит между ними на диване. Впервые они выглядят как настоящая семья.

Закончив с показаниями, я иду к ним. Голова кружится от перенапряжения. Я беру стул, на котором этим вечером сидела Гарриет. И хотя на нее надели наручники и отвезли в полицейский участок, я, видимо подсознательно, переставляю стул так, чтобы сидеть между Роуз и дверью в гостиную. Мне трудно оторвать взгляд от моей клиентки. Кажется, я прежде не видела, какой может быть эта девочка в нормальной обстановке.

Бет и Иэн заботливо обнимают дочь. Она спит, ее голова покоится на плече матери, порез на ноге заклеен толстым пластырем.

Я подробно рассказала полиции о своем участии в этом деле – начиная с первого дня и заканчивая столкновением с Гарриет. Но ни словом не обмолвилась о том, что начала подозревать Роуз. Я не хочу, чтобы это появилось в официальном отчете, поскольку глянцевые издания тут же подхватят «жареную новость», исказят и разнесут по всему свету. Зачем сеять зерна сомнения в умах общественности, чтобы они задавались вопросом: на самом ли деле Гарриет взяла на себя вину Роуз?

– Не верю, что моя мать сделала все это, – говорит Иэн тихо и сдавленно. – И вы считаете, что Роуз с самого начала знала, что она была на мансарде с Тиной?

Я киваю:

– Поэтому Гарриет хотела изолировать Роуз.

– Наша девочка была сильно напугана. – Бет вздрагивает и мягко целует волосы Роуз. – Она не могла уснуть, она собирала оружие, чтобы защитить себя… а Гарриет заставила нас подумать, что Роуз убила Тину, случайно или специально. Она сказала нам, что Роуз выбежала из дома после того, как Тина упала. Как можно было обвинить в таком маленькую девочку?

Лицо Иэна краснеет от злости.

– Роуз прятала нож в рюкзаке, потому что была наедине с Гарриет по пути в школу и обратно. И она ужасно боялась. А моя мать все это вывернула наизнанку. Она заставила меня сомневаться в психическом здоровье дочери.

Я смотрю на Бет. У нее такое же выражение лица, что и у мужа, – злость вперемешку с чувством вины и стыда.

– У вас никогда не было боязни стекла.

– Нет. – Она опускает глаза. – Мы были в отчаянии. Роуз собирала острые предметы, а когда мы избавились от всех ножей в доме, она начала бить стекло и прятать осколки под кровать, под сиденья машины, поэтому пришлось избавиться и от всего стеклянного. Мы делали все возможное, чтобы остановить Роуз. Просто перестали ее узнавать после смерти Тины! А Гарриет все время повторяла, что в тюрьму сажают и детей, если они совершили убийство. И я подумала, что, возможно, Роуз на самом деле была рядом с Тиной, когда произошел несчастный случай, но ведь все это легко выставить в другом свете, и если кто-нибудь прознает о происшествии… Тогда вся жизнь нашей девочки будет разрушена. Мы говорили с Роуз, обещали ей, что, если она была на мансарде, когда Тина упала, мы не будем сердиться на нее и ей просто нужно рассказать нам правду. – Бет начинает плакать. – Роуз знала, что мы ее подозреваем. И опасаемся того, что еще она может выкинуть. Она, должно быть, чувствовала себя очень одинокой. Что же мы с ней сделали?

Я уверяю родителей Роуз в том, что они не виноваты. Рассказываю, как несколько дней назад сама хотела положить в сумку нож для самозащиты, а ведь мне и в голову не пришло, что Роуз делала то же самое.

Иэн пытается всему найти логическое объяснение – он вспоминает происшедшее, и оно обретает новые оттенки.

– Помните, она выбросила куклу с мансарды? – Иэн смотрит на меня большими глазами. – Как вы думаете, Роуз проверяла, сможет ли Гарриет вытолкнуть ее из окна, снабженного поперечной перекладиной?

– Может быть, – говорю я. – А может, Роуз хотела выяснить, что именно случилось с Тиной. Она очень умная; она пыталась во всем разобраться. Она стремилась понять Гарриет, узнать, как человек, сделавший столько зла, может так умело маскироваться перед теми, кто его хорошо знает.

В книге «Убийца рядом со мной» раскрываются именно эти вопросы. Поэтому Роуз и читала ее. А я упустила и эту подсказку.

Тут до меня доносится голос Чарльза. Я оборачиваюсь, он бросается ко мне с возгласом облегчения.

– Ты не позвонила в течение часа, – говорит он громко. – Я набрал номер, который ты мне дала, и попросил детектива приехать сюда, затем я звонил тебе снова и снова. Но ты не отвечала…

Он, как всегда, одет с иголочки – на нем голубой пиджак и широкие брюки цвета хаки, но с ботинками беда – один черный, другой коричневый, – будто он на бегу сунул в них ноги, чтобы – не теряя ни минуты, мчаться ко мне на помощь.

На его лице читаю сильный страх и обеспокоенность за меня. Верю, что он испытывал эти чувства не только сегодняшним вечером, но и бо́льшую часть моей жизни. Мое сердце немного смягчается.

Я приподнимаюсь, отчего ощущаю глубокую боль в груди, и иду к нему навстречу. После некоторого колебания обнимаю его.

– Я в порядке, – говорю я Чарльзу.

Очень похоже на правду. Я отстраняюсь от него, замечаю детектива Гарсию у входной двери. На ней кожаная куртка и джинсы. Ей идет.

Мы встречаемся взглядами.

– Ну и ночка у вас была, – говорит она спокойно. – Как себя чувствуете? Вы ранены?

– Несколько синяков, ничего серьезного.

– Вам лучше провериться. Электрошокер – это не шутки. Если вы не против, пойдемте со мной. Снаружи ждет парамедик.

Внутри разливается тепло. Скорее всего, слова детектива продиктованы обязанностью, но мне нравится ее участие. Хочется верить, что оно не показное.

– Иди, – вздыхает Чарльз. – Я подожду тебя здесь.

Детектив Гарсия скрещивает руки на груди, рукава ее куртки вздергиваются. Я в изумлении моргаю, увидев на внутренней стороне запястья небольшую татуировку в виде орла, расправляющего крылья в полете. Я не верю в знаки, но не могу не думать о крылатой статуэтке в офисе посредника-примирителя. Тогда я расценила ее как символ надежды.

Я тщательно подбираю слова. Хоть я и не верю в знаки, но уверена, что нужно рисковать.

– Я совсем не против пойти с вами, – говорю я.

И клянусь, я вижу, как уголки ее губ чуть вздрагивают. Движение быстрое, как взмах крыльев. Она точно поняла мой посыл. Кроме того, он ей понравился.

65

Месяц спустя

Этот дом выглядит совершенно иначе. Здесь много стекла: шаровидные плафоны люстры в коридоре, декоративное зеркало у входа, бокалы для разных напитков на журнальном столике перед нами.

Тяжелая, темная, цепкая энергия, вероятно, последовала за Гарриет в тюремную камеру. Воздух здесь прозрачный и чистый, слегка пахнет лимонами.

Я сижу на синем секционном диване в гостиной напротив Бет и Иэна, изучаю их. На Бет черные широкие брюки и шелковая бежевая блуза, макияж неброский, элегантный. В ушах сверкают бриллианты. Иэн в потертых джинсах и зеленой флисовой куртке, на щеках и подбородке – щетина.

Надо сильно присмотреться к ним, чтобы заметить изменения. Но в глазах можно безошибочно прочитать все, что произошло с их семьей. Глаза похожи на разбитое стекло.

– Я позволила Гарриет убедить себя, что нужно накачать мою дочь успокоительным. Что я за мать? – восклицает Бет.

Я собираюсь ответить, но Иэн меня опережает. Он придвигается к своей будущей бывшей жене и уверяет ее:

– Хорошая.

Я выдерживаю паузу, чтобы его слова возымели должный эффект.

– Роуз перехитрила Гарриет. Она не стала глотать валиум, – добавляю я. Но ясно, что Бет переживает не только поэтому. – Мой отчет был целиком поддельным. – Я уже говорила об этом Бет, но необходимо, чтобы она снова это услышала. – Если бы мне велели написать еще один отчет сейчас, я бы порекомендовала совместную опеку. Пятьдесят на пятьдесят. Но мне нравится то, как вы поступили. Так даже лучше.

За последние несколько недель Баркли показали себя с новой стороны, о существовании которой я и не подозревала. Все началось с Бет. Она купила красивый – не старый и не роскошный – дом недалеко в Потомаке. Сделка прошла стремительно, потому как она оплатила всю сумму наличными, и в дом можно было сразу переехать.

После чего Бет поступила довольно чудно́. Она купила еще один дом в том же районе – для Иэна, всего в двух кварталах.

– Сейчас Роуз нуждается в нас обоих, – объясняет Бет. – Теперь она видит нас каждый день.

Мы находимся дома у Бет, к нему прилегает четыре акра земли с пастбищем и конюшней для Душечки и Табакерки. Бет также наняла перевозчиков для транспортировки любимого фортепиано Роуз. Еще до переезда в новый дом Иэн привлек свою команду, и та установила яркую синюю горку – она идет от угла спальни Роуз в ее будущую небольшую арт-студию. Кроме того, Иэн взял из приюта для животных страшно худого пса, немного напоминающего Бинго.

Бет с Иэн – чрезвычайно любящие родители. В этом Гарриет была права.

– Стелла, ирония заключается в том, что Роуз, прочитав ваш поддельный отчет, поняла: вы были единственным человеком, который пытался избавить ее от Гарриет. Роуз очень хотела вернуться в школу. Она больше не могла жить под одной крышей с бабушкой. Именно поэтому наша дочь в конце концов обратилась к вам за помощью. – Иэн морщится. – Боже, когда я думаю о том, что натворила моя мать…

Я, по крайней мере, узнала, что ни один из Баркли не устоял перед соблазном вытащить заветную папку из моей сумки, оставленной без присмотра на кухне. Признаюсь, меня это немного удивило.

Мой отчет, может, и фальшивка, но в нем есть рекомендация, которую взяли на вооружение Иэн и Бет: их дочь встречается с доктором Маркман четыре раза в неделю. История Роуз вырисовывается все более отчетливо. Гарриет постоянно что-то нашептывала внучке, сбивая ее с толку, – неудивительно, что у девочки была такая каша в голове. Гарриет не желала, чтобы Роуз доверяла мне – вдруг проговорится, – и поэтому убедила девочку, что я собираюсь отнять ее у родителей. Гарриет даже умудрилась найти старую новостную заметку о том, как поверенная задействовала органы опеки, полагая, что девочке, чьи родители разводятся, будет лучше в приемной семье. Гарриет представила этот случай как доказательство того, что с Роуз поступят аналогичным образом. Именно поэтому девочка иногда проявляла ко мне ненависть и хотела, чтобы я «убралась».

Гарриет было прекрасно известно: если Бет с Иэном подумают, что я подозреваю Роуз, то они сделают что угодно, чтобы избавиться от меня и спасти свою дочь, – даже отзовут заявление о расторжении брака.

Поэтому Гарриет намеренно сболтнула, что Роуз никогда не поднималась на мансарду. Интриганка отлично осознавала: мне сразу придет в голову, что она покрывает внучку. Для усиления эффекта Гарриет вызвала полицию посреди ночи ко мне домой, стащила кое-какие вещи из моей сумки – полиция нашла мою ручку «Монблан» в ее спальне – и отравила устрицы Иэна и Бет, а сама притворилась больной, чтобы подозрения пали на Роуз.

Гарриет понимала, что чем больше я буду присматриваться к девочке, тем больше у нее самой шансов скрыть свою вину и тем быстрее Иэн с Бет сплотятся, оберегая семью.

Но теперь преступница под стражей, правда раскрыта, родители Роуз наконец ведут себя как одна команда, а девочка находится в безопасном месте, где может начать путь к исцелению.

– Роуз знает о моем сегодняшнем визите? – спрашиваю я.

Бет кивает:

– Она понесла морковку и мяту Душечке и Табакерке. Я стараюсь не стоять у нее над душой, потому что доктор Маркман сказала: важно, чтобы моя тревога и чувство вины не влияли на общение с дочерью. Она там, в конюшне.

Бет указывает через эркер на простую деревянную конюшню примерно в пятидесяти ярдах от дома.

– Хотите с ней увидеться? – спрашивает Иэн.

– С удовольствием.

Я встаю, Бет с Иэном тоже. Мы выходим через черный ход. Сегодня свежо и ветрено, но ноябрьское солнце ярко светит на ясном синем небе. На заднем дворе растет яблоня, рядом с ней стоит деревянный игровой комплекс. Это дает мне надежду, что Роуз заведет друзей на новом месте.

Когда я подхожу к конюшне, Роуз расчесывает Душечку жесткой щеткой. Девочка маленькая, ее макушка едва достигает лошадиной груди, но она старательно вытягивает вверх руку, чтобы очистить всю пыль с шерсти своей питомицы.

– Подойдите к ней, Стелла, – говорит Иэн. – Мы вас здесь подождем.

– Мы теперь не многим разрешаем находиться рядом с нашей дочерью, – добавляет Бет. – Вы не поверите, как тщательно мы выбирали новую школу и учителей. Но вам, Стелла, мы полностью доверяем.

Я киваю, в горле стоит ком. Подхожу ближе к Роуз, наблюдая за тем, что она делает. Ощутив чужое присутствие, она перестает расчесывать Душечку. Медленно оборачивается и, увидев меня, роняет щетку.

– Привет, Роуз, – говорю я мягко.

Следующий шаг за ней. Я знаю, что ей предстоит долгий путь. Она годами будет проходить терапию. Я поддерживаю связь с некоторыми из бывших клиентов, но пока не знаю, захочет ли Роуз общаться со мной в дальнейшем.

Она пристально смотрит на меня, застыв на месте, и мне интересно: может, я нежеланное воспоминание обо всем пережитом?

Затем Роуз бросается ко мне, ее волосы ярко блестят в солнечном свете. Я наклоняюсь и протягиваю руки, мое сердце готово выскочить из груди. Я подхватываю ее, и она обвивает руками мою шею, как той ночью, когда мы вместе боролись с Гарриет. Когда мы спасли друг друга.

Ощущаю на своей щеке ее дыхание, сладкий запах мяты.

И впервые Роуз заговаривает со мной. Я всегда буду хранить ее слова в своем сердце.

– Спасибо, – шепчет она.

66

Сразу после посещения Баркли еду к Чарльзу. Выстраиваю свой день подобным образом вполне намеренно. Уже состоявшаяся встреча и та, что мне предстоит, словно инь и ян моей нынешней жизни, как те уравновешивающие друг друга символы из офиса посредника-примирителя.

Встреча с Баркли вселила в меня надежду. А от одной мысли о предстоящем разговоре с Чарльзом у меня все сводит внутри.

Яркое дневное солнце исчезает за розовыми и фиолетовыми облаками на горизонте, когда я оказываюсь на пороге его дома. Чарльз живет один – теперь я это знаю. Он сказал мне, что жена переезжает к своей сестре. Брак Чарльза развалился давно, десятилетия назад. Теперь наконец супруги занимаются оформлением бумаг.

Когда разводилась я, именно Чарльз меня поддерживал. Он часто звонил и приглашал на воскресные ужины. Он был моим наставником, отцом и лучшим другом.

Он в течение многих лет подбадривал меня всевозможными способами. Особенно мне запомнились моменты, которые я считала подарками своего ангела-хранителя. Наверное, по сути, так оно и было. Полезные книги, соответствующие моему возрасту. Они волшебным образом оказывались в моих руках, утешали меня и помогали мне в детстве и в подростковые годы. Бумажки в двадцать долларов. Я четыре раза находила их по пути домой из школы. Милая небольшая квартира с невероятно низкой арендной платой, расположенная недалеко от офиса Чарльза. Я смогла въехать в нее всего через несколько недель после того, как начала у него работать. Все это были анонимные жесты добра от Чарльза.

Он открывает дверь, на нем кардиган на пуговицах и бежевые брюки, серебристые волосы аккуратно причесаны, лицо свежевыбрито.

– Стелла… – Чарльз произносит мое имя с надеждой и грустью.

В гостиной накрыт стол: поднос с оливками и орехами, сыры на деревянном блюде и два чая со льдом в одинаковых стаканах. Стаканы стоят близко друг к другу на журнальном столике, как и в тот вечер, когда он пил вместе с моей матерью и когда она умерла от передозировки.

– Как дела? – спрашивает он, садясь на свое обычное место.

– Да, месяц, конечно, выдался интересный, – отвечаю я, садясь на диван напротив Чарльза.

Я заходила в полицейский участок, чтобы ответить на несколько вопросов по делу Баркли. Тогда-то детектив Гарсия и рассказала мне все. Она быстро и четко выложила информацию, словно хирург, делающий аккуратный, жизненно необходимый надрез. Затем она проводила меня до машины и не ушла, пока не убедилась, что я в порядке и смогу без приключений добраться до дому.

Я не встречалась с Чарльзом в последнее время, потому что мне нужно было прийти в себя.

– Как Роуз? – спрашивает он.

– Ей нравится ее новая школа и учитель. Она ходит в начальную школу Монтессори. В классе стоит клетка с песчанкой и аквариум с бойцовой рыбкой. Девочка от них в восторге.

– Чудесно. А как ее речь? Роуз теперь нормально говорит?

– Можно и так сказать. Учитывая, что у нее словарный запас и манера общения взрослого.

Чарльз пьет чай, я молчу. Он откашливается и ставит стакан.

– Стелла, когда мы говорили с тобой последний раз… я хотел сказать кое-что еще.

Я, словно пристегнутая в кабинке на американских горках, взмываю на головокружительную высоту. Слишком поздно, теперь шестеренки раскрутились и их уже не остановить. То, что сейчас произойдет, может навсегда поменять наши отношения. Иначе бы Чарльз не был так бледен и не говорил так тихо.

Он соединяет ладони, словно в молитве. Может быть, он действительно молится, потому что долго молчит. А потом неожиданно произносит:

– Я не случайно стал юристом твоей мамы. Я взялся за это дело, потому что знал ее до ареста.

У меня начинает кружиться голова, но не так сильно, как в тот момент, когда я слушала детектива Гарсию. Я благодарна ей за то, что она подготовила меня к настоящему разговору.

Я тяжело сглатываю и заставляю себя взглянуть в глаза Чарльза. Он протягивает ко мне через стол дрожащую руку, но затем отдергивает ее. Не могу дышать. Надеюсь, что следующий надрез скальпеля будет быстрым, хотя от скорости боль явно не уменьшится.

– Я был там в тот вечер, когда умер твой отец.

Я опускаю голову, обхватываю ее руками и позволяю себе расплакаться. Мне трудно разобраться в своих чувствах – я не была уверена, что Чарльз будет честен со мной. И я не знала, как все сложится между нами, если он начнет лукавить. Но я и теперь не знаю, как быть. Всю свою жизнь я думала, что самым большим нерешенным вопросом было то, что произошло с матерью. Но настоящая тайна заключалась в том, что именно случилось с отцом. Олень выскочил на дорогу в ту ночь, когда погиб отец. Эта часть истории, рассказанная мамой, была правдивой. Но, как оказалось, в дорожном происшествии участвовала и другая машина, за рулем которой сидел Чарльз.

И я не знала этой важной детали, пока Гарсия не начала копаться в архивных материалах, чтобы помочь мне больше узнать о матери. Тогда-то детектив и заметила имя Чарльза в полицейском отчете о смерти отца. Гарсия вспомнила, что я указала Чарльза в качестве поручителя, когда впервые обратилась к ней по делу Баркли. Его имя неожиданно встретилось ей в досье моей матери – это детектив подчеркнула его карандашом. И когда она увидела имя Чарльза в отчете о несчастном случае с отцом, то сразу позвонила мне.

Я восстановила события по старым документам, которые детектив дала мне прочитать. Той ночью было темно. Дорога делала крутой поворот. Отец торопился скорее попасть домой после рабочего дня. Чарльз тоже. Обе машины выехали навстречу друг другу близко к желтой разделительной полосе. Столкновения удалось избежать, но отец сильно выкрутил руль и почти потерял управление «шевроле». Он мог бы справиться с ситуацией, но всего в десятке ярдов перед ним на дорожную полосу выбежал олень. Отец опять резко свернул, чтоб не сбить животное, но старая машина плохо слушалась руля. Ее занесло, и она врезалась в дерево. Отец умер на месте.

Два других водителя – свидетели столкновения – спорили о том, как все произошло: ускорились ли обе машины или только одна из них и пересекли ли они разделительную полосу прямо перед тем, как чуть было не врезались друг в друга. Я читала показания свидетелей – никаких четких ответов. Но одна подробность бросилась мне в глаза: в крови Чарльза нашли алкоголь. Уровень алкоголя едва в пределах нормы.

Однако в итоге никаких обвинений выдвинуто не было. Никого не признали виновным.

В смерти отца очень многое сыграло свою роль: дорога с крутым поворотом и слепыми зонами, безлунная темная ночь, олень, выбежавший на дорогу. Но к фатальному исходу привели и другие бесчисленные обстоятельства: три скотча, которые Чарльз пропустил с коллегой, отмечая завершение крупного дела. Конкретный момент, когда отец и Чарльз сели за руль. Красный и зеленый огни светофора, на которых они останавливались или продолжали движение. Сила нажатия на педали газа обоих водителей. Их столкновение было предопределено всеми этими факторами.

– После того как твой отец въехал в дерево, я выпрыгнул из машины и побежал ему на помощь. Но его уже не было в живых, Стелла. Прости.

Мы сидим в тишине, наконец я поднимаю голову. Слезы бегут и по его щекам. Он выглядит очень напуганным. Я знаю – он боится, что я выйду из этой двери и он больше никогда меня не увидит. Что он потеряет единственного близкого человека.

– А моя мама знала обо всем этом?

– Да, – отвечает он, не задумываясь. – Я сразу после аварии связался с ней. Мы встретились в кофейне, я честно ответил на все ее вопросы. Я сказал, что твой отец не мучился, что он умер мгновенно. Попросил звонить мне, если ей понадобится помощь. Не то чтобы мы сделались друзьями, но нас связало это горе. Мы с ней поддерживали отношения. Именно так я стал ее адвокатом.

Я киваю. Моя мама настояла на версии с оленем, чтобы маленькая дочь смогла понять, что произошло. Или возможно, мама пришла к выводу, что никто не был виноват и это просто ужасный несчастный случай. Тот самый случай, который сначала отнимает одну жизнь, а потом рикошетом разрушает и другие.

– После смерти твоего отца у меня все пошло наперекосяк. Я ходил на работу, да и только. Возвращался домой, сразу шел к домашнему бару и наливал себе выпить. И продолжал пить ночи напролет, несмотря на то что не мог выбросить из головы мысль: если бы не третий стакан виски, в ту роковую ночь я мог бы среагировать иначе и твой отец остался бы в живых. – Чарльз тяжело дышит. – Спустя некоторое время я увлекся наркотиками. Я мог легко их раздобыть – половина моих клиентов промышляла ими. Чего я только не пробовал: валиум, кокаин, амфетамин, героин… Хорошо, что нельзя было достать оксикодон, а то и на него подсел бы. Он бы прикончил меня. А потом, после того как твоя мама умерла… Я резко все бросил, кроме выпивки, и как-то сумел выкарабкаться. Семья от меня отреклась. По большому счету мне было незачем жить, Стелла. Но я подумал, что если смогу спасти тебя…

Мамина смерть так же наступила в результате тысячи причин. Свою роль сыграло и ее решение спрятать в туалете пакетики с героином, и поцелуй Чарльза, и тот факт, что я послушно сидела в шкафу, вместо того чтобы открыть дверцу и выйти, как сделала моя спасительница Роуз. Впрочем, все началось гораздо раньше, задолго до трагедии. Девушка зашла в кафе на углу и разговорилась с молодым человеком, пока они ожидали свои сэндвичи. Это были мои родители. Их встреча зависела от множества переменных, которых было не меньше, чем звезд на небе.

– Я знал, что в свое время ты захочешь узнать правду, и поклялся быть честным с тобой, когда ты придешь ко мне с вопросами. Понимаю, что у меня нет права просить прощения, Стелла. Я слишком долго тебя обманывал.

– На самом деле, – киваю я.

Он опускает голову, вижу, что ему больно.

– Нет, я не это имела в виду, – быстро говорю я.

Жду, когда он снова взглянет на меня. Я хочу, чтобы он это знал: пожалуй, это вторая по важности вещь, которую я когда-либо скажу ему.

– На самом деле ты меня спас!

Я встаю и протягиваю к нему руки, через мгновение он меня крепко обнимает. Теперь я понижаю голос и шепчу ему на ухо самое важное:

– Я никогда не буду тебя ненавидеть. Я слишком сильно тебя люблю!

67

– Как поговорили с Чарльзом? – спрашивает она.

Мы сидим за высоким барным столиком с Наталией Гарсией. Она пришла на встречу сразу после работы, и по тому, как она грызет ноготь большого пальца, я понимаю: что-то ее гложет. Возможно, она нервничает из-за нового расследования.

Не отвечаю ей, жду, пока официант не принесет нам напитки: виски со льдом – для нее и мальбек – для меня.

– Удивительно, я так легко его простила! На самом деле я понимаю, почему Чарльз так поступил. Он подумал, что если спасет меня… Конечно, прошлого уже не вернуть и ничего не исправить, но… – Мне приходится подбирать слова для объяснения.

– Конечно, – подхватывает детектив. – Он поступал неправильно, но его намерения были благородными. Самое важное, что сердце у него доброе, – просто и точно подытоживает Гарсия.

Как приятно, когда тебя понимают!

Я делаю глоток вина, его тепло мягко разливается внутри. Глубокий проникновенный голос Адель раздается из динамиков, свеча на столике отбрасывает золотистые блики на загорелую кожу Наталии. Мне так хорошо, что сейчас я не хотела бы оказаться ни в каком другом месте.

– Как считаешь, Гарриет выйдет из тюрьмы при жизни? – спрашиваю я.

– Почему нет, – хмыкает Наталия. – Она может пойти на соглашение. Даже если признает вину, сомневаюсь, что ей дадут больше десяти, ну или пятнадцати лет. Так что успеет с десяток лет прожить на свободе.

К тому времени Роуз станет взрослой. Она сама решит, как построить отношения с Гарриет, если вообще этого захочет. На ее месте я вычеркнула бы эту женщину из своей жизни. Хитрость Гарриет, вызванная ее отчаянием, меня просто поразила. Обнаружив, что у Тины с Иэном дело дошло до постели, она попыталась настроить Роуз против няни – в надежде, что та рано или поздно уволится. Гарриет рассказала девочке об измене отца и уверила ее, что Тина собирается жить с Иэном и стать ей новой мамой. Роуз видела, что Тина влюблена, поэтому верила небылицам Гарриет. Вот что было причиной внутреннего конфликта Роуз: она то любила Тину, то ненавидела и боялась ее.

Но прекрасную няню было не так-то просто выжить. Тогда Гарриет усилила свою кампанию против нее. Полиция нашла ее тайник с электроникой – она прятала мини-камеры в комнате Тины, чтобы наблюдать за ее свиданиями с Иэном, оценивая серьезность этой интрижки. Отсюда и жуткая записка, в которой Тине советовали надеть красное платье.

Гарриет также спрятала крошечный маячок в пальто Роуз, перед тем как я повезла ее к Люсиль. Увидев фотографию, на которой внучка держит бельчонка, Гарриет отправила Люсиль ужасный снимок с раздавленной белкой, чтобы бросить тень на Роуз…

– Эй, я тебя потеряла! – улыбается Наталия. – О чем задумалась?

Я медленно кручу ножку бокала с вином.

– В особняке Баркли я спустилась на нижний этаж, чтобы поговорить с Гарриет, и в какой-то момент мне послышался детский голос. Как выяснилось, Гарриет загрузила старое видео, на котором Роуз машет в камеру и произносит: «Привет!» – а потом включила воспроизведение, чтобы я решила, будто девочка притворяется, просто не желая разговаривать.

– Ну, это было бы естественное предположение, – пожимает плечами Наталия.

Но я-то лучше знаю. Я помню это ощущение, когда люди не верили, что я не могу говорить.

– Та старая песня Фрэнка Синатры, должно быть, сильно напугала Тину, – хмурится Наталия.

Речь идет о другой записи, найденной в телефоне Гарриет, – о фрагменте песни «Тина». Гарриет рассказала полиции, что поздно вечером включала эту запись рядом с вентиляционной трубой, которая ведет на мансарду.

– Гарриет делала все возможное, чтобы прогнать няню. Но когда она узнала о беременности Тины, то совсем слетела с катушек. – Я качаю головой. – Неужели она действительно полагала, что Роуз станет прежней спустя несколько месяцев, словно ничего и не было?

– Гарриет за это поплатится. – Наталия расправляет плечи, словно готовится к драке.

Я вспоминаю, как Чарльз настаивал, чтобы я взялась за дело Баркли. Он сказал, что я не перегорела, как многие. У Наталии тоже нет профессионального выгорания. Она расследует дела, в которых люди вытворяют худшее с себе подобными. Она бросается в омут с головой, несется в эпицентр шторма. Интересно, что ею движет?

– Еще я выяснила, почему Бет ушла из Йеля, – говорит она.

– Правда?

– В ту пору она была застенчивой и отличалась от ровесниц, так же как и ее дочь. Однажды произошел такой случай: она провела ночь со своим парнем, а этот негодяй пригласил пару дружков, которые за ними наблюдали. Бет об этом даже не подозревала. Скоро весь кампус узнал о случившемся. Его отчислили, а она решила уйти из университета.

Что ж, между судьбами Роуз и Бет можно провести параллель, но я опасалась совсем другого. Роуз на самом деле изводили в той школе, которую она посещала до Роллингвуда, именно поэтому она оттуда ушла.

– Как дела у Роуз? – спрашивает Наталия.

– Лучше, – отвечаю я. – В следующем месяце я собираюсь на ее фортепианный концерт.

Наталия делает глоток виски:

– Что собираешься делать? Снова нарушишь свое правило и будешь работать с малолетними детками?

Я смотрю на свои руки:

– Не знаю. С ними сложно. Иногда они искажают свою реальность. Иногда взрослые люди намеренно делают это за них.

– Почему ты считаешь, что с ними сложно? – Гарсия тоже хочет знать, что мною движет.

– Мне легче работать с детьми постарше. Знаешь, у них больше свободы воли. – Она заслуживает абсолютной честности, так что я добавляю: – К тому же у меня было не самое прекрасное детство, поэтому…

По выражению ее лица понимаю, что она видит во мне своего двойника. На некоторое время воцаряется комфортное молчание.

– Я понимаю, – подхватывает Гарсия. – Дело в том, что такие люди, как мы, хотели бы вернуться в прошлое и изменить его. Но мы не можем этого сделать. А когда мы помогаем другим, ну… это не то чтобы исцеляет нас. Но хотя бы на некоторое время, всякий раз, когда я закрываю дело и мне удается добиться справедливости для пострадавшей стороны, меня охватывает чувство…

– Умиротворения.

– Именно.

Наши взгляды встречаются, я чувствую легкое головокружение.

– А как ты любишь проводить выходные? – спрашивает она.

– Ну, в эту субботу собираюсь пропустить стаканчик с бывшим мужем и его новой девушкой.

Детектив смеется от души. И во мне вибрирует каждая клеточка тела.

– Звучит интригующе.

Я задаю вопрос, как будто он в порядке вещей:

– Хочешь к нам присоединиться?

Я снова вижу, как уголки ее губ приподнимаются. И слышу идеальный ответ:

– Это свидание. – Она тянется через маленький круглый столик и наклоняется очень близко ко мне. – Помнишь, я сказала тебе, что люблю загадки?

Я киваю, от ее близости перехватывает дыхание.

Она чуть придвигается и целует меня. Ее губы пахнут виски и надеждой.

– Ты самая настоящая загадка, – шепчет она.

68

Не знаю, какие чувства во мне проснутся, когда откроется дверь и я взгляну ей в лицо. Я могу сейчас развернуться и уйти. Могу сказать в свое оправдание, что перегружена, что у меня слишком много дел, отнимающих массу времени. Но это будет означать, что я вру самой себе.

Я встряхиваю руками и кручу головой, чтобы как-то расслабить мышцы. Затем закрываю глаза и думаю о новом ориентире своей жизни – он дает мне силы и делает меня решительной: это Роуз, которая обнимает меня и шепчет на ухо спасибо.

Хватаюсь за медное кольцо и дважды стучу в дверь офиса. Она открывается, и я вижу ее. Теперь у нее более короткая стрижка, чем в тот день, когда мы виделись последний раз, но выражение лица приветливое, как всегда.

– Здравствуйте, Стелла.

Мой бывший психотерапевт Челси отступает в сторону и пропускает меня в свой кабинет. Я делаю глубокий вдох и вхожу.

Благодарности

Я благодарю свою замечательную подругу Джейми Дежарден, которая не только рассказала мне о своей работе в качестве поверенной, представляющей интересы детей, – именно это послужило поводом для написания романа, – но также устраивает для меня удивительные книжные вечеринки.

Спасибо, Дженнифер Эндерлин, мой дорогой неутомимый редактор! Ты с самого начала участвовала во всем процессе – от выбора названия книги до обсуждения обложки. Джен, я просто обожаю работать с тобой и с нетерпением жду дальнейшей совместной работы над будущими книгами. Я также глубоко признательна остальным участникам нашей грамотной, трудолюбивой и веселой команды, которую считаю своей семьей в издательстве «St. Martin’s Press»: благодарю публициста Кэти Бэссел, гуру маркетинга Эрику Мартирано и Брэнта Джейнуэя, а также Роберта Аллена, Джеффа Додза, Марту Флеминг, Ольгу Грлич, Трейси Гест, Сару Ла Котти, Кристину Лопес, Ким Ладлэм, Керри Нордлин, Эрика Платта, Жизелу Рамос, Салли Ричардсон, Лизу Сенц, Майкла Сторрингса, Тома Томпсона и Дори Вайнтрауб. Отдельная благодарность замечательной звукозаписывающей команде: Гаю Олдфиду, Мэри Бет Рош, Эмили Дайер и Дрю Килман.

Говорю спасибо фантастической команде из агентства «William Morris Endeavor», особенно моему литературному агенту Маргарет Райли Кинг, а также сценарным агентам Хилари Зайц Майкл и Сильвии Рабино, директору отдела лицензирования для иностранных контрагентов Трейси Фишер, а также Селии Роджерс, Джеку Нилсону и Дэвиду Рафаиловичу-Соколову. Моя благодарность юристу по вопросам заключения договоров с киностудиями – Даррену Траттнеру, а также Робину Бадду.

Лори Принц, благодарю за то, что были первым читателем и внимательным критиком, спасибо за всестороннее обсуждение книги и за вдохновение. Выражаю признательность читателям, работавшим с первым черновым вариантом: Джейми Дежарден, Сьюзи Вагнер, Джону Пекканену, Линн Пекканен, Бену Пекканену и Тэмми Хоган. Друзья и родные, спасибо вам, вы неизменно поддерживали меня, пока я писала книгу, особенно Рейчел Бейкер, Лаура Хилленбранд, Крис и Эми Смит, Кэти Хайнс, Люсинда Игл, Роберт и Саадия Пекканен. А также спасибо Алексу Финли – надеюсь, у нас будет еще много писательских прогулок, бесед и книжных событий в будущем.

Огромная благодарность Сьюзи Вагнер и Карли Рокстро за помощь в ведении соцсетей, а также Челси Шнайдерс – за победу в аукционе «Hope for Henry», на котором было куплено имя персонажа. А также зоркому Роджеру Ааронсу – за то, что всегда читает мои рукописи и замечает хитрые ошибки, которые могли бы проскочить в печать, если бы не он.

Спасибо моим сыновьям Джексону, Уиллу и Дилану. Вы трое вдохновляете меня каждый день. Люблю вас бесконечно.

И наконец, спасибо всем книжным блогерам, друзьям из соцсетей, библиотекарям, книжным продавцам и читателям – яркой частью моего дня является общение с вами в «Инстаграме» и «Фейсбуке»[9]. Мне хочется услышать ваше мнение о «Стеклянном доме». Прошу вас отмечать меня, чтобы я могла связаться с вами.

Примечания

1

«Энн из Зеленых Крыш» – классика англоязычной детской литературы, роман канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874–1942).

2

Джуди Блум (р. 1938) – американская писательница, автор книг для подростков, затрагивающая в своих романах табуированные темы.

3

Доктор Сьюз – псевдоним американского детского писателя и мультипликатора Теодора Сьюза Гайзеля (1904–1991).

4

«Убийца рядом со мной. Мой друг – серийный маньяк Тед Банди» – документальная книга Энн Рул (1931–2015), впервые опубликованная в 1980 году.

5

Около 7 градусов по Цельсию.

6

Рутбир – так называемое корневое пиво, популярный в Северной Америке безалкогольный газированный напиток с добавлением корня дерева сассафрас.

7

В данном случае имеется в виду запеканка из пасты зити с томатами, сыром и другими ингредиентами, блюдо итало-американской кухни.

8

«Л. Л. Бин» – компания по производству одежды и снаряжения для активного отдыха.

9

Социальные сети Instagram («Инстаграм») и Facebook («Фейсбук»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram – запрещена на территории Российской Федерации.

Content

Сара Пекканен
Стеклянный дом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Благодарности

Примечания