Дэн Оззи

Продажный рок. Как лейблы укротили панк, эмо и хардкор

Рок-н-ролл – это жертва.

– SINGLE MOTHERS, «WOMB»

Dan Ozzi

SELLOUT: The major label feeding frenzy that swept punk, emo, and hardcore (1994–2007)

Печатается с разрешения литературныхх агентств Stuart Krichevsky Literary Agency, Inc. и Andrew Nurnberg.

В оформлении обложки издания использованы изображения, предоставленные Shutterstock / FOTODOM

Перевод с английского Федоровой Ольги.

© 2021 by Daniel Ozzi

© 2022 by Daniel Ozzi, послесловие

© Перевод Федорова О.А., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

Они приезжали с визитками и чековыми книжками, в рубашках, заправленных в джинсы.

Они спускались в мрачные рок-клубы и тускло освещенные бары, где заговаривали людям зубы.

Это были A&R[1]-скауты крупных лейблов, которых к 1993 году можно было встретить повсюду.

Таким людям на панк-сцене придумывали прозвища. Они были корпоративными злодеями, высмеивались в текстах песен и разрывались на части в фэнзинах[2]. Их называли вампирами и пиявками, а их единственной миссией было высасывать жизнь из независимых групп и оставлять их на мели. Они были врагами. И теперь пришли, собственной персоной, в поисках свежего мяса.

Не в первый раз крупные компании пытались впиться зубами в панк-рок. Представители A&R впервые стали крутиться возле этого жанра во времена его зарождения в середине семидесятых, создавая из антигероев рок-н-ролла невероятных звезд. Warner ухватили Ramones, Virgin подобрали Sex Pistols, а CBS получили Clash. Панк проник в систему и водрузил свой флаг в поп-культуре. По мере того, как он набирал популярность, его контркультурный дух становился частью мейнстрима. Но этот момент был мимолетным. После того, как к концу десятилетия панк-бум прекратился из-за утраты культурного статуса и смерти некоторых его номинальных лидеров, крупные лейблы по большому счету оставили андеграунд в покое. Когда из панка больше нельзя было выжимать деньги, они переключились на стремительно развивающиеся жанры, такие как новая волна, R&B и глэм-метал.

В восьмидесятые годы лишь немногие группы из мира панка, хардкора и альтернативного рока попали в поле зрения представителей A&R крупных лейблов, и на то были веские причины. В основном такая музыка была лишена коммерческой привлекательности, часто намеренно. Из горстки групп, достаточно приличных для приглашения на крупные студии – Hüsker Dü, Replacements, Sonic Youth, – ни одна не доказала, что вкладываться в них экономически выгодно. Большинство таких групп рассматривались студиями как престижное приобретение – компания могла завоевать авторитет и снискать уважение критиков.

Так мейнстримная музыка и андеграундный рок существовали независимо друг от друга более десяти лет, не пересекаясь. С одной стороны, имелся прибыльный истеблишмент, помогавший артистам доминировать в чартах Billboard, на MTV и в национальной прессе, а с другой – автономная сеть маленьких клубов, независимых студий, промоутеров и дистрибьюторов, изо всех сил пытавшихся выжить. Кроме исключений вроде R.E.M. и U2, которые успешно перешли со студенческих радиостанций на станции Топ-40, эти группировки практически не пересекались. Границы были четко очерчены.

Затем появилась группа из Абердина и записала альбом, перевернувший мир с ног на голову.

$ $ $

Появления Nirvana никто не ожидал. Когда Geffen/DGC Records в сентябре 1991 года рискнули выпустить второй альбом группы, Nevermind, ожидания были скромными, и в магазины США отправили всего 46 000 экземпляров. Слава трио в инди-рок-кругах была еще не большой, но уже головокружительной, и альбом быстро завоевал популярность у молодых слушателей. Благодаря минимальному маркетингу он дебютировал в чарте Billboard 200 под номером 144 и в течение того месяца неуклонно поднимался – на 109-ю, потом на 65-ю, а потом на 35-ю строчку. Как только по MTV начали транслировать видеоклип группы на композицию «Smells Like Teen Spirit», его импульс невозможно было сдержать. Всего через восемь недель Nevermind стал платиновым.

После десятилетия напыщенных, помешанных на сексе глэм-метал-групп и глянцевых поп-исполнителей, ориентированных на массовый рынок, грубая и непритязательная Nirvana стала идеальным кандидатом на то, чтобы представить свежий образ, звучание и стиль 1990-х годов. Своими грязными кедами Converse лидер группы, неопрятный Курт Кобейн, распахнул дверь в новую эру рока, гордившуюся аутентичностью и анти-коммерциализмом. Когда нация отчаявшихся представителей поколения Х[3] «врубилась» в Nevermind, дебютный альбом Nirvana на крупной студии органично зажил своей собственной жизнью. На вопрос New York Times, как студии DGC удалось создать феномен, вскоре сместивший короля поп-музыки Майкла Джексона с вершины чартов Billboard, президент студии Эдди Розенблатт пожал плечами. «Мы ничего не делали, – признался он. – Это был просто один из тех альбомов, о котором можно сказать: свали с дороги и пригнись».

Стремительный взлет Nevermind вбил последний гвоздь в крышку гроба 1980-х и покончил с популярностью глэм-метала. Кожаные штаны и волосы с начесом уступили место рваным джинсам и фланелевым рубашкам. На смену «Cum On Feel the Noize» пришла «Come as You Are». Радиостанции, MTV и звукозаписывающие компании вновь обрели интерес к более жестким и резким гитарным группам. Изголодавшиеся законодатели мод прочесывали местные сцены в поисках новой Nirvana, нового Курта Кобейна, нового Сиэтла. Десять лет самодеятельной культуры и всего ее движения наконец-то достигли переломного момента и кардинально изменили мир. «Гранж» теперь стал новым модным термином в индустрии, и все, что было связано с ним, пользовалось спросом. Внезапно андеграунд обрел финансовую жизнеспособность, и его очертания, которые раньше были лишь штрихами, стали четче. Точнее, зеленее, поскольку в андеграунд начали поступать доллары от корпораций, пытавшихся все это скупить.

То, что последовало за Nevermind, можно описать как ожесточенное соперничество крупных лейблов, золотую лихорадку A&R и молниеносные подписания инди-рок-контрактов. Представители A&R наперегонки бежали открывать ранее неизведанные места, где процветала рок-музыка, в надежде обнаружить новых восходящих звезд. Полностью разграбив родные места Nirvana в Сиэтле, они занялись поисками в других местах – в округе Колумбия, в Сан-Диего, в Чапел-Хилле – и в конце концов очутились в Сан-Франциско. Именно здесь и начинается эта книга – с того момента, как запоминающееся панк-трио из Ист-Бэй под названием Green Day летом 93-го года подписало контракт с Reprise Records на выпуск своего третьего альбома, Dookie.

$ $ $

После того, как Green Day ушли из инди-мира в мейнстрим, у множества других панк-групп появился шанс последовать их примеру. A&R пытались привлечь их роскошными ужинами и солидными счетами, которые оплачивали с корпоративных карт. Синие волосы и пирсинг можно было увидеть в конференц-залах офисов студий в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Система поддержки, предлагавшаяся этим группам, была заманчивой – презентабельные студийные помещения, средства на съемку музыкальных клипов и передача дисков с записями в розничную продажу в торговые центры и сетевые музыкальные магазины, такие как Sam Goody и Tower Records. Группы, считавшие, что им повезло, если они заработают достаточно денег на бензин, чтобы каждый вечер ездить на своих «Фордах»[4] в соседний город, часто не могли и мечтать о такой роскоши.

Но здесь имелся подвох. Замкнутые андеграундные сообщества, взрастившие этих музыкантов, не позволяли снова разграбить свою сцену без боя. После десяти лет борьбы за собственное пространство панки стали защищать самодеятельную сеть, которую они сами построили. В борьбе за свою независимость они пускали в ход кулаки и шипы. Панк установил для себя неофициальный свод правил и был недобр к тем, кто их нарушал. Была обозначена позиция: любая группа, подписавшая контракт с «Большой шестеркой» – Sony Music, EMI, MCA/Universal, BMG, PolyGram и Warner Music Group – заключала сделку с дьяволом. Они рисковали быть изгнанными, подвергнутыми остракизму или навечно заклейменными как продавшиеся.

На протяжении более десяти лет второе столкновение панка с интересами мейнстрима привело к ожесточенному расколу сцены. Самые ярые защитники андеграунда становились все более воинствующими по отношению к тем, кто был достаточно смел, чтобы вырваться из породивших их сообществ. Придерживаясь установленного порядка, давние фанаты в итоге отвернулись от групп, которым они когда-то были так преданы. Некоторые «продавшиеся» отделывались легко, вызвав негативную реакцию в виде сердитых статей в фэнзинах или язвительных комментариев в Интернете. Для других это означало запрет на посещение их любимых клубов и угрозы физической расправой.

Понятие продажности возникло, конечно, не в девяностых, и не относилось ни к панк-року, ни даже к музыке. С тех пор, как у людей появилась возможность получать прибыль в обмен на то, чтобы поступиться своими идеалами и моралью, тут же появлялись циники, чтобы призвать их к ответу. Но в тот период, когда крупные лейблы стали размахивать долларовыми купюрами перед носом молодых музыкантов, этот провокационный термин обрел популярность. Независимо от того, соглашалась группа на их условия или оставалась верна своим инди-корням, понятие «продавшиеся» стало определяющей характеристикой того, как такой коллектив воспринимали единомышленники.

В этой книге собраны истории одиннадцати групп в поворотный момент их карьеры, когда они подписывали контракт с крупным лейблом: как они туда попали, почему приняли такое решение и как это повлияло на их карьеру. В каждой главе рассказывается история группы, связанная с выпуском их дебютного альбома на крупном лейбле, о решающем и зачастую непростом периоде, который мог решить их судьбу. Некоторые из этих групп поняли, что их авантюра оправдала себя, и были вознаграждены статуэтками «Грэмми» и платиновыми альбомами. Но на каждую историю успеха приходились десятки групп, развалившихся под этим давлением, которое оставило участников избивать друг друга до полусмерти на обочине шоссе. Однако это не попытка выделить победителей и проигравших. Слишком часто, когда искусство рассматривается через призму капитализма, оно сводится к азартной игре, которая либо окупается, либо нет. Но бывает и наоборот. Некоторые группы выпустили свои лучшие и наиболее полно реализованные работы благодаря крупным лейблам, даже если это не сразу преобразовалось в продажи.

Эта книга ни в коем случае не является всеобъемлющей историей каждой панк-группы, совершившей такой прорыв. Множество групп с интересным опытом работы на крупных лейблах пришлось исключить. К сожалению, сюда не вошли Cave In, несмотря на их извилистую карьеру, когда они трансформировались из грубоватой хардкор-группы в безупречных рокеров, выпустивших претенциозный студийный альбом на RCA Records.

Anti-Flag – еще один интересный случай. Эта политическая панк-группа с ирокезами и такими песнями, как «Kill the Rich», спровоцировала войну предложений между крупными лейблами после того, как попала в поле зрения продюсера-«Свенгали»[5] Рика Рубина.

Наконец, Chumbawamba – группа анархо-панков, подписавшая контракт с EMI и создавшая неожиданный паб-хит с треком для пения хором «Tubthumping». Оказавшись в центре внимания, они использовали свою платформу для поддержки в интервью феминизма, прав животных и классовой борьбы. Певица Элис Наттер советовала людям воровать их альбомы из сетевых магазинов и однажды вызвала возмущение, сказав в интервью журналу Melody Maker: «Ничто не изменит того, что нам нравится, когда убивают полицейских». Эта история достойна отдельной книги.

Одиннадцать групп, представленных здесь, были выбраны потому, что они сыграли важную роль в формировании тенденций, способствовавших развитию бума альтернативной музыки после Nirvana. Каждая из них помогла привлечь коммерческий интерес к новым территориям, и благодаря их усилиям у жанра появилась возможность адаптироваться и расширить свои масштабы, выйдя далеко за те пределы, которых он достиг в семидесятые годы. Панк мутировал и приобретал новые формы по мере того, как менялись его звучание и география: от саунда поп-панка Области залива Сан-Франциско до хардкорных криков, доносящихся из подвалов Нью-Брансуика и новой волны эмо, существовавшей не столько в каком-либо регионе, сколько в Интернете.

Большая «панк-распродажа» привела к одной из самых жарких и антагонистических эпох в истории рока. Данная книга исследует промежуточные зоны, возникавшие там, где столкнулись финансы и искусство и пересеклись представившаяся возможность и честность. Это история, в которой несколько искаженных ударных аккордов превратились в культурный феномен на много миллионов долларов.

Все началось, когда однажды вечером над Сан-Франциско садилось солнце, и трое ребят-панков заявились в офис своей независимой студии звукозаписи, готовые совершить решительный шаг.

Глава 1

Green Day

Dookie. Reprise Records (1994)

Однажды весенним вечером 1993 года в окно офиса Lookout Records калифорнийского города Беркли попал камешек. Дверного звонка не было, поэтому именно так посетители сообщали о том, что пришли. Ларри Ливермор, соучредитель независимой панк-студии, выглянул из окна и посмотрел вниз, на тротуар Беркли-Уэй. На встречу прибыла самая популярная группа студии, Green Day, и в отличие от прошлых визитов, на этот раз они привели с собой компанию.

Вскоре к Ливермору и двум его молодым сотрудникам поднялись трое участников Green Day. За ними по пятам следовали два незнакомца – Эллиот Кан и Джефф Зальцман – юристы группы из Cahn-Man Management, серьезной организации с самобытным названием. Гитарист и вокалист Билли Джо Армстронг, басист Майк Дернт и ударник Тре Кул обычно ходили с озорными ухмылками, как будто им только что сошла с рук шутка, но, переступив порог Lookout в сопровождении юристов, они больше напоминали студентов, которых вызвали в кабинет директора.

Когда группа протискивалась между падающими коробками с пластинками и полками из шлакоблоков, стало очевидно, что в комнате слишком много народу. В том, что в офисе Lookout собралось столько людей, не было ничего необычного. Местные подростки-панки и группы, связанные со студией, иногда заходили, чтобы помочь упаковать отправляемые партии или просто потусоваться и немного поболтать. Но в этот вечер атмосфера казалась более напряженной из-за присутствия чужаков. Впервые офис казался тесным.

Назвать его офисом можно было с большой натяжкой. Эта комнатка размером около 3,5 на 4,5 метра одновременно являлась жильем Ливермора, который платил за аренду 98 долларов. Он спал на куче одеял, которые сворачивал по утрам, освобождая место на полу для ведения бизнеса. На заляпанном коричневом ковре были сложены стопки демо-записей, а хлипкая дверь-гармошка скрывала крошечную ванную в углу.

Назвать Lookout Records бизнесом тоже можно было с трудом. С момента своего основания в 1987 году студия была для Ливермора не более чем предлогом, чтобы не устраиваться на настоящую работу. Для него это был способ выпускать пластинки групп, которые ему нравились, и многие из них базировались прямо в Области залива. Пока группы вели себя хорошо, и их релизы продавались тиражом, достаточным, чтобы окупить первоначальные инвестиции, Ливермор был счастлив. Для него, хиппи 1960-х, превратившегося в панка, и безубыточность была успехом.

Но дела Green Day в последнее время шли куда лучше, чем просто безубыточно. Два альбома группы, выпущенные на Lookout, 39/Smooth и Kerplunk, разошлись тиражом более пятидесяти тысяч экземпляров каждый, что сделало Green Day самой успешной из действующих коллективов лейбла. Их растущая популярность впечатляла и вызывала удивление у представителей A&R крупных лейблов, таких как Geffen и Warner Bros. Это и побудило трио нанять Cahn-Man – нужно было подстегнуть интерес к группе и найти для нее более подходящий дом, чем Lookout.

Ливермор опасался, что группа не готова к шумному успеху. В свои сорок пять лет он был на целое поколение старше участников Green Day и боялся, что молодая группа будет съедена заживо музыкальной индустрией без отеческой поддержки Lookout. Присутствовал и эгоизм: он беспокоился о том, что его студия понесет огромный финансовый ущерб из-за потери своей самой продаваемой группы. Но он не был их отцом, и Lookout не владел ими, поэтому все, что он мог сделать, когда они приняли решение, это пожелать им всего наилучшего.

В офисе было всего три стула, поэтому Ливермор с Каном и Зальцманом сели, в то время как все остальные неловко присели на корточки или прислонились к стене, наблюдая, как взрослые ведут дела. У Ливермора никогда не было официальных контрактов. Большинство его соглашений с группами Lookout основывались на дружеских рукопожатиях. Но в случае с Green Day он имел дело с двумя альбомами, продававшимися тысячами экземпляров в месяц, поэтому он решил, что лучше будет получить что-то в письменном виде. Он достал контракт, составленный им самим, и положил его на стол, который представлял собой просто деревянную дверь, подпертую канцелярскими шкафами. Документ насчитывал не более двух страниц с кратким изложением основных условий ухода.

Соглашение предусматривало, что и 39/Smooth, и Kerplunk навсегда останутся исключительно на Lookout Records. Независимо от того, где Green Day окажутся в будущем, эти два альбома будут всегда принадлежать независимой студии, давшей им жизнь, при условии, что Lookout будет вовремя выплачивать авторские отчисления. Но самым важным пунктом соглашения, по мнению Ливермора, был последний, который гласил:

«Lookout Records и Green Day соглашаются всегда относиться друг к другу с уважением и открытостью и признают, что хотя это соглашение содержит конкретные рекомендации относительно того, чего ожидать друг от друга, самый надежный контракт – это тот, который основан на доверии и дружбе».

Кан и Зальцман немного посмеялись над этой фразой, но Ливермор не понял, что здесь смешного. Что касается участников группы, то они, особо не задумываясь, поставили свои подписи, и рядом со своей Армстронг нарисовал маленький усилитель.

«Я очень надеюсь, что вы понимаете, что делаете», – сказал Ливермор Армстронгу, когда они пожимали друг другу руки.

«Не волнуйся, – заверил его лидер группы. – У нас все будет отлично».

Потом группа и их менеджеры покинули офис и вернулись на улицы Беркли. Так Green Day расстались с Lookout Records и вышли в мир.

$ $ $

В 1980-х годах Ларри Ливермор переехал в домик с солнечными панелями в сообществе Спай-Рок, отдаленном районе в четырех часах езды к северу от Сан-Франциско в горах Мендосино. Обитатели Спай-Рок жили без всяких удобств за счет того, что росло на их земле. Ливермор целыми днями писал статьи для небольшого издания, журнала Lookout, и раздражал соседей громкой игрой на гитаре.

Хотя Спай-Рок объединял многих художников, музыкантов и хиппи, большинство из них были преданными поклонниками Grateful Dead и не интересовались той музыкой, которую хотел играть Ливермор, а именно панк-роком. «Никто старше шестнадцати лет не собирался играть там панк-рок, – говорит он. – Все они считали меня полным придурком». Не имея возможности найти товарищей по группе своего возраста, Ливермор сделал музыкантов из пары местных ребят. Он обучил Кейна Ханшке, четырнадцатилетнего сына своего друга, основам игры на бас-гитаре. Что касается барабанщиков, Ливермор был готов взять любого, кто мог держать в руках пару палочек.

«Я тогда еще не осознавал, насколько важны барабанщики, – говорит он. – Я думал, что они просто какие-то хулиганы, сумасшедшие, которые барабанят по всему подряд. Поэтому я стал искать того, кто мог бы барабанить по всему подряд». Он сразу подумал о Фрэнке Эдвине Райте Третьем, гиперактивном двенадцатилетнем соседе, проживавшем в полутора километрах от него. У Райта не было опыта игры на барабанах, но, будучи неуправляемым дикарем, он обладал подходящим темпераментом для игры на этом инструменте. «Он был хулиганистым и энергичным парнем, – вспоминает Ливермор. – Он был крикуном и выпендрежником, поэтому я решил, что он идеально подойдет». Как и предсказывал Ливермор, у Райта был природный дар барабанить по всему подряд, и он быстро освоил инструмент.

Ливермор назвал группу Lookouts и дал ребятам прозвища: Ханшке стал Кейном Конгом, а Райта окрестили Тре Кулом. Может показаться странным, что в свои тридцать семь Ливермор был старше обоих своих товарищей по группе, вместе взятых, но в такой малонаселенной глухомани, как Спай-Рок, выбор музыкальных талантов был невелик. Возможно, для Ливермора, который растратил свои подростковые годы на алкоголь, криминал и сомнительные компании, это была попытка вернуться в юность.

Lookouts регулярно репетировали и быстро и небрежно сочиняли такие песни, как «Why Don’t You Die» («Почему бы тебе не умереть»), «Fuck Religion» («К черту религию») и «I Wanna Love You (But You Make Me Sick)» («Я хочу любить тебя (Но меня от тебя тошнит)». Вскоре они собрали достаточно материала, чтобы записать примитивный альбом, One Planet One People, который вместил двадцать две песни в двадцать семь минут и послужил толчком для Ливермора, чтобы основать собственную студию Lookout Records.

В 1985 году группу пригласили на их первый концерт, где они играли для нескольких человек на парковке домика у шоссе 101. В течение следующих нескольких лет они использовали любую возможность, устраивая импровизированные концерты в какой-нибудь глуши или в парках. В ноябре 1988 года Кул договорился, что группа будет играть на вечеринке в лесном домике его одноклассника в сорока восьми километрах от них. Однако из-за холодной погоды пришло всего пятеро ребят. «Парень, в родительском доме которого это было, даже не появился, – вспоминает Ливермор, – поэтому нам пришлось вломиться внутрь и воспользоваться генератором».

Низкая температура и ледяной дождь не помешали группе Sweet Children, выступавшей на разогреве, проехать три часа из Родео, захудалого промышленного городка на окраине Сан-Франциско. Оттуда стоило ехать три часа при любых обстоятельствах. Районное управление по контролю качества воздуха Области залива однажды признало его «самым зловонным местом» в регионе из-за запахов от нефтеперерабатывающих заводов, расположенных в пригороде площадью в тринадцать квадратных километров. Именно поэтому в San Francisco Chronicle появился заголовок: «В Родео воняет хуже всего в Области залива».

Пятеро зрителей сидели на полу и наблюдали, как Sweet Children настраиваются при свечах. Группа выглядела не очень-то привлекательно – три странноватых подростка, отчаянно нуждавшихся в стрижке и одежде по размеру. Но как только они заиграли, Ливермор почувствовал, что волосы у него на руках встали дыбом. Sweet Children взяли попсовые мелодии таких групп, как Who, Kinks и Monkees, и наложили на них достаточное количество дисторшна[6], чтобы придать им скоростную панковскую окантовку. Для Ливермора, выросшего на Motown и рок-н-ролле его родного Детройта, Sweet Children стали бальзамом на душу.

Его особенно впечатлило их самообладание. Группа могла играть всего для пяти человек, но они выступали словно на сцене стадиона «Ши»[7] при полном аншлаге. Барабанщик Джон Киффмейер, самый старший из участников группы в свои девятнадцать лет, играл в непринужденно свободном стиле, почти не глядя на свою ударную установку. Басист Майк Дернт постоянно качал головой на протяжении всего выступления, за исключением тех моментов, когда старательно подпевал на бэк-вокале.

Однако все внимание приковывал к себе шестнадцатилетний лидер группы Билли Джо Армстронг. Его застенчивость таяла, как только он начинал бренчать на гитаре и петь, демонстрируя неоспоримый блеск рок-звезды. Он был прирожденным исполнителем, выросшим на пластинках Beatles и Элвиса, которые слушали его братья и сестры, и развлекал жителей Родео благодаря своему музыкальному дару. В пять лет он записал свою первую пластинку «Look for Love». На второй стороне пластинки было интервью, в котором его учитель музыки спросил, не хотел бы он когда-нибудь спеть для людей в других странах. «Да, – ответил юный Армстронг. – Я люблю людей повсюду!»

В итоге Lookouts так и не сыграли в тот вечер – зрители ушли вслед за Sweet Children, но Ливермор не обратил на это внимание – он был слишком тронут тем, что увидел. После концерта он поговорил с группой, предложив выпустить их первый мини-альбом на Lookout Records, и они сразу же согласились. Купит ли кто-нибудь пластинку троих подростков из захолустного городка или нет, было неважно. В Sweet Children явно было что-то особенное, что Ливермор счел достойным запечатлеть. «Когда я впервые увидел, – вспоминает он, – то через несколько минут подумал, что они могут стать новыми Beatles».

$ $ $

В последний день 1986 года в Ист-Бэй в Сан-Франциско, на Гилман-стрит, 924 в ничем не примечательном кирпичном здании на углу промышленной улицы открылся новый панк-клуб. Тим Йоханнан, старейшина панк-сцены и основатель влиятельного журнала Maximum Rocknroll, вложил деньги и другие ресурсы, чтобы привести в порядок помещение, похожее на ангар, и задумал сделать его убежищем для панков, не вписывающихся в общество. Конечно, панк изначально был создан для людей, не вписывающихся в общество, но Гилман-стрит была местом для изгоев из изгоев – ребят, которые были недостаточно взрослыми, чтобы ходить на концерты в бары, и недостаточно выносливыми, чтобы пережить выступления на жестоких панк-точках.

В Gilman – так в панк-тусовке называли новый клуб – не поощрялась необузданная культура слэм-танцев, плевков и ударов кулаками, характерных для раннего панка 1970-х. По правде говоря, в клубе над ней игриво насмехались. Иногда посетители катались в толпе на игрушечных трехколесных велосипедах или ставили дурацкие танцевальные номера, пока играли группы. Это ознаменовало возвращение того элемента, который с годами исчез из панк-рока: веселья. Чтобы хулиганы и тупицы не разрушили их маленький кусочек панк-рая, руководство Gilman установило свод правил и написало их большими буквами баллончиком с краской прямо на стене:

НИКАКОГО РАСИЗМА

НИКАКОГО СЕКСИЗМА

НИКАКОЙ ГОМОФОБИИ

НИКАКОГО АЛКОГОЛЯ

НИКАКИХ НАРКОТИКОВ

НИКАКИХ ДРАК

НИКАКИХ НЫРКОВ СО СЦЕНЫ

Этот длинный список правил, возможно, сделал Gilman более «пуританским», чем большинство панк-клубов, но организаторы знали, что это большинство панк клубов просуществует очень недолго, прежде чем их закроет полиция или на них подадут в суд. «В середине восьмидесятых сцена Ист-Бэй стала очень жестокой, – говорит вокалист Blatz и давний организатор Gilman Джесси Люциус. – Были такие места, как Farm, где устраивались отличные концерты, но также происходили кровавые драки с побоищами и насилием. И эти самодеятельные точки, и домашние концерты – иногда достаточно одного мероприятия, где все выходит из-под контроля, и заведение закрывают. Появилось несколько панков, желавших иметь более толерантную сцену, которая существовала бы долго».

Слух о ярком самодеятельном клубе разнесся по городу, и вокруг него сформировалось целое сообщество, поскольку все больше и больше местных чудаков находили там убежище. Входные билеты были дешевыми, а работа велась исключительно на добровольных началах: артисты и посетители делали все, начиная от работы на входе и заканчивая уборкой туалетов. Сцена Gilman стала испытательным полигоном для местных молодых команд вроде быстрой как молния Stikky, апокалиптически тяжелой Neurosis и неофициальной домашней группы клуба, Isocracy, после выступления которых обычно оставалась груда мусора и разбросанная повсюду измельченная бумага. Быстро добилась успеха группа Operation Ivy, чей буйный сплав стремительного панка и задорного ска[8] активно обсуждался на сцене, а концерты неизменно собирали пару сотен фанатов.

«Operation Ivy были выше всех. Вне конкуренции», – говорит Ливермор, выпустивший Hectic — дебютный мини-альбом группы, в качестве третьего релиза Lookout Records. Поскольку все больше групп оттачивали свое звучание в Gilman, Lookout предоставляла им возможность выпускать пластинки, а также записывать аудио об увлекательном времени, проведенном в Ист-Бэй. В дополнение к Op Ivy Ливермор пополнил каталог молодой студии релизами других групп с плодовитой сцены Gilman: Corrupted Morals, Sewer Trout и феминистского рэп-трио Yeastie Girlz.

Рассказы о Gilman вскоре достигли соседних городов, таких как Пиноле, Эль-Собранте и Сан-Пабло, привлекая провинциальных изгоев, которые автостопом, на велосипедах или скейтбордах добирались до легендарной панк-мекки. В конце концов, слухи дошли до Родео, побудив Билли Джо Армстронга и Майка Дернта отправиться на юг, чтобы увидеть такие группы, как No Dogs и Christ on Parade. Оказавшись внутри, двое шестнадцатилетних парней познакомились с миром, выходящим за рамки их провинциальных фантазий.

Знакомство Армстронга с живой музыкой произошло в двенадцать лет, когда он посетил концерт Van Halen, где во все глаза глядел на выдающихся рок-звезд. Gilman был полной противоположностью, – местом, где грань между исполнителем и аудиторией была стерта. Играть музыку мог любой, независимо от возраста, расы, пола или способностей. Всех слышали, и все идеи приветствовались. Поэтому было обидно, когда Армстронг дал Йоханнану демо-кассету Sweet Children, а ему сказали, что их саунд слишком попсовый, чтобы там играть. Только благодаря тому, что место барабанщика в группе занял Джон Киффмейер, также игравший в Isocracy, они смогли впервые выступить в клубе 26 ноября 1988 года. Их попсовость не оскорбила публику Gilman, как предсказывал Йоханнан, группу приняли достаточно хорошо, и той весной пригласили еще несколько раз.

К апрелю тысяча экземпляров дебютного мини-альбома Sweet Children, 1,000 Hours, состоящего из четырех песен, была отпечатана на Lookout и готовилась к выпуску, но возникла проблема: группа больше не хотела называться Sweet Children. Чтобы отличаться от другой группы из Gilman, Sweet Baby Jesus, они выбрали новое название – Green Day[9], намекая на день, проведенный за курением марихуаны. Ливермор протестовал, отчасти потому, что название Sweet Children стало узнаваемым, и отчасти, по его словам, потому что «Green Day было, пожалуй, самым глупым названием в мире». Несмотря на возражения Ливермора, прежнее название было изменено, и на конвертах пластинок было напечатано новое. Внутри были нацарапаны почтовый адрес и номер телефона группы, а также приписка: «Мы будем играть где угодно!»

Группа отыграла свой первый концерт под названием Green Day 28 мая 1989 года на разогреве у Operation Ivy в Gilman. Op Ivy отмечали выход своего первого альбома Energy, но в то же время закрывали за собой дверь, положив конец своему короткому, но захватывающему двухлетнему пробегу. Около тысячи человек пытались втиснуться в клуб вместимостью в 249 человек, чтобы в последний раз увидеть местных легенд на их последнем официальном концерте. К концу выступления большинство из них столпились на сцене, сбившись в беспорядочную кучу, обнимаясь и распевая о единстве.

По мере того, как Operation Ivy угасали, Green Day набирали обороты. Весной 1990 года они выпустили на Lookout свой дебютный альбом 39/Smooth. Записанная в течение нескольких дней за 750 долларов в студии Art of Ears в Сан-Франциско, эта пластинка представляла собой несовершенный моментальный снимок еще не сложившейся группы. Но даже сквозь приглушенное звучание этих наскоро сделанных записей проглядывал врожденный дар группы создавать захватывающие, попсовые мелодии, рассчитанные на подростков. Такие треки, как «Don’t Leave Me» и «Going to Pasalacqua», были похожи на песни гаражного рока шестидесятых, но на панк-роковых скоростях.

Green Day хватались за любую возможность продемонстрировать свой растущий репертуар песен по всему городу, выступая на складах, в гаражах, пиццериях, школах и кофейнях за небольшие деньги или вообще бесплатно. Армстронг был одержим двумя целями: играть музыку и выбраться из Родео. Он полностью потерял интерес к школе и бросил учебу в середине двенадцатого класса[10]. Дернт, чувствуя себя обязанным завершить образование, не сдался и получил диплом. В день выпуска товарищи по группе ждали его возле школы в фургоне Форд Эконолайн, и все трое умчались в летний тур по США. Играя в подвалах и залах по всей стране, они оттачивали свое мастерство, и, вернувшись в Gilman, группа звучала лучше, чем когда-либо.

«Они были желудем, упавшим с дуба великих Operation Ivy, – говорит Ливермор. – Примерно к 1990 году они стали новым значительным феноменом». Но как раз когда Green Day делали себе имя, Киффмейер покинул группу, чтобы поступить в колледж. Когда будущее Green Day оказалось под угрозой, Армстронг и Дернт взяли к себе Тре Кула – товарища Ливермора по группе Lookouts, заменявшего Киффмейера на нескольких концертах. Гиперактивная энергия Кула оказалась тем недостающим элементом, который дополнил Green Day. Новый состав проводил в дороге едва ли не каждую неделю 1991 года, дав более ста концертов в США и дебютировав в Европе с шестьюдесятью пятью концертами.

«Как только Тре присоединился к группе, им будто кто-то сунул в зад ракету, – говорит Ливермор. – Они, определенно, стали лучше. На протяжении всего 1991 года они много гастролировали. Многие были от них в восторге». В публике, которую привлекали Green Day, Ливермор заметил нечто необычное, отличающееся от аудитории других групп его студии. Green Day, конечно, привлекали больше народа, чем остальные, но в основном это были женщины. «В зале было много девушек, они танцевали. Такого не было у большинства панк-групп, где 80 процентов ребят бегали кругами, натыкаясь друг на друга. Основываясь на своем опыте, я подумал, что это довольно хороший знак – они будут популярны. Ведь половина человечества – женщины».

Девушки толпами стекались на Green Day отчасти потому, что их песни были именно о девушках. Тексты Армстронга не были нравоучительными, претенциозными или откровенно политическими, как у некоторых его товарищей. Вместо этого он описывал свои собственные переживания, связанные с романтикой и разбитым сердцем. «На самом деле я не мог петь об уничтожении правительства или о чем-то подобном, потому что я мало что об этом знаю, – сказал Армстронг в интервью лос-анджелесскому фэнзину Flipside в 1990 году. – Вот в чем мое расстройство в жизни – в девушках». Green Day так много думали о девушках, что в 1991 году они быстро записали материал для второго альбома и вернулись в студию Art of Ears для проведения еще одной сессии с ограниченным бюджетом.

Этот альбом, Kerplunk, показал, что Green Day сделали гигантский шаг вперед. Появление Кула и постоянные гастроли сделали их звучание более сильным. В таких песнях, как «2000 Light Years Away», «Welcome to Paradise» и «One of My Lies», припевы были предельно простыми, но могли крутиться в голове у слушателя несколько дней. На альбоме даже была баллада, «Christie Rd.», более медленная и сентиментальная мелодия о тихой улице возле железнодорожных путей, куда Армстронг ходил курить травку. Она полюбилась фанатам и обеспечила вечные кражи таблички с названием улицы в Мартинесе, штат Калифорния.

Альбом был запланирован к выпуску в конце года на Lookout, которая также не стояла на месте и могла вложить в него больше ресурсов. Ливермор переехал с гор и открыл магазин в однокомнатной квартире недалеко от Gilman, наняв двух служащих-подростков за пять долларов в час, чтобы они помогали отправлять заказы по почте.

Ливермор отвез записи Kerplunk в Лос-Анджелес на мастеринг, а на обратном пути в Окленд в первый раз послушал готовую кассету. «Я вставил ее в плеер как раз когда мы ехали по взлетной полосе, – вспоминает он. – Мы уже взлетали, и когда я услышал первый аккорд "2000 Light Years", это был как будто совершенно другой уровень. Выпустил бы я этот альбом или нет, он должен был стать великим. Я знал, что все уже никогда не будет прежним».

$ $ $

К тому времени, когда в декабре 1991 года Lookout выпустила альбом Kerplunk, Nevermind от Nirvana уже неудержимо покорял чарты Billboard, безжалостно сметая менее важные альбомы со своего пути к вершине популярности и меняя ландшафт поп-музыки. В погоне за новым рок-безумием, начатым этим гранж-трио, A&R-представители крупных студий отправились на поиски других перспективных рок-исполнителей.

В округе Колумбия они нашли компанию пост-хардкорных групп, связанных с авторитетной студией Dischord Records, большинство из которых были идеалистами и не рассматривали корпоративные предложения. Самая популярная группа студии, Fugazi, гордилась своей независимостью и не хотела иметь с ними ничего общего. Однако две группы с Dischord удалось уговорить на переход: Shudder to Think отправились на Epic, а Jawbox присоединились к Atlantic. Сан-Диего, которому предстояло стать новым Сиэтлом, объединял разноплановые сцены. У местных фаворитов Rocket from the Crypt был громкий и незамысловатый рок-н-ролльный саунд, казавшийся идеально подходящим для рок-радио. Гитарист группы Джон Рейс заключил контракт с Interscope не только на выпуск следующего альбома Rocket, но еще и на включение в него другого своего проекта, Drive Like Jehu.

Было всего лишь вопросом времени, когда Область залива с ее богатым урожаем молодых групп станет объектом внимания крупных лейблов. Естественно, группа с самым быстрым прогрессом на сцене, Green Day, казалась главным кандидатом. «В Gilman была интересная тусовка, породившая множество самобытных групп и настоящих артистов, – вспоминает представитель A&R Atlantic Records Майк Гиттер. – Green Day писали лучшие песни, а кто пишет лучшие песни, тот и побеждает. У них уже было продано много пластинок на Lookout, и они успели объехать всю Америку».

Возможно, Kerplunk и не потряс мир так, как Nevermind, но, по стандартам Lookout Records, он стал самым настоящим хитом. В день его выпуска студия распродала весь тираж в десять тысяч экземпляров. «Я помню, как мы подъехали к Gilman за несколько часов до вечеринки по случаю выхода Kerplunk, – рассказывает сотрудник Lookout Крис Аппельгрен, – и там уже была очередь на весь квартал».

Kerplunk быстро завоевал популярность среди растущей фан-базы Green Day, и слухи о живом выступлении группы распространились по всей стране. С каждым туром количество зрителей увеличивалось; в некоторых городах на выступления приходило более тысячи человек. Но почти везде, где появлялись Green Day, они слышали жалобы на то, что их альбом трудно найти в магазинах. Казалось, что существовало больше дублированных копий Kerplunk, чем официальных. К 1993 году альбом разошелся тиражом в 50 000 экземпляров, но, возможно, его продажи были бы гораздо больше, если бы их студия могла удовлетворить спрос. Green Day любили Lookout, но было очевидно, что группа развивается слишком быстрыми темпами, чтобы с работой могли справиться три человека.

«На протяжении большей части девяностых годов речь шла о сетевых магазинах и продаже в торговых центрах, а не только в крутых музыкальных магазинах с инди-музыкой, – говорит Аппельгрен. – Именно крупные розничные сети продавали настоящие пластинки. Изначально у нас на альбомах не было штрих-кодов. Это было огромным препятствием для продажи в розничных магазинах. Они просто не стали бы брать товар без штрих-кода, потому что не могли использовать его в своей системе учета».

Lookout также была плохо подготовлена к работе с новыми ресурсами, которые требовали знаний в таких областях, как права на публикацию и лицензирование. «Впервые у нас попросили разрешения использовать песню из Kerplunk в качестве саундтрека на фильме "Шутники", – вспоминает Аппельгрен. – Им нужны были мастер-кассеты, чтобы сделать ремикс, а мы не знали, что у нас есть на это право. У нас был холодильник, отключенный от сети, и мы использовали его для хранения мастер-кассет».

Ливермор надеялся, что его самая популярная группа начнет работать над продолжением альбома на студии, но он не знал, что у музыкантов были другие планы. «До меня доходили слухи, что, возможно, Green Day не захотят записывать свой следующий альбом с Lookout, – вспоминает он. – Но в этом не было никакого смысла, потому что это мы добились такого успеха для панк-группы. Они зарабатывали много денег, потому что мы им очень щедро платили. Мы делали все очень дешево, поэтому в итоге получалось всего по два – три доллара с каждой проданной пластинки. В те времена на крупных лейблах для многих групп было удачей заработать больше доллара».

Когда Ливермор обратился к Кулу по поводу возможной записи нового альбома Green Day, барабанщик проговорился, что они, возможно, подумают о том, чтобы нанять менеджмент, чтобы подыскать студию покрупнее. Ливермор знал его достаточно давно, чтобы понять, что когда он говорит «возможно», он имеет в виду, что они уже сделали это. «Я был просто потрясен, – говорит Ливермор. – Я предположил, что они совершают большую ошибку. Поэтому я сказал: "Собери группу, мы должны провести совещание по этому поводу". Я и они втроем сидели в кафе Hell в центре Беркли, и в тот момент стало совершенно ясно, что я, вероятно, не смогу их отговорить».

Когда стало очевидно, что Green Day не удастся убедить остаться с Lookout, Ливермор попросил группу подписать ретроспективный контракт, чтобы 39/Smooth и Kerplunk остались на студии навсегда. «У них не было никаких возражений. Они сказали: "Конечно, запиши это", – вспоминает он. – Они ясно дали понять, что у них нет желания забирать старые записи с Lookout. У меня не было причин сомневаться в этом, но я действительно чувствовал, что это следует записать, потому что я уже видел, как уничтожались другие независимые студии».

Ливермор почувствовал некоторое облегчение после встречи с командой Cahn-Man Management в офисе Lookout. «В основном их опыт был связан с работой с метал-группами. Они перечисляли все те популярные метал-группы, о большинстве из которых я никогда не слышал, – вспоминает Ливермор. – Но в целом я пришел к выводу, что они могли бы поступить и хуже».

Недавно на волне успеха Nirvana Cahn-Man отделились от своего метал-реестра, подписав контракт с любимцами инди-рока Mudhoney и Melvins. Они также отважились заняться панком в лице новичков из Южной Калифорнии Muffs, которым они помогли заключить контракт на выпуск их первого альбома с Warner Bros. Records. Вскоре в их реестр также вошли такие перспективные исполнители, как Offspring, Pennywise и Rancid.

«Мы беспокоились [за Green Day], – говорит Аппельгрен. – Но они заверили нас: "У нас все будет хорошо. Все будет отлично". Они были очень уверены, а мы – нет. Нам так не казалось. А они как будто знали».

$ $ $

На Devonshire Studios в Северном Голливуде было уже за полночь, и Роб Кавалло сидел за своим столом, схватившись за голову. Несколько часов он микшировал дебютный альбом Muffs для Warner Bros. Records и зашел в тупик. Двадцатидевятилетний продюсер был измотан.

Шесть лет Кавалло работал в Warner Bros. в двойной роли, позволявшей ему выпускать альбомы в студии, а также находить и подписывать контракты с новыми талантами. Но после шести лет работы он мало чем мог похвастаться. Он имел дело со многими южноамериканскими рок-группами и глэм-метал-исполнителями, но во время бума жанра ему не удалось заполучить ни одну гранж-звезду. Ему нужен был хит, а иначе, как он опасался, со временем все шишки повалились бы на него.

Кавалло снял очки и кончиками пальцев потер глаза. Когда он их открыл, перед ним лежала кассета. «Роб, ты должен послушать это демо, – сказал ему менеджер Muffs Джефф Зальцман. – Это группа под названием Green Day, герои андеграунда из Области залива. Они считают, что готовы подписать контракт с крупным лейблом. Послушаешь?»

Кавалло посмотрел на кассету, потом на Зальцмана и пробормотал первое, что смог придумать его измученный мозг: «Ты что, издеваешься? Ты просишь меня слушать еще? Разве ты не видишь, что у меня глаза уже лезут на лоб, черт возьми, когда я пытаюсь микшировать эту песню?» Кавалло хотел выбросить кассету в мусорное ведро, но вместо этого в отчаянии отбросил ее на край стола и вернулся к микшированию.

Когда Кавалло, проработав еще пару часов, наконец, собрался домой, он заметил на краю своего стола кассету Green Day. Он смягчился и сунул ее в карман. «Не будь ленивым придурком, – проворчал он себе под нос. – Никогда не знаешь наверняка, верно? Возможно, она и вправду окажется хороша».

Выезжая на трассу 101, он поставил кассету в стереомагнитолу своей машины. Грубые четырехдорожечные записи «She» и «Basket Case» гремели из динамиков во время двадцатиминутной поездки в Вудленд-Хиллз. «К тому времени, как я туда добрался, – вспоминает он, – я, черт возьми, совсем очумел».

В этой группе было все, что искал Кавалло. Это был быстрый панк-рок, в котором была мелодия. «Это напомнило мне смесь Beatles и Buzzcocks, с небольшой долей нахальства Sex Pistols, – говорит он. – Еще я почувствовал в них ту же враждебность рабочего класса к истеблишменту, как у Clash». Но самое главное, это определенно был не гранж, жанр, который его коллеги по студии использовали на всю катушку последние два года. Этот саунд был совершенно новым и свежим.

Ему не терпелось заявить о себе в конкурсе на подписание контракта с Green Day, и вскоре Кавалло организовал поездку в Беркли, чтобы встретиться с ними. Летом 93-го года он приехал на Эшби-авеню, где группа жила в подвале серого дома в викторианском стиле. Он был не первым представителем A&R, совершившим это паломничество. По городу ходили слухи, что иногда перед домом вожделенной группы паркуются лимузины звукозаписывающих компаний.

Квартира выглядела и пахла так, как и можно было ожидать от места, где живет группа молодых музыкантов: дешевая подержанная мебель, разбросанные повсюду пустые коробки из-под пиццы и принадлежности для курения марихуаны, матрасы на полу. Но, несмотря на их неряшливое жилище, Кавалло был впечатлен профессиональным подходом участников группы к своей музыке. «Они были очень деловыми, – вспоминает он. – Они проверяли меня так же, как и я их. Их энергетика была настолько мощной, что успех им был обеспечен. Большинство групп приходят и говорят: "Мы хотим работать на крупном лейбле, поэтому сделай нас знаменитыми". Ребята из Green Day сказали, скорее, так: "Мы хотим работать на крупном лейбле, потому что собираемся добиться успеха, и если ты нам поможешь, это может случиться быстрее".

Группа показала Кавалло свою комнату для репетиций и дала ему ведро, чтобы он смог присесть. Все трое подключили инструменты и стали горланить песни, написанные ими для нового альбома. Студенткам колледжа, которые жили в квартире сверху, возможно, надоело слушать песни во время бесконечных ночных репетиций Green Day, но для Кавалло они звучали вдохновляюще. Они были даже более динамичными, чем он слышал на демо, которому не удалось передать юношеский пыл, вколачиваемый каждым участником в каждую ноту.

Дернт был надежным, прямым парнем, и его басовые партии неизменно подкрепляли яростные удары барабанов Кула. Армстронг был непревзойденным панк-рок-шоуменом, и каждая его строчка подчеркивалась искаженным выражением лица и выпученными глазами. Подобно тому, как лидер Clash Джон Меллор взял себе имя Джо Страммер, потому что умел «играть только на всех шести струнах сразу или вообще ни на одной», Армстронг отказался от вычурных соло. Он был помешан на аккордах, в основном на силовых. Его покрытая наклейками гитара свисала с плеча так низко, что доставала практически до колен, и он бил по инструменту с такой силой, что казалось, будто он пытается пробить им пол.

После того, как Green Day закончили играть свои песни, настала очередь Кавалло. «До них дошел слух, что я умею играть все песни Beatles, – рассказывает он. – Они начали меня расспрашивать. Как ты играешь это? Как ты играешь то? Мы пошли в спальню Билли, и я сел на кровать. Они скрутили мне косяк, дали акустическую гитару и велели играть песни. Больше всего их впечатлило то, что я умел играть нисходящую партию в "Help!"». Кавалло сыграл репертуар Великолепной четверки и, пока группа оценивала его способности, ушел, чтобы успеть на свой рейс домой. «Я поехал в аэропорт Окленда и подошел к выходу на посадку пораньше. Читал книгу, а когда поднял глаза, то оказалось, что уже опоздал на самолет, и аэропорт был пуст. Я слишком обкурился».

За Green Day охотились пять или шесть студий, но главным конкурентом Кавалло была Geffen Records, студия, которая перехватила Nirvana. Green Day обладали во многом той же привлекательностью, сделавшей Nirvana заманчивым приобретением, а именно тем, что они самостоятельно завоевали поклонников по всей стране. «Парни из Green Day были очень умны. Они извлекли огромную пользу из интереса к ним, – говорит Марк Кейтс со студии Geffen. – Эти ребята создавали сеть до появления Интернета, и делали это крайне эффективно. Они говорили о выступлениях в необычных местах, таких как Аллентаун или ему подобные. В то, что они мне рассказывали, было очень трудно поверить, но они никак не могли это выдумать».

Но несмотря на то, что рассказы представителей Geffen о Nirvana впечатляли и Green Day выманили у студии бесплатную поездку в Диснейленд, Кавалло произвел на них лучшее впечатление. «Он был из Лос-Анджелеса и все такое, но он был женат и хотел завести детей, и из-за этого казался более искренним человеком, – сказал Армстронг журналистке Джине Арнольд. – В то время как многие из этих ублюдков – вылитые хипстеры. По правде говоря, некоторые из них просто хотели перепихнуться».

То, что у Кавалло были музыкальные способности, принесло ему некоторую известность, как и факт, что он работал с такой уважаемой группой, как Muffs. «Позже они сказали мне, что им понравились другие компании, но они допускали оплошности, – говорит он. – Думаю, ребята с Geffen говорили о Курте Кобейне. А Билли такой: "Ну, я люблю Курта Кобейна, но какое это имеет отношение ко мне? Я всегда на вторых ролях при Кобейне"».

С полным ртом буррито Армстронг несколько недель спустя пошутил в интервью: «Либо Geffen и героин, либо Warner Brothers и кокаин. Поэтому мы выбрали кокс». И вот тем летом группа подписала скромный контракт с Reprise Records, дочерней компанией Warner Bros., основанной Фрэнком Синатрой в 1960 году, которая с тех пор объединяла всех от Эрика Клэптона до Depeche Mode.

«Я думаю, мы подписали с ними контракт на сумму около двухсот тысяч, и я знал, что мы могли бы продать 100 000 альбомов и заработать достаточно денег, чтобы как минимум покрыть расходы», – говорит Кавалло. В дополнение к своему шестизначному авансу Green Day уговорили свою новую студию оплатить передвижной книжный фургон, превращенный ими в гастрольную машину со спальными местами и видеоиграми. «Он не такой тесный, как Форд Эконолайн, в котором мы ездили годами, – сказал Дернт в одном из интервью. – Это все равно что жить в особняке».

Сделка была заключена, и Кавалло пригласил группу отпраздновать это событие. «Я привез жену в Сан-Франциско, и мы пригласили их на ужин с морепродуктами на берегу залива, – вспоминает он. – Затем пару недель спустя я приехал в Сан-Диего, чтобы посмотреть их выступление в SOMA[11]. По-моему, они начали в семь или восемь часов, и тысячи людей столпились вокруг здания, чтобы попасть внутрь. Помню, я подумал: "Ого, интересно, кто же сегодня будет хедлайнером". [Green Day] поразили меня и были потрясающими, но после их выступления весь клуб опустел. Все эти тысячи людей были там ради Green Day. Я сказал Билли: "Вы, ребята, должно быть, часто играете в этом месте". А он сказал: "Нет, вроде в третий раз". В тот вечер я понял, что я самый счастливый сукин сын на планете».

$ $ $

Вскоре после того, как Green Day подписали контракт с Reprise, организаторы в Gilman устроили собрание и решили, что в клубе необходимо ввести новое правило: НИКАКИХ ГРУПП ОТ КРУПНЫХ ЛЕЙБЛОВ. Любой исполнитель, связанный с кем-либо из «Большой шестерки», больше не допускался на сцену Gilman. В этом не было ничего личного, но для защиты неприкосновенности клуба необходимо было обозначить границу.

«Запрет на крупные лейблы был введен именно из-за Green Day, – говорит Люциус, который настаивал на введении нового правила. – Они были нашими друзьями, они выросли там, они играли там все время. Но мы не хотели, чтобы Gilman стал фарм-лигой[12] для ведущих компаний. Да ну их к черту».

Люциус вспоминает, что Green Day отреагировали на этот запрет смешанными эмоциями. «С одной стороны, они были взбешены и очень расстроены, – говорит он. – Но, с другой стороны, они сами были из этой тусовкии прекрасно понимали, почему так. Мы уже видели прорыв Nirvana, и это было потрясающе. Мы видели, как сходила с ума сцена Сиэтла. И мы не хотели, чтобы это случилось с панк-роком».

3 сентября 1993 года Green Day выступили на Гилман-стрит под названием Blair Hess, это было их последнее выступление там перед тем, как их присоединение к крупному лейблу принесло им изгнание. Ливермор вспоминает, что это было «горько-сладкое событие» – радостное, потому что все присутствующие с удовольствием подпевали каждой песне, но и грустное, потому что здесь они делали это в последний раз.

Зрители слегка подкололи группу за то, что она совершила преступление – продалась, хотя они сделали это максимально в духе Gilman. «Я был на том концерте, когда Green Day играли в Gilman, они играли в последний раз после того, как подписали контракт, – вспоминает Серджи Лубкофф из Sweet Baby Jesus. – Когда Билли пел, какой-то парень взял горсть сырых бобов, бросил ему в лицо, и они попали ему по зубам и все такое». Со своей стороны, Blair Hess восприняли это с улыбкой и отпустили несколько остроумных шуток. Исполняя новую песню, «Burn out», Армстронг изменил строчку «I’m not growing up, I’m just burning out»[13] на «I’m not being punk, I’m just selling out»[14].

Оставив Gilman в прошлом, группа приступила к следующему этапу своей работы, записав на Reprise свой дебютный альбом Dookie, с Робом Кавалло в Fantasy Studios в Беркли – на той же студии, где Армстронг записал свой детский сингл «Look for Love». Предыдущие сессии звукозаписи Green Day, проводившиеся в спешке при ограниченном бюджете, позволили им стать образцовыми клиентами для Кавалло, который был просто ошеломлен их эффективностью. «Билли напел весь альбом примерно за три дня. Я раньше не видел ничего подобного, – говорит он. – Он сделал дубль и спросил: "Что ты думаешь?" А я ответил: "Черт возьми, не могу в это поверить, но ты попал в точку. Думаю… сделаешь еще один, на всякий случай?"»

Сессии продолжались месяц, в течение которого филигранная продюсерская работа Кавалло позволила Green Day звучать несравнимо лучше, чем когда-либо. Каждый инструмент звучал в динамиках с поразительной чистотой, особенно гитара Армстронга, безостановочно выдававшая смачные удары напряженного дисторшна. Они записали новую версию «Welcome to Paradise», объемное звучание которой усовершенствовало более «плоскую» версию, ранее вышедшую на Kerplunk. На Dookie не было никаких причудливых студийных изысков. Он звучал чисто, четко и чертовски громко, создавая идеальный баланс для дерзкой панк-группы, способной сочинять запоминающиеся мелодии. «Этот альбом было очень легко испортить, – говорит Кавалло. – Можно было заставить его звучать слишком глянцево или слишком грубо».

Альбом начинался с двух пулеметных очередей на малом барабане Кула, после чего Армстронг воплотил весь опыт подростковой безысходности в одной строчке: «I declare I don’t care no more[15]». Мастерство сочинения песен было у Армстронга на пике, и каждая из пятнадцати композиций альбома рекламировала один идеально выполненный хук за другим. Оставив позади любовные мелодии, которые он сочинял в подростковом возрасте, теперь он боролся с растерянностью, возникшей при вступлении во взрослую жизнь – столкнувшись со своим психическим здоровьем, своей бисексуальностью и уродством мира. Это был альбом инициации для поколения бездельников. Армстронг принес на сессии еще одну балладу в стиле «Christie Rd.» о том, как его девушка переезжает в Эквадор, но она не подошла альбому тематически. Песня была выпущена только через три года под названием «Good Riddance (Time of Your Life)».

Для создания особой эстетики в своем первом музыкальном видео группа наняла режиссера Марка Кора. Он привлек их внимание благодаря своей работе с другой группой из Области залива – Primus. Хотя фанковый джем-рок Primus имел мало общего с поп-панковским саундом Green Day, но именно визуально яркий стиль Кора, который в значительной степени опирался на перенасыщенные цвета и агрессивно яркое освещение, стал решающим в его выборе. «Я хотел создать новый образ для нового звучания, – говорит Кор. – Мы снимали, как они играют, только при фронтальном, жестком свете. Я выбрал его, потому что хотел, чтобы это не было похоже на гранж или металл. Я хотел придать ему такое панковское настроение, и нужно было, чтобы внешний вид поддерживал эту атмосферу».

Желая запечатлеть группу в ее естественном состоянии, он снял весь видеоклип на их первый сингл «Longview» в их квартире на Эшби-авеню. Они покрасили стены комнаты для репетиций в ярко-красный, синий и фиолетовый цвета, но в остальном сохранили успокаивающее очарование холостяцкой берлоги. Сцены резко сменялись кадрами, на которых группа отрывается, а Армстронг крушит диван в их гостиной. В воздух летели перья и набивка подушек под слова о провинциальной скуке – ловить кайф, смотреть телевизор и мастурбировать до потери сознания.

После того, как Кавалло увидел, насколько забавным было видео Кора, до него стало доходить, что Dookie может стать популярнее, чем он себе представлял. Но, тем не менее, в офисе он держался хладнокровно, не желая переоценить его. «Я видел, как другие люди из индустрии совершали эту ошибку: нельзя слишком раскручивать свою вещь, иначе сглазишь, – говорит он. – Не бегай туда-сюда и не рассказывай всем, что у тебя есть новый грандиозный феномен. Поэтому я старался быть сдержанным».

Кавалло по-настоящему осознал потенциал Dookie в тот день, когда он разговаривал с Венди Гриффитс, занимавшейся продвижением видеоклипа для студии. «Она сказала, что слышала от MTV, что последние два-три года они показывают много гранжа, – вспоминает он. – И они начали получать отзывы от своих зрителей о том, что это все однообразно, что все эти видео очень серьезные и черно-белые. MTV искало что-то поярче и побыстрее. Когда она это сказала, я чуть не упал. Я подумал тогда: "Боже мой, у меня в руках именно это!"»

Dookie был выпущен в первый день февраля 1994 года и разошелся тиражом всего в девять тысяч экземпляров за первую неделю – помешала очень холодная зима, из-за которой много партий не попало в магазины вовремя. Пару недель спустя альбом дебютировал в чарте Billboard 200 на 127-м месте, но сразу же после этого упал. Однако «Longview» постепенно раскручивалась на радио, ее стали чаще транслировать в эфире, поскольку слушатели звонили на радиостанции, чтобы заказать ее, и многими из них, по признанию Кавалло, был он сам, изменив голос. Как только MTV начало отдавать больше эфирного времени «Longview», альбом стал уверенно прокладывать себе путь вверх по чартам, пока в апреле не попал в топ-100. Видеоклип вызвал отклик у юных зрителей MTV. На экране была группа, выглядевшая точно так же, как они – трое чудаков из маленького городка, живших в подвале, с прыщами и кривыми зубами. В клипе присутствовало разрушение, в нем было слово «f**k» и одобрение неофициальных представителей нового поколения, Бивиса и Баттхеда[16]. «Знаешь, что им нужно сделать? Им нужно, типа, сломать этот диван. Им нужно просто разорвать его, – сказал Бивис, пребывая в восторге от того, что Армстронг через несколько секунд сделал именно то, что он предложил. – Да, вот так! Да! Разорви его! Сломай его!»

Видеоклип «Longview» был принят так хорошо, что Green Day подписали контракт с Кором на съемки еще двух клипов: «Basket Case» и «When I Come Around». «Basket Case» еще больше подчеркнул их синтетический колорит – этого добился Кор, сняв черно-белое видео и позже раскрасив его. Действие происходит в психоделической психиатрической больнице, а на экране появляются отвратительно яркие синие и желтые тона, которые делают участников группы похожими на персонажей мультфильмов. Безумные глаза Армстронга, не моргавшие на протяжении всего видео, горели зеленым, как два светофора.

Однажды ранним апрельским утром, когда Кор готовился к съемкам с Green Day, на съемочной площадке царила мрачная атмосфера. Начали распространяться новости о том, что тело Курта Кобейна было найдено в его доме в Сиэтле с огнестрельным ранением в голову, которое он нанес сам себе из дробовика.

«Билли вошел в комнату и сказал: "Боже мой, ты слышал?"» – вспоминает Кор. Режиссер наблюдал, как участники Green Day переваривают новость о том, что самая известная в мире рок-звезда покончила с собой. Несмотря на потрясение и горе, к Кору пришло странное чувство ясности, и на краткий миг он увидел будущее. «Когда я разговаривал с Билли, у меня в голове возникла странная мысль, – говорит он, – и я подумал: "Боже мой. Интересно, а не освобождает ли Вселенная место для этих троих парней прямо у меня на глазах?"»

$ $ $

Журнал Maximum Rocknroll был известен своими провокационными обложками, будь то панки-нацисты или коррумпированные политические лидеры. В первом номере журнала, вышедшем летом 1982 года, был изображен президент Рональд Рейган в капюшоне Ку-клукс-клана. Но обложка июньского номера «Major Labels» за 1994 год действительно вышла за рамки. На нем был изображен крупным планом человек, засовывающий себе в рот пистолет, а заголовок гласил: «Некоторым из ваших друзей уже пришел такой п***ц». Послание всем группам было четким и ясным: подписание контракта с крупным лейблом было панк-самоубийством.

Время было выбрано неудачно, учитывая, что смерть Курта Кобейна еще была свежа у всех в памяти. Но тот выпуск был не столько о Кобейне и Nirvana, сколько предупреждением, адресованным группам, которые думают о том, чтобы последовать их примеру. Поскольку это было издание Области залива, гнев этого номера часто обращался на Green Day.

Основатель Тим Йоханнан с первой же страницы задал тон выпуску, оставив мало места для нюансов, сравнивая основные крупные студии с жестокими нацистами-скинхедами, наводнившими панк-сцену и сеявшими хаос в таких клубах, как Gilman, несколькими годами ранее. «Панк/инди/андеграундная сцена подвергается нападению, как и тогда, – говорилось в этой нудной статье, в которой "подвергается нападению" было выделено жирным шрифтом. – Никакой разницы, только на этот раз бандиты умнее и богаче. Их мотивация примерно та же – контроль, власть, доминирование». Отдельные ее разделы были настолько воинственными, что читались как военная пропаганда: «Когда на вас нападают силы, чуждые основополагающим принципам сообщества или социума, не может быть никакого компромисса или неопределенности».

«Место было в известной степени поучительным, – говорит бывший журналист MRR Кайл Райан. – Они, по сути, были полицией сцены. У Тима была репутация крайне лицемерного человека. Это был конфронтационный подход к группам. В этом месте отмечалось, что зарабатывать на жизнь музыкой означало стать продажным, что было непозволительно. У них были очень строгие правила, и они не писали о группах с крупных лейблов».

Колумнисты журнала последовали примеру Йоханнана на следующих страницах номера. Возможно, они не доходили до крайности, сравнивая отделы A&R с Третьим рейхом, но, безусловно, крупные студии были темой, по которой ни у одного автора не было недостатка во мнениях и претензиях. Одного автора, Брайана Зеро, пригласили написать о неэтичной деловой практике ведущих компаний после того, как он устроил акцию протеста перед выступлением Green Day в Петалуме, раздавая листовки, в которых советовал фанатам «бросать Green Day». Протестовали всего несколько человек с плакатами против Green Day, но этого было достаточно, чтобы любой, кто входил в кинотеатр, чувствовал себя штрейкбрехером.

Другие обозреватели, например, Ли Даймонд, обрушили ушат ледяной воды на инди-группы, мечтающие о переходе на крупную студию, развеяв миф о трех наиболее распространенных приманках: суммарные авансовые чеки и щедрые студийные бюджеты кажутся впечатляющими, пока вы не осознаете, что они берутся из ваших гонораров; представители A&R часто кажутся молодыми, крутыми и располагающими к себе, но все же они сотрудники студии, а не ваши друзья; и, наконец, «НИ У ОДНОГО человека или группы в индустрии нет контракта, который позволял бы им полностью контролировать свое творчество. НИ У КОГО».

В переиздании своей скандально известной статьи «Проблема с музыкой» продюсер и лидер Shellac Стив Альбини рассказал о стоимостном выражении сделок с крупными лейблами, отрезвляюще подробно описав, насколько больше денег уходит продюсерам, юристам и менеджерам, чем участникам группы. Он пришел к выводу, что артист, заработавший на своей студии 3 миллиона долларов, зарабатывает «примерно 1/3 от того, что он заработает при графике с 7 утра до 11 вечера».

Не все авторы пошли в атаку. Антагонистический лидер Screeching Weasel Бен Уизел занял на удивление либеральную позицию, советуя амбициозным группам иметь реалистичные ожидания и принимать взвешенные решения. «Я не собираюсь осуждать тех, кто подписывает контракт с ведущей компанией. Это их дело, – написал он. – Но если вы собираетесь продаться, то, по крайней мере, сделайте это с умом. Признайте, что вы продались». Он похвалил группы, успешно создающие музыку на своих собственных условиях, как его друзья из Jawbreaker, стойкого независимого трио из Области залива, к которым, по его словам, «обращались практически все крупные лейблы, но они им отказали».

Ларри Ливермор в своей последней колонке этого журнала был одним из немногих, кто защищал решение Green Day перейти на Warner Bros. «Если вы будете просто сидеть и ныть о том, что такие-сякие продались, – писал он, – то очень скоро вас никто не будет слушать».

Что касается самих Green Day, то одно дело запретить им играть в Gilman ради сохранения независимости клуба, и совсем другое – самим читать злобные слова от тусовки, которая их породила – это было нелегко. Три месяца спустя Армстронг парировал на страницах SPIN: «Тим Йоханнон может пойти и отсосать у себя, мне плевать. Он ни хрена не понимает в том, о чем говорит. Я никогда в жизни не размахивал флагом панк-рока».

«Они были очень молоды и чувствовали, что их отвергает сцена, столь жизненно важная и значимая для них. Это, должно быть, очень больно, – говорит Ливермор. – С одной стороны, все, иногда даже знаменитости, на которых ты равнялся всю свою жизнь, говорят тебе: "О, ребята, вы гении, вы замечательные, вы потрясающие!" А с другой стороны, ты думаешь: "Да, но все мои старые друзья ненавидят меня". Я думаю, что это чуть их не уничтожило».

$ $ $

В воскресенье, 14 августа, в третий и последний день Вудстока 1994 года, все утро шел дождь. Однако, если не считать унылой погоды, музыкальный фестиваль в северной части штата Нью-Йорк, ориентированный на фанатов музыки поколения X, имел мало общего с духом своего легендарного предшественника, фестиваля свободной любви 1969 года. «Там было две сцены вместо одной, качество постановки было намного лучше, и звук намного качественнее, – вспоминает Эллиот Кан, который сам выступал на оригинальном Вудстоке в качестве основателя ду-воп-группы Sha Na Na. – Атмосфера в аудитории тоже сильно изменилась. На дворе были уже не 1960-е годы. Это было в гораздо большей степени коммерческое предприятие». За последние двадцать пять лет цены на билеты также значительно выросли: абонементы на выходные подскочили с 18 до 135 долларов плюс сбор компании Ticketmaster[17]. Корпорации вцепились когтями в этот фестиваль, который больше не был уникальным раем для хиппи, а превратился в очередной крупный бизнес-проект.

Первоначально он был заявлен как «Еще 2 дня мира и музыки», третий день был добавлен для удовлетворения высокого спроса на билеты. Более 180 000 билетов было продано заранее, и поскольку еще многие тысячи человек заплатили при входе или просто пробрались тайком, предполагаемая посещаемость достигла 400 000 человек. Фестиваль также транслировался по телевидению с предварительной оплатой за просмотр, что увеличило мировую аудиторию до миллионов.

Green Day добавили в свой график выступление на Вудстоке в последнюю минуту, улетев с фестиваля Lollapalooza в Атланте, чтобы выступить в полдень в Нью-Йорке на сцене поменьше, напротив главной сцены с выступающими Spin Doctors, Бобом Диланом и Red Hot Chili Peppers. Это был концерт, на который они согласились отчасти ради забавы, а отчасти потому, что, как объяснил Дернт в Washington Post, «нам платят много денег».

Пока Green Day ждали выхода на сцену за кулисами, репортер в дождевике направила свой микрофон на Дернта и задала вопрос об этом корпоративном фестивале: «Некоторые люди говорят, что альтернативные группы, которые здесь выступают, продались. Что ты можешь им сказать?» Дернт, не медля ни секунды, пожал плечами и сказал: «Возможно, они правы».

Несколько минут спустя Дернт, в футболке Screeching Weasel – дань уважения Lookout Records – тяжелой походкой приблизился к микрофонной стойке. Он схватил ее, трижды ударил себя по голове и заорал огромной толпе: «Как дела, эй, вы, богатые ублюдки?»

Вскоре появился Билли Джо Армстронг с синими волосами и в красном галстуке и встал на переднем краю сцены во властной позе. Он разразился вступительными аккордами «Welcome to Paradise», и толпа начала подпрыгивать. В течение первых пятнадцати минут своего выступления Армстронг изо всех сил пытался наладить контакт с аудиторией. В отличие от клубов, в которых они привыкли играть, где толпа была достаточно близко, чтобы протянуть руку и дотронуться до исполнителей, периметр аудитории Вудстока начинался примерно в шести метрах от него, за несколькими рядами ограждений, охранников и съемочных групп.

Однако после трех песен Армстронг, наконец, начал взаимодействовать с публикой. Или, точнее, публика начала взаимодействовать с ним. Люди стали наклоняться, выкапывать из земли огромные комья грязи и травы и швырять их в группу. В середине «When I Come Around» один ком угодил в верхнюю часть одной из тарелок Кула, за ним сразу же последовал другой, ударивший Армстронга по руке, которой он играл на гитаре, и ни один из музыкантов не сбился с ритма. На сцену полетели грязевые снаряды, а технический персонал спешил накрыть усилители полотенцами и делал отчаянные попытки защитить телекамеры от обстрела с помощью брезента.

Пока команда была занята спасением оборудования, пара ребят перепрыгнула через ограждение и побежала к сцене, один из них добрался до группы и заключил Армстронга в грязные объятья. Исполнив еще две песни, Армстронг снял гитару и объявил толпе дружескую войну. Он встал на краю сцены с распростертыми руками и приветствовал шквал комьев грязи. Он поймал несколько штук, оторвал от одного кусок, а остальное бросил обратно в толпу. Он насмехался над зрителями, называя их «грязными хиппи» и «гребаными идиотами», и они это проглотили. Он спустил штаны и показал толпе голый зад, что только заставило их полюбить его еще больше. В какой-то момент Армстронг поймал маленького мальчика – «будущего идиота» – и пронес его через всю сцену. «Это не любовь и мир, – сказал фронтмен, – это гребаная анархия!»

После десяти минут неудержимой потасовки в грязи между Green Day и публикой Вудстока не осталось ни дюйма чистой сцены. Грязь стекала с динамиков и размазывалась по объективам камер, пытающихся запечатлеть этот хаос. Наконец, Армстронг решил, что пришло время положить конец этому бедламу. «Все скажите: "Заткнитесь на хрен", и мы прекратим играть», – сказал он этим грязным хиппи и идиотам. И на счет «три» все ему подчинились. «Ладно, мы уходим, – сказал он, опуская микрофон. – До свидания». И вот так внезапно и бесцеремонно закончилось самое безумное выступление в истории Вудстока.

Почувствовав, что это их последний шанс прорваться на сцену, толпа парней без рубашек побежали к группе. Как только Дернт снял бас-гитару, здоровенный охранник, приняв басиста за сумасшедшего фаната, бросился прямо на него, ударил плечом в живот и повалил на землю. Дернт упал на локоть и сразу почувствовал боль. Он пошарил языком во рту и обнаружил, что у него выбита пара зубов.

Ситуация из веселой превращалась в опасную, и незваных гостей на сцене стало больше, чем охранников. «Эй, успокойся, чувак, – умолял ведущий из динамиков. – Послушайте, мы просто пытаемся немного повеселиться. Рок-н-ролл. Так, полегче, ребята. Полегче, народ! Полегче!» Когда «грязные хиппи» начали преследовать участников Green Day и хватать их за одежду, музыканты и их команда быстро поняли, что им нужно убираться оттуда, пока не стало гораздо хуже.

«Это был хаос, но ребята были очень им увлечены, – вспоминает Кавалло. – Я был сбоку от сцены, и мы увидели, что все эти ребята бегут на нас, и пришлось бежать, чтобы нам не досталось. Кто-то втолкнул нас в белый фургон с окнами. Мы подумали: "О, отлично, мы добрались до фургона". Он находился в таком месте, куда другие люди не могли добраться, но внезапно тысяча гребаных чуваков начали бить руками по стеклам, трясти фургон и пытаться забраться внутрь. Помню, я посмотрел на Майка и Тре, а они вытаращили глаза».

Толпа обезумевших грязных людей перепрыгивала через ограждения и окружала фургон со всех сторон, колотя кулаками по стеклу. Водитель переключил фургон на нейтральную передачу и нажал на газ, отпугнув нескольких человек шумом двигателя ровно настолько, чтобы проехать на дюйм вперед и затем сорваться с места. «Мы добрались до другой безопасной зоны, где нам открыли ворота с колючей проволокой, которые как будто служили как раз для таких чрезвычайных ситуаций, – говорит Кавалло. – Нас отвезли туда, и Майку оказали первую помощь. У него действительно был сломан локоть и выбит зуб. Ему было совсем хреново. Затем нас посадили в другой фургон без окон».

Оттуда группу и ее команду проводили к вертолету, чтобы увезти их прочь. Пока вертолет нес ребят по пасмурному небу, они смотрели вниз на то, что осталось от Вудстока, а там расстилалось бесконечное коричневое море. Green Day не могли и мечтать о более прекрасном зрелище для рекламы анархического панк-альбома, названного в честь экскрементов[18]. Когда они парили над разрушенным полем, Кавалло осенила мысль: «Это попадет в новости».

$ $ $

После потасовки в Вудстоке Green Day было трудно появиться где-нибудь, не навлекая на себя неприятностей и не попав в новостные ленты. Три недели спустя, 9 сентября, их пригласили на бесплатный концерт для зрителей всех возрастов на Hatch Shell, открытой площадке в Бостоне. Организаторы ожидали, что соберется тридцать тысяч человек. Несмотря на послеполуденные ливни, площадка заполнилась с самого утра, а потом пришло еще десять тысяч человек, а потом еще, и еще. После восьми часов вечера, когда группа вышла на сцену, пространство уже заполнило около семидесяти тысяч человек, у многих из которых, по сообщениям Boston Globe, «были татуировки и кольца в носу, они были одеты в "гранжевом" стиле и, судя по всему, находились под воздействием наркотиков».

Вскоре после начала выступления Green Day огромная толпа снесла охранников, свалила ограждения и ворвалась на сцену. Green Day не оставалось ничего другого, кроме как прекратить выступление через двадцать минут. Радиостанция WFNX, рекламировавшая мероприятие, привлекла в качестве спонсора компанию Snapple[19], поэтому, когда музыканты уходили, в них полетели сотни стеклянных бутылок. «Когда эту группу приглашали восемь недель назад, они были в относительной безвестности, – сказал в интервью Globe недоверчивый президент WFNX Барри Моррис. – Внезапно они стали самой горячей группой в стране».

Буйная толпа задержалась на несколько часов после прекращения концерта, выплескивая свою энергию на улицы Бостона и сталкиваясь с полицией, скандируя: «Свиньи – отстой!» Сообщалось, что 250 полицейских произвели более шестидесяти арестов, десяткам людей потребовалась медицинская помощь. «Их называли гиперактивными проблемными детьми панк-рока, – сказала репортер WBZ Джойс Кулхавик о Green Day в вечерних новостях, – и сегодня они оправдали это прозвище».

За кулисами спокойный и собранный Армстронг беседовал с репортерами о беспорядках, которые они только что спровоцировали. «Панк-рок снова стал мейнстримом, и многие люди в обществе не знают, как это понять, – сказал он. – Такая группа, как мы – это, по сути, катастрофа, которая может случиться еще не раз».

После Бостона и Вудстока телефоны в офисах Reprise звонили, не переставая, с просьбами об интервью у «самой горячей группы Америки» – так назвали Green Day на обложке журнала Kerrang! Фото скандальной группы также украшали обложки изданий Rolling Stone, SPIN и NME.

Dookie не только легко разошелся тиражом в 100 000 экземпляров, на которые рассчитывал Кавалло, но и стал продаваться более чем по 100 000 экземпляров в неделю. В июне он стал золотым (было продано 500 000 альбомов), в августе – платиновым (один миллион), а к тому времени, когда группа играла в Madison Square Garden в декабре – где Армстронг выступал полностью голым – только в Соединенных Штатах было продано более трех миллионов экземпляров. Огромный интерес к Green Day также привел к тому, что их первые две пластинки на Lookout стали золотыми, принеся домашней студии Ливермора 10 миллионов долларов прибыли за один год.

Во второй половине 1994 года Dookie прорезал чарты Billboard, как горячий нож масло. Он ворвался в десятку лучших сразу после выступления группы в Вудстоке, а в пятерку – после бостонских беспорядков. В праздничные дни он продолжал восхождение, а 28 января 1995 года альбом достиг своего пика – второго места, обогнав Pearl Jam, Eagles и Boyz II Men, уступив на вершине только Гарту Бруксу.

В том году по радио повсюду гремели ударные аккорды Армстронга. Альбом породил пять хитовых синглов – на один больше, чем нашумевший Nevermind. Даже обновленная «Welcome to Paradise», песня Green Day, которая была в их арсенале более трех лет, достигла седьмого места в Чарте альтернативных трансляций Billboard. Видеоклипы на «Longview», «When I Come Around» и «Basket Case» постоянно крутились на MTV, и канал назвал «Basket Case» своим видеоклипом номер один в 1994 году.

В декабре Green Day были музыкальными гостями на Saturday Night Live, и их представила Розанна Барр, одетая в футболку группы. В том году они выступали на Late Night с Конаном О’Брайеном, на Шоу Джона Стюарта, в 120 Minutes на MTV и на Late Show с Дэвидом Леттерманом. «Новый альбом наших следующих гостей журнал Time назвал лучшим рок-CD года», – сказал Леттерман, держа в руках экземпляр Dookie. Они сыграли «Basket Case» – Армстронг посвятил песню своей девушке Эдриенн, на которой через три дня женился.

Но помимо данных электронных таблиц о трансляции на радио и позициях в чартах, влияние Green Day на новое поколение меломанов было неизмеримым. Новоиспеченные панки по всему миру красили волосы в синий цвет, а начинающие гитаристы приспускали ремни на гитарах на несколько дюймов. Если бы возник вопрос о том, кто станет преемником Nirvana в качестве популярнейшей рок-группы в мире, Green Day подняли бы свои грязные руки.

К тому времени, когда группа вернулась на Late Show в следующем году, Леттерман в своем вступлении упомянул еще об одном впечатляющем достижении. «Когда они впервые выступали в нашей программе, они меня до смерти напугали, – сказал он. – Но с тех пор их альбомы разошлись миллионными тиражами, а еще они получили "Грэмми"». Группа исполнила «86», новую песню, в которой Армстронг сетовал на то, что, несмотря на все похвалы, выступления с аншлагом на аренах по всему миру и попадание на многочисленные обложки журналов, он все еще убит горем из-за запрета появляться на Гилман-стрит. «Мы играли перед 20 000, 30 000 зрителей, – сказал фронтмен в интервью SPIN, – а я так и не испытал того чувства, которое испытывал, играя в этом месте».

$ $ $

Статус международной суперзвезды Green Day расколол панк-сцену надвое. «Некоторые группы ушли глубже в андеграунд, чтобы отказаться от амбиций, а некоторые пошли другим путем, – говорит Аппельгрен. – К сожалению, до сих пор существовало мнение, что быть амбициозным – значит быть радиоактивным. Либо вы притворялись, что у вас нет никаких амбиций, либо они у вас были, но вы не хотели в этом признаваться».

Панк-клубы, такие как Gilman, буквально засыпало новичками, и такой быстрый рост имел свои плюсы и минусы. «У нас был наплыв публики, который очень помогал нам оставаться в плюсе. Это очень, очень помогло нашим финансам. Мы могли платить за аренду и выживать», – говорит Люциус. С другой стороны, это иногда привлекало нежелательное внимание. «Мимо нас проезжали туристические автобусы – экскурсантам показывали дом Green Day. Ведущие новостей просили у нас разрешения поснимать внутри, но мы не дали. Мы взяли пример с riot grrrls[20]: никакой прессы, идите на хер».

Испытывая некоторое чувство вины за то, что невольно привлекли внимание к своей местной сцене, Green Day делали все возможное, чтобы защитить тех, кто не стремился к такому вниманию. Когда в интервью их спрашивали о Gilman или о других группах из Области залива, они обычно держали язык за зубами или меняли тему, избегая «панксплуатации», как они это называли. «Я всегда думал о песне Germs "What We Do Is Secret"[21], – позже объяснял Армстронг Rolling Stone. – Я действительно не могу говорить об этом».

Однако для тех групп, которые были достаточно предприимчивы, чтобы преуспеть и отмахиваться от обвинений в продажности, внезапно открылись возможности, раньше казавшиеся нереальными. MTV и радиостанции были более склонны давать шанс рок-группам поменьше, а независимым студиям было легче размещать свои релизы в сетевых магазинах и торговых центрах. «Был эффект постепенного стимулирования других групп, – говорит Ливермор. – Почти любая группа с нашей студии могла бы позвонить кому угодно на другом конце страны и сказать: "Привет, мы с Lookout, хотим приехать в ваш город", – и они получали концерт».

Dookie были тем приливом, который поднял все лодки в 1994 году, ставшем годом прорыва для панка. В первую очередь, Epitaph Records, независимая студия из Лос-Анджелеса, основанная гитаристом Bad Religion Бреттом Гуревицем, в одночасье добилась невероятных успехов. Их самая популярная группа, квартет Offspring из округа Ориндж, имела невероятные продажи благодаря своему апрельскому релизу Smash. Этот альбом в 1994 году стал платиновым и разошелся тиражом больше, чем любой независимый альбом в истории – было продано больше экземпляров, чем могло даже поместиться в офисе Epitaph. «Пластинки Offspring заполнили все мое здание на бульваре Санта-Моника, от пола до потолка, – сказал Гуревиц в интервью Rolling Stone. – Внутри здание выглядело как кубик Рубика из поддонов с виниловыми пластинками, кассетами и компакт-дисками Offspring. Потом у нас появилось еще одно здание в центре города – его тоже заполнили, как и арендуемые помещения в сторонних зданиях».

В том году Epitaph также выиграла от менее масштабных хитов Let’s Go от группы Rancid и Punk in Drublic от NOFX, и оба в итоге стали золотыми. Rancid, в которой участвовали Тим Армстронг и Мэтт Фримен из Operation Ivy, стали любимцами MTV благодаря своим кожаным курткам с заклепками и ирокезам высотой сантиметров в тридцать – новое поколение меломанов знакомилось с эстетикой панк-рока. Панк-ветераны Bad Religion, совершившие переход с лейбла Epitaph на Atlantic, достигли 87-го места в чарте Billboard в сентябре того же года со своим дебютом на крупном лейбле – альбомом Stranger Than Fiction.

Epitaph была не единственной независимой панк-студией, получившей неожиданные доходы от Dookie. У Fat Wreck Chords, студии из Сан-Франциско, соучредителем которой был лидер NOFX Фэт Майк Беркетт, имелся целый арсенал поп-панк-групп, таких как Lagwagon, No Use for a Name и Face to Face, и они наблюдали, как растет их аудитория, и теперь могли продать пару сотен тысячи альбомов. Чтобы удовлетворить вновь возникший в стране интерес к поп-панк-группам, стало появляться или расширять свою деятельность множество новых инди-студий: Hopeless, Go-Kart, Fearless, Nitro, SideOneDummy, Vagrant.

Почувствовав несомненный расцвет нового рок-движения, крупные лейблы начали вкладывать огромные деньги в группы, подобные Green Day, в надежде заполучить новых звезд панк-рока. «Большая шестерка» вышла на охоту, расхватывая шедевры из четырех аккордов направо и налево. «Контракты подписываются стремительно, – сообщалось в сентябрьском номере журнала SPIN за 1994 год. – Итак, Green Day для панк-сообщества – это действительно новая Nirvana, предвестник грядущих кардинальных перемен».

Панк снова стал прибыльным, и крупные лейблы захотели в него вкладываться. Каждый толковый представитель A&R теперь искал достойных преемников Green Day. «После Dookie еще один аспект андеграунда стал коммерчески жизнеспособным, – говорит Гиттер. – Итак… кто станет новыми Green Day?»

Глава 2

Jawbreaker

Dear You. DGC (1995)

Ист-Бей[22] стал настолько неприветливым местом для Green Day после того, как они подписали контракт с крупным лейблом, что когда Билли Джо Армстронг появлялся на людях, он иногда менял внешность, приклеивая фальшивую бороду. После того, как группе запретили выступать на сцене Гилман-стрит, фронтмена одаривали ледяными взглядами и украдкой перешептывались, когда тот заходил в определенные заведения и места для тусовок по всему городу. Даже такая обыденная вещь, как поход в туалет, была омрачена: стоя у писсуара, Армстронг смотрел прямо перед собой и видел нацарапанные на стене недобрые слова о своей группе.

Однажды вечером в начале 1994 года Армстронг изо всех сил старался смешаться с плотной толпой, чтобы посмотреть на одну из своих любимых местных групп, Jawbreaker. К счастью, все взгляды в зале были прикованы к обаятельному лидеру группы Блейку Шварценбаху. В перерыве между песнями Шварценбах сказал публике, что ему нужна пара минут, чтобы развеять слухи, которые ходят о группе. На панк-сцене поговаривали, что Jawbreaker подписали контракт с крупным лейблом, и он хотел прояснить ситуацию.

Эти слухи были недалеки от истины. Группа только что отыграла несколько концертов на разогреве у Nirvana в поддержку их первоклассного альбома In Utero. Nirvana обладала уникальным талантом в рок-музыке, и любая группа, дышащая тем же воздухом, что и они, имела хорошие шансы быть провозглашенной их преемницей. К тому же, многие группы, с которыми Jawbreaker давали концерты, уже стали предметом ожесточенного соперничества крупных лейблов, от Samiam до Jawbox. Казалось, Jawbreaker были последними инди-музыкантами, которые не пошли по пути своих товарищей.

Итак, вот она, правда, прямо из первых уст: эти слухи – полная чушь, о чем решительно заявил Шварценбах. Да, к Jawbreaker обращались крупные лейблы, но нет, группа не заинтересована в том, чтобы продаться, ни сейчас, ни когда-либо вообще.

В последнее время Шварценбах на концертах стал часто разглагольствовать на эту тему. Это был надежный способ привлечь публику на свою сторону, кроме того, он действительно так думал. Крупные лейблы проявляли интерес к его группе, но у Jawbreaker не было планов подписывать контракт ни с одной из них. У них был девиз: самостоятельность или смерть. Честно говоря, ему надоело это повторять.

Зрители восторженно приветствовали подтверждение того, что одни из самых любимых артистов на сцене прочно удерживают свое место в андеграунде. Но пока все вокруг него хлопали, Армстронг поймал себя на том, что качает головой. Он сразу почувствовал себя очень одиноким, зная, что все, вероятно, считали его предателем. Более того, Армстронг беспокоился о Jawbreaker. Стоять перед несколькими сотнями свидетелей и обещать, что ты никогда чего-то не сделаешь – значит обречь их на неминуемое разочарование. Ни одна группа никогда не думает, что продастся, пока однажды не продается.

$ $ $

В начале девяностых трое участников Jawbreaker снимали квартиру на верхнем этаже заваленного шприцами здания на Сикамор-стрит в районе Мишн в Сан-Франциско, хотя они никогда бы не назвали этот город своим домом. «Нас считали группой из Сан-Франциско, но мы всегда были немного в стороне, – говорит Шварценбах. – Я думаю, это помогло нам стать самобытными и работать так, как мы работали».

Этот разрыв отчасти был результатом разницы в возрасте между участниками группы и панками, составлявшими ядро сцены Области залива. Хотя эти трое сами только что окончили колледж, они чувствовали себя древними по сравнению с местными подростками, часто ходившими на панк-концерты в этом районе. «Мы были слишком стары для сцены Gilman и Ист-Бэй, в социальном плане. "Мы ее переросли", – говорит Шварценбах. – Она была молодой. Многие ребята-беглецы находили убежище в андеграунде».

Еще одна причина, по которой они никогда не размахивали флагом Области залива, заключалась в том, что они попросту не были оттуда родом. Хотя Шварценбах родился в Беркли, свою юность он провел в калифорнийской Венеции[23], где посещал школу искусств и наук Crossroads, частное учебное заведение для одаренных подростков. Vanity Fair в статье об этой эксклюзивной школе в Санта-Монике рассказывал о ней как об «элитном центре притяжения для отпрысков индустрии развлечений, отвергающих мейнстрим»; среди ее звездных выпускников – Гвинет Пэлтроу, Джона Хилл и Зои Дешанель. Журнал окрестил ее «школой для крутых», и будущий фронтмен Jawbreaker вписался в нее как нельзя лучше.

Шварценбах рассказывает, что в старших классах он был прыщавым ботаником, но другие помнят его по-мальчишески красивым, харизматичным и умным – может быть, для своего возраста даже чересчур. У него были обесцвеченные волосы торчком, худощавое телосложение и подбородок, такой же острый, как и его ум. Школа развивала творческие способности своих учеников, а у Шварценбаха был врожденный талант ко всему, в чем он пробовал свои силы, будь то рисование, сочинительство, катание на скейтборде или музыка.

В десятом классе Шварценбах курил сигареты в переулке после уроков и познакомился с Адамом Пфалером, смутьяном, который только что перевелся в Crossroads. Они быстро подружились и сблизились из-за своей любви к панку, в частности, к выходцам из Лос-Анджелеса: Fear, X и Circle Jerks, а также к группам с SST Records, таким как Black Flag, Meat Puppets и Hüsker Dü. Вскоре они начали ходить на панк-концерты по всему Лос-Анджелесу и играть вместе в готической инструментальной группе под названием Red Harvest, где Шварценбах играл на гитаре, Пфалер на барабанах, а их друг Рич – на басу.

После окончания школы в 1985 году оба покинули Red Harvest и Crossroads, чтобы вместе проехать через всю страну и поступить в Нью-Йоркский университет, где они жили в одной комнате в общежитии недалеко от парка Вашингтон-сквер. Главным преимуществом этого здания было то, что оно располагалось всего в двух кварталах от клуба CBGB, и двое первокурсников окунулись в атмосферу нью-йоркской хардкор-сцены.

Ребята очень хотели снова играть музыку и подыскивали кого-то третьего, чтобы укомплектовать группу. Они позвонили по номеру телефона, указанному на нарисованной от руки листовке, прикрепленной к стене кафетерия. На ней было написано: БАСИСТ ИЩЕТ ГРУППУ, а дальше шел список его шумных кумиров, таких как Scratch Acid, Naked Raygun и Hüsker Dü. Когда они встретились с Крисом, имя которого было указано на листовке, Шварценбах и Пфалер сразу же узнали его. В кампусе Криса Бауэрмайстера нельзя было не заметить. Его постоянной униформой была черная кожаная куртка с яркой панковской символикой, нарисованной краской из баллончика. У него были лохматые рыжие волосы, ярко-зеленые глаза и вкрадчивый высокий голос. Все в Бауэрмайстере было эксцентричным, включая его манеру играть на басу. Он использовал традиционную четырехструнку, но выжимал из нее в два раза больше нот, чем большинство музыкантов, в значительной степени опираясь на аккорды или цепляя большим пальцем струну «ми», чтобы добавить более глубокие фоновые тона.

Все трое начали вместе репетировать в ближайшей студии, которую занимали в основном устрашающие хардкор-группы. Шварценбах позже опишет эту ситуацию в интервью: «натуральные калифорнийские слюнтяи среди самых крепких парней Нижнего Ист-Сайда». Следующие два года были наполнены взлетами и падениями, поскольку группа пережила смену названий, добавление участников, переводы в другие колледжи и поездки по всей стране. Первоначально они выступали как Terminal Island, затем перешли на Thump, а позже, переехав в Лос-Анджелес после окончания третьего курса, они назвали себя Rise.

Пфалер пригласил петь в Rise своего друга Джона Лю, и они вчетвером писали песни, звучавшие как сборник панк-влияний из восьмидесятых. Однажды Шварценбах пришел на репетицию с песней «Shield Your Eyes», которую написал сам, и попробовал ее спеть. Мало того, что слова были будто взяты из какого-то сборника стихов, так еще и искренний голос Шварценбаха идеально подходил для их исполнения. К концу первого прогона песни Лю понял, что его услуги больше не понадобятся.

Группа продолжала выступать как трио, и Шварценбах к своим обязанностям по игре на гитаре теперь добавил вокал. Они посовещались, составили список потенциальных названий для своего новоиспеченного состава и бросили в шляпу. Когда они вытаcкивали каждое и разбирались, подходит оно или нет, одно название особенно выделялось, потому что никто не мог вспомнить, кто из них его предложил. Так они остановились на «Jawbreaker»: не только из-за его уникальности, но и потому, что оно одинаково не принадлежало никому из них.

Jawbreaker выпускали черновые версии «Shield Your Eyes» и другие синглы в виде небольшого количества малотиражных демо-кассет, сборников и мини-альбомов с помощью нескольких очень маленьких студий звукозаписи, одна из них так и называлась – Very Small[24] Records. Только в 1990 году они нашли время между учебными семестрами, чтобы записать свой первый полнометражный альбом, Unfun, который был выпущен на Shredder Records, маленькой калифорнийской студии, основанной сотрудником Maximum Rocknroll Мелом Чепловицем. Шварценбах позже рассказывал, что она была написана «с ограниченными возможностями и безграничным энтузиазмом».

Хотя большая часть Unfun была скученной и неравномерной, заглавная песня «Want», доказала, что Jawbreaker все же умеют сочинять запоминающиеся мелодии, когда им этого хочется. Ее попсовый припев зазвучал только в середине, но когда это, наконец, случилось, его невозможно было забыть. Шварценбах умолял слушателя «прокричать это вслух сейчас же, пока тебя это не убило / не держи все в себе[25]», а затем обрушивал на них напоследок: «Я! Хочу! Тебя!» Он произносил слоги нарочито подчеркнуто, до такой степени, что это напоминало произношение, характерное для кокни[26], в то время как его гнусавый, жалобный вой из небольшой порции текста превращался в настоящее блюдо: «Я-я-я, я-я-я, я хочу тебя![27]». И с такими словами Jawbreaker написали свою первую настоящую песню. Даже если человек, стоящий в конце зала, не был знаком с Jawbreaker, он уходил с крутящейся в голове «Want».

Благодаря гастрольному путеводителю от Maximum Rocknroll под названием «Book Your Own Fucking Life[28]» и телефонной карточке своего отца, предназначенной для экстренных случаев, Шварценбах организовал тур Fuck’90, первое завоевание Jawbreaker Соединенных Штатов. Это был невероятно амбициозный летний круг по стране, полный проблем с двигателем, ночей, проведенных на грязном полу, и малопосещаемых концертов в глуши. Тем не менее, они дали несколько хороших концертов, но положительные впечатления были омрачены напряженностью, которая быстро возникла между участниками. Через две недели после начала тура стало ясно, что все трое не созданы для того, чтобы быть запертыми вместе в одной стальной коробке по десять часов в день. Изнуряющая летняя жара только довела напряжение до точки кипения.

У Шварценбаха и Бауэрмайстера, в частности, были конфликтные характеры, что приводило к проблемам в общении. Бауэрмайстер, который также втайне боролся с недиагностированной депрессией, часто чувствовал себя третьим лишним в компании двух лучших друзей. За долгое время он произнес не больше нескольких слов; к последней неделе тура он уже отчаянно хотел вернуться домой.

Тем летом Бауэрмайстера спросили в интервью Maximum Rocknroll, что означает название Unfun, и он пожаловался: «Нам просто чертовски не везет. Кажется, мы создаем череду неудач. К сожалению, с каждым разом становится все хуже. У групп бывают переломные моменты, а у нас это, по сути, повседневная жизнь».

Однако к тому времени, когда большинство читателей увидели это интервью, Jawbreaker уже не существовало. В день возвращения домой участники тура Fuck’90 поняли, что устали друг от друга, и объявили о распаде. Казалось, что статья в Maximum Rocknroll станет последней волей недолговечного студенческого проекта. В хвалебной речи был скрыт гипотетический вопрос, который авторы журнала любили задавать своим героям: «Если бы у вас была возможность подписать контракт с крупным лейблом, вы бы согласились?»

«Нет, – ответил Шварценбах. – Все крупные лейблы сейчас парятся, пытаясь найти что-то альтернативное. Это единственная причина, по которой у нас вообще есть такая возможность, потому что инди-компании дают жару всем крупным компаниям».

Пфалер четко сформулировал свою точку зрения: «Этого не случится никогда».

$ $ $

Ребята избегали друг друга в течение нескольких месяцев, пока заканчивали учебу, но в итоге согласились забыть о своих разногласиях и сделать отчаянную попытку возродить Jawbreaker после окончания колледжа. Летом 91-го года, получив дипломы, они переехали в Область залива Сан-Франциско, где аренда жилья была дешевой, и они могли жить в окружении собратьев-музыкантов и художников. Бауэрмайстер снимал квартиру вместе со своим роуди[29] Раулем Рейесом и гитаристом Cringer Лэнсом Ханом. В квартире напротив жили Шварценбах и Пфалер.

Вечерами после работы они подолгу репетировали и писали песни с большей отдачей, чем в студенческие годы. Не обремененным дополнительной нагрузкой в виде учебы музыкантам вместе стало даже весело. Они оттачивали репертуар на площадках по всему городу: на Chameleon, Covered Wagon и Гилман-стрит, где выступали на одной сцене с местными исполнителями, такими как Econochrist, Samiam и Green Day. Несмотря на то, что Unfun по-прежнему находил свою аудиторию, плодовитые Jawbreaker уже тестировали на публике новый материал. «Мы всегда были такой группой, – говорит Шварценбах. – Мы всегда играли песни из альбома, который еще не вышел».

Поначалу группу Jawbreaker втискивали в середину программы из шести коллективов, но по мере того, как росли число и преданность их фанатов, они вскоре начали выступать в качестве хедлайнеров на концертах в Беркли и соседних городах: Лос-Анджелес, Сакраменто, Сиэтл.

«Теперь этим городом управляем мы, – пошутил Шварценбах в интервью фэнзину. – Если вы планируете посетить Сан-Франциско в ближайшем будущем, вам, вероятно, следует сначала согласовать это с нами».

Несмотря на то, что группа была принята сценой Области залива, снискав расположение публики Maximum Rocknroll и став завсегдатаями местных панк-тусовок, у Jawbreaker была своя, особая аура. «Мы никогда по-настоящему не принадлежали к ним», – говорит Шварценбах. Ни один их альбом не был выпущен на известной в Беркли студии Lookout Records, и в их музыке не было ничего общего с чередой шустрых и неряшливых поп-панк-исполнителей, связанных с этим независимым лейблом. Jawbreaker были немного постарше и чуть более образованны. У них были степени по философии, истории и английской литературе, в то время как многие представители сцены учились в старших классах или бросили учебу. Шварценбах работал библиотекарем, и его обычно можно было встретить прогуливающимся с книгой под мышкой. Ребята даже не очень-то были похожи на панков. Блейк отказался от обесцвеченных волос торчком, которые носил в юности, в пользу стандартной стрижки в Supercuts[30]. А если бы Бауэрмайстер не закатывал рукава, демонстрируя татуировки на предплечьях, группа могла бы пройти по улице, не привлекая особого внимания.

«Jawbreaker переехали в Сан-Франциско и создали свою собственную тусовку, отличную от тусовки Ист-Бэй, благодаря тому, что они прилично себя вели, были общительными и имели много друзей, – говорит гитарист Samiam Серджи Лубкофф. – Они отличались от людей, ориентированных на самодеятельность, но по-прежнему могли заполнить Gilman. Другие самодеятельные группы там считались крутыми, но, когда они играли, приходило всего пятьдесят человек. [Jawbreaker] также играли в клубах для взрослых в Сан-Франциско. Это было странно для людей из Gilman».

Первое лето Jawbreaker в Области залива ознаменовало конец эпохи невинности независимой рок-музыки. В сентябре альбом Nirvana Nevermind появился на прилавках магазинов и моментально стал популярным, усилив интерес музыкальной индустрии к независимым рок-группам. «Крупные лейблы начали появляться в 91-м, – говорит Пфалер. – Мы получили письма от нескольких, и отмахнуться от них было легко, потому что текст был примерно таким: "Пришлите нам свое демо". Было легко сказать: "Идите на хрен". Они нас не знали. Они просто раскинули широкую сеть после успеха Nevermind».

Короткая статья о процветающей панк-сцене Сан-Франциско в августовском номере SPIN за 92-й год привлекла внимание к нескольким местным группам. Samiam была названа «ответом любимцам критиков Pavement и Urge Overkill». Green Day сравнивали с «R.E.M. в армейских ботинках». Jawbreaker, единственную группу с сопроводительной фотографией, похвалили за то, что она звучит как «группа, которая была и остается опередившей свою эпоху» благодаря своему готовящемуся к выходу второму альбому Bivouac.

Но как раз в тот момент, когда их город разогревался, Jawbreaker мчались прочь. Они съехали со своих квартир, сдали вещи на хранение и отправились в очередной тур. 19 августа 1992 года группа отыграла свой первый концерт десятинедельного тура, который они окрестили «Hell Is on the Way» («Надвигается ад»), и ад действительно был не за горами. Шварценбах быстро понял, что у него что-то не так с голосом: во время пения у него в горле горело и першило. Каждый раз, когда он подходил к микрофону, он гадал, будут ли его слушаться больные голосовые связки. Проведя шесть концертов в туре, в один из вечеров, когда у них было запланировано выступление в городе Каламазу, Шварценбах понял, что этот концерт будет не самым удачным.

«Вам придется покричать за меня, потому что пару дней назад я потерял голос», – сказал он зрителям в начале выступления, что вызвало смех у человека в первом ряду. Шварценбах огрызнулся в ответ: «Думаешь, это смешно? Мне больно».

Закончив песню, Шварценбах сказал: «Извините за мой голос. Он хуже, чем я думал». Он издал нервный смешок, прозвучавший так, словно он царапнул слизистую оболочку его горла, чтобы вырваться наружу. «Но мы будем продолжать». Однако после шести песен стало очевидно, что у них ничего не получится. Фронтмен с трудом справился с «Want», искажая обычно веселый текст, словно непроизвольно пародировал Тома Уэйтса. Когда он дошел до строчки, умолявшей слушателей «не держать это в себе», он понял, что не может прислушаться к собственному совету. Он пропустил «я-я-я» и поспешил допеть оставшуюся часть песни. Когда она закончилась, он отложил гитару, повернулся к Пфалеру и сказал: «Я ухожу из группы». Но ничего не вышло.

Конечно, Шварценбах не мог на самом деле уйти. Подобные слова участники Jawbreaker говорили, а чаще кричали друг другу время от времени. Но им все равно пришлось еще неделю ехать на восток, чтобы добраться до Нью-Йорка, откуда они должны были лететь в Европу в двухмесячный тур. На следующий день врач сообщил Блейку, что на его голосовых связках образовался «полип размером с виноградину». Его удаление означает операцию стоимостью в 2500 долларов и двухнедельное восстановление, во время которого нужно молчать. В тот вечер в бургерной Bob’s Big Boy группа взвесила все за и против. Удивительно, но никому и в голову не пришло отменить тур. Вместо этого они решили провести ускоренный курс обучения текстам для своего роуди и посмотреть, как он покажет себя у микрофона.

Две недели спустя они были в Европе, где надеялись, что проблема со здоровьем Блейка разрешится сама собой. Вместо этого Шварценбах кашлял кровью во Франции и Испании, а когда они добрались до Дублина, он отхаркнул красный комок размером со свой кулак. Его доставили в больницу в Лондоне, где хирург удалил полип. Шварценбаху было предписано дать голосу десятидневный отдых, но через неделю он вернулся к пению и выдержал оставшиеся концерты в Германии. Из этой ситуации группа вынесла песню «Outpatient»[31], и поняла, что они достаточно упрямы, чтобы продолжать в том же духе, даже несмотря на дискомфорт и страдания.

Когда Пфалера спросили в интервью европейскому фэнзину, что было лучшим и что худшим в работе в Jawbreaker, он пошутил: «Для Jawbreaker это одно и то же».

$ $ $

Однажды вечером в октябре 1993 года Шварценбах пришел домой и обнаружил на журнальном столике послание от одного из своих соседей по комнате: «Тур с Nirvana на следующей неделе? Ага, конечно».

Он позвонил по номеру, указанному в записке, и его соединили с Джоном Сильвой, менеджером по работе с артистами из Gold Mountain Management, который отвечал за работу с Nirvana во время выпуска их нового альбома, In Utero. Шварценбах вспоминает об этом звонке так:

«О да, Блейк, ну, в общем, вкратце: Грег из Wipers только что уволил своего басиста в Европе, что лишило их возможности участвовать в следующем этапе тура с Nirvana, так что речь идет о шести концертах. Вы сыграли бы на разогреве, а за вами Mudhoney…»

Шварценбах задал Сильве вполне резонный вопрос: «Почему мы?»

«Послушай, я просто делаю то, о чем меня просит Курт. Он говорит: "Позови Jawbreaker". Так что моя работа – найти тебя, и вот мы здесь. Вы некоторое время были в списке группы. Это правда, Блейк. Это не шутка».

Оказалось, что парень, работавший няней у Кобейнов, двадцатилетний фанат Jawbreaker по имени Кали Девитт, увлек Курта альбомом Bivouac, включив его у них дома в Сиэтле. Шварценбах передал просьбу остальным членам группы, и все они согласились с тем, что такой возможностью необходимо воспользоваться. Шварценбах и Пфалер в 91-м году видели, как Nirvana буквально снесла крышу в лос-анджелесской кофейне Jabberjaw, и с тех пор подсели на их музыку.

Неделю спустя скромный фургончик Додж 1978 года выпуска вез Jawbreaker за тремя автобусами, перевозившими участников Nirvana. Первое выступление состоялось 19 октября в конференц-центре Альбукерке перед пятью тысячами зрителей. Когда посетители начали стекаться в зал, Jawbreaker взволнованно поднялись на сцену, чтобы начать свое двадцатипятиминутное выступление. Шварценбах посмотрел на самую большую аудиторию, перед которой он когда-либо играл, повернулся к Пфалеру и сказал: «Ну что, погнали».

Очень немногие зрители были знакомы с Jawbreaker; на самом деле, на большинстве постеров тура и газетных заметок той недели в качестве разогревающей команды по-прежнему были указаны Wipers. Но группа, к собственному удивлению, сыграла достаточно хорошо и смогла заработать еще и после выступления благодаря импровизированным лоткам с сувенирами, которые они установили на парковках – хитрый способ обойти вопиющее сокращение продаж в местах проведения концертов. Футболки продавались по восемь баксов за штуку или две по пятнадцать, и на вырученные средства ребята оплатили ночлег в мотеле.

Не успели Jawbreaker и глазом моргнуть, как пролетела неделя. После концерта в Милуоки 26 октября их время в туре подошло к концу. «Вы, ребята, были великолепны, вы просто сногсшибательны», – сказал Кобейн, у которого вошло в привычку наблюдать за группой со стороны сцены. Он поблагодарил их за то, что они приехали, и спросил, можно ли обменяться футболками. Пфалер взял футболку In Utero, а Кобейн – черную футболку Jawbreaker с названием группы, написанным большими желтыми печатными буквами над их логотипом: девушка из рекламы Morton Salt и фраза WHEN IT PAINS IT ROARS[32]» («Когда ему больно, он ревет»). Каждая группа отправилась своим путем: фургон Jawbreaker, пыхтя, возвращался на Западное побережье, а три автобуса Nirvana продолжили путь в Огайо. В течение следующих нескольких вечеров тура на разогреве выступали Boredoms и Meat Puppets, но дух Jawbreaker все еще присутствовал там, поскольку Кобейн с гордостью выходил на сцену в их футболке.

У участников Jawbreaker все еще кружились головы, когда они возвращались домой после своего первого и очень продуктивного тура по стадионам. По их мнению, это было весело, ошеломляюще, и это был взгляд в тот мир, за которым они с удовольствием наблюдали издалека, но где никогда не почувствовали бы себя комфортно сами. На той неделе Шварценбах записал в своем гастрольном дневнике, что он чувствовал себя «назойливым призраком, которому на самом деле нечего было делать в этом бизнесе». Эти шесть дней только укрепили его антикорпоративную позицию в отношении рока. Вот его слова: «С прошлого года (когда крупные лейблы начали проявлять к нам интерес – о, эти глупые магнаты!) моей официальной позицией было никогда не подписывать контракт с крупным лейблом. Сегодня я тверд в этом убеждении как никогда».

Трио вернулось в Сан-Франциско и обнаружило, что их опередили слухи. Группа ожидала, что их будут поносить по всему городу за то, что они примазались к любимцам MTV, но они были удивлены тем, насколько охотно люди поверили в дичайшие выдумки. Согласно одной из самых нелепых сплетен они якобы получали 500 долларов на питание в день, хотя на самом деле им платили по 500 долларов за участие в каждом концерте и бесплатно кормили.

«Я помню, как кто-то высказал мне предположения типа: "Ну, и сколько же ты заработал в прошлом году, 50 000 долларов?" А я такой: "Черт возьми, ты что, шутишь?" – говорит Пфалер. – В то время, когда он мне это сказал, у меня не было денег в банке, я жил в квартире за 650 долларов. Мне кажется, люди действительно думали, что, поскольку мы были любимой культовой группой, мы продавали сотни тысяч пластинок. Любая группа на Fat Wreck Chords продавала в десять раз больше пластинок, чем мы».

Нарастала упреждающая реакция, вызванная опасениями фанатов, что Jawbreaker почувствовали вкус рок-славы и жаждут большего. Граница была обозначена, и группа получила представление о том, что произойдет, если они пересекут ее. «Думаю, это началось – я знаю, что это началось – когда мы отправились в тур с Nirvana, – говорит Шварценбах. – Люди просто предполагали, что раз мы это сделали, то окажемся на Geffen или что-то в этом роде».

$ $ $

По мере того, как интерес крупных лейблов к Ист-Бэй усиливался, чистота панка приобретала насильственные формы. Это стало ясно однажды вечером на Гилман-стрит, когда один из самых узнаваемых лидеров панк-рока съежился на полу, а полдюжины панков стояли над ним, пиная и ударяя его по голове и грудной клетке. После явной словесной перепалки лидер Dead Kennedys Джелло Биафра, вероятно, подвергся нападению посетителя по прозвищу Кретин и нескольких его друзей. «Кретин бил [Биафру] по голове, в то время как остальные удерживали его, а люди кричали "богатая рок-звезда" и "продажный"», – написал основатель Maximum Rocknroll Тим Йоханнан об этом инциденте в июльском номере за 1994 год. Биафра утверждал, что у него был перелом кости и разрыв связок на ноге, а также больничный счет, состоявший из пятизначных цифр.

«Я никогда не был на Гилман-стрит, и как только я услышал о том, что там избили Джелло Биафру, я решил, что не пойду туда, – говорит Марк Кейтс. – Это было нелепо. Одна из самых лицемерных вещей, когда-либо случавшихся в панк-роке».

Кейтс с 1987 года занимался A&R в DGC, дочерней компании Geffen Records, работая с такими группами, как Teenage Fanclub и White Zombie. Он также совершил немыслимое, втянув ярых инди-арт-рокеров Sonic Youth в систему крупных лейблов для выпуска их альбома 1990 года Goo. После подписания контракта с DGC басистка Ким Гордон сказала ему: «Следующие, с кем тебе надо подписать контракт – это Nirvana». Чуть больше года спустя группу Nirvana тоже уговорили присоединиться к ним.

Кейтс познакомился с Jawbreaker на их первом выступлении на разогреве у Nirvana, которое, по мнению Шварценбаха, стало одним из лучших в туре. Кейтсу понравилось то, что он увидел на сцене, и он еще больше оценил их за кулисами. «Вообще-то, они меньше всего хотели говорить о музыке», – вспоминает он. Это качество он счел занятным.

Участникам Jawbreaker Кейтс тоже показался удивительно близким, несмотря на костюм, и их впечатлило его панк-рок-реноме. «Марк был старым диджеем из Бостона, дружившим с Mission of Burma, и у него был отличный вкус», – говорит Пфалер.

Постоянно охотящийся за потенциальными новыми клиентами, Кейтс задавался вопросом, насколько они могут быть заинтересованы во встрече с Geffen, но как только он узнал, что Jawbreaker имеют репутацию одной из тех групп, которые решительно настроены против крупных лейблов, он понял, что поднимать эту тему было бы бестактным с стороны A&R. «Если вы слышали такое о группе, то гоняться за ними – совсем не здорово, не уважительно, – говорит он. – Зная эту кухню на расстоянии, можно было выставить себя дураком, гоняясь за группой, не заинтересованной в подписании контракта».

Однако Кейтс продолжал следить за Jawbreaker в надежде, что их позиция со временем смягчится. «Я оставался на связи, – говорит он, – ведь если бы когда-нибудь настал день, когда Jawbreaker вдруг захотели бы заключить сделку, я оказался бы в выигрышном положении».

$ $ $

Когда в первый день февраля 1994 года Green Day выпустили свой дебютный альбом Dookie на крупном лейбле, обложка альбома, на которой была изображена бомба, сброшенная на город, стала хорошей метафорой его воздействия на Область залива. Трио из Беркли доказало, что на Западном побережье существует национальный рынок панк-рока, а внимание музыкальной индустрии к Сан-Франциско стало пристальнее, чем когда-либо.

«Я очень хорошо помню, когда "Longview" стал синглом, потому что я жил тогда с Биллом Шнайдером, который в итоге стал тур-менеджером Green Day и играет с Билли в Pinhead Gunpowder, – говорит Шварценбах. – Однажды он пришел домой и сказал: "Эту песню все время крутят по радио". А потом по телевизору показали видеоклип. Мы подумали, что он очень крутой, но не знали, что он раскрутится и наберет такую популярность». Когда Jawbreaker отправились в тур Come Get Some, от этого сингла было никуда не деться. Он смеется: «Нас преследовал успех Green Day».

«После успеха Green Day ситуация стала еще более напряженной, – говорит Пфалер. – Лейблы обрушились на Область залива в поисках чего-нибудь еще, что стало бы здесь по-настоящему модным, потому что у них нет воображения. Где бы ни появлялось что-то хитовое, они десантируются в этот город, как это было в Сиэтле. Они бросают пробный шар и смотрят, что получится. На концерты стало приходить все больше представителей A&R. Было много приглашений посетить офисы лейблов, сходить пообедать. На концертах нам раздавали множество модных визиток».

Именно в этом благодатном климате, через неделю после выхода Dookie, Jawbreaker выпустили свой третий альбом, 24 Hour Revenge Therapy, самую доступную коллекцию песен на сегодняшний день. Альбом был записан всего за три дня в домашней студии продюсера Стива Альбини в Чикаго за 1032 доллара. Помимо своей работы в качестве уважаемого звукорежиссера, Альбини играл в нескольких провокационных и влиятельных группах, которые нравились участникам Jawbreaker, таких как Big Black, Rapeman и Shellac. Несмотря на то, что он был ярым защитником инди-сцены, он помог Nirvana записать альбом In Utero. Он оправдал это решение тем, что отказался от авторских отчислений и вместо этого согласился на фиксированную ставку в 100 000 долларов.

Выпущенный совместно инди-студиями Tupelo Recording Company и Communion Records, 24 Hour показал, что двадцатишестилетний Шварценбах поднаторел в качестве автора песен. Как было сказано в статье из Rock Candy, тексты песен были сосредоточены вокруг «недавних трудностей фронтмена – операции на горле и расставаний с тремя разными девушками». Но, в отличие от своих юных единомышленников-поп-панков, которые довольствовались рифмой «придешь – пердеж[33]», Шварценбах в свои истории о мучениях вплетал остроумие, метафоры и самоанализ. Его острый повествовательный стиль сочинения песен имел много общего с такими великими американскими писателями, как Керуак, Сэлинджер и Гинзберг, чьи произведения он изучал, работая в библиотеке. Будучи автором, заключенным в теле панк-певца, он однажды описал свои творения как песни, повествующие об отчаянии, пустых бутылках и пепельницах.

Его исповедальный стиль сочинения песен иногда был приторным, но эта эмоциональная уязвимость помогла создать культ группы среди тех, кто выворачивал сердце наизнанку и романтизировал одинокие ночи и страдание от любви, о которых он пел в своих песнях, таких как «Ache»: «I believe in desperate acts / The kind that make you look stupid»[34]).

«Для людей мы – очень личная группа, – отмечает Шварценбах. – Так было всегда. Те, кто отождествляет себя с ней, считают ее своей, священной и в некотором роде правдивой».

Хотя 24 Hour позиционировал Шварценбаха как признанного панк-поэта, была одна песня, простота которой выделялась, не вписываясь в остальной альбом по звуку. Двухминутная «Boxcar» с ее игриво-качающейся мелодией была ближе всего к традиционной панк-песне в репертуаре Jawbreaker, поскольку включала в себя три ее основных элемента: трехаккордовый куплет мог выучить любой начинающий гитарист менее чем за минуту; он основывался на удобном для пения счете «Раз, два, три, четыре» – приеме, на котором Ramones построили всю карьеру; и, наконец, Блейк использовал классический панковский прием сочинения песен, упоминая этот жанр прямо в первой строчке: «You’re not punk, and I’m telling everyone»[35]. Однако в «Boxcar» было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Шварценбах зло посмеялся над ограниченностью беспощадной панк-рок-сцены, склонной пожирать саму себя, в таких строчках, как «My enemies are all too familiar / They’re the ones who used to call me friend»[36]. Это был панковский цинизм, замаскированный под восхваление жанра. Но для обычного слушателя, не интересующегося скрытой политикой панка, она казалась просто запоминающейся песней, под которую можно потанцевать.

Песни с 24 Hour Revenge Therapy еще больше укрепили отношения группы с публикой и сделали их концертные выступления более насыщенными. Этот альбом дал Jawbreaker то, что понравилось представителям A&R – концерты, на которые собиралось несколько сотен фанатов, знавших каждое слово каждой песни. Лейблу всегда было легче поддерживать огонь, чем разжигать его с нуля, и Jawbreaker, несомненно, создали свой собственный источник тепла. «В зале ощущалась энергия предвкушения, когда Jawbreaker собирались выйти на сцену, – говорит Лубкофф. – Это то чувство, которое невозможно сфабриковать».

Группа не была самой продаваемой в панке, но, благодаря тому, что было продано около 20 000 экземпляров 24 Hours, а также признанию в MRR и Flipside, активная позиция Jawbreaker против крупных компаний сделала их запретным плодом сцены. Журнал Magnet признал их «наименее склонными к переходу».

Но за сильной страстью последовало пристальное внимание. Участникам Jawbreaker ежедневно задавали одни и те же вопросы, и они звучали почти в каждом интервью: Вы подписали контракт? Вы собираетесь подписать контракт? Вы бы когда-нибудь подписали контракт? Друзья задавали эти вопросы шепотом, в то время как фанаты выкрикивали их из толпы, и не всегда в самых вежливых выражениях.

«Не то чтобы мы собирались это делать, но даже если бы мы полностью продались, что бы там ни было, это не оправдывает того, кто в Альбукерке плюнул в Блейка, пока мы играли. Плюнул ему в рот, потому что мы якобы подписали контракт с крупным лейблом, – сказал Пфалер в 1994 году в интервью журналу Rubberband. – Почему они заплатили шесть долларов за то, чтобы плюнуть Блейку в рот и, возможно, заразить его гепатитом или чем-то еще, понимаете?»

Пытаясь предотвратить дальнейшее метание слюны, Шварценбах взял за привычку каждый вечер начинать с «Indictment», песни о коммерциализации музыки и компаниях, «продающих одних ребят другим», напоминая о том, на чьей стороне в войне лейблов находятся Jawbreaker. «Мне не нравился браконьерский аспект концертов, на которых стало тесновато из-за представителей индустрии и шутников со стороны, – вспоминает он. – Я был очень воодушевлен нашим местом, лидирующим в этой независимой категории».

Прежде чем исполнить эту песню в клубе Emo’s в Остине, он пояснил: «Возможно, вы читали, что мы на крупном лейбле. Это чушь собачья. Хотя нас и обхаживали многие крупные лейблы, мы в этом не заинтересованы».

Среди радостных возгласов, вызванных этим заявлением, два слова, донесшиеся из зала, Шварценбах отчетливо расслышал: «Ага, конечно!» Это было больно, но, по крайней мере, не плевок.

$ $ $

«Эта песня называется "Accident Prone". Вы ее никогда не слышали. Она вам не понравится», – заверил Шварценбах переполненный зал в английском Лидсе. Британская публика послушно кивала на протяжении всех шести с половиной минут мрачной, незнакомой мелодии, которая как будто бы состояла из дюжины разных медленных фрагментов. Группа опробовала несколько новых песен, но сомневалась, что у них когда-нибудь будет возможность записать их на пленку, так как у них было много нового материала, но не хватало терпения по отношению друг к другу.

«Наша группа находилась в таком положении, что у нас было песен на целый альбом, но мы в то же время говорили о распаде, – говорит Шварценбах. – Мы только что вернулись из довольно тяжелого европейского тура, не очень ладили друг с другом и чувствовали себя не слишком вдохновленными».

Вопрос денег, а точнее, их отсутствия, тоже стал проблемой. Обычно они возвращались из тура с несколькими тысячами баксов, которых хватало на оплату аренды, но эти суммы меркли по сравнению с их более состоятельными друзьями, оказавшимися в выигрыше из-за музыкальной «золотой лихорадки».

«Мы неплохо зарабатывали, но не были обеспечены на всю жизнь, как, казалось, многие люди вокруг нас, – говорит Бауэрмайстер. – Одним из них был мой знакомый по колледжу, гитарист из White Zombie. В какой-то момент он позвонил мне и сказал, что у него два дома. А я такой: «Так, стоп!» Пачка модных визиток, которую они накопили за эти годы, стали казаться билетами в более прибыльное будущее. «В группе царила напряженность, и, возможно, это был способ спасти положение. В какой-то степени – не знаю, можно ли назвать это жадностью – я понимал, что [подписание контракта с крупным лейблом] было альтернативой».

«Мы решили: "Или распадемся, или запишем еще один альбом", – говорит Шварценбах. – Возможно, нам стоит просто записать альбом и заключить выгодную сделку. Мы хотели получить очень хорошие деньги и полный контроль. Мы хотели, чтобы сумма была такой, чтобы можно было сказать: "А почему бы и нет? Почему бы и нет?"»

С некоторым трепетом они связались со своим другом Дэйвом Хокинсом, барабанщиком группы Engine 88, который также работал с Эллиотом Каном и Джеффом Зальцманом из Cahn-Man Management, фирмы, представлявшей Green Day. «Все они были очень умными парнями. Они просто не хотели иметь дело с крупным бизнесом, вот лучший способ описать это», – вспоминает Кан.

«Думаю, в некотором смысле это стало своего рода развлечением. Типа: "Давайте просто посмотрим, что мы получим, что бы нам предложили, если бы мы это сделали", – говорит Шварценбах. – Мы проконсультировались с Джеффом Зальцманом, который был менеджером Green Day, и спросили: "Не могли бы вы рассказать, в чем наша выгода?" И он ответил: "Я вам так скажу: я сделаю вам десять предложений на следующей неделе, если вы даете добро, но будьте готовы к тому, что тогда это произойдет"».

Все заняло чуть больше недели, но интерес к Jawbreaker был таким же сильным, как и предсказывал Зальцман. Вскоре у них были назначены встречи с MCA, Warner Bros., American и Capitol. «Они были именно такими, как и следовало ожидать – людьми, которые никогда раньше не слышали о вас, а говорят, что они ваши самые большие фанаты. Были и хвастуны, и очень искренние люди», – вспоминает Шварценбах.

«Ходить на эти встречи было просто баловством, – говорит Пфалер. – Мы думали, что получим бесплатную поездку в Лос-Анджелес, поедем туда и поприкалываемся, и это будет забавно. И если кто-то сделает нам предложение, от которого мы не сможем отказаться, может быть, мы сделаем это, а может быть, и нет. Но нам не обязательно было забивать этим голову. Это было глупо».

«Думаю, мы понимали, что можем в любой момент отказаться от переговоров, – говорит Шварценбах. – Мы просто наслаждались их предложением. Мы были не очень приветливы. Мы определенно были группой-загадкой и имели весьма предвзятое отношение к Голливуду, приехав из Лос-Анджелеса и увидев глэм-метал, "плати, чтобы играть" и все дерьмо, творившееся там. Мы не ждали сказки». Бауэрмайстер добавляет: «Я вел себя как придурок по отношению ко всем представителям индустрии, с которыми мы сталкивались».

Если группа надеялась собрать коллекцию анекдотов о невежественных служащих лейбла, которыми они могли бы развлекать друзей дома, то они ее получили. Пфалер и Шварценбах вспоминают, как в Бель-Эре их водил по модному загородному клубу невоспитанный представитель лейбла, при каждом удобном случае ругавший и унижавший своего ассистента. «Там был еще один парень в костюме-тройке и ковбойских сапогах, – вспоминает Бауэрмайстер. – Он весьма демонстративно положил ноги в ковбойских сапогах на стол и сказал: "Я гребаный маньяк и ненавижу проигрывать!"» Они также побывали на частной экскурсии по Universal Studios и пообедали на крыльце бутафорского дома на площадке аттракциона «Челюсти», наблюдая, как каждые десять минут механическая акула терроризирует очередную лодку, полную туристов.

Ребята, как и хотели, насобирали забавных историй, но в действительности их интересовало только окончательное предложение. «Это было непросто. Типа: "Что ж, все важничают, давайте посмотрим, как далеко сможем зайти мы", – говорит Шварценбах. – Адам – настоящий торгаш. Я не знаю, как это делается, но он без колебаний говорил: "Вы – корпорация. А я хочу попросить у вас луну с неба"».

«Я прочитал книгу Пассмана "Все о музыкальном бизнесе"[37]. Я изучил ее от корки до корки и сделал заметки, чтобы понять, как лучше всего поступить в такой ситуации, – говорит Пфалер. – Я пришел к выводу, что чем больше денег вы заставляете их вкладывать в вас, тем больше вероятность того, что они будут бороться за получение дохода от этих вложений».

Одно из самых выгодных предложений поступило от Марка Кейтса из DGC/Geffen, который с нетерпением ждал возможности поработать с Jawbreaker со времен их тура с Nirvana. Как только ему позвонил Зальцман, он был готов наброситься на него с чековой книжкой компании. «Не знаю, можно ли сказать, что в тот же вечер я был в самолете, но я прилетел первым же рейсом, как только смог», – говорит Кейтс. Вскоре они уже ужинали в кафе Zuni в Сан-Франциско, где Кейтс пытался уговорить их перейти на свой преуспевающий лейбл. «Я был уверен в своей компании – очень сильной и значимой в этой сфере».

И действительно, Jawbreaker были впечатлены послужным списком Кейтса. «Марк вел дела Hole и работал с Nirvana, XTC, Sonic Youth – все это хорошие группы. Казалось, что нам повезет стать частью этой семьи, – говорит Шварценбах. – Мы знали, что его интерес был искренним. Он пришел посмотреть на нашу группу и очень заинтересовался. И все это время он был безупречен».

Кейтс так стремился заключить сделку, что из-за группы у него чуть не случился приступ паники. «Это было в тот день, когда мы привезли их в Лос-Анджелес на встречу, и я не смог с ними связаться, – вспоминает Кейтс. – Это было еще до появления мобильных телефонов, и я невероятно занервничал. Типа: "О, черт, этих парней похитили или что-то в этом роде". Их не оказалось в отеле. Я предположил, что их угощает другой лейбл, который пытается уговорить их подписать контракт на месте. Ничего подобного не произошло. Они ходили в кино, а потом увидели на улице Эндрю Дайса Клэя[38] и были совершенно потрясены».

Несмотря на все споры, которые долгое время велись вокруг статуса Jawbreaker, их решение наконец перейти на крупный лейбл пришло довольно просто. Пфалер вспоминает, как они гуляли со Шварценбахом по Валенсии, улице, кардинально изменившейся за годы, прошедшие с тех пор, как они поселились в этом районе после колледжа. Тротуары, которые когда-то были популярным местом сбора для кайфующих наркоманов, теперь были заполнены состоятельными хипстерами, завсегдатаями ресторанов и кофеен. Они остановились на углу, и Пфалер спросил: «Хочешь подписать контракт?» Шварценбах решительно сказал: «Да, давай остановимся на Geffen». Они свернули за угол на 20-ю улицу, вот так все и решилось.

Вскоре участники группы написали свои имена чернилами на стопке бумаги, которая принесла им чуть меньше миллиона долларов в рамках договора на запись трех альбомов. Музыканты получили солидный бюджет на запись, деньги на покупку аппаратуры и фургона, и, что самое важное, они договорились о собственном контроле над всем, что они будут делать на лейбле. «Они понимали, что мы не гребаный бойз-бэнд, – говорит Пфалер. – Они понимали, что нам будет что сказать по поводу обложки, звука, продюсера, сингла и прочего».

Сразу после подписания контракта до них начал доходить смысл их решения. То, что начиналось как забава, внезапно стало реальностью и превратилось в источник паранойи. С тех пор они больше не могли стоять на сцене и под аплодисменты вести речи, направленные против крупных лейблов. В статье в San Francisco Chronicle сообщалось, что они были «настолько этим озабочены, что на концерте в Great American Music Hall сразу после подписания контракта Шварценбах был в футболке с надписью "Ноль уважения"».

$ $ $

За год Роб Кавалло превратился из продюсера-новичка, нервно ожидающего увольнения, в прославленного профессионала в индустрии. Его студийная магия на альбоме Dookie группы Green Day принесла группе пять потрясающих хитовых синглов. Кавалло добился чего-то ранее неслыханного: он вытащил панк-группу из относительной безвестности и отполировал ее шероховатости до блеска, достаточно адаптированного под радио, чтобы они тут же стали рок-звездами. Поэтому, когда Марку Кейтсу понадобился продюсер, чтобы привлечь внимание для своих новых клиентов, Jawbreaker, ему на ум сразу же пришло имя Кавалло. «Кавалло уникален тем, что в нем нет ничего крутого, – говорит Кейтс. – Он просто записывает самые крутые пластинки, какие только может».

«Марк Кейтс позвонил мне и сказал: "Хочешь встретиться с Jawbreaker? Они очень крутые, одна из любимых групп Курта Кобейна, и они выступали на разогреве у Nirvana на одном из этапов их тура", – вспоминает Кавалло. – Я услышал их демо-записи и подумал: "О боже, это совершенно новый вид рока. Я даже не знаю, как, черт возьми, это назвать!" Не знаю, назвали его эмо к тому времени или нет, но отчасти эмо зародилось именно здесь».

Кавалло рискнул отправиться в Сан-Франциско, чтобы встретиться с участниками Jawbreaker за ужином, и обнаружил, что они такие же интересные, как и их музыка. «Блейк был глубоким философом, типа Хантера Томпсона[39], нью-йоркского мастера, курящего сигареты. А вот Адам был просто гребаной рок-звездой. Крис был отличным басистом, который к тому же был похож на парня из Dungeons & Dragons[40]. Все вместе они наводили тоску по сравнению с тем, что они делали», – говорит он.

Все они нашли общий язык и вскоре начали строить планы по совместному созданию песен зимой. Кавалло вспоминает: «Нам выделили помещение для репетиций в Сан-Франциско. Я приехал туда на пару недель, и там было очень холодно. Мы находились в этом здании с цементным полом. Там мы были словно в тюрьме. Это была странная промышленная постройка у железнодорожных путей. На земле валялось битое стекло, повсюду были сталь и бетон. Казалось, что мы выполняем утомительную работу, как будто каждый вечер отправляемся на войну».

В феврале 95-го Кавалло вернулся в знакомую Fantasy Studios в Беркли, где он записывал Dookie чуть больше года назад, чтобы поработать над четвертым альбомом Jawbreaker, Dear You. Мрачные, холодные условия, в которых рождались песни альбома, отразились на их звучании. Шварценбах описывает Dear You как «надломленный, личный альбом», в значительной степени отмеченный гневом, разочарованием, одиночеством и угрызениями совести из-за испорченных отношений.

В первой песне альбома «Save Your Generation» показано, как Шварценбах уклонялся от попыток самоубийства, говоря себе: «Держись подальше от этих открытых окон», отсылка к фильму Джона Ирвинга «Отель Нью-Гэмпшир». В «Fireman» он наслаждается социопатической мстительностью в таких строчках, как «Dreamed I was a fireman / I just smoked and watched you burn»[41]. Медленные «Accident Prone» и «Jet Black» были зигзагообразными, захватывающими путешествиями по самым темным закоулкам его души. Они выделялись не только как самые унылые песни на альбоме, но и как самые унылые во всем репертуаре Jawbreaker. Последняя, в частности, соответствовала своему мрачному названию[42], а Шварценбах описал себя в припеве: «веселый, как на похоронах».

Чтобы развеять этот сумрак, Кавалло попросил группу ради забавы записать новую версию любимой фанатами «Boxcar». Ее темп и структура остались идентичными тем, которые были на 24 Hour Revenge Therapy, но трактовка Кавалло тонко подчеркнула ее неровную текстуру и придала голосу и гитаре Шварценбаха теплую яркость. Эта версия Jawbreaker не показалась бы неуместной после песни Green Day "Basket Case", звучавшей по радио. Когда Кейтс услышал новую «Boxcar», она ему так понравилась, что он решил включить эту композицию в альбом Dear You.

«Я отправил своего ассистента поговорить с группой и спросить, не могли бы они включить "Boxcar" в альбом, – говорит он. – Вы приходите на концерт группы, и одна песня выделяется, судя по реакции публики. Задать такой вопрос было вполне закономерно, но в тот момент ответить на него было просто невозможно».

Jawbreaker отвергли эту идею, посчитав, что это было бы предательством по отношению к их верным фанатам, в некотором роде также получившим право собственности на эту песню. Поэтому Кейтс попробовал спросить еще раз, на этот раз через Кавалло. «Лейбл позвонил мне и сказал: "Ты должен оказать нам услугу и попробовать уговорить их включить эту песню в альбом"», – говорит Кавалло, который также счел целесообразным включить ее в качестве идеальной отправной точки для новых слушателей. «Для меня эта песня сделала Блейка звездой. Когда ты артист и поешь текст, он отражает то, кем ты являешься. Именно таким героем ты становишься для фанатов. Я верил, что с "Boxcar" будет именно так».

Кавалло предложил это группе, но получил отказ. Он поднял этот вопрос во второй раз, и они снова вежливо отказались. Наконец, он пригласил группу на ланч и изложил свою точку зрения. Он сказал им, что Dear You похож на чемодан – он был очень тяжелым, чтобы просить зрителей поднять его, но если прикрепить к нему прочную ручку, она поможет им лучше его удержать. Он напомнил о том, что Green Day переделали старую песню «Welcome to Paradise» для Dookie, и теперь она гремит на всех радиостанциях Америки. Участники Jawbreaker обдумали все, что сказал Кавалло, и взяли ночь на размышление. «На следующий день они сказали: "Мы услышали тебя, мы подумали об этом, но решили, что просто не можем включить "Boxcar" в альбом"», – рассказывает Кавалло. Он настолько доверял художественному видению Jawbreaker, что больше об этом уже не говорил.

Хотя Кавалло обладал поистине гениальным пониманием музыкальной динамики, которая делала Jawbreaker особенными, он не замечал напряженных личных отношений между участниками группы. Внезапный приток денег никак не улучшил общение между музыкантами, их отношения стали холоднее, чем когда-либо. Шварценбах полностью взял в свои руки процесс написания материала, а Бауэрмайстер становился все более отстраненным, поскольку чувствовал, что его все сильнее оттесняют на второй план.

«Что касается записи этого альбома, то, по моему собственному выбору, я принимал в нем наименьшее участие, – говорит Бауэрмайстер. – Было много невысказанного напряжения. У меня есть дурная привычка не высказывать свои опасения вслух. Я не люблю конфликты. Поэтому я просто делал свою работу. Я приходил, записывался и уходил».

Бауэрмайстер и Пфалер закончили наложение треков баса и ударных в течение первой недели, что было обычным делом для Jawbreaker, и остаток сессии провели дома, с пользой проводя свободное время. Шварценбах, тем не менее, продолжал приходить каждый день, работая с Кавалло, чтобы отточить вокальные и гитарные партии.

«Я хотел, чтобы это звучало так, как будто вы стоите прямо перед усилителем Блейка», – говорил Кавалло. Кропотливым методом проб и ошибок он разработал технику записи, которую назвал «раскаленным добела звуком», отражающую уникальные гитарные приемы Шварценбаха, в значительной степени опиравшегося на зловещие риффы с открытыми струнами. Путем наложения трех контрастных гитарных тонов Кавалло создал мозаику звука. Он сделал ее настолько плотной и насыщенной, чтобы она сбивала слушателя с ног и уносила его на волне цунами дисторшна.

«На такой песне, как "Accident Prone", мы сказали: "Ладно, мы превратим чистый звук в грязный, дикий, безумный, бьющий в лицо"», – говорит он. Одним из усилителей, которые они использовали для достижения этой цели, был верный усилитель Шварценбаха Marshall JCM800. Еще одним был усилитель Hiwatt 1970-х годов, который Кавалло унаследовал от участника Earth, Wind & Fire. «Это чистый усилитель, и вы едва ли сможете заставить его искажать звук, если не выкрутите его до упора, и тогда он будет настолько громким, что у вас лопнут барабанные перепонки. Он убьет вас», – говорит он.

Февраль сменился мартом, а Шварценбах все еще проводил с Кавалло по четырнадцать часов в сутки, доводя треки до совершенства и тратя каждый пенни из бюджета альбома в 200 000 долларов. В течение месяца, засиживаясь в студии допоздна, фронтмен чувствовал себя «ночным фабричным рабочим», пересекающим Бэй-Бридж и идущим на смену. Dear You был его вторым альбомом после операции, и он все еще учился использовать свой голос таким образом, чтобы не прибегать к громким крикам. Теперь в основном он пел сдержанно и приглушенно, а периодический лай сменился задумчивым рокотом, который больше походил на Моррисси[43], чем на Маккея[44].

Иногда во время вокальных сессий Блейка громкая, неуправляемая группа из соседней студии стучала в дверь и просила одолжить оборудование. Это были панк-короли Ист-Бэй, группа Rancid, записывающие свой помпезный третий альбом … And Out Come the Wolves. Кавалло одолжил им несколько усилителей, один из которых использовался на Dookie и появился на навеянном ска треке Rancid «Time Bomb».

Однажды вечером Шварценбах заглянул в студию этих панков с ирокезами и был поражен разницей в их подходе. Внезапно в его голове сформировалось будущее Jawbreaker. «Наша сессия, на которой в тот момент был только я, проходила в темной, освещенной свечами комнате, очень аскетично, – говорит он. – Я зашел в соседнюю комнату, чтобы встретиться с кем-нибудь из стана Rancid, и это было похоже на студенческую вечеринку Бретта [Гуревица] с Epitaph и еще восемнадцати человек, и они очень весело проводили время. Я работаю украдкой, в тени, и пытаюсь сделать честный дубль, когда никто не видит. У них было шоубизное отношение, они были так уверены в себе и были на таком подъеме, что мы трепетали и таяли. В тот момент мне стало вполне понятно, что я совершенно не создан для такого рода бизнеса. Я просто подумал: "Мы никогда, никогда не добьемся успеха в этом мире".

$ $ $

Поскольку одной из самых удачных композиций Jawbreaker, открывающих выступления, была песня о лодке, обреченной никогда не осуществить свою мечту отправиться в плавание, решено было устроить морскую вечеринку по случаю выхода Dear You. 12 сентября 1995 года группа села на паром, курсировавший по гавани Саусалито и проходящий под мостом Золотые Ворота, чтобы представить новый материал 250 друзьям, коллегам и победителям радиоконкурса.

«Это было сразу после работы, и все уже собрались, но у них не было возможности поужинать, – вспоминает Бауэрмайстер. – Там был огромный бесплатный бар и закуски, которые исчезли за пять секунд. Поэтому на пароме каталась группа голодных, совершенно пьяных людей».

Когда пиво, сырные палочки и конфеты-зубодробилки[45] были уничтожены, группа выступила, и основное внимание уделялось песням с Dear You. Если не считать некоторых технических неполадок, сокративших их выступление, и невысокого потолка, не позволявшего возбужденным фанатам прыгать во всю мощь, позитивная энергия, витавшая в воздухе, казалось, была залогом успеха. Музыкальный онлайн-журнал Addicted to Noise сообщил: «Раскачает ли Dear You страну так, как это сделал Dookie (продано более девяти миллионов экземпляров!) еще предстоит увидеть, но Jawbreaker доказали, что могут раскачать лодку».

Вечер казался триумфальным, но когда три часа спустя паром вернулся в гавань, Бауэрмайстер заметил, что лишь немногие посетители уходят с бесплатными промо-экземплярами альбома. «После того, как все ушли, остались коробки с пластинками – их было около сотни. Многие их не взяли. Поэтому я загрузил их в рюкзак и взял столько, сколько смог», – говорит он.

Презентация альбома показала будущую реакцию на Dear You, которая, в основном, колебалась между безразличием и враждебностью. «Вскоре после этого мы отправились с Jawbox в тур Monsters of Jaw. Вот тогда-то и почувствовали ответную реакцию, – говорит Бауэрмайстер. – Мы начали получать негатив от людей. Казалось, что зрителей стало меньше, чем раньше. Это уже не было так по-семейному. Происходило что-то странное. Помню, я слышал, что люди были недовольны и больше не собирались приходить на наши концерты».

«Это было странно, – говорит Джеймс Роббинс из Jawbox. – Что касается нас, когда мы подписали контракт [с Atlantic Records], мы приложили немало усилий, чтобы объяснить людям ход наших мыслей, и очень усердно работали, чтобы донести до них наш дух самодеятельности. Я думаю, люди, которым нравилась наша группа, понимали это. Они относились к нам снисходительно. Но фанаты Jawbreaker не отнеслись к ним с такой же снисходительностью».

Фанатов Jawbreaker не слишком волновали технические новшества, которые Кавалло влил в песни, или премудрости, стоящие за «раскаленным добела звуком». Подавляющее большинство преданных поклонников предыдущей работы группы было единодушно во мнении, что Dear You звучит слишком чисто, слишком гладко, слишком наигранно. В нем было слишком много попа и недостаточно твердости. Вокал был слишком мягким, а гитары – слишком тяжелыми. Ходили небылицы о том, сколько гитарных треков было втиснуто в каждую песню – одни люди слышали десятки, другие – сотни. Dear You разделил фанатов Jawbreaker на два лагеря: тех, кто этот альбом ненавидел, и тех, кто его еще не слышал.

«Забавно, что мы всегда вызывали такой отклик – отклик возлюбленного, которого предали. Это было знакомо, потому что каждый наш альбом настолько отличается от предыдущего, что мы вроде как уже слышали реакцию фанатов, – говорит Шварценбах. – Но мне причинили боль люди, которым не понравился этот альбом как таковой и которые сказали, что песни дерьмовые и пение дерьмовое. Это меня сильно задело».

Поначалу группа не могла понять, был ли холодный прием, оказанный альбому Dear You в концертной программе, результатом того, что он все еще был новым и незнакомым, или же людям он откровенно не понравился. То, что зрители поворачивались к группе спиной, садились на пол или кричали «MTV!» всякий раз, когда Jawbreaker исполняли песни с этого альбома, весьма убедительно прояснило ситуацию. Брайан Зеро, активист, раздававший листовки против Green Day перед концертами группы в Петалуме, делал то же самое в отношении Jawbreaker. «А так ли важны Jawbreaker на самом деле? – вопрошалось на листочке с изображением долларовых купюр. – Подумайте о том, чтобы сегодня вечером уйти с выступления Jawbreaker в знак солидарности с теми участниками панк-сцены, которые чувствуют, что эта группа обманула их доверие».

В статье о концерте 27 октября в нью-йоркском клубе Irving Plaza в ночь, закончившуюся кражей оборудования группы, New York Times сообщила о постоянных попытках фанатов плюнуть в Шварценбаха: «Когда мистер Шварценбах пел, один из зрителей перед сценой все время пытался плюнуть ему в открытый рот. Другой выскочил на сцену во время выступления на бис и начал яростно танцевать слэм, врезавшись в мистера Шварценбаха, пока тот пытался играть на гитаре. Каким-то образом во время этого ночного хаоса на лице у мистера Шварценбаха оказалась кровь, скорее всего, его собственная».

Две недели спустя группа выступала в клубе Emo’s в Остине, где Шварценбах за год до этого убедительно заверил поклонников, что Jawbreaker не заинтересованы в подписании контракта с крупным лейблом. Фронтмену больше не на что было опереться, объявляя «Indictment», поэтому он ничего не сказал. Сразу после исполнения песни публика начала буянить. Люди перекрикивали друг друга, заказывая песни, пока все это не слилось в единый неистовый рев. Шварценбах обратился к зрителям через микрофон с просьбой, которая казалась скорее метафорической, чем буквальной: «Не кричите на нас. Мы под ярким светом и можем взорваться». Потом из толпы вылетела пивная бутылка и разбилась о басовый барабан. Пфалер быстро выскочил из-за ударной установки, а Бауэрмайстер с грохотом швырнул свою бас-гитару на пол. Оба опознали преступника и указали ему на дверь. Бауэрмайстер выругался: «Вон! Вон из этого гребаного бара, сейчас же! Убирайся к черту!»

Дома, в Области залива, из-за принадлежности Jawbreaker к крупному лейблу им запретили выступать на сцене Gilman – эту честь они разделили с Green Day. Что касается Maximum Rocknroll, этот влиятельный журнал был готов разгромить Dear You еще до того, как услышал хотя бы одну ноту. «Однажды я столкнулся с Тимом Йоханнаном в Epicenter, и он сказал: "Мы собираемся всыпать вам по первое число. Вы ведь это знаете, верно?" – говорит Пфалер. – И я сказал: "Конечно, валяйте". Это никак не повлияло на мои отношения с Тимом».

Верный своему слову, Йоханнан написал в одном из выпусков: «Jawbreaker подписали контракт с крупным лейблом, что противоречит всему, что они говорили на протяжении многих лет. Это урок для поклонников – стоит следить за явными признаками того, что группа меняет принципы, когда у них перед носом размахивают деньгами и славой». В другом выпуске он назвал и пристыдил сотрудников MRR, веселившихся на вечеринке в честь выхода Dear You в «звездном круизе», написав: «Представляете, как было бы круто, если бы эта вроде бы здраво мыслящая команда выбросила выпивку или усилители за борт в стиле Бостонского чаепития[46]?»

«У них была своя позиция и философия, которым они, конечно, собирались следовать. Я не осуждаю их за это. Это помогает им сохранять целостность. Я по-прежнему с удовольствием проводил время, играя в ежемесячную игру "Риск" с Тимом Йоханнаном, но о музыке мы не говорили», – смеется Бауэрмайстер.

Одним из самых ярых их критиков был также один из ближайших друзей группы. Бен Уизел, откровенный колумнист MRR и лидер Screeching Weasel, однажды пообещал съесть собственную шляпу, если Jawbreaker когда-нибудь подпишут контракт с крупным лейблом. «Я знал, что Бен будет обсуждать нас. Именно это он и делает, – говорит Шварценбах. – С большинством людей, с которыми я дружил, я по-прежнему дружу. Просто в профессиональном плане они должны были презирать меня. И я это понимаю».

Верный своему слову, Уизел появился в мартовском номере за 1995 год, сфотографированный с вилкой и ножом в руках, собираясь сытно пообедать фетровой шляпой. В его колонке, сопровождающей фотографию, говорилось: «Когда все ругали их за то, что они продались, хотя они ничего не продавали и не планировали, я поддерживал их на 100 гребаных процентов. Они выставили меня дураком, и я немного зол из-за этого. Но парни из Jawbreaker – мои друзья, а друзей у меня мало, поэтому я должен дать им поблажку. И, честно говоря, я скорее разочарован, чем зол. Они могли бы поступить по-своему. Они могли бы стать САМОЙ популярной инди-группой. Они могли бы подкреплять слова делами. Это отстой. Вероятно, это будет означать, что их группе придет конец гораздо быстрее, чем следовало бы».

$ $ $

Марк Кейтс сидел в своем офисе на бульваре Сансет, когда ему позвонила тур-менеджер Jawbreaker Кристи Колкорд с необычной просьбой о поддержке тура. «Она позвонила мне и сказала: "Тебе это покажется полным бредом, но нам нужны два фургона"», – вспоминает Кейтс. Его мозг начал производить расчеты, задаваясь вопросом, почему команде всего из шести человек понадобилось два фургона. «Я такой: "Но их же трое, еще Энтони, Скотт и ты. Так почему же два фургона?" А она такая: "Поверь мне"». Это было то, что Кейтс называл «тревожным звоночком номер один».

Поскольку Jawbreaker не играли на достаточно больших площадках, чтобы оправдать поездку на двух фургонах, их боссам было трудно понять такую просьбу, но сотрудники Geffen возлагали на Jawbreaker большие надежды и были уверены в потенциале Dear You. Кейтс впервые послушал готовый альбом, когда ехал по магистрали штата Мэн, и когда из динамиков его автомобиля хлынул огромный поток дисторшна на первой песне, «Save Your Generation», он вывернул регулятор громкости до упора и пожалел только о том, что нельзя сделать звук погромче.

«Я подумал, что альбом был потрясающе хорош и не мог провалиться. Это было худшая из возможных точек зрения, – говорит он. – Мои друзья с лейбла говорили мне, что по этому поводу вообще царила атмосфера какого-то высокомерия. Помню, как сидел в конференц-зале, пока гремела эта пластинка, и в тот момент, когда закончился проигрыш в "Accident Prone", посмотрел на лицо Эдди Розенблатта, который руководил компанией, и тот надул щеки. Получилось. Это было неоспоримо и так здорово».

Чтобы снять их первое музыкальное видео на сингл «Fireman», Зальцман обратился к Марку Кору, режиссеру, создавшему ярко выраженную визуальную идентичность в видеоклипах Green Day «Longview» и «Basket Case». «Fireman», снятый в театре Fox в Окленде, имел схожие элементы с видеоклипами Green Day, а именно то, что в нем участвовали трое парней, исполняющих песню в тесном пространстве с яркой и насыщенной расцветкой. Но у Jawbreaker не было такой дикой энергии и юношеского обаяния, просачивающихся сквозь экран, как у их коллег с Ист-Бэй.

«Думаю, проблема с видео заключалась в том, что оно получилось немного слащавым, – говорит Кейтс. – Они не были такими. Они не были пестрой группой».

«В то время Марк Кор был крутым видеорежиссером. Я не считал наше видео особенно удачным. Марк не виноват, просто оно было непродуманным», – говорит Пфалер.

«Я приложил все усилия, чтобы придумать что-то интересное. Песня была заковыристая, – признается Кор. – Я просто чувствовал, что не очень хорошо справился». Зрители с этим согласились, и видеоклип не смог привлечь большого внимания на MTV, за исключением нескольких показов в 120 Minutes.

«Fireman» не вызвал интереса и на радио. «"Fireman" был первым синглом, "Save Your Generation" – вторым. Когда "Fireman" не стал хитом, они очень быстро сдались, перешли к следующему синглу, – говорит Пфалер. – У нас была радиоверсия "Accident Prone", где они просто вырезали весь проигрыш. Это должен был быть третий сингл, но, по-моему, он даже не вышел».

«Насколько я помню, на его выход никак не отреагировали, и так и продолжалось. Это не стало событием, – говорит Шварценбах. – К выходу готовились долго, но потом он вышел на рынок – и ничего. Местные газеты опубликовали по статье, и на этом все». Почти в каждой из этих статей упоминались Green Day, и заголовки были в основном недобрыми: «Энергичным Jawbreaker не хватает эмоциональной сосредоточенности» (Los Angeles Times), «Мягкие Jawbreaker» (Washington Post), «Крупный лейбл превращает Jawbreaker в месиво» (Spokesman-Review), и это лишь некоторые из них.

Продажи альбома Dear You не оправдали ожиданий и в итоге составили около 40 000 экземпляров. Большую часть года группа провела в разъездах, пытаясь продавать пластинки по старинке. После двух месяцев с Jawbox они сыграли на нескольких крупных фестивалях в Австралии, завершая год, а в апреле 1996-го приняли участие в нескольких концертах на разогреве у нового проекта барабанщика Nirvana Дэйва Грола, Foo Fighters. «Я думал, что это были хорошие туры, но мы явно не ладили, – говорит Пфалер. – В какой-то степени это было вызвано стрессом из-за того, что пластинки не продавались. Я уверен, что это было как-то связано с этим».

«Мы чувствовали себя какими-то непродуктивными, – говорит Шварценбах. – Мы наблюдали, как Foo Fighters взлетают в небеса, а мы топтались на месте. Казалось, никому не было дела до того, что мы играем. Мы чувствовали себя униженными».

Бауэрмайстер становился все более отстраненным, потому что Jawbreaker все чаще позиционировались как шоу Блейка Шварценбаха. Фронтмен выделялся на рекламных фотографиях, а также в видеоклипе «Fireman», в то время как остальные участники группы отошли на второй план. После того, как Бауэрмайстер сделал несколько язвительных замечаний в интервью, его попросили вообще прекратить общение с прессой. «Я был недоволен тем, что происходило. Я чувствовал, что меня задвигают, – говорит он. – Думаю, что звукозаписывающая компания отчасти продвигала материал таким образом: Блейк – виртуозный певец и автор песен, а мы – аккомпанирующая ему группа. Я просто перестал в этом участвовать».

В конце тура, во время поездки по Юджину Бауэрмайстер, который был за рулем, препирался с пьяным Шварценбахом, сидящем на заднем сиденье. На первый взгляд, это был спор о том, во сколько они договорились выехать, но на самом деле это был спор обо всем на свете – пассивно-агрессивное выплескивание обид, накопившихся между ними за многие годы.

Внезапно Бауэрмайстер почувствовал, как что-то ударило его по затылку. Это была жвачка. Когда он обернулся, на лице Шварценбаха играла озорная улыбка. Бауэрмайстер съехал на обочину, припарковал фургон и вломился на заднее сиденье. Он схватил Шварценбаха за горло и закричал ему в лицо: «Ты гребаная примадонна!»

Дверь фургона открылась, и они вдвоем вывалились наружу, сцепившись в клубок; это было похоже на драку между мультяшными котом и мышью. Бауэрмайстер схватил Шварценбаха за рубашку, пытаясь прижать его к тротуару. Шварценбах бешено замахал кулаками, намереваясь нанести удар по черепу своего басиста, и завопил: «Ты разрушаешь мою гребаную жизнь с того самого дня, как я тебя встретил!»

Пока их тур-менеджер и роуди уворачивались от машущих рук и ног, пытаясь разнять их, они услышали голоса, доносящиеся из соседнего здания. Группа, по-видимому, заехала на лужайку перед домом, где проходила пивная вечеринка. Вскоре их окружила компания студентов, которые кричали им, чтобы они уходили, пока не появились копы. Абсурдность ситуации вывела Шварценбаха и Бауэрмайстера из состояния яростного беспамятства и, уставившись на разорванные рубашки и потрясенные лица друг друга, они подумали: «Что, черт возьми, мы делаем?»

После неловкого молчания они вдвоем воспользовались долгой поездкой, чтобы все обсудить и решить проблемы, возникшие между ними. Шварценбах объясняет эту ссору «сочетанием мелочности и усталости», но очевидно, что давление, которому подвергалась группа, сказалось на их психическом состоянии. Им было почти тридцать лет, и они посвятили всю свою сознательную жизнь Jawbreaker. Пришло время немного передохнуть.

Вскоре после возвращения домой группа собралась в доме Пфалера, и Шварценбах прямо заявил: «Я больше так не могу». Чтобы избавиться от дальнейших страданий, Jawbreaker необходимо было милосердно прикончить. Бауэрмайстер согласился. Примиритель Пфалер пытался найти решение, которое бы позволило продолжить работу, но его усилия были напрасны. Все трое достигли конца своего путешествия вместе. «Это было то, – говорит Шварценбах, – с чем невозможно было поспорить».

В течение нескольких месяцев, последовавших за распадом Jawbreaker, члены их команды ломали головы над тем, что же пошло не так. Nirvana и Green Day распахнули перед группой дверь; казалось, все, что им нужно было сделать – это войти в нее. «Я думаю, мы все были немного разочарованы тем, что ситуация не улучшилась, – говорит Кан. – Мы возлагали очень большие надежды на то, каким будет ["Fireman"], но иногда реакцию публики просто невозможно контролировать».

«Это был наш провал. Я несу как минимум такую же ответственность, как и все остальные, если не больше, – говорит Кейтс. – Мы думали, что знаем, как осуществить этот переход, но успех не продается. Хотел бы я знать это тогда. Мы были самонадеянны и высокомерны».

«У нас был тот же продюсер, что и у Green Day, у нас был тот же звукорежиссер, что и у Green Day, у нас был тот же видеооператор, что и у Green Day. И в итоге… ничего! Просто музыка так не работает. Нельзя создать формулу», – говорит Бауэрмайстер.

«Блейк это не Билли. Их песни не похожи друг на друга. Блейк – это тот, кто выражает себя по-настоящему лирически. Билли способен превратить то, что на него влияло, в нечто более мелодичное и коммерческое, – говорит Кейтс. – Другое дело, что Jawbreaker были великолепной концертной группой; Green Day – одной из величайших концертных групп всех времен. Также нельзя не упомянуть то, что они не были функциональны. Все хорошо работали, относительно удачно это скрывая».

Шварценбах считает, что сравнение с Green Day, а также попытка проплыть по течению их успеха в итоге помешали восприятию Dear You. Возносящийся ввысь Dookie отбрасывал длинную тень, от которой не мог избавиться альбом Jawbreaker. «Я чувствовал, что, когда он вышел, о нас уже сочинили некую предысторию, – предполагает он. – Реакция на альбом была примерно такой: "Мы слышали, что это новые Green Day, или Rancid, или Nirvana, но это не так". Мне показалось, что многие статьи пытались придать этому такой контекст, что саму пластинку никто не слушал».

Geffen позволил Dear You выйти, вынес положительный опыт из убытков и быстро двинулся дальше. Но в панк-кругах альбом стал отрубленной головой жанра, нанизанной на пику, – печально известной поучительной историей о том, что происходит, когда группа нарушает свое обещание никогда не продаваться. Большую часть десятилетия Jawbreaker были популярной инди-группой с преданными поклонниками. Потом они выпустили один альбом на крупном лейбле, и через год от них не осталось ничего, кроме дыры в сердце панк-сцены.

Но даже несмотря на то, что большинство фанатов считали Geffen ответственными за смерть Jawbreaker, правда заключалась в том, что лейбл больше походил на кладбище, случайно ставшее местом их последнего пристанища. Dear You не был причиной того, что группа больше не могла продолжать свое существование; это была их последняя отчаянная попытка стать рок-гигантами, о которой многие знали или, возможно, боялись, что они могут ими стать.

И все-таки Шварценбах очень рад тому, что незадолго до распада Jawbreaker они смогли записать последние песни вместе независимо от того, были к этому готовы фанаты или нет. «В конце концов, я думаю, что по-настоящему продаться можно только в том случае, если меняешь направление или стараешься привлечь как можно больше слушателей, – говорит он. – Dear You был масштабным и хорошо спродюсированным, это был лучший альбом, который мы могли бы записать».

Глава 3

Jimmy Eat World

Static Prevails. Capitol Records (1996)

В круглой башне, где располагается лос-анджелесский офис Capitol Records, искатель талантов по имени Лорен Израэль съеживался всякий раз, когда слышал на радио KROQ странный фолк-рэп-сингл Бека «Loser». Израэля недавно повысили в должности после того, как он три года проработал неоплачиваемым стажером, а также временно трудился в магазине товаров для серфинга и барменом на роллер-дискотеке. Страстно желая записать на свой счет первый контракт, он несколько недель отчаянно обхаживал этого молодого виртуоза, мгновенно распознав в нем потенциальную звездную мощь. Когда Бек ускользнул от него к Марку Кейтсу из Geffen и в одночасье стал звездой, Израэль воспринял это как личную неудачу.

Преисполненный решимости не упустить очередного музыкального вундеркинда, Израэль с упоением охотился за новыми талантами. Днем он часами рылся в ящиках с присланными по почте материалами и демо-кассетами. А по вечерам чаще всего его можно было найти прислонившимся к стене в местных андеграундных заведениях, таких как клуб Jabberjaw и кафе Cobalt. Каждую неделю он заходил в магазин Aaron’s Records в Голливуде и тратил пару сотен баксов на интересные пластинки и кассеты.

Одной из пластинок наверху его постоянно растущей стопки был семидюймовый мини-альбом[47] группы из Денвера под названием Christie Front Drive, с которой он созванивался. Это был сплит из двух песен с новой группой с Юго-Запада – Jimmy Eat World. В продаже было всего пятьсот экземпляров, и он приложил немало усилий, чтобы разыскать хотя бы один из них.

Израэль послушал сторону пластинки с Christie Front Drive, и ему понравилось. В их песне катарсические нагромождения чередовались с длинными, извилистыми инструментальными фрагментами. Затем он перевернул пластинку и опустил иглу проигрывателя на песню Jimmy Eat World – «Digits». Только он откинулся на спинку стула и погрузился в бренчащее двухминутное крещендо трека, как песня внезапно оборвалась, а затем взорвалась.

«Pay attention! Stop paying for regret!»[48] – умолял певец, когда группа на заднем фоне рванула на полную мощность. Израэль выпрямился и широко раскрыл глаза. Еще две с половиной минуты он сидел, завороженный тем, что услышал. Запись была грубой, но он подумал, что в ней чувствуется музыкальность. Эти парни понимали разницу между куплетом и припевом, чего он не мог сказать о большинстве молодых групп, с которыми сталкивался. Он также распознал в песне то, что группы не смогли бы купить ни за какие деньги – искренность.

«Digits» закончилась, и Израэль тут же поставил ее снова, а потом еще раз. Он осмотрел обложку пластинки в поисках дополнительной информации об этой группе, Jimmy Eat World, но это был всего лишь разрезанный пополам конверт, и на его лицевой стороне чернилами были написаны названия двух групп. Единственными опознавательными знаками были слова «Wooden Blue Records», отштампованные на обороте, и это заставило его задаться вполне резонным вопросом: Что, черт возьми, такое это Wooden Blue Records? Ниже был указан адрес:

P. O. Box 1147

Tempe, AZ 85281–1147

В течение следующей недели Израэль рассказывал о Jimmy Eat World всем в офисе, кто был готов его выслушать. «У этих парней отличные голоса, и они знают, как написать гребаную песню! – подчеркнул он в разговоре с коллегами. – Если мы дадим им достаточно времени, я гарантирую, что они выдадут свой хит».

Но, как это часто бывало, когда Израэль был в восторге от артиста, никто из его коллег не разделял его энтузиазма. Единственным человеком, чей интерес он сразу же пробудил, был новичок в A&R по имени Крейг Ааронсон, его жилистый коллега с широкой улыбкой и неутолимой страстью к открытию новой музыки. Как и Израэль, Ааронсон также пытался приобрести первый опыт в Capitol, заполучив какого-нибудь молодого артиста, творческим ростом которого лейбл мог бы гордиться, и эти двое хорошо сработались как команда.

Они разработали план атаки и разделили обязанности. Израэль сел за телефон и стал звонить в поисках кого-нибудь – кого угодно – кто знал Jimmy Eat World. Ааронсон тоже позвонил, но в административный отдел лейбла:

«Закажите мне билет на самолет до Аризоны».

$ $ $

В городе Месе, что в Аризоне, мальчикам-подросткам нечем заняться, кроме как посещать мормонскую церковь или попадать в неприятности. Тринадцатилетний Джереми Йокум не был воспитан как мормон, поэтому ему оставались неприятности. Отец его друга владел апельсиновой рощей в городе, и мальчишки часто убивали время после школы, превращая этот обширный участок в игровую площадку для разрушения. «Мы покупали бензин и превращались в маленьких пиротехников, – вспоминает Йокум. – Просто дурные пацаны».

В дождливый день 28 ноября 1988 года мальчики развлекались, поджигая разные предметы. Перед тем как зайти в дом и поиграть в Nintendo, они приговорили девятнадцатилитровую канистру бензина и подбросили ее в воздух. Друг Йокума чиркнул спичкой, и вышло так, что из канистры на Йокума вылились остатки бензина. Не успел парень опомниться, как его охватило пламя. Он закричал в панике, остановился, упал и катался по влажной траве до тех пор, пока пламя не было потушено. Все еще дымясь, он вбежал в дом, залез в ванну и открыл холодную воду.

«Чувак, позвони моей маме!» – умолял Йокум своего друга. Но мальчик был настолько парализован видом обугленной плоти, что просто застыл на месте, как вкопанный, с побелевшим лицом. В конце концов Йокум позвонил сам и был доставлен в больницу, где его лечили от ожогов, покрывавших 20 процентов тела, в первую очередь грудь и правую руку, которой он прикрывал лицо от огня. У родителей Йокума была страховка, покрывавшая большую часть расходов на лечение, а компенсация, выплаченная в судебном порядке, покрыла остальное. Все оставшиеся деньги они вложили в ежегодную выплату, которую должны были производить, как только ему исполнится восемнадцать.

Йокум провел две недели, восстанавливаясь в ожоговом отделении, и пропустил больше месяца занятий. Когда в январе он, наконец, вернулся в свою школу в Постоне, его встретили друзья и попросили показать им пересаженные ему грубые кожные лоскуты. Одним из этих ребят был Джим Эдкинс, которого Йокум знал со второго класса. Его семья жила на соседней улице, и обе их мамы были воспитательницами маленьких бойскаутов. Эдкинс был на год младше, но Йокум считал его крутым, потому что он был первым парнем в округе, у которого была гитара.

«Он был единственным знакомым мне десятилеткой, игравшим на гитаре, – вспоминает Йокум. – Потом, в тринадцать лет, возможно, появился еще один парень, который играл, а в старших классах на гитаре играли уже, может быть, трое или четверо ребят. И он был на голову выше их всех. Мы были странными, бестолковыми ребятами, поэтому он не выглядел таким уж крутым, но этот парень умел рвать на части».

Эдкинс умел исполнять соло в стиле Def Leppard, Mötley Crüe и других глэм-метал-групп, популярных в восьмидесятые, но больше всего Йокума впечатляли его трудолюбие и приверженность изучению эклектичных техник. «Позже Джим брал уроки классической гитары, и ему пришлось купить специальную акустическую гитару, стоившую бог знает сколько, – рассказывает Йокум. – Он отрастил ногти и красил их прозрачным лаком для ногтей. Он гордился тем, что никогда не прикасался к этой гитаре медиатором. Он перебирал струны по четыре часа в день. Такое домашнее задание. Никто не хочет заниматься этим в подростковом возрасте».

Эдкинс начал создавать группы с другими начинающими музыкантами, как только поступил в среднюю школу в Маунтин-Вью. В школьном ежегоднике за 1992 год была фотография десятиклассника с копной каштановых волос на все лицо, играющего на гитаре Ibanez со своей первой группой, к несчастью, называющейся Sonic Pudding[49]. Как отмечалось в подписи, они репетировали «в надежде прославиться».

«У него с друзьями была группа Sonic Pudding, и они превратились в I Ate the Sandbox, а потом они в итоге стали Schon Theory», – говорит Йокум. Большая часть того, что играли эти группы, звучала как отражение музыкальных коллекций мальчиков, сильно тяготевших к альтернативному року и поп-панку, особенно к популярному в то время саунду Западного побережья. В частности, две группы из Сан-Диего сыграли большую роль в их музыкальном становлении. «В то время Джиму очень нравились Rocket from the Crypt и Drive Like Jehu, – говорит Йокум. – Я всегда думал, что он во многом похож на Джона Рейса, гитариста обеих этих групп».

В выпускном классе Эдкинс получил приглашение присоединиться к еще одной группе, на этот раз от друга из Маунтин-Вью, которого он знал с дошкольного возраста, по имени Зак Линд. Линд был бейсболистом атлетического телосложения, игравшим на барабанах и, как и Эдкинс, начавшим осваивать свой инструмент в раннем возрасте. Линд и Том Линтон, гитарист и недавний выпускник расположенной неподалеку средней школы Westwood, нуждались в басисте. Эти двое уже приглашали своего друга Рика Берча, еще одного выпускника Westwood, но тот был занят своей группой Carrier и отказался.

Эдкинс несколько раз сыграл с ними на басу, а потом взял свою гитару на одну репетицию и понял, что с ней получается лучше. Все трое играли вместе как два гитариста и барабанщик, а пустующее место басиста занял Митч Портер. «Если бы вы опросили двадцать человек, половина из них сказала бы, что Митч – самый крутой чувак на свете, а другая половина сказала бы: "Терпеть не могу этого парня", – говорит Йокум. – Он был очень язвительным, очень забавным и никогда не отступал. Он не был агрессивным, но просто нес всякую чушь».

Укрепленный состав начал писать песни и репетировать в гараже родителей Линда. Они взяли название Jimmy Eat World в честь забавного случая, который произошел в семье Линтонов, когда брат Тома, Джим, побил другого своего брата, Эда. Тот побежал в свою спальню, запер дверь и позже вернулся с ответным ударом: нарисованной им картиной, где Джим проглатывает всю землю, с подписью JIMMY EAT WORLD[50].

Jimmy Eat World играли с такой скоростью, которую могла создать только совместная энергия четверых подростков. «Музыка была очень быстрой, – вспоминает Йокум. – Она была похожа на первый альбом Propagandhi, или на Ribbed от NOFX, или на ранние альбомы Green Day – на все то, что создавалось на Lookout Records». В дополнение к своим обязанностям ритм-гитариста Линтон в основном пел, а Эдкинс иногда добавлял вокал. «Джим спел всего песни три. Остальные пел Том. Его тексты, на мой взгляд, были немного наигранными и глупыми, но в то же время в них была детская наивность».

Как только четверка наскребла достаточно песен, чтобы заполнить программу, они начали выступать по всему городу. Но в отличие от Гилман-стрит в Беркли или CBGB в Нью-Йорке, Меса была городом, ориентированным на спорт, в котором не было места для тусовки ребят-панков. Поэтому там, где не было сцены, группа и их приятели ее создали. «Были площадки, появлявшиеся на месяц, на три или на шесть, – говорит Йокум. – Это мог быть склад, который кто-то арендовал, или подсобное помещение, где случайно оказывался кондиционер, и после 10 часов вечера мы могли проводить там концерты. Приходилось проявлять изобретательность».

Jimmy Eat World, как правило, играли для небольшой аудитории, состоящей из участников других групп, выступавших в программе, и нескольких друзей. Часто в последнюю минуту возникали трудности с тем, чтобы одолжить работающий усилитель или найти место, где соседи не жаловались бы на шум. Одним из их друзей был сын пастора, церковь которого располагалась в торговом центре. Группам разрешалось играть там субботними вечерами при условии, что они уберут помещение перед воскресной службой. «На самом деле мы пытались устраивать панк-рок-концерты везде, где только могли, – говорит Эдкинс. – Я хотел бы извиниться перед всеми группами, для которых мы устраивали концерты, потому что, вероятно, это был полный отстой».

Надеясь привлечь в Месу больше гастролирующих групп, Эдкинс объединился со своим одноклассником по имени Джоэл Лейбоу, и они разместили свой почтовый адрес и номер телефона в путеводителе «Book Your Own Fucking Life». «Мы зарегистрировались как промоутерская компания, – говорит Эдкинс. – В те времена это было так: бац – и я промоутер».

Вскоре Jimmy Eat World нацелились на соседние города, такие как Темпе и Финикс, в поисках возможностей для выступлений, но там были свои проблемы. «В Темпе была тусовка, состоящая из групп, играющих в барах, откуда вышли Gin Blossoms, Meat Puppets и Refreshments, но мы не играли с этими группами, потому что все мы были несовершеннолетними», – говорит Линд.

«В Финиксе был клуб Silver Dollar и несколько полулегальных заведений, где можно было играть, – вспоминает Эдкинс. – Потом там была постоянная сеть арт-пространств, просуществовавшая несколько месяцев, прежде чем ее закрыли. Тогда у нас даже фургона не было. Если мы собирались уезжать из города, то арендовали что-нибудь в единственном месте, где можно было снять жилье для тех, кому еще нет двадцати одного года». Линтон смеется, что страховка составляла бы около трех тысяч долларов в день.

В первые несколько месяцев группе пришлось потрудиться, чтобы их услышали, но, чем больше концертов они давали, тем больше связей они заводили. В конце концов, Лейбоу предложили возможность записать песни группы. «В итоге я повстречался с парнем по имени Стив Нотон, работавшим в студии под названием Groove Factory, – вспоминает он. – Мы пригласили Jimmy Eat World на концерт, и Стив увидел их и сказал: "О, эти ребята довольно хороши. Если вы заинтересованы в выпуске альбома, я бы записал его бесплатно"».

Конечно, бесплатная студийная сессия казалась заманчивой, но кто выделит деньги на выпуск этих записей по всему миру? У них не было связей ни с одной звукозаписывающей компанией, и они были далеки от модных прибрежных музыкальных сцен. Йокум напомнил, что у него есть немного денег на сберегательном счете после ожога несколько лет назад, а Лейбоу предположил, что его родители могли бы одолжить ему немного баксов, если он попросит. Ребята подумали, что они могли бы собрать достаточно денег, чтобы сделать это самим. «На самом деле мы просто хотели выпускать музыку и найти других людей, которым нравилось бы то, чем мы увлекаемся, – говорит Лейбоу, – просто посмотреть, что из этого выйдет».

Поэтому в тот вечер они решили основать собственную звукозаписывающую компанию. «Это была еще одна из таких вещей типа: бац, и мы – студия звукозаписи», – говорит Эдкинс.

Йокум и Лейбоу назвали свое новое начинание Wooden Blue Records, намекая на шутку из комедийного шоу MTV The State. Помимо Jimmy Eat World, эти двое предлагали выпускать записи другим группам города и никогда не ожидали от них возврата вложенных денег. «Казалось, будто я собираюсь прожигать деньги, – говорит Йокум – забавная формулировка, учитывая то, откуда они взялись. – У нас никогда не было бизнес-плана, у нас никогда не было контрактов, у нас никогда не было балансовых книг. Я просто спустил шесть или семь тысяч долларов».

Йокум и Лейбоу вкладывали деньги в выпуск пластинок групп своих друзей, таких как Safehouse, Aquanaut Drinks Coffee и Carrier, но Jimmy Eat World были самыми плодовитыми. В течение шести месяцев группа и Wooden Blue выпустили два совместных релиза: семидюймовку под названием One, Two, Three, Four, состоящую из четырех песен, и одноименный альбом из одиннадцати песен. «Это было что-то невероятное, когда коробка с пятьюстами пластинками появилась в доме моих родителей, – говорит Лейбоу об этом альбоме. – Помню, я взял коробку с двадцатью пятью пластинками и раздал их людям еще до того, как мы начали печатать обложки, просто потому, что мы были очень взволнованы из-за этого».

На обложке альбома было фото сморщившегося от боли мальчика, которого держит в захвате за шею мальчик покрупнее. Любой, кто принимал участие в создании альбома, подтвердит, что его прослушивание было таким же мучительным. Он был записан за три дня, и это был трудоемкий процесс, только увеличивший темп бодрых мелодий группы. Каждая песня звучала как соревнование между участниками, чтобы посмотреть, кто первым закончит свою партию. Уровни были неустойчивыми, а темп – неровным. Но для Лейбоу и Йокума дело было не в качестве. Они стремились не изменить мир, а просто оставить в нем маленький след Месы. Это был их скромный способ связать сцену их маленького городка на юго-западе с большим панк-сообществом.

«Я не придавал этому особого значения, – говорит Йокум об альбоме. – Мне всегда больше нравилось смотреть на группу, чем слушать ее. Думаю, это было просто радостное возбуждение от того, что нам восемнадцать или девятнадцать лет, мы не пресыщены и чувствуем себя так, словно нам принадлежит весь мир».

$ $ $

В тринадцати часах езды к северо-востоку от Месы, в Денвере у Christie Front Drive в 1994 году появился собственный ангел-инвестор, профинансировавший выпуск их дебютного двенадцатидюймового альбома с одноименным названием.

«В Колорадо жил парень, который получал деньги из своего рода трастового фонда, – вспоминает фронтмен Эрик Рихтер. – Он был панком и начал выпускать пластинки местных групп. У нас была полная коробка пластинок, и это помогало нам с организацией туров».

Коробка с промо-пластинками была роскошью в мире самодеятельности, и Christie Front Drive воспользовались этим, разослав экземпляры промоутерам из «Book Your Own Fucking Life» в надежде получить помощь с концертами за пределами города и статьями в фэнзинах. Это тоже сработало. Во втором номере нового общенационального журнала HeartattaCk, выходившего под началом бывшего сотрудника Maximum Rocknroll, пластинку оценили высоко. Рецензент назвал это «очень красивой музыкой» и «столкновением Moss Icon и Samiam». Высокая оценка с лихвой компенсировала тот факт, что в статье название группы было написано с ошибкой («Christi Front Drive»).

После выхода альбома у Christie Front Drive было запланировано выступление в Лос-Анджелесе на разогреве у группы Sense Field, которая была на примете у некоторых представителей A&R. Чтобы организовать тур из Колорадо в Калифорнию, Рихтер обратился за помощью к местным жителям в Аризоне, где он никого не знал. Он пролистал страницы «Book Your Own Fucking Life» и нашел объявление о новой промоутерской компании Эдкинса и Лейбоу Bring Me the Head Of Productions, описавшей себя как «некоммерческий коллектив, занимающийся организацией панк-концертов для зрителей всех возрастов с низким уровнем дохода и без алкоголя». В нем даже содержалось заманчивое обещание: «Мы также активно продвигаем все концерты».

«Мы получили сообщение от Эрика Рихтера, в котором он сообщал, что его группа гастролирует и хочет заехать в Финикс, и [спрашивал], не хочу ли я взять несколько их недавно выпущенных двенадцатидюймовых пластинок и развезти их по музыкальным магазинам, а также организовать концерт, – говорит Лейбоу. – Я позвонил ему и сказал, что мне было бы интересно, и он прислал мне, кажется, шесть экземпляров этого альбома. Я помню, как мы с Джимом послушали его и подумали: "Черт возьми, это потрясающе!" Я говорил с Эриком по телефону целый час, рассказывая ему, что мы просто в восторге».

Альбома был потрясающий, и мы сказали: «Да, мы обязательно вам поможем! – вспоминает Эдкинс. – И вот они приехали в город на концерт, который мы для них организовали, и это было ужасно. Это было просто ужасно».

«Было неловко, – говорит Лейбоу. – Это было странное место, оно только что открылось. Нам дали такую странную сцену в крошечном зале, и никто толком не знал, кто такие Christie Front Drive. Единственными, кто пришел, были Jimmy Eat World и их друзья».

После концерта Лейбоу сказал Рихтеру, что если Christie Front Drive будут заинтересованы записать сплит-семидюймовку с Jimmy Eat World, Wooden Blue будут рады ее выпустить. «В то время я их даже никогда не слышал, – вспоминает Рихтер о Jimmy Eat World. – Они подарили нам экземпляр того первого CD, который они записали, с двумя ребятами на обложке. Помню, позже я послушал его и подумал: "Ого, это другой стиль, совсем не похожий на наш". Это больше походило на какую-нибудь панк-группу из Лос-Анджелеса – определенно, больше на поп-панк. Но мы пообещали им, что сделаем это, и сдержали свое слово».

Отыграв несколько концертов на западе, Christie Front Drive прибыли в Лос-Анджелес несколькими вечерами позже. Их выступление там с Sense Field отличалось от концерта в Аризоне – люди действительно пришли. Один из них представился Рихтеру как Лорен Израэль, сказал, что впечатлен выступлением его группы, и попросил его номер телефона. В суматохе Рихтер даже не был уверен, что расслышал, что парень упомянул, что он из Capitol Records, но все равно сообщил ему свои данные.

Когда Рихтер вернулся домой в Колорадо после тура, его ждали две вещи. Одной из них была кассета от Эдкинса c новой песней Jimmy Eat World. Но это не было похоже на тот CD, который заставил Рихтера содрогнуться – Эдкинс и остальные участники группы явно приложили усилия, чтобы сочинить песни лучше и произвести впечатление на своих новых друзей из Колорадо. Больше не опираясь на быстрый поп-панк, Jimmy Eat World теперь экспериментировали с более экспансивным звучанием.

«Думаю, Christie Front Drive были той группой, которую мы начали слушать, потому что нам понравились ее мощь и мелодичность. Хотя она стала медленнее, в ней чувствовался вес, – говорит Линд. – Все это говорило о сдвиге. Мы решили, что можем немного сбавить темп и найти более мелодичные способы самовыражения. Думаю, нашей первой настоящей попыткой в этом направлении стал сплит с Christie Front Drive».

«Джим прислал мне версию песни "Digits", и группа показалась мне совершенно другой, – говорит Рихтер. – Я подумал: "Ух ты, это действительно здорово!"». Возможно, это было даже слишком хорошо. Christie Front Drive решили, что их вкладом в альбом будет песня «Slide», с выпуском которой они не очень торопились, но посчитали, что она отлично подойдет для сплит-альбома с относительно неизвестной поп-панк-группой. «Эта песня нам нравилась, но она не была нашей любимой, – признается Рихтер. – Но это было до того, как я услышал "Digits"». Вот тогда мы поняли, что облажались, потому что их песня была очень хороша». Еще Рихтера ожидало сообщение от Лорена Израэля. «Тогда я жил с родителями, потому что находился в раздумьях, где мне жить, – говорит музыкант. – Я вернулся домой из тура, и мама сказала: "Звонили из Capitol Records!"» Рихтер был настроен скептически, но перезвонил Израэлю, чтобы выслушать его.

«В разговоре с ним я сказал: "Знаешь, на самом деле мы не стремимся попасть на крупный лейбл", – говорит Рихтер. – В то время мы были настроены очень по-панковски. Я был совершенно уверен, что нам это было неинтересно. Я правда не знаю, почему. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, а не был ли я сумасшедшим. Но я был молод и идеалистичен. Мы просто хотели быть панками, как Fugazi».

Однако Израэль был настойчив. Он или Ааронсон часто звонили, чтобы узнать, по-прежнему ли группа выступает против крупных лейблов. Рихтер вспоминает один звонок Израэля: «Он спросил: "Ну, чем вы, ребята, занимаетесь? Выпускаете пластинки? Какие у вас планы?" А я такой: "Вообще-то, мы собираемся записать сплит-семидюймовку с группой из Аризоны под названием Jimmy Eat World". Я слышал, что он это записывает. Jimmy… Eat… World… "Они очень хороши. Тебе стоит обратить на них внимание". Он сказал: "Ладно, круто. Я так и сделаю"».

$ $ $

Джим Эдкинс и Джереми Йокум в итоге поселились в одной квартире в Флагстаффе, когда Эдкинс учился на первом курсе университета Северной Аризоны. Корпус, в котором он жил, выходил окнами на кладбище, и каждый день он перепрыгивал через забор и срезал путь между надгробиями, чтобы попасть на занятия. Однажды утром, пока Эдкинс бродил по кампусу, зазвонил телефон, и Йокум снял трубку.

«Привет, я ищу Джима из Jimmy Eat World. Он дома?» – спросил голос на другом конце провода.

«Нет, он вроде как на занятиях», – ответил Йокум. По тону голоса мужчины он понял, что это серьезный бизнесмен, а не очередной парень-панк.

«Это Крейг Ааронсон из Capitol Records, и я пытаюсь с ним связаться. Не могли бы вы записать мои данные и передать ему, что я звонил?»

Йокум записал имя и номер звонившего, и как раз в тот момент, когда они собирались закончить разговор, ему пришло в голову упомянуть еще кое-что: «О, кстати, в следующую субботу они играют в зале Nile в Месе». Он повесил трубку, и к тому времени, когда Эдкинс вернулся домой несколько часов спустя, Йокум уже забыл о звонке и не смог передать ему сообщение.

«Перенесемся на неделю вперед, я сижу в Nile за прилавком со своей девушкой и продаю продукцию Wooden Blue, – вспоминает Йокум. – Подходит парень постарше в бейсболке, казавшейся совершенно квадратной, и спрашивает: "Ты Джереми?" Вероятно, ему было около тридцати, но для двадцатилетнего он был старым. Он говорит: "Привет, я Крейг Ааронсон из Capitol Records". И тогда это стало реальностью».

Йокум указал на Эдкинса, и после концерта Ааронсон представился группе. Он сказал им, что слышал о них от Christie Front Drive и много раз слушал их семидюймовку в офисе. «Было немного неловко, потому что это было примерно так: "Кто этот парень? Почему он здесь? И почему его рубашка заправлена в джинсы?"» – вспоминает Лейбоу.

«Мы тусовались с ним после концерта и думали, что это безумие. Мы были еще сосунками, а к нам приехал крупный лейбл, – говорит Линд. – Встретились с ним на следующее утро в каком-то отеле в аэропорту за завтраком. Он был полон энтузиазма, и мне показалось, что он хочет чего-то добиться».

«Я считал их крутыми, – вспоминает Линтон об Ааронсоне и Израэле. – Было видно, что они действительно любят музыку, но все же, думаю, мы немного опасались, потому что были на той сцене, где нужно быть осторожнее с лейблами».

«Все помнили тот выпуск в Maximum Rocknroll, "Некоторым из ваших друзей уже пришел такой п***ц" – ужасные истории о том, как они облажались, – говорит Эдкинс. – В худшем случае вы бы услышали о том, что какая-то группа становится убыточной, выпуская свой альбом, лейблу это не нравится, они даже не вернут его для выпуска, а песни принадлежат им, поэтому вы ничего не можете с ними сделать. Мы были осторожны с такими вещами».

Тем не менее, для группы подростков из маленького городка, только что окончивших среднюю школу, такое внимание было лестным. Они обменялись контактами и начали созваниваться. В течение следующих нескольких недель Ааронсон и Израэль регулярно звонили ребятам, чтобы узнать, как дела. В отличие от опыта Израэля с Беком, которого добивались Warner Bros. и Geffen, за Jimmy Eat World не было соперничества. На самом деле, насколько он мог судить, Capitol был единственным лейблом, который вообще о них слышал.

Группа Jimmy Eat World существовала всего около семи месяцев, и у них не было ни менеджера, ни юриста. Не было даже тур-менеджера, потому что они не зарабатывали достаточно денег, чтобы ему платить. В дальнейшем Пол Дрейк, их друг из Денвера, с которым они познакомились через Christie Front Drive, сопровождал Jimmy Eat World в коротких турах в качестве дополнительного человека, водившего машину, продававшего товары и делавшего фотографии.

«Мне кажется, ребята из Jimmy думали: "Эти парни – придурки. Давайте получим от них бесплатные обеды и посмотрим, что из этого выйдет", – вспоминает Дрейк об отношениях группы с Capitol. – Крейг был самым слащавым парнем на свете – очень славным, но типичным A&R-подхалимом, которого можно было принять за придурка. Он вешает лапшу на уши, пока вы не согласитесь. У него были добрые намерения, но он был весь такой деловой».

Группа несколько раз приезжала в Лос-Анджелес, и Ааронсон с Израэлем всегда следили за тем, чтобы ребят кормили, развлекали, и им было где остановиться. Они не собирались размещать группу в отеле Four Seasons и оплачивать ночи в стриптиз-клубе по корпоративной карте. На самом деле, в этом не было необходимости. Участники группы признаются, что они были дремучими деревенщинами, и их поражали простейшие удобства Лос-Анджелеса. Они даже понятия не имели об услуге парковки автомобилей служащими отеля, и это произвело на них впечатление. Как правило, Израэль в качестве места для ночлега предлагал дом своего брата в Уэст-Хиллз, а Ааронсон показывал им все, что Лос-Анджелес мог предложить группе парней, которым еще не было двадцати одного года.

«Я был еще несовершеннолетним, поэтому, когда нас угощали обедом, официально выпивки не было, – говорит Эдкинс. – Однажды Крейг повел нас в Shakey’s Pizza. А еще я помню, как ходил в ресторан Barney’s Beanery и получил по полной в бильярде от какого-то тамошнего жулика».

«Крейг повел нас в Viper Room посмотреть на Адама Анта[51], – вспоминает Йокум, сопровождавший группу в их первой поездке в Лос-Анджелес. – Я повернулся, посмотрел через плечо и увидел, что прямо передо мной стоит Леонардо Ди Каприо. В то время он был известен только благодаря "Гилберту Грейпу[52]" – "Титаник" еще не прогремел. Но для неопытных ребят из Финикса это было настоящим безумием».

Самой привлекательной достопримечательностью Лос-Анджелеса был офис Capitol Records, где группа и их друзья совершали набеги на шкафы и набивали карманы самой настоящей валютой среди меломанов середины девяностых – компакт-дисками.

«Мы ходили по всем этажам и грабили их шкафы, вспоминает Дрейк. – Мы выходили оттуда с тридцатью CD каждый, а потом просто их все продавали. Capitol было наплевать. Они даже не знали, кто мы такие». Потом, когда они возвращались в Аризону со своей добычей, говорит Эдкинс, «начиналась настоящая гонка – кто первым доберется до музыкального магазина». Тот, кто опережал всех на Zia Records, загребал больше всего денег.

Проходили недели и месяцы, их стопки бесплатных компакт-дисков росли, а Jimmy Eat World все лучше узнавали Ааронсона и Израэля. Они стали видеть в них настоящих людей, а не безликих парней, одетых в корпоративные костюмы, какими их представлял Maximum Rocknroll. Capitol Records казался не столько сомнительной корпорацией, сколько местом в Лос-Анджелесе, куда они могли заскочить, чтобы потусоваться и прикарманить что-нибудь бесплатно.

Врожденный панковский скептицизм, который участники группы могли испытывать по поводу сотрудничества с крупным лейблом, начал рассеиваться по мере того, как Ааронсон и Израэль рассказывали, что может предложить им Capitol Records: студийное время, приличный бюджет на запись, профессионального продюсера. К тому же, группа поняла, что у них нет других вариантов. «Я мог либо продолжать выпускать пластинки на лейбле моего соседа по комнате, либо на Capitol Records, – смеется Эдкинс. – Больше в нашу дверь никто не стучался».

Jimmy Eat World знали, что если они собираются серьезно отнестись к созданию группы, то Wooden Blue Records не будет надежным домом, и они были правы. Вскоре однажды утром Йокума разбудил телефонный звонок, положивший конец его скромной деятельности. «Это был налоговый департамент Аризоны, – рассказывает он. – Они спрашивали: "Где ваши налоги? Где это, где то?" Они сказали, что будут наложены штрафы, пени и неустойки, если мы не закроемся, поэтому мы сказали: "К черту все это, давайте закроемся". Я их слишком испугался».

Так же случайно, как и была создана, студия – бац – и исчезла.

$ $ $

В середине девяностых Capitol Records казалась процветающей. В 1992 году легендарный лейбл отпраздновал свое пятидесятилетие выпуском бокс-сета из восьми CD с участием таких выдающихся артистов прошлого и настоящего, как Тина Тернер, Дин Мартин, Iron Maiden и Гарт Брукс. В следующем году в Capitol влились новые кадры в лице нового президента, тридцатисемилетнего руководителя индустрии Гэри Герша, который сделал себе имя, когда помог Nirvana подписать контракт с Geffen Records. В 1994 году лейбл был признан пионером в области цифровых технологий, когда запустил первый в истории веб-сайт для группы, посвященный выходу альбома Megadeth Youthanasia. К тому же у компании был надежный источник дохода в своей дискографии таких легендарных исполнителей, как The Beatles, Нэт Кинг Коул и Фрэнк Синатра.

Capitol открыла десятилетие в феврале 1990 года выпуском альбома MC Hammer Please Hammer Don’t Hurt ’Em, повсеместный успех которого задал тон новой эре поп-музыки; Please Hammer Don’t Hurt ’Em возглавлял чарты альбомов Billboard в течение двадцати одной недели, разойдясь тиражом более десяти миллионов экземпляров. Но, как гласит пословица в индустрии, ты настолько хорош, насколько хорош твой последний хит, и, по мнению Лорена Израэля, к 1995 году Capitol нужно было новое значительное явление.

«Золотая денежная пора нас миновала. Все закончилось на MC Hammer, – говорит он. – После MC Hammer все как бы пошло на спад». В альтернативном роке никогда не продавалось столько пластинок. Если реально оценивать альт-рок-группы, пластинки которых продавались, то их было очень мало и далеко не столько, сколько в бат-роке и поп-музыке, появившихся до этого. Конечно, Green Day продавались очень хорошо, но сколько было таких Green Day? Очень мало. Они начали сегментироваться, и сумасшедшие деньги, в которых люди буквально купались, постепенно убывали».

Израэль точно не знал, за какими артистами охотились его коллеги в Capitol, но он знал, чего хочет: ему нужна была группа, умевшая сочинять хиты. Он искал группы с запоминающимися припевами, которые он мог бы услышать по радио, и с лицами, которые он мог бы увидеть на обложках журналов.

«Большинство представителей A&R, работавших в Capitol, были не в курсе того, что происходило на улицах, а если и были, то это было что-то студенческое, – говорит он. – Одному из парней понравилась группа Skeleton Key. Я помню, как ходил на этих придурков, и вокалист вышел на сцену и начал бить по гребаному мусорному баку. Я смотрел на всех присутствующих и думал: "Вы это все что, серьезно?" Я же понимал, что топливом для крупного лейбла являются песни для радио. Это абсолютная правда. Если вы не подписываете контракт с артистами с великолепными голосами, которые хотят написать хит, вы потерпите неудачу».

Он увидел в Jimmy Eat World потенциал для создания чего-то такого, что лейбл мог бы развивать и продавать, даже несмотря на грубость ранних записей группы. «Это было очень примитивно, но я мог сказать, что они знали разницу между куплетом и припевом, – говорит Израэль. – И они были молоды и красивы. Извините, но это тоже часть успеха».

Однако его восторг по поводу Jimmy Eat World, по большей части, остался без внимания его коллег. Всякий раз, когда он упоминал о группе в разговоре, он чувствовал, как у всех стекленеют глаза. Формально группа выглядела как кучка благовоспитанных, респектабельных бойскаутов, которым не хватало опасной остроты Nirvana, разбивающей усилители, и у которых не было таких ударных аккордов, как у Green Day.

«Я знал, что никому на лейбле это не понравится. Вы должны понимать, что большинство людей в руководстве лейбла – это, как правило, богатые ребята, которым эта работа не нужна, – объясняет Израэль. – Вы говорите о пацанском клубе и истории звукозаписывающего лейбла, подписавшего контракты с 50–150 группами и сосредоточившегося на одной или двух. Но я всегда верил, что Jimmy Eat World добьются успеха, если продержатся достаточно долго».

К счастью, единственным союзником Израэля в борьбе за Jimmy Eat World в офисе Capitol был Крейг Ааронсон, чьим наставником в музыкальной индустрии оказался Гэри Герш. Герш познакомился с Ааронсоном несколькими годами ранее, когда Крейг работал в отделе корреспонденции на Geffen Records. Ааронсон неустанно добивался от Герша возможности работать под его началом в отделе A&R. Герш, много лет назад начинавший свою карьеру в том же отделе корреспонденции в Capitol, возможно, увидел в молодом Ааронсоне себя и согласился взять его под свое крыло.

«Крейг доверял мне, благослови его Господь, и у него были очень хорошие отношения с президентом звукозаписывающей компании Гэри Гершем, – говорит Израэль. – Поэтому он агитировал Гэри Герша дать ему возможность подписать контракт с группой».

«Гэри Герш говорил Крейгу: "Тебе не следует подписывать контракт с этой группой". И он, вероятно, был прав, – говорит Линд. – Вокруг нас не было войны предложений или чего-то подобного».

В конце концов Герш уступил и позволил Ааронсону прощупать почву, заключив контракт на развитие группы, по которому Capitol могла бы заявить свои права на Jimmy Eat World, не принимая на себя обязательств по выпуску альбома. «Это было что-то вроде "давайте, типа, встретимся, и посмотрим, что из этого выйдет", – объясняет Линд. – По сути, мы подписали отказ от своих прав на тот случай, если они захотят предложить нам вариант выпуска альбома».

Группе предложили подписать небольшую стопку документов, и поскольку у них не было руководства, которое могло бы их просмотреть, они выбрали лучший вариант из имеющихся: показали их своим родителям. «Это было очень сомнительно. Наш контракт просмотрел семейный юрист Зака, – говорит Линтон. – Он не был юристом в сфере развлечений!»

«Он все время повторял: "Я не юрист в сфере развлечений, но вот что, по-моему, там написано", – добавляет Эдкинс.

Родители некоторых участников группы были обеспокоены, поскольку считали, что не стоит жертвовать образованием ради музыкальной карьеры, казавшейся в лучшем случае неопределенной. Но группа решила, что учеба и в следующем году никуда не денется. «Это казалось странным, но в то же время представлялось и благоприятной возможностью, – говорит Линд. – Это была открытая дверь, и мы собирались войти в нее и посмотреть, куда она ведет». Эдкинс решил бросить колледж, чтобы сосредоточиться на группе.

Но семейные обстоятельства басиста Митча Портера были немного сложнее, и подписание контракта стало точкой невозврата. Портер был воспитан в мормонском духе, а в возрасте девятнадцати лет мужчинам-мормонам предлагается принять миссионерское призвание. Миссионеры путешествуют за свой счет в течение двух лет, ходят по домам, чтобы распространять информацию о своей религии и искать потенциальных новообращенных.

«Capitol хотели заключить с ними контракт, а родители Митча велели ему отправляться на миссию, как подобает добропорядочному мормону, – говорит Йокум. – Когда тебе говорят об этом в семнадцать или восемнадцать лет, ты думаешь: "Черт возьми, я не хочу переворачивать свою жизнь с ног на голову из-за азартной игры"».

«Когда пришло время заключать контракт, у Митча возникла такая дилемма из-за того, что он держал это в секрете от своих родителей, – говорит Линд. – Когда, наконец, пришло время подписывать контракт, ему пришлось уйти из группы».

С уходом Портера контракт остался без подписи, а Jimmy Eat World – без участника. Пытаясь найти кого-нибудь ему на замену на басу, ребята снова обратились к Рику Берчу, и на этот раз он согласился. Для Берча решение было простым. Мало того, что он пропускал учебу в колледже, чтобы играть музыку с друзьями, которых знал много лет; группа еще и собиралась подписать контракт с крупным лейблом звукозаписи. «Одна из причин, по которой я присоединился к группе, заключалась в том, что она только что стала жизнеспособной, – говорит Берч. – Типа: может, действительно получится».

Контракт был подписан, и в новом составе – Джим Эдкинс, Зак Линд, Том Линтон и Рик Берч – Jimmy Eat World официально стали работать на Capitol Records.

$ $ $

Джим Эдкинс глубоко вздыхает, вспоминая о сделке Jimmy Eat World с Capitol: «У нас в карманах не было денег».

«Когда мы подписали контракт с Jimmy Eat World, это была мелкая сделка, и они никому не нравились», – вспоминает Лорен Израэль. Денежное предложение группы было крошечным по сравнению с такими группами, как Green Day и Jawbreaker. Участникам группы приходилось постоянно подрабатывать в агентствах по временному трудоустройству и магазинах художественных принадлежностей, чтобы наскрести достаточно денег на оплату аренды своих переполненных квартир. «Мы с Томом жили в одной комнате дома в Темпе – в пятикомнатном доме с семью парнями, – смеется Берч. – Заключение контракта на запись, безусловно, не означает, что вы добились успеха».

Может, они и не разбогатели, но в том, что за ними стоит корпоративная машина, определенно были преимущества. «Они оказали нам поддержку в туре, и для нас любая сумма денег была великолепна. Типа: "О, круто, мы получили тысячу баксов!"», – говорит Линд. Capitol также сделали для Jimmy Eat World кое-что еще, что давало им преимущество перед их товарищами. «Нам купили подержанный фургон Форд Эконолайн за 20 000 долларов. Это было самое лучшее, что они сделали для нас, потому что мы могли отправиться в тур и не беспокоиться о том, что что-то сломается».

Ааронсону и Израэлю не терпелось забронировать время на студии для своей новой группы, чтобы посмотреть, чего они смогут добиться, используя лучшие ресурсы для записи. Ааронсон спросил их, есть ли какие-нибудь продюсеры, с которыми они хотели бы поработать, и первым, о ком подумал Эдкинс, был Марк Тромбино. Тромбино был барабанщиком одной из его любимых групп, недавно распавшейся Drive Like Jehu, панк-группы из Сан-Диего, годом ранее заключившей свой собственный контракт с крупным лейблом Interscope на выпуск своего альбома 1994 года Yank Crime.

«Джим показал нам Drive Like Jehu, потому что он был очень ими увлечен, – говорит Линд. – Марк также сделал несколько записей с другими известными нам группами, такими как Boys Life и Boilermaker. Мы считали его очень крутым. Поэтому Крейг организовал нам работу с Марком в Big Fish Studios в Энсинитасе».

«Думаю, Джим был фанатом Drive Like Jehu и нескольких альбомов, которые я сделал, – говорит Тромбино. – Они обратились ко мне, и у меня появилась возможность сделать с ними семидюймовку, просто чтобы посмотреть, как это получится». Тромбино и Jimmy Eat World мгновенно нашли общий язык. Двадцатидевятилетний продюсер сразу же проникся симпатией к молодым аризонцам и оценил отсутствие у них претенциозности. «Помню, они мне очень понравились как люди, – говорит он. – Отличные парни, и мне нравилась их музыка. Нам было весело, пока мы делали эту семидюймовку».

Двухдневная сессия с Тромбино прошла настолько успешно, что, когда в конце лета 95-го Capitol дали Jimmy Eat World зеленый свет на запись полноценного студийного альбома, группа снова захотела с ним поработать. Но производственный опыт Тромбино был ограничен, и ему еще предстояло поработать над коммерчески успешным альбомом. Ааронсон был обеспокоен тем, что имя Тромбино было недостаточно известным, чтобы его боссы с лейбла пришли от него в восторг. Поэтому в попытке поддержать одного из любимцев Capitol он привлек к продюсированию альбома Уэса Кидда. Он был лидером чикагской группы Triple Fast Action, многообещающего новичка в составе Capitol. И чтобы Jimmy Eat World чувствовали себя более комфортно, Тромбино пригласили поработать вместе с Киддом.

«Triple Fast Action только что подписали контракт с Capitol, и в глазах Capitol это был полноценный контракт – более популярная группа, приносившая больше пользы, – говорит Линд. – Поэтому привлечение Уэса было попыткой успокоить лейбл и привлечь кого-то, кто более чутко относился к сочинению песен».

«Я думаю, Крейг как толковый представитель A&R понимал, что две группы, которые нравятся президенту, привлекут к себе хоть какое-то внимание, – говорит Эдкинс, – а Triple Fast Action была одной из этих двух групп на Capitol».

В отличие от первого альбома Jimmy Eat World, записанного ими за пару дней, когда они играли вместе в комнате и нажимали кнопку «запись», группа познакомилась с многодорожечной записью, и на эксперименты у нее было несколько недель. Сначала они несколько дней занимались подготовительной работой с Киддом, который помог им отточить наброски новых песен и сделать их максимально плотными. Еще неделю они записывали партии барабанов в Sound City, легендарной студии звукозаписи в Ван-Найсе, прославившейся благодаря тому, что она принимала у себя звезд первой величины, в том числе Элтона Джона, Нила Янга, Slayer и REO Speedwagon, а также панк-фаворитов Rancid. Также именно там продюсер Бутч Виг записал альбом Nirvana Nevermind.

«Мы записывались в том же помещении, где Том Петти делал Wildflowers, Rage Against the Machine – свой одноименный альбом, а Fleetwood Mac работали над Rumours, – говорит Линд. – Мы записывались в том же месте и изучали то, как делаются записи. Было потрясающе. Это давало нам полное понимание того, кем мы стали».

В новой серии песен Jimmy Eat World продолжили свою музыкальную эволюцию, взяв пример со среднетемповых рок-групп, таких как Seam, Low и Sunny Day Real Estate. Они оказались где-то между группой, на которую хотели походить, и группой, которой, по их мнению, их хотел видеть лейбл звукозаписи.

Самым заметным отличием в их подходе было то, что Эдкинс взял на себя больше вокальных обязанностей, настолько, что поначалу это сбило Тромбино с толку. «Когда я впервые встретился с ними, я подумал, что ведущим вокалистом был Том, а Джим пел иногда, – говорит он. – Но у них был своего рода переходный период, когда Джим брал на себя больше обязанностей по пению. Дошло до того, что, когда мы записывали альбом, я подумал: "Подождите, а почему Том больше не поет?"»

Голос Эдкинса – первое, что слышится в первой песне альбома, «Thinking, That’s All», и последнее – на заключительной «Anderson Mesa», где последние слова песни отдают дань уважения его старой квартире в колледже: «Run around or jump the fence / Graveyard[53]».

Его подача тоже изменилась. Больше не пытаясь втиснуть целую страницу текстов в молниеносные панк-куплеты, теперь он мог немного растянуть и занять пространство, которое группа для себя создала. Его голос стал серьезнее, в нем появились нотки страсти, в частых щелчках и писках его все еще развивающегося певческого голоса сквозил юношеский энтузиазм.

Чтобы пойти навстречу участникам группы, все еще учившимся в колледже, альбом пришлось записать за две сессии: одну в августе, а другую в декабре. Он включал в себя обновленную версию «Digits», в которую добавили новые части и увеличили продолжительность трека на три минуты. Нуждаясь в дополнительной вокальной работе, чтобы заполнить пробел, или, возможно, просто желая увидеть знакомое лицо во время записи своей первой пластинки вдали от дома, группа потратила часть своего бюджета на то, чтобы пригласить Эрика Рихтера из Christie Front Drive спеть на треке.

«В то время это было потрясающе, – говорит Рихтер. – Я летал в Лос-Анджелес бесплатно и тусовался с Марком Тромбино, который был моим кумиром. Я пробыл в студии совсем недолго. За студией была баскетбольная площадка, и мы с Томом и Джимом в основном просто тусовались там и играли в баскетбол».

Jimmy Eat World назвали свой дебютный альбом на крупном лейбле Static Prevails, и этот альбом показал, что группа выходит за рамки своего неряшливого раннего периода. Даже обложка CD с фотографией заснеженной крыши Денвера, сделанной Полом Дрейком, намекала на явно более художественную направленность группы – или, по крайней мере, более зрелую, чем снимок двух парней, колошматящих друг друга.

«Думаю, когда вы начинаете как группа, особенно когда вы молоды, вы в итоге будете играть музыку, которая будет звучать как ваша коллекция пластинок, – объясняет Эдкинс. – Когда мы начинали, наша коллекция имела крен в сторону поп-панка. Потом каждый из нас собирал свои пластинки более разнообразными способами. Это было сочетание расширения интересов и вкусов каждого из нас, смешанных с обретением нами собственного голоса. Это сделало альбом совсем другим, чем мы собирались его сделать на этапе записи».

$ $ $

К моменту выхода альбома Static Prevails в июле 1996 года дебаты по поводу «продажности» стали настолько популярной темой, что три недели спустя ска-группа Reel Big Fish из округа Ориндж выпустила песню об этом, так и озаглавленную «Sell Out»[54]. По иронии судьбы, песня имела успех на радио благодаря своему запоминающемуся сатирическому припеву: «Sell out with me tonight / The record company’s gonna give me lots of money and everything’s gonna be all right»[55].

Звукозаписывающая компания не дала Jimmy Eat World кучу денег, но у группы появился альбом, которым они гордились. Логотип Capitol Records на обложке Static Prevails не вызвал у Jimmy Eat World разногласий с фанатами, главным образом, потому, что фанатов на тот момент у них почти не было. Когда вышел альбом, они были группой всего два года и не так уж и много выступали за пределами Аризоны. Они не смогли бы по-настоящему продаться, потому что, как выразился Берч, «группа была так молода, что продавать было нечего».

«У нас не было фанатской базы, которая сказала бы: "О, черт, чувак. Они продались!" – говорит Линд. – И, честно говоря, я чертовски рад, что ее не было. Хорошо, что мы смогли принимать решения, основываясь на том, что, по нашему мнению, было лучшим, а не на этой дерьмовой, выдуманной, фальшивой этике».

На местном уровне сцена Аризоны оказалась более благосклонной к рок-звездным устремлениям Jimmy Eat World, чем сцена Беркли с ее враждебным отношением к местным группам, перешедшим на крупный лейбл. На самом деле, когда по Аризоне разнесся слух о том, что какие-то местные парни добились успеха, заключив контракт на запись в Лос-Анджелесе, это стало предметом гордости родного города.

«У них, типа, четыреста братьев и сестер, – говорит Йокум об участниках группы. – И все друзья их братьев и сестер и все, с кем они когда-нибудь учились в одном классе, теперь говорят: "Эй, я знаю Jimmy Eat World!" Внезапно оказалось, что это самое крутое, к чему можно быть причастным. Люди хвастались, что папа Джима лечил их собаку. В Финиксе проживает шесть миллионов человек[56], но это очень маленький городок. Во всяком случае, это только прибавило им популярности».

Местная еженедельная газета Phoenix New Times опубликовала статью о группе и сравнила их с Replacements: «Эдкинс поет с эмоциональностью, явно вдохновленной Вестербергом, а остальные участники группы создают тот тип контролируемого шума, который определил догранжевый, постпанковский саунд американских групп в эпоху Рейгана».

«Сама местная сцена в Аризоне была больше озабочена тем, чтобы нас не обманули, чем тем, что мы продались, – объясняет Эдкинс. – Это был скорее поддерживающий скептицизм, чем мысль о том, что мы откажемся от своих творческих идеалов».

По воспоминаниям группы, был только один случай, когда они ощутили укол злого панк-задора. В том же году, когда вышел Static Prevails, одна из его песен, «Seventeen», появилась на рекламном CD-сборнике новой цитрусовой газировки «Surge» от Coca-Cola Company вместе с другими артистами Capitol, такими как Люциус Джексон, Five for Fighting и наименее любимой группой Лорена Израэля Skeleton Key. На упаковке было написано: «Да, да, мы знаем. Это специальный корпоративный купон, чтобы заставить вас попробовать Surge. Но это нормально, потому что Surge вкусный, и по купону он бесплатный. Воспользуйтесь им и почувствуйте кайф». Линд говорит, что группа столкнулась с большим протестом из-за этого убогого корпоративного вложения, чем из-за их сделки с Capitol, и вспоминает, что это привлекло внимание нескольких панков-крикунов перед их концертом в Литл-Роке, штат Арканзас.

Jimmy Eat World поддерживали хорошие отношения с местным панк-сообществом, но их отношения с новым лейблом начались непросто. Группа быстро обнаружила, что участники Capitol понятия не имеют, что с ними делать. «Наша ситуация отличалась от ситуации с Jawbreaker или Green Day, потому что люди знали, кто они такие, до того, как те совершили переход. Кто мы такие, никто не знал, – говорит Эдкинс. – Позже я обнаружил, что крупные лейблы точно знают, что делать с группой, продающей тридцать тысяч пластинок в неделю. Это они знают. Но они понятия не имели, что делать с нами, если мы, несмотря на все наши релизы, вместе взятые, продали, наверное, всего две тысячи экземпляров».

Static Prevails не предлагал многого в плане синглов, так как ему не хватало запоминающегося трека, поэтому от продвижения на радио отказались почти полностью. В отличие от самоуничижительных альтернативных рок-хитов, которые давали возможность подросткам-зрителям MTV погрязнуть в провинциальной апатии, Jimmy Eat World призывал слушателей убираться к черту из своего родного города. В «Call It in the Air» Эдкинс умолял: «Leave home today, escape your region!»[57]. Это был альбом, показывающий четверых парней на пороге взрослой жизни, прощающихся со своей юностью и оставляющих ее позади.

Кроме того, шла серьезная битва за попадание Static Prevails в обзоры прессы и статьи в журналах, поскольку Jimmy Eat World оказался в неудачном промежуточном положении. Они были слишком незначительны, чтобы привлечь внимание мейнстрим-прессы, а влиятельные панк-журналы не прикасались ни к чему из того, что было выпущено крупным лейблом, хотя это не помешало Израэлю предпринимать тайные попытки. Он признается: «Мы не смогли привлечь к ним внимание прессы, поэтому знаете, что я делал? Я писал для них обзоры прессы и отправлял их в Maximum Rocknroll и Razorcake, или как там назывались эти чертовы фэнзины».

«Это было в ту эпоху, когда модные авторы говорили о Jawbox и Texas Is the Reason, или о Rites of Spring, Cap’n Jazz, Jawbreaker, Knapsack – обо всех этих группах, – продолжает он. – Извините, но у Джима и Тома голоса были лучше, чем у всех этих парней, и они знали, как написать хук[58]».

Израэль и Ааронсон бились лбами о стену в офисах Capitol, пытаясь привлечь внимание к своей подающей надежды группе, но безуспешно. Герш не был заинтересован в том, чтобы увеличить расходы на группу, о которой никто не слышал. Jimmy Eat World пытались создать свои собственные новые возможности для продвижения, но даже они часто оказывались в тупике. Их друзья Ричард и Стефани Рейнс, брат и сестра, недавно основавшие инди-лейбл Drive-Thru Records, узнали о начинающем режиссере, желающем помочь группе. «У Ричарда и Стефани был друг, которому очень нравилась наша музыка. Кажется, он был сыном богатых родителей или что-то в этом роде, и он хотел помочь нам снять клип на песню "Rockstar". Этот парень, по сути, выложил кучу денег за съемки клипа», – говорит Линд.

«Помню, мы поссорились на собрании, – вспоминает Израэль. – Какой-то парень сказал, что хочет снять видеоклип на "Rockstar" и готов оплатить половину клипа. Видеоклип стоил пять или десять тысяч косарей, и этот фанат был готов оплатить половину, а Гэри Герш сказал "нет"». В итоге клип был снят без поддержки лейбла и не получил никакого отклика.

И наоборот, любые рекламные идеи, исходящие от лейбла, не находили одобрения у группы. Дрейк вспоминает, как однажды его затащили на одно собрание в Capitol, где команда маркетологов предложила группе идею, от которой у них мурашки побежали по коже. «Эти парни с лейбла сказали: "Хорошо, мы дадим вам усилитель, и каждый день вы будете ходить играть на парковку 7-Eleven[59] рядом со средней школой и на парковках 7-Eleven по всей территории США", – вспоминает он. – Мы просто посмотрели друг на друга, типа: "Эти парни – гребаные идиоты!" Во-первых, как мы засунем усилитель в фургон? А, во‑вторых, это самая глупая идея на свете. А они очень-очень настаивали на этом. Но мы сказали: "Мы не будем так делать. Это нас погубит. Мы будем выставлены на посмешище"».

Группа чувствовала, что большинство сотрудников Capitol были довольны тем, что Static Prevails затерялся в потоке релизов 1996 года, и у них даже был информатор, сообщавший им об этом. Тем летом Джоэл Лейбоу проходил стажировку в Capitol, занимаясь рекламой в колледжах, и увидел это своими глазами. «Люди, с которыми я там работал, не слишком продвигали этот альбом, – говорит он. – Казалось, они просто не знали, что с ним делать, и не понимали, какая у него аудитория. Было ощущение, что никому на самом деле не было до этого дела. Крутым альбомом, который мне велели продвигать тем летом, был альбом Butthole Surfers».

Это была горькая пилюля для начинающих рокеров. Часть Jimmy Eat World осознавала, что вся эта ситуация была случайностью, и им не место на крупном лейбле в качестве группы подростков-панков, не имевших поклонников. Но другая часть была убита горем, видя, как сгорают их рок-н-ролльные мечты, постепенно осознавая, что им не суждено играть на больших сценах или увидеть себя на MTV, даже если бы они публично отмахнулись от всего этого. «Если какая-нибудь группа подпишет контракт с крупным лейблом и скажет вам, что они не заинтересованы в продаже миллиона пластинок, они вам однозначно врут, – говорит Израэль. – Они могут даже не подозревать об этом. Любой парень, берущий в руки гитару, мечтает стать рок-звездой».

Группа продолжала работать в обычном режиме. Линд по-прежнему организовывал их туры, а мать Эдкинса пекла им печенье в дорогу. Они по нескольку недель играли в гостиных, выступали на концертах, которые в итоге проваливались, или на панк-фестивалях, где было больше групп, чем посетителей. Они выступали в одной программе с хардкор- и ска-группами. Бывали вечера, когда казалось, что они играют только для звукорежиссера. Они ходили по музыкальным магазинам во всех городах, где бывали, и старались найти экземпляры Static Prevails.

Даже на их лейбле следы Static Prevails были редкостью. Эдкинс вспоминает, как однажды заскочил в нью-йоркский офис Capitol Records и вошел в двойные двери, украшенные гигантскими плакатами с дебютным альбомом P, новой группы, в которой играл актер Джонни Депп и лидер Butthole Surfers Гибби Хейнс. Эдкинс бродил по офису в поисках каких-либо признаков Static Prevails. Мало того, что он ничего не нашел, но его даже спросил сотрудник лейбла, не заблудился ли он, как будто он был студентом, отставшим во время экскурсии по зданию.

«У меня не было ощущения, что они становятся такими популярными, как планируется при работе на крупном лейбле, – вспоминает Рихтер. – Я разговаривал с Джимом, и казалось, что он немного расстроен и размышляет, не заняться ли ему чем-нибудь другим».

Однако, будучи вежливыми выходцами с юго-запада, Jimmy Eat World по-прежнему высоко ценили прогресс, которого они добивались на гастролях, особенно когда оттачивали его со своими современниками, такими как Mineral, Braid и Jejune. Весенний тур 1998 года, когда они выступали на разогреве у Promise Ring и Burning Airlines, показал, что они играли перед аудиторией до шестисот человек за вечер. На конечной остановке тура, в Филадельфии, состоялся дебют Jets to Brazil, новой группы, созданной Блейком Шварценбахом после распада Jawbreaker.

Jimmy Eat World даже согласились выпустить сплит-мини-альбомы с некоторыми из этих групп на независимых лейблах. Это было запрещено их контрактом с Capitol. Но они посчитали, что никто этого даже не заметит. «Мы выпускали семидюймовки нелегально, – говорит Линд. – Технически на нас могли подать в суд, но поскольку никто в Capitol не знал, кто мы такие, мы просто делали это».

Они начали вписываться в круг групп по всей стране, которых на этой сцене называли «эмо-кор», или «эмо», более вдумчивое и интроспективное ответвление панк-рока. Единственная разница заключалась в том, что когда все эти эмо-группы выставляли свои пластинки и кассеты на прилавках с товарами, Jimmy Eat World были единственными, у кого был альбом, на создание которого ушло 100 000 долларов. «Мы не мыслили масштабно. Если мы продавали тридцать CD за вечер, это было очень много, – говорит Дрейк. – Однако, куда бы мы ни пошли во второй раз, там становилось больше людей. Static Prevails звучал так хорошо по сравнению со всеми остальными их современниками, потому что запись была намного лучше. Если послушать альбом Promise Ring на фоне Static Prevails, он совершенно другой, поэтому ребята выделялись».

$ $ $

В первый год Static Prevails разошелся тиражом менее 10 000 экземпляров – по всем параметрам это был грандиозный провал. Jimmy Eat World уже начали подумывать о том, какие инди-лейблы захотят подписать с ними контракт, как только Capitol неизбежно укажет им на дверь. Поэтому стало неожиданностью, когда Крейг Аарсонсон сообщил группе, что Capitol заинтересованы в записи второго альбома.

Jimmy Eat World не знали точно, почему именно им предложили еще один шанс, и они не стали задумываться об этом. В глубине души, однако, они понимали, что, по всей вероятности, это будет их последней возможностью выпустить альбом на крупном лейбле. Поэтому, по словам Линда, они принялись за дело так, словно это был последний предупреждающий звонок.

«Мы рассматривали это как нашу последнюю возможность сделать это, потому что нас, скорее всего, выгонят, – говорит он. – Наш менталитет, исходящий из Static Prevails, был таким: "Ладно, мы собираемся использовать все, чему научились, и выложиться по полной, потому что, возможно, это наш последний шанс получить бюджет на запись крутого студийного альбома".

Они снова пригласили Марка Тромбино в качестве продюсера, и за два месяца сессий звукозаписи в Калифорнии, одна из которых снова проходила в Sound City, а другая – в Clear Lake Audio в Бербанке, группа выложилась по полной. Они пригласили дополнительных музыкантов и взяли напрокат инструменты, об использовании которых раньше они и мечтать не могли. Рок-группа из четырех человек, никогда не пользовавшихся ничем, кроме гитар, баса и барабанов, внезапно обнаружила, что экспериментирует в студии, полной виолончелей, скрипок, колокольчиков, темпл-блоков, треугольников, фортепиано, органов и аналоговых синтезаторов Minimoog.

На этот раз подход Эдкинса к работе в студии кардинально изменился. На заре существования группы они с Линтоном воплощали свои идеи на практике и менялись вокальными обязанностями. Но сейчас Эдкинс был более плодовитым, чем когда-либо, написав большую часть песен и исполнив все ведущие вокальные партии, за исключением одной песни, «Blister».

«Джим шел по захватывающему пути, – говорит Линд. – Он явно переживал период развития. Это становилось очевидным. Мне кажется, что Джим жаждал большего развития и экспериментов, и Том это признавал».

Страсть Эдкинса также проявлялась в их живых выступлениях. На концертах он всегда стоял на сцене справа, пока однажды друг группы Рама Майо не высказал довольно очевидное предложение: «Почему бы Джиму не встать посередине?» Эдкинс сразу же превратился из энергичного напарника в полноправного артиста, привлекающего к себе больше внимания публики, и с тех пор он стал лидером Jimmy Eat World. Он смог перейти от тихих убаюкивающих мелодий к тяжелым, напыщенным припевам, которые он делал невероятными. Он и выглядел соответствующе. Вся остаточная подростковая неуклюжесть исчезла, и открылась привлекательная внешность лидера.

«Наблюдать за Джимом Эдкинсом – одно из самых захватывающих зрелищ, которые мне приходилось видеть, – говорит Израэль. – Исполняя песню в студии, исполняя ее вживую, он постоянно стремится передать эмоции, музыку, смысл текста, все. Он просто завораживает».

Результатом отчаянных усилий Jimmy Eat World стал Clarity, поистине эпический альбом, в котором фактурные оркестровые композиции сочетаются с причудливыми рок-аранжировками. Первая песня на альбоме, «Table for Glasses», была медленной, и в середине наполнялась оглушительным грохотом концертного басового барабана Линда. С этого момента группа органично воплотила в жизнь полностью реализованную версию драйвового рок-звучания, к которому они стремились в течение трех лет, с изысканными струнными секциями и мерцающими колокольчиками. Последний трек, «Goodbye Sky Harbor», представлял собой зацикленные шестнадцатиминутные проводы, полны отсылок к роману Джона Ирвинга 1989 года «Молитва об Оуэне Мини».

Clarity не был похож ни на что из звучавшего в то времяна радио и ни на что из андеграундной эмо-сцены. Он не был похож на Static Prevails, и уж точно не был похож на панк-альбом. На самом деле, он был ни на что не похож. Тем летом, после завершения работы над альбомом, Эдкинс отпустил в разговоре с репортером Phoenix New Times нечаянную пророческую шутку: «Мы хотим дать новое определение эмо». Затем он добавил: «Не цитируйте меня, пожалуйста».

Неудивительно, что Capitol не знали, как продвигать революционный эмо-альбом, опередивший свое время на целую вечность. Какое-то время группа скрывала готовый продукт, оформление и все остальное, ожидая, когда лейбл назначит дату его выхода. Шли месяцы, и у группы появились подозрения, что Ааронсон умалчивает тот факт, что Capitol не собираются его выпускать. Они предвидели свое мрачное будущее, обреченное стать одной из страшилок мейджор-лейблов, о которых они читали в Maximum Rocknroll: группа, шедевральному альбому которой суждено будет вечно пылиться на полке голливудского офиса.

Но потом на миг показалось, что Jimmy Eat World наконец-то получат свой шанс. Самый доступный сингл с альбома, «Lucky Denver Mint», был выпущен мини-альбомом на независимом лейбле Fueled by Ramen и попал в ротацию на KROQ. Песня также была представлена в новой романтической комедии с Дрю Бэрримор «Нецелованная». Capitol неожиданно решили назначить дату выхода альбома Clarity.

Однако к тому времени, как Clarity поступил в продажу в феврале 1999 года, диджеи KROQ потеряли интерес к «Lucky Denver Mint», и он выпал из ротации. Видеоклип на эту песню не получил широкого распространения на MTV. Фильм «Нецелованная» имел хорошие кассовые сборы, но не сделал Jimmy Eat World узнаваемыми, хотя группа могла, по крайней мере, похвастаться тем, что они познакомились с Дрю Бэрримор.

Недавно запущенный и набирающий популярность музыкальный веб-сайт Pitchfork не впечатлился, поставив альбому крайне низкие 3,5 балла из 10. Критик написал о Jimmy Eat World: «Они звучат как чувствительные белые американские парни. Думаю, если бы одна из фотографий в слегка гомоэротических каталогах Abercrombie и Fitch ожила и начала бы играть музыку, она звучала бы примерно так».

Но на самом деле современники Jimmy Eat World были потрясены Clarity. Гитарист Texas Is the Reason Норман Брэннон услышал раннюю версию альбома благодаря графическому дизайнеру Clarity Джейсону Гневикоу. «Я помню, как слушал его и сказал вслух: "Что ж, это амбициозно". Даже то, как он начинался – искаженная гитара слышится только на пятой минуте альбома. До этого вы слышите чертову скрипку! – говорит Брэннон. – В 1998 году никто из нашей тусовки не использовал студию в качестве инструмента».

Braid услышали раннюю версию Clarity во время европейского тура с их общим роуди Полом Дрейком. «Манера сочинения песен и выбор продюсеров были очень смелыми, – вспоминает лидер группы Боб Нанна. – Честно говоря, воодушевляло, что группа наших товарищей потратила свое время, энергию и бюджет, чтобы сделать такое смелое заявление».

Подход Capitol, основанный на принципе невмешательства, в Static Prevails научил Jimmy Eat World работать автономно, поэтому к тому времени, когда Clarity наконец-то был выпущен, они стали самодостаточной группой, продвигающейся по восходящей. Они играли на разогреве у популярных групп и выступали в качестве хедлайнеров на крупных площадках. Той осенью они устроили свой первый европейский тур. Такая возможность представилась во многом благодаря тому, что Пол Дрейк взял с собой коробку CD Static Prevails в европейское турне с Braid и Get Up Kids и продавал их на концертах. Почувствовав интерес к себе за рубежом, Jimmy Eat World стали покупать экземпляры собственных альбомов у своего лейбла по себестоимости и отправлять их международному дистрибьютору, доставлявшему их в магазины. К тому времени, когда группа прибыла на свой первый концерт в Германию, их песням подпевали шестьсот рьяных фанатов.

«Наши самые смелые мечты сбывались. Мы съездили в тур и смогли записать альбомы, которыми гордились. У нас было ощущение, что мы добились успеха, – говорит Эдкинс. – На наши концерты приходило больше народу. Каждый раз, приезжая в город, мы видели новых людей, и у нас были лучшие позиции для разогрева. С нашей точки зрения, мы прогрессировали, поэтому, если бы Capitol ушли, это не стало бы концом света, потому что мы знали, что делать».

В конечном счете, их отношения с Capitol действительно прекратились. Гэри Герш покинул лейбл, вскоре возглавив музыкальное подразделение новой технологической компании Digital Entertainment Network, и Ааронсон вскоре последовал за ним. Через некоторое время после окончания цикла выпуска Clarity новый охранник Capitol сообщил группе, что лейбл исключит их из своего состава. «Ребята были в ужасе, и на то были все основания, – вспоминает Израэль. – Но они справились, и именно это сделало их особенными. В них был неукротимый дух, позволивший им проявить свое мастерство перед лицом поражения. Jimmy Eat World открывали каждую дверь по-особенному. Они завоевывали каждого из своих фанатов, одного за другим, на протяжении многих лет».

Группе Jimmy Eat World, четырем подросткам из Аризоны, случайно встретившим на своем пути тот же лейбл звукозаписи, что и Beatles, и Beach Boys, казалось, что дело наконец-то сделано, и они были рады продолжать работу. Ребята уже начали готовить следующий альбом, используя некоторые оставшиеся идеи и материал, не прошедшие отбор в Clarity. Но самое примечательное, что у них была песня с динамичным хуком, которую они опробовали на концертах, под названием «Sweetness». Они также вновь обрели уверенность в своих силах в студии. Марк Тромбино понял это и сказал группе, что запишет их следующий альбом бесплатно. Clarity принес ему много новой работы в лице групп, желающих записывать альбомы, звучащие подобным образом, и он решил, что еще одна запись с Jimmy Eat World пойдет только на пользу его карьере.

Когда 1990-е закончились, и Jimmy Eat World вступили в новое тысячелетие, для них наступил переломный момент – они были слишком амбициозны, чтобы вернуться на путь инди-лейбла, но слишком измучены системой крупных лейблов, чтобы попробовать снова. Они решили, что будут продвигаться вперед, самостоятельно профинансировав свой следующий альбом на деньги, заработанные во время гастролей по Европе и случайных заработков дома. Возможно, они надеялись, что смогут добиться успеха где-то посередине.

«Очень, очень трудно вырваться за рамки той сцены, которая тебя создала, поэтому у тебя появляются более реалистичные ожидания и приоритеты, – говорит Эдкинс. – В конце концов, что ты вообще можешь контролировать? Ты можешь просто гордиться тем, что ты делаешь, и все. Это на самом деле единственное, что есть у каждого».

Глава 4

Blink-182

Dude Ranch. MCA Records (1997)

Марк Хоппус и Том Делонг были двумя юными родственными душами, которым суждено было рано или поздно встретиться друг с другом. Делонг, гиперактивный шестнадцатилетний скейтбордист, недавно был вынужден перевестись в другую школу в округе Сан-Диего. Из старой его исключили за то, что он пришел на баскетбольный матч пьяным и устроил скандал. Хоппус, студент колледжа, был на три года старше него и тоже только что сменил школу, хотя его переход был добровольным. После пары бесцельных лет учебы в муниципальном колледже в Риджкресте, маленьком пустынном калифорнийском городке, где он вырос, он переехал в Сан-Диего к своей маме и начал учиться в Университете штата Калифорния в Сан-Маркосе.

Они познакомились летом 1992 года благодаря сестре Хоппуса, Энн. «Она сказала: "Слушай, лучший друг моего парня играет на гитаре и хочет создать группу", – вспоминает Хоппус. – Поэтому в тот день, когда я переехал в Сан-Диего, я пошел к Тому и принес свой бас. В тот же день у него в гараже мы начали сочинять песни. Мы с Томом сразу же подружились. Мы оба любили Descendents, Bad Religion, Pennywise – все эти панк-рок-группы с Западного побережья. Мы уже с самого начала заканчивали музыкальные фразы друг друга».

Оба были музыкантами-самоучками и приспособились к стилям друг друга, исполняя каверы на песни панк-групп, которые они оба любили, например, NOFX, и альтернативных рок-групп вроде Dinosaur Jr. А потом они перешли к написанию собственного материала, оказавшегося где-то посередине. Ребята писали песни в основном о деньгах и девушках, точнее, об их борьбе за то и за другое. Ни один из них не брал на себя лидерство. Эти двое в равной степени исполняли вокальные партии, и их разные стили пения дополняли друг друга. У Хоппуса была однообразная, монотонная подача, компенсировавшаяся гнусавым воем Делонга.

Помимо музыкального «родства», парней мгновенно сблизила любовь к грубоватому юмору. Они выросли на фильмах Чеви Чейза, «Таблетке радости[60]», видеоиграх, фастфуде и телефонных розыгрышах. Ребята сразу же начали подкалывать друг друга шутками о гениталиях и заднеприводном сексе, и у них был такой талант отпускать спонтанные остроумные шутки, которому позавидовала бы профессиональная команда импровизаторов. Если один из них сочинял хохму, то мог доверить другому тут же придумать похабную изюминку.

Эти двое уговорили четырнадцатилетнего друга Делонга по имени Скотт Рейнор играть на барабанах. Он был более сдержанным и не разделял страсти своих товарищей по группе к извращенному комедийному искусству, но достаточно неплохо играл на барабанах и оказался тем связующим звеном, которое не дало им развалиться в музыкальном плане. Посчитав первое название своей группы, Duck Tape[61], слишком глупым, трио стало называться Blink[62] (часто пишущееся как «blink»), название такое же простое и легкомысленное, как и их музыка.

Blink попробовали свои силы в исполнении первых нескольких песен на публике и получили более или менее ожидаемый прием. «Самый первый концерт мы играли в баре под названием Gorilla Pit, – говорит Хоппус. – Это был будний вечер, и мы приехали: я, Том, Скотт и Кэм, наш друг, с которым мы катались на скейте. Мы разгрузили оборудование, а там в баре сидели только бармен и один посетитель. Он сказал, что мы можем располагаться на сцене. Мы расположились и начали играть первую песню. После первой песни бармен сказал: "Эй, пожалуйста, сделайте потише". И мы сделали потише. Мы сыграли еще одну песню, и он сказал: "Пожалуйста, сделайте еще потише". И мы сделали еще потише. Мы сыграли третью песню, и бармен сказал: "Эй, ребята, вы не могли бы просто перестать играть? Мы угостим вас Snapple[63]. Таким было наше первое выступление – мы сыграли три песни и получили бесплатный Snapple".

В 1993 и 1994 годах Blink приглашали в Сан-Диего в такие заведения, как клуб Spirit, Soul Kitchen и скейт-парк YMCA[64]. Иногда им даже платили реальные деньги – обычно всего пятьдесят или сто баксов, но все же это было лучше, чем бесплатный чай со льдом. Они раздавали кассеты со своими ранними песнями и развозили их по магазинам в округе. «Мы начали обзванивать клубы и спрашивать, можно ли нам участвовать в концертах, мы играли на вечеринках у друзей, собирая очень мало поклонников, – говорит Хоппус. – Мы записали демо-кассету и отнесли в копировальный центр. Я забрал кассеты, пошел в Kinko’s[65], распечатал обложки, которые мы делали сами, вырезал вкладыши и разложил все это на полу в гостиной с помощью мамы, сестры и отчима. И я развез эти демо-кассеты по всем музыкальным магазинам в округе Сан-Диего на условиях консигнации. Я возвращался туда примерно раз в неделю и был удивлен тому, что кассеты продаются. Я не знал, кто их покупал. Не моя семья или друзья. Как только их начали покупать, я был поражен».

Им так понравилась возможность доносить свою музыку до незнакомых слушателей, что они быстро записали другую, чуть более качественную демо-кассету. На обложке была фотография статуи Будды, из-за чего большинство людей стали называть ее «кассета с Буддой». Внутри был длинный список благодарностей, которые они выражали всем от индустрии фильмов для взрослых до Snapple и «парней, смеявшихся над членом Тома во втором классе».

Копии кассеты с Буддой разошлись по Сан-Диего, и такие песни как «Carousel» и «Fentoozler» полюбились местным скейтерам. Blink стали завсегдатаями SOMA, главного заведения Сан-Диего, в котором было две сцены. На большой сцене они выступали на разогреве у более маститых групп, таких как Face to Face, Unwritten Law и Muffs. А на дополнительной сцене они давали пятидолларовые концерты по будням с другими местными группами с непримечательными именами вроде Product и Grip. К концу 1994 года у Blink было достаточно поклонников, чтобы они могли выступать в качестве хедлайнеров на этих концертах и заполнять зал двумя сотнями друзей и фанатов со всего города.

Большинство групп, достаточно авторитетных, чтобы заполнить SOMA, в итоге оказывались на Cargo, главном инди-лейбле региона, объединявшим такие группы, как Three Mile Pilot, fluf и Deadbolt. «Тогда Cargo был феноменально успешным независимым лейблом из Сан-Диего, – говорит Хоппус. – В то время город объявили новым Сиэтлом. Накатывала новая волна гранжа, и в Сан-Диего для него была большая сцена – такие группы, как Rocket from the Crypt и Drive Like Jehu. Cargo держали руку на пульсе этой сцены, действительно начинавшей набирать обороты».

Но любительский стиль энергичного скейт-панка Blink не победил именно из-за высокомерия сотрудников Cargo. На группу обратили внимание только благодаря настойчивости одного человека, который их заметил. «Сын владельца Cargo Records каким-то образом стал фанатом Blink, – вспоминает Хоппус. – Каждый день он ставил демо с Буддой в автомагнитолу своего отца, чтобы, тот по пути на работу слушал Blink. В конце концов, отец уступил: "Ладно, ладно, ладно, мы выпустим эту вещь, но я не хочу, чтобы она была на Cargo Records, потому что мы строим наш бренд на новом гранже. Я запишу его на дочернем проекте Grilled Cheese, и это будет поп-панковская вещь"».

Результатом сотрудничества с Cargo стал дебютный альбом группы, Cheshire Cat. Записанный за несколько дней на Westbeach Recorders, лос-анджелесской студии, открытой гитаристом Bad Religion и основателем Epitaph Records Бреттом Гуревицем, альбом представляет собой грубую смесь с несколькими яркими проблесками. Лучшей похвалой для него было бы то, что он мог бы стать подходящим саундтреком к видео о скейтбординге. Многие треки были просто переработанными версиями сырых демо-песен. Выдающимся дополнением стала «M+M’s», самая искренняя попытка Хоппуса исполнить панк-роковую песню о любви, правда, в ней один раз упоминается мастурбация – («There are only so many ways I can make love with my hand»[66]). В конец альбома добавили три трека, которые группа назвала шуточными песнями, но, учитывая незрелость и сексуальные метафоры, преобладающие на протяжении всего альбома, было трудно понять, что отличает их от серьезного материала.

Cheshire Cat был выпущен в феврале 1995 года, и ожидания Cargo от его первого тиража были невелики. «Владелец вообще-то поспорил с сотрудниками лейбла, что мы продадим не больше тысячи экземпляров, – смеется Хоппус. – Даже владелец недостаточно верил в нас. Но он все равно выпустил наш альбом, и мы довольно быстро его сбыли. Думаю, лейбл был удивлен. Некоторые из тех, кто там работал, относились к нам очень хорошо, а некоторые считали нас малолетними тупицами. Мы играли быструю музыку, казавшуюся им недостаточно крутой. Надо отдать им должное, мы были довольно дерьмовыми».

$ $ $

Со своим первым альбомом в руках Blink совершали мини-туры, насколько позволяли выходные, путешествуя либо в арендованном фургоне, либо в составе колонны из двух автомобилей – пикапа Рейнора и Тойоты Короллы Хоппуса. «Мы пахали как кони, – говорит Хоппус. – Мы гастролировали и давали концерты повсюду. Дали концерт в Сан-Диего, концерт в Лос-Анджелесе, концерт в Сан-Франциско. Потом через неделю играли в Сан-Диего, в Сан-Франциско, в Вегасе. В то время я учился в колледже и планировал свои занятия так, чтобы они были только по вторникам и четвергам, чтобы я мог уехать и играть в пятницу, субботу, воскресенье, понедельник. Но я был на пределе. Появилось больше возможностей для гастролей. Я пошел к маме и сказал: "Я сейчас на перепутье. Я могу или бросить группу и сосредоточиться на колледже и получить диплом, или мне придется бросить колледж, потому что группа отнимает у меня все время". Она сказала: "Ты можешь вернуться в колледж в любое время. У тебя есть только один шанс играть в группе, поэтому иди и делай это". И я бросил колледж, и мы начали гастролировать по полной».

Чтобы расширить свои гастрольные возможности за пределами Западного побережья, Blink в 1995 году привлекли к своей работе двух Риков и Сокола Тысячелетия[67]. Рик Дево был двадцатисемилетним промоутером из Сан-Диего, которого Делонг уговорил стать менеджером группы. Рик Бонде был владельцем Tahoe Agency – он согласился организовывать для них концерты. А Соколом Тысячелетия они назвали свой первый гастрольный фургон Шевроле Бовиль в знак своей любви к «Звездным войнам».

В 1995 году Blink произвели еще одно серьезное изменение, которое было им навязано. С ними связалась фанк-поп-рок-группа из Дублина и сообщила, что Blink – это уже их название, и у них есть доказательство в виде их появления на промо-CD, CMJ Seminar 1992. И хотя песню ирландской группы Blink «Is God Really Groovy?[68]» вряд ли можно было спутать с песней калифорнийской Blink «Does My Breath Smell?[69]», они настаивали на том, чтобы калифорнийская Blink прекратила использовать это название. «Мы получили письмо-предупреждение о нарушении прав интеллектуальной собственности и о возможных санкциях от этой техно-группы, этих стариканов из Ирландии, – вспоминает Дево. – Это была непроходящая боль. Как заноза в заднице. Поэтому, в конце концов, мы сдались».

От Хоппуса несколько недель требовали подобрать новое название, прежде чем, наконец, он ни с того ни с сего выпалил: «Blink-182». Добавленное число не имело смысла, но среди фанатов множились легенды о его происхождении, которые группа подкрепляла, давая различные ложные объяснения в интервью. Число 182 можно было бы привести в качестве намека на желаемый вес[70] Хоппуса или на то, сколько раз Аль Пачино произносит слово «f**k» в фильме «Лицо со шрамом». Но на самом деле, клянется Хоппус, это ничего не значит.

Дево использовал свои связи в серф- и скейт-кругах, чтобы организовать для группы первый настоящий тур, серию концертов в поддержку фильма Тейлора Стила «Хорошие времена». В туре участвовало несколько групп c саундтрека к этому фильму: 7 Seconds, Unwritten Law и Sprung Monkey. Blink-182 слишком рано и быстро окунулись в гастрольную жизнь и пустились во все тяжкие. На первой же остановке, в баре Milk в Джексонвилле Делонга арестовали. «Он выпивал возле клуба, подъехал полицейский, и его поймали. Ему было девятнадцать, по-моему, – говорит Дево. – Я помню, как пошел вносить за Тома залог. Я увидел, что он сидит в комнате совсем один, и сказал: "Ты идиот". Мы сфотографировали Тома в полицейской машине, и, как ни странно, кажется, на нем даже была футболка Down by Law[71].

После серии концертов в Северной Америке Blink-182 была предоставлена возможность присоединиться к одной из их любимых групп, Pennywise, в турах по Австралии, а потом и по Аляске. Pennywise даже оплатили Blink дорогостоящий перелет из своего кармана, а Blink отплатили им тем, что подождали, пока они заснут в самолете, и повесили на них таблички с надписью: «МНЕ СНЯТСЯ ГОЛЫЕ МУЖИКИ». «Pennywise любезно пригласили нас в свой тур, и я понятия не имею, почему, – говорит Хоппус. – Билеты в Австралию не стоили нам ни гроша».

«Мы взяли их с собой, потому что они дружили с Риком Дево, – говорит гитарист Pennywise Флетчер Драгге. – Рик уговорил нас, и мы покатали их по Австралии. Их хорошо принимала публика, и они были просто забавными парнишками».

Pennywise взяли Blink-182 под свое крыло и обучили их не только тому, как путешествовать по миру в качестве группы, но и как выжить в хаосе панк-тура. В течение нескольких недель эта команда была сущим кошмаром для управляющего отелем – разрушители, поджигавшие римские свечи[72] и устраивавшие пьяные голые кутежи. «Pennywise приносят с собой хаос, куда бы они ни пошли, – говорит Хоппус. – В гостиничных номерах они ломали двери, в отелях стреляли из пневматического оружия. Это было в середине девяностых, а мы были панк-рок-группами в туре. Ломалось все».

В частности, Blink научились не подшучивать над Pennywise, особенно над их гитаристом-гигантом. «Они пытались приколоться надо мной, – говорит Драгге ростом почти 196 сантиметров. – Однажды ночью на Аляске они навалили перед дверью моего отеля снега на метр двадцать. Но это было глупо, потому что дверь открывалась внутрь, и это не заблокировало меня в комнате. Я открыл дверь, пока они это делали, и подумал: "О, ну теперь вы все попали". В последнюю ночь этого тура я собрал пять человек, купил аэрозольные баллончики, полные табаско, и шестиметровый удлинитель с зачищенными концами – там были оголенные провода. Поэтому, по сути, это был 120-вольтовый электрошокер – опасная штука. И мы вышибли их дверь, окатили их из огнетушителя, вывели из строя, брызнув им в глаза соусом табаско, и поразили электрическим током. Думаю, Марк выпрыгнул из окна второго этажа отеля в сугроб в нижнем белье просто чтобы выбраться из номера».

Последствия были настолько ужасными, что приехала полиция и допросила Blink-182 по поводу того, как был разгромлен их номер и почему, как сообщали очевидцы, по парковке бежал мужчина в нижнем белье. Не желая возвращаться в тюрьму, Делонг и остальные держали язык за зубами. «К их чести, ребята не сломались, – говорит Драгге. – Но мне пришлось заплатить, по-моему, 2000 долларов за ущерб, причиненный номеру».

Где-то в промежутке между арестами и ударами током альбом Blink-182 Cheshire Cat разошелся тиражом около пятидесяти тысяч экземпляров и приобрел большую популярность в Австралии, даже попав там в чарты ARIA[73]. К большому удивлению Cargo альбом стал самым продаваемым на лейбле благодаря их преданным поклонникам в Калифорнии. У группы даже был региональный хит «M+M’s», который без конца крутили на популярной радиостанции Сан-Диего 91X. На этот сингл они сняли музыкальный видеоклип, где было полно выходок в парке аттракционов. Они даже представили его руководству MTV, как они рассказали в том году журналу для скейтеров Thrasher, но в середине просмотра представители телеканала возмутились: «Зачем вы показываете нам это дерьмо?»

$ $ $

По мере роста популярности альтернативной музыки в начале девяностых нескольким предприимчивым музыкантам пришла в голову блестящая идея начать объединять свою культуру и представлять ее на уличных фестивалях на открытом воздухе. В 1991 году лидер Jane’s Addiction Перри Фаррелл основал Lollapalooza, гастрольное шоу на полях и ярмарочных площадях по всей Северной Америке, на котором выступали такие группы, как Nine Inch Nails, Siouxsie and the Banshees и Butthole Surfers. Следующим летом на H.O.R.D.E., летнем туре по Восточному побережью, который Los Angeles Times назвала «альтернативой альтернативе», вокалист Blues Traveler Джон Поппер собрал уважающую тай-дай[74] компанию, в которую вошли Phish и Spin Doctors, Сара Маклахлан[75] также начала планировать Lilith Fair, и его целью было предоставить артисткам, таким как Шерил Кроу и Фиона Эппл, более заметное место на главной сцене. Было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь найдет способ «завернуть» панк-бум девяностых в аккуратную упаковку, в которой его можно будет доставлять в города и пригороды всех Соединенных Штатов. И в 1995 году этим человеком стал Кевин Лайман.

Лайман не был музыкантом. До этого он был роуди в группах Fishbone и Untouchables, а затем организовывал концерты для продюсерской компании Goldenvoice, базирующейся в Лос-Анджелесе. В 1995 году он использовал свои связи в индустрии, чтобы основать Warped Tour – двадцатипятидневную тусовку, несшую панк-рок и экстремальные виды спорта в массы. Цены на билеты были примерно на двадцать баксов дешевле, чем у фестивалей-конкурентов. Получивший название «летний лагерь панк-рока», Warped Tour и его команда перевозили сцены и рампы для скейтбординга на грузовиках из города в город, чтобы дать ребятам полное представление о скейте/панке. Каждая из девятнадцати групп выступала по тридцать минут, а расписание менялось ежедневно. В отличие от других фестивалей, у Warped Tour не было определенного хедлайнера. Этот нетрадиционный метод составления расписания был применен не только для того, чтобы сохранить равноправие групп в туре, но и потому, что определенного основного исполнителя не было. Вместо того, чтобы вкладываться в высокооплачиваемых артистов, как это делала Lollapalooza с Pearl Jam, Beastie Boys и Smashing Pumpkins, Лайман организовал целый тур из таких разогревающих исполнителей, как Guttermouth, Quicksand и Face to Face.

Год основания Warped был выбран не совсем удачно. Многие артисты из их состава, такие как Deftones и CIV, исполняли материал, находившийся на грани ошеломительного успеха. Если бы тот же состав отправился в тур следующим летом, посещаемость могла бы увеличиться вдвое или даже втрое. «Первый год был трудным, – признается Лайман. – В том году у нас были Sublime и No Doubt, но о них еще никто не знал».

На следующий год Лайман применил более масштабный подход и нашел спонсора в лице компании по производству обуви для скейтбординга Vans, выделившей 300 000 долларов на поддержку мероприятия. Больший бюджет позволил Лайману добавить вторую сцену и больше исполнителей. Он пригласил ряд заслуживающих доверия исполнителей из быстро развивающегося мира панка и ска: NOFX, Pennywise, Fishbone, Lagwagon и Mighty Mighty Bosstones. Среди такого скопления более опытных групп юным Blink-182 предложили место на сцене поменьше и несколько мест в продюсерском автобусе Лаймана, в основном в качестве одолжения.

«Я начал замечать, что Blink выступают с концертами по всему Лос-Анджелесу, поэтому узнал о них очень рано, – говорит Лайман. – Я подружился с Риком Дево. Blink были крутой группой, но я взял их в основном для того, чтобы помочь Рику, пытавшемуся утвердиться в качестве их менеджера. В тот первый год они ничего не стоили – очень мало. Но я сказал: "Знаешь что, Рик? Они могут ехать со мной в моем гастрольном автобусе"».

Решение Лаймана взять с собой Blink также было вызвано настойчивостью друзей из Pennywise. «Помню, я сказал Кевину: "Ты должен взять этих парней в тур в следующем году", – говорит Драгге. – А он такой: "Не знаю, у нас будет уже все укомплектовано…" А я такой: "Нет, нет. Ты возьмешь их с собой в следующем году и будешь платить им по тысяче баксов за вечер". Мы написали контракт на салфетке, и я заставил его подписать его».

Тур начался четвертого июля в Финиксе, и Blink-182 сразу же почувствовали себя как дома. Их выступления собирали не самое большое количество зрителей, но они завоевывали расположение разгоряченных людей если не своей музыкой, то способностью вызвать эмоциональный отклик. В мешковатых шортах, с обесцвеченными светлыми волосами и потными безволосыми торсами они походили на загорелых подростков, слоняющиеся по Warped Tour. Когда Хоппус и Делонг хихикали и отпускали в микрофон шутки о диарее, они выглядели как два паренька-панка, пробравшихся на сцену, чтобы доставить как можно больше неприятностей, пока их не выгнала охрана, что было недалеко от истины. Они обращались с инструментами так, словно учились на них играть по ходу дела, и большую часть своего выступления общались с публикой. Когда парни достаточно мощно зажигали, заставляя публику бегать по кругу, то они играли саундтрек к этим прыжкам и толкотне со стонами и хрюканьем в порно-стиле. Иногда, чтобы дать заядлому курильщику Хоппусу перевести дух между песнями, Делонг напевал тридцатисекундную мелодию, которую он сочинил сам, и ее слова полностью звучали так: «Shit, piss, fuck, cunt, cocksucker, motherfucker, tits, fart, turd, and twat»[76]».

Оказалось, что Warped Tour и Blink-182 созданы друг для друга. Беззаботный, веселый настрой группы обеспечил идеальное развлечение для зрителей Warped Tour, большинство из которых были скейтбордистами и серфингистами, отдыхающими на летних каникулах. «Такая же группа, как и мы, только мы были немного побыстрее и поагрессивнее, – говорит Драгге. – Но они больше похожи на NOFX. Они были более дружелюбными. Это был веселый, прыгающий круг, в то время как у нас был гигантский бег по кругу с кучей болванов, избивающих друг друга до полусмерти. Там было достаточно девочек-подростков и людей, увлеченных более светлой стороной панка, чтобы сделать их выступления великолепными».

«Причина, по которой Pennywise всегда были довольны Blink, заключалась в том, что они никогда по-настоящему не забывали о своей аудитории, – говорит Дево. – [Pennywise] иногда называли джок[77]-панк-роком. Он был для этих братков. Но Blink нравились подружкам тех парней в кругу».

В то лето тур проходил повсюду от Квебека до Массачусетса и Флориды, и на каждой остановке Blink-182 распространяли свои ранние песни с Западного Побережья. «Было видно, что ходят андеграундные слухи, – говорит Лайман. – Люди приезжали на Warped Tour в Нью-Джерси, звонили своим друзьям в Нью-Йорке и говорили: "Чувак, ты должен заценить эту группу!"»

Как и все остальные участники этого нового тура, Blink-182 должны были доказать, что не зря едят свой хлеб, и Лайман поручил Хоппусу и Делонгу особую работу – с прессой. «Я с некоторой опаской относился к разговорам с прессой о Warped, – говорит Лайман. – Я был незаметным парнем. Я был, пожалуй, первым парнем, не играющим ни в какой группе и организовавшим свой собственный фестиваль. Были Перри Фаррелл, Джон Поппер, Сара Маклахлан – все они были артистами [основывающими фестивали]. Я же сбрасывал людей со сцены в Лос-Анджелесе и загружал грузовики. Поэтому я сказал Blink: "Если какие-нибудь представители прессы захотят поговорить о Warped Tour, они будут говорить с вами. Вот как вы мне заплатите за поездку в автобусе"».

Что касается того, почему он доверил именно этим двум самоуверенным и наглым негодяям быть лицом его дорогостоящего мероприятия, Лайман признает, что на самом деле этим заниматься было больше некому. «NOFX были популярной группой, но они не общались с прессой, – говорит он. – Pennywise были популярной группой, а Флетчер – один из моих близких друзей, но иногда он был немного неуравновешенным. А эти ребята – Марк и Том – были обаятельными. В те времена если у вас был читательский билет и статья в школьной газете, вы могли получить пропуск для прессы. Любой, кто хотел, мог прийти и освещать тур. Поэтому каждый день Blink приходилось идти туда ради любого ребенка, который хотел с ними поговорить. Это помогало им чувствовать себя комфортно при общении с прессой».

Хоппус и Делонг стояли на асфальтированных парковках по всей Америке в изнуряющую летнюю жару и отвечали на вопросы всех представителей фэнзинов или студенческих радиошоу, которые задавались наперебой. В основном, они избегали серьезных тем для разговоров, вместо ответов отпуская шутки о своих яйцах и задницах. Но за разговорами о яйцах и задницах скрывались два парня, которые могли вдумчиво рассуждать о панке, когда хотели. Они были очень уверены в своей группе и, в отличие от многих сверстников-панков, не скрывали своих карьерных устремлений. Они хотели, чтобы их песни звучали по радио, и им было все равно, что об этом думает остальная сцена.

В одном из интервью того лета, порекомендовав всем попробовать бить себя по яйцам, потому что, как они клялись, «когда перестаешь бить себя по яйцам, становится очень здорово», Хоппус и Делонг поделились своими взглядами на предрассудки, окружающие крупные лейблы. Они утверждали, что это их не очень беспокоит.

«Я не думаю, как многие люди, что если ты идешь на крупный лейбл, то ты продажный или что-то в этом роде, – сказал Хоппус. – До тех пор, пока ты остаешься верен своему музыкальному стилю, своим фанатам и не зазнаешься».

«Вообще-то мы хотим, чтобы наши альбомы были везде, а наш лейбл имел возможность достичь такого уровня, на который мы способны, – добавил Делонг. – Мы не хотим, чтобы нас сдерживали какие-то препятствия. Если они появятся на маленьком лейбле, и нам придется перейти на крупный, то мы это сделаем».

Хоппус изложил критерии, которые стоило учесть крупным лейблам, если Blink-182 когда-нибудь задумаются о подписании контракта, а именно, что группа никогда не захочет потерять контроль над своим творчеством, своими синглами или видео. «А еще одна из главных вещей, которую вы не захотите потерять, – сказал Делонг, и его верхняя губа задрожала, пытаясь сдержать ухмылку, – это ваша девственность».

$ $ $

В последнюю неделю 1995 года Washington Post опубликовала статью о Insomniac, долгожданном последователе дебютного альбома Dookie группы Green Day на крупном лейбле. Спустя десять недель после выхода альбом все еще не стал золотым. За первые два месяца было продано несколько сотен тысяч экземпляров Insomniac, что по панковским меркам было вполне прилично, но для Green Day, феномена, у которого в прошлом году было продано более десяти миллионов экземпляров по всему миру, эти показатели были немного разочаровывающими. У нового альбома было не так много обычных радио-хитов или видеоклипов на MTV. Большинство синглов были испорчены цензурой слов «f**k» или «shit». Insomniac был немного мрачнее, злее и пошлее, чем Dookie, что, как предположил критик Марк Дженкинс, возможно, было намеренно – так Green Day решили «оттолкнуть некоторых своих солидных, неповоротливых поклонников». Заголовок отражал текущее состояние золотых мальчиков поп-панка: «Нелегко быть Green Day, продавшейся группой, которая на самом деле не продается».

Несколько месяцев спустя, примерно в то время, когда Blink-182 готовились отправиться в свой первый Warped Tour, крупные лейблы начали проявлять к ним интерес и посылать на их концерты A&R-скаутов. Охотились ли эти лейблы за поп-панк-преемниками Green Day или это была просто случайность, Blink-182 понятия не имели. На самом деле, они вообще мало что знали. «Мы были просто идиотами, – говорит Хоппус. – Мы на самом деле не знали, о чем говорим. Понятия не имели, как работает музыкальная индустрия. К нам приходили люди, подписавшие контракт с R.E.M. или работавшие с Go-Go’s или с кем-то еще. У каждого была история о том, как они подписали контракт с кем-то потрясающим, у каждого был огромный послужной список. И мы просто подумали: "Э-э-э… мы просто хотим играть быструю панк-музыку. Хотим звучать как Screeching Weasel"».

Дево считает, что привлекательными Blink-182 сделали не только впечатляющие продажи на инди-лейбле, но и близость к прибыльной индустрии экстремальных видов спорта Южной Калифорнии. В то время как в Лос-Анджелесе было свое звездное сообщество, а в Сан-Франциско – свои уважаемые самодеятельные панк-институты, такие как Gilman и Maximum Rocknroll, в Сан-Диего были свои коллегии. У них был медиацентр Transworld, который публиковал повсеместно распространяемые журналы и видео о скейтбординге, сноубординге и серфинге. В этом городе также родились компания по производству обуви для скейтбординга Airwalk, легенда профессионального скейтбординга Тони Хоук и Карлсбад, первый скейтпарк, построенный в Калифорнии.

«Все остальные пытались быть похожими на Green Day, но у них не было ни истории, ни индивидуальности. Они были всего лишь подражателями, – говорит Дево. – Поэтому я попытался взять Blink, которые выглядели как любая другая панк-группа середины девяностых, и придать им какую-то индивидуальность, а также связать их с продюсерами фильмов о серфинге и компанией Billabong. Я продвигал их в индустрии экстремальных видов спорта. Это сработало, потому что все профессиональные серферы и скейтеры их запомнили. Мы варились в этой тусовке, а в Голливуде и Нью-Йорке никто и понятия не имел, как туда проникнуть, но там знали, что она популярна. Quiksilver, Billabong, Volcom – все эти бренды были очень знамениты. Стиль жизни Южной Калифорнии отжигал в плане моды. Мы были подходящей для него группой».

Blink-182 обедали с сотрудниками Atlantic, Epic, Interscope и Columbia и вскоре поняли, что их шуточки мало помогали им подготовиться к деловым встречам. «Помню, у нас был концерт в Лас-Вегасе, и, по-моему, [президент Interscope] Том Уолли устроил нам вертолетную экскурсию по городу, – говорит Хоппус. – На концерты приходили важные люди. Было много давления: "О, тот парень из A&R будет на этом концерте" или "Этот парень из A&R будет на том концерте". Перед выступлением нам приходилось ужинать то с этим, то с тем. Мы были втянуты в этот странный водоворот, нас водили в рестораны, ужинать в которых мы никогда бы не смогли себе позволить».

«Они переходили из Taco Bell[78] в Ruth’s Chris[79], – рассказывает Дево. – Мы были в Нью-Йорке и ехали в лифте с начальниками в классических рубашках, а [Хоппус или Делонг] притворялись, что пукают. Они пытались ударить их по яйцам, портили им еду, кидались ею. Мне всегда было неудобно за этих руководителей, потому что они пытались подстраиваться под нас, говорить, как мы, и это было очень заметно. Некоторые из этих начальников пытались пошутить про пердежи, и это было очень неловко. Вот тогда Марк и Том выходили из себя».

Помимо предложений, поступавших от крупных лейблов, у группы также была возможность перейти на более крупный независимый лейбл, присоединившись к Epitaph Records, процветающее объединение многих их друзей и кумиров: NOFX, Offspring и Pennywise. «Они очень хотели попасть на Epitaph Records, – вспоминает Драгге. – Если ты в то время играл в панк-группе на Западном побережье, то хотел попасть на Epitaph. Поэтому я начал уговаривать Бретта Гуревица пригласить их на этот лейбл. Он не был большим поклонником Blink в музыкальном плане. Он такой: "Слушай, они классные, просто не в моем вкусе, поэтому я не собираюсь подписывать с ними контракт". Я такой: "Бретт, они продали огромное количество пластинок на своем лейбле. Если ты подпишешь с ними контракт и потеряешь деньги, можешь вычесть их из моей зарплаты". Он сказал, что дело не в деньгах; он просто считал, что на данный момент они не подходят лейблу».

Несколько месяцев спустя Гуревиц изменил свое мнение и заинтересовался подписанием контракта с Blink-182. Он провел для них экскурсию по офису лейбла в Силвер-Лейк, и, увидев золотые пластинки Rancid в рамках и стопок дисков Descendents, они почувствовали, что будут в хорошей компании. «Я помню, как мы туда ходили, и Том был в восторге, – говорит Дево. – Они вели себя как дети в кондитерской. Но проблема [с Epitaph] заключалась в том, что мы оказались бы в тени Pennywise, Bad Religion, NOFX, Rancid и Offspring. Мы стали бы шестыми. Да еще и аванс был не очень хорошим – маленьким. Все предложения крупных лейблов были лучше, чем Epitaph».

На пути к приобретению Blink-182 возникло еще одно препятствие. Поскольку группа была связана контрактом с Cargo на несколько альбомов, для подписания с ними нового соглашения требовалось оплатить лейблу остаток по их предыдущему контракту. Крупный лейбл MCA также заинтересовался группой и был готов не только выкупить их контракт с Cargo, но и вообще весь лейбл целиком.

«Я точно помню, что в какой-то момент мы решили подписать контракт с Epitaph Records, – говорит Хоппус. – Бретт всегда нас поддерживал. Он считал нас крутыми, мы посетили Epitaph и почувствовали себя с ними одной семьей, как дома. Но в то же время Cargo обхаживали крупные лейблы, и в конце концов она была куплена, поглощена или подписала дистрибьюторское соглашение, что-то такое, с MCA. Эта сделка привела к тому, что стало практически невозможно договориться с Epitaph, не заплатив им крупную сумму. В итоге мы остановились на MCA».

Вскоре Billboard сообщил, что Cargo «заключили многоуровневое соглашение с MCA Records», позволившее двум этим компаниям создать совместную компанию Way Cool Records, расширить сферу распространения продукции лейбла из Сан-Диего и увеличить продажи. В результате этого слияния Blink-182 не были связаны с MCA, но им по-прежнему нравилось то, что мог предложить лейбл. В частности, группа была уверена в том, что они смогут сохранить творческий контроль над своим следующим альбомом. Кроме того, им нравилось быть единственными панк-исполнителями в составе лейбла, в который входили Мит Лоуф и Брайан Уилсон. «Хотелось пойти на Epitaph, потому что там были такие крутые ребята, – говорит Дево. – Но на MCA не было никого, похожего на нас. Все, кто играл в панк-рок-группе, шли на Epitaph или Fat. А вот Green Day были единственными в своем роде на Warner, поэтому мы хотели сделать то же самое».

«Я поговорил с Риком, и он сказал, что [MCA] предложили больше денег, чем хотели заплатить Epitaph, – вспоминает Драгге, который был настолько предан Epitaph, что Pennywise стали синонимом лейбла. – Я подумал: "Какого черта! Вы просились на Epitaph. Я дошел до того, что предложил свою собственную зарплату. Потом крупный лейбл машет большой морковкой, и теперь вы уходите?" Я был очень раздосадован из-за этого».

Драгге был расстроен не только из-за того, что, по его мнению, к Epitaph отнеслись пренебрежительно, но и потому что он опасался, что панк-протеже Pennywise вот-вот поссорятся со своими поклонниками. «В те дни слово "продажность" употреблялось очень часто, – объясняет он. – Если вы шли на крупный лейбл, вам приходилось побеспокоиться о том, что что-то подобное станет реальностью. Группам было из-за этого очень тяжело. Вот почему я переживал за них. Крупные лейблы никогда не поддерживали артистов. Их интересовали доллары, и если ты не приносил денег, то с тобой было покончено, и твой проект откладывался. Я думал, что многие фанаты отвернутся от них, и за то, что они работали на крупном лейбле, они получили бы много негатива».

«Это была щекотливая тема для многих, – говорит Хоппус. – Все это время наша позиция была такой: "Если мы делаем ту музыку, которую хотим, и играем те концерты, которые хотим, и никто не говорит нам, что делать или как себя вести, то как мы можем быть продажными?" Это именно то, что мы всегда делали, но с более широким каналом дистрибуции, позволяющим доставлять наши пластинки в магазины. Вы не представляете, как это тяжело – уезжать из дома, жить в фургоне, получать зарплату после концерта и, прикидывая, как далеко нам придется ехать на следующий концерт, думать: "Если каждый из нас купит по буррито в Taco Bell, нам хватит на бензин, чтобы добраться до следующего города?" Когда ты гастролируешь таким образом, приезжаешь в эти города, и люди спрашивают: "Эй, где купить ваш CD?", ты думаешь: "Ну и зачем я рву задницу в туре, если люди даже не могут купить наши CD?" Это очень расстраивает».

Рейнор, который был в щенячьем восторге от идеи присоединиться к Epitaph, был также разочарован тем, что при принятии решения он оказался в меньшинстве, и после этого начал чувствовать себя отстраненным. «Оглядываясь назад, я отметил, что решение пойти на крупную компанию, а не на Epitaph стало тем моментом, когда я вложился в Blink лишь наполовину, – позже рассказывал барабанщик писателю Джо Шуману. – Как поется в той песне: "Я оставил свое сердце в Сан-Франциско"; так вот я оставил свое сердце в офисе Epitaph. После этого компромисса мне стало трудно идти на дальнейшие уступки, и я почувствовал, что от меня многого требуют. В конце концов, я не был настолько глубоко привязан к группе, чтобы оправдать то, что я остался. Я отступил. Я стал мертвым грузом».

$ $ $

Blink-182 точно знали, кого бы хотели видеть продюсером своего первого альбома на MCA: того, кто помогал в создании их нового любимого альбома Static Prevails группы Jimmy Eat World. Выступив на одной сцене с аризонцами в Денвере, группа раздобыла раннюю копию кассеты и заездила ее до дыр. «Она просто вынесла мне мозг, – вспоминает Хоппус. – Гитары звучали безумно. Все звучало просто замечательно. Мы снова и снова слушали эту кассету в нашем гастрольном фургоне. Мы выяснили, кто записал этот альбом, и сказали: "Он. Вот тот чувак, с которым мы хотим записать наш альбом"».

Как они вскоре узнали, студийным гением альбома был Марк Тромбино, тоже представитель рок-сцены Сан-Диего. Тромбино был спокойным продюсером, но внезапно ему пришлось бороться с тремя крикливыми шутниками в Big Fish, студии в Северном округе Сан-Диего. Однако, несмотря на инфантильное поведение Blink-182, Тромбино был удивлен амбициям и напористостью группы. «Я был очень впечатлен их этикой. Они знали, чего хотели, и трудились ради этого, – говорит он. – Это была первая группа, с которой я работал, желавшая стать популярной. Я привык работать с группами вроде моей собственной, которые занимались этим просто ради искусства или чего-то еще. Возможно, в глубине души им было не все равно, но внешне они не подавали виду, что хотят продать как можно больше пластинок, в то время как Blink хотели добиться успеха. Они хотели продавать пластинки». Тромбино, живший в Лос-Анджелесе, экономил время на дорогу, ночуя на диване в студии, и каждый день просыпался от того, что трое участников Blink-182 врывались в студию и издавали пукающие звуки. «Они были очень забавными и очень любезными со мной. Заботились обо мне и приносили буррито на завтрак», – вспоминает он.

Blink-182 не только смогли позволить себе роскошь в виде дополнительного студийного времени для своего дебюта на MCA, но и впервые за пять недель, проведенных в Big Fish, у них появился лидер, заставивший их работать на пределе своих возможностей. «Я слушал Cheshire Cat. Мне понравился голос Тома. У него был плаксивый, гнусавый, панк-рокерский голос. А Марк как будто проговаривал песню. Поэтому я хотел услышать усовершенствованный вокал Марка. Я позволил Тому быть Томом и заставил Марка быть немного агрессивнее», – вспоминает Тромбино.

«Мне это было нужно, – говорит Хоппус. – Марк сказал: "Нет, это должно быть лучше", в то время для меня естественно говорить: "Это нормально". Мне нужен был кто-то, кто сказал бы: "Нет, это ненормально. Нужно переделать"».

С наибольшей самоотдачей в студии работал Рейнор, который сломал обе ноги и был прикован к инвалидному креслу. «Я думаю, случилось вот что: они праздновали подписание контракта с MCA, а он немного переборщил с празднованием и спрыгнул со второго этажа, пытаясь прыгнуть в бассейн, и промахнулся или что-то в этом роде, – говорит Тромбино. – К счастью, к тому времени, когда мы записывались, его нога, играющая на басовом барабане, была в порядке, а вот ногой, играющей на хай-хэте, он не мог нормально двигать. Но чувак играл. Как барабанщик я был впечатлен. Он подъезжал на инвалидной коляске, приподнимался на сиденье и показывал класс».

Ресурсы Big Fish позволили Blink-182 звучать чище, но группа вряд ли повзрослела на своем втором альбоме с тематической точки зрения. Их второй альбом был скорее альбомом второкурсников. Они по-прежнему пели о своем неумении обращаться с женщинами, считая свои романтические навыки «жалкими» и «заторможенными». Они все так же давали своим песням названия вроде «Dick Lips[80]». И они по-прежнему больше работали над своими одноразовыми шутками, чем над самим сочинением песен. «Мы нашли CD со звуковыми эффектами и потратили больше времени на сведение этих шутливых скетчей, чем старались добиться идеальных вокальных партий, – говорит Хоппус. – Марк привык работать с более профессиональными музыкантами, чем мы. Я думаю, что ему приходилось с нами нелегко».

Но Тромбино помог Blink-182 довести дело до конца. Если раньше группа звучала как трое музыкантов, играющих одно и то же практически одновременно, то теперь они звучали как единое целое. В частности, несколько треков, таких как «Josie» и «Apple Shampoo», казались потенциальными синглами, но одна песня, «Dammit», была, бесспорно, выдающейся. «Мы, вообще-то, считали такими три песни, но "Dammit" была номером один. Было ясно, что она крутая, – говорит Тромбино. – Когда вы записываете альбом, то снова и снова слушаете одни и те же песни. А я столько раз ее слышал, и она мне до сих пор не надоела».

Если бы нужно было создать шаблон для идеальной по структуре поп-панк-песни, то она, несомненно, выглядела бы как «Dammit». Она начиналась с навязчивого хука, звучащего так, словно Делонг в спешке исполнял упражнение на гитаре, а потом передавал эстафету Хоппусу, который продемонстрировал свое лучшее вокальное исполнение на сегодняшний день. Вместо обычного унылого проговаривания песни басист вкладывал силу в каждое слово. В его куплетах была душа, а в припевах – острота. Но «Dammit» была не просто результатом колоссальных усилий всех участников. После четырех лет совместной работы ребята наконец-то поняли, как написать настоящую песню. В то время как большинство их предыдущих треков представляли собой небольшие панк-фрагменты, перемежающиеся с пошлостями на две с половиной минуты, у «Dammit» аранжировка текла звучно, от куплета к припеву и до проигрыша, который все нарастал и нарастал, пока не достигал удивительно простого, вынужденного принятия Хоппусом взрослой жизни: «Ну, я думаю, это и есть взросление».

«Я думал, что с "Dammit" происходит что-то крутое. В ней была какая-то спонтанность, – вспоминает Хоппус. – Мы провели много времени в студии, работая над этой песней. Ее не планировалось включать в альбом. У нас было мало времени. Приближались праздники, и все собирались уезжать и заняться разными делами. Это был последний день в студии, и я сорвал голос, когда пел "Dammit". Я курил Marlboro Reds и ничего не пил, кроме газировки. Ни глотка воды, ни отказа курения – худшее, что можно сделать для голоса».

Blink-182 назвали свой дебютный альбом на крупном лейбле Dude Ranch[81]. Учитывая тематику альбома, связанную с мастурбацией и зоофилией, а также пристрастие группы к порнографическим каламбурам, многие фанаты восприняли название альбома как эвфемизм для обозначения спермы, который, как клянется Хоппус, был придуман не специально. «Нет, мы никогда этого не хотели! – настаивает он. – Для меня это абсолютно логично, учитывая предыдущие названия-каламбуры альбомов Blink-182. Это было бы гениально, но я никогда не имел этого в виду. Я просто подумал, что это забавное сочетание слов».

Несмотря на все опасения по поводу того, что крупные лейблы сгладят шероховатости Blink-182, Dude Ranch был именно тем альбомом, который группа хотела записать. Уступок не последовало, за исключением того, что руководство отговорило их от добавления пародии на «Macarena» под названием "Hey, Wipe Your Anus»[82] – не потому, что она была слишком глупой (хотя так оно и было), а потому, что они боялись, что разрешение на ее использование могло оказаться непомерно дорогим.

«Когда мы записывали Dude Ranch, с лейбла вообще никто не приходил нас проведать, – говорит Хоппус. – У нас не было от них никаких указаний. Мы сделали то, что хотели, и выпустили такой альбом, который хотели выпустить. Как бы то ни было, я помню, что в тот день, когда мы закончили работу над Dude Ranch, мы поехали из Сан-Диего в Лос-Анджелес, чтобы представить альбом MCA. Мы привезли туда цифровую кассету и расположились в зоне отдыха. Кто-то подошел и сказал: «Эй, пришли Blink представить свой новый альбом!» Из всего офиса лейбла послушать пришли пять или шесть человек. Мы поставили первую песню, потом вторую, а после третьей песни люди полезли в смартфоны, сказав: "Э-э, мне нужно пойти позвонить". К пятой песне остался один человек, который все это время сидел в своем смартфоне. К шестой или седьмой песне остались только я, Скотт и Том. Так нас встретили на MCA, когда мы представили наш первый альбом на крупном лейбле, записанный в настоящей студии с настоящим продюсером. Мы даже не смогли уговорить сотрудников лейбла послушать альбом целиком».

$ $ $

За первые пять лет существования Blink-182 множество людей ради них ставили себя под удар. Группу пригласили в Австралию в качестве одолжения, добавили в Warped Tour в качестве одолжения и подписали контракт с Cargo опять-таки в качестве одолжения. Но к июню 1997 года они уже не нуждались ни в чьих одолжениях, потому что у них был Dude Ranch.

Альбом запечатлел Blink-182 на пике таланта – такими, какими они были – и звучал намного лучше, чем большинство релизов их поп-панк-товарищей. Через две недели после выхода альбома группа отправилась с ним в свое второе путешествие с Warped Tour, где сразу же стало ясно, что новый материал принят положительно. Blink-182 перешла на главную сцену и была там наименее маститой группой. Такую возможность им пообещал Лайман, что привело его к разногласиям с коллективом Sugar Ray, у которых тем летом был хит на радио, «Fly». «Руководство и лейбл Sugar Ray орали на меня: "Тебе нужно переместить их на главную сцену!" А я отказался. Я был готов расстаться с Sugar Ray, продававшими по семьдесят тысяч пластинок в неделю, потому что хотел сдержать слово, данное Blink-182», – говорит он.

Большая сцена – больше публики, и это были не просто зрители. Вокруг сцены начали собираться друзья из других групп-участников программы, такие как Vandals и Less Than Jake. Они хотели послушать группу, быстро ставшую одной из самых обсуждаемых на фестивале. Даже лишенные чувства юмора панки постарше, которым группа не нравилась, могли напеть хотя бы несколько тактов из «Dammit». «Это был действительно идеальный тур в идеальное время, – говорит Хоппус. – Идеальное сочетание всего, что появлялось в молодежной культуре на тот момент. Участвовать в этом туре и в то же время видеть, как Blink набирают популярность, это как двойной отскок на батуте. Blink подбросило вверх».

Запустив «Dammit» летом на Warped Tour, MCA отправили сингл на радио, где он постепенно набирал популярность в течение осени, сначала на калифорнийских рок-станциях, таких как KROQ в Лос-Анджелесе, а потом и на других по всей стране. «Как только KROQ ухватились за нее, это было типа: О-хре-неть! Это потрясающе, – вспоминает Драгге. – Гитарный хук просто безумный, а текст идеально подходит для типичного подростка, будь то девочка или мальчик. Это просто такой саундтрек к вашей жизни. Вы не можете его слушать, не напевая про себя. Реально хорошо написанная песня. То, что эти маленькие паршивцы действительно могут – они могут написать несколько чертовых песен».

В программе MTV «120 Minutes» состоялась премьера видеоклипа на песню «Dammit». В нем Хоппуса избивает здоровенный новый парень его бывшей девушки в голливудском кинотеатре, а потом она бросает их обоих ради неуклюжего буфетчика, которого играет Дево. Можно с большой натяжкой сказать, что клип «Dammit» (и последующий за ним клип на «Josie» с Алиссой Милано) доказал, что у парней есть актерские способности, но в их исполнении было что-то притягательное. Они не были актерами, но умели падать, как Крис Фарли, и выпендриваться, как Джим Керри. После этого канал начал добавлять видео в свою ротацию, отправив песню на первые строчки в чарт Современного рока Billboard.

«Песня стала популярной в том сентябре, когда мы с Blink и Frenzal Rhomb были в туре под названием Race Around Uranus, придуманном Марком Хоппусом, – говорит лидер Less Than Jake Крис Демейкс. – Помню, я сидел где-то в фургоне, подбегает Хоппус и говорит: "Чувак, MTV только что добавил «Dammit!» Ее, конечно, не крутили, но ставили четыре, пять, шесть раз в день. Она была в ротации на MTV, и именно тогда этот механизм пришел в движение».

Как только «Dammit» появился на телевидении и радио, участников Blink стали узнавать не только на концертных площадках, но и в магазинах и ресторанах. На панковском жаргоне это называется «рокузнавание[83]». Хоппус понял, что его жизнь меняется, когда его «рокузнали» в Диснейленде, куда у них с сестрой были сезонные абонементы.

«Больше всего мне запомнилось, как я стоял в очереди на детскую железную дорогу, – говорит он. – Мы, толпа панк-рокеров с крашеными волосами и татуировками, садились на аттракцион, и кто-то спросил: "Ты из Blink-182? Охренеть!" Реакции было больше, чем когда ты просто играешь в местной группе и люди говорят: "О, привет, как дела?" Это звучало примерно так: "Ух ты, как круто, что я встречаюсь с тем, кого слышал по радио!" Это было совсем другое взаимодействие с фанатами». Но вместе с новыми фанатами появились и недоброжелатели. «Я помню, как играл концерты приличного формата на таких площадках, как Roxy, и спорил с людьми, которые говорили: "Что вы делаете? Вы разрушаете сцену". Но я сказал: "Я хочу, чтобы моя музыка звучала по радио. Я люблю нашу группу и хочу, чтобы все нас услышали. Я хочу, чтобы все в этом участвовали", – говорит Хоппус. – Однажды я спорил с людьми на парковке у озера Хавасу в Аризоне – с людьми, долгое время поддерживавшими нашу группу, – мы обсуждали крупные лейблы. Они говорили: "Вы продаете нашу сцену. Люди в эту сцену души вкладывают, а крупные компании приходят и думают, что могут просто скупить все это". Я потерял людей, которых считал друзьями, они перестали приходить на концерты».

Наставники ребят из группы Pennywise были рады их успеху, но предупреждали их о том, что произойдет, как только они переступят черту и пойдут на крупный лейбл. «Помню, однажды я увидел Тома и спросил его, как дела, – говорит Драгге. – И он сказал: "Знаешь, я или выхожу из магазина, а кучка девочек-подростков визжит, кричит и просит автографы, или какие-то чуваки из грузовика швыряют в меня Slurpee[84] со словами "Пошел ты на хрен, гребаный продажный тип!"»

$ $ $

В марте 1998 года, когда Blink-182 впервые выступали на Late Night с Конаном О’Брайеном, они выглядели как статисты из рекламы PacSun[85]. Хоппус прыгал в футболке Billabong и не то в нелепо коротких штанах, не то в комично длинных шортах. Делонг также представлял Billabong наклейкой компании на своей гитаре. Группа передала приветы своим друзьям, которые смотрели телевизор дома, у Хоппуса на предплечье было написано UL (в честь группы Unwritten Law), а Делонг был в самодельной футболке с логотипами Pennywise и Vandals. В качестве дружеского тычка басисту Vandals Джо Эскаланте он также написал: ДЖО ЛЮБИТ МАЛЬЧИКОВ.

На следующий день после выступления на шоу Конана они дебютировали в Rolling Stone, где журналист Джон Видерхорн начал с самого подходящего вступления: «В то время, когда даже отъявленные панк-рокеры вроде Green Day поют акустические баллады и размышляют о своей уходящей молодости, становится все труднее найти группу, которая просто хочет напиться и валять дурака. Знакомьтесь, Blink-182. "Больше всего на свете мы любим писать и какать", – говорит басист Марк Хоппус».

Группа только что вернулась из Австралии, где они теперь могли выступать в концертных залах на две тысячи мест. Приземлившись в Соединенных Штатах, они достигли еще одного рубежа: Dude Ranch стал золотым благодаря успеху «Dammit», постепенно достигнутому на радио. К большому недовольству родителей, рифф песни с визгом доносился из подвалов и спален везде, где начинающие музыканты изо всех сил пытались выучить его на гитаре. Blink-182 споткнулись и упали в мейнстрим.

Но когда в 1998 году группа устремилась вверх, Рейнор начал их сдерживать. Он стал отделяться от других участников, и его пьянство и личные трудности стали серьезной проблемой. В конце концов, его попросили покинуть группу. «Лучше всего я объяснил бы это тем, что все пошло наперекосяк и в моей личной жизни, и в группе, и с Марком и Томом, – объяснял он журналисту Джейсону Тейту. – Они хотели совсем не того, чего хотел я, и в то же время наша дружба подверглась испытанию… и в некотором роде рухнула».

В качестве замены Делонг и Хоппус переманили барабанщика Aquabats Трэвиса Баркера. Баркер, тоже представитель панк-сцены Западного побережья, был мастером игры на барабанах, и за его игрой стояла дисциплина спортсмена. Он подменял Рейнора на паре концертов, которые тот пропустил из-за личных обстоятельств, и якобы выучил всю программу группы за тридцать пять минут до их первого совместного выступления. Партнерство было взаимовыгодным: Баркер получил перспективную возможность отправиться в тур, а Blink – заполучить, пожалуй, самого искусного барабанщика панк-сцены. Позже в своих мемуарах немногословный Баркер вспоминал о том, как присоединился к панк-группе с одним из самых быстрых взлетов, и сказал, что чувствовал себя полным энтузиазма.

Новоиспеченное трио сразу же вошло в ритм. Баркер не только привнес в их ритм поп-фейерверк, но и оказался недостающей частью высокорентабельной идентичности Blink-182. Голубоглазый, с высокими скулами и руками, полными татуировок, он выглядел достаточно круто, чтобы занять место между Хоппусом и Делонгом, но соображал, что надо держать рот на замке, чтобы не испортить их идеально сбалансированные подколки между песнями.

Летом 1998 года новые и улучшенные Blink-182 отправились в масштабный тур по Северной Америке, включающий остановки в Анкоридже и Монреале. Они взяли с собой обновленный состав разогревающих групп, у многих из которых Blink сами играли на разогреве всего год назад: Unwritten Law, MxPx и их любимую группу Jimmy Eat World.

Эти концерты должны были доказать, что новый состав группы имеет серьезные намерения. Blink-182 больше не были теми задиристыми аутсайдерами из Сан-Диего, дававшими концерты без зрителей по вечерам в будни за бесплатный Snapple. Теперь они были успешной группой профессиональных музыкантов, которые требовали, чтобы к ним относились серьезно. Настолько, что назвали это предприятие туром Ка-Ка Пись-Пись.

$ $ $

В Нью-Йорке была прекрасная ночь, и все отправились праздновать, несмотря на то, что приближался конец света. В полночь заканчивались девяностые, и несколько паникеров предсказывали, что начало 2000 года может спровоцировать компьютерный сбой, который приведет к сбоям в работе самолетов в полете, уничтожению счетов в банках и ко всем известному концу цивилизации. Ничего из этого в итоге не сбылось, но было достаточно страшно, чтобы вызвать ощущение обреченности по всему городу.

В центре города, в уютном заведении Knitting Factory на сцену вышел Эллиот Смит с акустической гитарой и бутылкой шампанского, несколькими минутами раньше поднимая тост. «Хорошего вам всем нового года. Это будет хороший год», – заверил певец немногочисленных зрителей дрожащим голосом. На окраине города Билли Джоэл в смокинге заводил переполненный Мэдисон-сквер-гарден песней «Auld Lang Syne». «С Новым годом! – кричал пианист. – Счастливого нового тысячелетия!» Но настоящая вечеринка проходила на Таймс-сквер, где толпа зевак на Бродвее уставилась на огромный плоский экран возле студии MTV и смотрела на почти восьмиметровых участников Blink-182. «Вы, ребята, даже не подозревали, что находитесь на большом экране Таймс-сквер, – сказал ведущий Карсон Дейли группе в студии. – На вас смотрят два миллиона человек!»

Blink-182 открывали новое тысячелетие на MTV не случайно. За предыдущие шесть месяцев после успеха Enema of the State, их второго альбома на MCA, группа прочно закрепилась на канале. Ребята стали такими же узнаваемыми, как Джастин Тимберлейк или Джессика Симпсон. Они выступали на рейтинговом видеошоу Total Request Live так часто, что его можно было бы переименовать в Шоу Марка, Тома и Трэвиса. «На TRL мы были повсюду, – вспоминает Дево. – Дошло до того, что я ходил по коридорам в их офисе, и люди знали, как меня зовут. Я был просто каким-то чуваком-менеджером, а Карсон Дейли[86] говорил: "Йоу, Дево"!»

Группа отметила 2000 год, исполнив «What’s My Age Again?» и «All the Small Things» – пара песен, запоминающихся даже лучше, чем «Dammit», и принесших им еще большую известность. В популярном видеоклипе на песню «What’s My Age Again?» парни носились голышом по улицам Лос-Анджелеса вместе с порнозвездой Джанин Линдмалдер, которая также украсила обложку Enema. Клип «All the Small Things» был чем-то вроде пародии на самих себя, где они шутили над культурой знаменитостей, частью которой они стали. Они безжалостно высмеивали бойз-бэнды, хотя, в сущности, стали Backstreet Boys, одетыми в Billabong. Blink-182 теперь представляли собой хорошо упакованную группу симпатичных парней с антисексуальной привлекательностью – этакие N’Sync с пирсингом в губах или 98 Degrees с татуировками Dag Nasty[87].

Несмотря на то, что Dude Ranch вознес Blink-182 на высоты, о которых они могли только мечтать, он оказался всего лишь отправной точкой для их последующего проекта Enema of the State. Новый альбом, выпущенный 1 июня 1999 года, разошелся тиражом 110 000 экземпляров за первую неделю, и этого было достаточно для того, чтобы дебютировать на девятой строчке в чарте Billboard 200 среди таких звезд первой величины, как Рики Мартин, Backstreet Boys и Дженнифер Лопес. К моменту выступления группы на новогодней вечеринке альбому оставалось всего несколько дней до того, чтобы стать трижды платиновым, с поразительными тремя миллионами проданных экземпляров. И это число не было результатом какого-то сбоя в связи с наступлением 2000 года. «У нас за первую неделю продано уже 100 000, похвастался Делонг в MTV News, – но мы все стремимся к большему. Я хочу продать пятьдесят миллионов. Думаю, пятьдесят или триста миллионов – нечто среднее».

Хоппус, Делонг и Баркер стали не просто звездами панк-рока после успеха Enema. Они стали настоящими знаменитостями, разъезжавшими на лимузинах и появлявшимися на красных дорожках, где обнимали за плечи Бейонсе. Эти трое закрепили за собой место в поп-культуре рубежа тысячелетий среди других часто обнажавшихся парней сомнительного поведения, доминировавших на MTV, таких как Том Грин, Эминем и команда из недавно появившегося Jackass[88]. Имена Марка, Тома и Трэвиса теперь стали известны всем.

После выхода Enema Blink-182 переместились с последних страниц Rolling Stone на обложку. «Самый большой комплимент из всех – это когда ребенок говорит, что мы открыли ему глаза на новый стиль музыки, – сказал Хоппус в интервью этому журналу. – Мы что-то вроде Fisher-Price[89]: "моя первая панк-группа"». Они попали даже в такие душещипательные таблоиды как Teen и J-14, заставив бесчисленных редакторов перелопатить справочники, чтобы выяснить, нужны ли дефисы в таких слова, как «пи-пи» и «куннилингус». Мейнстримное радио сделало хит-синглами три трека с Enema: «All the Small Things», рифмы в которой «Say it’s not so» – «I will not go» настолько примитивны, что понравились бы и младенцу[90]; «Adam’s Song» – отклонение от тона, в котором Хоппус более серьезно размышляет о самоубийстве; и «What’s My Age Again?» – первый хит в истории радио, по утверждению Хоппуса, где используется слово «содомия».

Группа продолжила сотрудничество с Лайманом и приняла участие в туре Warped’99, участниками которого были четвертый год подряд. «Они в некотором роде задали стандарт группы, которая могла бы добиться успеха в Warped Tour, – говорит Лайман. – Они были первой группой, на самом деле рассматривавшей это как многолетний план». Но их публика переросла этот тур по численности и энтузиазму. Парни внезапно обнаружили, что в толпе оголяются женщины – новое явление, с которым они справлялись так «изящно», как могли, показывая на них и выкрикивая: «Сиськи!»

«Они были звездами тура, – говорит Демейкс. – Теперь у них были телохранители, люди, ходившие за ними на интервью. И это было не для галочки, им это было нужно. Все хотели с ними поговорить. Это было то безумие и та истерия, которые сопутствуют популярности».

Пока Enema of the State многократно становился платиновым в 2000 и 2001 годах, Blink-182 ездили в туры по аренам всего мира, выступая в качестве хедлайнеров с группами, которых они боготворили с детства, такими как Bad Religion, и некоторыми из своих любимых начинающих исполнителей, например, Alkaline Trio. Они начали 2002 год с объявления о туре Pop Disaster, где они должны были выступить в качестве хедлайнеров вместе с Green Day, чей прорыв в 1994 году сыграл важную роль в подъеме Blink.

«Они проложили путь Blink-182. Они, Rancid, Offspring – все эти группы открыли двери, в которые мы вошли вслед за ними, – говорит Хоппус. – Но когда мы гастролировали с Green Day в туре Pop Disaster, в том лагере царило такое настроение, будто они шли по нисходящей. Они рассматривали обложки для обратных сторон своих пластинок и коллекции раритетов. Пока они были на спаде, а Blink – на подъеме, они играли для аудитории, которая, возможно, не слушала Green Day. Звучит забавно, но они были в некотором роде более старой группой. Старше на пять лет, но на тот момент наши фанаты считали Green Day более старыми. И они так хорошо выступили в том туре, что, думаю, у них снова начался подъем. Я бы ни в коем случае не поставил это себе в заслугу – они возродились благодаря своим собственным достоинствам – но мы представили их множеству людей, которые увидели, насколько они великолепны».

Из-за конкурирующих показателей продаж Blink-182 и Green Day фанаты панка иногда считали их соперниками, но на самом деле эти две группы многим были обязаны друг другу. Без фундамента, созданного Green Day, такой группе, как Blink-182, скорее всего, никогда не была бы предоставлена возможность выпускать свою музыку на крупном лейбле. А без Blink-182 национальный интерес к панк-року, который вызвали Green Day, мог бы стать модным увлечением, сошедшим на нет и оставшимся в девяностых вместе с Pogs и Beanie Babies. Крупные лейблы сделали десятки ставок на группы этого жанра в попытке повторить мега-успех Green Day, но трио из Сан-Диего оказалось первым по-настоящему окупившимся и втолкнувшим поп-панк в новое десятилетие.

«Я ни капли не жалею о подписании контракта с MCA. Не думаю, что мы смогли бы сделать то, что сделали, без помощи крупного лейбла, – говорит Хоппус. – Blink сами добились успеха, и как только мы этого добились, появился лейбл, чтобы выпускать пластинки и делать то, что нам было от них нужно. Вот в чем проблема – я думаю, что многие группы считают, что они подпишут контракт с крупным лейблом, и все будет происходить само собой, потому что лейбл сделает это за них, потому что у них есть все связи. Для нас это было создание собственной фан-базы, гастроли, запись, гастроли, гастроли, гастроли, гастроли, стремление запомниться максимальному количеству людей. А потом, как только мы все подготовили, пришли MCA и забили решающий гол… Во я тут намешал аналогий».

Глава 5

At the Drive-In

Relationship of Command. Grand Royal (2000)

В канун Дня благодарения 1994 года Билл Лоури, пятидесятиоднолетний странствующий проповедник и основатель евангелической миссии «Христос – это ответ», посмотрел в находящуюся перед ним телекамеру, нервно поправил лацканы своего серого костюма и понял, что совершил ужасную ошибку. Он пригласил молодую местную музыкальную группу выступить в своем общедоступном шоу Let’s Get Real[91] на канале KJLF-TV, и во время его монолога стало очевидно, что они вовсе не те милые мальчики-христиане, за которых себя выдавали.

«Сегодня вечером с нами ребята из Drive-In Movie, – сказал он всем зрителям в Эль-Пасо, штат Техас, случайно включившим 65-й канал. – Они сыграют для вас музыку в стиле гранж-полька ко Дню благодарения».

Группа из пяти человек переминалась с ноги на ногу, сдержанно ухмыляясь, и в своих белых рубашках с галстуками они были похожи на миссионеров-мормонов. Лоури спросил их, как долго они играют вместе. Лидер группы Седрик Бикслер-Cавала[92], жилистый двадцатилетний парень с короткими обесцвеченными волосами, темными бакенбардами и ярко-голубыми глазами, тут же невозмутимо ответил: «С 1976 года».

После этого вступления группа, которая на самом деле называлась At the Drive-In, взялась за дело, врубив свой неистовый панк-джем. Громкость их усилителей была слишком мощной, чтобы ее могло уловить низкопробное оборудование общедоступной студии, из-за чего весь звук сливался в отвратительную какофонию. На протяжении всей их трехминутной песни ноги Бикслера-Савалы едва касались пола. Он подскакивал как мячик, наполненный гиперактивной энергией, что, как позже пошутил Лоури, напоминало тренировку Джейн Фонды.

После выступления ведущий предложил ребятам сесть на диван на съемочной площадке ток-шоу и дать интервью. Бикслер-Савала и гитарист Джим Уорд, худощавый восемнадцатилетний парень с детским личиком, только что закончивший среднюю школу, отвечали на вопросы о своем отношении к наркотикам, религии и панк-року, жанру, который, как утверждал Лоури, умер десять лет назад. Участники группы использовали любую возможность, чтобы посмеяться над происходящим и вставить подростковые шуточки в каждый ответ. Они украдкой ковыряли в носу, симулировали нарколепсию, когда вопросы становились скучными, и в какой-то момент попытались убедить Лоури, что на самом деле они – Green Day. Это была телевизионная схватка между старым занудой и кучкой шутников из поколения X. А когда Бикслера-Савалу спросили, что они думают о поколении X, тот пошутил: «Они были хорошей группой, пока Билли Айдол не стал выступать сольно».

Потом разговор стал более мрачным, когда Лоури заговорил о недавно умершем Курте Кобейне: «А как насчет того парня, который выстрелил себе в голову из дробовика?»

«Он ушел как король», – защищался Бикслер-Савала.

«О, он ушел, как последний дурак! – усмехнулся Лоури. – Он умер по-дурацки».

Бикслер-Савала на мгновение сбросил маску озорника, чтобы искренне рассказать Лоури о самоубийстве покойного Кобейна и о цене неожиданной славы: «Он был из тех детей, которые росли, подвергаясь насмешкам в школе. Он был занудой, аутсайдером. А потом, совершенно неожиданно, его музыка сделала его знаменитым, и придурки, смеявшиеся над ним в старших классах, пели слова его песен. Как бы вы себя чувствовали? Конечно, он возненавидит весь мир».

$ $ $

Эль-Пасо расположен в самом западном уголке Техаса и граничит с мексиканским городом Хуаресом. Такая непосредственная близость создает между ними культурную текучесть, как между двумя половинами одного города, разделенными Рио-Гранде. Из-за двунационального состава этого района маленькие самодеятельные рок-концерты по всему городу в 1990-х годах привлекали этнически разнообразную смесь местных изгоев. В Эль-Пасо было не так уж много панков или металлистов, но те немногие, кто там жил, находили друг друга и шумели вместе.

Джим Уорд, белый ученик средней школы в Эль-Пасо, вырос на музыке Билли Джоэла и Led Zeppelin и открыл для себя панк-рок в возрасте двенадцати лет, когда друг подарил ему экземпляр Subhumans From the Cradle to the Grave. Старшая сестра Уорда интересовалась студенческим радио; этот интерес передался и Джиму, когда он открыл для себя группы the Cure и Siouxsie and the Banshees. Тем летом, когда ему исполнилось тринадцать, он до дыр заездил кассету с альбомом Jawbreaker Unfun, и зацепившая его песня «Want» сподвигла его попробовать сочинять и играть музыку. Как только Уорд овладел основами игры на гитаре, он стал выступать в группах, чтобы погрузиться в местную тусовку, и быстро вошел во вкус бурной жизни музыканта.

Уорд хорошо учился и копил деньги на поступление в колледж, но когда на последнем курсе школьный консультант по обучению спросила его, в какой университет он хотел бы поступить, тот сказал, что прикипел душой к местным панк-группам и больше не хочет поступать ни в какие колледжи. Консультант, обеспокоившись, позвонила родителям Джима, и в тот вечер за обеденным столом парень повторил то же самое о своих намерениях. «Ну, если ты хочешь играть в группе, это прекрасно, – сказал его отец. – Просто играй в самой лучшей чертовой группе, в которой ты только можешь играть».

Уорд познакомился со многими молодыми музыкантами сцены Эль-Пасо, в том числе с Седриком Бикслером-Савалой, своим мексикано-американским одноклассником, который был на два года старше. Бикслер-Савала, сын профессора чикановедения[93] Техасского университета, называл себя «латиноамериканским Данцигом» своей школы. В 1989 году Бикслер-Савала посмотрел документальный фильм «Другое состояние разума», в котором рассказывалось о панк-группах Social Distortion и Youth Brigade, покидавших свои родные города и отправлявшихся в международные туры. С тех пор он начал строить свою жизнь по плану. «Это всегда было моим замыслом, – говорит он. – Просто нужно идти и прокладывать дороги, которых нет».

Бикслер-Савала в конце концов бросил учебу, чтобы играть в нескольких местных группах, в частности, он замечательно стучал на барабанах в Foss, гранж-рок-группе, лидером которой был еще один бывший ученик средней школы Эль-Пасо по имени Бето О’Рурк. Бикслер-Савала в своей музыке преследовал простую цель: «Я всегда стремился просто выбраться из Эль-Пасо. В то время это было довольно безлюдное место. Группы вообще не поддерживали друг друга, а зрители вообще не поддерживали группы, поэтому часто ты играл ни для кого».

Когда Уорд услышал рассказы Бикслера-Савалы о выступлениях с концертами вне Эль-Пасо, он тоже увидел путь за пределы своего родного города. Парни объединились: Уорд играл на гитаре, а Бикслер-Савала пел; они пригласили еще нескольких местных музыкантов репетировать в гостиной у родителей Уорда. Все участники группы подходили к проекту с разных точек зрения, но на каждого из них повлияли группы с Dischord Records, которые привнесли свой собственный попсовый колорит в легендарный угловатый подход к панку этого лейбла из округа Колумбия. Распределение обязанностей между Бикслером-Савалой и Уордом повторяло то, которое было у Йэна Маккея и Ги Пиччотто в Figazi.

Подход Бикслера-Савалы был громкии и необузданным, затрагивавшим все диапазоны, от неуверенного пения до отчаянных завываний, тогда как Уорд уравновешивал его своим основательным бэк-вокалом. Они назвали свою группу At the Drive-In[94] (иногда пишется как at.the.drive.in) – название, позаимствованное, как ни странно, из текста песни глэм-метал группы восьмидесятых Poison.

At the Drive-In исполняли небольшую часть своих песен на импровизированных площадках по всему Эль-Пасо, а затем расширили горизонты, совершив круг длиной более 3200 км по Техасу. Уорд использовал свои сбережения на колледж для основания лейбла Western Breed Records и отпечатал пятьсот экземпляров первой семидюймовки At the Drive-In, Hell Paso, посвященной их отношениям любви-ненависти к родному городу. Этот бессвязный трехпесенный мини-альбом был выпущен в конце 1994 года, а несколько месяцев спустя вышел второй мини-альбом ¡Alfaro Vive, Carajo! Ребята также купили фургон Форд Эконолайн 1981 года выпуска за 800 долларов и организовали свое первое путешествие по Соединенным Штатам – двадцать пять концертов за сорок два дня.

Вскоре Бикслер-Савала пригласил своего друга по имени Омар Родригес-Лопес играть на басу. Миниатюрный Родригес-Лопес, который был на год младше Бикслера-Савалы, носил очки в стиле Элвиса Костелло[95] и был самым маленьким на панк-сцене Эль-Пасо. «Я присматривал за Омаром, – говорит Бикслер-Савала. – Он был очень маленьким, и люди его дразнили, поэтому я был ему как старший брат. С тех пор мы неразлучны».

Родригес-Лопес, уроженец Пуэрто-Рико, вырос в музыкальной семье и слушал все, от хип-хопа до даба. Сын бывшего танцора сальсы, он в возрасте тринадцати лет начал играть в группах, в том числе в нескольких вместе с Бикслером-Савалой. «Я играл в группе Three Blind Bats, а он – в Startled Calf, – вспоминает Бикслер-Савала. – Мы были самой скандальной панк-группой в Эль-Пасо. Все в Эль-Пасо были увлечены Jane’s Addiction и Chili Peppers как мэйнстрим-альтернативой, но мы всегда возвращались в восьмидесятые с хардкор-панком». Приход Родригеса-Лопеса придал еще больше неистовой энергии звучанию At the Drive-In, которое и без того было громоздким из-за множества разных влияний.

Группа привозила свои пластинки на загородные концерты, но денег их от продажи хватало, в основном, только на бензин. «Во время первых туров никто не покупал нашу рекламную продукцию, – говорит Бикслер-Савала. – Мы сделали вот что: отправились в Хуарес и на сотню долларов купили борцовские маски и очень паршивые сигареты под названием Faros, у которых нет фильтра, и они на самом деле ужасны. Мы их продавали и с этого кормились».

На одном из ранних концертов, в Bob’s Frolic III в Лос-Анджелесе, группа играла для девяти человек, и одним из них был Блейз Джеймс, автор давно существующего панк-журнала Flipside. Джеймс пришел послушать местную группу Paper Tulips из Лонг-Бич, но задержался, чтобы посмотреть на группу из Эль-Пасо, потому что они выглядели очень жалкими. Поскольку участникам группы не исполнилось двадцати одного года, их даже не пустили в бар, и им пришлось ждать у входа, пока не настала их очередь играть. Но когда они отыграли тридцать секунд своей первой песни, Джеймс пожалел тех, кто ушел раньше. Группа была грубоватой, но он был потрясен их безграничной подростковой энергией.

Джеймс стал говорить об At the Drive-In с друзьями и завел «новообращенных» из числа своих коллег по Flipside, которые приходили вместе с ним на концерты всякий раз, когда группа приезжала в город. «Я видел их в крошечном магазине одежды в Силвер-Лейк. Площадь помещения составляла всего-то около 65 квадратных метров, если не меньше, – вспоминает журналист Flipside Тодд Тейлор. – Они формировались на основе самых разных источников. Эмо еще толком не определились, и это был не настоящий хардкор, но энергии у них было навалом. Они были супер-агрессивными, но не жесткими; супер-эмоциональными, но не заискивающими. Это была фантастика».

В итоге они запечатлели это развивающееся звучание на своем первом альбоме Acrobatic Tenement, для которого Джеймс организовал выпуск через Flipside, и это был один из последних альбомов лейбла перед закрытием из-за финансовых и юридических проблем. Acrobatic Tenement звучал так, как и следовало ожидать от альбома, записанного за три дня с бюджетом в 600 долларов. Басовые партии Родригеса-Лопеса были путаными и тяжелыми. Гитары звучали в основном фальшиво, и в них отсутствовали нотки дисторшна, потому что Уорд, находясь под впечатлением того, что он записывает черновые треки, не понимал, что у него не будет второй попытки их записать. «Записывать альбомы – это не то, что вы умеете делать с рождения, – говорит он. – Чтобы научиться этому, нужно потрудиться».

Первые три года At the Drive-In были отмечены множеством потрясений и перемен. Уорд уходил на несколько месяцев, а потом снова вернулся, Родригес-Лопес переключился на соло-гитару, они записали еще один корявый мини-альбом, участники сменились, а Джеймс бросил свою работу в Flipside, чтобы стать их менеджером.

Только в конце 1997 года группа начала работать по-настоящему. Они приняли в свой состав двух новых музыкантов: американца ливанского происхождения барабанщика Тони Хаджара и мексикано-американца, басиста Пола Инохоса. Несмотря на то, что эти двое были признанными металлистами, они дополнили группу мягко и тихо. С тех пор At the Drive-In превратились в единое целое, состоящее из пяти личностей, разных во всех отношениях – культурно, этнически и музыкально. Это стало одновременно и источником разногласий, и их главным преимуществом. Хотя противоположные точки зрения участников часто приводили к неблагополучным отношениям внутри группы, вместе ребята создавали динамичный эффект, который гарантировал, что их никогда не перепутают ни с каким другим коллективом.

Их разногласия были очевидны на сцене, поскольку группа была явно разделена на две части – структуру и зрелище. Слева на сцене надежная ритм-секция в составе Уорда, Хаджара и Инохоса послушно закрепляла песни надежным ритмом и техничностью. А справа Бикслер-Савала и Родригес-Лопес обрушивали такой шквал энергии, что от них невозможно было отвести взгляд. Гитара, на которой Родригес-Лопес играл левой рукой, была, скорее, оружием, чем инструментом; на протяжении всего выступления он яростно размахивал ею, время от времени задерживая ее в руках достаточно долго, чтобы на самом деле начать играть. Бикслер-Савала был неутомимым сплетением конечностей и микрофонных кабелей – un hombre salvaje[96]. Фронтмен обладал лучезарной уверенностью в себе и безрассудным пренебрежением к собственному телу. На любые объекты, оказавшиеся в поле его зрения, он мог забраться, перепрыгнуть через них или сделать и то, и другое.

Самым впечатляющим было то, что эти взрывы эмоций были не случайными вспышками во время выступления At the Drive-In, а были с группой единым целым. Эта энергия вкладывалась в каждую секунду их выступления. Каждый концерт. Вечер за вечером. Это был сорокапятиминутный хаос, а потом все заканчивалось.

$ $ $

В 1992 году двадцативосьмилетний инвестиционный брокер по имени Боб Беккер задумал основать лейбл Fearless Records, чтобы помочь местным группам в калифорнийском округе Ориндж. «Я назвал его Fearless[97], потому что выпустил пластинку, не понимая, что делаю, – говорит он. – Я чувствовал, что поступаю бесстрашно, раз даже решился на выпуск пластинок».

На почтовых заказах Fearless Беккер не зарабатывал достаточно денег, чтобы уйти с работы, но мятые долларовые купюры, которые он получал в конвертах со всего мира, были более ценными, чем его еженедельная зарплата. Он вырос на панк-группах Южной Калифорнии семидесятых и восьмидесятых, таких как Adolescents, T.S.O.L. и Social Distortion, и с гордостью продолжил панк-традицию округа Ориндж релизами нового поколения выскочек, в число которых входили White Kaps, Glue Gun и Grabbers.

Лейбл получил небольшой импульс от панк-бума середины девяностых, хотя Fearless был не так широко известен, как Epitaph или Fat Wreck Chords. «Я не был Бреттом Гуревицем, я не был Фэт Майком[98]. Я был просто Бобом, – говорит он. – У Fearless не было определенного звучания или бренда, как у этих лейблов. Мне нравилось очень много разной музыки. Было тяжеловато, но я не сдавался».

В 1998 году Беккеру позвонили и спросили, не заинтересует ли его выступление группы из Эль-Пасо под названием At the Drive-In. «Я знал парня по имени Блейз Джеймс по концертам. Он писал для Flipside, – вспоминает Беккер. – Он работал с группой и продавал их всем лейблам – Fat, Epitaph, Sub Pop. Все отказались».

«На моей памяти [Fearless] был последним оставшимся лейблом. Все остальные отказались, – говорит Уорд. – Я помню, как надеялся, что c нами подпишет контракт Jade Tree. Я очень хотел попасть на Jade Tree. Все группы, которые я любил, были на лейблах, не желавших иметь с нами ничего общего».

«Втайне я надеялся, что с нами захотят работать Kill Rock Stars. Еще был Dischord, но чтобы попасть на Dischord, нужно было быть местным жителем [округа Колумбия]», – говорит Бикслер-Савала.

Джеймс уговорил Беккера посетить концерт группы в клубе Mesa, небольшом баре-закусочной в Коста-Месе. Группа выступала со свойственной им силой, заставшей Беккера врасплох. «Они катались по всей сцене и швырялись гитарами. Я, бывавший на концертах Джи-Джи-Аллина[99], на самом деле, был немного напуган. Я был потрясен и восхищен», – говорит Беккер. После этого его пригласили на встречу с группой, но вместо этого он выскользнул из клуба, не сказав никому ни слова, и всю дорогу домой обдумывал только что увиденное.

«Блейз позвонил мне на следующий день и спросил: "Ну что, тебе не понравилось?" – вспоминает Беккер. – И я сказал: "Ты шутишь? Эти парни были сумасшедшими!" А он спросил: "Ну, и почему ты не остался и не поговорил с ними?" А я ему: "О чем? Я испугался! Эти парни чокнутые!"»

В конце концов, Беккеру удалось познакомиться с группой, и он был удивлен, обнаружив, что они душевные и практичные, совсем не похожие на тех сумасбродных парней, которыми были на сцене. Жена Беккера Мишель, помогавшая управлять Fearless, подружилась с Бикслером-Савалой из-за их общего мексикано-американского происхождения.

«Боб и его жена классные, – говорит Бикслер-Савала. – Они дали нам шанс, хотя мы были и не в стиле округа Ориндж. Это было очень круто с их стороны. Мы не вписывались туда, но никто другой не дал бы нам шанса».

Беккер считал, что At the Drive-In – это тоже шанс для лейбла. «Я совершенно ясно дал им понять, что с нашей дистрибуцией все в полном порядке, – говорит он. – Мы старались изо всех сил, но мы были всего лишь маленьким самодеятельным лейблом». Они заключили контракт на два альбома, и вскоре группа приступила к работе над своим первым релизом на Fearless, In/Casino/Out.

Благодаря недавно сформировавшемуся составу At the Drive-In выпустили свой первый сборник песен, отражавший раздробленность группы. In/Casino/Out был собран из разрозненных музыкальных предпочтений каждого из участников, создав видоизмененную форму панк-рока. В «Chanbara» мощные аккорды сталкивались с панковскими калипсо-ритмами Хаджара, в которых звучали бонги. В «Napoleon Solo» Бикслер-Савала переключался от эмоционального пения к свирепым крикам, вспоминая двоих друзей, недавно погибших в автокатастрофе. В «Hourglass» Уорд взял пример с одного из своих первых музыкальных вдохновителей, Билли Джоэла, и исполнил хэви-балладу на фортепьяно.

Поскольку основным оружием At the Drive-In для привлечения новых фанатов была сила их живого выступления, целью группы в отношении In/Casino/Out была запись, которая передавала бы чистую энергию их концертов. Это означало, что в значительной степени пришлось отказаться от наложений, использовать первый или второй дубли и не допускать случайных ошибок. «Я подумал, что они чокнутые, потому что хотели записать альбом вживую, – говорит Беккер. – Они были известны как концертная группа, поэтому я это понимаю. Они очень боялись записать перегруженный, стерильный альбом. Я их не виню. Мы много раз видели, как это происходило».

Но продюсер Алекс Ньюпорт говорит, что бессистемность записи была не столько осознанным выбором, сколько вынужденным шагом. «Бюджет на запись был очень маленьким, а студийное время – дорогостоящим, поэтому у нас было всего несколько дней на запись альбома. Мы не могли позволить себе разгуляться», – говорит он. Поскольку время в Doug Messenger’s Studio в Голливуде было ограничено, он сделал все, что мог, чтобы сэкономить деньги.

Ньюпорт приглушил освещение в студии для имитации живого выступления, и дал Бикслеру-Савале портативный микрофон, побуждая его передвигаться по комнате так, как будто за ним наблюдают зрители. Иногда группа подходила очень близко к выплеску своей дикой, живой энергии. «Омар так бешено прыгал по студии, что то и дело пропускал свою партию, или гитара в этой партии так сильно фальшивила, что мне приходилось просить его успокоиться и сосредоточиться на ней», – вспоминает Ньюпорт.

Они записали весь альбом, состоящий из одиннадцати треков, и еще три бонус-трека за три дня. Имея достаточно денег, чтобы позволить себе провести один день в микшерной аппаратной, Ньюпорт свел весь альбом за сутки без перерыва. Позже в интервью фэнзину Бикслер-Савала признался, что, хотя ему понравился альбом, группе не удалось воплотить «возможно, и 30 процентов» идей, которые они запланировали.

«Я знал, что за такой короткий промежуток времени будет невозможно записать альбом высокого качества, – говорит Ньюпорт. – Но я чувствовал, что самое важное – это попытаться запечатлеть дух и энергетику живого выступления на пластинке, донести это до людей и, надеюсь, в следующий раз направить группу на путь получения большего и лучшего бюджета».

$ $ $

Примерно в то же время, когда вышел In/Casino/Out, летом 1998 года Бикслер-Савала и Родригес-Лопес перестали стричься. С тех пор это довольно безобидное косметическое решение упоминалось практически в каждой статье о группе. Много внимания, а иногда и насмешек, уделялось кудрявым, в стиле афро, волосам обоих, потому что они были очень заметными. Пресса и фанаты, казалось, не могли рассказывать о группе, не обратив внимания на прически гитариста и вокалиста.

Однако реже всего отмечалось, что их пышные прически были еле уловимым вызовом расовой однородности преимущественно белой панк-сцены, на которой они обитали. Чикагская Los Crudos, самая известная латиноамериканская хардкор-группа в Соединенных Штатах, отыграла свой последний концерт в октябре того года. Бикслер-Савала и Родригес-Лопес с гордостью подняли свой факел, хотя это и означало стать объектом нескольких пошлых афро-шуток, как, например, когда Chicago Tribune назвала их «ватными палочками».

«В какой-то момент я заметил, что Омар решил: пусть все идет как идет, – говорит Бикслер-Савала. – Вы знаете это, если вы пуэрториканец, мексиканец или чернокожий. Вы просто говорите: "Знаете что? Мне надоело втирать это дерьмо в волосы. Я устал просыпаться на подушке, запачканной Murray’s[100]". Я даже не пользовался Murray’s. Я использовал Nu Nile. Это средство для выпрямления волос более высокого уровня. Что касается меня, то вот мой приятель ведет себя естественно. Почему бы и мне просто не вести себя естественно? Вот и все, что было на самом деле».

По мере того, как у At the Drive-In росли волосы, росла и их привлекательность. In/Casino/Out, наконец, снабдил их подборкой песен, соответствующих их концертным талантам, и их выступления стали сильнее, чем когда-либо. В плане звучания группа не соответствовала большинству своих товарищей, что иногда приводило к подбору странных партнеров по турам, но они могли привлечь на свою сторону колеблющихся фанатов во всем жанровом спектре, от поп-панка до хардкора.

«Я брал их на концерты с некоторыми более панковыми исполнителями из своего состава, – говорит Беккер. – Зато мы усвоили, что можно поставить этих ребят перед публикой, независимо от жанра группы, с которой они играют, и определенное количество людей выйдет оттуда в восторге». Последовал насыщенный год, в течение которого группа ездила из тура в тур со всеми, кто был готов их взять.

Сразу после выхода альбома In/Casino/Out они отправились в тур по Среднему Западу и Восточному побережью на разогреве у эмо-группы Knap-sack, с которой они познакомились благодаря их общему продюсеру Ньюпорту. «Во время этого тура чувствовалось, что у них начался подъем. Чувствовалось, что люди стали узнавать, кто они такие и что о них говорят, – говорит лидер Knapsack Блэр Шехан. – Когда они играли, это было похоже на то, как лопается попкорн. В них было столько энергии, харизмы и стиля, что я почувствовал себя очень несовременным. Чувствуешь себя каким-то приземленным или старомодным по сравнению с этими новичками, только что ворвавшимися в город». Тот тур, кстати, стал последним для Knapsack.

Потом At the Drive-In прокатились по югу с восходящими звездами Jimmy Eat World, гастролировавшими в поддержку своего второго альбома на Capitol Records, Clarity. «Когда мы впервые увидели выступление [At the Drive-In], они были очень хороши, и нам понравилось их слушать, но, с другой стороны, мы были расстроены. Мы подумали: "Черт возьми, мы должны выступать вот за этими каждый вечер?" – говорит барабанщик Зак Линд. – Этот тур очень помог им, но и нам тоже. Впервые мы действительно задумались о том, что должны соответствовать чьей-то энергии».

Пол Дрейк, общий роуди Knapsack и Jimmy Eat World, был настолько впечатлен выступлениями At the Drive-In, что после этого начал работать с техасцами. Зарплата была небольшой, но он мог каждый вечер наблюдать за выступлениями самой захватывающей группы на сцене. «Они вкладывали в свой концерт все, что у них было, – говорит Дрейк. – На саундчеке они добивались идеального звучания. Оно не было претенциозным или распланированным, но они знали, что каждый вечер будут взрываться на сцене. Вы бы не захотели стоять рядом с гитарным усилителем Омара. Он на самом деле большую часть времени не играл на гитаре, потому что он ее швырял».

At the Drive-In также играли на разогреве у панк-группы AFI на нескольких концертах на Западном побережье, где, как вспоминает Беккер, они столкнулись с особенно враждебной публикой в Лос-Анджелесе. «Тогда в Голливуде было отвратительно. Без базара, – говорит он. – Там были фанаты AFI, которые стояли спиной к сцене и показывали средний палец [At the Drive-In] из-за того, как они выглядели, или из-за чего-то еще, я не знаю, но это было довольно грубо. Потом группа исполнила три песни подряд, не останавливаясь. Ребята просто смотрели в пространство, словно не понимая, что они видят. Потом, после третьей песни, было слышно, как зал просто взорвался аплодисментами и радостными возгласами. На выходе все эти ребята покупали рекламную продукцию».

В том году At the Drive-In даже выступали на одной сцене со своими кумирами Fugazi перед пятьюстами зрителями в Де-Мойне. Они также отправились в свою первую поездку по Европе, посетив одиннадцать стран за шесть недель и покорив международную публику благодаря универсальному языку разрушительных панк-выступлений.

Однако, чем больше аудитория, тем больше проблем. Чем больше публики собирали At the Drive-In, тем меньше они могли их контролировать. Группа рассматривала свои выступления как инклюзивное пространство для таких же неудачников, как они, поэтому, когда они видели, как неуправляемые слэм-танцоры или крупные мужчины мешают женщинам, ребятам помладше и более уязвимым зрителям в зале, они немедленно это останавливали. Как и Fugazi, пользовавшиеся из-за этого дурной славой, At the Drive-In стыдили людей во время исполнения песни за то, что они прыгали со сцены, или прекращали играть до тех пор, пока агрессоры не уйдут.

«Я знал, что веду себя как несдержанный учитель, как это делал Иэн [Маккей], когда ему приходилось высказываться, – говорит Бикслер-Савала. – Но часто нам сверху было видно все. Я видел, как парни лапают девушек, или как придурки толкают людей локтями, и именно это я хотел остановить». Иногда он просил вежливо, а иногда, когда нужно, решительно требовал. Его антинасильственная позиция иногда казалась нравоучительной, а для некоторых новичков сцены – обескураживающей. В конце концов, фронтмен становился настолько необузданным, что буквально свешивался с потолка, одновременно призывая публику «прекратить это дерьмо!» всякий раз, когда их и его энергия совпадали. Но миссия группы состояла в том, чтобы избавить свои концерты от женоненавистничества, гомофобии и брутального дерьма, которыми была пропитана сцена, и если это означало потерю нескольких поклонников по пути, то их это устраивало.

Помимо нескольких неловких инцидентов байки о выступлениях At the Drive-In привлекали все больше и больше людей, желающих посмотреть на юго-западный квинтет. В прессе о группе писали не так уж много, если не считать похвал скандально известного законодателя вкусов в Интернете Buddyhead, поэтому им приходилось продолжать гастролировать, чтобы привлечь фанатов. «Наши альбомы не побуждали людей идти к нам на концерты, – говорит Уорд. – Наши концерты побуждали людей покупать альбомы».

Тысячи километров и много ведер пота ушло на то, чтобы продать первую тысячу экземпляров In/Casino/Out, но постепенно Fearless сделали множество переизданий. «Альбом не вышел и не стал таким уж успешным. Это была тяжелая работа, медленный прогресс», – отмечает Беккер. Но после целого года гастролей и выпуска следующего мини-альбома, Vaya, At the Drive-In стали самой популярной группой лейбла Fearless, продав более 10 000 пластинок.

«Перейти от продажи нескольких сотен пластинок к продаже десяти тысяч пластинок в год – это здорово, – говорит Уорд. – Когда вы достигаете этой волшебной отметки в десять тысяч экземпляров, вам внезапно начинают звонить. Это означает, что на ваши концерты в Лос-Анджелесе теперь продается достаточно билетов, чтобы приходили люди с крупных лейблов».

«Начались звонки, – говорит Беккер. – Я не думаю, что они на самом деле хотели уходить, но они просто перерастали Fearless. Мы не могли в полной мере конкурировать с более крупными лейблами. Мы все еще были очень маленькой компанией».

Поскольку At the Drive-In выросли на изолированной музыкальной сцене, которая не слишком интересовалась политикой панка, у них не было особых проблем с участием во встречах с крупными лейблами. По мнению Бикслера-Савалы, чем шире был охват, тем больше их посланий находили отклик. «Мне всегда было интересно, что за нерешительность была у крупных лейблов, – говорит он. – Почему нельзя зайти в Kmart[101] и увидеть там свой альбом? Сделайте выбор. Станьте занозой в заднице общества и позвольте чудакам взять верх».

Хаджар и Инохос были воспитаны на трэш-металле и даже не были знакомы с жаркими спорами панков о продажности. «Для них это было что-то вроде: "Да, дайте нам эти деньги, чтобы мы могли зарабатывать на жизнь"», – говорит Бикслер-Савала. Но, хотя группа и привлекала внимание крупных лейблов, они не всегда добивались своего.

«Раньше Омар получал огромное удовольствие от этого всего, – говорит Дрейк. – У него был фальшивый телефон, и он притворялся, что разговаривает по нему, а потом бросал его в стакан с водой. Все удивлялись: "Ого, что бы все это значило?"»

«Ты вращаешься в этих сферах, – говорит Уорд. – Ты идешь на Reprise, а потом на Capitol, а потом на Warner, и еще кто-нибудь дарит вам пятнадцать CD и бесплатную пару кроссовок Puma, а потом я чувствую, что должен носить Puma, потому что мне их подарили. На тебя влияет этот дерьмовый менталитет, когда берешь все, что дают, хочешь ты того или нет. В какой-то момент [моя подружка] сказала мне больше не брать бесплатную обувь, столько у меня было пар!»

«Ребята не хотели идти на крупный лейбл, – говорит Беккер. – Представители A&R иногда бывают занудами и не понимают музыкантов. У группы было достаточно опыта, чтобы понимать, что они могут оказаться в большой черной дыре».

$ $ $

Как и многие высокотехнологичные стартапы эпохи пузыря доткомов[102] девяностых, Digital Entertainment Network принесла много денег и много пустых обещаний. Основанная в 1998 году, эта компания из Санта-Моники заработала, по имеющимся данным, 58 миллионов долларов благодаря инвесторам, в число которых входили музыкальный магнат Дэвид Геффен, кинорежиссер Брайан Сингер и бывший конгрессмен Майкл Хаффингтон. «Руководители Disney и других крупных компаний стремились присоединиться к ней. Digital Entertainment Network наняла голливудских режиссеров и актеров для создания оригинальных программ для своего веб-сайта, – сообщала Los Angeles Times. – Рекламодатели, в том числе Ford и Pepsi, с готовностью размещали свои логотипы на домашней странице DEN.net, а такие гиганты индустрии, как Microsoft, инвестировали миллионы долларов».

Цель DEN состояла в том, чтобы отвлечь молодых зрителей от телевидения и привлечь их к Интернету оригинальным, ориентированным на молодежь цифровым видеоконтентом. «Это слияние маркетинговой силы Мэдисон-авеню с технологиями Кремниевой долины и развлечениями Голливуда», – похвастался в промо-ролике тридцатидевятилетний соучредитель DEN Марк Коллинз-Ректор. О том, как компания на самом деле будет получать прибыль, можно было только догадываться.

Вскоре популярная медиакомпания наняла штат из трехсот человек и подготовила серию шоу для Интернета, хотя в большинстве американских домов использовались dial-up модемы, которым не хватало пропускной способности для трансляции длинных видеороликов. Потенциальная аудитория, по данным New York Times, включала «подростков-геев, членов студенческих братств, панк-рокеров и 16-летних скейтбордистов». «Страх планеты панков», сериал, спродюсированный басистом группы Vandals Джо Эскаланте, представлял собой мыльную оперу в стиле панк-рок, где в эпизодах появлялись NOFX, Sick of It All и Bouncing Souls. Еще один сериал, «Школа искупления», был христианской школьной драмой с Джаджем Рейнхолдом в главной роли. Ведущий телесериал канала, «Мир Чеда», рассказывал о подростке, переехавшем в Калифорнию, чтобы жить в особняке со своим богатым старшим братом и его парнем, которого играет Шон Уильям Скотт.

И, поскольку молодежь слушает музыку, DEN также решил заняться звукозаписывающим бизнесом с DEN Music Group. Туда взяли высококлассных сотрудников, в том числе бывшего президента Capitol Records Гэри Герша и его делового партнера Джона Сильву, которые вместе владели G.A.S. Entertainment, компанией по управлению артистами, представлявшей Foo Fighters, Rancid и Beastie Boys. Сообщалось, что эти двое получили годовую зарплату в размере 600 000 долларов и авансы в размере миллиона долларов за приход в DEN Music Group. «В DEN Music Group будут работать специалисты по продвижению, маркетингу, A&R и рекламе», – сказал Герш в интервью Billboard, заверив, что компания будет делать все, что делают традиционные лейблы звукозаписи, но с повышенным вниманием к привлечению онлайн-фанатов.

У DEN Music Group были сотрудники, средства и умение грамотно употреблять модные термины вроде «цифровой экспансии» и «онлайн-следов». У них было все, что было у звукозаписывающих компаний. Все, кроме артистов.

В поисках своего первого контракта Герш и Сильва якобы последовали совету гитариста Sonic Youth Терстона Мура, который дал им наводку на At the Drive-In. «Мы получили одобрение от Терстона Мура, что, по-моему, было просто гребаной ложью», – смеется Бикслер-Савала.

Но независимо от того, было ли это искренне или это была просто хитрость со стороны лейбла, на группу Герш и Сильва все равно произвели впечатление. «Гэри и Джон представляли Nirvana. Они руководили Beastie Boys. Это была хорошая компания».

DEN была необычным местом, а At the Drive-In – необычной группой. Ребята решили рискнуть и дать лейблу шанс. Осенью 1999 года At the Drive-In стали первыми, кто подписал контракт с DEN Music Group. В качестве приветственного подарка группа получила цифровые камеры, чтобы запечатлеть свою гастрольную жизнь.

Вскоре после подписания контракта группа согласилась отправиться в тур с другим коллективом с непредсказуемым живым выступлением, Les Savy Fav. Но вскоре At the Drive-In от этого отказались: внезапно появилась возможность провести тур по стадионам в поддержку Rage Against the Machine – они были лично отобраны гитаристом Томом Морелло и вокалистом Заком де ла Роча. «Я не знал хардкор-историю Зака, – говорит Бикслер-Савала. – Но когда мы пришли, на нем была футболка Los Crudos, поэтому он понимал, что, черт возьми, происходит».

At the Drive-In в музыкальном отношении часто сравнивали с Rage, хотя они сами не замечали сходства. Идеологически техасцы казались вполне подходящими для политически мотивированных активистов, которые использовали свою музыку как оружие против американского империализма и жадности капиталистов. Но концерты Rage, по общему мнению, оказались жестокими.

«Выступления с Rage были одним из худших событий в моей жизни, – говорит Уорд. – Все, кто был в первых рядах, собрались там, во‑первых, из-за Rage, а во‑вторых, чтобы на хрен поубивать друг друга. Поэтому, когда мы вышли и начали играть, в нас просто швыряли дерьмом и люди показывали нам средний палец».

«Перед такой публикой было труднее всего играть на разогреве. С ними нужно бороться, – говорит Бикслер-Савала. – DEN посчитали, что было бы неплохо раздавать наши рекламные диски прямо перед выступлением. В общем, нас без остановки забрасывали нашими собственными дисками, и мы слышали, как люди кричали: "Пидоры!" Дошло до того, что Том Морелло взял на себя смелость объявлять нас каждый вечер таким тоном, типа: "Спокойно, чуваки!"»

Во время одного из выступлений участники группы почувствовали, как что-то больно ударяет их по спине и ногам. Посмотрев вниз, они увидели на полу пятаки и пенни и поняли, что зрители забрасывают их мелочью. Они бросили несколько монет обратно в толпу, и один пенни попал в глаз девушке, которая в итоге пригрозитла группе судебным разбирательством.

Для Бикслера-Савалы этот опыт стал неприятным открытием в отношении карьерного роста: «Типа: "О, так вот что происходит, когда ты становишься популярнее!"»

$ $ $

Росс Робинсон сравнивает процесс своей записи студийных альбомов с поимкой призраков. «Есть некая форма жизни, возникающая благодаря участникам группы – это импульс, который появляется и создает эту атмосферу, – объясняет продюсер. – Для меня это глубоко духовный процесс. Мы гонимся за тем, что реально».

На протяжении девяностых призраки, за которыми охотился Робинсон, в основном принадлежали к новому поколению хард-рок-исполнителей. Благодаря его работе за пультами управления, дебютные альбомы таких новичков, как Korn, Slipknot, Soulfly и Limp Bizkit продавались на ура. Их расстроенные, пыхтящие гитары в сочетании с грубыми текстами породили новый жанр, с которым неразрывно было связано имя Робинсона. Так он стал известен в индустрии как Крестный отец ню-металла.

В конце девяностых страну охватило повальное увлечение ню-металлом, а у молодежи появилась возможность выплеснуть свою провинциальную ярость. За работу, способствовавшую развитию этого международного феномена, Робинсон был награжден несколькими золотыми и платиновыми дисками, что помогло ему заключить выгодную сделку с хард-рок-лейблом Roadrunner Records. Когда в конце девяностых срок контракта с Roadrunner истек, Робинсон занялся поиском новых лейблов. Несмотря на то, что он добился успеха в ню-металле, ему не терпелось перейти к следующей главе. «Я просто хотел окунуться в новый мир и оставить прошлое позади», – говорит он.

В октябре 1999 года Робинсон посетил офис Digital Entertainment Network в Санта-Монике, чтобы встретиться с представителем A&R Крейгом Ааронсоном и обсудить возможность сотрудничества с некоторыми из его клиентов. Ааронсон недавно перешел из Capitol Records, где подписал контракт с подростковой группой Jimmy Eat World на выпуск их альбома 1996 года Static Prevails.

«Я был на встрече с Крейгом Ааронсоном, и он спросил: "И что ты собираешься делать дальше?" – вспоминает Робинсон. – Я услышал какое-то эхо, доносящееся из отдаленного офиса. Я даже не мог расслышать песню, это было просто эхо. И я сказал: "Вот! Вот то, что я хочу делать"». Робинсон услышал песню тех, кто первым подписал контракт с DEN – At the Drive-In. Даже в этом слабом шепоте продюсер смог расслышать будущее.

«Крейг только что подписал с ними контракт. Он был очень взволнован, – вспоминает Робинсон. – Он сказал: "Мы пригласим тебя на их следующий концерт! Они в Сан-Франциско. Посадим тебя в самолет, и ты будешь там послезавтра!"»

Два дня спустя Робинсон был в клубе Bottom of the Hill, где At the Drive-In выступала на разогреве у Get Up Kids. Робинсон, как и многие в зале, не был уверен, как понимать группу, когда они вышли на сцену. Их лидер выглядел так, словно только что вышел с внеклассных занятий семидесятых, на нем были обтягивающие брюки и рубашка с портретом фитнес-инструктора Ричарда Симмонса. «Бикслер провел большую часть концерта в воздухе и еще больше времени на коленях, – написали MTV News об этом концерте. – Он также висел на потолочной балке, пинал стену и жестикулировал при каждом удобном случае, вспотев больше, чем, вероятно, когда-либо потел гуру тренировок на его футболке».

Энергия группы фонтанировала со сцены, из-за чего все помещение напоминало сауну. Лицо Робинсона было влажным, но не от пота, а от слез. «Я расплакался, наблюдая за ними, – вспоминает он. – Это было потрясающее чувство, когда видишь что-то совершенно новое. Они ничего не сыграли правильно, и мне это понравилось. Я люблю жесткую музыку, и все же она была такой эмоциональной, милой и чувственной. Это были "Иди на хер" и "Я люблю тебя" одновременно».

После изумления от сорока пяти минут хаоса Робинсон пошел за кулисы, чтобы встретиться с группой, опасаясь, что его ню-метал-прошлое будет противоречить их панковским взглядам. «Вся эта сцена была очень суровой по отношению к аутсайдерам. Я подумал: "Мне нужно, чтобы вы, ребята, разрушили все, что я когда-либо делал раньше"», – смеется он. И действительно, участников At the Drive-In передергивало от упоминания почти каждой группы, с которой работал Робинсон. Но то, чего продюсеру не хватало для панк-авторитета, он восполнил бесстыдным фанатским благоговением перед их выступлением.

Робинсон говорит: «Я помню, как сказал Омару: "Что бы ты ни делал, никогда, ни в коем случае не позволяй никому указывать тебе, как играть на гитаре. Просто делай то, что делаешь, и это все, что тебе нужно знать". Это было первое, что я ему сказал».

At the Drive-In уже были готовы вернуться к работе с Алексом Ньюпортом и не особо нуждались в Робинсоне. «Я не хотел работать с Россом, но он все настаивал и настаивал на своем. Он появлялся на концертах и помогал нам во всем разобраться», – говорит Бикслер-Савала.

Робинсон зашел так далеко, что заказал бесплатное студийное время, просто чтобы они могли проверить, подходит это им или нет. Они вместе записали песню «Catacombs», это было сложное прослушивание, в ходе которого витиеватая художественная декламация сочеталась с протяжными криками на полную громкость.

«Мы записали одну песню в студии Steely Dan в Нью-Йорке, – говорит Робинсон. – У меня была потрясающая аналоговая клавиатура, которую я привез из Лос-Анджелеса. Они влюбились в нее. Я сказал им: "Если вы позволите мне записать ваш альбом, я подарю вам эту клавиатуру!"»

Однако эта взятка оказалась излишней. Группе на удивление понравилось, как Робинсон передал их звучание. В «Catacombs» продюсер ярче всего запечатлел живую энергетику At the Drive-In, и это стало для него решающим. «В тот день мы внесли большие изменения и поручили Тони ужасное – проинформировать Алекса о том, что собираемся работать с Россом», – говорит Бикслер-Савала. Вскоре они запланировали запись Relationship of Command – своего первого альбома на DEN – в Indigo Ranch Studios в Малибу, где Робинсон в основном работал и ранее.

В течение семи недель в начале 2001 года Робинсон добивался той же притягательной силы At the Drive-In, которая довела его до слез в Сан-Франциско. У продюсера была репутация человека, склонного к крайностям и экстравагантным способам спровоцировать музыкантов на самые эмоциональные выступления – он пинал мусорные баки или толкал музыкантов, пока не получал нужную энергию.

«Я бросал людей в персональный газоанализатор, включал на полную катушку Meowy Christmas[103] и готовил пончики на площадке, – смеется Робинсон. – Все, что угодно, чтобы отключить мозг, чтобы это было безумно, радикально и непредсказуемо».

Робинсон был особенно строг к барабанщикам и однажды запустил цветочным горшком в ударника Slipknot Джоуи Джордисона. А когда продюсер заметил, что Хаджар хранит фотографию своей покойной матери рядом с ударной установкой, он призвал музыканта воспринимать ритм басового барабана как биение ее сердца. Однако эта вдохновляющая тактика перешла все границы и только разозлила барабанщика. В течение долгих недель Робинсон доводил расстроенного Хаджара до изнеможения, а затем настоял на том, чтобы все партии ударных были перезаписаны. Робинсон также признается, что в то время разрыв романтических отношений повлиял на его отношение к работе.

«Огонь Тони и его горячая ближневосточная кровь – это просто чертово золото. Его вклад бесценен. Я просто был недостаточно зрелым, чтобы руководить им, – признается продюсер. – Он был расстроен. Я был расстроен. Я обходился с ним не лучшим образом».

Позже Хаджар рассказал журналу MOJO о том, как столкнулся с Робинсоном на их первом концерте после записи, где Робинсон извинился. «Я расплакался, – сказал Хаджар. – В тот день я сказал ему: "Лучше бы я тебя больше никогда не видел, черт возьми"».

«Это в некотором роде заставляло людей отказываться от работы в студии, – говорит Бикслер-Савала, с удивлением обнаруживший, что ему очень нравится мотивация Робинсона в стиле тренера по рестлингу. – Он стоял у меня перед носом, поливал меня дерьмом и хотел воссоздать то, какими мы были вживую. Хотя были моменты, когда я говорил: "Ладно, давай просто запишем эту чертову песню, Росс. Я устал от этого дерьмового метода погружения"».

В создание альбома Робинсон привнес и впечатлений – рок-легенда Игги Поп провел с группой день в Indigo, накладывая бэк-вокал на «Rolodex Propaganda». Лидер Stooges и Бикслер-Савала во время пения сидели лицом друг к другу. «Я хотел, чтобы они увидели друг друга и сошлись лицом к лицу, – говорит Робинсон. – Для меня это было что-то вроде величайшего с величайшим». Когда два знаменитых неуравновешенных фронтмена ходили туда-сюда с микрофонами, это было похоже на передачу факела панка из поколения в поколение.

Несмотря на все разногласия, возникшие в ходе создания Relationship of Command, а возможно, и благодаря им, Робинсон совершил невозможное. Ему удалось воплотить сложную индивидуальность At the Drive-In в одиннадцати треках, достигнув идеального баланса между группой как единым целым и сочетанием пяти контрастных личностей.

Как и в большинстве случаев, мнения участников группы о результате разделились. Особенно ребята разошлись во мнениях по поводу сведения альбома звукорежиссером Энди Уоллесом, который микшировал Nevermind группы Nirvana, Stranger Than Fiction группы Bad Religion и дебютный альбом Rage Against the Machine. Родригес-Лопес позже жаловался, что микширование Уоллеса было его самым нелюбимым аспектом записи, назвав его готовый продукт «пассивным» и «пластиковым». Спустя десять лет после выхода Relationship of Command он все еще был зациклен на нем, рассказывая Alternative Press: «Одно из моих единственных сожалений по поводу всего, что я когда-либо делал – это то, как был сведен этот альбом. Он был испорчен микшированием».

Уорду, напротив, понравился подход Уоллеса к их звучанию. «Когда мы микшировали с Энди, он спросил, какое мы хотим звучание для альбома, – говорит он. – Я помню, как кто-то сказал: "Я хочу, чтобы он звучал как плюшевый мишка, попавший под товарный поезд". У нас не было другого способа выразить то, как мы хотели воздействовать на слушателя с помощью звука. И он просто сказал: "Да, хорошо, без проблем"».

$ $ $

В то время как At the Drive-In были заняты поимкой призрака Relationship of Command на Indigo Ranch, компания, которая должна была его выпустить, оказалась в центре скандала. Digital Entertainment Network планировала провести первичное публичное размещение акций, которое, как ожидалось, стоило бы 75 миллионов долларов, но от планов пришлось отказаться, когда ее соучредитель попал в заголовки газет.

«Digital Entertainment Network, известная как DEN, подала заявку на публичную продажу акций в сентябре, но председатель и основатель Марк Коллинз-Ректор поспешно подал в отставку через месяц после урегулирования гражданского иска по поводу того, что он совершил сексуальное насилие над 13-летним мальчиком», – сообщила New York Post 11 февраля.

Статья на первой полосе Los Angeles Times вскоре раскрыла неприглядную изнанку DEN. Особняк Коллинза-Ректора в Энсино служил чем-то вроде гарема для него и его коллег, устраивавших там ночные вечеринки с участием несовершеннолетних сотрудников мужского пола. Скандал разворачивался в течение следующих нескольких лет, раскрывая все более грязные подробности. На Коллинза-Ректора подали в суд несколько несовершеннолетних, утверждавших, что над ними издевались, накачивали наркотиками и принуждали под дулом пистолета вступать в половую связь. Radar сообщил, что на фоне потока судебных исков он внезапно исчез с остатками своего состояния, объявившись два года спустя на вилле в Испании, где был «арестован местными властями, которые обнаружили огромную коллекцию детского порно», согласно отчетам испанской полиции.

В попытке спасти компанию от резкого падения Герш занял пост председателя правления и устроил кадровую чистку. «Герш уволил более 100 сотрудников, закрыл один из офисов DEN в Санта-Монике и прекратил выпуск новых шоу», – сообщала Los Angeles Times. DEN Music Group также была на грани банкротства, но Герш нашел способ спасти музыкантов. Он быстро организовал партнерство между своей управляющей компанией и звукозаписывающим лейблом Grand Royal, которым управлял его клиент Майк Даймонд из Beastie Boys. В результате этот лейбл забрал контракты Герша с DEN, в том числе c At the Drive-In, Scapegoat Wax, Bran Van 3000 и рэпкор-группой Gangsta Bitch Barbie.

«Мы как раз записывали Relationship on Command, и нам сказали: "У нас две новости: хорошая и плохая: DEN закрылась, но теперь вы на Grand Royal"», – вспоминает Бикслер-Савала. Для фаната Beastie Boys, выросшего на альбоме этого хип-хоп-трио Paul’s Boutique, вышедшего в 1989 году, этот шаг стал настоящим чудом.

Даймонд основал Grand Royal в 1992 году и собрал впечатляющий состав: Люциус Джексон, Бен Ли и Шон Леннон. Все еще сохраняя модную атмосферу нишевого инди-лейбла, ассоциация Beastie Boys помогла Grand Royal заключить дистрибьюторский контракт с крупным лейблом, сначала с Capitol Records, а позже, благодаря Гершу и Сильве, с Virgin Records от EMI. Благодаря их корпоративной поддержке Grand Royal поставляли свои релизы в сетевые магазины и обеспечили международный маркетинг. «Это был инди-лейбл с панковскими корнями, в котором чувствовалась мощь крупного лейбла», – говорит Кенни «Тик» Сальсидо, правая рука Даймонда.

Сальсидо вспоминает, как они с Даймондом впервые увидели выступление At the Drive-In в клубе Troubadour в Западном Голливуде. В очереди они столкнулись с Томом Морелло из Rage, который пел техасцам дифирамбы. «Том Морелло сказал: "Вы видели эту группу? Они потрясающие!" – вспоминает Сальсидо. – Мы заходим внутрь; я не сноб и не сторонник элитизма, но я работал в самой крутой группе в мире, Beastie Boys, поэтому моя планка была непозволительно высока. Они впятером вышли на сцену и устроили одно из лучших шоу в моей жизни. Я был в шоке. Мы оба были в шоке. Мы были просто ошарашены». Даймонд был особенно очарован Родригесом-Лопесом, с которым он тем же вечером сдружился на почве вегетарианства.

«Этот концерт был важен для Майка. Ему нужно было их увидеть, чтобы понять, что к чему, – говорит Сальсидо. – В тот вечер Майк в них поверил, и поверил по-крупному. После этого он стал участвовать во всех аспектах жизни группы. Он был очень увлечен. Он был одержим ими». Даймонд даже снял промо-ролик, где сыграл влиятельного руководителя звукозаписывающей компании, который, облокотясь о мраморный стол в заставленном золотыми дисками офисе в высотке, представлял зрителям «прекрасный, честный и динамичный молодой ансамбль» своего лейбла At the Drive-In. Страсть Даймонда постепенно распространялась по Grand Royal, пока все сотрудники не оказались под воздействием чар At the Drive-In. «За все годы моей работы в индустрии я никогда не видел группу, в которую все были бы влюблены. Все в этом здании были их фанатами. Мы были без ума от этих ребят, – говорит Сальсидо. – Майк Д. рассказывал о них всем, кого знал. Гэри Герш и Джон Сильва обзванивали радиостанции – лично все свои контакты – и говорили: "Это величайшая группа в мире"».

«У них был пиарщик Стив Мартин из группы Agnostic Front, – говорит Дрейк. – Если бы он был вашим пиарщиком, вы бы выступали на Saturday Night Live».

Президент Grand Royal Марк Кейтс, который привлек Jawbreaker в DGC для выпуска альбома Dear You, также вложил все свои силы и средства в этот альбом, потому что, по его словам, «не было никаких сомнений в том, что At the Drive-In будет иметь глобальный успех».

Пробный экземпляр Relationship of Command постоянно распространялся в офисах Grand Royal, и сотрудники были настолько уверены в нем, что внутренне ликовали, общаясь с прессой. «Эмоция настолько честная, настолько открытая, что невольно погружаешься в нее, – похвасталась директор по маркетингу Кристен Уэлш в интервью Billboard за неделю до его выхода. – Эта группа может спасти рок».

$ $ $

На желтой обложке Relationship of Command был нарисован троянский конь, и метафора о том, что At the Drive-In проникают в мейнстрим со своим панковским духом, не ускользнула от внимания рецензентов. Guitar World назвал ту обложку «подходящим изображением для украшения их собственного инструмента подрывной деятельности».

После выхода Relationship 12 сентября 2000 года он сразу же получил в прессе больше комментариев, чем группа получала за всю свою шестилетнюю совместную историю, и это было ошеломляюще ярко. Практически в одночасье At the Drive-In стали любимыми исполнителями музыкальных журналистов, заслуживающими всяческих похвал. Из-за манеры держаться на сцене группу часто сравнивали с такими почитаемыми пионерами панка, как Fugazi и Nation of Ulysses, а их стремительный карьерный рост иногда приводил к тому, что их называли новой Nirvana. Афро-шутки продолжали смешиваться с похвалами, а SPIN сравнили их стиль со смесью MC5 и Welcome Back, Kotter.

CMJ объявили Relationship своим альбомом номер один 2000 года, обойдя релизы ветерана хип-хопа трио De La Soul и исландской звезды Бьорк. «Я думаю, что музыкальные критики так высоко оценили Relationship of Command, потому что он был одновременно и похож, и не похож на все, что вы слышали раньше, – говорит бывший редактор CMJ Loud Rock Эми Скьяретто. – Они доказали, что у тяжелой музыки может быть сердце, и она не обязательно тупая».

Рок-снобы, уставшие от ню-метала, особенно полюбили группу. «Честно говоря, в этот рэп-металлический год для меня облегчение и радость услышать, как поет молодой рок-фронтмен», – писал Дэвид Фрике из Rolling Stone. Аналогичным образом, критик Village Voice Роберт Кристгау поставил Relationship пятерку с минусом, отметив, что «в трудные времена для молодых гитарных групп, в том числе для многих едва запоминающихся, объединенных общим названием "эмо", эти амбициозные крикуны дают повод для надежды».

Британская пресса оценила техасцев по достоинству и особенно хвалебно отзывалась о них на страницах Melody Maker, Q и Uncut, предсказавших, что At the Drive-In «вполне может оказаться одним из самых главных открытий за последние пять лет». Kerrang! признал Relationship своим вторым альбомом года, уступившим только альбому Rated R группы Queens of the Stone Age. NME поместил группу на обложку с подписью «Братья и сестры, готовы ли вы к At the Drive-In, лучшей новой рок-группе на Земле?»

Головокружительный сингл альбома, «One Armed Scissor», засветился на студенческом радио и попал на 26-е место в чарте альтернативных песен Billboard, а его насыщенный концертными кадрами музыкальный видеоклип регулярно транслировался по MTV. Группа также прорвалась в ночные ток-шоу, буквально стоя на ушах в мгновенно ставших легендарными программах Конана и Леттермана[104]. Столь же воодушевленно они вели себя и за границей, на шоу «Later…»[105] Джулса Холланда. Во время выступления Бикслер-Савала швырнул стул через всю комнату к изумлению британских зрителей в студии, среди которых был и плохой парень от попсы, Робби Уильямс, ошеломленно наблюдавший за происходящим. Когда их песня закончилась, камера переключилась на Уильямса, который попросил: «Будьте любезны, верните моему приятелю стул».

Для At the Drive-In все происходило очень быстро, и через некоторое время они уже не могли замедлить ход событий, поскольку это давление сказывалось на них. «Они пытались стать Fugazi на крупном лейбле. Они от всего отказывались. Всегда возникали конфликты», – говорит Дрейк. Рекламные выступления на радиостанциях, фотосессии и интервью стали источником разногласий, поскольку начали перегружать график их поездок. «Я помню, как Майку Д. приходилось приезжать и убеждать их делать то, чего они делать не хотели. Они никогда не хотели общаться с прессой, потому что пресса всегда хотела общаться только с Омаром и Седриком».

«2000 год, несомненно, был самым сумасшедшим годом в моей профессиональной жизни, – говорит Уорд. – Все началось в январе в Малибу, когда мы записывали этот альбом, и мне кажется, что в том году я был дома всего три недели. Итак, сорок девять недель гастролей или записи, и в процессе этого вышел альбом, он пользовался успехом, мы были на обложках каждого еженедельника в каждом городе, куда бы мы ни приехали, плюс NME и все такое прочее. Двадцатичетырехлетнего парня это напрягает. А потом вливать в них водку литрами и давать им столько наркотиков, сколько они захотят? Как их удержать?»

Наркотики долгое время были одним из способов отдыха At the Drive-In, но по мере того, как нарастал стресс, они стали для некоторых участников надежным способом заглушить боль от постоянных концертов, которые изматывали как физически, так и эмоционально. Ходили слухи о том, что участники группы употребляют крэк и героин. Хотя Бикслер-Савала и утверждает, что слухи об их употреблении наркотиков были в значительной степени преувеличены или полностью сфабрикованы, он признает, что такие вещества, как травка, таблетки и алкоголь, давали им возможность отвлечься. «В то время мы знали одного парня в Эль-Пасо, – говорит он, – в этом дерьмово признаваться, но у него был рак, и он знал, что у него мало времени, поэтому он накопил огромную кучу наркоты. Он обменивал ее нам на рекламную продукцию или на деньги. У нас были такие вещи, с которыми мы не знали, что делать, с которыми не стоит экспериментировать. Я не запомнил ни одного концерта. Я просто хотел отдохнуть. Выходных не было, и именно поэтому я позволял себе подобное».

Октябрь и ноябрь группа провела в дороге, выступая в качестве хедлайнеров с периодически меняющимся составом разогревающих групп, включая Murder City Devils, (International) Noise Conspiracy и Cursive. Учитывая, насколько они были утомлены и накачаны лекарствами, At the Drive-In по-прежнему устанавливали нереально высокую планку для каждой группы, с которой выступали на одной сцене.

«Группа моих друзей-музыкантов сходится во мнении, что это, вероятно, лучшая когда-либо выступавшая концертная группа, – говорит лидер Cursive Тим Кашер. – Это было гораздо более чувственно, чем все остальное. То, как они все вместе выплескивались, было похоже на взрыв. Они играли так, будто бросались на зрителей».

«После первого вечера стало очевидно, что нам нужно подниматься на более высокий уровень, и надо сказать, что наш уровень был довольно хорош с самого начала, – говорит лидер Noise Conspiracy Деннис Ликсен. – At the Drive-In излучали по-настоящему первобытную энергетику, дикую и необузданную, но в то же время изысканную и холодную».

Но, как и в случае с Nirvana, с которой сравнивали At the Drive-In по стремительному росту, чем больше новых поклонников им приносило появление на MTV, тем неуютнее им становилось из-за своего растущего авторитета. Их отношения с публикой становились все более напряженными и воинственными по мере того, как все большее распространение получали слэм и крауд-серфинг.

Бикслер-Савала открыл концерт тура в Детройте, обратившись к мужчинам в зале. «Если вы, ребята, хотите заниматься карате и размахивать ногами, если вы хотите мутузить друг друга до полусмерти, пожалуйста, не делайте этого на нашем концерте, – сказал он. – Этому так называемому панк-движению уже около двадцати лет, и нам нужно изобрести все это заново. Танцев в стиле слэм и ублюдочного моша[106] для нас не существует». Неделю спустя, на концерте в Омахе, родном городе группы Cursive, Бикслер-Савала предпринял дополнительные превентивные меры. Он дал инструкции не выключать свет в зале в качестве сдерживающего фактора, настаивая: «Пусть свет будет включен, чтобы я мог видеть, как эти придурки избивают друг друга».

На следующий вечер, когда группа ехала по Стерлингу[107], их фургон занесло на гололеде, он перевернулся и приземлился на крышу. «Я не знаю, как у меня оторвались ногти на ногах, потому что я носил тогда две пары носков, но они оторвались, – говорит Бикслер-Савала. – Я приземлился на задницу, и, как по волшебству, мои ботинки оказались прямо рядом со мной. Я выполз, и это было похоже на Нарнию – все вокруг белое. Повсюду были грузовики Райдер, и вещи людей были разбросаны по шоссе. Машины были разбиты вдребезги. Мы чудом избежали смерти».

Он и Хаджар были доставлены в отделение неотложной помощи в связи с травмами. «На следующий день мы проезжали мимо фургона, и он был весь раздавлен, как будто на него наступил Годзилла», – говорит Бикслер-Савала. Они арендовали новый фургон, отменили свой вечерний концерт в Солт-Лейк-Сити и отчаянно нуждались в продолжительном перерыве. Но, не желая подводить группы, которые выступали на разогреве и которые от них зависели, они сразу же вернулись в тур, чтобы сыграть следующий концерт в Сиэтле.

Фронтмен открыл концерт, посвятив выступление их дорогому скончавшемуся фургону. «Нас прямо сейчас даже не должно было быть здесь, – сказал он толпе. – Я хотел бы поблагодарить наших ангелов-хранителей, кем бы они ни были, за то, что они присматривают за нами, потому что мы должны были быть мертвы».

$ $ $

25 января 2001 года Джордж Буш-младший первую неделю осваивался в Белом доме, в то время как участники At the Drive-In, созданной в штате, губернатором которого он был, сидели в телестудии на другом конце света и поджигали его фотографию. Как техасцу в четвертом поколении с татуировкой с надписью «Штат Одинокой звезды» на правом бицепсе, Уорду выпала честь щелкать зажигалкой, пока сорок третьего президента не охватило пламя.

Группа была в Австралии, самой удаленной от Эль-Пасо стране, куда они когда-либо отправлялись. Там они участвовали в шоу The Joint. Они рекламировали свои предстоящие выступления на передвижном фестивале Big Day Out, где были включены в разнообразный состав международных исполнителей от Rammstein до Black Eyed Peas. Прежде чем закончить шоу, ведущий призвал зрителей обратить внимание на Relationship of Command и дал им мудрый совет: «Если вы завтра пойдете на Big Day Out, пейте много воды. Будет жарко».

К тому времени, когда группа готовилась выйти на сцену в Сиднее на следующий день, температура воздуха поднялась до невыносимых тридцати градусов. Поклонники At the Drive-In терпеливо ждали на жаре начала выступления группы, а у сцены выстроилось несколько узнаваемых персон. Легенда о группе, которую обязательно нужно увидеть, привлекла других исполнителей, стоявших плечом к плечу, чтобы занять лучшие места и посмотреть на дикарей, о которых столько говорят. «Queens of the Stone Age, Пи Джей Харви, Coldplay и все остальные группы стояли у сцены и смотрели, – вспоминает Дрейк. – Они были группой, на которую стоило посмотреть».

Тем временем на смежной сцене ню-метал-рокеры Mudvayne доводили свою публику до исступления. В гигантском комбинезоне, клоунском гриме и с заплетенной в косичку синей козлиной бородкой, свисавшей до пупа, вокалист Чед Грей и его чудовищные рычания создавали саундтрек к бурному морю беготни по кругу. «Подними свои гребаные руки вверх, черт возьми! – прорычал он. – Мы – Mudvayne. Добро пожаловать в наш гребаный миррррр!»

Как только музыкальная атака Mudvayne закончилась, толпа их фанатов устремилась к сцене At the Drive-In в поисках новой отдушины, чтобы выплеснуть свой адреналин. «Я помню, как наблюдал за всеми этими ребятами, которых обычно ожидаешь увидеть на инди-рок-концерте – маленькими, худенькими, с растрепанными волосами. А потом туда словно хлынула волна, нашествие братанов. Я не знаю, как по-другому это выразить», – говорит Уорд.

«Нашей аудиторией были занудные riot grrrls и другие кроткие, – говорит Бикслер-Савала. – А Mudvayne слушали ню-металлисты с разрисованными лицами. На нашу площадку хлынул поток людей. Я видел, как они все разрушали. Заметил, как людей давят и ранят. Видел, как люди буквально прыгали друг другу на головы».

Бикслер-Савала начал выступление с предупреждения: «Просто уважайте друг друга. Давайте танцевать, а не избивать друг друга до полусмерти». Он потряс парой маракасов, начиная «Arcarsenal», в то время как Родригес-Лопес, перенявший энергию своего отца-танцора сальсы, крутил гитару вокруг торса, как хула-хуп, в то время как его кроссовки Converse быстро двигались по огромной сцене. В самый разгар песни Бикслер-Савала подбросил микрофонную стойку в воздух метра на три, поймал ее и крутанул вокруг своей оси, как Джеймс Браун[108]. Выстроившиеся в ряд у сцены известные музыканты смотрели на это с разинутыми ртами.

Если у кого-то возникал вопрос о том, есть ли у At the Drive-In все необходимое, чтобы перейти из маленьких клубов к большим фестивальным сценам, они ответили на него в первую же минуту. Участники группы использовали каждый квадратный сантиметр новой площадки, как будто этот огромный помост всегда принадлежал им. Бикслер-Савала прыгал из стороны в сторону, сделал стойку на руках на подставке для барабана, спрыгнул с бас-барабана Хаджара и начал танцевать еще до того, как его ноги коснулись пола. Даже хладнокровный труженик Уорд размахивал гитарой над головой, как томагавком.

Однако на середине второй песни Уорд посмотрел в зал и заметил перекошенные лица фанатов, которым было явно не весело. Агрессивные слэмеры и крауд-серферы захватили пространство и теснили людей впереди. Во время басового соло в песне, когда Бикслер-Савала отжимался в воздухе, Уорд взмолился в микрофон: «Ребята, не могли бы вы прекратить крауд-серфинг, пожалуйста? Черт, им же больно!»

Потом, после того, как они исполнили «Cosmonaut», настроение публики стало еще более злобным. «К третьей песне я увидел, что людей колошматят, – говорит Уорд. – Всем было насрать. Люди не останавливались. Таков был их менталитет: "Мы пришли на концерт, чтобы поколотить друг друга, и это весело"».

Когда песня закончилась, Бикслер-Савала разразился тирадой: «Я думаю, очень печально, когда единственный способ выразить себя – это танцевать слэм. Вы все типичные белые люди? Мне кажется, что да. Посмотрите на это, – сказал он, указывая на толпу крауд-серферов, показывающую ему "козу". – Вы узнали об этом из телевизора? А не от своего лучшего друга. Вы роботы, вы просто овцы». Он начал блеять на них: «Бэээ, бэээ, бэээ».

Наконец, группа достаточно на это насмотрелась. Они отключили инструменты после всего трех песен, унеслись со сцены и оставили растерянную толпу освистывать их и показывать им средний палец. «Количество дерьма, которое было брошено на сцену, было действительно огромным», – говорит Дрейк.

В плохом настроении ребята вернулись в свой трейлер, где промоутер фестиваля отчитал их за непрофессионализм. «Они сказали: "Это вы виноваты, что не позволили нам включить свет!" – вспоминает Бикслер-Савала. – Я подумал: "Чертово световое шоу не сделает людей менее жестокими!"»

«Все сели в маленькие гольфкары, чтобы отправиться в гримерку, но я пошел пешком, – вспоминает Уорд. – Между сценой и гримеркой я решил, какая специализация будет у меня в колледже. Я подумал: "С меня хватит, черт возьми. Нас больше нет. Ситуация полностью вышла из-под контроля. Так нельзя работать. Мы ни за что не выживем в таких условиях"».

Позже тем же вечером на главную сцену Big Day Out к бесконечному океану людей вышли Limp Bizkit. На их выступлении собралось около пятидесяти пяти тысяч зрителей, многие из которых бегали по кругу и бросались друг на друга еще до того, как прозвучала хотя бы одна нота. Сразу после первой песни служба безопасности фестиваля принялась лихорадочно спасать людей, которых давили впереди. «Я говорил вам еще до того, как мы вышли, – хвастался лидер группы Фред Дерст. – Я говорил: «"Соберите Limp Bizkit и шестьдесят тысяч австралийцев в одном месте, и начнется сумасшествие"».

Дерст убеждал толпу отступить на шаг и поднять тех, кто упал, но в этом столпотворении он проигрывал. Охранники, по-видимому, пытались жестом показать фронтмену, чтобы тот всех остановил, но что-то было упущено при переводе. «Что ты сказал, ублюдочный панк? – обратился к ним Дерст. – Что сказал этот здоровенный педик рядом с вами, тот здоровенный панк вон там?»

Десятки охранников и медиков пробились вперед к толпе, вытаскивая обмякшие тела и унося их в безопасное место. «Через несколько минут лечебное отделение скорой помощи Сент-Джона выглядело как зона военных действий», – сообщал Advertiser. Шестьсот человек получили медицинскую помощь, в основном из-за обезвоживания, шестеро были госпитализированы. Одно из растоптанных тел принадлежало шестнадцатилетней Джессике Михалик, у которой случился сердечный приступ и удушье. Ее погрузили в машину скорой помощи, доставили в больницу Конкорд и подключили к аппарату жизнеобеспечения.

На следующее утро таблоиды подхватили историю о провале Big Day Out и натравили Limp Bizkit и фестиваль друг на друга. Группа утверждала, что их импресарио настаивал на том, чтобы в целях безопасности использовать Т-образный барьер и таким образом рассеять огромную толпу, но это было проигнорировано. А промоутеры фестиваля обвинили группу в том, что она не сотрудничала с представителями службы безопасности.

Limp Bizkit отменили оставшиеся концерты в Австралии, сели в самолет и вернулись в Соединенные Штаты, но At the Drive-In отправились в Мельбурн, где в мрачном настроении вышли на сцену. Уорд открыл их выступление словами: «В Сиднее произошло довольно неприятное событие, не только для нас, но и для молодой женщины, которая, вероятно, уже никогда не будет прежней». Он попросил минуту молчания ради Михалик, которая за 720 километров от Мельбурна боролась за свою жизнь. Четыре дня спустя она была отключена от систем жизнеобеспечения и скончалась на больничной койке.

Черная туча, нависшая над At the Drive-In, после этого стала еще темнее. После поездки по Австралии (которая, в свою очередь, последовала за поездкой по Японии) они отправились в Европу на изнурительный трехнедельный тур, включавший пять концертов в Германии. «Мы провели тур по Германии, и они воспользовались услугами настоящего панк-рок-импресарио, Дольфа, – вспоминает Дрейк. – Дольф организовал нам этот тур, где снаружи было в два раза больше людей, чем внутри. И так каждый вечер. Это было действительно ужасно. Постоянно возникали проблемы: из-за того, что зрители приходили на концерты в афро-париках, из-за того, что люди танцевали слэм, что злило Седрика. Все было очень напряженно».

Группа потратилась на автобус вместо фургона, чтобы выкроить больше времени на отдых в своих напряженных графиках, но эта роскошь поссорила их с европейскими фанатами, преданными панку. «В Германии кто-то подложил под наш автобус бруски с гвоздями, – вспоминает Уорд. – Для меня это был самый очевидный способ сказать нам: "Кем ты, черт возьми, себя возомнил, раз приехал в гастрольном автобусе?"»

«В нашем автобусе висели записки с вопросом: "НУ И ГДЕ ТЕПЕРЬ АНАРХИЯ?"» – вспоминает Бикслер-Савала.

На их последнем концерте в Бремене, где они играли перед четырнадцатью сотнями бешеных фанатов, крауд-серфинг начался рано. Ко второй песне группа уже была сыта по горло. Родригес-Лопес снял с себя гитару и в отчаянии швырнул ее на пол, в то время как Бикслер-Савала потянулся к зрителям и попытался вытащить крауд-серфера на сцену за руки. «Послушайте, мы больше не будем играть никаких чертовых песен, если вы, ребята, не будете с нами сотрудничать! Вот почему мы превратились в чертовых придурков, – сказал он неуютному залу. – Два года такого дерьма, чувак. И люди удивляются, почему мы ведем себя как придурки. Стоит ли удивляться?» На следующий вечер, 21 февраля, At the Drive-In играли в Vera, концертном зале в нидерландском Гронингене, и группа была на последнем издыхании. «Я помню, как оглянулся и увидел, что Омар просто бил по струнам. Без эмоций, просто бил по струнам и стоял как вкопанный, – говорит Уорд. – От этого просто щемило сердце».

Голландская скримо-группа Shikari, которая открывала концерт, позже описала его на своем сайте: «Большой цирк. Профессиональные фотографы, репортеры, повсюду съемочные группы с телевидения и радио». Их резюме было следующим: «At the Drive-In играют довольно плохо, и от расстройства их гитарист разбивает свою гитару о стену за спиной. Они покидают сцену, разглагольствуя и ругаясь, и быстро исчезают за кулисами, буквально захлопывая дверь перед носом у журналистов!»

«Раньше у нас было правило – "кнопка аварийного отключения" на шесть месяцев. Если нажать на эту кнопку, это означало – без лишних вопросов – что на шесть месяцев нас нет, – говорит Уорд. – Мы заложили это в нашу идеологию. Помню, в тот вечер все говорили, что мы должны нажать на кнопку». Понимая, что At the Drive-In висят на волоске, ребята отменили оставшиеся пять концертов в Европе. Дрейк обнял их на прощание и умолял: «Возвращайтесь домой и спасайте свою группу».

«Мы сфотографировались все вместе, – вспоминает Бикслер-Савала, – и подумали: "Это в последний раз"».

Неделю спустя Уорд посетил церемонию вручения премии Brit Awards в Лондоне. За кулисами он заметил участников U2, которым Ноэль Галлахер из Oasis должен был вручить награду «За выдающийся вклад в музыку». Уорд выждал момент, чтобы подойти к фронтмену Боно. Когда помощники Боно отвлеклись, Уорд подлетел к нему и похлопал по плечу.

«На репетиции я отвел Боно в сторону и сказал: "Я знаю, что ты в курсе, что у меня за группа, потому что я видел, как ты рассказывал о нас на MTV". Я плакал. Я сказал: "Все так хреново. Я не знаю, что делать"», – вспоминает Уорд. Сквозь слезы он заглянул в глаза Боно за синими солнцезащитными очками и рассказал о Big Day Out и о том стрессе, который принесла им слава. Он рассказал ему о крауд-серфинге, о внутреннем напряжении и о кнопке аварийного отключения. «Он разговаривал со мной двадцать минут, хотя люди вокруг говорили ему, что пора уходить. Он сказал мне: "Послушай, я помню, как бывает, когда публика сходит с ума, и не знаешь, как с этим справиться. Ты справишься с этим. Ты найдешь способ. Не сдавайся. Просто должно пройти какое-то время. Все мы проходим через это". Он был для меня самым большим человеком в мире, который говорил мне, что со мной все будет в порядке».

Однако все было не в порядке. Когда Уорд вернулся в Штаты, он начал кашлять кровью. Он сказал врачу, что выпивает бутылку водки в день и выкуривает полторы пачки сигарет и часто целыми днями почти не ест и не спит. «Врач сказал: "Ну что ж, вот что с тобой не так: ты умираешь изнутри. Если ты не прекратишь это, случится плохое"», – говорит он.

Уорд и его девушка должны были пожениться через неделю, и к тому моменту At the Drive-In рушились слишком быстро, чтобы их можно было спасти. «Это был настоящий пожар. Он уже погас, – говорит он. – Я женился, а на следующий день Седрик покинул группу. И на этом все закончилось. Я помню, как испытал облегчение, честное слово».

27 марта, всего через шесть месяцев после выхода Relationship of Command, группа опубликовала обновление на своем веб-сайте, объявив, что они «уходят на неопределенный срок». Родригес-Лопес сказал в заявлении: «Нам нужно время, чтобы отдохнуть и переосмыслить… просто чтобы снова стать людьми и решить, когда нам захочется снова играть музыку».

Это решение встретило сопротивление со стороны руководства группы и лейбла, умолявших не пускать под откос их успешный проект. Продажи альбомов наконец-то начали соответствовать всему тому ажиотажу и восторженным отзывам, которые вызывала группа. Relationship продавался тиражом десять тысяч экземпляров в неделю, влиятельная лос-анджелесская радиостанция KROQ активно продвигала их следующий сингл, «Invalid Litter Dept.», и уже были забронированы места на концертных площадках на две тысячи мест для их следующего европейского тура.

Но для участников At the Drive-In все свелось к простому выбору: или они убьют группу, или она первая их убьет. «Я легко мог видеть, как кто-то умирает. Не думаю, что это преувеличение, – говорит Уорд. – Это был сильнейший стресс».

$ $ $

В течение нескольких месяцев после распада At the Drive-In между участниками группы явно обозначился раскол. Структура и зрелище разошлись. К концу 2001 года Бикслер-Савала и Родригес-Лопес отделились, чтобы вместе сформировать новую группу, Mars Volta, которая поддерживала склонность дуэта к космическому, психоделическому джеммингу. Тем временем Уорд, Инохос и Хаджар основали более простую рок-группу Sparta. Уорд говорит, что благодаря их сотрудничеству с At the Drive-In стало «чертовски легко» получать крупные денежные предложения от звукозаписывающих лейблов. Они подписали контракт с лейблом DreamWorks Records на выпуск своего дебютного альбома 2002 года, Wiretap Scars.

Хотя обе группы хорошо принимались публикой и наслаждались своим собственным успехом, разделение участников было подобно разделению радуги на отдельные цвета. У этих двух групп было свое особое очарование, но им недоставало той взрывоопасной химии, придававшей At the Drive-In неповторимый источник силы.

По мере того, как их правило шести месяцев подходило к концу, шансы на то, что At the Drive-In закончит свой перерыв, казались все менее вероятными: стало очевидно, что две группы не в хороших отношениях и, возможно, даже конкурируют друг с другом. В интервью журналу Harp Бикслер-Савала вспоминал вечер, когда Уорд в нетрезвом виде пришел на концерт Mars Volta в клуб Bottom of the Hill и обрушился на Родригеса-Лопеса и его пагубные пристрастия: «Да, это круто, ребята, вперед, создавайте собственную группу. Она очень далеко пойдет. Да, вы же с Седриком – ответственные ребята».

Резкие слова Уорда были как ушат холодной воды для его бывшего товарища по группе, который понял, что ему нужно прекратить употреблять тяжелые наркотики и серьезно относиться к своей музыке. «В тот день я завязал, – рассказал Родригес-Лопес журналу MOJO. – Я не мог управлять Mars Volta, пока развлекался. Это было похоже на вызов».

Мало того, что At the Drive-In оставили после себя множество разочарованных фанатов, но их крах еще и образовал воронку, увлекавшую за собой все их окружение. В конце августа Grand Royal объявили, что лейбл прекращает свою деятельность, ссылаясь на «растущие долги, сокращение активов и чрезвычайно тяжелые условия в отрасли». Вскоре компания объявила себя банкротом и выставила свои активы на онлайн-аукцион. New York Times отмечала: «Первоначально казалось, что At the Drive-In может поддержать лейбл. Когда в 2000 году Grand Royal выпустили Relationship of Command, альбом хорошо продавался и попал в списки многих критиков как один из лучших в том году. Но в марте 2001 года группа неожиданно распалась».

Это стало потерей и для породившей их сцены. Группа, которую обожали критики, была на грани того, чтобы вывести своих товарищей из пост-хардкора в мейнстрим. Но после их распада законодатели вкусов, провозглашавшие их спасителями рока, быстро перешли к новому поколению ничем не примечательных инди-рок-групп, включая Strokes и White Stripes. Эпоха «возрождения» рока достигла большого коммерческого успеха, но даже ее самые прославленные группы не смогли сравниться с настоящим безудержным хаосом от своих юго-западных предшественников.

At the Drive-In была силой, вырвавшейся из маленького уголка Техаса, как ракета. Шесть лет они колесили по миру и выступали для всех желающих. Только за последние полгода, которые они были вместе, остальной мир узнал достаточно, чтобы мельком взглянуть на них. Но, в конце концов, интенсивность работы, повышенное внимание и, как следствие, сильное давление на группу сделали их слишком неустойчивыми, чтобы продержаться долго. Они словно врезались в кирпичную стену на скорости в сотню километров в час и оставили после себя впечатляющий взрыв.

«Возможно, так всегда и бывает, – говорит Уорд. – Прямо как живой концерт: сорок пять минут царил хаос, а потом все закончилось».

Глава 6

the Donnas

Spend The Night. Atlantic Records (2002)

В мае 1993 года на следующий день после конкурса талантов в средней школе Дэвида Старра Джордана одноклассники Бретт Андерсон отозвали ее в сторону в коридоре. «Только никому не говори, – шептали они, – но вообще-то мне больше понравилась твоя группа». Ее рок-группа Screen выступала в школьном шоу «Битва групп», и тринадцатилетняя Бретт гордилась их коротким выступлением, где она и еще три девочки играли кавер-версии песен L7, Shonen Knife и Muffs. Но ученики, похоже, больше заинтересовались Verbal Constipation, группой мальчиков без вокалистов, сыгравших прекрасную, хотя и предсказуемую инструментальную кавер-версию песни Nirvana «Smells Like Teen Spirit». Screen получали какие-то комплименты только тихим шепотом. «Типа, какого черта? – вспоминает Андерсон. – Только не говорите мне втихаря, что мы вам понравились! Но такова была атмосфера в 1993 году».

Восьмиклассница Андерсон основала Screen с тремя подругами-одноклассницами: гитаристкой Эллисон Робертсон, басисткой Майей Форд и барабанщицей Торри Кастеллано. Все четверо научились играть вместе, исполняя каверы на песни своих любимых групп, таких как R.E.M., Faith No More и Sonic Youth. Они назвались Screen, потому что, по словам Бретт, «это было название, над которым никто не мог посмеяться. Если люди называли его глупым по одной причине, мы могли просто сказать, что оно означает что-то другое».

К тому времени, когда они поступили на первый год обучения[109] в старшую школу Пало-Альто в сентябре 1993 года, Screen сменили название на Ragady Anne и регулярно репетировали в гараже Кастеллано; время от времени их дразнили проходящие мимо соседские мальчишки из-за дешевых гитар и доставшейся по наследству ударной установки. Ragady Anne написали кучу яростных песен, в которых ругали этих надоедливых парней, а также пороки примитивных гламурных глупышек из Калифорнии и фальшивых феминисток. Их демо-записи звучали так, как будто их делали в зоомагазине, где Андерсон лаяла, визжала и вопила с подростковой яростью. Тем временем остальные участницы группы использовали скорость, чтобы скрыть слабые места в своих еще окончательно не сложившихся музыкальных навыках. «Это была просто мешанина из всего, что мы слушали, – говорит Кастеллано об их стиле, – и нам нравилось играть быстрее, потому что тогда это звучало жестче».

Ragady Anne начали давать концерты по всему городу в общественных центрах, где они почувствовали, насколько неприветливой может быть музыкальная сцена к группе, состоящей из одних девушек. «С того момента, как мы начали играть, в наш адрес сыпалось много дерьма по поводу того, что у нас женская группа. Это началось сразу же, и никогда не прекращалось, – говорит Кастеллано. – Даже когда мы играли самые первые концерты в девятом классе в общественном центре, нужно было заранее прийти на собрание перед концертом, чтобы показать, что вы будете выступать. Мы были единственными девочками, а мальчики даже не захотели сидеть с нами за одним столом. Они так и сказали, что не хотят играть в тот же вечер, что и мы. Вот так вот однозначно».

Иногда в конце учебного дня девочки открывали свои шкафчики и находили в них оскорбительные записки, которые засовывали туда их одноклассники мужского пола. Женоненавистничество в сообщениях было настолько явным, что трудно было понять, искренни ли их авторы или они высмеивают стереотип о том, что девушки не умеют играть рок-музыку. В любом случае, девушки сочли их достаточно комичными, чтобы вставить особенно злую фразу в аннотацию к первой семидюймовке Ragady Anne: «Эй, Эллисон, таким тупым маленьким сучкам, как ты, не стоит ни сочинять, ни играть на гитаре, потому что ты – атстой[110] и в том, и в другом!»

Но пока их сверстники-мальчики продолжали насмехаться над ними, Ragady Anne обзавелись небольшой фанатской группой из местных девушек своего возраста. «Они сыграли концерт, который я организовал, и пришли все эти ребята, все эти маленькие девятиклассницы и восьмиклассницы, – говорит Марк Вайс, устраивавший концерты в Пало-Альто, штат Калифорния. – На большинстве других концертов были люди от двадцати до тридцати лет, но на них приходила сотня ребят из старшей школы Пало-Альто или из средней школы. Они были своего рода феноменом сарафанного радио».

Впечатлял не только размер фанатской базы группы, но и ее преданность. Вайс говорит, что позже он устраивал концерт молодых Blink-182 в том же общественном центре, но зрители Ragady Anne были гораздо более страстными. «Зрителей у Blink было, наверное, столько же – около 150 человек – но энергия, которой обладали эти дамы, и их связь со своими зрителями были невероятными», – вспоминает он.

После первого года в старшей школе Ragady Anne снова сменили название, на этот раз на Electrocutes. «Над нами много смеялись, – говорит Кастеллано. – Ребята из групп называли нас Ragadies[111], и мы хотели избавиться от этого. К тому же, наш саунд менялся. Мы просто чувствовали, что нам нужны перемены». С Electrocutes четверка сохранила свой примитивный, истеричный подход к трэш-рок-музыке, но начала склоняться и к другой своей музыкальной любви – хэви-металу, жанру, вдохновившему многих на музыкальное пробуждение в восьмидесятых. Кастеллано даже отдала дань уважения Metallica в своем ежегоднике, написав: «МЕТАЛЛ ВАМ В ЗАДНИЦУ[112], УБЛЮДКИ!»

В конце концов, Electrocutes начали выбираться за пределы уютного Пало-Альто, пользуясь возможностью выступать в клубах Chameleon, Gilman Street и Bottom of the Hill в тридцати минутах езды к северу от Области залива. Будучи слишком юными, чтобы водить машину, они полагались на то, что их подвезут родители, которые высаживали их и ждали снаружи, пока концерт не закончится. «Мы не хотели, чтобы они заходили, – говорит Андерсон. – Иногда они надевали худи и тусовались сзади. Но это же это не маскировка! Люди знают, что это вы! Мы немного смущались, но в целом нам нравились наши родители».

Но даже в Области залива, гордившейся своей разнообразной и объединенной музыкальной сценой, Electrocutes не принимали с распростертыми объятиями ни из-за их возраста, ни из-за пола или почтового индекса. «Я думаю, из-за того, что мы были из Пало-Альто, на нас смотрели как на деревенщин, приехавших в крупный город, – говорит Андерсон, – и в этом есть доля правды».

Чем с большим безразличием или враждебностью девушки сталкивались на сценах, где они играли, тем больше это сближало их и укрепляло как единое целое. «Над нами часто смеялись, поэтому мы стали замкнутыми и всегда действовали как группа, – говорит Кастеллано. – Мы всегда считали себя бандой, как будто мы были против всего мира».

$ $ $

На втором году обучения в старшей школе[113] Electrocutes выступали на одной сцене с серф-гаражной рок-группой Car Thieves в Harry’s Hofbrau, немецкой пивной и ресторане в Окленде. Car Thieves только что выпустили семидюймовку под названием Everybody’s Going Ape![114] и, полностью вживаясь в роли, участники группы выступали в костюмах горилл.

Car Thieves принадлежали к числу групп, входивших в состав Radio X и Super*Teem! двух небольших инди-лейблов, которыми управлял преуспевающий двадцатидевятилетний музыкант по имени Дарин Раффаэлли. Все исполнители лейблов были сделаны из одного теста, и их объединяла приверженность ретро-звучанию в стиле лоу-фай[115]. У всех групп были незаурядные, китчевые характеры, которые Раффаэлли часто помогал создавать и направлял – это были не обязательно шуточные коллективы, но и не до конца искренние. По словам Андерсон, «у всех групп могли быть фигурки героев». В дополнение к собственной группе Раффаэлли, Supercharger, там были Vulcaneers, пятеро парней, как будто играющие и хулиганов, и ботанов в фильме «Месть придурков[116]», с песнями о «Звездном пути[117]», но названные в честь студенческих общежитий. Были также Bobbyteens, участники которой часто одевались как банда мотоциклистов 1950-х годов, в сшитых на заказ одинаковых куртках и всем прочем.

Раффаэлли обдумывал идею нового проекта, в котором он видел молодых женщин, играющих в стиле подросткового поп-панка конца семидесятых, как Undertones или Buzzcocks. Когда он заметил юношеское упорство, с которым Electrocutes выступали тем вечером на разогреве у Car Thieves, он понял, что нашел идеальных кандидатов.

Представившись группе, он рассказал им о своей идее и спросил, может ли она их заинтересовать. Electrocutes были еще неопытными, но все же достаточно хорошо разбирались в истории музыки, чтобы с опаской отнестись к этому предложению. Они боялись, что работа с тайным автором мужского пола только усилит сексизм в их адрес и приведет к сравнениям с работой продюсера Кима Фоули в качестве менеджера Джоан Джетт и Runaways или с отношениями Фила Спектора с девичьими группами 1960-х годов, часто сводившимися к эксплуатации. «Уже тогда мы понимали, что, если запишем песни, сочиненные кем-то другим, люди скажут: "Девчонки, вы не умеете писать собственные песни, и вам нужен свой собственный Свенгали". Мы всегда очень переживали по этому поводу», – говорит Кастеллано.

«Когда Дарин сказал, что написал несколько песен, которые нам идеально подойдут, мы подумали: "Что за отстой. Ты что, Ким, мать твою, Фоули?" – смеется Андерсон. – Но мы решили: "Давайте попробуем", – почти в шутку. И написали с ним несколько песен. Кажется, он написал первые четыре песни, но после этого все стало более целостным».

Хотя некоторым казалось странным, что Раффаэлли проводил время с группой старшеклассниц, которые были почти вдвое моложе него, девочки находили его на удивление нормальным и были покорены его глуповатым юмором, безграничной креативностью и участливой поддержкой. В течение следующего года они выпустили с Раффаэлли десять жестких песен на трех мини-альбомах, в том числе кавер-версию сингла Crystals 1963 года «Da Doo Ron Ron», дерзкую насмешку над представлением о том, что в группе он играл роль, подобную Филу Спектору. В отличие от Спектора, у Раффаэлли не было средств для работы в известных студиях, и вместо этого он проводил сессии звукозаписи после смен на своей основной работе. «Он работал в Mail Boxes Etc. в Халф-Мун-Бэй, поэтому мы записывались там по вечерам после окончания рабочего дня, просто стоя за стойкой, – вспоминает Андерсон. – Люди заходили, чтобы забрать почту из своих абонентских ящиков, и нам приходилось прекращать играть». Раффаэлли использовал ксерокс для копирования вкладышей к мини-альбомам, на которых были черно-белые фотографии девочек, прислонившихся к гимнастическому комплексу на школьном дворе, и выглядящих совершенно безобидно.

Гитары, визжащие, как бензопилы, безукоризненно воспроизводили быстрые и нечеткие мелодии четверки о школе, влюбленности в парней и походах на танцы в одиночку. Недостаток качества они восполнили живой энергией, как будто девочки, которых не взяли в команду чирлидеров, создали панк-группу. Из-за стиля их часто сравнивали с Ramones, и на то были веские причины, помимо похожего незамысловатого звука. Четверка приняла решение выбрать новое название группы для этого проекта – Donnas. Точно так же, как каждый из четверых участников Ramones взял себе фамилию Рамон, все четыре участницы Donnas взяли себе имя Донна, отличаясь друг от друга лишь по первым буквам своих настоящих фамилий. И, как и Ramones, которые в основном пели о том, что они хотят и чего не хотят делать («I Wanna Be Sedated» – «Я хочу принять успокоительное», «I Don’t Wanna Walk Around with You» – «Я не хочу гулять с тобой» и т. д.), то же самое делали Donnas в таких песнях, как «I Don’t Wanna Go to School» – «Я не хочу ходить в школу» и «I Wanna Be a Unabomber» – «Я хочу быть Унабомбером». Если Ramones использовали в своих текстах такие выражения, как «габба-габба», Donnas создали свой собственный сленг со словами, которые, казалось бы, можно использовать как глаголы, существительные или прилагательные – «rab[118]», «glitch[119]» и «mano[120]».

Когда друзья Раффаэлли по гаражной рок-сцене обратили внимание на проект, девушки при каждом удобном случае стали больше выступать как Donnas, а не Electrocutes, что стало для них неожиданностью. «Мы считали, что создали глупую, забавную группу – почти побочный проект, – говорит Кастеллано. – Нашей настоящей группой была Electrocutes. Мы играли в Donnas, потому что это было весело, и в музыкальном плане все казалось очень простым и непринужденным. Но потом людям это стало по-настоящему нравиться, и кто же откажется от концертов? Мы хотели играть и веселиться».

Они купили футболки пастельных тонов и напечатали на них свои сценические имена – Донна А., Донна Ф., Донна К. и Донна Р. – и они стали униформой группы. Эти наряды были удобны не только для того, чтобы привлечь внимание к их образу трибьют-группы Ramones, но и для того, чтобы помочь зрителям отличить Donnas от Electrocutes. Девушки играли роли своих альтер-эго, даже создавая что-то вроде искусственного соперничества между двумя группами.

4 октября 1995 года Donnas и Раффаэлли в качестве своего мнимого сопровождающего выступили в Wednesday Night Live, шоу на радиостанции Стэнфордского университета, KZSU. Они изображали из себя хороших девочек, ставших плохими, дойдя до того, что стали оскорблять своих «вторых половин» из Electrocutes. Когда ведущий упомянул, что у них есть пара пластинок на Radio X, они, надувая пузыри из жвачки, парировали: «Да, ну и что?»

По мере того, как Donnas завоевывали популярность на гаражной рок-сцене и привлекали к себе все больше внимания, их фанатки – девочки-подростки – обзавелись компанией. Неожиданно все больше мужчин в возрасте от тридцати до пятидесяти стали приходить послушать группу. «На концертах было много чуваков постарше и девчонок помладше, и это была взрывоопасная ситуация», – говорит Андерсон.

В 1996 году, когда девушки-музыканты перешли в выпускной класс, их шуточная группа затмила настоящую. Electrocutes записали альбом, но испытывали трудности с поиском финансирования и заинтересованности в его выпуске. А Раффаэлли уже работал над выпуском первого полноформатного альбома Donnas, и в январе в клубе Slim’s в Сан-Франциско была организована вечеринка по случаю выхода альбома вместе с Mr. T Experience. Группу Donnas стали все чаще приглашать на концерты, обычно приносящие от 100 до 150 баксов, и зрителей собиралось все больше.

«Мы любили Electrocutes, но людям, как правило, больше нравились Donnas, – говорит Андерсон. – Когда мы играли вживую, танцевать под Donnas было немного легче, потому что песни были более предсказуемыми. Чтобы танцевать, нужно знать, что будет звучать дальше».

Раффаэлли также отправил пластинки Donnas по почте своему другу из Японии, Пинки Аоки, участнику психо-рок-группы Phantom Gift и тусовщику с большими связями. Стиль классического американского панк-рока, в котором выступали Donnas, сближал их с местными жителями, и Аоки предложил им прилететь в Японию. Девочки уговорили родителей отпустить их на неделю из школы для поездки за границу, и этот опыт помог им осознать, что за пределами старшей школы Пало-Альто есть целый мир. «У Пинки был маленький музыкальный магазин в Японии, – говорит Андерсон. – Он организовал нам тур из четырех концертов, когда нам было по шестнадцать лет. Дарин поехал с нами. Нам бы не позволили сделать это самостоятельно. Он был кем-то вроде сопровождающего». Когда группа приехала в аэропорт в Японии, они были удивлены, обнаружив, что там их уже ждут фанаты, чтобы поприветствовать.

Эта поездка привела к тому, что Donnas пропустили несколько этапов традиционной карьерной траектории любой группы, поскольку им еще даже не приходилось выступать за пределами своего родного штата. «Мы играли в Области залива, может быть, один раз играли в Лос-Анджелесе и один раз на севере Калифорнии. А потом мы отправились в Японию. Это было безумие», – говорит Кастеллано.

В то время как Donnas дебютировали в Азии, они впервые познакомились с прессой на родине. Как раз в те дни Palo Alto Weekly опубликовал первую заметную статью о подающей надежды местной группе, участницы которой были запечатлены в переломный момент в преддверии взрослой жизни. «Их предстоящее окончание школы сигнализирует о перепутье, – говорилось в статье. – Налево – рок-н-ролльный образ жизни: концерты, гастроли и попытки добиться успеха в музыкальной индустрии. Направо – колледж».

Участницы группы все еще не определились со своим будущим, по их признанию репортеру, но одно они знали наверняка: их забавный побочный проект Donnas исчерпал себя и вскоре должен был завершиться. «Donnas недолго пробудут вместе, – сказала гитаристка Эллисон Робертсон. – Но у Electrocutes есть более масштабные и лучшие планы на будущее, и мы все это знаем».

$ $ $

Однажды поздно вечером в 1997 году Ларри Ливермор в одиночестве работал в офисе Lookout Records, размышляя о том, как сильно изменился его крошечный лейбл за четыре года с тех пор, как дорогая его сердцу группа Green Day ушла, чтобы стать одной из популярнейших в мире. То, что когда-то было командой из трех человек, едва сводившей концы с концами, разрослось во многомиллионный бизнес, который обеспечивал заработную плату и льготы восемнадцати штатным сотрудникам. Он по-прежнему с гордостью придерживался основополагающих принципов лейбла – исправно обеспечивать артистов 60 процентами прибыли и выплачивать им авторские отчисления – но с расширением профиля пришли и большие уступки.

Зная, что у лейбла полно денег, многие группы с Lookout приходили к Ливермору с протянутой рукой в поисках более значительных бюджетов на запись, более широкой рекламы для своих релизов или денег на ремонт фургонов и новое оборудование. Но больше всего его расстраивали растущие ожидания. Другие группы хотели знать, почему они не пользуются таким же ошеломляющим успехом, как Green Day, как будто он мог просто щелкнуть пальцами и волшебным образом вызвать еще одну бурю в СМИ. «Я не очень дипломатичный человек, – признается он. – Я просто говорил: "Ну, вы не так хороши, как они. Может быть, надо больше репетировать. Сочиняйте песни получше и, возможно, вы добьетесь их успеха"».

Даже здание, в котором сидел Ливермор, изменилось. Он больше не работал в тесном однокомнатном офисе, также служившем ему спальней. Недавно его уговорили переехать в более подходящие шестикомнатные апартаменты на Юниверсити-авеню в Беркли, где на первом этаже также располагался собственный музыкальный магазин лейбла. На правах президента он имел собственный кабинет с диваном с синей джинсовой обивкой, эргономичным креслом и настоящим письменным столом, что было гораздо лучше, чем оторванная дверь, которую он раньше использовал в качестве рабочего места.

Пока он засиживался допоздна, подписывая счета на оплату и сводя балансы, ему в голову вновь пришла мысль, которая часто его посещала: это больше не та жизнь, которую он хотел. Lookout был основан как способ избежать обычной работы, но за последнее десятилетие управление лейблом стало таковой.

Около 4 часов утра сорокадевятилетний Ливермор склонился над своим компьютером и начал составлять электронное письмо своим сотрудникам, объясняя, что он принял решение. Он написал, что уходит с поста главы Lookout и оставляет лейбл в надежных руках своего двадцатичетырехлетнего протеже Криса Аппельгрена, работавшего в Lookout с четырнадцати лет. Солнечный свет нового дня уже начал наполнять его кабинет, когда он, наконец, закончил послание. Довольный тем, что написал, он нажал «отправить», несколько минут посидел в тишине и в последний раз оглядел панк-рок-учреждение, которое он случайно создал. Потом он навел порядок на столе и покинул здание.

После ухода из Lookout Ливермор совершил длительную поездку в Лондон, чтобы отдохнуть от нескольких прибыльных, но напряженных лет, которые принесли ему Green Day. Аппельгрен и его жена, генеральный менеджер Lookout Молли Нойман, взяли бразды правления бизнесом в свои руки. «Это было одновременно волнительно и немного страшно, – говорит Аппельгрен. – Страшно, потому что успех Green Day немного стабилизировался, и сопутствующий успех всех тех, кто работал на Lookout, тоже стабилизировался и, возможно, даже начал снижаться».

В своих новых ролях молодая пара быстро столкнулась с еще большим стрессом и возросшими требованиями со стороны групп, работающих на лейбле. Внезапно вся панк-сцена начала соперничать за их время и внимание, требуя того, что Ливермор раньше отвергал. Конечно, были и свои плюсы в том, чтобы возглавлять влиятельный панк-лейбл с практически неисчерпаемой чековой книжкой. Теперь, когда их старший лидер вышел из игры, эти двое могли вести Lookout в новую эру и подписывать контракты с группами, которые должны были стать предвестниками его будущего. Lookout больше не нужно было относить к прежнему кругу неряшливых поп-панк-групп из Области залива с меняющимися участниками. Лейбл мог расширяться, чтобы не отставать от изменчивого звучания панка.

Одной из новых групп, на которую пара обратила внимание, были Donnas; они нашли их благодаря Раффаэлли. Нойман и Аппельгрен выступали на одной сцене с Donnas в своей собственной группе, PeeChees, и между этими двумя коллективами возникло родство. Аппельгрен, сам выросший в Пало-Альто, чувствовал близость к Donnas, а Нойман, игравшая на барабанах во влиятельной группе движения riot grrrl Bratmobile, была их кумиром.

Ливермор продолжал заглядывать на лейбл, будучи в частичной отставке, и не до конца понимал интерес своих преемников к Donnas. «Я сказал Крису и Молли: "У них все получится, но они не будут делать то, чего вы от них ожидаете. Может быть, пятьдесят, ну, шестьдесят тысяч записей, но они не будут новыми Green Day", – говорит Ливермор. – Они отмахнулись от моих опасений. Может быть, дело в том, что я был старше и уже не очень активно занимался этим бизнесом, а они были моложе».

«Я не думаю, что Ларри испытывал большой энтузиазм, – вспоминает Аппельгрен. – Наверное, он считал их немного ограниченными. Так он критиковал несколько групп, с которыми мы работали в конце его пребывания на этом посту».

«Я помню, как ходил посмотреть на них на презентации Lookout, – говорит Ливермор. – Я знал все остальные группы, которые там играли. Это были все те группы, ассоциирующиеся у вас с Lookout, и публика была публикой Lookout – довольно молодые люди, которые прыгали и дурачились. Потом вышли Donnas, и это было похоже на то, будто вытащили пробку, и вытекла вся вода. Все прыгающие ребята исчезли, а все эти мужчины постарше в плащах встали у сцены и стали с вожделением смотреть на них. Я преувеличиваю, конечно, но у меня создалось такое впечатление. Это было не похоже на Lookout. Казалось, что они были чем-то вроде новинки, предназначенной для кого-то другого».

Несмотря на возражения Ливермора, момент казался подходящим для того, чтобы пригласить Donnas на Lookout, поскольку все участницы вот-вот должны были окончить школу и планировали свое будущее. Когда девушек попросили подписать контракт с лейблом, они организовали встречу со своими родителями. Поразмыслив, все они решили, что сначала проведут первый семестр в колледже, а затем возьмут академический отпуск до следующего года, чтобы записать альбом и отправиться в тур. Год, проведенный в составе гастролирующей группы, дал бы им редкий жизненный опыт, который они не получили бы ни в одном учебном заведении, согласились они все. «Мы хотели поступить в колледж, мы были полностью поглощены этим, но все это случилось само собой. Не было никакой возможности сделать по-другому. Мы должны были понять, получится ли у нас что-то или нет. Если бы мы этого не сделали, то никогда бы себе не простили. В итоге мы бы избивали своих детей со словами: "Я могла бы стать великой!"» – смеется Бретт.

Осенью Андерсон поступила в Калифорнийский университет в Беркли, в то время как Форд и Робертсон жили в одной комнате в Калифорнийском университете в Санта-Крузе. Кастеллано приняли в Нью-Йоркский университет, но согласно образовательной политике учебного заведения она не смогла записаться только на один семестр, поэтому вместо этого осталась дома и устроилась на работу в видеопрокат. По выходным они встречались на Trainwreck Studios в Окленде, чтобы сочинить и записать свой дебютный альбом на Lookout – American Teenage Rock ‘n’ Roll Machine.

Когда все они снова собрались в Пало-Альто на зимних каникулах, Donnas нажали на газ, зная, что у них есть всего несколько месяцев, чтобы осуществить свои рок-мечты. American Teenage Rock ‘n’ Roll Machine ознаменовал не столько смерть Electrocutes, сколько рождение новой сущности. По мнению участниц, это было слияние двух групп.

Примерно в это же время Раффаэлли исчез из виду, пытаясь опровергнуть распространявшиеся раздражающие слухи о том, что он был кукловодом, управляющим своими марионетками Donnas. «Я, вероятно, поощрял их больше всего на свете. И я вовсе не указывал им, что делать. У них были свои собственные идеи. Я думаю, что [поощрение] – это то, в чем они нуждались, потому что в них было много таланта», – сказал он в интервью журналу BAM в том году. А когда его попросили определить свою роль в группе, он просто сказал: «Я просто считаю себя, наверное, их фанатом номер один».

Не стесняясь своих музыкальных пристрастий, Donnas черпали больше вдохновения в своей неиссякаемой любви к глэм-металу. Робертсон, в частности, превращалась в уничтожителя монстров и могла вставлять в их песни больше отрывистых риффов и соло, придавая им звучание в духе панка на Сансет-стрип[121]. «В American Teenage было гораздо больше влияния глэм-метала, – говорит Андерсон. – Нам очень нравились KISS, Mötley Crüe, Ratt, Poison и W.A.S.P. И если пропустить это через фильтр того, кем мы были, то получится именно такой звук. Вот что происходит, если слушать Def Leppard через крошечную колонку».

Вооружившись своим первым альбомом на Lookout, небольшой суммой денег, полученной от родителей, и новым пятнадцатиместным фургоном, Donnas поехали гастролировать с American Teenage Rock ‘n’ Roll Machine, в то время как у их одноклассников начался второй семестр. Их первый национальный тур стартовал в феврале 1998 года – шесть недель в поддержку товарищей по лейблу Groovie Ghoulies. Оттуда они отправились в тур по Европе, из которого им пришлось вернуться домой раньше времени из-за плохой организации со стороны агента. Они провели лето, играя на разогреве на концертах на Западном побережье у Rocket from the Crypt, где застали врасплох не только публику, но и саму группу-хедлайнера. «Я помню первый день тура, они готовились к саундчеку, и пока каждая из них опробовала свой инструмент, ничего особенного не происходило, – говорит барабанщик Rocket Атом Уиллард. – Но потом они начали играть песню, и я подумал: "Ни хрена себе! Это совсем не то, чего я ожидал!" Они звучали очень сильно, когда играли вместе. Это было круто».

Когда лето подошло к концу, Donnas снова обнаружили, что их обязанности по учебе вступают в прямое противоречие с их мечтами об американском подростковом рок-н-ролле. Приближался осенний семестр, и тут им поступили предложения о туре в поддержку групп товарищей с Lookout – Crumbs и Hi-Fives. К тому же, пресса благосклонно отнеслась к American Teenage Rock ‘n’ Roll Machine, который уже разошелся тиражом около двадцати тысяч экземпляров. SPIN поставил альбому оценку 4, заявив, что группа «втиснула десять зажигательных чирлидерских танцев с помпонами в 24 блестящих минуты с лаком для волос в стиле пати-метал». Los Angeles Times написала, что это «живо напоминает классический панк-поп Ramones и неистовую сексуальность Runaways – девушек-рокеров 70-х». Rolling Stone объявил, что «коллективная музыкальная химия – четверка Donnas и их инструменты – это сила, с которой нужно считаться».

Группа даже пробилась в Голливуд. Их кавер-версия песни KISS «Strutter» была использована в фильме «Детройт – город Рока». Группа прилетела в Лос-Анджелес для съемок сцены из фильма Роуз Макгоуэн «Королевы убийства», где они исполнили свою песню «Rock ’n’ Roll Machine» в качестве группы, выступающей на школьном выпускном балу. Они также появились в подростковой романтической комедии «Сведи меня с ума», в которой они снова изображали группу на выпускном вечере и, вспоминая свой школьный опыт, выступали на фоне гигантского неонового флага с надписью ELECTROCUTES.

Чем больше появлялось возможностей, тем менее вероятным казалось их возвращение в колледжи. Кастеллано клянется, что в ее планы никогда не входило превращать Donnas в группу с постоянными концертами. «Мы просто думали об этом как об академическом отпуске». Но всего за несколько месяцев они добились большего, чем многие группы за всю свою карьеру, и все больше и больше фанатов собиралось на их концерты, куда бы они ни отправились. Зачем прекращать все это сейчас?

$ $ $

Donnas не вернулись в колледж. Вместо этого в 1999 году они записали на Lookout следующий альбом, Get Skintight, а в начале 2000 года отправились в тридцатидневный тур по США в качестве хэдлайнеров при поддержке товарищей по лейблу Smugglers, группы из пяти человек из Ванкувера, которые гордились своим чувством юмора и чувством стиля, одеваясь на сцене в щегольские костюмы и резиновые сапоги.

«Большинству групп было довольно сложно пробиться сквозь внешнюю оболочку Donnas. Они были сплоченной группой, в качестве защиты изолировавшейся от того, что происходило снаружи, – говорит лидер Smuggler Грант Лоуренс. – Лишь немногим удалось пробить этот панцирь. Мы были просто приятными канадскими парнями, и они позволили нам это сделать».

Лоуренс вспоминает, как его поразила шумиха, поднявшаяся вокруг Donnas, и то, что они привлекали пристальное внимание в течение всего месяца. «Не так уж много таких туров, когда почти каждый вечер был аншлаг. Это был просто накал страстей, – говорит он. – Все хотели увидеть Donnas. В их списке приглашенных были влиятельные лица, а в нашем списке был парень по имени Стив». Во время тура по Лос-Анджелесу и Нью-Йорку он вспоминает встречи с участниками Go-Go's, Runaways, Green Day, Motörhead и даже с актером из «Звездного пути» Уильямом Шетнером, который встречался с тетей Андерсон. «На концерте в Новом Орлеане был Ким Фоули, – вспоминает Лоуренс. – Он был жутким, но в то же время совершенно очаровательным. Ростом около двух метров, в малиново-красном костюме с белой рубашкой, белым галстуком и в красных ботинках из кожи крокодила. Вокруг Donnas царила атмосфера настоящего второго пришествия Runaways».

В конце тура Donnas даже дебютировали на телевидении в Late Late Show Крэйга Килборна, который представил их словами: «Мои следующие гости дают новую жизнь одному из наших любимых форматов – девичьей группе». Они исполнили «Skintight», песню, в основе которой была повторяющаяся, изгибающая струны гитарная партия, и публика в студии взрывалась каждый раз, когда Робертсон исполняла ее.

Donnas могли похвастаться тем, что в их растущем фан-клубе, получившем название «доннаголики», появлялись заметные личности. Но группа также привлекала все больше поклонников, ожидавших их снаружи с маркерами и пластинками. Ливермор назвал их «бригадой в дождевиках». У Smugglers было для них другое название. «Мы называли их GBGs – Girl Band Geeks[122], эти жутковатые мужики средних лет, которые тусовались после концертов и ждали, когда Donnas подпишут им что-нибудь, и дарили им подарки, – говорит Лоуренс. – Иногда Donnas были измотаны, а там было десять парней, выглядящих как статисты из «Властелина колец», тусующиеся в глухом переулке с разными кристаллами и кубками, чтобы им их вручить».

Один из небольших концертов тура проходил в Bernie’s Bagels & Deli, двухэтажном заведении в Колумбусе, где наверху располагался гастроном, а внизу – крошечный дайв-клуб и винокурня. Сочетание жара от печей, опьянения и тесноты привело к тому, что, по выражению Лоуренса, это стало «одним из самых безумных мероприятий», в которых он когда-либо участвовал. Сцена находилась всего в нескольких сантиметрах от пола, а потолок был не выше двух с половиной метров, с торчащими трубами и проводами, свисающими отовсюду. Потная, не в меру ретивая публика теснилась так близко к сцене, что Donnas то и дело оказывались прижатыми к своим усилителям или опрокидывали их, когда пытались играть. Песни приходилось начинать сначала, так как инструменты группы постоянно отключались. Андерсон умоляла зрителей: «Мы будем играть для вас, но мы вообще-то не хотим умирать!»

Мужские крики стали такими громкими, что почти заглушали громкость усилителей. «Эй, отсоси у меня!» – раздался голос из толпы. Андерсон, которая стала экспертом по усмирению шумных пьяных мужчин, огрызнулась в ответ: «Отсоси у меня, детка».

Когда ситуация стала выходить из-под контроля, сотрудники заведения, все еще одетые в кухонные фартуки, образовали живую цепь, чтобы защитить группу. «Этим здоровенным парням, похожим на вышибал, пришлось взяться за руки и создать барьер между сценой и зрителями», – вспоминает Кастеллано.

«Один из зрителей пытался забраться на сцену, цепляясь за оголенные провода на потолке. Так продолжалось до тех пор, пока он не ухватился за провод под напряжением, и его не сбросило на пол в ливне искр и водки. Другие забирались на колонки усилителей, опрокидывая их, как детские кубики», – позже вспоминал Лоуренс в своих мемуарах «Dirty Windshields[123]».

Когда в их программе оставалось еще несколько песен, живая цепь оборвалась, и Donnas сдались. Лоуренс вспоминает: «Они отключили свои гитары и выбежали из зала, а зрители погнались за ними. Они взбежали по лестнице, выбежали на улицу и запрыгнули в свой фургон. Публика настолько потеряла контроль, что окружила фургон и начала его раскачивать, просто в пьяной истерике. Это было абсолютное безумие».

По словам Кастеллано, прячась в своем запертом фургоне, окруженном разъяренной толпой, Donnas пришли к одному выводу. «В этот момент мы поняли: "Возможно, нам нужно начать играть в местах побольше"».

$ $ $

В ознаменование своего двадцатиоднолетия участницы Donnas выбрали откровенно автобиографическое название для своего третьего альбома на Lookout: The Donnas Turn 21. Это был их первый альбом, попавший в чарт Billboard Heatseekers, разошедшийся тиражом в 4000 экземпляров за первую неделю. Группа не только продолжала переход к арена-метал-саунду; они также подражали личностям, стоящим за ним. Вдохновленные гиперсексуальным мужским шовинизмом, сочившимся из текстов таких мужских групп, как KISS, AC/DC и Guns N’ Roses, Donnas пели свои собственные песни о выпивке, встречах с парнями и бурных вечеринках. Такие песни, как «You’ve Got a Crush on Me» и «Midnite Snack» определили образы мужчин-объектов их вожделения при помощи гендерных рок-н-ролльных стереотипов, перевернутых с ног на голову.

Одна из песен, «40 Boys in 40 Nights», представляла собой хвастовство на две с половиной минуты о собирании «парней по всей дороге». Конечно, не было ничего необычного в том, что артисты-мужчины злорадствовали в песнях по поводу такого рода распущенного поведения в туре. На самом деле, всего через несколько месяцев у рэпера Лудакриса вышел хитовый сингл «Area Codes» – похабная хроника о том, как у него были «шлюхи с разными кодами городов». Но когда это сделала группа женщин, только что достигших возраста, с которого официально разрешено употреблять спиртное, это стало примечательным. По иронии судьбы, участники Donnas практически не отождествляли себя со своими непристойными сценическими образами.

«В некотором смысле, это было похоже на персонажа и образ, но с другой стороны, это было вдохновляюще. Например, если бы у нас было сорок парней за сорок ночей. Если бы это было так же, как у тех чуваков, которым мы подражали, – говорит Андерсон. – Это забавно. Если ты парень, лучшее, что ты можешь сделать для своей сексуальной жизни – это просто взять в руки гитару. Если ты девушка, худшее, что ты можешь сделать для своей сексуальной жизни – это создать группу. Люди скажут: "О, вы лесбиянки, вы ведьмы". Нас очень раздражало то, что можно было подумать, что эта песня о фанатках».

Cитуация была безнадежна. Воздерживаясь от разврата в туре, Donnas заработали репутацию слишком чопорных девиц. Когда летом 99-го группа играла в Warped Tour – «отстойный» опыт, по словам Андерсон – их критиковали только за то, что они избегали мужского внимания. «В первый раз мы ехали в автобусе, смотрели "Твин Пикс" в задней части салона и играли в видеоигры. Потом мы услышали, что нас считают слишком заносчивыми, чтобы выйти из автобуса, – говорит она. – Люди забрасывали нас дерьмом на сцене. На Warped Tour состав групп менялся каждый день, поэтому однажды мы играли между NOFX и MxPx, и это худшее, что могло случиться. Они швыряли в нас CD, вьетнамки, сигареты, плевались и все такое».

Вопросы о фанатках регулярно звучали в интервью, особенно среди радио-ди-джеев, которые, по словам Кастеллано, почти никогда не понимали приколов группы. «Это были такие печальные версии Говарда Стерна[124]. Они всегда спрашивали, одновременно ли у нас начинаются месячные или принимаем ли мы душ вместе». Репортеры из журналов и газет, как правило, подхватывали эту шутку, и Donnas привлекали более вдумчивую прессу из таких изданий, как CMJ, Washington Post, Alternative Press и Entertainment Weekly. Журналист Роб Харвилла писал: «Возбужденные подростки и возбужденные старые рок-критики сразу же стали обожать их – вполне возможно, что о группе написали больше газетных колонок, чем обо всех остальных группах с Lookout после Green Day, вместе взятых, и эта одержимость в СМИ только усиливалась по мере того, как их фотографии становились более гламурными, а их звучание все больше отдалялось от Ramones и приближалось к Mötley Crüe».

На самом деле, группа привлекала к себе столько внимания, что это стало источником разногласий в составе Lookout. Другие исполнители лейбла начали жаловаться, что Аппельгрен и Нойман вкладывают в Donnas больше ресурсов, чем в кого-либо другого. Не помог развеять их представление об ангажированности и тот факт, что Нойман взяла на себя роль соуправляющего группой. Queers почувствовали себя настолько обделенными вниманием лейбла, выпустившего четыре их альбома, что написали дерзкую песню «Molly Neuman», в которой выразили свое недовольство: «Molly Neuman won’t return my calls / Molly Neuman manages the Donnas»[125].

«Группы, задающиеся вопросом, почему мы тратим на них так много времени, были вынуждены неохотно признать, что они все-таки отличная группа. Они быстро стали одной из наших самых продаваемых групп, – говорит Аппельгрен. (Как и предсказывал Ливермор, продажи Turn 21 составили от пятидесяти до шестидесяти тысяч экземпляров). – Они были новыми и ни на кого не похожими, и я думаю, это было убедительно. Я помню, как разговаривал с ребятами из группы AVAIL о том, почему мы так много для них делаем. Но на самом деле мы просто реагировали на возникший к ним интерес».

«Еще до того, как лейбл начал активно продвигать их, мэйнстримные рок-СМИ проявили к Donnas больше интереса, чем к какой-либо другой группе с Lookout, в том числе и к Green Day до Dookie, – позже вспоминал Ливермор в своих мемуарах "How to Ru (i) n a Record Label"[126] – Я предупреждал, что это был фактор новизны, и он не будет устойчивым, но мои возражения никого не интересовали. Крису также не показалось забавным, когда я язвительно предположил, что отправка каждому подростку в Америке чека на 15 долларов для покупки компакт-диска Donnas может обойтись дешевле, чем маркетинговая кампания, которую он проводил».

Не только товарищи по лейблу обратили внимание на восходящую звезду Donnas. На Lookout было продано в общей сложности 110 000 пластинок, и представители A&R более крупных лейблов тоже разузнали о группе и начали просить о встрече с ними. «С тех пор как мы начали работать в Lookout, на наши концерты приходили люди из A&R, – говорит Кастеллано. – Мы никогда не думали, что это подходящее время, потому что слышали много ужасных историй от групп, которые ушли с инди-лейбла, перешли на крупный, и их ожидал полный провал. Мы очень беспокоились по этому поводу».

«Я думаю, мы были довольно суровы к ребятам с лейбла, – продолжает она. – Мы спросили: "Что вы собираетесь для нас сделать?" Мы хотели сделать презентацию. Возможно, мы выглядели нелепо, но было здорово, что мы их не боялись. Мы встретились с одним парнем из A&R в Лос-Анджелесе, и он сказал: "Я очень хочу подписать с вами контракт, девчонки. Я думаю, это будет очень здорово. Единственное, что, на мой взгляд, вам следует изменить, это отказаться от инструментов, и тогда вы сможете петь и танцевать"».

«Во-первых, мы не умеем танцевать. Во-вторых, мы не хотим. В-третьих, именно игра на инструментах привела нас сюда», – добавляет Андерсон.

«А потом он пошел и подписал контракт с Кристиной Агилерой, и все были счастливы», – смеется Кастеллано.

Самым важным коммерческим аргументом для Donnas была уверенность в том, что они смогут сохранить творческую свободу. Она является приоритетом для большинства групп из мира панка, планирующих перейти на крупный лейбл, и особенно актуальна для группы девушек, которые боялись, что их уговорят изменить свое звучание на нечто жеманное или одеться в откровенные наряды.

Лейблом, больше всего поддержавшим их индивидуальность, был Atlantic Records и его консультант по A&R Мэри Гормли. «Моя сестра была большой поклонницей Donnas. В то время они были на Lookout, поэтому я как раз следила за тем, что они делают», – говорит она. Гормли впервые увидела группу в Irving Plaza в Нью-Йорке 8 октября 2001 года, всего через несколько недель после терактов 11 сентября. Атмосфера в зале была мрачной, но Мэри все же была впечатлена тем, как группа оживила скорбящую публику. «Я тогда впервые посетила мероприятие после 11 сентября, и мы все были сильно травмированы. Даже просто находиться в большом зале среди людей было как-то странно. Но концерт был великолепным, и я была очень рада познакомиться с девушками».

«У нас была настоящая война предложений между лейблами, – говорит Джоуи Минкес, который был соуправляющим группы вместе с Нойман. – В конце концов, другой лейбл пришел с более выгодным предложением, но Donnas отклонили его и пошли на Atlantic. Они думали, что более крупный лейбл захочет слишком сильно их изменить. С Мэри они чувствовали себя более комфортно».

«Они уже были состоявшимися и опытными музыкантами, – говорит Гормли. – Они понимали, кто они такие. Я думала, что они настолько хороши, что, если бы у них была поддержка и инструменты крупного лейбла, они могли бы снимать более масштабные клипы, выступать на радио и привлекать больше внимания. Казалось, они были готовы к этому. В глубине души они были просто независимыми девчонками».

По мере того, как переговоры становились все серьезнее, группа испытывала чувство вины при мысли о том, что покидает Lookout, лейбл, который так усердно работал на них с тех пор, как они были подростками. Но Аппельгрен и Нойман поддержали их, признав, что Donnas стало слишком тесно в инди-мире, и они готовы стать новыми звездами. «Я не знаю, что мы могли бы сделать с ними на тот момент, – говорит Аппельгрен. – Думаю, что попытка ограничить их оказала бы им медвежью услугу».

В декабре 2001 года Donnas подписали контракт с Atlantic Records, став первой группой c Lookout, совершившей переход на крупный лейбл после Green Day. Но в отличие от своих предшественников из Области залива Donnas не слишком беспокоились о том, какой ответный удар они могут получить от сцены. Green Day, напротив, все еще находились в противоречии со своими прежними местами боевой славы. Более того, в том году, когда Donnas подписали контракт с Lookout, Green Day выпустили свой пятый альбом, Nimrod, нацеленный на основателя Maximum Rocknroll Тима Йоханнана. Неистовая «Platypus (I Hate You)» две с половиной минуты сводила счеты с Йоханнаном, курильщиком, который был болен раком лимфатической системы. «Shit out of luck, and now your time is up / It brings me pleasure just to know you’re going to die»[127], – рычал фронтмен Билли Джо Армстронг. Шесть месяцев спустя Йоханнан умер, и Армстронг не испытал никаких угрызений совести.

«Мы не были так напуганы, как некоторые другие группы, – говорит Кастеллано. – Да, мы играли в Gilman и панк-клубах, и да, мы были на Lookout, но мы никогда не называли себя панк-группой, не выходили и не заявляли: "Мы никогда не продадимся! К черту корпорации!"»

«Ближе к концу девяностых и в начале 2000-х продаться уже не было худшим, что могла сделать группа, и мне действительно кажется, что были люди, которые считали, что все это преподносилось нам на блюдечке с голубой каемочкой, – говорит Андерсон. – Наше отношение было таким: "Вы не можете отвергнуть нас, если никогда нас не принимали". Мы имели иммунитет к таким вещам. Нам никогда по-настоящему не были рады на этой сцене. Мы были сами по себе».

$ $ $

Как и в случае со всеми предыдущими альбомами Donnas, четыре участницы группы украсили собой обложку Spend the Night — своего дебютного альбома на крупном лейбле. На лицевой стороне была изображена группа, устроившая пижамную вечеринку и чопорно выглядевшая в халатах и пижамах. На обороте была фотография разгромленной спальни с парнем, лежащим без сознания на полу среди недоеденных кусочков пиццы и кукурузных чипсов, со следом от поцелуя красной помадой на щеке.

Когда в октябре 2002 года Spend the Night появился на прилавках магазинов, он присоединился к длинному списку других альбомов того года, выпущенных женщинами. Ошеломляющее количество девушек выпустили релизы самых разных жанров, доминировавшие в чартах: Аврил Лавин, Селин Дион, Нора Джонс, Шерил Кроу, Фейт Хилл, Брэнди, Аланис Мориссетт, Ванесса Карлтон, Кайли Миноуг, Дженнифер Лопес и Кристина Агилера. Но, как и Dixie Chicks, Donnas были уникальны тем, что работали как единая группа и были полны решимости сохранить ее в таком виде. «Мы сделали этот выбор вместе, – говорит Андерсон. – Мы делили все на четыре части, этому мы научились у R.E.M. У нас была демократия. Мы были равноправны».

Стремясь избежать выделения кого-либо из участниц и позиционирования ее как звезды группы, Donnas настаивали на том, чтобы интервью брали у всех участниц, и фотографировались вчетвером. Это также был способ поддержать друг друга во время особенно деморализующих интервью, в которых основное внимание уделялось их блеску для губ, а не инструментам. «Мы говорим о музыке, а они пишут только о содержимом наших косметичек, – пожаловалась Форд в Boston Globe. – Нас это сводит с ума, и мы категорически презираем людей, которые это написали. Вот бы нам веб-сайт под названием getyourownbandandshutup.com[128]».

Donnas стали долгожданным пополнением состава Atlantic, и их поддерживала команда энтузиастов. «Все [на лейбле] были очень рады их появлению, – вспоминает Гормли. – Молодые люди, работавшие там, были так счастливы, что у них есть крутая группа. В некотором смысле, это был поворотный момент для Atlantic. У них не было крутых девичьих рок-групп. Их вообще было очень мало, и [Donnas] задали всем жару».

При поддержке рекламной команды Atlantic публикации о Donnas заполнили прессу, и их было больше, чем когда-либо. Материалы о группе появлялись не только в обычных музыкальных изданиях, но и в журналах для девушек, таких как Teen Vogue и Seventeen. Rolling Stone назвал их «панк-рок-девочками, играющими с большими мальчиками», а SPIN – «самой нетипично зажигательной группой Америки». В Village Voice отмечалось: «Все это уже было сказано раньше, но немногие обладатели пенисов выражали это так последовательно и лаконично».

«Donnas были мечтой прессы, – сказал в интервью Billboard публицист Ник Стерн. – Они не отказывались ни от чего, кроме непристойного, вроде съемок для Playboy или раздевания для Maxim».

Группа щедро раздавала разрешения на исполнение своих песен в фильмах, телешоу и видеоиграх. Песня «Who Invited You» была использована в играх для PlayStation 2: True Crime: Streets of LA, MVP Baseball 2003 и Splashdown. Их манера исполнения дерзкого, откровенного рока была особенно популярна в подростковых комедиях: в саундтреках к фильмам «Дрянные девчонки» с Линдси Лохан и «Чего хочет девушка» с Амандой Байнс.

Поначалу Donnas колебались, но с поддержкой лейбла идея использовать свою музыку для продвижения брендов и продуктов нравилась им все больше. «Мы с группой говорили о наших возможностях использовать связи на всех уровнях бизнеса: сделки с компаниями от AOL[129] до Budweiser[130], сотрудничество с Urban Outfitters[131], чтобы обеспечить девушкам стабильную организацию крупных туров», – сказал сопрезидент Atlantic Крейг Каллман в интервью Los Angeles Times.

Группа снялась вместе в рекламе Budweiser, а Кастеллано приняла участие в состязании на ударных с Баном Карлосом из группы Cheap Trick для рождественской рекламы Target[132]. Традиционно использование песен в рекламных роликах было губительным фактором для репутации инди-группы, возможно, даже более кощунственным, чем подписание контракта с крупным лейблом. Но для Donnas репутация в индустрии была менее важна, чем известность. Если использование одной из песен в рекламе помогало им привлечь более широкую аудиторию, они были готовы к этому.

«Мы участвовали практически во всем, – говорит Андерсон. – Нас не волновало, что мы "продались", потому что единственным показателем нашей целостности было то, нравится ли нам музыка, которую мы исполняем». Единственная черта, которую они не переступали – это предложения продвигать бренды, ориентированные специально на женщин и казавшиеся участницам группы стереотипными. «Самое ужасное, самое отстойное, что я могу вспомнить – то, что они хотели, чтобы мы сделали кавер на песню "We’re Not Gonna Take It"[133] для рекламы Yaz, это противозачаточные таблетки. В принципе, это полный пипец, потому что это таблетка – ее нужно принимать! Мы просто не хотели, чтобы нас ассоциировали с предметами женской гигиены. У нас действительно было много предложений от Stayfree, Kotex и тому подобное. Я люблю женщин и хочу их поддерживать, и я не против противозачаточных средств, но мне просто не нравилось, как нас позиционировали. Например: "Почему мы не можем просто выпить Budweiser?"… И тогда мы выпили!»

Они вернулись в ночной эфир, на этот раз попав в The Tonight Show Джея Лено и Late Night Конана О’Брайена и подарили каждому ведущему по пижаме и зубной щетке, что соответствовало тематике обложки Spend the Night – вечеринке с ночевкой. Они также получили престижное приглашение стать музыкальным гостем на Saturday Night Live вместе с актером Рэем Лиоттой.

Выпуск Spend the Night был идеально приурочен к выходу популярного шоу Total Request Live на MTV, которое транслировалось после школьных уроков. В попытке отвлечь шоу от мальчишеских групп и подростковых поп-звезд, годами доминировавших в его программах, руководители MTV стали продвигать новое направление. «Были времена, когда "TRL" казалось часовой рекламой бойзбэнда [Джастина] Тимберлейка N Sync, – писала New York Times. – Однако в наши дни подростковый поп переживает период ремиссии, и руководство MTV считает, что, возможно, они нашли его преемника – панк-рок. На "TRL" устроили "Spankin’ New Bands Week"[134] – выступления пяти панк-групп в течение пяти дней: Donnas, Used, Simple Plan, New Found Glory и Good Charlotte».

Donnas нельзя было назвать «совершенно новыми», поскольку они работали уже десять лет, но они все равно были рады возможности выступить перед новой аудиторией. В студии MTV на Таймс-сквер Кастеллано была неистовым клубком волос и барабанных палочек, в то время как Робертсон мощно играла соло на гитаре Les Paul, которая подходила к ее оранжевому платью. Из ее усилителя Marshall с табличкой: «ПРИВЕТ, МАМОЧКИ!» неслись оглушительные риффы. MTV2 также показал клип на песню «Take It Off». В нем Donnas побеждают мужскую группу (которую играли они сами, надев самый отвратительный предмет моды начала нулевых – кепки дальнобойщиков) в школьной битве групп – их запоздалая месть за то, что Verbal Constipation затмили Screen в средней школе Джордана.

Каждое выступление Donnas на телевидении было безупречным, почти шаблонным, уровень перфекционизма был очень осознанным и выстраданным. Они невероятно серьезно относились к своим выступлениям в качестве послов женского рока и не собирались проваливаться в прямом эфире. На неделе своего дебюта на SNL[135] группа заперлась на репетиционной точке в Нью-Йорке и оттачивала две свои песни по нескольку часов в день, пока каждая секунда не стала идеальной, вплоть до вращения палочек Кастеллано. «Мы сильно напрягались на протяжении всей нашей карьеры, но особенно в такие моменты, как этот, – говорит она. – Если бы я напортачила на барабанном заполнении или еще где-нибудь, люди бы серьезно сказали: "А, ну, девушки на самом деле не умеют играть на барабанах". Поэтому я подумала: "Ну, черт возьми, в таких моментах мы должны быть верхом совершенства". Было очень сложно доказать, что мы можем это сделать. Мы чувствовали, что на нас давит необходимость доказать, что девушки умеют играть».

И благодаря их напряженной работе, направленной на достижение совершенства и узнаваемости, Donnas добились резкого роста продаж, а их аудитория расширилась. Девушек-«доннаголиков» на их концертах становилось больше, когда они выступали на разогреве у таких групп, как Strokes, Jimmy Eat World и OK Go или играли на фестивалях вроде Lollapalooza, где были одной из всего лишь двух женских групп, выступавших на главной сцене, наряду с шумной лос-анджелесской панк-группой Distillers. За первый год Spend the Night разошелся впечатляющим тиражом в 360 000 экземпляров (при этом Lookout выпустил виниловое издание) и провел двадцать шесть недель в чарте Billboard 100, достигнув 62-й строчки.

Несмотря на то, что Donnas были рады предоставить меломанкам альтернативу множеству профессионально стилизованных, безупречно ухоженных звездочек-подростков, доминировавших в поп-культуре эпохи 2000-х, Hollywood Reporter назвал их «анти-Бритни» – это была позиция, которая, по признанию Андерсон, не всегда была лестной.

«Иногда это полный отстой – быть ролевой моделью несовершенства. Отстойно говорить: "Тебе не обязательно быть худым, ты можешь быть как Бретт!" – смеется Андерсон. – Может быть, ты и не умеешь петь, как Кристина Агилера, но ты можешь петь, как я, это точно. Сфера талантов была достижима для девушек, которые говорили: "К черту все это. Я не хочу быть за кулисами, я хочу быть на сцене"».

$ $ $

Работа Lookout Records стала давать трещину. Это произошло вскоре после того, как Donnas ушли на Atlantic. С момента своего основания в 1987 году Lookout был настолько привержен принципу прозрачности и доброжелательности в отношении своих групп, что у них было правило, согласно которому группа получала чеки на авторские отчисления каждые три месяца, и если оплату задерживали более чем на два платежа, то исполнители могли забрать свои альбомы с лейбла и выпустить их в другом месте. За более чем десятилетний срок в бизнесе это никогда не было проблемой, даже в самые тяжелые времена для лейбла. Но через несколько лет после того, как Ливермор передал управление Аппельгрену и Нойман, ему в панике начали звонить группы, спрашивая, не знает ли он, где их платежи. Некоторые жаловались, что не получали денег месяцами, другие утверждали, что прошло уже больше года. Пошли слухи, что Lookout, лейбл, заработавший за 1995 год 10 миллионов долларов на пике своего развития, испытывает финансовые трудности.

«Есть моменты в управлении бизнесом, которые у меня не очень получались, но в чем я был бесспорно хорош – это подбор потенциально успешных групп, – говорит Ливермор. – И когда я начал отходить от этого и позволять другим людям выбирать группы, результаты часто были не очень хорошими, и это подрывало весь имидж Lookout».

Помимо Donnas, Аппельгрен и Нойман вложили значительные средства в новые группы, подписавшие с ними контракт в начале 2000-х годов и отличающиеся от поп-панк-саунда, на котором лейбл построил свое имя. Среди них были Ted Leo and the Pharmacists, Phantom Surfers, Communiqué, Oranges Band, Black Cat Music и Pretty Girls Make Graves. Некоторые из них, по мнению Ливермора, хорошо подходили лейблу; других он находил слишком продвинутыми для Lookout. Но ни одна из этих групп, по его мнению, не окупалась настолько, чтобы компенсировать те непомерные суммы, которые Нойман и Аппельгрен тратили на их развитие. Lookout традиционно никогда не тратили больше пары сотен баксов на продвижение альбома, ежемесячно размещая рекламу в Maximum Rocknroll и рассылая сотню промо-CD по почте издателям фэнзинов и студенческим радиостанциям. Теперь лейбл оплачивал дорогостоящие музыкальные клипы, размещал рекламу в мэйнстрим-журналах типа SPIN, доставлял группы самолетом на престижные конференции музыкальной индустрии, такие как CMJ в Нью-Йорке и SXSW в Остине, а также рассылал почтой пробные экземпляры более чем на тысячу адресов.

Прибыль Lookout сократилась не только из-за чрезмерных расходов на рекламу. Неудачные переговоры о покупке дочернего лейбла у лидера Screeching Weasel Бена Уизела привели к сокрушительному финансовому кризису. В конце девяностых лейбл также сменил дистрибьюторов с Mordam, ориентированного на панк, на более корпоративный RED, что привело к росту цен на альбомы и падению розничной дистрибуции. «Мы перешли на RED Distribution, контролируемый Sony, где эксплуатационные расходы были выше. В тот момент наша прибыль испарилась, – говорит Аппельгрен. – Также лейбл отошел от физических продуктов. Мы заметили резкую поляризацию в отношении того, как выглядел наш общий каталог. Это могло быть вызвано рыночными условиями, а могло быть и всей этой конкуренцией с другими лейблами и группами».

Поскольку Lookout по-прежнему не хватало доходов, необходимых для выплаты авторских отчислений, даже самые лояльные и преданные сторонники лейбла начали сворачивать свои каталоги или уходить на другие лейблы. Группы AVAIL, Pansy Division, Blatz, Filth, Enemy You, Neurosis и прочие перешли в другие компании. «На самом деле никто не хочет подставлять Lookout, но они также не хотят сидеть сложа руки и позволять Lookout подставлять их, – сказал в интервью East Bay Express сотрудник Lookout Билл Михальски. – Поэтому многим группам пришлось очень долго ждать, прежде чем предпринять какие-либо действия. Люди отнеслись [к Lookout] с большой снисходительностью».

Больше всего денег лейбл задолжал Operation Ivy и Green Day, три альбома которых, вместе взятые, были самыми продаваемыми на лейбле. Green Day проявили благоразумное терпение к Lookout в надежде, что продажи и разрешение на использование двух их пластинок помогут сохранить их бывший лейбл на плаву. Но поскольку сумма, которую задолжали группе, приблизилась к полумиллиону долларов, у них не было иного выбора, кроме как отозвать свой каталог. «Я чувствую, что мы более чем выполнили наше неофициальное соглашение с Lookout. Думаю, это действительно справедливо, – сказал басист Майк Дернт в интервью Express. – Наступает момент, когда ты думаешь: "Ну ладно, и как долго ты хочешь поддерживать свой звукозаписывающий лейбл?"»

Lookout не только не выполнил свою часть своего финансового соглашения с Green Day, но и нарушил обещание, вписанное Ливермором в их соглашение – что «самый надежный контракт – это тот, который основан на доверии и дружбе».

Вскоре после того, как Green Day отозвали свои альбомы, Operation Ivy последовали их примеру. После этого лейбл начал сокращать штат, увольняя сотрудников и прекращая выпуск новых альбомов. Многие надеялись, что Аппельгрену удастся спасти любимое учреждение, управляя им в режиме ограниченных возможностей, но задача оказалась слишком неподъемной, и Lookout Records фактически прекратила свое существование. «Я не совсем доволен тем, как все закончилось, но не уверен, что хотел бы, чтобы так продолжалось бесконечно, – говорит он. – Всему приходит конец».

$ $ $

Lookout Records был не единственным лейблом, который боролся с меняющимися тенденциями нового тысячелетия. Вся музыкальная индустрия столкнулась с новым врагом. В начале 2000-х годов, когда скорость Интернета на домашних модемах пользователей возросла, приложения для обмена файлами через одноранговые сети стали более популярным средством загрузки музыки, и вскоре это стало сказываться на прибыли лейбла. Несмотря на то, что эти сайты были закрыты из-за многочисленных судебных исков, онлайн-пиратство оставалось протекающей плотиной, которую невозможно было починить. Когда один из таких файлообменников закрывался, на его месте появлялись еще два: Napster, Kazaa, BearShare, Grokster, Morpheus, LimeWire, Pirate Bay и так далее. В то время как команды юристов звукозаписывающих лейблов пытались точечно справляться с этими вновь и вновь появляющимися сетями, творческие отделы объединили усилия и придумали, как предотвратить неизбежное устаревание физических CD: они в буквальном смысле планировали удвоить усилия.

DualDisc была новой технологией, представленной на конференции Национальной ассоциации продавцов звукозаписей[136] в августе 2004 года. Это был двусторонний компакт-диск со стандартными звуковыми дорожками на одной стороне и возможностями DVD на другой, что позволяло обеспечить объемный звук в формате 5.1 и цифровое пространство для различных визуальных функционалов, таких как музыкальные клипы, фотографии и интервью.

«Мир стремится к увеличению количества визуальных эффектов в культурно-развлекательной сфере, – сказал вице-президент и генеральный менеджер BMG Distribution Джордан Кац в интервью Billboard. – Люди [проводят] больше времени у экрана, будь то компьютер, телевизор или видеоигры. Для музыки это естественный прогресс, когда к ней прилагается визуальный ряд».

Полагая, что DualDisc – это то, за что потребители были бы готовы заплатить дополнительные два доллара, несмотря на возможность бесплатного обмена музыкой, все крупные лейблы отобрали диски для осеннего запуска этого общеиндустриального эксперимента. Sony Music Label Group предложил релизы Good Charlotte и Incubus, Universal Music Group выбрал Keane и Snow Patrol, а Warner Music Group, в который входил Atlantic, рассчитывал на альбом Still Not Getting Any… группы Simple Plan и второй релиз Donnas на лейбле – Gold Medal.

«Мы были очень увлечены, но особенно нас воодушевляло не это, – говорит Кастеллано. – Однако если лейбл был заинтересован в продвижении нашего альбома, то мы хотели, чтобы они это сделали».

Gold Medal был высоко оценен на Atlantic, и тысячи экземпляров DualDisc были отправлены в магазины по всей стране для выпуска 26 октября. Этот специальный выпуск CD был упакован в черный фетровый футляр. Внутри были инструкция по использованию технологии DualDisc и карточка для скачивания официальных рингтонов Donnas. На стороне DVD был музыкальный видеоклип на песню «Fall Behind Me», а также пятнадцать минут закулисных съемок. Видео, выглядевшее как «оживший постер, нарисованный флуоресцирующими красками» – так описала его Андерсон – было полностью снято на фоне зеленого экрана, что не сделало бонусный контент особо привлекательным.

Но когда фанаты, купившие альбом, прослушали его на своих стереосистемах, они остались в недоумении. Всего через пятьдесят три секунды после начала финального трека «Have You No Pride» музыка внезапно обрывалась, хотя до конца песни оставалось еще две минуты. Тишина наступила как раз когда Андерсон пела: «All eyes on you and they’re burning holes»[137] – ироничное объяснение технического сбоя, учитывая, насколько пристально следили за экспериментом с DualDisc в музыкальной индустрии. «Ситуация была напряженной, – говорит Гормли. – Что бы ни происходило между мастеринг-лабораторией и производством, что-то пошло не так. А мы отпечатали много этих CD – очень много».

Atlantic оплатила расходы и опубликовала заявление для «доннаголиков» на веб-сайте группы: «Если вы хотите вернуть DualDisc, пожалуйста, обратитесь к продавцу с оригиналом чека, и они заменят его на обычный CD Gold Medal. Черную бархатную обложку, выпущенную ограниченным тиражом, можете оставить себе».

«Радиотрансляция зависит от того, сколько альбомов вы доставите в магазины на дату релиза. Все альбомы были доставлены в огромных количествах, и мы были в восторге, – говорит Андерсон. – А потом, в день выхода нашего альбома, нам начали звонить по поводу того, что CD бракованные. Вторая половина последней песни была обрезана, и люди возвращали их. Поэтому все было просто отправлено обратно. Из-за этого сбоя наше количество продаж в первый день было испорчено к чертовой матери, и после этого пути назад не было. Поэтому наша радиотрансляция накрылась медным тазом».

«За попадание на мейнстримное рок-радио всегда надо было бороться, – говорит Кастеллано. – Нам буквально говорили: "Мы не крутим девушек на нашей станции". Или говорили, что у них есть два свободных места, и они заняты No Doubt и Evanescence».

Единственный сингл Gold Medal, «Fall Behind Me», не слишком часто передавался в эфире: то ли из-за результата сбоя в DualDisc, то ли из-за того, что этот альбом показал, что Donnas стали более зрело подходить к сочинению песен. В этом альбомном цикле они отказались от своих прозвищ Donnas и меньше сосредоточились на роке, больше заботясь о выражении своих эмоций. Они экспериментировали с замедленными темпами и новыми звуковыми фонами. «Gold Medal», песня о том, что их никогда не принимали на музыкальной сцене Области залива, избавилась от своих надежных искаженных риффов и вместо этого использовала акустический кантри-звук. «Повторяющиеся риффы и слишком простые тексты иногда все еще в ходу, – гласила посредственная статья журнала Pitchfork. – Но на Gold Medal, даже если они терпят неудачу, кажется, что эта неудача – результат того, что Donnas пытаются создать свою собственную идентичность, а не просто быть милой кавер-группой, у которой закончились идеи».

Gold Medal получил небольшую долю от продаж Spend the Night – за первые двенадцать месяцев было продано около 79 000 экземпляров. Как и многие артисты, группа пыталась адаптироваться к индустрии, которая быстро менялась в связи с появлением новых цифровых платформ и нелегальным скачиванием музыки. Общие продажи физических альбомов начали стремительно падать. Торговые возможности крупных лейблов стали менее надежными не только для Donnas, но и для многих инди-исполнителей, уже совершивших или планирующих совершить переход.

В заглавной статье выпуска Billboard от 19 марта 2005 года под названием «The Great Label Debate»[138] анализировалось текущее состояние спора между инди- и крупными лейблами и проблемы современной индустрии, с которыми сталкиваются начинающие артисты. В статье рассматривался ряд исполнителей нового поколения инди-рока – Bright Eyes, Arcade Fire, Shins – и их отношение к выбору лейблов. Against Me! новая «акустическая поп-панк-группа» из Флориды, недавно «избежала мега-преимуществ крупных лейблов», оставшись в гордой независимости. И наоборот, Death Cab for Cutie, которых Гормли также недавно пригласила на Atlantic с инди-лейбла Barsuk Records, рекламировались как многообещающее новое дополнение к системе крупных лейблов. Но Donnas приводились в качестве примера подписания контракта с крупным лейблом, результаты которого были «неоднозначными».

В статье отмечалось, что, хотя Donnas использовали множество масштабных возможностей – заключили контракт на игру на разогреве в туре с Maroon 5 и дали разрешение на использование песен для видеоигр, таких как Gran Turismo 4, и фильмов, таких как «Джинсы-талисман[139]» – продажи Gold Medal замерли. Atlantic использовал многие из тех же рекламных приемов, благодаря которым было продано более 400 000 экземпляров Spend the Night, но с гораздо меньшими результатами. Donnas снова доминировали на ток-шоу, выступая на Late Show Дэвида Леттермана, Late Late Show Крейга Фергюсона, Jimmy Kimmel Live! и Last Call Карсона Дейли. Песни появлялись во многих телесериалах («Зачарованные», «Вероника Марс»), фильмах («Сумасшедшие гонки[140]») и еще большем количестве видеоигр (Guitar Hero), но ажиотаж в медиа не отразился на продажах альбомов. Казалось, что блеск группы исчезает.

Неспособность увеличить продажи создавала напряжение между группой и их лейблом. «Мне кажется, что Donnas – важная группа в культурном плане, и я надеюсь, что [Atlantic] понимает это, – сказала обеспокоенная Нойман в интервью Billboard. – Да, этот альбом был непростым, но у многих карьер есть такая история. Большинство групп, добившихся успеха, немного отклонились от курса».

Но и команда Atlantic, с энтузиазмом подписавшая контракт с Donnas двумя годами ранее, тоже изменилась. Через год после выхода Spend the Night Time Warner продали Warner Music Group новой группе инвесторов за 2,6 миллиарда долларов, чтобы сократить долги, накопленные компанией после неудачного слияния с America Online в 2001 году. Кадровые чистки привели к смещению большей части первоначальной команды Donnas к моменту выхода Gold Medal. Пришло новое руководство, и те сотрудники, которые остались, боялись потерять работу в переходный период.

Контракт Atlantic с Donnas предусматривал выпуск двух альбомов с заделом на третий. Группа написала несколько песен в надежде доказать, что они могут создать переломный хит на своем следующем альбоме, но Atlantic не поддался. Пути лейбла и группы разошлись в начале 2006 года на «взаимовыгодных и абсолютно приемлемых» условиях, согласно сообщению на их форуме. «Мы были очень довольны тем, как они нас отпустили, – говорит Андерсон. – Они могли бы оставить себе мастер-записи второго альбома, но они позволили нам уйти с этими записями. Они были очень щедры. Могли бы надуть нас, но не сделали этого».

После своего ухода из Atlantic группа не смогла вернуться на Lookout, потому что возвращаться было особо не к чему. Они рассматривали предложения от других крупных лейблов для записи своего следующего альбома. С более чем полумиллионным тиражом проданных пластинок и доказанной коммерческой ценностью группа по-прежнему оставалась привлекательной для подписания контракта. Но в итоге они сдались и основали свой собственный лейбл в рамках совместного предприятия с Redeye Distribution, что принесло им прибыль в пропорции пятьдесят на пятьдесят – более щедрую долю, чем они ожидали от Atlantic. «К чести девушек, они сообразили, что к чему, – говорит Минкес. – Технологии должны были изменить все, а эти девушки умные и поняли, что им нужно попробовать что-то другое. Зачем толкать камень в гору?»

Вернувшись к своим независимым корням спустя несколько лет работы на крупном лейбле, участницы Donnas вздохнули с облегчением и осознали, насколько напряженными были эти четыре года их пребывания на Atlantic. С того дня, как девушки приняли их условия, они всегда находились в состоянии обороны, постоянно готовые дать отпор любому менеджеру лейбла, осмелившемуся попросить их одеваться сексуальнее, сделать музыку попсовее или отложить инструменты, чтобы спеть или потанцевать. Они были настолько обеспокоены тем, что все может пойти не так, как надо, что едва ли могли остановиться, трезво все это оценить и насладиться своим успехом.

«Я думаю, что сделала бы это снова, – говорит Кастеллано о своем опыте работы на крупном лейбле. – Мы так нервничали из-за того, что нас все время третировали, что, по-моему, нам это не доставляло удовольствия. То есть, нам было очень весело, не поймите меня неправильно, но я бы постаралась не волноваться так сильно все время, что тяжело – это твоя группа, в которой заключается вся твоя жизнь. Для нас это была работа, творческая отдушина и наши лучшие друзья. Это было для нас всем. У нас было не так уж много друзей вне группы. Трудно не переживать по такому поводу. Но мне по-прежнему жаль, что я просто не наслаждалась тем, что было».

Глава 7

Thursday

War All the Time. Island Records (2003)

В углу подвала Джеффа Рикли висела вывеска, на которой краской из баллончика было написано: «БЕРЕГИ ГОЛОВУ», и висела она там, потому что люди постоянно ударялись головой. Потолок находился в двух с небольшим метрах от пола, и любой посетитель ростом выше 180 см рано или поздно обязательно стукался башкой о выступающие трубы и низко висящие лампочки. С архитектурной точки зрения это тесное подземное пространство не было идеальным местом для сбора нескольких десятков человек, но для панк-концертов оно подходило идеально.

Этот подвал с бетонными стенами находился под домом с тремя спальнями по адресу Сомерсет-стрит, 331 в Нью-Брансуике, студенческом городке штата Нью-Джерси между Нью-Йорком и Филадельфией. Здесь располагался Рутгерский университет, чей обширный кампус раскинулся по всему городу и в течение учебного года принимал более тридцати тысяч студентов. Рикли, книжный червь и начинающий учитель, поселился в этом доме с друзьями в 1998 году, будучи на первом курсе, и устраивал там панк- и хардкор-концерты, чтобы установить контакт с местной публикой.

Рикли был не одинок – существовала целая подпольная сеть студентов, передававшая информацию по сарафанному радио о концертах у себя дома. Концерты, которые переросли подвалы, перемещались в близлежащий бар Melody, таверну Court или местные залы ветеранов иностранных войн. Такая оживленная сцена стала настолько плодородной почвой, что через какое-то время некоторые гастролирующие группы найдут такую же выгоду в остановке в Нью-Брансуике, как и в известном нью-йоркском творческом пространстве ABC No Rio.

В доме Рикли проходило от одного до трех концертов в неделю. За вход на большинство из них нужно было заплатить пять баксов, а набивалось туда от пятидесяти до ста человек. На особенно многолюдных концертах публика прижимала группы вплотную к усилителям, и в воздух поднималось столько пыли, что посетители несколько дней чихали черными шариками. Чтобы избежать жалоб на шум, Рикли просил группы парковать свои фургоны как можно ближе к дому, чтобы заблокировать выход звука.

В программе каждого концерта такие гастролирующие исполнители, как Hot Water Music из Флориды и Q and Not U из Вашингтона, играли вместе с ведущими местными группами, например с трэш-панками Degenerics и любителями скримо You and I, чей гитарист жил в комнате напротив Рикли. Самыми известными в этом районе были Lifetime, чьи быстрые и дерзкие панк-песни сделали их самой почитаемой группой Нью-Брансуика и, если верить названию их альбома 1997 года, лучшими танцорами Джерси. На пластинке даже появился неофициальный гимн сцены – «Theme Song for a New Brunswick Basement Show»[141].

В канун нового 1998 года Рикли превратился из зрителя в участника этих концертов. Испытывая непреодолимое желание играть более активную роль на сцене и ища выход текстам песен и стихам, которые он записывал в блокноты, он репетировал с коллективом под названием Thursday, который с трудом смог собрать. У зарождающейся группы было не так много песен, и они все еще находились в поиске своей индивидуальности. Они звучали как сплав элементов десятков групп, побывавших за последние годы в этом подвале; одни были нежными и меланхоличными, а нефильтрованный шум других казался достаточно громким, чтобы по цементному полу пошли трещины. Независимо от того, были они готовы попробовать свои силы или нет, Рикли добавил Thursday в афишу концерта того дня с Poison the Well из Майами и двумя новичками из Джерси – Midtown и Saves the Day.

Рикли бродил туда-сюда по кухне, пока не пришло время выступать перед несколькими десятками людей внизу. Когда молодой певец наконец взял в руки микрофон, это сделало его еще более открытым и уязвимым. Рикли был худощавым и долговязым, с плохой стрижкой и в плохо сидящей одежде. Всякий раз, когда он открывал рот, чтобы спеть, была заметна щель между передними зубами. У него были пронзительные голубые глаза, но он так нервничал, что держал их плотно закрытыми на протяжении большей части выступления группы.

Thursday за считанные минуты прогнали свой маленький репертуар. Когда Рикли, наконец, разжал веки после последней песни, он с облегчением увидел, что все закончилось. Но на самом деле все только начиналось.

$ $ $

Рикли собрал Thursday, воспользовавшись связями, которые он приобрел в тусовке Нью-Брансуика. Сначала он познакомился с Томом Кили и Такером Рулом, двумя одногруппниками из Рутгерса, подружившимися еще в средней школе. У всех троих был общий интерес к хардкору, и их сблизила любовь ко всему громкому, начиная от вдумчивого подхода Fugazi до грубой силы Integrity. Им особенно нравились Ink & Dagger из Филадельфии и показная опасность, которую они привносили в свое живое выступление с помощью грима под вампиров и фальшивой крови. Ходили слухи, что из-за их выходок им пожизненно было запрещено выступать в студенческом центре Рутгерса.

Трио стало джемовать вместе: Кили играл на гитаре, Рул – на барабанах, а Рикли пел. Нуждаясь в басисте, они уговорили играть с ними ничего не подозревающего Тима Пейна, с которым Кили вместе ходил на занятия по рисованию. Пейн был инди-рокером, предпочитал слушать My Bloody Valentine, а не Integrity, и не был особо заинтересован в том, чтобы присоединиться к группе. «Джефф сказал, что они будут звучать как BoySetsFire и все такое хардкорное, а я такой: "Не понимаю, о чем ты, черт возьми"», – вспоминает Пейн. Но поскольку он не смог придумать достойного оправдания, чтобы отказаться от приглашения, он стал приходить на репетиции группы. Ребята пополнили свой состав и вторым гитаристом, Биллом Хендерсоном.

Группа сочинила и записала демо из четырех песен и начала раздавать экземпляры друзьям. Эти песни заложили основу для определяющих элементов звучания Thursday – спокойные мелодии, перерастающие в громкие, насыщенные фрагменты, иногда превращавшиеся в фактурный хаос. Голос Рикли колебался между нежным мурлыканьем и пронзительным криком. В более мягкой интерпретации его вокальный подход можно было назвать страстным и искренним, с особым шармом. Если говорить более цинично, он фальшивил и почти не имел музыкального слуха. И действительно, из-за того, что Рикли часто менял высоту и частоту звука, он получил прозвище Тон Джефф. Но именно эти несовершенства стали визитной карточкой Thursday: группа будто случайно наткнулась на стиль, который звучал слишком неправильно, чтобы быть правильным.

«Сначала я подумал: "Голос этого парня звучит чертовски странно". Я не был уверен в том, что почувствовал при первом прослушивании. Потом, послушав второй раз, я подумал: "Ого, в этом есть что-то особенное"», – вспоминает Алекс Сааведра. Он управлял маленьким местным лейблом звукозаписи под названием Eyeball Records, выпускавшим мини-альбомы таких стрит-панк-групп, как Casualties и L.E.S. Stitches, а также таких мош-хардкор-групп, как Breakdown и Terror Zone.

«Я получил экземпляр их демо от парня по имени Гейб Сапорта, который играл в группе Midtown, – вспоминает он. – Гейб жил в Нью-Брансуике и ходил в школу вместе со всеми остальными ботаниками. Этот парень всех объединял. Он всегда был в курсе чьих-то чертовых дел. Он был похож на семидесятипятилетнюю старуху, играющую в маджонг – точно знал обо всем, что происходило в городе».

Однажды вечером Сааведра и Рикли встретились на парковке Burger King и в итоге проговорили несколько часов, сидя на капоте белого Шевроле Блейзер, в котором Сааведра в то время жил. Они стали закадычными друзьями, и к концу их разговора Сааведра убедил Рикли в том, что Thursday надо записать полноценный альбом, а Eyeball – выпустить его.

Четырех записанных Thursday песен было достаточно, чтобы заслужить поддержку местного звукозаписывающего лейбла, но над их живым выступлением надо было поработать. «Вначале Джефф был ужасен. Он вытворял выкрутасы на сцене в тех местах, где ему не хватало уверенности, чтобы справиться с вокалом. Он специально ползал по полу и был весь на эмоциях или ронял микрофон – вел себя по-дурацки. У парня не было ни капли уверенности в себе, – говорит Сааведра. – Он танцевал поп-н-лок[142], и люди не знали, как на это реагировать, но я считал, что это потрясающе. Он был чем-то средним между Иэном Кертисом из Joy Division и исполнителем брейк-данса».

Благодаря связям, которыми Рикли обзавелся, принимая гастролирующие группы у себя дома, он смог устраивать концерты Thursday за пределами штата и туры выходного дня, что позволило группе быстро отточить навыки. «Они впервые отправились в тур, и когда вернулись, было заметно, как растет их уверенность, – говорит Сааведра. – Джефф уже не просто кричал, он пытался петь. У него это получалось не очень хорошо, но он старался. Можно было заметить явные изменения, как только они проехали несколько километров».

Верный своему слову, Сааведра оплатил печать тысячи экземпляров Waiting, дебютного альбома Thursday. Группа записала его в Big Blue Meenie, студии в Джерси-Сити, которой управляли владелец Тим Жиль и продюсер Сэл Вильянуэва. Хотя эти двое постоянно шутили и подкалывали молодую группу в духе номеров Jerky Boys[143], сессия записи идеально передала развивающееся звучание Thursday.

Тысяча экземпляров Waiting прослужила Thursdaу почти год. Несколько штук продавались на каждом концерте в трех штатах, где группа становилась все более узнаваемой среди преданных поклонников андеграундного скримо и хардкора, войдя в число прочих крикунов из подвалов, таких как Нил Перри, Orchid и Яфет Котто. Деловым партнером Сааведры в Eyeball оказался клиент влиятельного музыкального магазина Generation Records на Манхэттене, и эта связь помогла распространить большое количество экземпляров в независимых магазинах.

Стремясь представить Waiting миру, Thursday организовывали все больше концертов в разных городах. Когда Хендерсон понял, что не может бросить учебу и работу, чтобы не отставать от темпов роста группы, его заменил друг по имени Стив Педулла. Чем дольше Thursday были вдали от Нью-Джерси, тем больше они понимали, что в дороге можно научиться большему, чем на занятиях.

$ $ $

Идея основать лейбл звукозаписи пришла к Тони Бруммелю в горячечном бреду. Однажды ночью 1989 года у восемнадцатилетнего уроженца Чикаго температура поднялась почти до 39,5 градуса, и его посетило предчувствие, что он должен основать компанию под названием Victory Records, логотипом которой должен стать рычащий бульдог. Поэтому, проснувшись, он именно это и сделал.

У Бруммеля никогда не было ни собственного бизнеса, ни бульдога, но дела у лейбла пошли хорошо, и логотип прижился. За первое десятилетие работы Victory Records этот здоровенный пес, изображенный на каждом релизе, стал подходящим символом не только мощных хардкор-исполнителей, с которыми лейбл подписал контракт, но и его основателя с репутацией задиры. Бруммель, бритый наголо приверженец стрейт-эджа, бросил колледж и управлял крайне независимым лейблом, задиравшим нос перед крупными компаниями. Он рассматривал музыкальную индустрию не столько как конкурентный бизнес, сколько как зону военных действий, и однажды сказал одному интервьюеру, что хотел бы, чтобы на его могильной плите было написано: «Это был сумасшедший сукин сын, которому было не все равно. Ему нравилась музыка, и он хотел побеждать».

Тони Виктори, как его стали называть, бросил внушительную тень на хардкор-сцену. Он стал противоречивой личностью и частой мишенью разгневанных авторов фэнзинов, изображавших его гнусным дельцом за то, что он оценивал независимых артистов в долларовых знаках и привносил самоуверенность крепкого парня в жанр, который должен был стать убежищем от качков всего мира. Многие группы высмеивали его в своей музыке. Reversal of Man, Чарльз Бронсон и Good Clean Fun – все они в конце девяностых написали гимны, направленные против Виктори, хотя чикагская группа MK Ultra, возможно, написала самый язвительный из них со своим сорокасекундным восклицанием «Bring Me the Head of Tony Victory»[144].

Хотя тактика Бруммеля, возможно, и привлекла недоброжелателей, его методы были эффективны с точки зрения бизнеса. Его агрессивные маркетинговые кампании помогли таким группам, как Hatebreed, Snapcase и Earth Crisis достичь уровня коммерческого успеха, ранее неслыханного для хардкора. Он также поставлял релизы Victory в сетевые магазины и работал с зарубежными дистрибьюторами, чтобы расширить охват лейбла, сделав его одним из самых узнаваемых брендов хард-рока на международном уровне.

К 2000 году на счету Victory Records было более ста релизов, а в его офис в Чикаго нанято пятнадцать сотрудников. Из динамиков постоянно доносилась тяжелая музыка, и когда одна из его сотрудниц начала слушать Waiting, который она получила через Сааведру, Бруммель был сразу же заинтригован.

«Их музыка разносилась по офису, и через полминуты я спросил: "Как скоро мы сможем увидеть этих парней?"» – вспоминает Бруммель. Вскоре один из сотрудников вылетел в Нью-Джерси, чтобы оценить Thursday на разогреве у At the Drive-In в зале Wayne Firehouse. Лейбл также организовал дневной концерт Thursday в чикагском спорт-баре Cubby Bear напротив стадиона Wrigley Field. Публика состояла в основном из сотрудников Victory и нескольких растерянных фанатов Cubs.

«Это был один из первых бездушных концертов, в которых я когда-либо участвовал, – вспоминает Кили. – До этого момента мы просто играли, потому что это было весело, и у нас не было никаких планов, и мы были окружены чудаками и панками. И вдруг мы оказались на этой сцене, вокруг никого, и это было похоже на какую-то выставку, где за нами наблюдали, и мне это не понравилось».

Вскоре после тестового прогона Thursday для Victory Кили заканчивал рабочую смену в студенческом центре Рутгерса. Когда он поднял глаза, то обнаружил лежащий перед ним контракт с логотипом бульдога. «Я работал там в минимаркете, и не успел опомниться, как вошел Джефф, бросил передо мной стопку бумаги и сказал: "Мы подписываем контракт с Victory!"» – вспоминает он.

У Thursday не было ни руководства, ни юристов, чтобы помочь им ознакомиться с контрактом, и они подписали его без особых раздумий. «Переговоры прошли безболезненно, – вспоминает Бруммель. – По сути, я сделал предложение, и они его приняли». Однако группа не осознавала, что сделка с Victory часто означала заключение контракта только на запись несколько альбомов, что давало лейблу права на публикацию и мерчандайзинг.

«Единственное, что запомнилось мне, это то, что он сказал: "Вам, ребята, нужен фургон, верно? Вот этот маленький контракт, и мы заплатим вам пять или десять тысяч долларов; это просто формальность", – вспоминает Пейн. – И мы подписали контракт и получили деньги, но это было связано с изданием [альбома]. Типа: "Ну, это было нечестно. Это было на нашей совести"».

Были заблаговременные предупреждения, заставившие Thursday задуматься, например, реакция, которую Рикли получил от коллег по Victory – групп Snapcase и All Out War. «Я помню, что после того, как мы подписали контракт, я оказался в клубе CBGB, где играли All Out War, – говорит он. – Я такой: "Привет, чувак, я Джефф из Thursday. Мы тоже только что подписали контракт с Victory". А они все просто начали смеяться. Они такие: "О, ребята, вы в полном дерьме!" Я подумал, что они шутят, но после того, как третья группа с Victory сказала то же самое, я подумал: "Чувак, это не к добру"».

«В то время у новых групп на Victory было много проблем с лейблом, и с ними быстро расставались, добившись некоторого успеха с продажами пластинок, – говорит лидер Snapcase Дэрил Таберски. – Помню, я говорил [Thursday], чтобы они не влезали в долги перед Victory и чтобы их гастрольные бюджеты не зависели от бюджетов на запись, тогда у лейбла не будет дополнительных рычагов давления на них. Я также посоветовал им тщательно просматривать отчеты о выплате авторских отчислений».

Несмотря на все предостережения, Thursday с радостью приняли скромный бюджет Victory, чтобы начать работу над своим вторым альбомом, Full Collapse, который вернул их в студию Big Blue Meenie. Full Collapse запечатлел группу в идеальный момент ее эволюции. Они уже достаточно много повидали, чтобы устранить свои мелкие недочеты, но все еще были достаточно молоды, чтобы демонстрировать юношеское самообладание. С появлением Педуллы к звуковой индивидуальности группы добавился последний недостающий элемент. Неожиданные гитарные ходы, которые он вставлял в проигрыши, привносили элемент стадионного рока в их гимновый пост-хардкорный стиль.

Если Waiting был во многом личным и интроспективным, Full Collapse выплескивал энергию наружу через припевы, рассчитанные на участие зрителей и совместные крики. Thursday подарили себе сокровищницу выжигающих сцену песен: «Understanding in a Car Crash», «Paris in Flames» и «Cross Out the Eyes».

Эмоциональный резонанс Full Collapse привел к тому, что группу стали называть все более распространенным и зачастую нелицеприятным термином «эмо», что лишило их уважения более высокомерных слушателей. Кили со смехом говорит: «Законодателям вкусов никогда не нравилась наша группа». Buddyhead, самый влиятельный на тот момент интернет-сайт сплетен о музыке, описал стиль Thursday на Full Collapse как «настоящий рок для мальчиков-нытиков, и притом хардкор для суперкрутых парней в стиле "давайте покажем друг на друга"». И это был положительный отзыв. Pitchfork охарактеризовал его более лаконично, назвав одним словом – «дерьмо», а в заключение своей статьи посоветовал читателям вместо этого послушать Relationship of Command группы At the Drive-In.

Но товарищи Thursday, ставшие непосредственными свидетелями стремительного и неоспоримого воздействия альбома, не понаслышке знали, как обстоят дела на самом деле. Адам Турла, лидер другой группы с Eyeball Records, Murder by Death, вспоминает, как получил записанный CD-R от самого Рикли после того, как обе группы сыграли совместный концерт в анархистском книжном магазине в родном городе Турлы, Блумингтоне. «Каким-то образом Джефф узнал мой адрес и пришел ко мне домой в полночь после концерта, – говорит он. – Он такой: "А у нас новый альбом. Я очень хочу, чтобы ты его послушал!" Он вручил мне экземпляр Full Collapse, который они записали, но еще не выпустили, и был очень горд этим. Я никогда не слышал ничего подобного. Большая часть хардкора и эмо, которую я слышал, имела очень специфическую динамику. Первое, что я заметил, будучи большим поклонником Cure, это что в нем стало больше элементов гитары новой волны, а не только тяжелого, пыхтящего материала. Это меня просто ошеломило. Мы заслушали этот альбом до дыр».

Последний месяц 2001 года Thursday провели в разъездах, выступая на разогреве у своих собратьев из Штата садов[145] – Saves the Day и Hey Mercedes, новой группы, состоящей из бывших участников Braid. Концертными площадками этого тура были не подвалы и не маленькие клубы, к которым они привыкли; теперь они играли для нескольких сотен человек в таких местах, как Trocadero в Филадельфии и House of Blues в Лас-Вегасе. Можно списать это на сочетание чистого адреналина и слепых амбиций, но большие сцены, казалось, не смутили Thursday. На самом деле, дополнительное пространство и новые лица только придали им сил.

«Они выступали на разогреве, но каждый вечер становились признанными рок-звездами, – вспоминает лидер Saves the Day Крис Конли. – Я никогда не видел подобной группы. Их энергетика была непревзойденной, и публика сходила с ума каждый вечер. Эта музыка просто заводила».

В частности, Рикли превратился из неуклюжего подростка с дурацкими движениями «поп-н-лок» в полноценного шоумена. Больше не боясь удариться головой о потолок, он прыгал по всем углам сцены, описывая микрофоном над собой огромные концентрические круги. Он вовлекал в выступления первые ряды, заставляя каждого зрителя в пределах досягаемости чувствовать себя почетным членом группы. Чем больше людей выкрикивало ему в ответ его тексты, тем бесстрашнее он становился. Рикли превратил Thursday в группу, на которую невозможно было просто смотреть – ее нужно было прочувствовать.

«Вряд ли многие знали, кто мы такие, но мы играли в течение получаса, и к концу выступления все в зале ощущали себя на одной волне, – говорит Пейн. – Это был один из тех моментов, когда казалось, что происходит что-то осязаемое. Именно тогда мы начали обретать невероятную уверенность в себе».

Thursday продавали больше сувенирной продукции, чем рассчитывали. Футболки и наклейки с их логотипом, контуром голубя, буквально разлетались с прилавка. Иногда казалось, что диск Full Collapse купил каждый пришедший подросток. Сила их живого выступления даже начала привлекать к ним новых поклонников вне тура, когда видеоклип на песню «Understanding in a Car Crash» со съемками группы в туре начали показывать по кабельному телевидению.

«Когда мы выступали в том туре с Saves the Day, у нас не было мобильных телефонов, поэтому я звонил друзьям домой из таксофона, и они такие: "Чувак, я сегодня раз восемь смотрел твое видео на MTV2. Ребята, вы знамениты!"» – вспоминает Пейн.

Чтобы не зазнаваться, группы каждый вечер устраивали друг другу розыгрыши, кульминацией которых стала финальная остановка тура в клубе El Corazón в Сиэтле. Когда Thursday закончили свое выступление, Saves the Day и Hey Mercedes устроили им засаду на сцене с целым арсеналом банок аэрозольного серпантина и рулонов туалетной бумаги. Пейну досталось больше всего: его примотали скотчем к столбу, пока он все еще пытался дергать струны на своем басу.

В тот вечер Thursday ушли со сцены с красочным разгромом, и когда они позже за кулисами осматривали лица друг друга, покрытые аэрозольным серпантином, все согласились, что там что-то произошло. Они не знали, что именно, но чувствовали, что мир их маленькой группы вот-вот изменится.

«В том туре мы все поняли, насколько он был особенным. Это ощущалось, – говорит Конли. – Мы все знали, что оседлали волну, которая будет только расти».

$ $ $

Thursday чувствовали себя неукротимыми. После своего тура с Saves the Day они могли выступать в качестве ведущих артистов в клубах, рассчитанных на несколько сотен человек. Выступления были особенно популярны в их родном Нью-Джерси, где они гарантированно могли собрать более тысячи местных жителей. Очень часто фанаты собирались до того, как откроются двери, надеясь излить душу Рикли, в котором они видели сочетание гения лирики и психотерапевта. Несколько самых ярых фанатов даже демонстрировали ему свои свежие татуировки с голубками.

«Они были снежинкой, катящейся с горы, – говорит менеджер группы Дэвид Чианчио. – Они набирали скорость и превратились из снежинки в снежный ком, а затем и в настоящую лавину. Когда я начал с ними работать, мы сражались за крохи – четыре концерта со Skycamefalling здесь или три концерта с From Autumn to Ashes там. Мы брали все, что могли. Я обзванивал людей, умоляя их пригласить группу. И вдруг люди стали звонить мне».

Двадцатисемилетний Чианчио впервые увидел выступление группы в Hard Rock Cafe в Нью-Йорке перед выходом Full Collapse и почувствовал, что ему суждено работать с ними. «Они играли в зале, где люди обедали, и это было довольно неловко. Люди заворачивали девятидолларовые блюда с курицей перед тем, как отправиться на какое-нибудь бродвейское шоу или еще куда-нибудь, – вспоминает Чианчио. – Вышли Thursday, и со сцены словно ударила молния. Все, кто там был, уже знали тексты всех песен, и я понятия не имею, откуда. Энергия так и перла».

Еще до того, как отзвучала последняя нота выступления группы, Чианчио сунул им в лицо визитки. «Я даже не дал им cнять гитары. Я побежал к ним на сцену и сказал: "Мне нравится ваша группа, я буду вашим менеджером, и вы станете знаменитыми. Мы встретимся на этой неделе и поговорим о том, как добиться успеха". Это определенно привело их в замешательство», – смеется он.

На последнем курсе колледжа дела у Thursday пошли так хорошо, что в последнем семестре они бросили учебу, чтобы посвятить себя гастролям. Их учебным классом стал фургон, и когда они смотрели вперед, то видели только открытую дорогу. Единственной помехой, которая иногда сбивала их с курса, было непростое начало их отношений с Victory Records, чья реакция на Full Collapse была обескураживающей.

«Думаю, поначалу они были не в восторге от альбома. Я помню, что в то время на лейбле была группа под названием Student Rick. Мне кажется, они думали, что именно альбом Student Rick принесет пользу лейблу, – говорит Рул. – Даже когда наш альбом стал хорошо продаваться, они всегда действовали дальше, искали то, что могло бы быть лучше». Кили добавляет: «Это было первым и единственным препятствием на пути к нашему успеху. Первая в нашей жизни серьезная помеха».

Отношения между Thursday и Victory ухудшились, когда Бруммель понял, что у него не хватает терпения общаться с Чианчио. «Я всегда говорил с группой [напрямую], а потом они нашли менеджера, Дэйва. Дэйв – интернет-священник, поэтому он стал называть себя преподобным. Любой может зайти в Интернет и стать преподобным баксов за тридцать. На нем была ковбойская шляпа и узкие джинсы, и он не в полной мере владел классическим английским, – говорит Бруммель. – Я знаю, это прозвучит помпезно, но я не собирался разговаривать с тем, кто называет себя преподобным, поскольку я католик и ходил в католическую школу. Я хочу говорить с группой, а не с этим болваном».

«Они не были заинтересованы в разговоре с Тони, – говорит Чианчио о Thursday. – Все наши отношения с лейблом проходили через меня. Затем с Тони все пошло наперекосяк, когда он не захотел со мной разговаривать, и мне пришлось обращаться к кому-то другому на лейбле. У нас по-прежнему было все, что нужно. Я думаю, это было просто частью работы Тони».

«Я тратил на группу столько денег, что этот парень должен был чистить мне ботинки. Вместо этого он только мешал и не приносил никакой пользы, – говорит Бруммель. – [Менеджеры] думают, что помогают, но на самом деле это антипомощь. Это типа: "Чувак, ты бы помогал, если бы ничего не делал. Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты что-то портишь". Он принес бы больше пользы, если бы водил их гастрольный автомобиль и стирал их белье».

Недовольство Thursday своим лейблом накапливалось и усиливалось, пока не наступил переломный момент – ситуация с подушками-пердушками[146]. Музыканты узнали, что Victory, используя в качестве нового рекламного носителя подушки-пердушки, напечатали на них название и логотип группы. Не сообщив об этом участникам, Victory Records разослали несколько сотен пластинок с такими подушками на радиостанции в попытке включить песни из Full Collapse в ротацию.

«Казалось, что в какой-то момент они начали относиться к нам как к какой-то диковинке, – говорит Пейн о Victory. – Мы все вкладывали всю душу в то, что делали, а потом все свелось к этой штуке, на которую ты садишься, и она пукает. В то время это было что-то вроде: "Пошел ты!"»

«Это было сделано в качестве дурацкого рекламного носителя, чтобы привлечь внимание людей, ненавидящих такую музыку, – говорит Бруммель. – Это было не то, что мы продавали, не для фанатов. Это было для людей с радио. Людям с радио нравятся всякие глупости. Я не знаю, а если бы мы послали им кучу фаллоимитаторов? Это привлекло бы их внимание. Нам нужно было сделать что-то особенное».

Бруммель не придал этому большого значения и, по его словам, как только группа выразила недовольство, оставшиеся подушки-пердушки были выброшены. «Каждый лейбл рассылает безделушки, – отмечает он. – Это не было изобретением Victory. Люди всегда что-то рассылали, чтобы привлечь внимание к своему продукту». Но для участников Thursday подушки-пердушки просто подчеркнули то, что они застряли на лейбле звукозаписи, который не ценит их и не разделяет их художественного видения.

«Мы просто не были на одной волне, группа и лейбл, – говорит Рул. – Представьте, вы молоды и очень беспокоитесь о своем творчестве, и очень плохо, что вас окрестили этой чертовой "эмо-группой", а потом мы, типа, думаем: "Ну что ж, теперь мы пукающая эмо-группа"».

«Если бы все вернуть назад, да, возможно, нам стоило посоветоваться с группой, и, возможно, у них появилась бы идея получше, – говорит Бруммель. – Но все происходило так быстро, что никто об этом не подумал. Все, что нас волновало – это добиться для них хороших результатов». И, к чести Бруммеля, он добился хороших результатов для Thursday. Full Collapse пользовался большим успехом у крупных ритейлеров, таких как Best Buy, «Understanding in a Car Crash» была популярна на студенческих радиостанциях по всей стране, видеоклип постоянно транслировался по MTV2, а альбом даже на неделю попал на 178-е место в чарт Billboard 200 в апреле 2002 года. «Он со скрипом продвигался – пятьсот – шестьсот штук в неделю, – говорит Бруммель. – Не двадцать тысяч в неделю, конечно, но показатели продолжали расти. Когда видишь, как что-то растет со временем, можешь оправдать продолжение инвестирования в это. Поэтому я просто продолжал тратиться, не задумываясь. Я даже не составлял отчеты о прибылях и убытках, потому что мне было все равно».

«Этот парень – полный придурок. Просто сволочь, – говорит Рикли о Бруммеле. – Но он выпустит ваш альбом и хорошо поработает с ним».

$ $ $

Бен Лазар впервые увидел Thursday в пятницу. Группа участвовала в программе концерта в Wetlands на Манхэттене 4 мая 2001 года, через три недели после выхода Full Collapse. «Они играли какой-то благотворительный концерт, и в зале было примерно человек десять. Именно тогда я впервые увидел, их выступление, – говорит он. – Не прошло и десяти секунд, как я понял, что должен подписать с ними контракт. Я сразу же влюбился».

Тридцатилетний Лазар, бывший сотрудник Elektra и EMI, недавно был принят на работу в Island Def Jam в качестве директора по исследованиям A&R и находился в поисках своего первого контракта для этого лейбла. Одна из его тактик поиска заключалась в том, чтобы обзванивать музыкальные магазины и спрашивать сотрудников, какие инди-исполнители хорошо продаются. Он обзвонил несколько магазинов в Центральном Джерси, в том числе, Vintage Vinyl и Curmudgeon Music, и ему постоянно говорили о Thursday.

«Был один парень, который постоянно о них говорил, и тон его голоса при этом вызвал у меня большое любопытство», – вспоминает он. Продавец рекламировал их живой концерт и упомянул об их предстоящем выступлении в Wetlands. Тогда Лазар и включил его в свой календарь.

Thursday играли вовсе не ту музыку, которую предпочитал Лазар. Вообще-то, он ненавидел все остальные группы из их тусовки. «Я считал, что все это дерьмо и отстой, и до сих пор так считаю», – говорит он. Называющий себя фанатом Grateful Dead с эклектичными вкусами, варьировавшимися от Спрингстина до хип-хопа, он обнаружил, что его привлекают группы не столько из-за их звучания, сколько из-за артистической составляющей. «Меня интересовала частота артистов. У определенных групп есть подходящая частота, независимо от жанра, и я был заинтересован в том, чтобы их найти».

Что-то в выступлении Thursday в Wetlands нашло отклик у Лазара. Он подумал, что группа сочетает в себе тонкость школы искусств и напористость улицы. Они были группой с претензиями, но не претенциозной – бодрящее противоядие от снобизма инди-рока, который, по его мнению, исходил от таких старомодных лейблов, как Matador Records. Он был особенно впечатлен откровенной работой Рикли с микрофоном. «Они играли с любовью, они играли от всего сердца», – говорит он. После концерта он был еще больше впечатлен, поговорив с Рикли, найдя его умным и вдумчивым. Лазар ушел с концерта в тот вечер весь в поту и в полном восхищении Thursday. Он принял крещение в Брансуике и за один вечер стал новообращенным. Вернувшись в понедельник в офис, он отправил своим коллегам электронное письмо:

«Thursday в Wetlands в пятницу вечером чрезвычайно впечатлили. Они настоящие профессионалы. Не прошло и 20 секунд после начала первой песни, как стало очевидно, что это группа, с которой стоит считаться. Вокалист очень харизматичен, физически силен и страстен на сцене, а игра группы плотная и громоподобная».

Лазар был первым представителем A&R, связавшимся с Thursday, но не последним. По мере того, как росла легенда об их катарсическом живом концерте, с группой связывалось все больше и больше агентов, и в итоге к ним обратились представители почти всех крупных лейблов. В конце их тура с Saves the Day Чианчио собрал заинтересованных лиц и начал планировать встречи и ужины с группой.

«Было неловко. Я был не в своей тарелке. Я не знал, как вести себя с этими людьми. Я не знал, чего они хотят от меня, и не знал, чего хочу от них, – вспоминает Кили об этих встречах. – Они осыпают вас похвалами и говорят с вами обо всех этих деньгах и карьере, которую они могут для вас сделать. Дают много обещаний, но с таким же успехом могут говорить со мной по-гречески. То, о чем они говорят, настолько выходит за рамки возможного, что они могли быть с таким же успехом инопланетянами, прилетевшими с Луны».

«На одном концерте мы выступали с Taking Back Sunday в Sahara, странном клубе на Лонг-Айленде, и там было, наверное, пять разных лейблов, желавших поговорить с нами, – говорит Педулла. – Это было умопомрачительно. Ты просто хочешь потусоваться с друзьями, а потом такой: "Ладно, теперь мне нужно идти на три ужина"».

«Однажды мы ужинали в Маленькой Италии, и они арендовали отдельный зал в каком-то шикарном классическом итальянском ресторане, – вспоминает Пейн. – Нам постоянно приносили все больше и больше еды, и в какой-то момент мне пришлось встать и уйти, потому что меня чуть не вырвало прямо на стол».

«Мы играли в одном клубе в Олбани. Это был клуб, рассчитанный на пятьсот мест, но там было человек восемьсот. Это было безумие, – говорит Рикли. – Нам сказали: "Вам пока нельзя продолжать", а когда я спросил, почему нет, они ответили: "Том Уолли из Warner Bros. прилетел на личном самолете и едет сюда на концерт". А я подумал: "Я не жду чертова Тома Уолли. Мы его даже не приглашали!"»

Чем больше встреч проходило у Thursday, тем более востребованными они становились. Лейблы начали конкурировать друг с другом по мере того, как распространялись слухи о потенциале группы. Некоторые из предложений A&R были лестными. «Мы встречались с Гэри Гершем, парнем, подписавшим контракт с Nirvana, и он нас заинтересовал, – говорит Рикли. – Когда человек, подписавший контракт с Nirvana, говорит вам, что вы будете новой Nirvana, это дорогого стоит».

Но некоторые встречи были пропитаны таким количеством грязи из музыкальной индустрии, что у группы мурашки побежали по коже. «Я помню, как один парень пришел и сказал: "Слушайте, мы не собираемся размахивать своими большими членами", а потом начал делать именно это. Мы сразу же ответили: "Не-а", – говорит Педулла. – Этот парень так начал разговор, а потом заговорил обо всех этих группах, на которые нам было наплевать, будь то Third Eye Blind или группы в этом жанре. Типа: "К нам это не имеет никакого отношения. Я не думаю, что вы имеете хоть какое-то представление о том, кто мы такие и кем хотим быть"».

«Один из руководителей лейбла предложил нам трахнуть его секретаршу. Мы ушли и больше никогда не разговаривали с этим человеком, – говорит Рикли. – Он сказал нам, что у нас будет "самая большая доля рынка". Так мы стали называть его "Специалистом по долям рынка"».

Шли недели, и Thursday встречались со все большим количеством представителей A&R, выбрасывавшими на ветер большие суммы денег и обещавшими увеличить их долю на рынке. Но для группы главным претендентом был Island, лейбл, с которым работали такие мега-звезды, как U2 и Bon Jovi. Помимо впечатляющего состава участников Island, Thursday чувствовали себя наиболее комфортно с сотрудниками этого лейбла. Лазар не только был первым представителем лейбла, обратившим внимание на группу, но и привлек их внимание к руководству Island, Лиору Коэну и Джули Гринвальд, чье прошлое было бесконечно далеко от подвалов Нью-Джерси. Коэн сыграл важную роль в повсеместном успехе таких хип-хоп исполнителей, как Beastie Вoys и Public Enemy в 1980-х годах, и вместе со своей протеже Гринвальд он теперь открывал новую эру артистов на Island Def Jam, среди которых были DMX, Лудакрис и Jay-Z.

«Лиор и Джули пришли с Def Jam. У них был совершенно другой настрой. Они сформулировали свое видение, и оно было невероятно убедительным, – говорит Лазар. – Кто был круче Jay-Z в 2001 году? Лиор был причастен к рождению самого фундаментально важного музыкального жанра в конце двадцатого века. Больше ни у кого такого не было».

Педулла вспоминает напряженную встречу с этими двумя сразу после того, как в новостях появилось видео, на котором исполнитель с Def Jam Ар Келли якобы мочится на несовершеннолетнюю девочку. «Было странно молча наблюдать за этим, но, видя их реакцию, мы поняли, что этим людям на самом деле не все равно и они воспринимают подобные вещи всерьез, – говорит он. – Для нас это значило больше, чем чьи-то слова о том, что он собирается размахивать своим большим членом».

Рикли вспоминает первую встречу группы с Коэном и Гринвальд за обедом: «Когда мы впервые встретились с Лиором Коэном, тем самым легендарным персонажем из всех рэп-песен последних двух десятилетий, он повел нас в Mr. Chow’s, очень престижный китайский ресторан. За соседним столиком сидел Шон Пенн. Принесли пельмени, а мы просто ужасно проголодались. И мы едим пельмени, макая их в соус. Люди с Island смотрят на нас, а потом просто медленно опускают руки в то, что мы приняли за соус для макания, и начинают мыть руки. Это были чаши для мытья рук! Мы макали пельмени в воду для рук – это очень некультурно. Президент, Джули, наблюдала за тем, как я это делаю, и не отрывала взгляда. Я думаю, что, возможно, это стало для них решающим. Они, должно быть, подумали: "Эти ребята ничего не знают. Мы сможем всему их научить"».

Как только до офиса Victory дошли слухи о том, что крупные лейблы хотят переманить одного из их успешных исполнителей, у Бруммеля проснулись бульдожьи инстинкты, и он стал защищаться. «Думаю, когда [Full Collapse] разошелся тиражом более 100 000 экземпляров, именно тогда я начал узнавать на улицах, что все эти парни из A&R крупных лейблов пытаются подмазаться к группе, – говорит Бруммель. – Я почти уверен, что угрожал некоторым из этих людей. В смысле, что бы вы сделали, если бы кто-то вломился к вам в дом и попытался что-то у вас украсть? Разницы нет».

Гордый факелоносец инди-лейбла Бруммель не питал никакого уважения к представителям корпоративной музыкальной машины и был упрям в общении с ними. «Если вы сидите в комнате с десятью парнями из A&R крупных лейблов и не побежите принимать горячий душ в ближайшие пятнадцать минут, значит, с вами что-то не так», – говорит он.

А парни из A&R, в свою очередь, не очень-то жаловали Бруммеля. «Я, черт возьми, ненавидел Тони Виктори. Я думал, что он был самым отъявленным чертовым придурком и лицемером в мире. Я его уважал – он был умен и работал как проклятый – но он был токсичным куском дерьма, – говорит Лазар. – Он всегда нес чушь про инди-пропаганду, а потом подписывал с этими группами кабальные контракты. Меня все еще чертовски тошнит от этого».

$ $ $

28 мая 2002 года Джефф Рикли навел курсор мыши на кнопку «опубликовать» на экране своего компьютера, нажал на нее, и «Великая хартия вольностей», как назвали ее Thursday, была опубликована на их веб-сайте для всеобщего ознакомления.

«Всем привет, – начиналось заявление из полутора тысяч слов. – Мы заметили, что в Интернете и особенно на нашем форуме ходит много слухов, и хотели бы изложить все, как есть. Надеемся, что это кое-что прояснит».

В заявлении содержались претензии, высказанные Thursday в адрес Victory Records и Тони Бруммеля. В нем утверждалось, что Бруммель пытался подтолкнуть группу в нежелательном творческом направлении, например, включить одностраничную вставку в Full Collapse вместо полноценного буклета, разработанного группой, потому что «это было дешевле» и потому что тексты песен группы «были несущественными и должны быть убраны из упаковки». В нем говорилось о трудностях в общении с Бруммелем и обвинениях в том, что он проявил интерес к Thursday только после их успешного тура с Saves the Day. В нем упоминалось, что до них дошли слухи о том, что Бруммель собирается продать часть Victory крупному лейблу MCA (Бруммель утверждает, что он сделал это для того, «чтобы поломать кайф Island»). В нем также излагалась их позиция по поводу фиаско с подушкой-пердушкой, которое было настолько комичным по своей сути, что стало главной темой для многих фанатов Thursday.

«Victory Records очень помогли нам, – говорилось в заявлении. – Они помогли нам записать альбом и донести его до людей. Однако мы поняли, что в творческом плане мы не согласны и никогда не согласимся с Тони и его видением отношений между нашей группой и его компанией. Для нас очень важна идея семьи, члены семьи должны относиться друг к другу открыто, честно, с уважением и поддержкой. С Victory дело обстоит иначе из-за того, как Тони вел себя по отношению к нам. Нас обманывали, запугивали и склоняли к компромису, который нас не устраивал. Это не значит, что нам нет дела до сотрудников Victory. Мы желаем им всяческих успехов. Мы просто хотим продолжать оставаться независимыми от Victory».

Противостояние Thursday и Victory превратилось в пикантную панк-драму на интернет-форумах, но суть заявления была скрыта во второй его части: Thursday покидали Victory, чтобы подписать контракт с Island Def Jam. В нем говорилось: «Хотя наш контракт с Island зависит от того, отпустит ли нас Victory Records (что Victory обязаны сделать в соответствии с контрактом), мы уверены, что скоро станем частью семьи Island».

Это публичное заявление было сделано с целью оказать давление на Victory, чтобы освободить группу от контракта. Поскольку Thursday были связаны обязательством выпустить новые релизы на Victory, они были юридически обязаны записать больше материала, прежде чем перейти на другой лейбл. В какой-то момент, по словам Лазара, Island даже рассматривал возможность покупки доли Victory Records, только чтобы заполучить Thursday. «Лиор подумывал о заключении сделки с Victory. Помню, мы привезли все диски Victory в офис и послушали их, и это было невыносимо. В смысле, просто дерьмо; ужасная музыка, – говорит он. – В августе 2001 года мы с Лиором прилетели в Чикаго, чтобы встретиться с Тони. На тот момент он даже не подозревал, насколько мы запали на Thursday. Он говорил о группе Student Rick, как будто это было самым важным. Я держал рот на замке. Было видно, что он не знал, что у него было с Thursday, потому что он вообще ни черта не слышал».

Thursday тщательно просмотрели свой контракт с Victory и в конце концов обнаружили выход. «Единственная лазейка, которую мы нашли, заключалась в том, что наш контракт мог бы выкупить крупный лейбл, – говорит Рикли. – Именно так мы расторгли наш контракт с Victory. Либо крупный лейбл, либо Victory – таков был выбор».

Хотя онлайн-манифест Thursday предоставил панкам, ненавидящим Victory, больше возможностей, Бруммель утверждает, что в итоге это помогло его лейблу. «Забавно, потому что, когда это произошло, нам стали звонить другие группы, приходить в офис и присылать демо, – говорит он. – На самом деле это было парадоксально. Люди говорили: "Ах, это, наверное, ужасно. Вы, должно быть, были очень расстроены". Нет, было здорово! Это привлекло к нам больше внимания. Другие группы говорили: "Эти парни – суки, чувак. Тебе нужно подписать контракт с нами. Мы будем лояльны"».

Сделка Thursday с Island принесла Бруммелю и финансовую выгоду. По словам Рикли, Victory прикарманили около 1,2 миллиона долларов, заверив, что у Thursday будет солидный счет на Island Def Jam, чтобы окупить это, прежде чем они сами получат значительную прибыль. Victory также выпустили еще один релиз Thursday, мини-альбом из пяти песен под названием Five Stories Falling. О том, что это было сделано для выполнения контракта, Thursday заранее заявили на своих концертах, поскольку они поощряли зрителей нелегально скачивать их единственный оригинальный трек «Jet Black New Year». В контракте даже предусматривалось, что логотип Victory с бульдогом появится на обложках двух следующих альбомов Thursday на Island.

«Я не купил ни дом, ни чертов Бентли. Я просто вложил эти деньги в другие группы, – говорит Бруммель. – Я вложил их в Taking Back Sunday, Atreyu и Hawthorne Heights».

Подписание контракта с крупным лейблом никогда не входило в планы Thursday, но это был тот самый угол, в который они были загнаны. Или они полностью распустили бы группу – решение, рассматриваемое ими в самые тяжелые моменты, – или у них не было другого выбора, кроме как подписать контракт с крупным лейблом. «Мы не хотели продаваться, но у нас не было возможности перейти на другой независимый лейбл. Нам пришлось перейти на крупный. Это был единственный способ расторгнуть наш контракт – чтобы нас выкупили, – говорит Рул. – Поэтому как группа мы хотели выпустить то, что выразило бы наше недовольство и дало бы людям понять: "Мы не продались, черт возьми. Вы хотите слышать больше музыки, а мы хотим создавать больше музыки, поэтому так и должно быть"».

«В том-то и трагедия всего этого самодеятельного панка, что всем приходится притворяться, будто они этого не хотят, – говорит Лазар. – Для сцены, которая гордится своей аутентичностью, это просто чертова куча дерьма».

«Мы всегда говорили, что никогда не будем работать на крупном лейбле, – говорит Рикли. – Мы видели, как это сложилось для Jawbox, Jawbreaker и Shudder to Think, все наши любимые группы выпустили еще один альбом, и на этом все. Мы думали, что узнали достаточно и стали умнее. И как только ты начинаешь так думать, оказываешься в полной заднице».

$ $ $

Записав свой девятый дубль одной и той же песни на Big Blue Meenie Studios, Такер Рул спустился в подвал, швырнул барабанные палочки в стену и издал первобытный вопль. Студийный инженер нанял «барабанного доктора», чтобы тот помог Рулу добиться правильного звучания его битов, и этот добрый доктор терял своего пациента на операционном столе.

«У нас было три ударных установки, и мне нужно было сделать три идеальных дубля на каждой из них. Поэтому я сделал девять дублей каждой песни, – говорит Рул. – Я был в восторге от того, что мне довелось использовать все эти навороченные ударные установки, но в какой-то момент я чертовски устал. У меня были руки как у Халка[147]».

Одна только запись барабанов на War All the Time — дебютном альбоме Thursday на крупном лейбле – заняла две с половиной недели – столько же, сколько потребовалось на запись всего Full Collapse. Всего запись War All the Time заняла более шести месяцев.

Группа оказалась в сложном положении – она разрывалась между желанием остаться верной своим панк-корням из Нью-Джерси и необходимостью доказать, что они являются теми провидцами, какими их сделали все эти комплименты индустрии и высокие ценники. «Мы также были негативно настроены из-за того, что перешли на крупный лейбл, хотя на самом деле мы этого не хотели, – говорит Рикли, – и думали, что нам нужно сделать гораздо более сложный альбом, более резкий и странный».

Еще до прихода в студию группа прошла через трудный процесс написания материала в Северном Нью-Джерси после полутора лет неустанных гастролей в поддержку Full Collapse. «У нас была несколько странная репетиционная точка в Уихокене. Мы приходили в полдень и писали до полуночи, – говорит Пейн. – Мне кажется, мы написали большую часть альбома за два месяца или даже меньше. Это было утомительно, но мы были очень сосредоточены».

Thursday вернулись на Big Blue Meenie, чтобы поработать с Тимом Жилем и Сэлом Вильянуэвой, но новые возможности группы привели к совершенно иному результату, чем на Waiting или Full Collapse. Не жалели ни денег, ни времени. Если они хотели поэкспериментировать и для этого требовалось новое оборудование, они покупали его без особых колебаний, даже если результат так и не попадал в альбом. В отличие от Full Collapse, быстрый и сырой процесс записи которого не оставлял места для сомнений, каждая минута War All the Tine была придирчивой и усложненной.

«Тот же продюсер, та же студия, – говорит Рикли. – Но Full Collapse занял две с половиной недели и обошелся примерно в 20 000 долларов. За War All the Time они потребовали с Island 550 000 долларов. Прибавьте к этому 1,2 миллиона плюс оборудование и все остальное, и мы получим два миллиона долларов, без учета затрат, с самого начала».

Часть бюджета была потрачена на то, чтобы нанять одного из друзей Рикли, Эндрю Эвердинга, в качестве студийного стажера. Рикли пригласил Эвердинга присоединиться к Thursday в качестве неофициального участника группы после того, как сгорел его дом в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк. Эвердинг, который играл на клавишных и немного занимался техническим обслуживанием гитар группы во время тура, теперь выполнял их личные поручения.

«Эти чуваки совершили большую ошибку, – говорит Эвердинг о Thursday. – Они рассказали Сэлу и Тиму о размере бюджета, и те потратили все до копейки. Тим купил себе стойку с оборудованием стоимостью около ста тысяч».

«Часть бюджета War All the Time мы потратили на то, чтобы сделать доброе дело для парней, – признается Педулла. – Когда мы записывали Full Collapse, мы потратили на него, кажется, 20 000 долларов, но на самом деле это было не так дорого. Ребятам этого было больше чем достаточно. Вероятно, он обошелся бы дороже, примерно в 50 000 долларов. Поэтому мы на многое закрывали глаза во время работы над War All the Time – они столько сделали для нас за все эти годы, от Waiting до Full Collapse, что заслужили немного денег».

War All the Time не допускал веселья и беззаботности, как во время записи первых двух альбомов группы. Внезапно потребовалось гораздо больше давления на музыкантов, чтобы записать то, что их новый лейбл мог бы продать. «Я зашел в студию и увидел, что там пятнадцать установок – пятнадцать разных усилителей с пятнадцатью разными колонками, – вспоминает Кили. – Я готов поиграть на нескольких гитарах, но сначала мне придется потратить два дня на проигрывание двадцатисекундного риффа с каждым усилителем, раз за разом, пытаясь решить, какой из них хуже всего звучит. А это наш дебютный альбом на крупном лейбле, поэтому я лучше выберу подходящий вариант».

Рикли как лицу группы пришлось пройти через самые тяжелые испытания. «Я провел в студии несколько месяцев после того, как группа прекратила работу, – говорит он. – Я брал уроки вокала, но насколько можно продвинуться так быстро? Так быстро можно только расти. Я не собирался превращаться из практически лишенного слуха человека в потрясающего певца за одну ночь. Поэтому я реально чувствовал это невероятное давление».

После нескольких месяцев кропотливой работы Thursday остались довольны серией песен, которые они записали, и отправили плоды своего труда на Island. Но Лазар не думал, что они закончили. «Я получаю альбом и думаю: "Ну, это хорошо; но не здорово, и ничего хорошего из этого не выйдет. У нас нет синглов", – вспоминает он. – У нас не было песни, которая могла бы зажечь аудиторию. На мой взгляд, альбом не был закончен в художественном плане, пока у нас не появилась такая песня».

Thursday выгорели за бесконечные дни в Big Blue, но Лазар постоянно заглядывал, чтобы все больше и больше заряжать их на сингл. «Я пришел к ним в студию и сказал: "Ребята, вам нужно записывать еще". Их словно прорвало. Джефф начал плакать. Стив назвал меня свиньей с крупного лейбла», – говорит он.

Вдохновленный легендой о том, как Брюс Спрингстин сочинил «Dancing in the Dark» за одну ночь в гостиничном номере после того, как его продюсер довел его до предела, чтобы он в последнюю минуту написал сингл, Лазар приказал половине Thursday уединиться и сочинять. «У него была грандиозная рок-н-ролльная мечта – отправить работать Тома, Стива и Джеффа на три дня в гостиничный номер на Манхэттене, – говорит Эвердинг. – Конечно, все живут, типа, в пяти минутах от этого чертова места».

После этого Лазар заказал для группы еще одну сессию в Long View Farm, студии в уединенном захолустном сарае в Норт-Брукфилде, штат Массачусетс. Там записали еще три песни: угрюмую «Division St.», мрачную фортепианную балладу Эвердинга под названием «This Song Brought to You by a Falling Bomb» и их самую известную на сегодняшний день композицию «Signals Over the Air», откровенную рок-песню в среднем темпе с звенящим хуком. «Signals» продемонстрировала философствования Рикли о сексуальности и способах ее продажи: «They stole the love from our lives to put sex on the radio»[148]. В конце концов, Лазарь поверил, что Thursday написали свой сингл, и работа над War All the Time была официально завершена, а релиз был намечен на осень 2003 года.

Процесс записи был настолько затяжным, изматывающим, а временами и абсолютно жалким, что участники Thursday не знали, как относятся к готовому продукту. Иногда, переслушивая альбом, они слышали по-настоящему волшебные моменты, а иногда вообще ничего.

«Я помню, как думал: "Это здорово, это отстой, мне это нравится, это я ненавижу, здесь барабаны звучат потрясающе, а здесь барабаны звучат дерьмово". Так было постоянно, – говорит Рул. – Когда вы слушаете собственную группу в студии через эти безупречные динамики, это звучит, как обычно говорили на Big Blue, "Христос на пылающем гидроцикле". Но потом ты слушаешь это в своей машине и думаешь: "Хм, а где же басовый барабан?"»

$ $ $

Thurday постоянно слышали от своих знакомых на Island, что благодаря интенсивной маркетинговой кампании War All the Time был на пути к продаже 100 000 экземпляров за первую неделю. Эта цифра показалась группе настолько астрономической, что они пошутили, что, вероятно, наложили бы в штаны, если бы действительно продали столько пластинок. Поэтому участники Thursday заключили между собой пари на продажи альбома: если War All the Time разойдется тиражом более 100 000 копий за первую неделю, они решили, что все вместе сядут в фургон и наложат в штаны. Когда наконец появились данные SoundScan[149], альбом оказался ниже шестизначной отметки, и они проиграли пари. Или выиграли, в зависимости от того, как посмотреть.

Однако результаты первой недели War All the Time оказались впечатляющими. Альбом разошелся тиражом в 74 000 экземпляров и дебютировал на седьмой строчке чарта Billboard 200 4 октября 2003 года – на одну строчку ниже альбома Бейонсе Dangerously in Love. Для Thursday это превосходило все, что они когда-либо могли себе представить. Их маленькая хардкор-группа выбралась из подвалов студенческого городка в Нью-Джерси, чтобы попасть в десятку лучших альбомов. «Это как-то сюрреалистично. Для меня это даже не имеет смысла», – сказал Рикли в интервью Billboard на той неделе.

«Я чувствовал себя властелином Вселенной, – вспоминает Кили. – Казалось, что мир перевернулся, и внезапно мы стали теми людьми, которые сделали то, чего никто никогда не делал».

Thursday чувствовали большую поддержку со стороны своего нового лейбла во время выпуска War All the Time, чем во время работы с Victory. На Victory группа была одной из многих крикливых рок-групп, но на Island к Thursday отнеслись как к спасителям рока. И, в отличие от их публично бурных отношений с Бруммелем, группа прекрасно ладила с Коэном и Гринвальд. В четырехстраничном материале о группе в ноябрьском номере журнала SPIN за 2003 год упоминалось, что Коэн подарил Рикли картину Еситомо Нары[150] стоимостью 90 000 долларов и что «президент Island Records Гринвальд утверждает, что заплакала, когда впервые услышала War». Она похвасталась интервьюеру, что Thursday был приоритетом для лейбла, и сказала о Рикли: «Джефф убил бы меня за эти слова, но он такой сексуальный! Единственное, о чем я прошу – сделайте мне еще несколько снимков сзади [в видео]!» Двумя выпусками позже журнал присудил War седьмое место в своем списке 40 лучших альбомов 2003 года, что на одно место ниже The Black Album Джея-Зи.

Требование Лазара записать сингл «Signals Over the Air» в стиле Спрингстина было подтверждено статьей в CMJ, в которой группа сравнивалась со святым покровителем Штата cадов: «Как и Boss, Thursday используют яркие детали и грубые эмоции, чтобы рисовать картины; они некрасивые, но это притягательное торжество человеческого несовершенства».

На улицах Нью-Йорка нанятые поклонники группы разрисовали баллончиками с краской все тротуары логотипом Thursday в виде голубя. В Лос-Анджелесе огромный голубь появился на рекламном щите над Whiskey a Go Go на бульваре Сансет. «Я заходил в магазин, и кто-нибудь меня узнавал. Для меня как для басиста быть узнанным было безумием», – говорит Пейн.

«Казалось, происходило то, что должно было произойти, – говорит Чианчио. – Мы получали бюджеты на съемки видео, и они были просто сумасшедшие. Мы жили той жизнью, о которой просили и которую хотели, но ощущали себя в ней странно».

«Большим изменением стало то, что теперь у нас была международная помощь, – говорит Рикли. – У Victory была дистрибьюторская сеть в других странах, но там у них отсутствовали PR-команды. И вдруг NME назвал нас будущим панк-рока. Kerrang! сказал, что, когда мы играли на боковой сцене в Рединге, мы были в совершенно другой лиге, чем все остальные участники программы».

В 2003 году, в ночь на Хэллоуин, Thursday дебютировали на сетевом телевидении, сыграв «Signals Over the Air» в программе The Late Late Show с Крейгом Килборном. Ведущий устроил им чертовски крутое представление: «New York Times Magazine сравнил нашего следующего гостя и с Metallica, и с U2», – сказал он, держа в руках CD War All the Time. Месяц спустя Thursday сыграли заглавный трек альбома на Late Night с Конаном О’Брайеном. Однако ни одно из выступлений не смогло удачно передать того, что делало группу особенной. Thursday были на высоте, когда подпитывались энергией зала, битком набитого потными ребятами, не пытаясь произвести впечатление на сидящую в студии аудиторию, надеявшуюся увидеть молодых U2.

«Это было ужасно. Я не думал, что мы сыграли хорошо. Это было похоже на одну из тех презентаций. Просто нас так не транслировали, – говорит Пейн, чьей идеей было сыграть извилистую, длящуюся четыре с половиной минуты War All the Time у Конана. – Это одна из тех песен, когда чувствуешь себя голым, когда играешь ее. Типа: "Ни хрена себе, эта песня что, длится полчаса? Она когда-нибудь закончится?"»

«В такие моменты, когда мы были на пределе наших возможностей, она не казалась привлекательной. Казалось, что это навязчивая реклама, – добавляет Кили. – Все, что мы могли контролировать, казалось пуленепробиваемым. Мы могли довольно легко управлять собственным кораблем. Но когда у нас случались "моменты, способствующие карьерному росту", о которых мечтают группы: первое выступление на телевидении, концерт на главной сцене Коачеллы перед восьмьюдесятью тысячами зрителей или что-то в этом роде, мы просто проваливались».

«Signals Over the Air» также не получила должного отклика у радиослушателей. Ее сокращенная версия пользовалась некоторой популярностью на рок-радиостанциях, но это не дало того импульса, который был необходим для выпуска последующих синглов, как изначально планировалось на Island. К тому же, как и большинство лейблов в то время, Island все еще пытался сориентироваться в быстро меняющемся ландшафте индустрии. Поклонники музыки массово переходили в Интернет, и лейбл изо всех сил пытался превратить онлайн-популярность Thursday в продажи физических альбомов.

«Настоящие эмо-ребята не хотели слушать радио, – говорит Чианчио. – В то время потребление медиа действительно изменилось. Это было сразу после появления Napster, стриминга, социальных сетей и Myspace. Молодые люди не хотели слушать Боба Олсона, рассказывающего им об этой новой крутой эмо-группе по радио».

Лазар вспоминает, как сопровождал Лиора Коэна на концерт Thursday в Roseland Ballroom в Нью-Йорке вместе с подопечными Island – группой Thrice. Они оба наблюдали, как три тысячи человек выкрикивали «Signals Over the Air» и другие песни из недостаточно удачного War All the Time. Именно тогда до них дошло, что их бизнес находится на грани сейсмического сдвига. «Я помню, как Лиор сказал: "Каждый чертов подросток скачал этот альбом, я знаю это! Все знают каждое гребаное слово". Эта аудитория была эпицентром загрузки», – говорит он.

«Был грандиозный ажиотаж, – говорит Чианчио о Thursday. – Все эти деньги, вся эта драма, все эти инвестиции. Высокобюджетные видео, высокобюджетное то и се. Группа сделала все так, как они хотели, добросовестно, но думаю, что Island ожидали, что подпишут контракт с новой Nirvana. Наверное, им казалось, что они выпустят сингл, а за ним последует еще три сингла. А после того, как мы запустили первый сингл на радио, он получил небольшую популярность. Они ожидали шоу фейерверков, а получили только бенгальские огни».

«Я думал, что это будет хит. Я и сейчас так думаю, – говорит Лазар. – Если Бог есть, и, когда я умру, он скажет, что я могу задать ему любой вопрос, я спрошу, почему "Signals" не стала хитом».

$ $ $

Через четыре месяца после выхода альбома War All the Time Thursday были в Австралии, когда получили неожиданную новость: Лиор Коэн и Джули Гринвальд покидают Island Def Jam, чтобы занять должности в Warner Music Group. Компания была на грани реструктуризации, и группа понимала, что без своих самых влиятельных сторонников они окажутся на необитаемом острове[151].

Вскоре Thursday узнали, что их лейбл теперь возглавит Антонио «Эл Эй» Рид, бывший генеральный директор Arista Records, с которым добились успеха такие восходящие поп-звезды, как Аврил Лавин, Пинк и Сиара. «Это все равно что получить нового отца. Он приходит со своими детьми и назначает тебя наследником. У него нет такой эмоциональной вовлеченности в вас, – говорит Чианчио. – Он был специалистом по попу/ар-н-би, очень умным и дружелюбным, но мы не ожидали, что он войдет и скажет, что Thursday потрясающие».

Однако, к их большому удивлению, Рид изначально был заинтригован Thursday. «Эл Эй Рид приехал на Warped Tour, и я запомнил его, потому что на нем был очень дорогой свитер, а было, типа, плюс тридцать два градуса. Он выглядел круто, даже развязно, – говорит Рул. – Он посмотрел наше выступление и был потрясен. Судя по его опыту, он вряд ли видел что-то подобное».

«Сначала Эл Эй Риду понравилась группа, – говорит Лазар, стоявший рядом с Ридом во время выступления Thursday на Warped Tour. – Он повернулся и сказал мне: "Эти парни великолепны! Они намного лучше, чем Thrice". Когда они играли "Signals", он говорит: "Это хит, верно?" А я ответил: "Не-а". Он спросил: "Как это не хит?" Я сказал: "Ни черта не знаю, чувак"».

«Он пошел за кулисы и просто обалдел. Был очень взволнован, – вспоминает Рикли. – Он такой: "Парни, вы – чертовы звезды. Вы звезды! Вы станете самой популярной группой в мире. Вы потрясающе выступаете вживую. У вас есть притягательность. Все, что нам нужно сделать, это найти подходящего человека, который напишет для вас синглы". А мы такие: "Мы этим не занимаемся". Он просто сказал: "Хорошо". И на этом все закончилось. Он больше не приходил».

Давление, которое Thursday оказывали сами на себя, чтобы произвести впечатление на Рида и оправдать невероятные ожидания своего лейбла, начинало их ломать. Одна из песен группы с War All the Time «Tomorrow I’ll Be You» оказалась пророческой после года постоянных международных гастролей, интервью для прессы и выступлений в прямом эфире на радио: «How long can the wheels maintain a spin at this velocity?»[152]

Участники группы все больше уставали – и друг от друга, и в целом. «Я постоянно терял голос, потому что мы давали около трехсот концертов в год, – говорит Рикли. – Фельдшер скорой помощи сказал, что это, вероятно, изжога. Поэтому он дал мне какую-то фиолетовую таблетку от изжоги, но у меня на нее возникла аллергия. Я постоянно испражнялся кровью и чувствовал сильную тошноту. У меня началась анемия и повсюду появились синяки. Это была одна из тех ситуаций, когда я думал: "Я это заслужил. Продал душу дьяволу", – или что-то в этом роде. Я действительно так считаю. Если вырос панком и католиком, то именно так и думаешь».

Группа взяла небольшой перерыв, а затем в конце 2005 года вновь собралась для записи своего нового альбома A City by the Light Divided на Island. Впервые они покинули привычный уют Big Blue Meenie, чтобы записаться в Кассадаге с продюсером Дэйвом Фридманом, который был наиболее известен своей работой с группами Weezer, Flaming Lips и Mogwai.

City ознаменовал перемены для Thursday, но в непонятном направлении. После отчаянных попыток сделать коммерческий альбом из War All the Time группа теперь не интересовалась выпуском синглов. Вместо этого они хотели сделать что-то более странное, экспериментальное, то, что бросало бы вызов слушателям. Во время работы над альбомом больные голосовые связки Рикли получили передышку, поэтому в нем в значительной степени отсутствовала характерная для группы хриплая резкость. Отход от формы лишил Thursday яркой индивидуальности. Rolling Stone не оценил новое направление группы и завершил пренебрежительную рецензию на альбом язвительной фразой: «Этот Thursday[153] может заставить вас тосковать по пятнице».

«[Это] было слабым отголоском их лучших работ, – говорит Лазар. – Там было звучание Thursday, но не было сердца. Сотрудничество с Фридманом было неверным шагом. Он раскрыл их интеллектуальную составляющую. Но когда все стало слишком интеллектуальным, это перестало работать».

К тому времени, когда группа завершила работу над альбомом, они почувствовали, что полностью потеряли внимание Рида. На тот год у лейбла были запланированы релизы от надежных продавцов, о которых стоило позаботиться. Рикли вспоминает, как пришел на встречу, где Рид ясно дал понять, что Thursday больше не является приоритетом. «Он пригласил меня в офис, чтобы я поставил ему синглы, и заставил меня очень долго ждать, я не возражал. Я подумал, что он занят. Не предполагал, что он заставлял меня ждать, чтобы продемонстрировать силу, – говорит Рикли. – Я прихожу, сажусь, он спрашивает меня об альбоме, и как только я начинаю говорить, он открывает газету и начинает читать ее у меня на глазах. И я подумал: "О, эта встреча для того, чтобы показать, что мы ничего не значим, потому что мы не играли по правилам". Как только я это понял, мне пришлось рассмеяться. Потому что особенность Эл Эй Рида в том, что его рабочий стол стоит на возвышении, поэтому он всегда выше вас. В этом вся его фишка – играть в игры, чтобы утвердить свое превосходство».

В июне 2006 года, через месяц после выпуска City, Бен Лазар оказался в числе нескольких сотрудников, уволенных с Island в связи с сокращением штата компании. «Продажи падали. Им пришлось сократить людей, – говорит он. – Я больше не был с ними связан. Мир переходил к поп-музыке и хип-хопу. Эл Эй не хотел мириться с неудачей. Как эта команда собиралась поддержать альбом? В то время все еще было сосредоточено на радио, а на этом альбоме не было песен для радио». Лейбл, по его словам, «находился в полном интернет-коллапсе».

В конце концов, группе сообщили, что их бюджет урезан, и их больше не поддержат ни долларом. Это не сулило ничего хорошего для их гастрольного графика, уже расписанного на следующие пять месяцев по Северной Америке, Европе и Австралии. «Помню, что я сидел в автобусе вместе со всеми, когда нам сообщили эту новость, – говорит Эвердинг. – С Island прислали двух говнюков, которые попытались объяснить это, хотя им вообще было глубоко пофиг. Полный бред. Мы были в бешенстве».

Thursday оказались в сложной ситуации. Контракт давал им возможность записать еще один альбом, за который они хотели взяться, но они знали, что Рид никогда не выделит им на это средств. Они были в неоплатном долгу перед лейблом, чьи инвестиции никогда не смогли бы окупить, и были обречены вечно скитаться в ужасном звукозаписывающем чистилище. «Это было похоже на фильм, где астронавт улетает в космос навсегда», – говорит Кили.

Как только все стало ясно, Thursday захотели уйти. Чианчио отправил группе электронное письмо, где настаивал на том, что их первоочередной задачей должно стать расторжение контракта с лейблом и что нужно подойти к этому шагу «с мертвой хваткой и с ядом на зубах». Без представителя A&R у Чианчио больше не было на лейбле контакта, который мог бы заниматься делами Thursday. Он звонил в офис Island каждый день в течение нескольких недель, но никто не отвечал ему и не перезванивал. Чианчио утверждает, что пригрозил, что будет стоять у входа в офисы Island с бейсбольной битой, если потребуется. Как только Рид, наконец, ответил, он договорился о встрече генерального директора с Рикли как раз накануне Рождества в 2006 году.

«Когда я пришел, он что-то подчеркивал в буклете из CD, – говорит Рикли о Риде. – Я спросил: "Ты че делаешь?" А он ответил: "Я выделяю самые любимые песни, которые я написал". Я подумал, что это входило в его обязанности. Позже я понял, что он был хитмейкером. Этот альбом не был новым. Он просто показывал мне, что написал все эти хиты».

Рикли сразу перешел к делу: «Я сказал: "Мы подумали, что, может быть, для нас было бы неплохо вернуться к истокам, то есть к инди-группе". Он такой: "Это имеет смысл". Я сказал: "Но мы знаем, что в долгу перед вами. Никто здесь не пытается поссориться с лейблом. Мы решили, что хотели бы уйти, и подумали, что это не будет для вас проблемой"».

Похоже, Рид оценил такой откровенный подход. Он сказал Рикли, что возьмет отпуск на праздники, чтобы обдумать это предложение и подсчитать цифры. Они пожали друг другу руки, и Рикли ушел. Как и было обещано, Рид связался с группой в начале 2007 года и дал ответ. Рикли вспоминает: «Наступил новый год, и он сказал: "Ребята, вы свободны"».

Island Records и Thursday обошлись малой кровью и, пожав друг другу руки, разошлись, и обе стороны остались довольны. Лейбл занялся новыми перспективными артистами, а группа посчитала, что им повезло расстаться на дружеской ноте, целыми и невредимыми. «Они пытались сломать нас, и мы согнулись; чуть не сломались, но каким-то образом сохранили себя, – говорит Рул об этом опыте. – Но нужно было воспользоваться этим шансом. Что бы там ни говорили, иногда просто нужно сделать прыжок в неизвестность».

Thursday провели почти пять лет на крупном лейбле, и их успех значительно превзошел самые смелые мечты студентов колледжа из Нью-Джерси. Они продали сотни тысяч пластинок, украшали собой обложки журналов и выступали перед такими огромными аудиториями, что невозможно было разглядеть, где заканчивается это море лиц. Но компания, вложившая миллионы долларов и задействовавшая все свои ресурсы, посчитала, что группа в итоге не смогла достичь пика популярности. Это было похоже на ту предупреждающую вывеску в старом подвале Рикли в Нью-Брансуике. «Мы достигли потолка, – говорит он. – Просто он оказался не таким высоким, как все думали».

Глава 8

The Distillers

Coral Fang. Sire Records (2003)

На лбу у Джеффа Рикли была большая кровоточащая рана. Лидер Thursday получил травму накануне вечером после выступления на разогреве у Deftones в Чикаго. Несмотря на то, что на протяжении многих лет из-за хаоса, царившего на концертах его группы, на его теле было много синяков и ссадин, это ранение было вызвано самим Городом ветров[154]. Сильный порыв ветра распахнул дверь съемочного фургона, припаркованного за залом Aragon Ballroom. Рикли пригнулся, но было слишком поздно – металлическая дверь задела его голову, а потом он почувствовал, что его лицо заливает кровью.

Это случилось в самый неподходящий момент, поскольку Рикли находился в Нью-Йорке, готовясь к фотосессии для обложки выпуска «Новые звезды» журнала SPIN. Номер был в газетных киосках в феврале 2004 года, и в нем Thursday были названы одной из четырех «крутых новых групп, которые вам нужно послушать прямо сейчас!»

Пока стилисты пытались скрыть рану с помощью грима и прядей волос, Рикли присматривался к остальным трем «новым звездам»[155] на съемочной площадке. Пол Бэнкс, лидер набирающей популярность нью-йоркской инди-рок-группы Interpol, попивая Heineken и разгадывая кроссворд из New York Times, выглядел скромно и щеголевато в обычном темном костюме европейского покроя. «Новая звезда» Джастин Хокинс из группы Darkness, возрождающей британский стадионный рок, был более экстравагантен: в длинном белом пальто и расклешенных розовых брюках в полоску. Но в помещении, полном популярных молодых певцов, стремящихся к рок-славе, особенно выделялась четвертая «новая звезда». Как вспоминает Рикли, она была «настоящим магнитом этой студии».

Броди Даль, двадцатичетырехлетняя предводительница лос-анджелесской панк-группы Distillers, была ростом около 173 сантиметров, но, казалось, возвышалась над всеми. У нее было бледное лицо и темная аура. Копна черных как смоль волос скрывала ее глаза, которые иногда казались зелеными, а иногда голубыми, в зависимости от освещения. Ее ярко-красные губы украшало кольцо, а на левом плече была татуировка в виде черепа и скрещенных костей, перевязанных изящным розовым бантом и надписью «ОТВАЛИ». На ней был черный корсет-топ, а что касается остального наряда, то он стал источником разногласий.

«Я это не надену, – сказала она кураторам со своего лейбла, закатив глаза и указав на пышную юбку из белого фатина от дизайнера Бетси Джонсон. – Никого из этих парней не просят надевать такие нелепые шмотки. Так почему я должна?» Она была права. Фотограф дал Рикли не так уж много инструкций по подбору одежды, кроме того, чтобы он немного подтянул брюки, чтобы были видны кроссовки и белые носки без пятки.

Разговор становился напряженным, когда команда звукозаписывающего лейбла, работавшего с Даль, стала умолять ее примерить юбку. Они сказали ей, что люди из SPIN хотели, чтобы она ее надела, и если она этого не сделает, это может нанести непоправимый ущерб ее отношениям с журналом. Наконец, после долгих споров Даль уступила. «Ладно, – сказала она. – Давайте эту чертову пачку».

$ $ $

Броди Даль, урожденная Бри Джоанна Элис Робинсон, родилась в первый день 1979 года и выросла в Фицрое, пригороде Мельбурна, в Австралии. Она была дочерью матери-одиночки, и ее раннее детство омрачали семейные неурядицы и неблагоприятная обстановка в ее родном городе.

«Австралия, чувак, строилась чертовыми каторжниками, – говорит она. – Мельбурн, в частности, был очень жестоким и мрачным, будь то избиения в стиле бритоголовых, происходившие довольно регулярно, или оголяющиеся мужики, которых я видела почти каждый день, когда была школьницей. Их называют эксгибиционистами и, серьезно, я видела их постоянно. Но я не боялась. Я отжигала, типа: "Ублюдок, я тебя убью!" Я гонялась за ними, бросала в них дерьмо и кричала на них – все то, чего они не хотели бы испытать. Это меня чертовски злило. Вот такая у меня была слабость».

Даль рано приобрела суровую внешность после того, как ее домогались в раннем возрасте. «Я подверглась сексуальному насилию со стороны двоих разных мужчин, которые, кстати, жили по соседству друг с другом, – говорит она, – и один из них был отцом моей лучшей подруги детства. Он подверг сексуальным домогательствам нас обеих – и свою собственную дочь тоже. В итоге она переехала к нам, и мы подали в суд на ее отца. Они были богатыми людьми, и у них были влиятельные адвокаты. Поскольку мы не могли указать точные даты – нам было четыре или пять лет – ему это сошло с рук. Но суд нам поверил, и нам выплатили компенсацию».

Юная Даль ходила в католическую школу, где ей было трудно завести друзей. «В школе надо мной жестоко издевались девочки, – говорит она, – они или таскали меня по игровой площадке, или дразнили, или не обращали внимания, или плохо обо мне говорили». Она начала давать отпор, и в пятнадцать лет ее выгнали из школы. У нее вошло в привычку убегать из дома и скитаться по улицам, где она экспериментировала с алкоголем, таблетками и героином.

Единственной постоянной вещью в ее жизни была музыка. В юном возрасте ей нравились американские исполнители, например, Синди Лопер и Брюс Спрингстин. В двенадцать лет она открыла для себя Nirvana и увлекалась всеми похожими на них группами. Позже, в подростковом возрасте, ее парень, который был постарше, познакомил ее с английским панк-роком. «Я встречалась с парнем, которого звали Энди-анархист, таким грязным любителем краст-панка, – говорит она. – Благодаря ему и двоюродному брату моей подруги я познакомилась с Discharge и Disorder и всем остальным, от Oi Polloi до Exploited и Clash. А потом благодаря всему этому я нашла Dead Kennedys».

Даль начала заниматься музыкой в Rock ’n’ Roll High School, мельбурнском коллективе для девушек – начинающих музыкантов, которым руководила Стефани Бурк, преподаватель музыки и барабанщица групп Hecate и Litany. Именно там Даль собрала свою первую группу Sourpuss вместе еще с тремя девушками. Самоуничижительная подача тревожных текстов Sourpuss полностью соответствовала альтернативной рок-сцене середины девяностых, поэтому они заслужили сравнение с такими группами, как L7 и Hole, предводительницей которой была хрипловатая Кортни Лав – с ней часто сравнивали Даль. Но через некоторое время Броди начала чувствовать себя ограниченной рамками женского коллектива, и из-за этого поссорилась с другими участницами. «Мне не нравилось играть под знаменем женской школы, – говорит она. – Я думала, что хуже всего, когда тебя характеризуют таким образом. Ни разу не круто, и из-за этого над нами смеялись. В конце концов, [Бурк] стала нашим менеджером, и мы просто репетировали там, вместо того чтобы выступать под этим названием [Rock ‘n’ Roll High School]».

Под руководством Бурк Sourpuss выпустили пару мини-альбомов на австралийском лейбле Fellaheen, объединявшим таких артистов, как Pavement, Бен Ли и Superchunk. Группа также получила несколько мест на разогреве на крупных концертах и в турах по всей Австралии, выступая на одной сцене с Hole, Dinosaur Jr. и еще одним подающим надежды местным коллективом альтернативного рока, Silverchair.

В последний день 1995 года, накануне семнадцатилетия Даль, Sourpuss играли в Сиднее на Summersault, фестивале под открытым небом, где выступали Bikini Kill, Бек и Foo Fighters, а также Jawbreaker во время своего последнего международного тура перед распадом. Несмотря на то, что Sourpuss был отведено не самое подходящее полуденное время, они приобрели несколько влиятельных новых фанатов, когда участники Sonic Youth и Beastie Boys выстроились вдоль сцены и кивали в такт музыке.

За кулисами Даль познакомилась с Rancid, еще одной ведущей группой фестиваля, родом из Области залива. Эти ребята с волосами торчком стали одной из самых успешных групп во время панк-бума середины девяностых, который произошел после выхода Dookie. Их новый альбом, … And Out Come the Wolves, просочился в мейнстрим благодаря показам на MTV и в рок-журналах, и был в трех неделях от того, чтобы стать золотым. Самым впечатляющим было то, что Rancid добились успеха, сохранив свой панковский авторитет, и с гордостью сотрудничали с Epitaph Records, инди-панк-лейблом, основанным гитаристом Bad Religion Бреттом Гуревицем. Там они записали все свои релизы. Даль сразу же сошлась с тридцатилетним лидером группы Тимом Армстронгом, худощавым и красивым панк-поэтом с ирокезом, и у них возникла мгновенная и естественная взаимная симпатия.

Через несколько месяцев у Rancid было запланировано выступление на передвижном североамериканском фестивале Lollapalooza, и Армстронг обратился к Даль с приглашением. «Он хотел, чтобы я приехала на Lollapalooza, поэтому он организовал для меня перелет, и я была с ним в туре полторы недели, просто тусовалась там», – говорит она. Пара сблизилась тем летом, пока автобус Rancid ехал по Северо-Востоку и Канаде с такими группами, как Metallica, Soundgarden и Ramones, выступавшими с последними концертами в своей карьере. Хотя эти двое провели вместе всего несколько дней, они сразу же очень подружились и долго беседовали допоздна, делясь интимными подробностями своего непростого детства.

Когда выступление на Lollapalooza закончилось, Даль и Армстронг договорились встретиться снова, но все почему-то пошло наперекосяк. «Я прилетела домой, и Тим собирался приехать ко мне в гости, – вспоминает она. – Он позвонил, а трубку взяла моя мама. Он сказал: "Завтра я выезжаю", а потом так и не появился. Я не могла дозвониться до него шесть месяцев. Я была ужасно расстроена. У меня не было контактов, не было никакой возможности связаться с ним, я понятия не имела, что произошло. Мне было семнадцать, и я только что вернулась домой. Через шесть месяцев я перерезала себе вены, а потом прошла курс жесткой терапии».

В том октябре Даль пережила еще большее горе, когда по трагическим причинам Sourpuss распались. «Sourpuss сменили двенадцать барабанщиц, – говорит она. – Нашу основную барабанщицу, с которой мы в итоге договорились, звали Инека Хинкли. Она сказала нам, что поедет автостопом в Кофс-Харбор, который находится на побережье Нового Южного Уэльса. Мы умоляли ее не делать этого, но она была старше меня на четыре года, и она приняла решение и уехала. Три дня спустя мы узнали, что она была изнасилована, убита и выброшена в канаву на обочине автострады».

Австралийская газета Age сообщила, что тело Хинкли было найдено лежащим лицом вверх в кустах на стоянке для грузовиков, «обнаженным ниже пояса, и полиция заявила, что тело находилось в крайней стадии разложения. По всей территории было разбросано содержимое рюкзака с личными вещами и одеждой». Вскрытие подтвердило, что она была задушена, но не определило, подверглась ли она сексуальному насилию. Двадцатилетняя Хинкли была одной из шести молодых женщин, путешествовавших автостопом и убитых в этом районе в 1996 году, как полагают следователи, преступной группой. Эта потеря только усугубила депрессию Даль.

В начале 1997 года она, наконец, получила весточку от Армстронга – он восполнил долгое молчание широким жестом, пригласив ее переехать к нему в Лос-Анджелес. Не раздумывая ни секунды, безумно влюбленная Даль собрала пару сумок и на деньги, вырученные за дело о жестоком обращении с ней в детстве, купила билет на самолет до Америки. «У меня не было ни планов, ни идей. Я просто сразу собралась и полетела», – говорит она. Приземлившись в апреле в Международном аэропорту Лос-Анджелеса, юная австралийка испытала мгновенный культурный шок.

«Я возненавидела его, – вспоминает она о Лос-Анджелесе. – Я подумала, что он очень уродливый, странный и сбивает с толку. Все было таким необычным – архитектура, даже дорога другая. Все было так чертовски далеко. По-моему, за три месяца я потратила на такси двенадцать тысяч».

Восемнадцатилетняя Даль и тридцатиоднолетний Армстронг поженились тем летом в Неваде, что облегчило требования к ее американской визе; впоследствии Даль взяла фамилию Армстронг. И это было не единственным, что она у него переняла. Не зная никого в новом городе, кроме мужа, она приняла его образ жизни, чтобы ассимилироваться. Его друзья стали ее друзьями; его тусовки – ее тусовками. Ночами она ходила с ним на концерты в Голливуде, а дни проводила в офисе Epitaph Records в Силвер-Лейке.

Она быстро обнаружила, что команда Rancid/Epitaph была сплоченной, замкнутой и трезвой. Вредные привычки однажды едва не погубили и группу, и лейбл, когда алкоголизм Армстронга помешал его ранней музыкальной карьере, а героиновая зависимость Гуревица привела к тому, что он временно ушел с лейбла и проходил лечение в реабилитационном центре. В результате каждый, кто появлялся в их поле зрения, должен был последовать их примеру и проверялся на наличие наркотических средств на входе. И если в Австралии Даль интересовалась наркотиками и алкоголем, то теперь это было исключено.

Даже музыка Даль больше не принадлежала ей в полной мере. В Америке у нее не было своей гитары, и она научилась на гитаре Армстронга для левши, вверх тормашками. На первую песню, которую она написала в своем новом городе, «L.A. Girl», ее вдохновил не очень теплый прием, полученный ею от подруг Армстронга по прибытии («Ты хочешь поскорее вернуться домой?»).

«У меня не было никакого направления, – вспоминает она. – Я подумала: "Мне нужно создать группу"». В качестве бас-гитаристки она взяла Ким «Чи» Фюэллеман, сотрудницу Epitaph, а на барабанах стал играть Мэтт Янг, связь с которым установилась благодаря ее новым друзьям из группы Adolesсents. Они втроем нашли репетиционную студию на бульваре Кауэнга в Голливуде и начали джемить вместе.

Они назвали себя Distillers, и их первые песни были быстрыми и низкопробными, в стиле необузданного панк-рока. В музыкальном плане группа не открыла чего-то нового, но их отличительной чертой был голос Даль, одичавший со времен Sourpuss. Его звучность и тембр менялись бесконтрольно и непредсказуемо, от скрипучих завываний до хриплых гармоний. В своем бормотании она растягивала и перекручивала слоги, как ириски. Даже простые слова, такие как «women» в «L.A. Girl», становились wom-oy-wenn после того, как ими завладевала Даль. По ее признанию, эта техника во многом была вдохновлена ее мужем. «Я, определенно, подражала стилю пения Тима, – говорит она. – Мне очень нравились Rancid. Они были крутыми. Мы проводили с ними много времени, и я все еще осваивалась в новой обстановке».

Армстронг предложил выпустить первые четыре песни Distillers в виде семидюймовки на лейбле Hellcat Records, дочерней компании Epitaph, основанной им двумя годами ранее и стремившейся стать центром современных панк- и ска-исполнителей третьей волны. Give ’Em the Boot, широко распространенный CD-сборник стоимостью 4,99 доллара, представил миру свой состав, в который вошли Slackers, Hepcat и U. S. Bombs.

«Тим хотел, чтобы мы были на его лейбле, – говорит Даль. – В то время я согласилась без колебаний. Только позже я подумала о том, чтобы рассмотреть варианты. Но он был непреклонен в том, что я не могу этого сделать – что я должна нести "все в семью"».

Знакомство Даль с американскими панк-концертами состоялось, когда Distillers выступали на разогреве у группы, исполнявшей песни Ramones, в баре Garage в Восточном Голливуде. «Они были в париках и все такое, – вспоминает она. – Потом в бар зашли качки и устроили драку. Было не так уж много народу, поэтому все, кто находился в баре, тоже ввязались в эту потасовку. Я стояла на столе и просто наблюдала за происходящим. Группа спустилась и избила этих парней до полусмерти, а потом вернулась на сцену. Это было дико».

Distillers отыграли еще несколько концертов в Лос-Анджелесе, в округе Ориндж и в Сан-Франциско. Благодаря связям лейбла группу пригласили в ее первый тур в мае 2000 года – шесть недель они выступали на разогреве у Dropkick Murphys, Bouncing Souls и Dwarves в рамках тура Epitaph Punk-O-Rama. Нуждаясь в роуди для продажи сувенирной продукции и ремонта гитар, Даль обратилась к Тони Бевилакве, стажеру, с которым она подружилась в офисе Epitaph. «Я только что устроился туда на работу, – рассказывает Бевилаква, – а через четыре месяца она говорит: "Мы отправляемся в наш первый тур. Хочешь поехать с нами?" И я такой: "Да!" Я только начал работать на звукозаписывающем лейбле, а потом уволился. Тогда мне даже такой панк-рок не нравился. Это было не мое. Но ее голос, чувак. Я никогда не слышал ничего подобного». Это был гортанный рев, который Гуревиц однажды описал в интервью SF Weekly: «похоже на рев самосвала со сломанной осью, но исполнительница всегда попадает в ноты».

После того, как Distillers были хорошо приняты публикой в туре Punk-O-Rama, они поучаствовали еще в нескольких турах и совершили свою первую поездку по Европе в одном автобусе с нью-йоркской хардкор-группой Agnostic Front в течение шести недель. «Мы, типа, провели в Германии около тридцати дней подряд, – вспоминает Даль, которая приветствовала изнурительное начало гастролей за границей. – Мы играли в каких-то бомжатниках. Это было потрясающе – мечта сбылась». Чтобы укомплектовать состав, они взяли вторую гитаристку, Роуз «Каспер» Маццолу.

Вокруг Даль быстро образовался своего рода культ. Любопытных панков привлекал не только ее голос, но и ее стиль и позиция. Она была язвительным, ругающимся, плюющимся монстром в рваной майке, с ремнем в заклепках и волосами, которые часто были собраны в ирокез или шипы свободы. «На первых концертах сразу было видно, что в Броди есть что-то особенное, – говорит Бевилаква. – Она просто рок-звезда, чувак. В ней есть то самое. Что-то такое, за что те ребята ею восхищались. Даже когда там было всего несколько человек, помню, что я видел, как они плакали и рассказывали ей истории из своей жизни и показывали татуировки. Так было с самого начала. Люди теряли голову в присутствии Броди».

Весной 2000 года Distillers выпустили на лейбле Hellcat свой первый одноименный с группой альбом из четырнадцати песен, на обложке которого была черно-белая фотография рычащей собаки. Это дебют, который Даль называет «ужасным» и о котором вспоминает с сожалением. «Как будто кто-то читает твой первый дневник, – морщится она. – Он очень незрелый и нелепый. В нем есть моменты, которые мне нравятся, например, мелодии и прочее. Мелодия всегда была для меня очень важна. Думаю, это моя сильная сторона». Но главная причина слабости альбома, по ее мнению, заключалась в том, что она исполняла тексты, по-прежнему во многом подражая Армстронгу. «Открывая себя, ты действительно подражаешь людям, но на этом альбоме это просто очевидно».

То, что Distillers без особых усилий завоевали место на уважаемом лейбле, вкупе с тем фактом, что музыкальный стиль Даль имел заметное сходство с музыкальным стилем ее мужа, принесло группе изрядное количество мелких придирок. Подобно слухам о том, что Курт Кобейн сам писал песни своей жене Кортни Лав, Даль пришлось выслушать несколько обидных обвинений в том, что писать песни ей помогает Армстронг, или что она – бесстыдная охотница за деньгами и карьеристка.

Не обращая внимания на скептиков, Армстронги по-прежнему были счастливы в любви как пара, и этот союз панк-рок-звезд был крепким. Даль даже увековечила его татуировкой на правом бедре с именем ТИМ, выведенным чернилами в центре алого сердца над словом «НАВЕЧНО». Distillers также добились успеха, когда их альбом разошелся тиражом около 20 000 экземпляров и расширил их фанатскую базу. «Кого там только не было, – говорит Даль о фанатах Distillers. – Ребята-скейтбордисты, панк-рокеры, девчонки-панки и немного скинхедов».

Альбом был принят довольно хорошо и получил несколько хороших отзывов в прессе. Тем не менее, одну из статей в Village Voice Даль запомнила навсегда. Она была в целом положительной – «Мне очень нравится этот альбом», – написал критик Фрэнк Коган, который сравнил Даль с такими великими панк-исполнителями, как Патти Смит и Джо Страммер. Но основная критика альбома сводилась к следующему: что, черт возьми, говорит эта женщина? «Сами тексты Distillers, похоже, не складываются ни во что грандиозное или даже понятное», – написал Коган, указывая на невнятные, кажущиеся бессмысленными слова и обороты, такие как «night irreverential[156]» и непонятное «carneleby». Отзыв задел не потому, что был злым, а потому, что был точным.

«Он такой: "Что это за слово, черт возьми? Что оно вообще значит?" – вспоминает Даль. – А я думаю: "Боже мой, он прав". Я никогда особо не сосредотачивалась на своих текстах и, скажем так, заучила наизусть последнюю часть этого альбома, даже не задумываясь об этом. Я издавала звуки, но за ними даже не было текста, из-за чего сейчас петь эти песни очень сложно, потому что это, типа: "Что, черт возьми, я вообще говорю?"» Эта статья послужила для Даль стимулом к тому, чтобы лучше сочинять песни и раскрыть собственную музыкальную идентичность, не зависящую от мужа или кого-либо еще. «С тех пор я была полна решимости найти свой собственный стиль. Сочинение песен и текстов стало для меня очень важным. Это изменило мою чертову жизнь».

$ $ $

Вскоре после выхода их дебютного альбома Броди Даль распустила группу. Distillers были ее детищем, и ей нужны были товарищи по группе, готовые ее слушаться, а этого, по ее мнению, не было. Группу тянуло в разные стороны, и она теряла контроль над проектом. «После первого альбома я уволила Мэтта и Ким, потому что я чувствовала, что происходит какой-то сговор, – говорит она. – Именно из-за этой динамики людям не нравилось, что я всем управляю. Это причиняло мне боль и было для меня трудным».

Нуждаясь в нескольких надежных музыкантах, которые разделяли бы ее взгляды, она поставила на место барабанщика послушного и надежного, как кирпичная стена, парня по имени Энди «Вспышка» Гранелли. «Броди фактически распустила группу, но у нее уже был организован тур, и я пришел на время, а потом остался насовсем, – смеется Гранелли. – Я просто не захотел уходить».

Даль познакомилась с Гранелли через тусовку Области залива на Гилман-стрит, где постоянно выступала его группа Nerve Agents. «Все произошло из-за Гилман-стрит, по крайней мере, в моей музыкальной жизни, – говорит Гранелли. – Именно там я встретил Броди и Тима. Мы с Броди быстро подружились, и я очень полюбил и ее, и ее группу. Она здорово пишет хуки, а я люблю хорошие хуки. К тому же, в Nerve Agents я немного устал от мужского коллектива. Поэтому иметь возможность помогать такой девушке, как Броди, было мечтой, ставшей явью».

Даль взяла на место басистки Фюэллеман друга Гранелли Райана Синна[157], гитариста-металлиста и сотрудника музыкального магазина.

«Однажды Энди позвонил мне и спросил, играю ли я на басу. Я сказал "нет", – вспоминает Синн. – Мой босс сказал, что я идиот, и что я должен ему перезвонить. До прослушивания оставалось четыре дня. Я взял на время оборудование, разучил их первый альбом, и меня приняли. Мое первое выступление с ними состоялось в Финиксе в первый день Warped Tour. Мне сказали, что если я облажаюсь, то выступление закончит [басист Rancid] Мэтт Фриман[158]. Он стоял на коленях на сцене метрах в трех и пристально смотрел на меня. Мои колени еще никогда не дрожали так сильно. Я был просто до смерти напуган».

С этими двумя новыми участниками Даль решила продолжить работу в Distillers, и в ноябре 2000 года они дали серию концертов в США, выступая на разогреве у Rancid и AFI. Новые участники вскоре узнали о строгих правилах Rancid, направленных против гастрольного разврата и на поддержание чистоты за кулисами.

«Когда я пришел в группу, мне сказали, что если меня поймают за выпивкой, тур будет закончен, группа распадется, а Броди отправится в рехаб[159], – говорит Синн. – Первый раз, придя в группу, я выпил в Амстердаме после пяти недель тура с тремя группами в одном автобусе. А в середине у нас был один выходной. Мы получили талоны на питание, и я спустился в ресторан, где почему-то заказал водку с клюквой. Я сел за дальний столик, откуда мне были видны обе двери, и просто нюхал ее. Ну и пива мне хотелось выпить после тура. К примеру, я помню, как вышел новый альбом у Satyricon. Я его купил, взял бутылку Thunderbird и спрятался с ней у себя в спальне. Было такое чувство, что за мной наблюдают».

В обновленном составе Distillers сочинили и записали свой второй альбом, Sing Sing Death House, вышедший на лейбле Hellcat в январе 2002 года. Вскоре после этого Маццола покинула группу, которая превратилась в трио. На этот раз Даль более вдумчиво подошла к написанию песен, поскольку колкая статья из Village Voice все еще была свежа в ее памяти. В итоге получилось двенадцать треков, в которых ее природный дар создавать запоминающиеся панк-хуки сочетался с более зрелыми текстами, часто автобиографичными. В песне «Young Crazed Peeling» она пела о том, как росла в Фицрое с «работающей матерью-одиночкой, выживавшей в каменных джунглях», и о том, как влюбилась в Армстронга: «I love a man from California / He’s the prettiest thing, we got the same disorder»[160]. Она по-прежнему сохраняла характерный для пьяного панка выговор и язвительные акценты, но уже не так бессвязно растягивала слова.

Sing Sing Death House поражал еще до того, как прозвучала хоть одна его нота. Когда открывался футляр, в нем обнаруживался неоново-зеленый компакт-диск с черным контуром профиля Даль, почти половину которого обрамлял высоченный ирокез. Вскоре MTV явил миру шипы Даль, когда показал Distillers в программе You Hear It First[161], в трехминутном видеоролике, где показывали перспективных исполнителей. Ведущий Свей Кэллоуэй расхваливал Distillers как «группу, которая дает искру миру панк-рока, и не нужно быть признанным экспертом, чтобы понять, насколько это необходимо. Главная героиня, безусловно, неподражаема, и Distillers продолжают то, на чем остановились такие легенды, как Runaways».

В этом выпуске были показаны отрывки их музыкального видеоклипа на песню «The Young Crazed Peeling», в котором Даль и ее острые шипы свободы привлекают всеобщее внимание, когда она фланирует по улицам в центре Лос-Анджелеса. В интервью с группой была показана сдержанная, но непринужденная и крутая Даль в свободной оливково-зеленой толстовке с капюшоном, неохотно отвечавшая на вопросы. Когда ее спросили, не чувствует ли она себя уязвимой из-за интимности сочинения песен, Даль пожала плечами и сказала: «На самом деле мне наплевать, что думают люди». Новому поколению начинающих рок-фанатов, особенно женщинам, Даль дала такое же первое откровенное представление о панк-культуре, какое за много лет до этого дал ее муж, когда по MTV был показан видеоклип Rancid на песню «Salvation».

Одновременно на веб-сайте MTV News появилась статья, которая включала в себя бесплатную загрузку «The Young Crazed Peeling», что вызвало еще больше похвал: «С тех пор, как Кортни Лав захотела стать девушкой с самым большим куском пирога, никто так не входил в роль похабной панк-роковой женщины, как первая женщина, доведшая эту роль до крайности, Венди Уильямс из Plasmatics. С таким количеством непосредственных сравнений и постоянным ярлыком "женщины, играющей рок", который навешивался на каждое ее движение, Армстронг могла бы согнуться под этим внешним давлением, но она предоставит это какой-нибудь размазне».

«После того, как мы сняли этот фрагмент, пошел разгон», – вспоминает Гранелли. В течение следующего года видеоклип попал в ротацию на MTV2, запоминающийся сингл «City of Angels» стал одной из самых востребованных песен на KROQ, и группу даже упомянули в эпизоде Девочек Гилмор[162]. Sing Sing так и не попал в чарт Billboard 200, но для Hellcat он стал успешным, разойдясь тиражом более 100 000 экземпляров, что сделало его одним из самых популярных релизов лейбла.

К этому времени несколько крупных печатных изданий также обратили внимание на популярную молодую группу. Rolling Stone похвалил звучание Sing Sing, сравнив его с «чистым cкрежетом мусоровоза». В CMJ написали, что Sing Sing «не только один из лучших панк-альбомов нового года, но и шаг в правильном направлении для неистовых женщин, который принесут к микрофону свои смертоносные чары». А недооцененное умение Даль играть быстрые соло на гитаре было отмечено в рецензии Guitar Player.

О группе даже написали восторженную статью в Village Voice, где автор Джин Фьюри похвалила Даль за прогресс, которого та добилась с тех пор, как заставила критика газеты ломать голову над их дебютным альбомом. «Песни Sing Sing более дерзкие и зажигательные; мелодии бурлят и раскачиваются из стороны в сторону», – говорилось в ней, а Даль восхвалялась как значимая рок-фигура женского пола, чьи песни «оставили бы растяжки на губах» у Карен О из Yeah Yeah Yeahs и Кэтлин Ханны из группы Bikini Kill: «Ее сила в ее позиции: "даже не думай меня раздражать". Это мгновенно, решительно и непоколебимо – и слишком многих девушек все еще нужно убедить в том, что так жить удобнее. Невежество недопустимо, и это не обсуждается».

На волне своей растущей популярности Distillers большую часть времени проводили в дороге и использовали возможности для более масштабных гастролей; некоторые из них выходили за рамки узкого панк-мирка группы. В конце 2002 года Distillers сыграли свои самые масштабные концерты – семь недель в туре в поддержку двух крупных групп, No Doubt и Garbage. Именно там Даль обрела наставницу в лице предводительницы Garbage Ширли Мэнсон.

«Я просто вошла в ее гримерку в первый день и сказала: "Вот и я", – вспоминает Даль. – И мы сразу же влюбились друг в друга. Я не отходила от нее ни на шаг на протяжении всего тура. Я искала именно это. Мне всегда нравились сильные женщины-наставницы».

«Тот факт, что она просто так вошла ко мне, многое говорит о чьих-то яйцах, – говорит Мэнсон. – Она была такой юной – была совсем ребенком! И у нее был настоящий ирокез, неброский макияж глаз, и она старалась выглядеть «уродливой» в то время, когда во всем мире были сплошные Джессики Симпсон и Бритни Спирс. Меня всегда отталкивала мысль о том, что женщинам нужно стараться привлекать взгляды мужчин, поэтому с момента нашей встречи я всегда на все 100 процентов поддерживала ее».

Distillers привлекали к себе все большую аудиторию во время тура, выступая перед тысячами зрителей каждый вечер. Группа попала в поле зрение нескольких крупных лейблов, чье любопытство возбудили эффектные молодые панки и их зажигательная предводительница. Заглавная статья февральского номера Alternative Press за 2003 год отражает высокий спрос на группу: «Sony. Def Jam. DreamWorks. За последний год все они стучались в двери Distillers после успеха культового второго альбома группы, Sing Sing Death House».

«Конечно, звукозаписывающие компании были заинтересованы. Они процветают благодаря таким амбициозным людям, как она, – говорит Мэнсон о Даль. – Броди – звезда. По-другому просто не скажешь, правда. Она невероятная певица, невероятная гитаристка, очень харизматична и красива до безобразия. Я постоянно называла ее Авой Гарднер[163] панк-рока. И ее группа состояла из невероятных личностей. Они не были похожи на каких-то музыкантов, подыгрывающих ей на заднем плане, сливающихся в одно целое. У каждого из них были свои особенности».

Гранелли, выходец со сцены Gilman, поначалу с опаской относился к интересу крупных лейблов. «Мы всегда были слегка настороже. Никогда не знаешь, есть ли у лейблов скрытые мотивы, – говорит он. – Тим рассказывал нам о парне, подписавшем контракт с Green Day, который встречался с Rancid и покрасил волосы в зеленый цвет, чтобы казаться панком. У каждого из тех времен есть история о каком-нибудь парне из A&R, пытавшимся раздуть из мухи слона ради репутации».

«Мы слышали какую-то нелепую чушь, – вспоминает Даль об их переговорах с лейблами. – "Если вы, ребята, не продадите миллион пластинок, я уволюсь с работы". Это прозвучало из уст одного парня из A&R».

«Мы играли в Нью-Йорке, и [сопрезидент Island Def Jam] Лиор Коэн должен был приехать и посмотреть на нас, – говорит Гранелли. – В итоге он даже не стал с нами разговаривать. Я слышал, что он посмотрел выступление группы и подумал, что мы сыграли хардкорную программу, чтобы позлить его, и после этого не стал тратить время на разговоры с нами. Для нас это было что-то вроде: "Ага, видите – эти невежды даже не слушают наши альбомы!"»

В итоге группе больше всего понравился Warner Bros. У принадлежащего ему лейбла Sire Records была впечатляющая история работы с такими достойными панк-рокерами, как Ramones и Dead Boys. Группу также подкупили личные инвестиции соучредителя Sire Сеймура Стейна и генерального директора Warner Тома Уолли, приглашавших их на ночные ужины в рестораны, которые они никогда бы не смогли себе позволить. «Мы с Сеймуром Стейном ели лобстеров, надев слюнявчики, и все над нами смеялись, – вспоминает Cинн. – Они были просто людьми, с кем мы могли тусоваться и весело болтать о музыке. Казалось, что это наши люди».

Еще одной приманкой Sire был Крейг Ааронсон из A&R, с которым группа вела переговоры. Он работал с Jimmy Eat World и At the Drive-In, и, помимо своих A&R-обязанностей, имел серьезное влияние и внутри компании. «Нашим парнем из A&R был Крейг Ааронсон, также являвшийся вице-президентом, – говорит Гранелли. – Для нас это было очень важно… Если имеешь дело с каким-нибудь младшим специалистом, можно стать похороненным или потерянным в этом механизме. Но раз уж нашим A&R был вице-президент, это подсластило сделку».

После некоторых размышлений группа решила принять предложение Ааронсона, Уолли и Стейна, подписав контракт с Sire Records на запись своего третьего альбома. Соглашение даже допускало, чтобы альбом был выпущен совместно с Hellcat с немедленной выплатой аванса. «Они выдали нам все чеки, – вспоминает Гранелли. – Я получил около тридцати тысяч в качестве бонуса при подписании контракта, и это было круто. Это было по-настоящему».

Новые возможности Distillers и их безостановочный гастрольный график были захватывающими, но они начали оказывать давление на брак Даль. «Большую часть времени меня не было дома, – говорит она. – Помню, я вернулась домой из тура, а Тим такой: "Мне одиноко. Я скучаю по тебе. Тебя никогда нет рядом". А я такая: "… Да и пофигу. Черт, ты взрослый мужик". Мне было двадцать, двадцать один. А ему – чуть за тридцать. "Я здесь не для того, чтобы о тебе заботиться". Я была ребенком. Я была чертовым ребенком!» Уход из Hellcat ради подписания контракта с более крупным лейблом только усугубил ситуацию. Она вспоминает, что чаще всего звучало слово «преданность».

«Как раз перед этим я сказала, что хочу рассмотреть свои варианты – может быть, я поговорю с Фэт Майком или с кем-нибудь еще, посмотрю, что еще есть. Из-за этого он просто пришел в ярость, – говорит Даль. – Эта идея была мне очень чужда. "Преданность?" Черт возьми… что? Не иметь возможности принимать самостоятельные решения, не полагаясь ни на кого другого – это был шок. Одна из причин, почему до меня начало доходить, что нужно убираться оттуда к черту».

$ $ $

Преданность, честность, верность. Все эти качества были прочно заложены в структуру Rancid. «Это как мафия, – сказал однажды гитарист Ларс Фредериксен в интервью Washington Post. – Все для семьи».

Преданность стала главной темой в заглавной статье Alternative Press в том году о группе, не очень-то жалующей прессу – преданность друг другу, своей команде, лейблу Epitaph Records и его основателю Бретту Гуревицу. «Если существует какое-то определение для описания Rancid, то это "преданные", – сказал Гуревиц в интервью журналу. – Я всегда буду благодарен им за то, насколько преданными они были по отношению ко мне. Но они просто такие люди. Они ведут себя так друг с другом и со всеми, с кем решают работать. А это большая редкость в нашем бизнесе».

Эта статья, которая анонсировалась как первое интервью Rancid за последние пять лет, была опубликована в тот момент, когда группа готовилась к выпуску своего будущего альбома Indestructible, шестого полноформатного альбома подряд на Epitaph. «Мы с Гуревицем на всю жизнь», – сказал Фредериксен о главе лейбла, который также приложил руку к созданию большинства работ группы. Изначально, говорилось в статье, новый альбом был, в основном, о смерти из-за недавней кончины Джо Страммера, Джоуи Рамона и брата Фредериксена.

Но пока Rancid и Гуревиц сидели в студии в январе 2003 года, заканчивая запись Indestructible, Армстронг был ошарашен телефонным звонком из Австралии. Ему позвонила жена и сообщила, что после почти шести лет совместной жизни хочет развестись. Ошеломленный фронтмен позже рассказал об этом разрыве в интервью MTV как о «самом разрушительном, что когда-либо случалось со мной».

Армстронг обратился за утешением к своим товарищам по группе и Гуревицу, которые немедленно прекратили работу над Indestructible, чтобы дать ему время прийти в себя. «[Тим] рассказал нам об этом в воскресенье утром, и мы пошли, поговорили с Гуревицем и сказали: "Все, останавливаемся"».

«Мы полностью прекратили запись, – сказал Фриман в интервью Cleveland Scene. – К полудню воскресенья мы с Тимом ехали обратно в Область залива. Ему нужно было разобраться с этим».

«Мы прекратили работу и не знали, будем ли мы записывать альбом, – вспоминал Армстронг в интервью MTV. – А потом я вернулся домой в Область залива, послушал то, что мы сделали, и начал сочинять несколько новых песен. И я [нашел этот процесс настолько исцеляющим], что сказал: "К черту все это, чувак, давайте вернемся в студию"».

Когда несколько недель спустя группа собралась заново, отвергнутый Армстронг принес с собой новую подборку своих песен о разрыве отношений. В «Tropical London» он жаловался, что его сердце «было разорвано на части» девушкой из Мельбурна. В «Fall Back Down» он пел о предательстве и поиске света во тьме с помощью своих друзей. «Мне очень повезло, что у меня есть моя команда», – хвастался он, а его товарищи по группе подпевали гэнг-вокалом: «Она не из тех, кто вернется за тобой!»

В одной из песен, «Ghost Band», Армстронг, казалось, нацелился не только на свою бывшую, но и на всю ее группу, обыгрывая идею о том, что Distillers были дешевой подделкой под Rancid: «There’s a ghost band, girl, playing our songs now»[164]. Но эта песня была не просто горькой лирикой; разрыв пары вызвал резонанс и в реальном мире. Поговаривали, что Армстронг, могущественная и влиятельная фигура в мире панк-рока, усложнил жизнь Distillers. Казалось, что от них несет индустрией, поскольку все меньше и меньше людей и групп хотели с ними работать. Их мир сузился, и внезапно они оказались в полном одиночестве, став нежелательной панк-группой на сцене.

«Все, что я знал, было связано с Гилман-стрит, поэтому, когда Броди и Тим расстались, все мои друзья и все, с кем я познакомился, играя музыку, стали избегать нас, – говорит Гранелли. – Они очень плохо к нам относились. "Мы надерем тебе задницу, если увидим тебя в городе" – что-то в этом роде. Чуваки, мы просто пытаемся играть».

«Мы не могли участвовать в некоторых фестивалях, потому что там собирались выступать Rancid, – говорит Бевилаква. – Определенные вещи были теперь не возможны».

«Другие группы, на которые я ходил и с которыми тусовался, больше не разговаривали со мной, – говорит Синн. – То время было для меня странным. У меня на руке была татуировка RANCID. На меня очень повлиял Let’s Go. Внезапно мы почувствовали себя врагами номер один для Hellcat. Мы стали всячески защищать друг друга. Мы встречали с кулаками любого, кто нападал на нас».

«Мои друзья говорили: "Эй, послушай, я люблю тебя, чувак, но я не могу пойти с тобой в кино. Если Ларс увидит нас в японском квартале, мне и моей группе конец. Прости, брат", – говорит Гранелли. – Отстой. Из-за этого мы дерьмово себя чувствовали и замкнулись в себе. Мы были самостоятельной командой. Прикрывали спины друг друга».

Весной 2003 года напряжение между двумя лагерями достигло кульминации. Масла в огонь подлил выпуск Rolling Stone от 12 июня. В журнале была огромная фотография, на которой Даль радостно и небрежно целовалась со своим новым парнем, высоким рыжеволосым лидером Queens of the Stone Age Джошем Хомме. «Помню, я увидел ее в Rolling Stone и подумал: "Тво-ю мать…", – смеется Бевилаква. – Это был шок».

«Та статья в Rolling Stone вышла очень быстро, – вспоминает Гранелли. – Примерно через неделю после того, как Броди и Джош сошлись. Был полный пипец. Мне звонили люди – очень обиженные».

Как сообщал Rolling Stone, развод вынудил Distillers изменить свои планы на летние туры: «Первоначально Distillers планировали выступить на Warped Tour, но отказались от участия в программе после того, как вокалистка Броди Армстронг рассталась со своим мужем Тимом Армстронгом из Rancid, который считался главной звездой фестиваля. Группу Броди быстро пригласили выступать в качестве ведущих исполнителей малой сцены на Lollapalooza, где в программе заявлен Джош Хомме, солист Queens of the Stone Age. "Я никогда не была так потрясена какой-либо группой больше, чем Queens", – говорит она».

В свободный от работы июльский вечер после Lollapalooza Distillers отыграли камерный концерт в культовом нью-йоркском клубе CBGB. Посыпав солью свежую рану Армстронга, Даль выступила с надписью «РЫЖИЕ ДЕЛАЮТ ЭТО ЛУЧШЕ», выведенной огромными буквами на ее левом предплечье. (Rancid, которые за десять с лишним лет совместной работы ни разу не выступали в этой старинной панк-мекке, также неожиданно решили провести там свой первый концерт в конце года.)

«Мы играли в CBGB’s, что было для нас важным событием, – вспоминает Бевилаква, – и какой-то парень держал плакат с надписью "ВЕРНИ ТИМА"». Даль увидела этот плакат и отреагировала так, как подсказывали ей инстинкты. «Я ударила его ногой по голове, – рассказала она в SPIN. – Все ребята вокруг него после этого зааплодировали. Я не осознавала, как сильно ударила его, пока не увидела, как у него закачалась голова. Я подумала: «"О, черт. Нехороший знак"».

Инцидент в CBGB не был единственным. У Даль регулярно случались стычки с разгневанными фанатами Rancid. Los Angeles Times сообщала, что несколько недель спустя во время аншлагового концерта в Glass House в Помоне парень у входа «раздавал листовки с фотографией Армстронга и надписью "Продажная шлюха"».

«Такое случалось почти на каждом концерте. Одна девушка написала RANCID на нашем автобусе. Броди увидела это, и она, э-э-э… – говорит Бевилаква, прежде чем прерваться. – Ну, был скандал. Люди отвернулись от нас – ну прямо как в школе. Все это просто подтолкнуло нас к тому, чтобы сказать: "Да пошли вы все! Никто из вас нам никогда не был нужен"». Distillers даже приняли этот яд, назвав ряд концертов в том году «Тур самой ненавистной женщины на Земле».

Гастрольная жизнь становилась все более напряженной, но жизнь дома казалась предводительнице группы сказочной, и она быстро влюбилась в Хомме. Вскоре она отказалась от фамилии Армстронг и взяла фамилию Даль, в честь провокационной и противоречивой французской актрисы Беатрис Даль. «Вам знакомо это тошнотворное чувство, эта тоска по любви? Я испытываю его постоянно. Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела в своей жизни. Ростом он 195 с половиной сантиметров и похож на рыжего Элвиса», – рассказала она Guardian. В статье эти двое были названы «яркой парой», а растущая репутация Даль как возмутительницы спокойствия была отражена в заголовке: «Подвинься, Кортни Лав. В мире рока появилась новая женщина, которую с наслаждением ненавидят».

$ $ $

Начинающийся роман стал не единственным источником скандальной панк-драмы летом 2003 года. На той же неделе, когда слухи об отношениях Даль и Хомме стали достоянием общественности на страницах Rolling Stone, в прессу просочился еще один слух, на этот раз о Rancid. Оказалось, что группа также договорилась о контракте с Warner Bros. Records на выпуск Indestructible. Анонимный представитель Epitaph подтвердил в Billboard эту договоренность, сказав просто: «Это правда».

Пресс-секретарь позже добавил, что это была «уникальная сделка», которая «не соответствовала традиционным правилам звукозаписывающего бизнеса», подразумевая, что, возможно, сделка была дистрибьюторской, и Rancid официально не будут включены в реестр Warner. Фредериксен выступил с заявлением, но его возражения и отсутствие подробностей только сделали суть проекта еще более туманной: «У нас нет абсолютно никаких претензий к Hellcat. Да, мы рассматриваем возможность дополнительной поддержки, которую, возможно, смогут предоставить Warner Bros., но что бы ни случилось, мы остаемся с Бреттом Гуревицем. Все, что меня волнует, и все, что у меня есть – это моя музыка, мои товарищи по группе и моя группа в целом. Мы сделаем все, что нужно, чтобы выжить».

На сайте Punknews, где эта история получила огласку, оставлялись сотни комментариев. Многие из них были написаны заглавными буквами, во многих щедро использовались восклицательные знаки, и все они содержали очень категоричные мнения. Некоторые были возмущенными и высмеивали группу, называя ее лицемерной и продажной. («Честно говоря, это никак не согласуется с тем, что они говорили и отстаивали в прошлом».) Другие защищали своих панк-героев и обещали оставаться с ними. («Кто мы такие, чтобы решать, продались Rancid или нет? Неважно. Rancid по-прежнему, пожалуй, величайшая из ныне существующих групп. Они – реинкарнированные Clash. И точка».) Но самой распространенной реакцией был шок. Шок от того, что из всех групп именно Rancid, наконец, перешли эту черту.

Rancid, как известно, упустили возможность перейти на крупный лейбл на пике своего успеха во время панк-взрыва середины девяностых – тогда они могли присоединиться к своим собратьям из Области залива Green Day, ставшим суперзвездами. Предложения были, но Армстронг и компания пренебрежительно отмахнулись от них. В статье New York Times Magazine за 1996 год было зафиксировано, как музыкальная индустрия активно обхаживала группу: «На концерты Rancid стала ходить Мадонна и прислала им свою фотографию в обнаженном виде, умоляя группу подписать контракт с ее лейблом вместо Epic, которые предложили сделку на сумму 1,5 миллиона долларов. На пике конкурентной борьбы Rancid отказали им обоим».

Еще в июне группа подтвердила свою верность Epitaph в статье Alternative Press, где вообще не упоминалось о Warner Bros. Так почему же сейчас? И почему Warner Bros.? И почему так тихо?

Эти вопросы в лагере Rancid игнорировали. Репортер East Bay Express попытался найти объяснения, но наткнулся на стену молчания. Ни от Rancid, ни от Гуревица, ни от кого-то другого комментариев не было. «Не спрашивайте меня о Rancid, – сказала изданию пресс-атташе Epitaph Хилари Окунь. – Это то, о чем мы не говорим. У нас просто ком в горле от огромной печали».

Новый лейбл группы тоже ничем не помог. «Rancid работают на Warner Bros., – прокомментировал руководитель отдела по связям с общественностью лейбла Люк Берланд. – Вы хотели знать о наших отношениях – они у нас прекрасные».

Даже самый безжалостный интервьюер Канады, Нардуар, не смог добиться от Фредериксена четких ответов. «Мы ничего не подписывали, – сказал ему гитарист. – Мы останемся с Бреттом навсегда. Бретт – наш человек. Именно он продюсировал этот новый альбом, Indestructible, который выходит на Hellcat».

Только анонимный источник из Epitaph поговорил с Express, намекая на то, что новости о лейбле Rancid стали неожиданностью для всех в офисе, даже для Гуревица: «Я имею в виду, что Бретт Гуревиц продюсировал этот альбом, вложил в него душу, и мы думали, что это будет альбом Epitaph. Но потом все как-то изменилось, когда пути Броди и Тима разошлись, была написана целая куча новых песен, и запись была приостановлена. Вот тогда-то и начались перемены».

$ $ $

Rancid и Distillers запланировали свои релизы на Warner Bros на 2003 год с интервалом в два месяца. Indestructible поступил в продажу первым, 19 августа. На его обложке отсутствовали логотипы каких-либо крупных лейблов, но на самом деле, на обратной стороне был изображен логотип Hellcat в виде черного кота, выгнувшего спину.

Видеоклип на «Fall Back Down», первый сингл альбома, соответствовал лирическим темам песни – товариществу и преданности – множество рук, обнимающих за плечи, и демонстрация спокойствия («да кому ты вообще нужна») на камеру Армстронгом и его друзьями во время игры в домино. Среди поддерживающих фронтмена друзей, показанных в клипе, были протеже Армстронга и гитаристка Good Charlotte Бенджи Мэдден, а также звезда реалити-шоу Келли Осборн.

Копание в грязном белье среди известных рок-звезд и известных персонажей светской хроники перенесло ситуацию из панк-кругов в таблоиды, особенно в жаждущие сенсаций британские СМИ, которые проглотили эту драму как конфетку. Даль оказалась втянутой в странное время в поп-культуре начала XX века, когда средства массовой информации уделяли большое внимание личной жизни панк-звезд, таких как звездная пара MTV Аврил Лавин и Дерик Уибли, лидер Sum 41.

Хомме, Армстронг, Даль и Осборн обменивались словесными выпадами в адрес друг друга в прессе. Осборн критиковала Даль в интервью, называя ее «бездарной подделкой», «позершей» и «подражательницей Кортни Лав». «Я не помню этого видео, но я знаю, что она нападала на меня в прессе, поэтому я ответила ей тем же, – говорит Даль. – Забавно, много лет спустя я увидела ее на одном мероприятии, и она убежала и спряталась. По сей день эта девушка меня боится».

Indestructible поставил ультиматум фанатам Distillers, многие из которых узнали эту группу благодаря своей преданности Rancid. Внезапно они стали похожи на детей разведенных родителей, вынужденных выбирать, на чьей они стороне. «Мне кажется, что наша фанатская база раскололась надвое», – говорит Даль. Несмотря на то, что Indestructible вызвал разногласия в панк-сообществе, участники Distillers говорят, что их это не волновало. «У меня не было желания слушать его альбом, – пожимает плечами Даль. – Кто-то сказал, что там есть песня под названием "Tropic London", которая, возможно, написана обо мне и Мельбурне. Я ее до сих пор не слышала».

«Я перестал интересоваться их творчеством, потому что они пытались встать у меня на пути, – говорит Гранелли о Rancid. – То, как они к нам относились, выводило нас из себя. Поэтому я не хотел слушать этот альбом – "Да пошел он к черту, мне наплевать"».

14 октября, через два месяца после выхода альбома Indestructible, Даль и Distillers выпустили свой собственный альбом, Coral Fang. Если предыдущая работа группы заклеймила их как подражателей Rancid, то Coral Fang показал, что между ними пропасть. Это было смелое заявление, их собственный флаг на песке. Это была Даль, ворвавшаяся в комнату со словами: «А вот и я».

Альбом был записан весной на Site, той же удаленной студии в секвойных лесах Сан-Рафаэля в Калифорнии, где в 2002 году Queens of the Stone Age записали свой получивший широкое признание альбом Songs for the Deaf. Его одиннадцать песен были доработаны продюсером Джилом Нортоном, который ранее работал с Pixies, Патти Смит, Foo Fighters и Blink, ирландской поп-группой, которая заставила поп-панк-трио из Сан-Диего добавить к своему названию «-182».

Продюсерская работа Нортона придала новое измерение звучанию Distillers, усилив преимущества Даль, а именно, ее дар к сочинению острых хуков и ее неподражаемый голос. Бевилаква, ставший официальным участником группы незадолго до записи Coral Fang, также привнес глубину в гитарные партии Даль, добавив собственные случайные фразы к ее энергичной и ритмичной игре.

Группа по-прежнему исполняла прямолинейные панк-треки, и в них голос Даль превращался в дикие, пронзительные вопли и хриплое рычание. Но время от времени они замедляли темп, давая себе возможность разогнаться. Оказалось, что, освободившись от ограничений скоростных ритмов, Даль могла исполнять лучшие из них, легко переходя на страстный шепот и соблазнительные мурлыкания.

Coral Fang обладал двойственностью, которая отражала переменчивую жизнь Даль в то время: это был вульгарный и уродливый альбом, и в то же время – гармоничный и изящный. Это был альбом о жизни и смерти, любви и ненависти, убийстве и сексе. Его обложка была такой же жуткой – распятая обнаженная женщина, из грудной клетки которой сочились красные лезвия бритв. Внутреннее оформление было еще более экстремальным: женщины висели на пуповинах, и из их промежностей хлестала кровь.

Лейбл Sire, не участвовавший в работе над Coral Fang, начал проявлять все большую настойчивость в отношении того, как следует продвигать альбом и Даль на рынке, что никогда не было проблемой в Hellcat. Зная, что национальные сетевые магазины, такие как Walmart и Target, вряд ли будут продавать экземпляры альбома с таким непристойным оформлением, лейбл предложил группе сделать вторую обложку для этих магазинов. «Нам сказали, что около 80 % продаж CD приходится на Walmart, но продажи CD составляют менее 2 % от продаж Walmart, – вспоминает Синн. – Поэтому Walmart наплевать [на то, что они не продают альбом] с точки зрения бизнеса. Но что касается нас, то мы можем лишить CD своих фанатов, которые живут там, где Walmart, возможно, единственное место, где они могут его достать».

«Они сказали: "Вам нужно сделать защитную обложку", – рассказывает Бевилаква. – Мы были такими умниками – сделали обложку с изображением животных и надписью "ЗАЩИТНАЯ ОБЛОЖКА". Оглядываясь назад, мы понимаем, что могли бы поступить по-другому».

«В то время мы были очень оскорблены. Это было невероятно, – говорит Даль. – Мы передали управление собственным кораблем кому-то другому. Внезапно появились правила и предписания. Мы потеряли свободу делать все, что мы, черт возьми, захотим. Дело было не только в этом. Я ходила на фотосессию или что-то в этом роде, и мне велели надеть такую же дурацкую чертову балетную пачку, в которой я снялась для обложки журнала SPIN. Это было похоже на манипуляцию. Я чувствовала, что вынуждена делать то, что я на самом деле, черт возьми, не хотела делать».

Постоянным источником разногласий стала, в частности, пресса, поскольку интервьюеры, в основном, не были заинтересованы в общении с товарищами Даль по группе и хотели только грязи о разводе. В поисках пикантных нападок на бывшего мужа критики изучили тексты песен Даль, которые изобиловали образами крови, клыков и убийств. «В свете того, что Армстронг рассталась со своим мужем, Тимом Армстронгом из Rancid, трудно не услышать, что Coral Fang – это альбом о разрыве отношений. За загадочной суровостью и маской ярости… скрывается разбитое и забинтованное сердце», – говорилось в статье Rolling Stone.

Однако со своей стороны Даль утверждает: «… большая часть Coral Fang была не о нем. "Die on a Rope", возможно, или "For Tonight [You’re Only Here to Know]". Но я думаю, что во многом он о моем детстве, когда я подверглась сексуальному насилию. "Coral Fang"[165] символизирует мужскую анатомию. Сомневаюсь, что многие это поняли». Она описала процесс сочинения песен в Los Angeles Times следующим образом: «Полное освобождение… Такое ощущение, что большую часть жизни я была животным в клетке, и кто-то ее взломал. На самом деле, это я взломала клетку. Я прокусила проволочную сетку и выбралась наружу».

Distillers выпустили несколько провокационный музыкальный видеоклип на песню «Drain the Blood», открывающую альбом. На первом кадре группа спускается в канализацию – подходящая метафора их места на музыкальной сцене после того, как они попали в черный список команды Rancid. Затем Даль красуется на экране в укороченной кожаной куртке и брюках с низкой посадкой. Камера следовала за ней снизу, показывая ее покачивающиеся бедра, когда она брала вступительные аккорды. При ближайшем рассмотрении в глаза бросалась татуировка на ее правом бедре. Сердце все еще было там, но кое-что изменилось. Имя «ТИМ» было закрашено.

Даль со своей замазанной татуировкой вскоре попала на обложки ряда журналов, таких как NME, Kerrang! и SPIN. И хотя для Coral Fang она написала свою самую сильную коллекцию песен на сегодняшний день, ее чувство музыки было омрачено драмой, связанной с грязным разводом и публичным конфликтом. «Все хотели говорить о моей личной жизни и гораздо меньше – о музыке, – говорит она. – Я большую часть времени защищала себя и то, о чем не хотела говорить».

Почти в каждом репортаже упоминался ее муж, с которым она жила раздельно, или ее нынешний парень. Что-то упоминалось вскользь, но в большинстве случаев в центре внимания оказывался любовный треугольник. Бульварные газетенки и в особенности радио-ди-джеи были бесстыдны в своем копании в грязи. Даль ежедневно переживала вторжения в свое личное пространство и грубые расспросы об интимной жизни. «Это так чертовски подавляло, и я не знаю, была ли она полностью готова к этому в то время, – говорит пресс-атташе группы, Брайан Бамбери. – Было трудно с этим справиться».

«Это было очень болезненно, – говорит Даль о прессе. – Только много лет спустя я поняла, что это такой чертов сексизм. Я прочитала буквально все самое худшее – самые подлые, самые ужасные, жестокие вещи, которое кто-то мог сказать обо мне, даже не зная меня. Меня это больше не беспокоит, но в то время парни видели, как я плачу. В Q была просто ужасная статья, которая не имела никакого отношения к Distillers или к нашему альбому. В ней говорилось о том, какая я уродливая, и о моей рябой коже. Но у меня не рябая кожа! Я подумала: "… Почему? Почему меня изобразили такой злодейкой? Почему я – чья-то девочка для битья?" Обратиться за помощью было некуда. Никакой ответственности не было, и люди могли говорить все, что им заблагорассудится, черт возьми».

Для поддержки Даль стала таскать с собой на интервью Гранелли. Барабанщик часто прибегал к своему остроумию и юмору, чтобы прервать неловкие разговоры и сменить тему. Не лишним было и то, что Гранелли ростом под два метра выглядел внушительно – на тот случай, если кто-нибудь из журналистов действительно выйдет за рамки дозволенного. «Энди ходил с ней на интервью, потому что он был Чубаккой, а она – Ханом Соло, – говорит Бевилаква. – Если какой-нибудь интервьюер вел себя как придурок или переходил все границы, заставляя ее говорить о том, о чем она говорить не хотела, Энди вмешивался: "Какого хрена, чувак?" У них были хорошие взаимоотношения. Энди поддерживал ее в таких ситуациях. Тем не менее, ей приходилось сталкиваться с этим каждый день. На концертах каждый день проходили интервью или фотосессии. Всегда что-то было».

«В конце концов, она стала брать с собой меня, чтобы уклоняться от ответов, – говорит Гранелли. – Было много придурков, которые задавали глупые вопросы. Все любят драму, а у Броди была драма. С одной стороны, ты знаешь, что пресса будет спрашивать подобное. Их, в общем-то, не за что винить, но иногда люди ведут себя отвратительно. Поэтому приятно, когда с тобой твой друг».

Самое неприятное в том, чтобы выдерживать до конца агрессивные радиоинтервью, состояло в следующем: синглы Distillers, на самом деле, не так часто звучали на радио. «Я помню, как был на встрече с Крейгом Ааронсоном, – говорит Гранелли. – Вышел "Drain the Blood", и мы говорили о разных радиостанциях, которые передавали его, и о тех, которые не передавали. И Крейг сказал: "Ну, понимаешь, на коммерческом радио есть место только для одной или двух женщин в роке. Первой будет Кортни Лав, а вместо Distillers они просто выбрали Evanescence". Я помню, как огляделся вокруг и подумал: "Но эта группа – отстой!"»

Даль стойко выдерживала одно деморализующее радиоинтервью за другим. Только в феврале 2004 года, когда ее сфотографировали облизывающей новую гитару в виде красного дракона для обложки британского журнала о стиле Face, она разоткровенничалась. «Я очень ждала, когда Face изложит мою точку зрения», – говорит она. Даль рассказала о неприятных последних трех годах своего брака, когда они с Армстронгом ходили к психологу и, по ее словам, перестали заниматься любовью. Она говорила о том, что чувствует себя «мертвой» и «опустошенной». «Он не применял физического насилия», – пояснила она, но он «очень, очень подавлял». Она чувствовала себя «как ребенок, которого постоянно отчитывают за то, что он попал в беду». «Он угрожал мне разводом, – говорит Даль. – Постоянно унижал меня публично».

Она рассказала о том, насколько ограниченной была жизнь в мире ее мужа и его группы. «Он управляет своим бизнесом, как мафиози, – сказала она. – И мне не нравилось быть замужем за мафией. А я была. Я вышла замуж не только за Тима, я вышла замуж за них за всех».

Ее товарищи по группе поделились историями о том, как они были «подвергнуты всеобщему остракизму сценой, которая их создала», и о том, как Rancid и их команда намеренно распространяли о них слухи после развода. Даль рассказала журналу, что Хомме также получал угрозы убийства, а ее друзья публично конфликтовали с Армстронгом – одного из них Армстронг якобы припер к стене и проинструктировал: «Скажи этой чертовой суке, что она чертова дрянь, и я ее чертовски ненавижу».

Даль заявила журналу, что ей пришлось добиться судебного запрета на приближение в отношении своего бывшего: «Он может подходить на определенное расстояние, но не может сказать ничего неприятного, иначе его посадят в тюрьму».

Для Distillers это был новый мир, и пути назад не было. У них больше не было сцены, которую они могли бы назвать домом. Теперь у них были только они сами. «Когда я развелась, люди очертили между нами самую большую линию, которую я когда-либо видела, – сказала Даль. – Я потеряла всех. Всех. Единственными, кто меня поддержал, были мои парни. Моя группа».

$ $ $

В течение двух лет после развода Даль Distillers неустанно гастролировали в поддержку Coral Fang. Они объехали Европу, Австралию, Японию и Канаду и принимали участие в фестивалях Reading & Leeds, Download, Lowlands и Pukkelpop. При этом они выступали на одной сцене с Red Hot Chili Peppers, Pixies и, по возможности, c Queens of the Stone Age. Все это стало сливаться воедино, дни в недели, а недели – в месяцы. «У меня такое чувство, что я еду в поезде, у которого нет остановок, – сказала Даль в интервью SPIN. – Ты просто стоишь и наблюдаешь за проплывающими мимо пейзажами».

Больше не связанная строгими правилами трезвости Rancid/Epitaph, группа наверстывала упущенное, устраивая бурные вечеринки; и употребление алкоголя и наркотиков в группе стало заметным. «Это все равно что быть тигром в клетке, – говорит Синн. – Ты все время наблюдаешь за проходящей мимо добычей и не можешь к ней прикоснуться. Но однажды кто-то открывает клетку, и как только замок снимается, наступает время игр».

Метамфетамин стал любимым наркотиком Даль, и она объясняла это так: «Я принимала столько, что больше не могла его нюхать. Люди, с которыми я общалась, принимали [метамфетамин]. Как девушка с СДВГ[166], которая сейчас принимает разрешенные таблетки, я подумала: "О боже, я нашла то, что нужно, черт возьми!"»

«Мы были в туре в течение двух лет и старались вовсю, – говорит Бевилаква. – На нас работали все эти менеджеры и новые люди, но меня интересовали только концерты. Я думал только о туре. В то время мы были совершенно дикими и выступали с такими же дикими группами типа Bronx».

«Мы вместе гастролировали по всему миру, и все выкладывались по полной, – говорит гитарист Bronx Джоби Форд. – Я виню во всем звукозаписывающие лейблы. Они приходили с пакетиками того или пригоршнями сего. Они почти поощряли это. Это было безумие».

Но через некоторое время долгие пьяные ночи и недели, проведенные в дороге и подогреваемые наркотиками, начали сказываться на здоровье участников группы и их отношениях между собой. «Мы уже два года как погрузились в гастрольный цикл. Мы были надломлены, – говорит Даль. – В то время я принимала метамфетамин и разъезжала по всему миру либо со своим тогдашним парнем, либо с гастролями. Мы все стали наркоманами».

«Когда ты все время веселишься, ты плохо спишь и принимаешь неправильные решения, – говорит Гранелли. – Все были все время пьяны в стельку. Ты веселишься в туре, потом возвращаешься домой, и это превращается в веселье дома. Вот такой цикл. Ты всю ночь кайфуешь, и весь день страдаешь от похмелья. Никто не общается. Люди расходятся по своим углам. Все мы делали одно и то же, но как бы втайне друг от друга».

«Однажды на церемонии вручения премии Kerrang! я выпил три или четыре бутылки Jägermeister, упал с лестницы, и меня затащили в такси, – рассказывает Cинн. – Мой бас-техник посадил меня в багажную тележку, отвез в гостиничный номер и вызвал скорую. Я очнулся под капельницей. Временами мне становилось по-настоящему плохо. Если бы так продолжалось и дальше, один из нас бы умер».

Не сходилось и еще кое-что. Когда участники группы пришли в себя и проверили свои банковские счета, на них оказалось не так много денег, как должно было быть у музыкантов, большую часть года игравших прибыльные концерты, выпустивших альбом, попавшихв чарты Billboard и продавших более 100 000 записей. «Наступило время уплаты налогов, и я должен был это сделать, – вспоминает Гранелли. – Я все время выпытывал у бухгалтера цифры: "Не могли бы вы принести документы о сверке счетов за последние три тура?" Она принесла их, и это была какая-то чушь. Ни одна из цифр не имела смысла. Все эти деньги были потрачены на автобусную компанию, которая в итоге стала тур-менеджером, дважды садившимся в автобус, и тому подобная хрень».

«Мы были молодыми и зелеными. Нас дурили везде и всюду, – говорит Даль. – Мы гастролировали, гастролировали и гастролировали – где же деньги? Мы не видели бюджетов; мы даже не знали, что нужно запрашивать бюджет. Это послужило нам уроком».

«Мне кажется, что мы зарабатывали больше денег, прежде чем попали на крупный лейбл, – говорит Гранелли. – Вы попадаете в эту систему – вы на Warner, вы летите на частном самолете, и вдруг вам приходится заниматься менеджментом. В то время казалось, что если играть с важными шишками, то нужно и нанимать важных шишек. Но я думаю, что те самые важные шишки в некотором роде обкрадывали нас. Поэтому тридцать тысяч – это было здорово, но в итоге это были единственные деньги, которые я получил за два или три года».

14 ноября Distillers играли свой последний в 2004 году концерт, утомительное дневное выступление на фестивале Holiday Havoc, проходившем под открытым небом на парковке стадиона Angel в Анахайме, вместе с Buzzcocks, Offspring, Pennywise и Finch. К этому моменту музыка стала не более чем предлогом для употребления наркотиков. «Я помню, как играл на том концерте, и мне больше всего хотелось вернуться в Лос-Анджелес, чтобы повеселиться», – говорит Бевилаква.

После этого Даль улетела домой, чтобы провести праздники, отсыпаясь за последние два года. «Я уехала в Австралию на три месяца, чтобы избавиться от метамфетамина и ото всех остальных, – говорит она. – Это убивало меня. Я была совершенно, черт возьми, не в себе. Я стала настоящим психом и параноиком. Я могла не спать по три дня. Я однажды сидела в машине и записывала все адреса, которые смогла найти в навигаторе, в течение семи часов. Мне мерещился голос Микки Мауса в канализации, я все время слышала, как люди занимаются сексом. Я рубила дерево электрической бензопилой после того, как не спала три дня, и чуть не отрезала себе к черту ноги. Я была просто чертовым маньяком и не хотела спать. Для меня это был период мрака. Наверное, я была так близка к дьяволу, как никогда в жизни».

В первый день 2005 года, когда Даль исполнилось двадцать шесть лет и она проходила курс детоксикации в Австралии, Хомме сделал ей предложение, и она приняла его. Но пока Даль была в отъезде и собиралась замуж, Гранелли стал чувствовать себя неуютно в Калифорнии, поскольку его кошелек становился тоньше, а ударная установка покрылась пылью. В контракте Distillers с Sire значился еще один альбом, но у них было всего несколько незаконченных песен для него и не было плана дальнейших действий. «Я чувствовал, что у меня не было никакого плана, – говорит он. – Я нервничал и был на мели. Я чувствовал, что уровень, на котором мы находились, требовалось постоянно поддерживать. Нам нужно было или продолжать гастролировать, или выпускать альбомы, а иначе все закончится».

Чтобы чем-то занять себя и подзаработать денег, Гранелли присоединился к группе под названием Darker My Love, состоящей из нескольких друзей из Сан-Франциско. Когда от общих знакомых до Даль дошли такие слухи, она восприняла это как личное оскорбление. «Когда я узнала, что он присоединился к Darker My Love, я была опустошена и обижена, – говорит она. – Я подумала: "Все, что тебе нужно было сделать, это сказать мне. Почему я должна была узнать об этом таким образом?" Это было похоже на предательство».

Напряженность между ними возросла, когда они поссорились из-за этого по телефону. Оглядываясь назад, они оба сходятся во мнении, что разумным шагом было бы объявить, что им следует сделать перерыв и собраться снова через несколько месяцев. Но из-за наркотического тумана и чрезмерного высокомерия они могли только кричать и спорить. «Помню, я подумал: "Я собираюсь уйти из группы, и мне бы очень хотелось быть достаточно трезвым, чтобы понять, правильно ли я поступаю", – говорит Гранелли. – Я ушел из группы, и мы все время ссорились. В этом не было необходимости, и это был отстой. И все из-за наркотиков, на 100 процентов».

Когда разговор закончился, стало ясно, что Distillers достигли конца пути. Даль заплакала и повесила трубку, но плакать не перестала. Она проплакала всю ночь и, проснувшись на следующее утро, обнаружила, что все еще плачет. «Я проплакала сорок восемь часов подряд, – говорит она. – Я никогда ни о чем так сильно не плакала».

$ $ $

В течение 2005 года Даль старалась делать вид, что все в порядке, но было трудно спорить с реальностью – Distillers разваливались. «Группа не распадается, но в ее составе произошли небольшие изменения (как в лучшую, так и в худшую сторону)», – уверяло их руководство в своем заявлении. Но когда товарищи по группе начали объявлять о своем уходе – сначала Гранелли, затем Синн – стало очевидно, что все кончено.

«Я больше не являюсь частью той жизни, которую знал совсем недавно, – написал Синн на своей странице в Myspace. – Distillers больше нет, и такое чувство, что с плеч свалился груз. Однако я никогда не избавлюсь от внутреннего отвращения из-за всего этого».

«Тогда я был одержим своими собственными бесами, поэтому мне казалось, что одной проблемой стало меньше, – вспоминает Синн свою реакцию на внезапный распад группы. – Мне показалось, что напряжение спало». После ухода из Distillers басист присоединился к Angels & Airwaves, новому проекту гитариста Blink-182 Тома Делонга, после того, как Blink объявили о перерыве.

Но Гранелли провел немного времени в туре с Darker My Love, попав в серьезную аварию, из-за которой не смог играть на барабанах. «Через год после того, как я ушел из Distillers, меня сбила машина, – говорит он. – Я сломал обе руки и не мог гастролировать. Затем группа, к которой я присоединился, в итоге стала аккомпанирующей группой для Fall с Марком Смитом, поэтому я все это пропустил. Я сидел дома и ничего не делал. Был так зол на музыку, что ушел и устроился на работу на полный день. Моя голова была засунута в задницу, и я не мог ясно мыслить».

Поскольку по контракту Даль с Sire оставался еще один альбом, она пригласила своего верного друга Бевилакву и еще нескольких музыкантов помочь ей в работе над сборником новых песен. Результатом стал Spinnerette, проект, который отошел от едкой панковской остроты Distillers и больше склонялся к более танцевальному электроклэшу. Это притупило острую как бритва позицию, которой славилась Даль, и Sire это не понравилось. «Они его оплатили, и я ушла со своим альбомом, потому что он им не понравился, – говорит она. – По сути, я получила бесплатную запись».

Одноименный альбом Spinnerette в итоге нашел приют на канадском инди-лейбле Anthem Records, самой большой претензией которого на славу стали несколько ранних релизов Rush. «Я не хотела танцевать как чертова обезьянка для людей, которым наплевать на искусство, – рассказала Даль в Guardian о разрыве с Sire. – Я хочу больше ориентироваться на искусство и командовать». Альбом не очень хорошо восприняли даже те издания, которые ранее поддерживали Даль. NME, когда-то назвавший ее «самой значимой новой рок-звездой в мире», теперь утверждал, что она «смягчилась по сравнению с свирепой, шумной панк-стервой, на чьи кроваво-красные губы мы все сразу же запали». Pitchfork, назвавший Coral Fang «выдающимся достижением», оценив его в 8,0 балла, разгромил Spinnerette, поставив ему 2,7 балла, заявив, что Даль «лазает по помойкам жанра».

Spinnerette также не получили особой поддержки у фанатов, и не только из-за резкой сменой звучания Даль, но и из-за того, что она была занята новой главой своей жизни, что мешало ей много гастролировать или раскручиваться. В январе 2006 года она родила первого ребенка, Камиллу Харли Джоан Хомме.

В итоге Distillers выпустили только один альбом на крупном лейбле, самый амбициозный в своем каталоге, и Броди Даль боролась со всем миром за то, чтобы его услышали, пока группа в итоге не распалась.

«Глядя назад, я поражаюсь, какой была моя жизнь, – говорит она. – Сейчас я никому бы не позволила так обращаться со мной. Лейбл, бывший муж, люди, пресса – я бы никогда этого не допустила. И мне было бы наплевать на то, что люди говорят обо мне в данный момент. В жизни так много всего, что действительно имеет значение. Что кто-то думает обо мне – это не мое дело. Поэтому продажность… Да, может, мы и продались, но чья это чертова карьера, ваша или наша? Отвалите».

Глава 9

My chemical romance

Three Cheers for Sweet Revenge. Reprise Records (2004)

На домашней вечеринке в Нью-Джерси Джеффа Рикли загнали в угол. Лидер Thursday заметил, что это стало происходить все чаще и чаще. С тех пор, как пошли слухи о Full Collapse, новом альбоме его группы, люди на родине хотели, чтобы он уделил им время и внимание. Не то чтобы он был международной суперзвездой, но, выступая на сцене любого местного клуба от Саут-Амбоя до Черри-Хилла, он направлял свой микрофон на толпу, и они пели слова его песни в ответ. По меркам Штата садов он был звездой сцены, и люди часто рассказывали ему о проектах, над которыми работали, или присылали Thursday приглашения на свои концерты, что заставило Рикли научиться тонкому искусству изображать интерес. Поэтому, когда Майки Уэй, двадцатиоднолетний стажер Eyeball Records, завел с ним разговор о новой группе, которую они создавали со старшим братом, Рикли с трудом сдержался, чтобы не вытаращить глаза.

Меломан с энциклопедическими знаниями истории рока, Уэй был как младший брат для Рикли и всех тех, кто работал на Eyeball. До этого он играл в нескольких группах, но его энтузиазм по поводу этого проекта был заметно сильнее. Уэй рассказал Рикли, что пока есть только название и несколько черновых вариантов песен. Они собирались назваться My Chemical Romance, и у них была песня, которая, как он клялся, понравилась бы Рикли – «Vampires Will Never Hurt You»[167].

«Подожди, я тебе покажу», – сказал Уэй. Он взял гитару, висящую на ближайшей стене – она была расстроена, на ней не хватало струн, и служила она на самом деле просто украшением – и попытался сыграть странную последовательность аккордов песни. Он быстро изобразил звенящее вступление, но то и дело пропускал ноты и начинал сначала.

«Он стал пытаться сыграть мне эту песню, – вспоминает Рикли. – А я такой: "Э-э-э, извини, я не понимаю, что ты делаешь, чувак"». В конце концов, он говорит: "Подожди, я отдам ее брату. Он должен уметь на ней играть!"»

Вскоре в комнату, неуклюже шаркая, вошел Джерард Уэй, которому явно было неудобно от мысли о выступлении перед публикой. Старший Уэй настраивал гитару, пока Рикли и другие участники вечеринки нетерпеливо ждали. В конце концов, он привел инструмент в рабочее состояние и попробовал сыграть эту песню, но она все равно не была похожа на то, что Рикли мог бы понять. Не обращая внимания на незаинтересованность Рикли, братья продолжали рассказывать ему, что собираются написать еще несколько песен и записать альбом на Eyeball. «Они такие: "Ты должен продюсировать его!" – вспоминает Рикли. – А я говорю: "Ага, конееечно"».

Вскоре после этого однажды утром, когда Thursday загружали фургон, чтобы отправиться в тур, к ним подбежал Майки Уэй, держа что-то в руке. Рикли опустил стекло, и Уэй протянул ему записанный диск. «Вот наша песня! – сказал ему Уэй. – Поделись потом впечатлениями».

«Помню, я подумал: "Ух, теперь нам придется слушать эту чертову песню"», – говорит Рикли. Он взял диск и сунул его в стереомагнитолу фургона, когда Thursday мчались по автомагистрали Нью-Джерси. К его удивлению, записанная версия My Chemical Romance намного превосходила то, что он слышал на вечеринке. «Это было совсем не то, чего я ожидал. В какой-то момент я подарил им альбом Ink & Dagger, и в нем была такая же угловатость, и припев был очень интересным». Слова песни – во всяком случае, те, что Рикли смог разобрать – складывались в какую-то мрачную историю о тусовке с трупами, протыкании кольями сердец и вливании яда в шеи.

«Я прокрутил ее еще раз, потом еще, и после третьего раза парни в фургоне спросили: "Что это такое?" – вспоминает Рикли. – И я сказал: "Это те черти, которые попросили меня продюсировать их альбом"». И они такие: "Так ты собираешься это сделать?" Я сказал: "Не планировал… Но теперь чувствую, что должен"».

$ $ $

К 2001 году Eyeball Records стала настолько стабильной, что ее основателю Алексу Сааведре больше не приходилось жить в своем Шевроле Блейзер. Он открыл магазин на арендованном им этаже над офисным помещением в Карни, пригороде Нью-Джерси, в тридцати минутах езды от Манхэттена. Eyeball House, как его называли, был не только базой лейбла; это было место, где тепло принимали всех гастролирующих друзей. Там было достаточно спален, чтобы группы могли переночевать, и достаточно безопасных парковок, где они могли оставлять свои фургоны, не опасаясь взлома. Спонтанные вечеринки и посиделки в Eyeball House часто продолжались до глубокой ночи. К счастью, под ними офис арендовал архитектор, дружелюбный бывший металлист, который никогда не жаловался на шум.

«Я вырос в условиях, когда мне приходилось бороться гораздо больше, чем окружающим меня людям, – говорит Сааведра. – Поэтому, когда я приобрел это место, в итоге оно стало домом, где любой желающий мог жить или остановиться, любые приезжающие группы могли приходить сюда. Моя дверь всегда была открыта. Многие люди, которые никогда там не были, могут подумать, что это был какой-то дерьмовый дом для панков. Это не так. На самом деле, это было чистое, организованное и безопасное место, куда можно было прийти».

В Eyeball House были свои завсегдатаи. Участники местных групп, таких как Thursday, Midtown и Saves the Day, обычно обитали здесь вместе со студентами Университета Рутгерса и другими тусовщиками из Джерси. Одним из постоянных посетителей, который практически жил там, был Майки Уэй, худой, как щепка двадцатилетний парень в очках. Он был родом из Беллвила, городка в трех километрах к северу, прославившегося как место действия нескольких эпизодов популярной новой мафиозной драмы «Клан Сопрано». Уэй бывал в Eyeball House так часто, что Сааведра взял его на работу стажером, давая ему сотни мелких поручений, необходимых для управления независимым лейблом: «упаковывать почтовые заказы, работать с прессой, встречать и развозить людей. В чем бы мы ни нуждались, Майки всегда был готов помочь», – говорит он.

«Мне нравился Майки. Просто очень веселый и умный парень, – рассказывает Рикли. – Ему нравилось то, что не нравилось другим панкам. Он увлекался такими группами, как Suede и Portishead. Особенно любил британские группы, даже играющие глэм».

Уэй был замкнутым, но оживлялся, как только выпивал немного водки с клюквой, и часто доставал окружающих рассказами о достоинствах Radiohead и Blur. Время от времени он упоминал о своем брате Джерарде, который был на три года старше, но почти никто его не видел. «Все шутили о том, что [Джерард] был отшельником, – говорит Рикли. – Майки впервые упомянул о нем, сказав: "Наверное, сейчас он сидит дома в трусах и рисует комиксы"».

Джерард действительно проводил большую часть времени в одиночестве в своей спальне в подвале родительского дома. Это было тесное помещение с крошечным окошком, пропускавшим лишь лучик солнечного света. Поскольку из своей комнаты он не мог видеть большую часть мира, он создал свой собственный. Уэй обладал богатым воображением и талантом иллюстратора. Вокруг него громоздились стопки набросков и блокнотов, пока он создавал вселенные, полные вымышленных персонажей, существовавших в его воображении.

«Джерард был ботаном, которого мы дразнили и называли Супчик Campbell[168], – говорит Сааведра. – У нас были общие интересы – фильмы ужасов, Гудини, тайные общества, комиксы, чисто ботанская хрень. У этого чувака была сильная агорафобия, но когда его можно было уговорить раскрыться, он становился веселым. Я знаю, это звучит глупо, но сразу чувствовалось, что он просто добрый чувак и хороший человек».

«Как только я, наконец, познакомился с Джерардом, то сразу же его полюбил, – говорит Рикли. – Он был тихим, явно суперталантливым и, несомненно, именно он привил Майки британский глэм». Сам Джерард Уэй был настолько очарован Рикли и Thursday, что время от времени покидал свой подвал, чтобы сходить в клуб Loop Lounge в Пассейике, постоять в первых рядах и понаблюдать, как певец управляет залом.

Двадцатидвухлетнему Рикли было на два года меньше, чем Джерарду, но он взял его под свое крыло. Их сблизила общая любовь к комиксам и таким группам, как Smiths. Рикли оценил иллюстраторский талант Уэя и поручил ему разработать дизайн футболки Thursday. Группа назвала ее «суперголубь» – это был вариант их логотипа, представляющий собой чертеж внутренних органов птицы.

Несколькими годами ранее Уэй окончил Школу изобразительных искусств в Манхэттене и использовал свой диплом бакалавра искусств на стажировках или на низших должностях в таких местах, как DC Comics и Cartoon Network, включая недолгую работу в фирме по дизайну игрушек и фигурок для Marvel. Однако такая офисная работа Джерарду не нравилась, и он изо всех сил старался, чтобы на его творения обратили внимание. Он был близок к тому, чтобы получить одобрение одного из своих проектов в Cartoon Network. Это было шоу под названием «Обезьяний завтрак[169]» о волшебном шимпанзе, работавшем в закусочной, но в итоге телеканал счел его изощренный юмор, ориентированный на еду, слишком похожим на другое шоу, «Команда Фастфуд[170]», которое они недавно приобрели.

Однажды сентябрьским утром 2001 года Джерард ехал в город на работу и, подняв глаза, увидел с железнодорожного вокзала Хобокена густые клубы дыма. На другом берегу Гудзона рушились башни-близнецы. Уэй в шоке и недоумении наблюдал, как пассажиры вокруг него плачут и звонят своим близким. Он внезапно пересмотрел свои жизненные приоритеты, и его осенила мысль: «К черту искусство». Годы, которые он потратил на то, чтобы привлечь внимание к своим иллюстрациям, превратились всего лишь в ежедневную рутинную работу и ставшую товаром версию того, что он больше всего любил. Позже он объяснит Rolling Stone: «Я подумал: "Искусство ничего для тебя не делает. Это просто что-то на стене, оно сплошь одноразовое и никому не помогает". И я решил: "К черту «Обезьяний завтрак», потому что все, что он сделает, это набьет чьи-то карманы". Я почувствовал, что отдавал свою жизнь искусству, а оно предало меня».

У каждого героя комиксов есть своя история происхождения. Так и тот трагический день положил начало пути мягкого Джерарда Уэя к созданию группы My Chemical Romance. Главный герой отложил карандаши и начал воплощать свои замысловатые выдуманные миры в жизнь с помощью своей Fender Strat[171]. Он не был столь же одарен музыкально, как художественно, но приложил все усилия, чтобы воплотить свои таланты в разных жанрах. Его первая попытка написать песню – простенькую «Skylines and Turnstiles» – передала эмоциональный удар ниже пояса от событий обычного вторника 11 сентября, перевернутого с ног на голову террористическими атаками. Песня также заложила основу для того, что, по его замыслу, должна была представлять его группа: превратить коллективный страх и тревогу в послание о позитиве, надежде и силе, которые вдохновят любого, кто его услышит. «И если миру нужно что-то лучшее, – пел он, – давайте дадим ему еще один повод сейчас, сейчас, сейчас!»

Чтобы помочь воплотить в жизнь свое видение, он начал набирать музыкантов. Его брат Майки не умел играть на басу, но клялся, что может научиться играть на лету, и этого было достаточно. Хотя изначально Джерард мечтал петь и играть на гитаре, он отказался от этой идеи, когда понял, что ему не хватает координации, чтобы делать и то, и другое одновременно. Он пригласил лучшего гитариста-шреддера[172], которого знал, Рэя Торо, местного виртуоза, воспитанного на Metallica и Megadeth. Уэй сыграл для Торо «Skylines», и у того сразу же появились идеи по техническому усовершенствованию черновой основы песни. Гитарист вставлял то тут, то там резкие мелодии и не успев опомниться, стал ходить на еженедельные репетиции.

«Рэй был занудным парнем, который вел себя очень неоднозначно, – говорит Сааведра. – Мы не могли понять, панк он или металлист. У него была дурацкая стрижка, большие очки в форме бутылок из-под кока-колы, а говорил он голосом Микки Мауса. Но Рэй был просто невероятным гитаристом, а я понятия об этом не имел, потому что он играл в ужасных группах».

Одна из упомянутых ужасных групп называлась Rodneys, место барабанщика в ней занимал Мэтт Пелисье, механик, которого все звали Оттер. «Он был неряшлив и, похоже, не отличался дисциплиной, – говорит Рикли. – По-моему, быть супердисциплинированным – важная часть работы барабанщика». Но недостаток мастерства Пелисье восполнял тем, что у него был чердак, где они могли репетировать вчетвером, поэтому он был принят.

Сааведра стал свидетелем того, как на репетициях зарождающаяся группа воплощала свои ранние идеи в песни, и ему сразу понравилось то, что он услышал. Это был удивительно притягательный микс панка, металла, эмо и брит-попа. Он сказал им, что, когда они будут готовы записать материал, его будут очень рады выпустить на Eyeball, становившемся все более эклектичным.

My Chemical Romance быстро совершенствовались, и чем больше Сааведра и Рикли их слушали, тем больше они чувствовали себя глупцами из-за того, что сомневались в этих странных братьях, тусовавшихся в Eyeball House. Рикли согласился продюсировать их альбом в перерывах между турами Thursday. Он никогда не выступал в качестве продюсера, но в этой группе явно было что-то уникальное, из-за чего стоило связать с ней свое имя. Больше всего Рикли ценил то, что в их музыке, несмотря на мрачность, чувствовалось самосознание. В то время, когда вся сцена была сосредоточена на правильном покрое джинсов и идеальном цвете кроссовок New Balance, My Chemical Romance не пытались быть крутыми, жесткими или стильными; они потакали своим собственным странным интересам.

«Они были ироничными, как никто на панк-сцене, где все было очень искренне. Они играли мрачную музыку, которая, тем не менее, была какой-то игривой. Это я и велел им развивать, – говорит Рикли. – Я сказал Джерарду: "Ты автор комиксов. Пиши о себе. Представь, что ты – супергеройская версия себя". Думаю, для ребят было важно, что кто-то поддержал их. И они просто этим воспользовались».

$ $ $

Сара Левитинн сидела на пассажирском сиденье мчавшейся по Палисейдс-паркуэй Тойота Камри своей матери и лихорадочно листала книгу «Все о музыкальном бизнесе», как будто готовилась к тесту. Двадцатиоднолетняя девушка вызвалась устраивать концерты My Chemical Romance, и пока мама везла ее на сессию звукозаписи группы в Nada Recording Studio в северной части Нью-Йорка, до нее дошло, что она вляпалась по самые уши.

Знакомство Левитинн с группой началось тремя годами ранее, на America Online[173], где она под ником Ultragrrrl подружилась с другими музыкальными фанатами. Однажды она искала в каталоге участников Blur, Oasis, Radiohead и Placebo и обнаружила профиль пользователя с ником MikeyRaygun. Аккаунт принадлежал семнадцатилетнему Майки Уэю, который рассказал ей, что днем работает в супермаркете, собирая тележки для покупок, а ночью спит на диване у родителей. Они начали обмениваться музыкальными рекомендациями и флиртовать в сообщениях, и Сара нашла его умным и веселым. После нескольких месяцев переписки она предложила, наконец, встретиться.

«Ни один из нас не знал, как выглядят другой, – вспоминает Левитинн. – Кажется, он упоминал, что люди говорили ему о его сходстве с Леонардо Ди Каприо. Он прислал мне размытое фото половины своего лица, и это все, что у меня было. Впервые я встретила его в кафе Starbucks рядом со станцией метро "Четвертая Западная улица" в Вест-Виллидж. Но человек, который был разговорчив в переписке и в чате, совершенно отличался от человека, с которым я общалась лично. Он был до боли застенчивым».

Но несмотря на его робость, Левитинн могла сказать, что у Уэя были амбиции. «Помню, как мы с Майки ходили в Hot Topic, Virgin Megastore и другие подобные заведения, и он говорил: "Однажды я попаду в эти журналы, на обложки и на ланч-боксы". Он представлял себе это с того момента, как я с ним познакомилась», – говорит она.

У них был подростковый роман, продлившийся несколько месяцев. Уэй добирался до Манхэттена на скором поезде, а Левитинн ездила на автобусе из Тенафли, где жила с родителями. «Мы целовались на каждом углу Нью-Йорка», – говорит она. Долгие поцелуи были для Левитинн способом отвлечься от того, что парнем, с которым она действительно хотела поговорить, был общительный MikeyRaygun из сети. «Кроме того, – добавляет она, – он классно целовался».

Как только Левитинн окончательно смирилась с тем, что в реальности никогда не получит обаятельную онлайн-версию Уэя, она прекратила их короткий роман, но твердо решила, что они останутся друзьями. Следующие пару лет она почти ничего не слышала о нем, так как начала пробивать себе дорогу в музыкальной индустрии. Но однажды осенним вечером 2001 года, она сидела у себя в спальне, и на экране ее компьютера появилось сообщение от MikeyRaygun.

«Он связался со мной и сказал: "Мы с братом создаем группу. Тебе это не понравится, это не твое, но я очень волнуюсь"», – вспоминает Сара. Левитинн приготовилась услышать песни, похожие на ту музыку, которую, как она знала, любил Уэй – «квазинаучно-фантастическую, футуристическую ерунду в стиле брит-поп», как она ее описывает. Но когда он прислал ей два mp3, «Skylines and Turnstiles» и «Cubicles», ни один из них не прозвучал так, как она ожидала. «Он был прав, это не то, что я бы стала слушать, но было чертовски здорово. Это было что-то интуитивное, я даже не смогла это понять. Просто столько энергии, столько волнения, столько вдумчивости – это сразу же захватило меня».

Уэй похвастался, что они работают над альбомом, продюсером которого они убедили стать Джеффа Рикли. «Я знала, кто такой Джефф, потому что все, кто работал в музыкальной индустрии, знали, кем на тот момент были Thursday. Они были готовы стать новыми Nirvana», – говорит Левитинн. Она умоляла Уэя позволить ей руководить группой и, обсудив это с остальными ребятами, он согласился. У нее не было реального управленческого опыта, но она говорила так: «Я просто знала, что смогу отлично с этим справиться, черт возьми». Кроме того, она согласилась работать бесплатно.

My Chemical Romance получили приглашение на свое первое выступление в октябре 2001 года в Elks lodge в Юинге, на разогреве у дерзкой хардкор-группы Pencey Prep, возглавляемой их другом Фрэнком Айеро, и у группы его двоюродного брата Mild 75. Участники My Chem так нервничали перед своим первым публичным выступлением, что заранее выпили ящик пива, чтобы успокоить нервы. Опьянев и осмелев, ребята оценили взглядом аудиторию примерно из сорока человек и заиграли «Skylines and Turnstiles». Быстро сыграв ее, они оглядели публику и поняли, что, в общем-то, понравились людям. На самом деле, зрители их полюбили.

«Зал был как будто наэлектризован, – вспоминает Айеро. – Я помню, как стоял на стуле у прилавка с сувенирами в глубине зала и смотрел, как они играют. Все они были пьяны, но все равно это было потрясающе. Казалось, что в любой момент все может сорваться, но каким-то образом они держались вместе. Они играли, наверное, минут двадцать. Там была кавер-версия Smiths – "Jack the Ripper". Если бы они сыграли восемь песен, это было бы уже много. Но помню, что я подумал: "Ни хрена себе, в них есть что-то особенное". И все это понимали. Все это понимали».

В то время как большая часть группы стояла, не двигаясь с места, и послушно исполняла свои песни, Джерард Уэй уже работал в зале, как фронтмен-ветеран, отбросив свою застенчивость, как только взял в руки микрофон. Сцены не было, поэтому он расхаживал взад-вперед, стараясь занять как можно больше места на полу. На создание собственного образа его вдохновили кумиры: болезненная эмоциональность Джеффа Рикли, грандиозность оперного металла Брюса Дикинсона из Iron Maiden, напыщенная развязность Моррисси и, как у любого хорошего продукта из Нью-Джерси, зловещая мрачность Гленна Данцига из Misfits.

Уэй был одет в самодельную футболку с надписью THANK YOU FOR THE VENOM[174] – фраза, которую он придумал сам и которая со временем стала названием одной из песен группы. «У нас была такая шутка, что ты не можешь носить футболку своей группы, если ты не Iron Maiden, – говорит Сааведра. – А эти ребята сразу же надели собственные футболки. Они были так уверены, что будут похожи на Iron Maiden».

«Джерард в особенности излучал уверенность в том, что он – тот, черт возьми, кем он хотел быть, и все по фигу, – говорит Айеро, – и это странно, потому что за кулисами он был очень застенчивым и замкнутым. Но когда он вышел, что-то разомкнулось». С тех пор Айеро старался ходить на My Chem всякий раз, когда они играли, и считал себя их главным фанатом. Он стал частью небольшого коллектива, состоящего из их семей, друзей и подружек, которые поддерживали группу и неизменно приходили на каждое выступление в залах Легиона, Ветеранов зарубежных войн и маленьких клубах по всей территории трех штатов[175].

«Они раздавали демо, и на диске был указан адрес электронной почты Майки, – вспоминает Айеро. – В этих песнях было что-то особенное. Я крутил их снова и снова и спрашивал себя: "Почему они такие классные? Ребята появились из ниоткуда, чтобы соединить эти три песни вместе, и они просто невероятны". Это не было похоже ни на что другое, существовавшее в то время. В звучании было что-то чужеродное. В нем чувствовалось влияние классической музыки, которое оказал Рэй. Его аккордовые комбинации были потрясающими. И, конечно, пение Джерарда просто выделяло их из всех остальных».

Проведя одиннадцать местных концертов, My Chemical Romance решили, что в их звучании чего-то не хватает. Торо был опытным гитаристом, но все же был предел тому, чего он мог добиться в одиночку. Ребята считали, что добавление второго гитариста могло бы помочь группе улучшить звук. К тому же, еще один не слишком застенчивый на сцене участник придал бы больше энергии их живым выступлениям. По предложению Рикли они остановились на Айеро. Это было идеальное время, чтобы переманить его, так как Pencey Prep постепенно сворачивали деятельность, запланировав свое последнее выступление в этом году в CBGB. Айеро уже знал песни My Chem, а на сцене вел себя хаотично и непредсказуемо, черпая вдохновение у своей любимой панк-группы Black Flag.

Поначалу Айеро чувствовал себя неуютно из-за идеи присоединиться к новому проекту, где не было его приятелей из Pencey Prep, с которыми он играл музыку, еще учась в школе. Но привлекательность My Chemical Romance была слишком очевидной, чтобы от нее отказаться. «В каком-то смысле мы все понимали, что My Chem сделает что-то важное, – говорит Айеро. – Но я чувствовал себя странно, покидая своих друзей; мне было неловко из-за этого. В то же время My Chem были моей самой любимой группой в мире. Представь, ты – ребенок, и твоя любимая группа приглашает тебя стать ее участником. Здесь даже думать нечего».

«Они играли вчетвером, а потом появился Фрэнки, – говорит Левитинн. – Он был чертовой звездой, и я была рада, что он вошел в группу, потому что все взгляды были прикованы к Джерарду, но кто-то когда-то должен был дать ему отдохнуть. Не Майки, потому что он до смерти боялся выходить на сцену. Их барабанщик, Оттер, был хорош, но лидером он не был. Рэй был великолепен технически, но не управлял публикой так, как мог Фрэнки».

Айеро не только помог усилить ритм-секцию группы; его эпизодический визгливый бэк-вокал привнес в My Chemical Romance безумный хардкорный элемент, заимствованный из звуков скримо, которые часто слышались в подвалах Нью-Брансуика. Он стал самым непредсказуемым и безбашенным участником группы, постоянно прыгая с басового барабана или извиваясь на полу.

Как только к ним присоединился Айеро, новоиспеченный квинтет поехал в Nada Studios для записи своего дебютного альбома. На свою первую официальную студию группа отправилась, как дети на Рождество. Nada представляла собой небольшую постройку в подвале дома, принадлежавшего матери инженера Джона Наклерио. Потолки были низкими, комнаты – тесными, а в кабину звукозаписи можно было попасть через постирочную. Но вид настоящих микшерных пультов и звуконепроницаемых стен дал группе почувствовать себя профессиональными рок-звездами.

«Это была домашняя студия, но для них она была как Electric Lady[176]. Рэй был особенно похож на маленького ребенка. Он был в таком восторге, – вспоминает Сааведра. – Несколько раз у него дрожали ноги, и это усиливалось во время записи. Мы такие: "Чувак, ты должен стоять спокойно!" А он: "Ладно, извините! Я просто очень волнуюсь!"»

Бюджета хватало только на две недели записи, и группа в спешке приступила к работе над своим дебютным альбомом I Brought You My Bullets, You Brought Me Your Love. Разнообразие музыкальных вкусов участников группы привело к созданию одиннадцати песен, которые были разрозненными и шероховатыми, но в этом было их очарование. Композиция «Early Sunsets Over Monroeville» стала пятиминутной данью уважения эмо девяностых в стиле Promise Ring. «This Is the Best Day Ever» с ее стремительным панк-битом была похожа на группу Lifetime – уважаемых ветеранов из Джерси. Самый отличающийся по структуре трек, «Honey, This Mirror Isn’t Big Enough for the Two of Us», резко переключался между стилями, как автомобиль со сломанной коробкой передач. Чистые риффы в стиле метал растворялись в мелодичных куплетах, беспорядочно приправленных резкими криками, обрушивая на слушателя всю палитру стилей.

Любительская энергия группы породила множество удачных композиций, но когда подъехала Левитинн, она столкнулась со своим первым управленческим кризисом: у группы были серьезные проблемы с получением приличных вокальных партий от своего певца. «Алекс говорит: "Мы не можем уговорить Джерарда записаться. У него что-то не в порядке с ушами, и он неважно себя чувствует. Мы должны использовать каждый день записи, потому что у нас не так много денег", – вспоминает она. – Я волнуюсь, потому что у меня нет денег. Я не могу оплачивать дополнительное студийное время».

«У него ужасно болело ухо и голова, – говорит Сааведра. – Мы не могли понять, что с ним происходит. Чувак действительно испытывал сильную боль, но нам нужно было закончить этот чертов альбом. Мы все время возили его в отделение неотложной помощи, а там говорили: "С тобой все в порядке!"»

«И я вернулась к машине и спросила маму, что делать, – вспоминает Левитинн. – Она такая: "Немедленно посади Джерарда в машину. Мы едем в больницу!" Мы приезжаем в больницу, и она говорит [персоналу]: "Примите его сейчас же! Он записывает альбом, ему нужно его закончить, вы должны осмотреть его сию же секунду"» В итоге ему понадобилось лечение корневого канала или какая-то стоматологическая помощь, но она настояла на том, чтобы подождать с ним. Она оставалась с ним все это время. После этого моя пятидесятипятилетняя мать-египтянка влюбилась в Джерарда».

Из-за опухшей челюсти Уэя в студии произошло настоящее волшебство. Однако по мере того, как боль певца после процедуры усиливалась, вокальные партии стали получаться плоскими и лишенными эмоций. «Я просто был недоволен тем, что он делал. Алекс тоже, – говорит Рикли. – Алекс украл у него обезболивающие и сказал, что он больше не должен их принимать и ему нужно записываться».

Лишив Уэя лекарства и проведя с ним несколько безуспешных ободряющих бесед, Сааведра попробовал еще один мотивационный прием. «Я ударил его по лицу, – говорит он. – Сначала я подумал, что его вырубил. Это потрясло его до глубины души. Сейчас я понимаю, что поступил грубо, но в тот момент это имело смысл. Я думаю, что его внутренний мазохист это одобрил. Ему, определенно, было больно, но это придало сил. Это была совсем другая боль. Сразу после этого он сделал хороший вокальный дубль».

Кулак Сааведры не только выбил из Уэя лучшие исполнения; он также вбил в голову певца идею, которая стала неотъемлемой частью работы My Chemical Romance. Уэй понял, что иногда с болью нужно мириться.

$ $ $

Левитинн, хоть и была молода и неопытна, но стала для новой группы хорошим менеджером благодаря своей настойчивости. Она передавала по сети по три концерта за вечер в Манхэттене и целыми днями распространяла музыкальные сплетни в Интернете. Как только группа наняла ее, она как менеджер, ориентированный на огромное количество пользователей, начала петь дифирамбы My Chemical Romance со своей клавиатуры. Сара отправила демо-версии их песен по электронной почте своей подруге, занимавшейся A&R на Atlantic Records, и своим друзьям, писавшим статьи для SPIN и NME; она опубликовала информацию о группе на форуме Thursday и отправила сообщения в мессенджерах законодателям вкусов. Шумихи, которую она вызвала, было достаточно, чтобы о группе стали писать в Hits Daily Double, популярном месте для общения A&R. После этого песни группы облетели всю музыкальную индустрию, и не успела Левитинн опомниться, как ей уже не нужно было никому рассказывать о My Chemical Romance. Люди сами стали приходить к ней.

«Весь народ с лейблов внезапно начал звонить мне, – говорит она. – Неожиданно для меня люди стали прилетать в Нью-Йорк, чтобы увидеть выступление группы в Loop Lounge. Роб Стивенсон с Island Def Jam был заинтересован в подписании контракта с ними, потому что его конкурент с Island подписал контракт с Thursday, а сам он хотел заполучить My Chem. Все происходило очень быстро. Буквально за один вечер число предложений выросло с нуля до 120».

Не только инсайдеры индустрии узнавали о группе через Интернет. Участники группы, особенно Майки Уэй, обладали шестым чувством, позволяющим использовать Интернет в своих интересах, и привлекали новых поклонников везде, где они собирались онлайн. Название группы появилось на местных форумах, таких как TheNJScene, и на сайтах социальных сетей Friendster, LiveJournal и любимой в альт-культуре Makeoutclub. Ажиотаж вокруг My Chemical Romance распространялся по старинке – из уст в уста, но благодаря возможностям Интернета это происходило быстро.

«Майки жил в Сети, – говорит Левитинн. – Интернет был для них чертовски огромен. Именно так люди узнавали о группе. На их веб-сайте был размещен мини-альбом, где люди могли скачать песни или фрагменты из них. Мы использовали любую возможность для распространения их музыки в цифровом формате. Я продавала сувенирную продукцию на концертах и знакомила людей с их веб-сайтом, следя за тем, чтобы ребята подписывались на рассылку. Я набирала электронную почту каждого и рассылала свежие новости».

23 июля 2002 года, к тому моменту, когда Eyeball Records выпустили I Brought You My Bullets, казалось, что My Chemical Romance уже были на устах у каждой звукозаписывающей компании. «Все эти лейблы связывались со мной, и я приглашала группу на встречи. Все происходило очень быстро и без особых усилий», – вспоминает Левитин.

«Однажды группа попросила меня о встрече, – продолжает она. – Они сказали: "Мы любим тебя, ты потрясающая, спасибо за помощь, которую ты нам оказала, но мы чувствуем, что ты заставляешь нас зайти слишком далеко и слишком быстро. Ты пытаешься устроить нам шумный успех, а мы к нему еще не готовы. Мы хотим быть панк-группой, хотим развиваться и не идти быстрым путем". Это лучший способ быть уволенной: услышать, что ты слишком хорошо справляешься с работой. Я была очень удивлена, но не могла огорчаться из-за этого. Я должна была уважать их видение и цели. Как и в случае с моим разрывом с Майки, я хотела продолжать помогать этой группе всеми возможными способами. Поэтому, когда я устроилась на работу в SPIN, я при каждом удобном случае писала о них».

«Помню, в то время я думал, что Сара была не лучшим менеджером для них, – говорит Рикли. – Но, оглядываясь назад, я понимаю, что она оказала большое влияние на то, как они воспринимали происходящее. Она подтолкнула их к тому, чтобы принять андрогинную или женственную линию. Поэтому преуменьшать ее вклад в их смекалку – огромная ошибка».

Но даже после того, как Левитинн была уволена, перед группой постоянно открывались благоприятные возможности. В августе, вскоре после выхода Bullets, с ними в последний момент связались и предложили заменить коллектив Coheed and Cambria, которым пришлось отменить концерт в соседнем Аллентауне на разогреве у Juliana Theory и Jimmy Eat World. И было это не в клубе или зале среднего размера; Jimmy Eat World теперь могли заполнить целую ярмарочную площадь благодаря бурному году своего прорыва. После двух неудачных релизов, из-за которых их выгнали с Capitol Records, аризонцы самостоятельно профинансировали выпуск своего следующего альбома Bleed American. Альбом был настолько популярен, что лейблы снова стали пытаться их заполучить. «Ходили слухи, что материал получился сильным, – говорит барабанщик Зак Линд. – Очень заинтересовались Hollywood Records, его хотели MCA, Sire и Atlantic. Даже Capitol снова заинтересовались. Была полная неразбериха». Их преследовали так интенсивно, что в конце концов продюсеру Марку Тромбино пришлось запереть дверь их студии. Победитель этой войны предложений, компания DreamWorks, сразу же окупила свои инвестиции, когда сингл «The Middle» добился успеха и попал в Топ-40 радиостанций благодаря слащавому припеву. Песня вошла в пятерку лучших хитов Billboard, и в том месяце, когда группа должна была выступить в Аллентауне, Bleed American стал платиновым.

«Это был первый успех [My Chem]. В то время Jimmy Eat World были очень популярны», – говорит Сааведра. My Chemical Romance поняли, что крупно влипли, как только они заехали на парковку и увидели, как нелепо выглядит их дешевый арендованный фургон рядом с огромными автобусами других исполнителей. «Я помню, как режиссер-постановщик спросил: "У вас есть сценический план?" И ребята такие: "Да, погодите". Потом они вернулись и говорят: "Э-э, извините… что это?" Они были совсем молодой группой и никогда не играли на такой сцене, как эта. Они играли в маленьких залах и в Maxwell’s в Хобокене и ничего не знали о сценических планах».

Если My Chemical Romance стеснялись выступать перед несколькими десятками людей в Нью-Джерси в Elks lodge, то, увидев тысячи людей, собравшихся на Аллентаунской ярмарке они были напуганы до смерти. Но Джерард Уэй, хоть и был потрясен, становился другим человеком, когда смотрел на лица людей перед собой, словно одержимый. Огромная сцена не ошеломила его, а наоборот, придала сил.

«Мы с подружками наблюдали за ними с боковой сцены и были просто, на хрен, в шоке, – говорит Левитинн. – До этого мы видели их только на крошечных сценах в развлекательных центрах Джерси. Но наконец-то я увидела My Chem на сцене, достаточно большой для них».

Айеро так нервничал, что в первые несколько минут выступления зажмурил глаза. Группа сыграла «Headfirst for Halos», выверенное гитарное вступление к которой, будто украденное из песни Rush, было создано для того, чтобы раскачивать арены и стадионы. В середине песни Айеро поднял глаза и увидел, что море людей подпрыгивает под этот бит. «Я помню, что мы заставили публику подпрыгивать, – говорит он. – И мы все посмотрели друг на друга, типа: "Ни хрена себе, здесь тысячи людей. Безумие!" Это был самый большой концерт, на котором мы выступали, самый лучший отклик, который мы получали, самое лучшее чувство, которое мы испытывали».

В тот вечер My Chemical Romance впервые почувствовали вкус рок-славы и подсели на него. С тех пор, по словам Айеро, группа была полна решимости делать все необходимое, чтобы это чувство возникало каждый вечер, независимо от того, сколько времени, труда и веры требовалось для его достижения.

«На том концерте я дал свой первый автограф, – говорит Айеро. – Из-за этого я чувствовал себя очень странно. Помню, я подумал: "Я не должен был этого подписывать. Меня даже не должно было здесь быть". А мой друг Эдди сказал: "Подумай об этом: если бы ты был тем парнем, ты бы хотел, чтобы кто-нибудь подписал это для тебя". И я написал свое имя, а парень такой: "Пожалуйста, напиши что-нибудь еще". И я написал: "Сохраняй веру"».

$ $ $

I Brought You My Bullets, You Brought Me Your Love вызвал мало реакции прессы в Америке. Как ни странно, одним из немногих изданий, написавших об этом дебютном альбоме, была британская газета Guardian, хотя на них не произвели особого впечатления проявления откровенного нарциссизма американской группы. «Таким образом, ноль баллов за городскую достоверность, но высшие оценки за эгоцентричную эмо-тоску, – написала рецензент Кэролайн Салливан. – Удивительно, если они когда-либо сталкивались с чем-то более опасным, чем неуправляемая газонокосилка».

Однако на родине участники My Chemical Romance заслужили повод для хвастовства по всему городу, когда «Vampires» прозвучала на WSOU, уважаемой студенческой радиостанции Университета Сетон-Холл. В течение двух месяцев после выхода Bullets на Eyeball был продан первый тираж – около двух тысяч экземпляров, что было впечатляющим достижением для группы, которая едва успела покинуть пределы Нью-Джерси.

Однако, почувствовав вкус к большому количеству зрителей и большим сценам в Аллентауне, My Chemical Romance загорелись желанием покорить мир за пределами Штата садов. Для достижения этой цели группа добавила в свою команду двух новых участников. Мэтт Галле, антрепренер из Бостона, был нанят, чтобы организовать им как можно больше туров и концертов, а Стейси Фасс, юрист, была привлечена для решения всех остальных вопросов. «У нас были юрист и антрепренер, – говорит Айеро. – Мы были готовы. Это все, что нам было нужно».

Бабушка и дедушка братьев Уэй собрали достаточно денег, чтобы купить им старый фургон, в котором группа ездила из тура в тур весь 2002 год и начало 2003-го. Вооружившись Bullets, они отправились в тур по Соединенным Штатам и Канаде и играли для всех, кто хотел их заполучить, от мэтров хардкора American Nightmare до задорных панк-фаворитов Piebald. То, что My Chem звучали не так, как любая другая группа, было для гастролирующей группы и помехой, и преимуществом. Они не подходили для большинства концертных программ, но их эклектичное исполнение позволяло им находиться в одном ряду с любыми исполнителями, от скримо до инди-рок-групп.

В своем первом туре они выступали на разогреве у поп-эмо-группы Northstar из Алабамы. После этого они поддерживали христианских металкор-исполнителей Underoath. «Для нас это было очень важно, потому что они были очень опытными, – говорит Айеро. – Они знали свое дело и были очень добры к нам. Будучи христианами, они очень заботились о нас. У нас не было одежды, и они дали нам футболки. Один из парней, который руководил ими, сказал нам, что если заранее позвонить в заведение, то можно заказать чипсы и сальсу. И мы такие: "Чипсы и сальса, вы че, издеваетесь, на хрен?" Поэтому мы обзвонили всех и попросили чипсы и сальсу. Позже мы узнали, что если вы чуть популярнее, то можете попросить арахисовое масло и желе».

Не каждое выступление было сногсшибательным. Склонность Джерарда Уэя к эпатажу, в частности, заставила закатить глаза некоторых циников постарше, считавших группу слишком безвольной. Группа была не для всех, но люди, которые ими увлекались, увлекались по-настоящему. На каждом концерте около дюжины поклонников MCR робко ждали по углам, когда группа выйдет на сцену, а затем проталкивались сквозь толпу, чтобы подпевать в первых рядах. Каждый вечер музыканты выделяли в зале определенную группку людей и играли непосредственно для них, придерживаясь позиции «К черту всех остальных».

«В дальнейшем мы играли панк-концерты, хардкор-концерты, мы играли с христианскими рок-группами, но никуда не вписывались, – говорит Айеро. – Очень немногие люди хорошо к нам относились. Быть нами было не круто. В этом было немного яркости, немного театральности. У нас не было брейкдаунов[177], мы не звучали круто. Но я думаю, что были ребята, слушавшие нас, которые больше никуда не вписывались и думали: "Это я. Я чертов чудак. Мне тоже нигде нет места. Может быть, мое место на этих концертах"».

Ботаны, зануды, аутсайдеры и изгои постепенно притягивались к My Chemical Romance и коллективно окрестили себя MCRмией[178]. Они могли быть слишком худыми или толстыми, недостаточно крутыми или не крутыми вовсе – группа принимала их такими, какие они есть. Независимо от того, насколько отстраненным человек чувствовал себя во внешнем мире, когда они приходили на концерт My Chem, они принадлежали к чему-то большему.

«С самого начала они говорили: "Если ты расист, если ты сексист, если ты гомофоб, убирайся к черту из зала. Ты нам не нужен, – рассказывает Кэсси Уитт, фанатка и архивариус MCRмии. – Они создавали такую атмосферу, где мы все славили друг друга за то, что мы странные, или другие, или женщины, или цветные, или трансгендеры, кем бы мы ни были. My Chemical Romance сказали, что это нормально, поэтому если ты не согласен, иди на хрен. Они ни разу не поощряли господствовавший тогда мачизм. Они даже подшучивали над этим. Во многом Джерард преподносит себя довольно женственно. Будучи молодой девушкой, вы могли увидеть на сцене какого-нибудь гипермаскулинного парня и почувствовать себя запуганной, в то время как эти парни были полной противоположностью этому».

Женщины в особенности чувствовали себя желанными гостями на концертах My Chemical Romance. «Изначально они были феминистской группой, – говорит Левитинн. – У них была женщина-менеджер, женщина-юрист. Их мир был полон сильных дам, что, как мне кажется, отражало их отношение к женщинам. Музыкальная сцена в целом была миром мужчин, но My Chem проделали очень хорошую работу, позволив женщинам почувствовать себя сопричастными. Если в центре танцевальной площадки оказывалась девушка, Джерард кричал ей, чтобы она не боялась. Они помогали им чувствовать себя желанными гостями, а не просто усладой для глаз. На нас, женщин, смотрели как на товар. Мы были ходячими кошельками. Но он заставил их почувствовать себя частью чего-то большего, а не просто ходить по пятам за своими парнями или покупать футболки».

Новых фанатов My Chemical Romance особенно привлекал все более динамичный лидер группы, который вбирал в себя уязвимость зала и возвращал ее публике в виде сконцентрированной уверенности. Он утратил детскую пухлость, демонстрируя симпатичную, но своеобразную внешность. Черты его лица были угловатыми, почти эльфийскими, как у аниме-версии юного Билли Коргана или у какого-нибудь плохого парня из фильма Тима Бертона. На сцене он стал использовать более мрачный образ, позволив своим черным как смоль волосам спадать на лицо и надевая рваный блейзер поверх потрепанных толстовок. Вскоре в своем образе он также стал использовать подводку для глаз, что только еще больше раздражало суровых парней-критиканов в зале. «Люди с самого начала называли нас педиками и все такое, – рассказывал Джерард журналу Big Cheese. – Мы с самого начала подвергались дискриминации. Как только ты открываешь рот, чтобы постоять за себя или сказать что-то отличное от того, что говорят все остальные, люди начинают тебя ненавидеть. Ты представляешь для них угрозу. Людям это не нравится, а твоя группа кажется многим очень пугающей, и в этом ее прелесть».

«Джерард обожал такие штуки, – говорит Уитт. – Если какой-нибудь чувак оскорблял его, он говорил: "Окей, позже я встречусь с твоей подружкой на парковке". Или: "Давай, чувак, устроим танцевальный конкурс!" Или: "Хочешь, поцелую? Давай, поднимайся сюда и поцелуй меня". Он поддразнивал тех парней».

Иногда певец провоцировал враждебно настроенную публику, подходя к Айеро и даря своему гитаристу крепкий, влажный поцелуй. Андрогинизм и сексуальную двойственность группы положительно восприняла британская аудитория сразу же после первой поездки музыкантов в Европу в марте 2003 года. Британцы, привыкшие к десятилетиям гендерной изменчивости, от Дэвида Боуи до Cure, были менее предубежденными и быстрее освоились. Интернет помог распространить информацию о группе по всему миру, и они были поражены, увидев, что в залах Англии их встречают ребята в самодельных футболках MCR.

Вернувшись домой, Джерард получил шанс выделиться среди своих сверстников-рокеров в своей первой масштабной фотосессии. Левитинн теперь работала помощником редактора в SPIN, и ей было поручено выбрать популярного молодого певца для разворота журнала с модной коллекцией одежды под названием «Новое поколение крутых лидеров пяти перспективных групп», в число которых входили Apes, stellastarr*, A.R.E. Weapons и Elefant. Она предложила Джерарда, и он стал работать моделью как опытный профессионал.

«В итоге его снимал Терри Ричардсон, и это было чертовски важное событие», – говорит она. Ричардсон был известен в мире искусства своими крайне сексуализированными фотографиями, которые появлялись в таких провокационных изданиях, как Vice. В своей студии он велел фронтмену выбрать музыкальный диск и начать отрываться, пока он делает снимки. Уэй включил «Nervous Breakdown» группы Black Flag, сжал микрофон и впал в неистовство. Ассистент брызгал водой на волосы Уэя, в то время как вспышка Ричардсона била ему в лицо. Полностраничное фото Джерарда вскоре украсило июльский номер журнала за 2003 год. Он напоминал молодого Данцига в своей черной кожаной куртке, с прядями сальных волос, скрывающими его стальной взгляд, и презрительной ухмылкой в стиле Джерси «не доставай меня».

«Помню, как редактор отдела моды сказал, что все группы были великолепны, но Джерард – нечто особенное, – говорит Левитинн. – Фотография получилась потрясающей, и Терри Ричардсону он понравился. Я не могла представить Джерарда в ситуации, когда люди не сочли бы его потрясающим – все, от моей мамы до Терри Ричардсона. Насколько универсальна привлекательность этого парня, что все так им увлечены? У него просто есть изюминка – он смотрит тебе в глаза, и внезапно ты оказываешься единственным человеком в комнате».

$ $ $

Несмотря на то, что My Chemical Romance гастролировали всего год, они были готовы ко всему, что могло произойти дальше. Все они хотели увидеть те толпы фанатов, которые Jimmy Eat World видели каждый вечер, и знали, что для этого им нужно больше ресурсов. Поэтому, когда в 2003 году крупные лейблы снова постучались к ним в дверь, на этот раз они их впустили. «Мы немного поездили в туры, и группа становилась все популярнее, – говорит Айеро. – Именно это мы в конце концов и хотели сделать, так почему бы не сделать это сейчас?»

«Работы стало больше, чем могли бы выполнить на Eyeball, – говорит Левитинн. – Были элементы дистрибуции, маркетинга и продвижения, и с этим Eyeball просто не могли справиться. Группа завоевала поклонников и доверие благодаря первому альбому, но им не нужно было этого делать со вторым. Им нужно было добиться успеха, что они и сделали».

К тому же, после недавнего резонансного подписания контракта Thursday с Island Def Jam звукозаписывающие лейблы искали многообещающих звезд в активно развивающемся мире эмо и пост-хардкора в богатой на таланты тусовке Нью-Джерси и Лонг-Айленда. Но несмотря на то, что каждая уважаемая группа вроде Thursday заработала контракт на запись своим трудом и самоотдачей, выгодные возможности получила и дюжина клонов в джинсах Diesel. Обычный фанат мог не сразу заметить звуковые или дизайнерские различия между этими исполнителями и My Chem, но некоторые из них представляли собой полную противоположность тому, что выражал Уэй. Многие тексты, критиковавшие бывших девушек, в лучшем случае содержали в себе унылое женоненавистничество, а в худшем – фантазии об убийствах, часто насылая на «шлюх» жуткие образы перерезания запястий или бензопилы, что было неверной гневной тактикой певцов мужского пола. Строчка из песни Thursday «For the Workforce, Drowning» стала пророческой: «Just keep making copies of copies of copies of copies. When will it end?»[179] Группе My Chemical Romance не нужны были блеклые подражатели-женоненавистники, крадущие у них славу. Если кто-то и мог добиться успеха, то это были сами MCR.

Представители A&R водили группу по ресторанам и барам; большинство из них были не настолько глупы, чтобы пытаться произвести впечатление на пятерых любителей комиксов походами в стрип-клубы и бутылками Cristal. «Первой была "Большая тройка" – DreamWorks, Warner Bros. и Roadrunner, – говорит Айеро. – Они очень хотели заполучить нас и постоянно крутились рядом. Помню, ребята с Warner говорят: "Эй, ребята, мы собираемся угостить вас пиццей". Но в пиццерии не принимали карточки, поэтому пиццу пришлось покупать нам самим. А потом в другой раз они просто отвезли нас в Denny’s[180]. В этом не было ничего необычного. Позже кто-то сказал нам, что, как они слышали, нас не впечатляют подобные вещи, поэтому они просто водили нас по дерьмовым местам».

Из всех потенциальных претендентов парни выбрали только DreamWorks и Warner Bros. У последних была впечатляющая история сотрудничества с Green Day, благодаря которому десять лет назад участники этого панк-трио из Беркли стали суперзвездами международного уровня. DreamWorks могли похвастаться недавней историей плодотворной работы с Jimmy Eat World, которые все еще были на волне успеха Bleed American 2001 года.

«Нужно влюбиться в лейбл, а не в A&R, – говорит Айеро. – Нам нравились A&R на DreamWorks, но мы понимали, что сам лейбл нам не подходит. Я помню встречу с Мо [Остином], в то время возглавлявшим DreamWorks Records – он понятия не имел, кто мы такие. В Warner нашим A&R был Крейг Ааронсон, но я думаю, что по-настоящему нами занимался [генеральный директор] Том Уолли. Крейг был невероятно увлечен группой. Он был замечательным человеком, но временами перегибал палку. Он обладал как отличными качествами, так и раздражающими. Но скажу так: никто так не боролся за свои группы, как он».

К концу лета My Chemical Romance приняли решение. Они собирались подписать контракт с Reprise из Warner Bros. на выпуск своего второго альбома. «Мы заключили не то, что называют выгодной сделкой, – объяснил Джерард изданию Alternative Press. – Выгодная сделка – это когда вы сразу же покупаете дома, Феррари и прочую хрень. А наш контракт основан на том, чтобы сделать карьеру, поэтому мы не просили хренову тучу денег. Мы просто хотели работать и гастролировать, и поэтому, когда записываешь свой альбом, лейбл говорит: "С этой группой нам не нужно рассчитывать на хиты, чтобы вернуть наши средства"».

Переход на другой лейбл был рискованным шагом, учитывая, что своим растущим авторитетом группа во многом была обязана близким отношениям с сообществом преданных фанатов. Забыть о своих корнях, чтобы оказаться в такой крупной корпорации, как Warner Bros., может показаться предательством. Чтобы пресечь на корню любые разговоры о продажности, в августе того же года группа опубликовала на своем веб-сайте пространное заявление, похожее на то, которое сделали Thursday, когда покинули Victory Records и ушли на Island. В сообщении пояснялось, что это не оправдание, а «декларация и угроза».

«В то время шла охота на продавшихся ведьм, – говорит Айеро. – [Это заявление] просто объясняло нашу точку зрения. Мы почувствовали, что это наш шанс взять себя в руки и стать теми, кем мы хотели стать. Дело не в том, что такое супер-панк-рок, а в том, чтобы воспользоваться этой возможностью и сделать все, что в наших силах».

В нескольких абзацах Джерард Уэй загадочно и бессвязно рассуждал об элитарности и уважении в музыке и намекал на предстоящие перемены. В конце заявления группа запоздало призывала публику на свою сторону, а ниже как бы между прочим разместилась новость:

«Я хотел быть первым, кто скажет вам об этом, прежде чем пойдут сплетни и слухи, я хочу кричать с уличных фонарей всему этому бренному миру, в каждой поганой трущобе, где живет и дышит какой-нибудь захудалый клуб.

Мы едем в ваш город.

Мы возвращаем то, что принадлежит нам по праву.

Мы все в этом едины…

И, кстати… мы подписали контракт с Reprise, и мы, черт возьми, готовы к тому, что весь мир услышит наши крики».

$ $ $

My Chemical Romance хотели сделать смелое заявление своим дебютным на крупном лейбле альбомом Three Cheers for Sweet Revenge, поэтому они искали продюсера, специализировавшегося на смелых альбомах. Одним из лучших вариантов для них стал Марк Тромбино, палочка-выручалочка Jimmy Eat World. «Нам нравился альбом Bleed American, и мы подумали, что было бы здорово поработать с Тромбино», – говорит Айеро. Reprise забронировали пробную сессию с этим продюсером, на которой группа записала трек "It’s Not a Fashion Statement, It’s a Fucking Deadwish".

«Помню, мы с Марком пришли в студию и записывались весь день, – говорит Айеро. – Мы, наконец, закончили, и я помню, как он сказал: "Ребята, вы не готовы. У вас не получается". Это выбило почву у нас из-под ног. Потом начинаешь думать: "Черт возьми, мы что, приняли неправильное решение?"» (Тромбино считает иначе. Он говорит, что «умер бы за то, чтобы записать альбом вместе», и подозревает, что помешать этому могло предпочтение лейбла в отношении продюсеров.)

Лейбл пригласил нескольких своих любимых продюсеров на репетиции группы, чтобы посмотреть, с кем из них у них сложатся наилучшие отношения. Большинству парней понравился Говард Бенсон, у которого был разноплановый опыт. Он работал как с посредственными бро-рокерами Crazy Town, P.O.D. и Zebrahead, так и с авторитетными хэви-исполнителями, например, с Motörhead, T.S.O.L. и Body Count, хэви-металлическим проектом Ice-T. «Мне не особенно нравился Говард Бенсон, но всем остальным он нравился, – говорит Айеро. – Я помню, что мы с Говардом часто конфликтовали, но в итоге, мне кажется, он многому нас научил. Он занимался в основном Джерардом. На остальных ему было наплевать. Его даже не было в студии, когда мы с Рэем записывались».

В то время как сосредоточенность Бенсона на вокале Джерарда, возможно, оставила остальных участников группы в тени, Three Cheers for Sweet Revenge проделал достойную похвалы работу: альбом выявил то, что сделало Уэя уникальным рок-вокалистом. Певец еще больше развил свою театральную натуру и показал себя более дерзко, чем на I Brought You My Bullets. В этом процессе ему также помогли с вокальными партиями в «You Know What They Do to Guys Like Us in Prison» – в качестве гостя выступил Берт Маккрекен из коллектива Used, товарищей MCR по лейблу. Кроме того, на этом альбоме, основанном на идее мести, подходящим казалось появление Кита Морриса, когда-то спевшего о ней самый известный панковский трек[181]. Вокалист Black Flag, которого, как позже утверждали участники группы в интервью, они подкараулили на заправке и упросили спеть на альбоме, представил скрытый, загадочный фрагмент художественной декламации в середине «Hang ’Em High» в стиле вестерна, смысл которого поклонники будут разбирать бесконечно.

В альбоме затрагивались тяжелые темы – депрессия, самоубийство и обреченная любовь – но делалось это таким образом, чтобы или придать сил, или посмеяться над собственной мелодрамой. Открывающая альбом «Helena» была душераздирающим личным исследованием угрызений совести и ненависти к себе, которые испытывал Джерард после того, как из-за своей погони за мечтой стать рок-звездой он пропустил последний год жизни своей бабушки. И наоборот, такие песни, как «Give ‘Em Hell, Kid» и «It’s Not a Fashion Statement» – это фрагменты повествования от третьего лица, которые продолжают сагу о Любовниках-разрушителях, вымышленных мужчине и женщине (изображенных на обложке, созданной Джерардом), чей безрассудный роман был прерван перестрелкой. Отличительной чертой альбома стала песня «I’m Not Okay (I Promise)», печальный молодежный гимн, который Джерард позже опишет в прессе как крик о помощи, заключенный в поп-песню. Альбом стал комбинацией всех этих тем, и он с таким же успехом уместился бы на полках магазина комиксов, как и в музыкальных отделах.

Three Cheers for Sweet Revenge был выпущен 8 июня 2004 года, и группа отпраздновала это своим первым выступлением в Vintage Vinyl, главном музыкальном магазине их родного города. За первую неделю альбом разошелся примерно таким же тиражом, как предыдущий альбом за первый год своего существования. «Помню, что за первую неделю мы продали более одиннадцати тысяч экземпляров Revenge, – говорит Айеро. – И мы подумали: "Как такое вообще возможно, черт возьми?"»

«Продажи первой недели поразили всех, – говорит Джефф Уотсон, вице-президент Warner Bros. по цифровому маркетингу. – Это были не самые большие цифры, но мы все подумали: "Черт, может, в этом что-то есть". А после этого открываются кошельки. Лейблы сидят и ждут, когда что-нибудь разгорится, и как только появится искра, любой хороший лейбл вложит в это деньги. Вы получите больше денег на выступления на радио, на поддержку тура и размещение альбома на лучших местах в магазинах».

Увеличение ресурсов лейбла стало ощутимым тем летом, когда My Chemical Romance покорили молодую аудиторию по всей стране во время Warped Tour вместе с близкими друзьями из Джерси, группой Senses Fail. «Мы провели вместе настоящий тур, и никто не пришел, – говорит вокалист Бадди Нильсен. – Мы играли в Делавэре, в Детройте, на всех этих точках, и каждый вечер приходило, наверное, по сотне человек. Потом они выпустили Three Cheers, а у нас вышел Let It Enfold You, и мы ехали в одном автобусе на Warped Tour. Вот тогда-то и они, и мы прославились. Потом мы поехали домой с Warped Tour, и все изменилось. Это было дико. Мы играем в залах на двести мест, а вдоль улицы выстраиваются огромные очереди, чтобы посмотреть на My Chem. А мы были главными звездами! Такого роста за столь короткое время я никогда не видел. Мы думали: "Непонятно, что это, но здесь что-то происходит"».

Иногда, по словам Нильсена, после выступления My Chem зал сразу же пустел. «Они как фанаты Slayer, – говорит он о MCRмии. – Вы могли быть самой металлической группой на свете, но им все равно – они пришли посмотреть только на Slayer».

Однако по мере того, как My Chemical Romance набирали обороты, их движок начал давать трещины. После короткой поездки в Японию, последовавшей за Warped, братья Уэй, Торо и Айеро решили, что Пелисье должен уйти. Они уже давно считали, что барабанщик ненадежен на сцене и не справляется с работой в студии, тем более что в ближайшие месяцы группа собиралась выступать на более крупных площадках. Это угнетало группу, и впоследствии Пелисье был уволен. Он разразился гневной тирадой на форуме группы, утверждая, что его «кинули». «Меня так и не позвали на собрание группы, чтобы это обсудить, – написал он, – просто дали пинка за то, что все порчу».

Остальные участники группы в основном воздержались от публичных комментариев, чтобы избежать скандала в Интернете. «Это было болезненное решение для всех нас, и оно далось нелегко. Мы желаем ему удачи в будущих начинаниях и ждем от вас того же», – написал Айеро в своем блоге.

Сааведра в своих воспоминаниях менее дипломатичен: «Никто не хотел видеть рядом этого чувака Оттера. Он был полным придурком. Абсолютно отстойным». На его место они взяли Боба Брайара, звукооператора, с которым они познакомились во время тура с Used годом ранее.

В феврале 2005 года у нового состава My Chemical Romance был запланирован масштабный тур. В рамках первого года Taste of Chaos, широко разрекламированного зимнего тура, организованного основателем Warped Tour Кевином Лайманом, они снова присоединились к Senses Fail, а также к Used и Killswitch Engage. За месяц до начала тура Нильсен, сидя дома перед телевизором, услышал знакомый звук. Переключая каналы, он наткнулся на Total Request Live MTV, рейтинговое видеошоу, в студии которого обычно выступали бойз-бэнды с мелированными волосами и модные поп-старлетки с кольцами в пупке. Зазвучал вступительный рифф, и он сразу узнал его. Это были My Chemical Romance в прямом эфире в студии шоу на Таймс-сквер, исполняющие «I’m Not Okay (I Promise)» для кричащей публики. Одетая в одинаковые черные рубашки и красные галстуки, группа полностью подчинила себе зрителей, в основном женщин, и играла с такой яростью, что Айеро с ирокезом на голове опрокинул ударную установку их нового барабанщика.

«Я подумал: "Что… за… черт", – вспоминает Нильсен. – Не знаю, выступала ли там еще какая-нибудь группа из нашей тусовки. Они все были накрашены и в таком прикиде. Я подумал: "Ни хрена себе, они отжигают!" Потом, несколько недель спустя мы отправились в Taste of Chaos… и они стали самой популярной группой в мире».

$ $ $

К 2005 году музыкальная индустрия стояла на пороге новой эры, в которой ценность артиста будет измеряться не количеством продаж альбомов или радиотрансляций, а количеством скачиваний и друзей. Продажи альбомов на физических носителях резко падали, чтобы уже никогда не подняться. Вместо того, чтобы тратить наличные в магазинах вроде Sam Goody, публика теперь предпочитала покупать mp3-файлы через онлайн-магазины, например, iTunes, и качать песни по подписке через сервисы, подобные Rhapsody. Процветало и пиратство в файлообменных сетях и на сайтах BitTorrent. Самые упрямые артисты отчаянно цеплялись за традиционные модели и вскоре поняли, что делают это на свой страх и риск. Но My Chemical Romance, группа, которая раскручивалась в Интернете со времен America Online, была готова встать в первый ряд в этом новом мире.

Группа стала любимицей Myspace, новой быстрорастущей социальной сети, за первые три месяца своего существования собравшей пять тысяч групп и 1,2 миллиона пользователей, большинство из которых были в демографической группе от шестнадцати до двадцати четырех лет. Сайт предоставлял группам недорогой способ распространять свою музыку и напрямую общаться с фанатами и другими артистами. Начинающие исполнители иногда могли прославиться в Интернете, не покидая своего родного города и даже не сыграв ни одного концерта. Растущая популярность Myspace среди подростков, воспитанных на веб-камерах и телефонных модемах с наборным вызовом, стерла грань между андеграундом и мейнстримом.

«В первую очередь, этот сайт стал возможностью открытий для жадных до культуры подростков, которым было недостаточно еженедельных журналов и музыкальных видеоканалов, – говорит журналистка Эмма Гарланд. – Он объединил социальные сети и A&R, позволив всем и каждому открывать и продвигать что-то самостоятельно. Это также был первый сайт, полностью устранивший разрыв между участниками группы и их фанатами. Если раньше приходилось отправлять всякую чушь на чей-то абонентский ящик или бросать сообщение в бутылке в океан и скрещивать пальцы, на Myspace можно было просто отправить Фрэнку Айеро сообщение с просьбой посоветовать лак для волос».

Полагая, что Myspace – это проходящее увлечение, некоторые звукозаписывающие лейблы не спешили его принимать, но Reprise рано увидели его маркетинговый потенциал и использовали полученные данные в своих интересах. Лейбл разместил эксклюзивные треки MCR на Myspace и других сайтах, где собирались любители подобной музыки, таких как PureVolume и AbsolutePunk. Как только у Reprise появилось представление о том, что находит отклик у пользователей, его представители смогли лучше планировать свои дальнейшие действия. Вместо того, чтобы указывать ребятам, что слушать, как это делали лейблы на протяжении десятилетий, Reprise позволяли отзывам пользователей определять синглы. Этот подход был настолько успешен, что его назвали выигрышной стратегией – например, в книге по маркетингу «The Long Tale: Why the Future of Business Is Selling Less of More»[182].

«Как только треки там появились, Reprise смогли понаблюдать, как они работают, – написал автор Крис Андерсон. – Используя данные о торговле файлами BigChampagne, лейбл смог увидеть растущий интерес к "Not OK", а также высокую активность на рынке и поиск трека "Helena". Исходя из этого, "Helena" стала следующим синглом, и, благодаря просьбам преданных фанатов группы, эта песня попала в эфир. К концу лета "Helena" стала самым популярным синглом группы на радио на сегодняшний день».

Успех в Интернете вскоре распространился и на реальный мир. «Helena» стала первым синглом MCR, который прорвался в рок-чарты Billboard и попал в Топ-40 на радио, достигнув 32-й строчки. Кроме того, билеты на концерты по всему миру были распроданы заблаговременно. «Они – группа социальных медиа, – говорит Сааведра. – До них всем приходилось бороться, как обычным людям. А потом, откуда ни возьмись, эти ребята появились во всем мире. Даже на их первых концертах в Европе дети уже знали слова, а у нас там не было дистрибуции. Помню, я удивился: "Откуда, черт возьми, эти ребята знают текст?"»

Однако в рамках стратегии релиза от традиционных печатных СМИ полностью не отказались. My Chemical Romance стали фаворитами читателей Alternative Press, впервые попав на обложку этого журнала в декабре 2004 года. Но это достижение было горько-сладким, учитывая, что они явно превзошли Thursday, своих наставников из Джерси, которые появились на обложке всего годом ранее, но чьи текущие проблемы с крупным лейблом теперь привели к тому, что в углу появилась надпись: «Конец Thursday?»

«Это было еще в те времена, когда люди писали бумажные письма редактору, и у нас был для них почтовый ящик, – говорит Лесли Саймон, автор первых статей журнала о MCR. – Не считая регулярных и неизменных писем от джаггало[183], в которых нас спрашивали, когда на обложке появятся Twiztid, все остальные были посвящены My Chem, Fall Out Boy и, в некоторой степени, AFI – всем этим группам, участвовавшим в Warped Tour. И речь не только о продажах текущих выпусков, но и о старых. Люди покупали их пачками».

Как и предсказывал Майки Уэй во время своих подростковых свиданий с Левитинн, он и его товарищи по группе не только появились на обложках журналов, но и были увековечены в качестве коллекционных фигурок, которые продавались в торговых центрах. В том же году журнал Rolling Stone сообщил, что «My Chemical Romance уступают только Green Day среди самых продаваемых на Hot Topic, крупнейшем в стране розничном продавце товаров с символикой музыкальных групп». И это были не просто футболки и журналы; в 2005 году набор фигурок MCR был распродан практически сразу, еще до того, как появился на прилавках. Бывший дизайнер игрушек Джерард сказал New York Times: «Нам бы очень хотелось, чтобы народ понял, что даже обычные люди могут в итоге стать игрушками. Нужно просто стремиться к этому».

На музыкальном телевидении также произошли перемены, и My Chemical Romance в полной мере воспользовались моментом. После того, как MTV в значительной степени отказался от музыкальных клипов в пользу реалити-шоу и программ с участием знаменитостей, например «Семейка Осборнов» и «Подстава», недавно перезапущенный канал Fuse стремился занять его место. В рекламе телеканала использовались слоганы вроде «куда ушла музыка» и «альтернатива мэйнстримному музыкальному телевидению». Fuse представлял рейтинговые видеоклипы и интервью с начинающими артистами, и My Chem быстро стал одним из самых востребованных исполнителей канала. «My Chem были так хорошо приняты зрителями Fuse, потому что группа отражала мнение фанатов, как эмоционально, так и эстетически, – говорит Стивен Смит, ведущий "Безымянного рок-шоу Стивена". – Ребята очень привязались к ним, потому что они были искренними».

Безбюджетное видео на песню «I’m Not Okay (I Promise)», снятое на основе собранных воедино материалов из тура, стало популярным среди зрителей Fuse, что побудило Reprise оплатить новую, более профессиональную версию. Обновленный вариант был сделан в духе трейлера к выдуманному фильму в стиле Уэса Андерсона, где группа изобразила изгоев частной школы, над которыми издевались. Песня мгновенно стала классикой для подростков и вошла в пятерку лучших в чарте Современного рока Billboard, что позволило альбому стать золотым. Бюджеты стали больше, а подходы к видеоклипам – более продуманными. Их второе видео, «Helena», представляло собой инсценировку съемки похорон в церкви и включало хореографические танцевальные номера, а третье, «The Ghost of You», было эпической военной сагой, снятой с бюджетом в полмиллиона долларов.

«В этой видео-трилогии их образы и то, что они представляли, были очень яркими, – говорит Саймон. – Это было нечто готическое, но не слишком депрессивное, какое-то попсовое, но не слишком подростковое, резкое, но не слишком бунтарское. Однако достаточно бунтарское для людей, которым не нравилось то, где они находились, но они не были уверены, куда идут».

Их послание отразилось на культурном процессе таким образом, что оно казалось популярнее их самих. Подобно тому, как Green Day непреднамеренно запечатлели коллективное ощущение провинциальной подростковой скуки в девяностых, My Chemical Romance обращались к следующему поколению молодых музыкальных фанатов, которые были еще более опустошены, пресыщены и параноидальны. Для поколения, которое взрослело, наблюдая, как рушатся башни-близнецы, и которому вот-вот грозили две вечные войны, группа предложила спасение или, по крайней мере, способ справиться со смутными и нестабильными временами.

«Я думаю, что одним из элементов, который связывал их с людьми после 11 сентября, был добавленный ими элемент беспечности, – говорит Рикли. – Типа: "Мы все в депрессии, но давайте над этим посмеемся". Смех над депрессией стал этаким культурным феноменом. Я не знаю, можно ли сказать, что [My Chem] стали отправной точкой для этого, но в музыке это определенно было так».

«Мы ехали в автобусе, а снаружи стояла очередь из ребят, все накрашенные или в футболках My Chem, – рассказывает менеджер тура Джефф Перейра. – Ты выходил из автобуса, и первое, что ты слышал, это: "Ты спас мне жизнь!" Я никогда не слышал, чтобы об этом говорили больше, чем тогда, когда я был с Джерардом».

«Мы пытались разобраться во всех этих странностях, происходивших в окружающем нас мире, – говорит Уитт. – Мы больше думали о трагедии, и все казалось нам более серьезным. Когда-то их форумы были одним из первых мест, где я увидела людей, говорящих о психическом здоровье».

Целые уголки Интернета были посвящены фандому MCR. MCRмия бесконечно анализировала тексты песен и видео на досках объявлений и форумах, выстраивая сложные теории. Фан-арт Джерарда Уэя стал популярной категорией на сайтах по обмену художественными материалами, таких как DeviantArt. Некоторые фанаты писали фанфики об участниках группы, в которых они были охотниками на вампиров или преступниками, в то время как другие увлекли их в эротические области.

«Татуировка в фандоме MCR – это мелочь, – смеется Уитт. – У меня есть друзья в Великобритании, следовавшие за ними по всей Европе, а потом по Австралии, Японии и США. Это не очень распространено среди их фанатов, но я знала пять – десять ребят, которые брали кредиты или открывали кучу кредитных карточек, чтобы следовать за группой».

«My Chemical Romance были не просто группой, – продолжает она. – Это было всестороннее явление. Они создали искусство и истории вокруг музыки, в которой можно было потеряться и которую можно было интерпретировать. Фанаты создают вокруг нее свое собственное искусство, и это стало бесконечным циклом. Я думаю, они очень способствовали появлению такой среды. Она стала образом жизни людей».

$ $ $

Поп-меланхолия Three Cheers for Sweet Revenge попала в компьютеры разочарованных слушателей подростковой музыки в течение года после его выхода благодаря сочетанию непрерывных гастролей и хитроумного маркетингового хода Reprise. За четырнадцать месяцев после выхода альбом разошелся тиражом более миллиона экземпляров и стал платиновым. Он получил премию Kerrang! в номинации «Лучший альбом», а «Helena» стала лучшим видеоклипом и получила пять номинаций на премию MTV Video Music Awards. My Chemical Romance попали на обложку журнала SPIN, одержав практически полную победу в опросе читателей журнала в номинациях «Группа года», «Песня года» и «Обложка года». Джерард даже победил в голосовании за звание Бога секса 2004 года. «Я такой, какой есть. Это не видимость, – сказал он журналу. – И то, что меня признали самым сексуальным, меня не волнует. Возможно, это и есть самое сексуальное».

Несмотря на новообретенную славу, позволяющую им играть каждый вечер для тысяч восторженных фанатов, группа во многих отношениях оставалась такими же занудами из маленького городка, какими они были всегда. «Когда у Майки наконец-то появилась куча денег, он купил этот дурацкий гигантский дом в Джерси, – говорит Левитин. – Я помню, как дразнила его и говорила, что он – Том Хэнкс из фильма "Большой". Бывало, что я приходила, а там кто-то был, и я спрашивала: "Кто это, черт возьми, такой?" А они отвечали: "А, это Рэндалл. Майки познакомился с ним на World of Warcraft". Майки все еще встречался с людьми из Интернета, не говоря им, кто он такой, и они приходили к нему домой. Там всегда был какой-нибудь незнакомый мутный чувак».

Но с другой стороны, внезапный успех и напряженный график, необходимый для его поддержания, сказывались как физически, так и психологически. Джерард нуждался в наставничестве, чтобы адаптироваться к растущим трудностям выхода на новый уровень популярности. Теперь рыдающие фанаты навязывали ему эмоциональные истории о депрессии и попытках самоубийства. Он последовал совету Билли Джо Армстронга из Green Day, который сам недавно прошел через испытание славой. После трех альбомов Green Day, доходы от которых снизились спустя десятилетие после бума Dookie, группа потрясла мир своим триумфальным возвращением – в 2004 году группа выпустила новый альбом – панк-рок-оперу American Idiot. Это был их первый альбом номер один в Соединенных Штатах. Менее чем за два месяца он стал платиновым и помог Green Day вновь занять место на троне панк-рока. Джерард справедливо охарактеризовал в SPIN их бурное возрождение как «историю года и возвращение десятилетия». Green Day совершили по всему миру круг почета, длившийся пятнадцать месяцев, а My Chemical Romance пять недель играли у них на разогреве. Во время этих концертов Армстронг проникся симпатией к вокалисту MCR.

«Мы разговаривали с Джерардом, – вспоминал Армстронг в интервью Kerrang! – В то время он чувствовал себя немного неуверенно, и я просто сказал ему, чтобы он не боялся. Я думаю, он просто смущался. Он был на том этапе, когда группа слишком много читает о себе в прессе и начинает принимать все близко к сердцу. До такой степени, что они становятся скучными. И я сказал ему, что быть рок-звездой – это нормально. Это нормально, потому что миру нужны хорошие рок-звезды. У нас и так достаточно скучных людей».

Тем не менее, желание стать хорошими рок-звездами росло внутри My Chemical Romance, и старые друзья начали замечать в них перемены. «Я думаю, это их подкосило, – говорит Сааведра. – В течение нескольких лет я чувствовал, что у них довольно раздутое эго, хотя они были совершенно другими людьми. Если все постоянно лижут тебе зад, ты не понимаешь, что облажался».

В течение года, проведенного группой в турах для продвижения Three Cheers for Sweet Revenge, более заметным стало употребление психоактивных веществ некоторыми участниками, в частности, братьями Уэй и, в особенности, Джерардом. «Конечно, были наркотики. В основном, травка – много травки – и литры алкоголя, – говорит Левитинн. – Они были звездами Alternative Press, но на самом деле хотели стать братьями Галлахер – шпаной, о которой судачила британская пресса. Так мы представляли себе славу: быть чокнутыми британскими артистами. Они видели себя будущими звездами NME[184]».

Но бесконечный цикл пьяных выходок рок-звезд зашел слишком далеко. Для Джерарда пьянство превратилось из развлечения во вредную привычку. Он часто прибегал к алкоголю, чтобы перевоплотиться в дикого, измученного шоумена, которого он изображал на сцене каждый вечер, но через некоторое время было трудно сказать, где заканчивался персонаж Джерарда и начинался человек. Ситуация усугублялась и тем, что он никогда не чистил и не снимал свой сценический костюм.

Целые месяцы выступлений проходили в тумане алкоголя, пота и грима. Warped Tour 2004 года был особенно изнурительным. Жаркие летние недели на пивной и сигаретной диете начинали сказываться на лице Джерарда. Его речь постоянно была невнятной, а походка – шатающейся из-за пьянства. Он приобрел дурную славу из-за эксцессов на сцене: фронтмена часто рвало, он падал или терял штаны. В глубине души он всегда помнил урок, который извлек из удара Сааведры, но начал слишком сильно воспринимать боль.

«Я был с ним в Warped Tour, когда он многое себе позволял, и на это было тяжело смотреть, – вспоминает Саймон. – Были моменты, когда во время выступления его рвало прямо со сцены, а потом он возвращался обратно. И он не стирал этот костюм все лето. От него пахло, как от подгузника, наполненного детской рвотой; это было от-вра-ти-тель-но».

«Вот такой порочный круг, – сказал Джерард в интервью Blender, в котором сообщалось, что он употреблял Ксанакс[185] и кокаин. – Мне они были нужны, чтобы функционировать, но это вызывало у меня желание покончить с собой. Я стал крайне непредсказуем и опасен для самого себя. Я не хотел, чтобы дошло до того, чтобы это стало похоже на сериал "По ту сторону музыки" с VH1, где показывали мою жуткую фотографию, на которой я, набравший тридцать фунтов[186] лишнего веса, блюю на пол в Берлине. Я не хотел, чтобы это случилось с нашей группой».

Он достиг низшей точки во время поездки в Японию, где был опустошен, склонен к суициду и одержим идеей уничтожения. «Я летел в Японию, не думая, что вернусь, – сказал он NME. – Я сел в самолет, у меня было очень мало вещей. Я был крайне зависим от саморазрушения – думаю, даже больше, чем от наркотиков. В этом было что-то очень романтичное. Я ничего не взял с собой. Я упаковал одежду для концерта, которая ужасно пахла. От нее пахло так, словно я жил на улице. Я действительно думал, что умру».

Проведя последние часы в Азии, склонившись над мусорным баком, полным собственной рвоты, Уэй принял решение завязать. Он решительно отказался от употребления веществ, выведя вместе с потом трехлетний запас алкоголя во время мучительно долгого перелета обратно в Соединенные Штаты, полный решимости отчетливо видеть то, что его ожидало там.

$ $ $

С течением 2000-х годов понятие «эмо» начало видоизменяться и мутировать до тех пор, пока никто уже не был уверен, что оно означает на самом деле. У разных возрастных групп оно приобретало разные значения. Когда-то эмо называли более вдумчивые группы панк-сцены: Texas Is the Reason, Promise Ring и Sunny Day Real Estate, но после того, как этим понятием завладел Интернет, оно стало чем-то совершенно другим. Когда сцена переместилась из залов Ветеранов иностранных войн в социальные сети, новое поколение онлайн-активных групп, следящих за модой, пробилось в этот жанр, и слово на букву «э» стало универсальным названием, обозначающим одновременно все и ничего. «Эмо» теперь охватывало всю гамму альтернативной музыки, от фолк-акустического подхода Bright Eyes до плаксивых металлических оттенков Hawthorne Heights.

К 2005 году группы Jawbreaker, повсеместно признанной одной из основоположников эмо, не существовало уже девять лет. Следующий проект фронтмена Блейка Шварценбаха, Jets to Brazil, тоже выдохся. Однако изначально неправильно понятый альбом Jawbreaker Dear You, который с тех пор стал поучительной историей о катастрофических сценариях крупных лейблов со времен его выпуска DGC в 1995 году, начал обретать вторую жизнь. Новое поколение групп – как эмо, так и поп-панка – начали открывать для себя этот сложный альбом и ссылаться на него как на нечто, оказавшее существенное влияние на их собственное творчество. В сборнике 2003 года Bad Scene, Everyone’s Fault восемнадцать групп, в числе которых Fall Out Boy и Bayside, отдали дань уважения Jawbreaker, исполнив песни с Dear You.

«Когда такие группы, как Fall Out Boy и Panic! at the Disco делали успехи, я посмотрел на некоторые из их песен, и там были такие моменты, которые были напрямую связаны с Dear You и абсолютно вдохновлены им, – говорит продюсер альбома Роб Кавалло. – По этому поводу нельзя было предъявить иск, но было понятно, что этот парень слушал "Jet Black", а другой – "Accident Prone"».

По большей части Шварценбах не узнавал в своих предшественниках то, что осталось от его творчества, а когда узнавал, его не слишком волновало то, что он слышал. «Мне не нравятся эти вещи, ориентированные на парней, которые были повсеместно распространены после нас и с которыми нас постоянно ассоциировали, – говорит он. – Это было не то, чем мы занимались. Мы были родом не с окраин. Мы были городской группой из Нью-Йорка, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса и пели о городском отчуждении. Это не было похоже на: "Привет, моя мама уехала из города, приезжай", – как у New Found Glory и этих чертовых групп. Лично мне совершенно не нравятся эти люди. Мне не нравятся личности, стоящие за такой музыкой».

Но в My Chemical Romance Шварценбах наконец-то увидел музыкального наследника, которым он мог бы гордиться. «Мне очень нравится эта группа и то, насколько они невозмутимы, – говорит он. – Похоже, они перспективны, и в этом есть бесстрашие, которое я не классифицирую как эмо или коммерческое эмо – Hot Topic[187]-эмо или что-то в этом роде».

Так или иначе My Chemical Romance закрепили за собой место в качестве символа новой интернет-эры эмо, хотя это название им и не нравилось. «Я думаю, что эмо – это дерьмо, – сказал Джерард университетской газете Maine Campus. – Я думаю, что эмо – это гребаный мусор, это туфта. Я думаю, что есть группы, считающиеся эмо, к которым, к сожалению, нас причисляют, и по умолчанию это делает нас эмо. Я лишь могу сказать, что с нашими записями там нет абсолютно никакого сходства».

Дерьмо или нет, но востребованный бренд «эмо» имел вес в музыкальной индустрии на протяжении начала первой декады XXI века. В списках независимых студий, таких как Drive-Thru, Victory и Vagrant, было полно групп этой туманной новой волны эмо, которые едва не добились повсеместного успеха. Альбомы некоторых из них, например, Dashboard Confessional и Taking Back Sunday, даже стали золотыми. Но Three Cheers for Sweet Revenge благодаря Reprise стал единичным случаем, когда эмо-альбом совершил прорыв и превысил отметку в миллион экземпляров, обратив на это внимание других крупных лейблов. То, что Nirvana сделала для гранжа, а Green Day – для поп-панка, My Chemical Romance сделали для эмо. «Сцена стала перенасыщенной, и к сожалению, каждому лейблу понадобился My Chem, – говорит Саймон. – А потом то же самое повторилось с Fall Out Boy, Paramore и All-American Rejects, этими основополагающими группами – все лейблы хотели их заполучить».

Чем больше на My Chemical Romance навешивали ужасный ярлык «эмо», тем сильнее они сопротивлялись этому. Когда в конце 2005 года они начали планировать третий альбом, то намеревались отказаться от всего, что люди привыкли ассоциировать с группой, и дистанцировались от повального увлечения эмо, стремясь к чему-то вечному и классическому. Об этом парни начали думать вне рамок традиционного альбома. То, что начиналось как задумка комикса, переросло в нечто большее – в полноценную рок-оперу с актерским составом, детально продуманными костюмами и замысловатыми сюжетными линиями. Они не стремились записать еще один альбом или переосмыслить эмо. Они хотели переосмыслить My Chemical Romance.

Их идея была настолько масштабной, что требовался опыт продюсера с богатым воображением, специализирующегося на экстравагантных, сногсшибательных записях. Поскольку группа была невероятно популярна, у них был выбор квалифицированных специалистов, но они положили глаз на Роба Кавалло. «Все крупные продюсеры в мире пытались связаться с группой, – говорит Кавалло. – И почему-то именно я нашел с ними общий язык».

Знаковый альбом Кавалло, Dookie от Green Day, по-прежнему был феноменом продаж даже через десять лет после выхода. Он получил высший статус бриллиантового, разойдясь тиражом более десяти миллионов экземпляров. Резюме Кавалло стало еще более впечатляющим со времен работы над Dookie. Он не только дослужился до должности председателя правления Warner Bros., но и как продюсер продолжал создавать хиты для Goo Goo Dolls и Фила Коллинза. Самым впечатляющим было то, что его работа над альбомом Green Day American Idiot только что была отмечена премией «Грэмми» за лучший рок-альбом, и в итоге на его основе был поставлен бродвейский мюзикл.

Но, по словам Айеро, на My Chem больше всего повлиял не успех Кавалло в мире поп-музыки, а виртуозная запись Jawbreaker из всех релизов его впечатляющей дискографии. «Dear You – вот очевидная причина, по которой мы выбрали Роба Кавалло, – говорит Айеро. – Кроме всего прочего этот сукин сын записал Dear You!»

Холодной зимой группа встретилась с Кавалло, чтобы изложить планы по поводу своего грандиозного проекта. За ужином они рассказали продюсеру о трехактной сюжетной линии, в основном сводящейся к жизни и смерти, радости и горю, торжествам и похоронам. Они говорили об использовании совершенно разных инструментов, таких как органы, ксилофоны и струнные – фактически целой группы струнных инструментов. Обсуждались даже марширующие оркестры. Они поставили ему демо-версии песен, которые написали, – мелодии, больше подходящие для балагана, чем для рок-альбома.

«Я приехал в Нью-Йорк, и они поставили мне пару песен, – вспоминает Кавалло. – Они поставили мне "Mama", и я буквально вскочил со стула и запрыгал. Я подумал: "Что бы это ни было, это приведет к созданию одного из самых великих, самых мрачных и самых театральных альбомов в истории"».

Кавалло спросил ребят, как они планируют назвать этот памятник своим безумным амбициям, который, несомненно, войдет в историю как вершина их творчества. Поскольку ставки были «все или ничего», парни шутили, что рабочее название альбома – The Rise and Fall of My Chemical Romance[188]. Но к моменту своего выпуска в октябре 2006 года он уже носил другое название – Black Parade[189].

Глава 10

Rise Against

Siren Song of the Counter Culture. Geffen Records (2004)

Как и бесчисленные панк-группы до них, 88 Fingers Louie оказались у черта на куличках в Denny’s, рассеянно листая меню. Четверка из Чикаго сидела за столиком у стены в ресторанчике города Каспера, проехав через всю страну и остановившись на полпути в Портленд, где летом 1999 года у них было запланировано первое выступление в рамках шестинедельного тура с группой AFI. Но вместо этого к тому времени, когда им принесли еду, группа решила расформироваться.

Этот распад назревал давно. Группа образовалась, когда ее участники были беззаботными подростками, но после шести лет совместного существования их приоритеты изменились. У вокалиста Дениса Бакли теперь дома был малыш, по которому он скучал во время долгих недель в разъездах. Остальные участники группы поддерживали его, но в то же время казалось нечестным продолжать в том же духе. Поэтому после давно назревавшего разговора о будущем группы они решили распустить ее прямо за столом. Группа оплатила счет, вернулась в фургон и вместо того чтобы продолжить путь на запад, шестнадцать часов ехала обратно в Чикаго.

За всю долгую дорогу домой не было произнесено ни единого слова, и это неловкое молчание дало басисту Джо Принсипи достаточно времени, чтобы переосмыслить свою жизнь. 88 Fingers Louie послужили ему на славу, но он понял, что перерос этот проект. Он гордился тем, чего они достигли за время совместной работы, но в их облике чувствовалась какая-то ребяческая глупость, с которой с возрастом он перестал себя ассоциировать. Чем больше он думал об этом, тем меньше ему нравилась группа, выпустившая альбом под названием 88 Fingers Up Your Ass[190].

К тому времени, когда они вернулись в Город ветров, Принсипи решил создать новую группу, которая будет выступать за что-то значимое и активизирует следующее поколение ребят, как это сделали для него в восьмидесятых Black Flag, Bad Brains и 7 Seconds. Изучая пиратские видеозаписи этих групп, он понял, что главное – найти страстного вокалиста, и очень четко определил, чего он от него хотел. Ему нужен был тот, кто умел бы кричать, но с контролируемой высотой звука. Не какой-нибудь крикун, рычащий с безрассудной самозабвенностью, а тот, чей крик был бы одновременно и настойчивым, и мелодичным, как у его кумира Иэна Маккея из Minor Threat.

Двое других участников 88 Fingers Louie, гитарист Дэн «Мистер Точность[191]» Влеклински и барабанщик Джон Кэрролл согласились с новым направлением и остались в составе группы, готовые к дальнейшим переменам. Как только по Чикаго разнесся слух о том, что участники одной из самых популярных групп города начинают новый проект, от желающих поучаствовать в отборе на вакантное место отбоя не было. В течение следующих нескольких месяцев трио прослушало более дюжины вокалистов, но никто из них не подошел. В одних было слишком много агрессии крутых парней, другим не хватало вызывающей остроты, необходимой для того, чтобы возглавить панк-группу. Через некоторое время стало казаться, что они посмотрели всех честолюбивых панков в штате Иллинойс.

9 октября Принсипи поехал в Индианаполис, где AFI выступали с Sick of It All, Hot Water Music и Indecision в театре Emerson. Он поймал фронтмена Дэйви Хэвока в фойе после концерта, все еще рассыпаясь в извинениях за то, что не стали участвовать в их последнем туре, как вдруг заметил лицо, знакомое ему по сцене Чикаго.

Это был двадцатилетний Тим Макилрот, застенчивый и худощавый парень, который всегда сутулился и засовывал руки в карманы. Песочно-каштановые волосы падали ему на лицо, скрывая поразительный случай гетерохромии: его правый глаз был карим, а левый – кристально-голубым. Принсипи представился и сказал, что дружит с девушкой Макилрота, Эрин. Он сказал ему, что видел выступление его группы Baxter в зале Ветеранов иностранных войн неподалеку и был впечатлен его игрой на гитаре и стилем пения. У Baxter был претенциозный, нестандартный подход к панку, напомнивший ему проект Иэна Маккея Fugazi, образовавшийся после Minor Threat.

Эти двое были выходцами из разных уголков чикагской панк-тусовки, но нашли общий язык, когда выяснили, что оба ведут здоровый образ жизни, следуя знаменитому кредо Маккея, осуждающему наркотики и алкоголь. Когда они лучше узнали друг друга, разговор в итоге перешел на их собственные проекты.

«Так что же происходит с 88 Fingers Louie? – спросил Макилрот. – До меня дошли слухи, что вы, ребята, распались».

«Вообще-то мы создаем новую группу и ищем вокалиста, – ответил Принсипи. – Хочешь попробовать?» Это предложение стало неожиданностью для Макилрота, который любил петь, но считал, что с инструментом в руках от него будет больше пользы.

«Понимаешь, я играю на гитаре, – сказал Макилрот. – Я не очень хороший певец».

«Это не проблема, – сказал ему Принсипи. – Нам нужен тот, кто умеет кричать».

$ $ $

Принсипи назвал свою новую группу Transistor Revolt, и они заключили контракт на запись, еще не дав ни одного концерта. Басист воспользовался своими связями на Fat Wreck Chords, панк-лейбле Области залива, который в самом начале своего существования выпустил ранние альбомы 88 Fingers Louie. Как только у него накопилось достаточно песен Transistor Revolt, чтобы хватило на демо-кассету, он отправил их соучредителю лейбла и лидеру группы NOFX Фэт Майку Беркетту.

«Майк сначала не хотел подписывать с нами контракт, – рассказывает Принсипи. – Я отправил ему демо, а неделю спустя он позвонил мне и сказал: "Извини, мне это не нравится"». В течение следующего месяца Принсипи рассылал кассету на другие лейблы – Victory, Nitro, Epitaph – но не получил откликов. Потом перезвонил Беркетт и сказал, что передумал.

«Это было потому, что все на Fat говорили, что это не очень хорошо, но я постоянно слушал его и сказал: "Нет, вообще-то, это здорово, и я собираюсь подписать с ними контракт"», – говорит Беркетт. Он всегда отличался противоречивостью в офисе и его не волновало то, что Transistor Revolt еще не сыграли ни одного концерта и не приобрели ни одного фаната. «Я очень редко подписываю контракты с группами в качестве капиталовложения. Я подписываю контракты, если это хорошие панк-группы, которые пишут хорошие песни», – говорит он.

Беркетт вспоминает, что Transistor Revolt звучали «как 88 Fingers Louie, но с вокалистом получше». И действительно, половина их демо-песен была создана на основе идей, которые Принсипи так и не смог воплотить в своей бывшей группе. Голос Макилрота был несомненным преимуществом. Лидер группы обладал целым набором вокальных приемов, позволявших ему быстро переключаться с гармоничного пения на более пронзительный крик, а затем на оглушительный рев. В своем наиболее естественном состоянии голос Макилрота обладал нотками альтернативного рока, которые, по мнению Беркетта, придавали группе звучание, более приемлемое для обычного слушателя. Они звучали, по его словам, «как панк-рок-Bush[192]».

Новый поворот в панке со стороны Transistor Revolt пришелся на идеальное время в истории Fat Wreck Chords. Лейбл извлек выгоду из бума, начавшегося после Dookie, имея список групп со схожей поп-панковой ДНК. Но к концу девяностых Беркетт пытался угодить меняющимся вкусам фанатов панка, подписывая контракты с разноплановыми исполнителями. «Я не хотел выходить за рамки панк-жанра, но выбирал группы, которые были мелодичными – те, в которых вокалисты звучали по-другому, более хардкорно, группы с большой составляющей Minor Threat», – говорит он.

«В тот момент звучание лейбла менялось, – говорит Макилрот. – Когда я рос в девяностых, это были No Use for a Name, Lagwagon, Strung Out; у них было звучание Fat. Но внезапно лейбл подписали контракт с AVAIL, Anti-Flag и Sick of It All».

Единственным условием, согласно которому Беркетт согласился взять к себе Transistor Revolt, было изменение названия. «Я делал это довольно часто, – говорит он. – Я сделал так с Lagwagon, которые сначала назывались Section 8. Mad Caddies назывались Ivy League. Что может понравиться в названии Transistor Revolt[193]?»

Группа составила список потенциальных названий, одно хуже другого: Chicago Tar[194], It’s the Cops[195] и самое отвратительное, Jimmy Crack Corn and I Don’t Cares[196].

Наконец, было предложено название Rise Against[197], и оно звучало так хорошо, что даже не верилось. «Мы думали, что группа под названием Rise Against, наверное, уже есть, – говорит Принсипи. – Но ее не было, поэтому мы остановились на этом».

Хотя Rise Against без особых проблем нашли лейбл и название, в остальном их ранние дни были омрачены неудачами. Макилрот у микрофона вел себя неестественно, и ему потребовалось несколько репетиций, чтобы наладить контакт со товарищами по группе, которые уже обрели взаимопонимание.

«Начало было трудным, потому что мы пытались привыкнуть друг к другу. Он привык делать свое дело, а я – свое, когда это касается музыкальных стилей, – говорит Принсипи. – Но потом просто что-то щелкнуло. Помню, что он предложил вокальную идею для песни, которая у нас была, и это было именно то, что я хотел. Я подумал: "Вот черт, этот парень понимает, что к чему, и это будет круто". Он понял, к чему я стремился, и наоборот. У меня словно гора с плеч свалилась».

Но как только Макилрот пообвыкся, из группы ушел барабанщик. Перед своим первым выступлением, дневным концертом в скейтпарке в Вудстоке 4 августа 2000 года, они с трудом нашли замену. «Наше первое выступление было на шоу Boom Boom HuckJam Тони Хоука, и это было ужасно, – вспоминает Принсипи. – В тот момент у нас на барабанах играл парень, Джо. Ему не хватало выносливости, чтобы играть быстро, поэтому он просто останавливался в середине песен. К тому же, мы играли на вершине вертикальной рампы, и там мы были на виду у всех. Это было просто ужасное расположение. Большинству ребят было на нас наплевать. Они просто хотели увидеть Тони Хоука, и я их не виню».

Изменения в составе стали постоянной проблемой для Rise Against, поскольку и Макилрот, и Принсипи изо всех сил пытались сохранить стабильный состав. Им быстро удалось нанять гитариста Кевина Уайта и барабанщика Тони Тинтари, но они оба ушли вскоре после того, как группа подписала контракт с Fat.

От группы Good Riddance, своих друзей по лейблу Fat Wreck, Макилрот и Принсипи узнали, что есть барабанщик по имени Брэндон Барнс, который мог бы справиться с задачей. Проблема была в том, что он жил в Колорадо. Барнс прилетел на прослушивание и поразил ребят своим стилем, который был одновременно и непринужденным, и агрессивным. У него была неуклюжая ударная установка, где барабаны были наклонены вниз под неудобным углом – из-за этого во время игры ему приходилось горбиться, как пещерному человеку, но при этом из него так и лились стремительные удары, как будто он едва успевал вспотеть. Барнсу предложили выступить, и он, быстро бросив колледж, переехал в Чикаго.

Новый состав Rise Against наматывал круги по местным концертным площадкам, таким как McGregor’s в Элмхерсте и главная опора Логан-сквер, Fireside Bowl. Там их происхождение точно привлекло бы внимание нескольких фанатов из числа оставшихся от 88 Fingers Louie. Вскоре они обратили свой взор за пределы Среднего Запада и купили пятнадцатиместный фургон, в задней части которого они соорудили спальные места в надежде проехать на нем как можно больше миль. Когда более известным группам с Fat Wreck Chords требовались исполнители для разогрева за несколько баксов, Rise Against всегда вызывались играть, не привередничая. Они были готовы играть с любой группой, где угодно, за любые деньги.

«С Fat вы не просто подписывали контракт с лейблом, вы подписывали контракт с семьей. И поэтому следующие два года мы играли на разогреве у групп с Fat Wreck Chords, – говорит Макилрот. – Мы гастролировали с Sick of It All, а затем отправились в тур с Mad Caddies, и от хардкор-групп переходили к ска-группам».

Rise Against стали группой-хамелеоном, способной вписаться в программу любого концерта и прилагающей все усилия, чтобы завоевать расположение любой аудитории. После нескольких поездок по Северо-Востоку, Западному побережью и Югу они собрали небольшую, но разнообразную базу фанатов, знавших Rise Against как группу, которую они видели на разогреве у своей любимой группы.

Иногда Rise Against тайком проникали в туры, куда их даже не приглашали. «В первый год, когда они играли на Warped Tour, Volcom пригласили их выступить на своей сцене, по-моему, на один концерт. Они вышли, отыграли, а потом, по сути, последовали за туром, – говорит их импресарио Корри Кристофер Мартин. – У них было много друзей в туре, они помогали им влиться в состав, когда могли, и это сработало. В итоге они сыграли кучу концертов. Денег не заработали, но пробили себе дорогу».

Это было захватывающее время, когда все казалось возможным, особенно для Макилрота, который на гастролях был еще новичком. «Когда мы впервые отправились в Европу, я отнесся к этому так, словно был там в последний раз, как будто выиграл какой-то чертов конкурс, – вспоминает он. – Я пел в группе, путешествовал по всему миру и решил, что однажды расскажу об этом своим детям. Я подумал, что смогу рассказать им, что когда-то давно я был крутым, а теперь продаю автостраховки или что-то в этом роде».

$ $ $

Дебютный альбом Rise Against, The Unraveling, был выпущен лейблом Fat Wreck Chords в апреле 2001 года, как раз перед тем, как группа отправилась в тур по Канаде, выступая на разогреве у NOFX. Культурное столкновение между двумя коллективами стало очевидным сразу. NOFX славились своим гедонизмом, когда дело касалось наркотиков и алкоголя. Группа гастролировала в поддержку альбома под названием Pump Up the Valuum, и общее правило Беркетта в отношении психоактивных веществ состояло в том, что если он мог их выпить, покурить или понюхать, он это делал. Для Rise Against «кутеж» после концерта, напротив, обычно включал пиццу, диетическую колу и увлекательные игры в «Эрудита». (Кстати, Принсипи так любил пиццу, что в итоге сделал на правом бицепсе татуировку в виде ее кусочка, нарисованную художником-оформителем обложки The Unraveling). Беркетта так раздражало нежелание молодой группы употреблять алкоголь, что он попытался их подкупить.

«Фэт Майк предлагал нам деньги, – вспоминает Принсипи. – Он говорил: "Я дам тебе тысячу баксов, если ты выпьешь"».

«Не всей группе, только Джо, – поясняет Беркетт. – Как можно идти по жизни, ничего не попробовав? Так жить нельзя! Джо такой во всем. Он любит пиццу и газировку, вот и все. Не то чтобы я хотел, чтобы он стал алкоголиком, я просто хотел, чтобы он что-то попробовал».

Разногласия между двумя группами проявились и на сцене. NOFX были признанными исполнителями с почти двадцатилетней историей, склонностью к непристойным шуткам и поддразниванию своих зрителей. Задиристые чикагские панки из Rise Against относились к возможности играть музыку с благодарностью и смирением. Они покоряли публику тем, что были моложе и общительнее. Из-за мешковатых шорт Макилрота и выкрашенных в синий цвет волос Принсипи группа выглядела как четверо фанатов, которых выдернули из толпы.

Вскоре после тура по Канаде у Rise Against произошел неприятный разрыв со своим ведущим гитаристом. Горький уход Влеклински послужил причиной панк-драмы, когда обе стороны обменивались колкостями в интервью по этому поводу. На форумах ходили слухи, что Влеклински выгнали из группы из-за его длинных волос, хотя Rise Against опровергли это обвинение. «Я могу только предположить, что Дэн умышленно распространил этот слух, чтобы навредить нам как группе и отрицать личные недостатки, которые привели к его уходу», – прокомментировал Макилрот в интервью.

Однако Беркетт утверждает, что волосы Влеклински, спускавшиеся ниже плеч, шорты до бедер и весь его вид «придурка-металлиста, играющего в Dungeons & Dragons[198]», не соответствовали эстетике группы и побудили его уйти. «Это был его имидж, – утверждает Беркетт. – Имидж важен! Извините, но это так. Если хочешь быть частью группы, надо соответствовать имиджу. Если бы хоть один из участников Mighty Mighty Bosstones[199] решил, что не хочет носить клетчатые костюмы, то они не сработались бы».

Влеклински в итоге заменил Тодд Мони, который был соседом Макилрота по комнате, коллегой по работе и бывшим товарищем по хардкор-группе Killing Tree. Кроме того, Макилрот начал играть на ритм-гитаре в дополнение к своим обязанностям вокалиста, и в этой роли он чувствовал себя более комфортно.

В те редкие моменты, когда Rise Against возвращались домой из тура, они отсиживались на своей репетиционной точке – в грязной комнатке над захудалым антикварным магазином в соседнем Эванстоне, владелец которого стучал метлой по потолку, если их усилители звучали слишком громко. Именно там они сочинили песни, впоследствии составившие их второй альбом, Revolutions Per Minute. Преисполненные решимости войти в студию с полным арсеналом треков, ребята проводили там долгие ночи после смен на основных работах с частичной занятостью, оттачивая все до мелочей. «Мы приступили к этому альбому во всеоружии, – говорит Принсипи. – У нас были написаны все песни. Это был очень хорошо продуманный альбом».

The Unraveling часто рекламировался как «альбом экс-участников 88 Fingers Louie», но с помощью Revolutions Per Minute группа стремилась прославить название Rise Against. Это был их первый альбом после террористических атак 11 сентября, и фоном для записи стали перепады настроения в Америке. В текстах песен Макилрота на самом деле не было метафор и цветистых выражений, в них говорилось о политическом сопротивлении простым языком, о «сжатых кулаках» и «жадной до денег власти». Даже название было саркастическим выпадом в адрес множества групп, постоянно использовавших слово «революция», пока оно не потеряло смысл. Это было послание, к которому Макилрот был полон решимости относиться без легкомыслия.

Rise Against не смогли договориться с первоначально выбранным ими продюсером Брайаном Мактернаном, который недавно работал над альбомами Snapcase, Hot Water Music и Cave In. «Менеджер лейбла позвонил ему, а он нам отказал. Он сказал, что не хочет работать с группой с Fat», – говорит Принсипи. Их второй кандидат, Райан Грин, не испытывал отвращения к группам с Fat – с ним работало более сорока групп с этого лейбла – но его календарь был полностью забит. Поэтому группа нашла третий вариант, забронировав время в Blasting Room, студии в Форт-Коллинзе, принадлежащей Биллу Стивенсону, барабанщику и автору песен легендарных панк-групп Black Flag, Descendents и ALL.

Репутация сварливого брюзги бежала впереди Стивенсона, и поначалу Rise Against показалось, что он производит устрашающее впечатление – истинный продукт воинственной панк-сцены, которая его породила. Но к концу первой недели записи они прониклись симпатией друг к другу, и у группы сформировалось чувство глубокого личного родства со Стивенсоном. У них был общий набор панковских ориентиров; когда Стивенсон предложил Принсипи, чтобы басовая партия звучала «чуть больше похожей на Bad Brains, чем на NOFX», тот точно знал, что он имеет в виду. В интервью участники Rise Against называли Стивенсона другом, наставником, музыкальным единомышленником и почетным членом группы.

«Мне нравится, как они компонуют свои песни. Без базара, – говорит Стивенсон. – На них повлияли многие из тех, кого я люблю, поэтому мы просто получаем от работы удовольствие».

Группа провела в Blasting Room последние два месяца 2002 года. В процессе работы Стивенсон заставил каждого из них проявить все свои таланты. Он привнес в их работу частичку этики неустанного труда Black Flag, которая ценила техническое совершенство исполнения песни, а не ее исполнение с грубой силой. Прослушав записи, группа услышала версию себя, которая их удивила. Они звучали как та панк-группа, в которой они хотели играть в детстве. Для четверых парней, которые подростками учились играть на инструментах, подражая группам Стивенсона, эта сессия была одновременно и работой, и обучением.

«Он показал мне, как на самом деле исполняются песни Black Flag, потому что есть вещи, которые упускаешь на альбомах, – говорит Принсипи, усердно усваивавший уроки Стивенсона по игре на гитаре, чтобы усовершенствовать свой подход. – Почти как передача эстафеты следующему поколению, чтобы это не было забыто».

После долгих дней записи Стивенсон развлекал группу рассказами о своих гастролях с Black Flag в семидесятых и восьмидесятых годах и об антагонистическом отношении, которое пионеры панка привносили в свои живые выступления. Он рассказывал одну историю за другой о выступлениях в клубах, полных ребят, которые плевали в них, материли и били, и о том, как его группа плевалась, материлась и дралась в ответ. Молодые музыканты с удовольствием слушали истории о том, как копы останавливали концерты Black Flag и ставили ее участников к стене или тащили их в тюрьму. Стивенсон рассказывал истории о ежевечернем насилии и о том, как Black Flag противостояли всему миру.

«Когда они играли концерты, они бросали вызов людям, чтобы те их побили, – говорит Макилрот. – Если ты мог побить Black Flag, ты был крут. Он говорил, что это было чертовски круто». Стивенсон преподал Макилроту урок, который молодой фронтмен держал в голове каждый раз, когда Rise Against выходили на сцену: не создавай панк-группу, если ты не готов каждый вечер идти на войну.

$ $ $

Участники Rise Against часто повторяли фразу: «Ну и молодцы». За первые три года своего существования они выступали на многих сценах со многими группами, на которые внезапно налетели представители A&R крупных лейблов. В 2001 году они были в туре с BoySetsFire и Thursday и наблюдали, как после концертов обеим группам раздавали визитки. «Ну и молодцы», – подумали они. Когда они услышали о том, что AFI в 2002 году обналичили солидный гонорар от DreamWorks Records, они почувствовали, что их братья добились успеха. Они снова подумали, что AFI – молодцы. Но даже несмотря на то, что они были рады за всех своих коллег, которые становились востребованными в музыкальной индустрии, Rise Against никогда не переставали думать о том, что однажды это может случиться и с ними.

«Мы видели, как многие группы из нашей тусовки привлекали к себе внимание. И для меня как для зрителя это имело смысл, – говорит Макилрот. – Для меня имело смысл, что Берт Маккрекен собирался завоевать мир с Used. Я увидел их и подумал: "Да, этот чувак – второе пришествие Курта Кобейна". В Thursday у Джеффа Рикли был невероятный образ. Я видел его на обложках журналов. Thrice были потрясающими; они могли бы стать новыми Deftones. Poison the Well были чертовски тяжелыми; они могли бы стать новыми Slipknot. Но нас в этом уравнении я вообще не видел».

«У многих из этих групп был имидж, независимо от того, стремились они его создать или нет, – продолжает он. – Я всегда смотрел на нас как на группу без имиджа, которым заинтересовался бы крупный лейбл. У нас не было фишки. Мы не были созданы для телевидения».

Летом 2003 года, через несколько месяцев после выхода Revolutions Per Minute Rise Against впервые узнали, что кто-то на крупном лейбле слышал о них. Группа вернулась домой из европейского тура с товарищами по лейблу Lawrence Arms, Mad Caddies и Flipsides, и на автоответчике Принсипи ждало сообщение.

«Я все еще жил с мамой, но у меня был отдельный номер телефона, – вспоминает он. – Это было сообщение от Рона Хэндлера из DreamWorks. Он такой: "Привет, я хочу поговорить с вами, ребята, о возможном переходе к нам в DreamWorks". Мы никогда не стремились к этому. Мы даже не думали об этом. Я подумал, что надо мной подшучивает кто-то из моих друзей».

Принсипи перезвонил по номеру, полностью уверенный, что это розыгрыш, но, к его удивлению, на другом конце провода действительно оказался представитель A&R из DreamWorks. Хэндлер не настаивал и просто сказал Принсипи, что он слушал Revolutions Per Minute и был большим фанатом их звучания.

«Я постоянно слушал этот альбом. Он мне просто понравился, – говорит Хэндлер. – Конечно, в нем была мощь группы и их игры, но тексты песен были более радикально политическими, чем у остальных. В глубине души я знал, что Rise Against станут популярны. Я в этом не сомневался».

После этого группа стала слышать от своей импресарио в Лос-Анджелесе, Корри Кристофер Мартин, что о них узнал не только Хэндлер. «Она была первой, кто пришел к нам и сказал: "Эй, о вас говорят в Лос-Анджелесе"», – вспоминает Макилрот.

«Я работала с Yellowcard, и когда они пришли на Capitol Records, все ребята из A&R спросили: "Что дальше?" Я предложила им заценить эту группу, Rise Against, – вспоминает Кристофер Мартин. – Они не привлекали особого внимания. Это была андеграундная группа с маленького панк-лейбла. Я организовала концерт в Troubadour, чтобы дать лейблам возможность познакомиться с группой. В Troubadour нет заграждения, там низкая сцена. Это было идеальное место для того, чтобы увидеть Rise Against. Все фанаты подпевали каждому слову, и было ясно, что они являются частью сообщества и им есть что сказать. Энергия была очень мощной. Это было неоспоримо».

Выступление в Troubadour было достаточно впечатляющим, чтобы устроить группе несколько встреч. «Мы встретились с несколькими лейблами – DreamWorks, а потом с Island Def Jam, которые подписали контракты с Thrice и Thursday. Кажется, мы встречались с Capitol, Hollywood Records и, возможно, еще много с кем, кого я не помню, – говорит Макилрот. – При этом у нас по-прежнему не было менеджера, и Джо был единственным, у кого был мобильный телефон. Среди нас наиболее похожей на менеджера была Корри. Мы просто растерялись, черт возьми. Я даже не знал, какие вопросы следует задавать крупному лейблу».

Участникам Rise Against, возможно, не хватало деловой хватки, чтобы обсуждать финансовые вопросы с представителями лейблов, но, будучи ярыми фанатами панка, прежде всего они стремились к одному – к контролю творчества. «Страх перед крупным лейблом состоит в том, что к вам придет какой-нибудь ловкий парень из A&R, мистер Голливуд, который захочет сделать из вас пошловатую рок-группу. Мы никому не позволили бы так поступить с нами», – говорит Барнс.

«Поскольку я сам был помешан на музыке, читал обличительную речь Стива Альбини в адрес крупных лейблов и вырос на MRR[200], был фанатом Jawbreaker и наблюдал, как со всеми этими группами подписывали контракты в девяностых, я был настроен скептически, как и подобает любому панк-рокеру», – говорит Макилрот.

Самым удивительным выводом из этих встреч стало то, что представители A&R оказались не такими скользкими бизнесменами, какими их представляла панк-сцена. Собственно, многие из них сами пришли с панк-сцены. «Мы встретились с Питом Гибергой, который в то время работал в Sony, – говорит Принсипи. – Он пришел из мира хардкора Нью-Йорка и дружил с Sick of It All и Gorilla Biscuits. Это обнадеживало. Я подумал: "О, ни хрена себе, эти люди из нашей тусовки тоже принадлежат к миру мейнстрима?" Я всегда думал, что это просто чуваки в костюмах».

«Казалось, что мы уже пережили ту эпоху, когда крупные лейблы уничтожают твою группу. Я думал, что мы все усвоили уроки, – говорит Макилрот. – Эти люди из A&R были фанатами Jawbreaker. Они их понимали. Они были ненамного старше меня и подростками ходили на те же концерты».

Поначалу Rise Against не были уверены в том, что более крупный лейбл может предложить что-то такое, чего не предложит Fat Wreck Chords, но как только они узнали о преимуществах международной дистрибуции и потенциале охвата аудитории по всему миру, это заинтриговало их еще больше. Они не были настолько наивны, чтобы думать, что добьются успеха в одночасье, но крупные лейблы явно обладали большей способностью обеспечивать сбыт, чем их инди-лейбл. Поскольку они не хотели заниматься скучными подработками до конца своих дней, это казалось им более разумным путем.

Из многих представителей лейблов, с которыми группа встречалась тем летом, наиболее тесную связь они ощутили с Роном Хэндлером, особенно встретившись с ним после своей остановки в Кливленде в рамках Warped Tour. «Я пошел посмотреть на них и на группу Coheed and Cambria, – вспоминает Хэндлер. – Coheed выступали на сцене рядом с Rise Against, и все поклонники поддерживали их до самого конца. Rise Against собрали всего пару сотен человек, но они играли так, словно были на стадионе».

Помимо того, что Хэндлер связался с ними первым, лейбл недавно подписал контракты и с другими группами из круга Rise Against. Первый альбом Jimmy Eat World после Capitol Records, Bleed American, только что стал платиновым на DreamWorks. Лейбл также недавно убедил ряд похожих независимых групп совершить переход, в том числе AFI, Saves the Day и Sparta, проект Джима Уорда после At the Drive-In.

Лейбл, одним из основателей которого был режиссер Стивен Спилберг, казался гостеприимным и крепким домом для молодых рок-групп. «Когда Sparta подписала контракт с DreamWorks, они сказали нам: "У нас больше денег, чем у Бога", – вспоминает Уорд. – Это их настоящая цитата».

Когда Rise Against сообщили Хэндлеру, что они готовы рискнуть и пойти на DreamWorks, их тут же пронзил острый укол панк-вины при мысли о том, что им придется сообщить эту новость Fat Wreck Chords. Но, к их большому удивлению, когда они завели об этом речь с Беркеттом, он посоветовал им пойти и посмотреть, чего они стоят.

«Майк сказал: "Давайте, подписывайте. Я хочу для вас самого лучшего, ребята", – вспоминает Принсипи. – Он добавил: "Для меня это беспроигрышный вариант, потому что если вы прославитесь, ваши альбомы, выпущенные на Fat, будут продаваться, а если вас выгонят, вы сможете вернуться на Fat"».

«Я ни на кого не обижаюсь, – говорит Беркетт. – Я по-прежнему дружу со всеми группами, которые ушли с Fat Wreck Chords. Многие из них ушли и вернулись. Вот почему я заключаю контракты на один альбом. Ты хочешь пойти куда-нибудь еще? Иди. А мы всегда рады твоему возвращению».

И в глубине души Rise Against предполагали, что произойдет именно это. Они считали, что ставят на миллион к одному и в конце концов вернутся к своим панк-корням. «Шансы на успех были довольно малы, – говорит Макилрот. – Мы думали, что нас наверняка бросят, и надеялись, что наш мир примет нас обратно. Думали, что вернемся к Фэт Майку, зализывая раны, и надеялись после этого продолжить карьеру».

$ $ $

Тим Макилрот провел беспокойную ночь в Лос-Анджелесе. Он и Принсипи остановились в одном номере в отеле недалеко от офиса DreamWorks Records в Беверли-Хиллз, где они и остальные участники группы должны были в 10 утра поставить свои подписи под контрактом на пять альбомов. Двадцатипятилетний фронтмен метался в постели, его мозг лихорадочно работал. Возможно, группа совершала большую ошибку. Возможно, они собирались подписать себе смертный приговор. Он представлял, как его с трудом завоеванные фанаты отвернутся от него и Rise Against, и повторится та же история с крупными лейблами, что и у Jawbreaker, Jawbox и у многих панк-групп до них.

Сразу после 8 утра, когда он то засыпал, то просыпался снова, зазвонил телефон. Это была его подружка Эрин, она звонила из кабинета врача в Чикаго с новостями: она была беременна. Пара этого не планировала, и новость ошеломила его. Когда он наконец смог подобрать слова, то сказал Эрин, что любит ее и что все будет хорошо, а затем повесил трубку.

Сонный Принсипи перевернулся на другой бок, чтобы посмотреть, в чем дело. «Джо спросил: "Что это было?" – вспоминает Макилрот. – Я такой: "Что? Ничего. Э-э-э, Эрин пришлось пойти к врачу. Я не знаю. Спи"». Макилрот снова лег в постель и уставился в потолок. Он уже не просто беспокоился; теперь он, по его словам, «был напуган до смерти». Когда он встал, принял душ и направился в офис DreamWorks, в его голове проносились новые тревожные мысли о том, как растить ребенка на зарплату музыканта.

Когда группа прибыла на DreamWorks, голова Макилрота была занята другим. Он отрешенно смотрел своими разноцветными глазами, пока сотрудники водили парней по офису и рассказывали им последние новости о главной драме дня: одна из их самых известных артисток, Нелли Фуртадо, только что сообщила лейблу, что беременна, и ей придется отменить множество предстоящих концертов. Макилрот внезапно был возвращен на землю ударом локтя в бок.

«Я слушал вполуха, потому что был в шоке, – вспоминает он, – но кто-то повернулся ко мне и пошутил: "Так что да, Тим, смотри не забеременей!" А я такой: "Что? Что ты сказал? Кто это сказал? Кто тебе сказал?"»

Предложение от DreamWorks, принятое Rise Against, было не на уровне Нелли Фуртадо. Оно было даже не таким большим, как у некоторых из их рок-товарищей, например, у Jimmy Eat World за их невероятно популярный альбом Bleed American. Но для Rise Against, группы с острым комплексом неполноценности, оно показалось подходящим для их положения на сцене в то время.

«В ту эпоху панк- и эмо-бума поступало множество интересных предложений, – говорит Макилрот. – С некоторыми из этих групп велись ожесточенные торги, и мы кое-что слышали о ценах, но я думаю, что к тому времени, когда Rise Against подписали контракт, эта эпоха уже закончилась. Мы были одной из последних групп в нашей тусовке, подписавших контракт с крупным лейблом, и нам остались лишь жалкие крохи. Лейблы сделали серьезные ставки на то, что некоторые из этих групп добьются успеха, и потратили много денег. Это уже начинало давать сбои, и люди стали относиться к этому скептически».

«Rise Against не стремились заключить крупную сделку. Это было не то, чего хотела группа, – говорит Хэндлер. – Они просто хотели чувствовать себя в достаточной безопасности на лейбле, где они могли бы выпускать хорошие записи и где их поддерживали бы люди. Кто-то зазвездился и мечтал о лимузинах и роскошных домах. Эти ребята были не из таких».

«Вообще-то мы подписали контракт с DreamWorks на меньшую сумму, чтобы иметь больше творческого контроля, – говорит Принсипи. – Я хочу сказать, что мы получили 500 000 долларов. Нам дали небольшой аванс из бюджета на запись, чтобы купить аппаратуру и прочее. Что касается бизнеса, это не бесплатные деньги. Их все равно придется возвращать. По сути, это банк с безумно высокой процентной ставкой».

Rise Against, возможно, не разбогатели, но увидели в этом позитив. Они полагали, что более низкая зарплата означает более низкие ожидания. «В конце нашего предложения определенно было намного меньше нулей, – говорит Макилрот. – Но мы знали, что от денег, которые они собирались нам дать, зависело и то, насколько глубоко они в нас вцепятся. Поэтому мы решили, что чем меньше в нас вложатся, тем меньше вцепятся. Мы смогли бы создать что-то такое, что не заставило бы нас всю жизнь быть в долгу перед этими людьми».

Но как бы мало денег группа ни получила, они знали, что главным выводом для их поклонников будет то, что Rise Against продались. Политическая панк-группа, работающая с корпоративным лейблом, просто обязана была оттолкнуть от себя людей. Поэтому, как и Thursday, и My Chemical Romance до них, Rise Against вышли в Интернет, чтобы опередить любую реакцию, опубликовав заявление онлайн.

«Привет, мы просто хотели сообщить всем, что происходит в последнее время в лагере Rise Against, и держать вас в курсе», – начиналось заявление. Далее в нем пояснялось, что летом, во время Warped Tour к группе обратились «более дюжины лейблов» и, посоветовавшись со своими друзьями из других групп, в частности с AFI, музыканты приняли решение подписать контракт с DreamWorks. В тексте, написанном Макилротом, говорилось: «Я понимаю, что некоторых из вас это разозлит, а кого-то это совершенно не волнует, потому что более половины групп, которые вы слушаете, так или иначе находятся на крупных лейблах. Тех, кто разозлился, уверяю вас, мы не бросаем. Не будет никаких компромиссов в том, что мы делаем и как мы [это] делаем. Это только подтолкнет нас к тому, что мы хотим сказать и как мы сможем это сказать».

Длинное послание заканчивалось ультиматумом: «Тем из вас, кто прочитал это и отказался от нас, желаю удачи и спасибо за воспоминания! Тем из вас, кто испытывает те же чувства, что и Rise Against, на каждом концерте, в каждой ноте и в каждом слове: мы по-прежнему здесь ради вас… и мы никуда не уходим».

«Думаю, людям нравится чувствовать себя более вовлеченными в подобные вещи, – комментирует Макилрот это заявление. – Я не думаю, что в истории случалось, что фанаты были в восторге от того, что их любимая группа подписала контракт с крупным лейблом. "Ну и молодцы, ведь у них есть семьи", – никто никогда такого не говорил. Я решил, что все, что я могу сделать, – это быть откровенным с нашими фанатами, потому что до этого момента они относились к нам очень хорошо. Поэтому я попросил их сделать этот решительный шаг вместе с нами».

Некоторые фанаты сделали этот шаг и оценили откровенность. К удивлению Макилрота, многие из них были даже рады видеть, что их любимые аутсайдеры наконец-то получили то, что заслуживают. Как и следовало ожидать, некоторые из них осудили решение группы и отказались от них еще до того, как были записаны первые аккорды альбома на крупном лейбле. Но Макилрота ни одно из критических замечаний никогда не задевало, потому что он уже привык к ним.

«Я вырос в Чикаго на очень политкорректной хардкор-сцене, где были все, от Los Crudos до Earth Crisis, – говорит он. – Там было много правил, которых нужно было придерживаться. Например, если фургон, в котором ты приехал, был слишком хорош, это было что-то вроде: "Где вы взяли этот фургон?" Если твоя гитара была слишком хороша, это было что-то вроде: "Где ты взял эту гитару?" Если твоя семидюймовка была слишком хороша, это было что-то вроде: "Ты сам их выбирал? Пошел ты". Поэтому, в моем мире, просто присоединившись к группе парней из 88 Fingers Louie, я уже становился продажным. Я стал продажным с того момента, как мы сыграли нашу первую песню. Когда я только подписал контракт с Fat Wreck Chords, все мои друзья прозвали меня Рок-звездой. Мы выпустили The Unraveling, и они относились ко мне так, словно я был Дэвидом Ли Ротом. Многие из них шутили, но все равно относились ко мне по-другому. Они видели во мне аутсайдера. Поэтому, когда мои самые близкие друзья ушли от меня, мир мейнстрима мало что мог сделать, чтобы задеть мои чувства. Мой корабль давным-давно отчалил».

$ $ $

Всего через месяц после того, как Rise Against подписали контракт с DreamWorks, Джо Принсипи ехал на концерт Alkaline Trio в чикагский клуб Aragon Ballroom, когда ему позвонили и заставили остановиться. Припарковавшись на обочине, он узнал, что лейбл продан Universal Music Group. Это приобретение за 100 миллионов долларов поставило будущее лейбла, а также карьеру группы под серьезную угрозу. «Я был уверен, что нам крышка. Было страшно, – говорит Принсипи. – Я думал, что нас бросят еще до начала работы над альбомом».

В итоге Universal присоединили DreamWorks к своему лейблу Interscope Geffen A&M, и внутренняя реструктуризация вскоре ликвидировала ряд должностей. К счастью для Rise Against, Рон Хэндлер остался, но большая часть его команды была уволена. «Осталось всего шесть или семь человек, а около ста были уволены», – вспоминает он.

Тяжелое положение DreamWorks не было уникальным. Всего за несколько дней до этого Sony и BMG также достигли соглашения об объединении усилий. Слияния и поглощения становились обычными методами выживания в этой индустрии, поскольку продажи музыки на физических носителях резко упали. Мир крупных лейблов быстро сокращался с распространением цифровой музыки, и «Большая шестерка», как их когда-то называли, разваливалась. В статье, опубликованной на той самой неделе в Economist, был мрачно описан климат в индустрии: «Руководители музыкальных компаний предпочитают говорить о синергии, рационализации и силе благодаря партнерству. Но дело в том, что крупные музыкальные компании находятся в тяжелом положении, поскольку продажи быстро падают; слияние – это одна из немногих вещей, которые они могут придумать».

«Это похоже на каждую вторую типичную историю лейбла: твой лейбл закрывается, твои люди оттуда уходят, и ты остаешься сиротой. Все эти типичные события случились с нами», – вздыхает Макилрот. Участники группы боялись, что в любой момент может зазвонить телефон и кто-нибудь сообщит им, что их запись отменяется. «Мы просто сидели как на иголках. Мы полагали, что они заплатят за запись, потому что по контракту они были обязаны это сделать, но мы боялись, что ее отложат в долгий ящик. Это был бы наихудший сценарий. Мы все знали, что у него есть все шансы развалиться. Мы просто не думали, что все развалится так быстро».

«Я беспокоился, что группа может остаться невостребованной при переходе от DreamWorks к Interscope, – говорит Хэндлер. – Такие группы, как Papa Roach, уже тогда были популярны. Но если кто-то и мог потерпеть крах, так это Rise Against. Моей миссией было сдвинуть эту группу с мертвой точки».

Хотя стабильность DreamWorks колебалась, Хэндлер призвал Rise Against приступить к работе над альбомом и заверил их, что справится с остальным. Их первым важным решением был выбор продюсера. «Лейбл предложил несколько поп-продюсеров, – говорит Макилрот. – У Rise Against есть поп-сторона, а есть тяжелая сторона. И мы решили: "Давайте запишем альбом, который продемонстрирует тяжелую сторону нашей группы, и найдем продюсера, который это понимает"».

Они договорились о сотрудничестве с канадским продюсером Гартом Ричардсоном, известным под псевдонимом Гггарт – намек на его заметное заикание. Ричардсон работал с несколькими тяжелыми группами, которые, несмотря на коммерческий успех, не совсем соответствовали панк-инстинктам Rise Against. В его послужном списке были хард-рок и ню-метал-исполнители, такие как Trapt, Mudvayne и Chevelle, а в его активе также было несколько заслуживающих доверия альбомов. В 1992 году он продюсировал дебютный альбом Rage Against the Machine, не только ставший бестселлером, но и в значительной степени опиравшийся на радикальные политические идеи. Он также работал с друзьями Rise Against из Sick of It All над их альбомом 1997 года Built to Last на крупном лейбле. Как бы то ни было, Ричардсон знал, как заставить группу звучать словно удар кулаком по голове.

Как только было принято решение забронировать время с Ричардсоном в ванкуверской студии, чувство вины перед панками вспыхнуло в Rise Against с новой силой. Им было жаль расставаться с Биллом Стивенсоном, чье руководство сформировало индивидуальность группы. Какое-то время Rise Against пытались сохранить Стивенсона в штате. «Поскольку мы были чертовыми дилетантами, мы подумали: "запишем альбом с ними обоими!"» – говорит Макилрот. Он вспоминает, как прилетел со Стивенсоном в Чикаго, чтобы помочь группе с подготовкой альбома, но это вызвало только недоумение. «Я считаю, что Билл подумал, что его наняли для записи альбома. Мы сказали ему, что любим его и просто хотим, чтобы он был с нами. Он такой: "Так не бывает, ребята. Если вы записываете альбом с Гартом, записывайте его с Гартом"».

«В этом не было ничего секретного или закулисного. Я просто думаю, что они не были уверены в том, что делают, – говорит Стивенсон. – У меня сложилось впечатление, что, подписав контракт с более крупным лейблом, они чувствовали давление в том, чтобы использовать именитого продюсера. И я, конечно, это понимаю».

По мнению Rise Against роль Стивенсона была незаменима. Оказавшись в руках Ричардсона, они почувствовали себя детьми, упорно сопротивляющимися своему первому дню в новой школе. Ричардсон почувствовал их нерешительность и сделал все возможное, чтобы успокоить их. «Каждый раз, когда ты работаешь с группой, они как будто дают тебе право присматривать за их ребенком, – объясняет Ричардсон. – Ты должен завоевать их доверие, потому что это сложно. Будь я на их месте, я поступил бы так же».

Самым большим препятствием между ними был музыкальный языковой барьер. Ричардсон не обладал теми культурными устоями, которые сразу же очаровали Стивенсона в Rise Against. «Когда очень долго живешь в этом панковском пузыре, ты думаешь, что все это понимают и выросли на Ramones, Jawbreaker и Op Ivy, – говорит Макилрот. – Благодаря Гарту и Дину [Махеру], тамошнему звукорежиссеру, мы поняли: "О, эти ребята не слушают такие группы и не говорят на нашем языке". Они были милейшими людьми, любили нашу группу и относились к нам с уважением, но мне было ясно, что они не принадлежат к нашему племени».

«Гарт – суперкрутой чувак. Он просто не понимал нашу группу. Это была непростая ситуация, – добавляет Принсипи. – Мы испытывали большой стресс, стараясь сохранить звучание группы. Он все время пытался заставить нас делать глупости. Несколько раз он пытался настаивать, чтобы мы замедлили темп в песнях. Это звучало так, будто мы намеренно замедляли темп. Я рад, что мы не сдались, но это определенно была тяжелая битва».

Ребятам было нелегко привыкнуть к продюсерскому подходу Ричардсона. Чтобы обеспечить идеальную настройку и хронометраж, он настаивал на записи такта за тактом. «Мы записываем аккорд за аккордом, что может быть очень утомительно, – говорит он. – Это долгая и трудоемкая работа. Но если ты хочешь конкурировать со всем миром, ты должен быть в этом лучшим».

Участники группы чувствовали, что этот методичный процесс сглаживает шероховатости, которые они хотели сохранить. Прямо перед записью они взяли еще одного гитариста – Криса Чесси из Reach the Sky, и этот затянувшийся процесс был изматывающим посвящением для нового участника. «Каждая песня занимала по двенадцать часов», – позже жаловался Чесси в интервью Rolling Stone. «Это были не мы, – добавил Принсипи о звучании альбома. – Он был сильно отшлифован и казался роботизированным».

Бывали моменты, когда Макилрот набирал обороты в студии, но Ричардсон говорил ему, чтобы он заканчивал работу на весь день. «Я думаю, первым признаком того, что он нам не подходил, было то, что он начал записывать вокал Тима и прервал его через двадцать минут, типа: "Сегодня он не готов петь, мы сделаем это завтра", – вспоминает Принсипи. – Тиму, особенно в те времена, требовался час или два, чтобы разогреться. Он прерывал его до того, как тот разогревался. Он буквально закрывал студию и отправлялся играть во фрисби-гольф».

«У меня на территории действительно было поле для фрисби-гольфа с девятью лунками, – говорит Ричардсон. – Нужно очень глубоко погружаться в работу. И, в общем, когда обстановка становилась слишком напряженной, я говорил: "Знаете что, ребята? Давайте сыграем в гольф на девяти лунках"».

Несмотря на недовольство Rise Against стилем Ричардсона, а может, и благодаря ему, ванкуверские сессии вылились в гневную серию песен. Взволнованный и тревожный тон был уместен в то время, когда все новостные каналы освещали все более смертоносную военную оккупацию Ирака Соединенными Штатами. В текстах песен альбома Макилрот со страшной яростью обрушивался на администрацию Буша. Когда он обвинял правительство в соучастии в убийстве, в песнях часто появлялись кровавые образы. Для оформления обложки альбома, на которой был изображен ревущий динамик, группа наняла художника Шепарда Фейри, впоследствии ставшего дизайнером культового плаката предвыборной кампании Барака Обамы «Надежда».

Из двенадцати песен, которые должны были войти в альбом, две уже были выпущены. «Give It All» вошла в первый из серии сборников Fat Wreck Chords Rock Against Bush и благодаря своему головокружительному темпу и гимновому припеву стала достойным дополнением к альбому. «Swing Life Away» представляла собой урезанную акустическую балладу, которая звучала менее естественной. Макилрот сочинил и записал ее на четырех дорожках с помощью своего друга Нила Хеннесси, барабанщика Lawrence Arms. Этот трек дебютировал годом ранее на CD-сборнике Fearless Records Punk Goes Acoustic, но был включен в альбом по настоянию Рона Хэндлера. «Я никогда не слышал такой проникновенной и эмоциональной песни, – говорит Хэндлер. – Я подумал, что это другая сторона группы, которую люди должны услышать».

«Swing Life Away» – короткая мелодия, длящаяся менее двух с половиной минут. Ричардсон посчитал, что она недостаточно доработана, чтобы использовать ее в качестве сингла, поэтому он поручил Макилроту добавить проигрыш, который мог бы растянуть ее примерно на минуту.

«Я взял акустическую гитару и вышел на его веранду на этом прекрасном острове недалеко от Ванкувера, – вспоминает Макилрот. – Я играю на ней, пытаюсь сочинить эту партию. Оглядываюсь и вижу, что все в окнах смотрят на меня. Я подумал: "Черт, они, должно быть, думают, что я очень крутой. Они думают, что я классный автор песен, и понимают, что являются свидетелями важного момента". Я возвращаюсь, а они такие: "Чувак! Это гитара Шерил, мать ее, Кроу. Никто не смеет к ней прикасаться!" А я такой: "Ах, простите, простите! Я не знал!"»

К тому времени, как новая версия песни была готова к записи, производство пришлось перенести в Gravity Studios в Чикаго, чтобы Макилрот мог находиться рядом с Эрин, которая была на девятом месяце беременности. «Запись "Swing Life Away" была в самом разгаре. Она позвонила в середине дубля и сказала, что пора отправляться в больницу, и я сказал ребятам, что мне пора идти, – рассказывает Макилрот. – Они понимали, что как только у нас родится ребенок, студия закроется как минимум на пару дней. И сказали: "Если ты сделаешь еще четыре дубля, нам хватит работы на следующие два дня"».

Руки Макилрота дрожали, и все та же отрешенность снова появилась в его глазах, когда он встал перед микрофоном. Ричардсон начал записывать, и Макилрот с трудом подавил дрожь в голосе. Он подумал о том, что у Эрин начались схватки, и вспомнил о своем обещании, которое он ей дал, что все будет хорошо. Он закрыл глаза и представил лицо своего первенца, пока пел строки, полные надежды и преданности: «Если любовь – это труд, я буду работать как проклятый до конца[201]».

После нескольких дублей фронтмен наконец настоял на том, что ему нужно срочно ехать в больницу. «Мы удерживали его до тех пор, пока ему совсем уже надо было уходить», – вспоминает Ричардсон.

«Наверное, прошло всего минут пятнадцать, но я и так уже задержался слишком надолго, – смеется Макилрот. – Когда Эрин узнала об этом, она была в бешенстве». На следующее утро у супругов появился на свет их первенец – девочка, Блайт Элизабет Макилрот.

$ $ $

В тот августовский день 2004 года, когда их дебютный альбом, Siren Song of the Counter Culture, выпущенный на крупном лейбле, появился на прилавках магазинов, у Rise Against было запланировано дневное выступление в рамках Warped Tour в пенсильванском городе Херши. Группе было отведено место на меньшей сцене фестиваля, но то, что перед их выступлением собралась большая толпа, было положительным моментом в день выхода альбома. Однако, когда группа играла свою программу, стало очевидно, что что-то не так.

«Я помню, как поднялся на сцену, а там перед ней были все эти ребята. И я подумал: "Ни хрена себе, об этом знают все!" – вспоминает Принсипи. – Потом я понял, что они просто ждали Fall Out Boy, которые играли после нас». Это было особенно забавно для Макилрота, раньше игравшего в чикагской металкор-группе под названием Arma Angelus с басистом Fall Out Boy Питом Венцем.

«Тот день стал символичным для всех последующих дней, – говорит Макилрот. – Альбом вышел, и ничего, черт возьми, не изменилось. Казалось, что все по-прежнему, зрителей не стало больше, альбомы продавались не больше, чем продали бы Fat Wreck Chords».

О Rise Against на панк-сцене говорили как о группе, которая должна была добиться успеха, но, вероятно, никогда не получит того, что заслуживает. «Было очень легко болеть за них, потому что они были добродушными ребятами, – говорит Венц. – Мы видели, что их концерты в Чикаго проходили при аншлагах, и это вселяло в нас надежду, что и мы можем так же».

Даже авторы фэнзинов с состраданием отнеслись к переходу Rise Against на крупный лейбл. Рецензия Razorcake на Siren Song была нехарактерно оптимистичной для панк-журнала. В ней говорилось: «Я желаю группе удачи и надеюсь, что они получат поддержку, на которую рассчитывали. А если нет, надеюсь, что они не сдадутся, потому что они – хорошая группа».

В течение нескольких месяцев после релиза на Geffen Records Siren Song преимущественно оставался на месте. Основная часть фанатов Rise Against купила альбом, но, кроме этого, группа не видела дополнительных преимуществ в том, что за ними стоит более крупный лейбл. Геффен продолжал перетасовывать руководство, и группа делала все возможное, чтобы оставаться на связи с постоянно меняющимися менеджерами, регулярно звоня им или заезжая в офис в Санта-Монике во время визитов в Лос-Анджелес. «К счастью, у Geffen была потрясающая команда. Мы старались общаться и устраивать личные встречи как можно чаще. Я думал, что если они будут с нами видеться, то не забудут нас, – говорит Принсипи. – Но я чувствовал, что для них мы были просто списанием налогов. Я думаю, они могли бы меньше заботиться о нас».

В некотором смысле группа получила творческую свободу, о которой мечтала во время создания Siren Song. Никто из Geffen никогда не нависал над ними в студии и не заставлял их делать то, что им не нравилось. На самом деле, если не считать предложения Хэндлера включить в альбом композицию «Swing Life Away», группа практически не взаимодействовала со своим лейблом, пока не представила конечный продукт. «Мы закончили альбом и выпустили его. Мы никогда не давали им демо, – говорит Макилрот. – Я не мог сказать, был ли у нас творческий контроль или всем было наплевать».

Пока у Rise Against был фургон и поклонники, им больше ничего не требовалось для поддержки Siren Song. Кристофер Мартин организовывала для них достаточное количество туров, чтобы они могли продолжать гастролировать, а их новый менеджер Мисси Уорт поддерживала крепкую связь с сопрезидентом Geffen Полли Энтони и решала все остальные проблемы. Кроме того, они не обращались за помощью к своему лейблу. «Мы были гастролирующей машиной, – говорит Барнс, – а не группой, которой нужно было звонить на лейбл и просить о чем-то. Мы были вполне самодостаточными панками, разъезжавшими в фургоне. Поэтому мы просто вернулись в фургон».

Однако долгие разъезды не вызывали у Rise Against того же чувства восторга, что и раньше, особенно у Макилрота, которого дома ждал был младенец. Дни в Warped Tour стали походить на монотонное блуждание по асфальтированным парковкам; международные туры больше не вызывали у Макилрота ощущения, что ему повезло и он выиграл соревнование. «Это на самом деле казалось чем-то непримечательным. Казалось, что кто-то выпустил воздух из воздушного шарика, – говорит он. – Но в то же время хуже не стало. Это было похоже на продолжение».

За десять дней до Рождества Rise Against прилетели в Японию, чтобы сыграть два вечера в Astro Hall, токийском клубе на триста человек. Пребывание на другом конце света вызвало у Макилрота ощущение, что группа исчерпала все возможности. «Каждый вечер приходило всего 150 ребят, – говорит он. – Помню, я думал: "Эти концерты даже не окупают гостиничные номера. Это не та бизнес-модель, которая работает. Если бы я мог зарабатывать столько денег, продавая автомобили, почему бы мне не оставаться дома с семьей?"»

Но когда 2004 год подошел к концу и начался новый год, удача повернулась к Rise Against лицом. Впечатленные тем, как динамичны были выступления группы в качестве гастрольных рабочих лошадок, Geffen вложили больше ресурсов в продвижение синглов с Siren Song. «Give It All» стала чаще звучать на рок-радиостанциях, и группе выделили бюджет на съемки видеоклипа на эту песню в Чикаго. Но именно решение выпустить «Swing Life Away» в качестве сингла в апреле того же года изменило ход истории группы.

Участникам Rise Against показалось странным убирать единственную акустическую песню с агрессивного рок-альбома, особенно того, который пролежал на полке восемь месяцев. «Это была наша последняя попытка, козырь в рукаве, привлечение неотложной помощи, – говорит Макилрот. – Все нервничали из-за последствий выпуска такой песни, как "Swing Life Away" от имени нашей группы. Это было странно. Мы даже не играли ее вживую. Но альбом не пользовался успехом, и лейбл был взволнован, поэтому мы сказали: "Хуже уже не будет"».

«Лейбл действительно верил в них, – говорит Гэри Спивак, глава отдела продвижения рок-музыки Geffen. – Мы хотели отделить их от таких групп, как Bad Religion, Pennywise и Alkaline Trio, потому что они были особенными. "Swing Life Away" была нашей попыткой вывести их на другой уровень, а не просто сделать еще одной прямолинейной, заслуживающей доверия панк-рок-группой. Такова была цель».

Спивак считает, что «Swing Life Away» была секретным оружием группы, которое давало им преимущество перед их товарищами в эфире. Это позволило ему заказывать сессии для Макилрота на местных радиостанциях, куда он мог заходить и исполнять свою приятную акустическую композицию на утренних шоу, открывая их для более широкой аудитории. «Панк-группы тогда этого не делали. Они не могли этого делать, – говорит Спивак. – Может быть, это получилось бы у Билли Джо из Green Day или у Джима из Jimmy Eat World, но мало кто из других групп смог бы».

Песня и сопровождающий ее видеоклип снискали такой успех, какого группа никогда не могла себе представить. Она попала в регулярную ротацию на рок-радио и MTV2 и почти сразу же нашла новую аудиторию, далекую от панк-сообщества.

Тем летом «Swing Life Away» звучала повсюду. Ее акустическое звучание можно было услышать из динамиков супермаркетов и кофеен по всей стране. Старшеклассники цитировали ее в выпускных альбомах, а влюбленные парочки покачивались под нее на дискотеках. Фанаты останавливали Макилрота на улице, чтобы показать ему куплеты из песни, написанные чернилами на их ребрах и предплечьях. Они рассказывали ему истории о том, как крутили эту песню на вручениях дипломов и похоронах. От одного фаната Макилрот получил приглашение на свадьбу, перевернув которое, обнаружил текст «Swing Life Away», напечатанный на обороте.

Популярность этой песни помогла Rise Against впервые попасть в список Billboard 200, а Siren Song достиг пика популярности через год после выхода. В номере журнала Billboard от 20 августа сообщалось, что альбом достиг «вершины в Top Heatseekers». Продажи Siren Song of the Counter Culture набирали обороты, Rise Against получали удовольствие от мысли о том, что «Swing Life Away» – это их панк-роковый троянский конь. Случайный слушатель, покупавший альбом и думавший, что получит дюжину акустических рок-песен, мгновенно осознавал, насколько он ошибался, как только вступительный трек начинался с громкого звука гитарного дисторшна и грохота барабанов Барнса.

«Меня всегда забавляла мысль о том, что кто-то покупает альбом из-за "Swing Life Away", на парковке снимает обертку с диска, ставит его в машине, а первой песней оказывается "State of the Union". Возможно, ему хочется после этого разбить свою тачку. Я всегда находил это забавным, – смеется Барнс. – Но, возможно, мамаша, купившая пластинку из-за "Swing Life Away", увлекалась более тяжелой музыкой».

В течение двух лет после своего выхода Siren Song разошелся тиражом почти 400 000 экземпляров внутри страны, в итоге став золотым. «Мне все это казалось нереальным, – говорит Принсипи. – Да, хорошо, он стал золотым. Но что это значит для парня, который в гастрольном фургоне едет в Омаху? Мы же не жили в особняках. Когда что-то происходит потихоньку, это не производит такого эффекта, как резкий взлет. Это не приходило нам в голову. Я думаю, мы были скромны и просто ждали, что это пройдет в любой момент».

$ $ $

Фургон Rise Against стал предметом шуток среди их друзей. По мере того, как увеличивались залы, которые могла заполнять группа, росло и их сценическое мастерство. Но вместо того, чтобы пересесть в автобус и удовлетворить свои растущие потребности в оборудовании, группа крепко держалась за свой любимый маленький фургончик. Не было ничего необычного в том, что Rise Against отправлялись в турне в качестве хедлайнеров в своем фургоне, в то время как разогревающая группа следовала за ними в автобусе.

«Внезапно у них появился трейлер, который был длиннее их фургона, и с ними путешествовал чувак по имени Уайлд Кард, – вспоминает басист Lawrence Arms Брендан Келли. – У меня сложилось впечатление, что это из-за того, что они были панками, просто не знавшими, как ездить на гастроли в автобусе. Это как будто у тебя протекает потолок, и ты, наконец, говоришь себе: "Черт, мне нужно что-то с этим сделать", и просто подставляешь ведро побольше».

«Если ты когда-нибудь летел в самолете бизнес-классом, то, как только понимаешь, как это удобно, ты никогда не захочешь возвращаться в эконом, – рассуждает Макилрот. – Поэтому я подумал: "Если мы пересядем в автобус, есть большая вероятность, что мы не сможем оставаться в автобусе вечно. Я никогда не хотел бы спускаться на ступеньку ниже, поэтому давайте просто оставим фургон и трейлер навсегда". Нам нужен был трейлер все большего и большего размера. Это было опасно. Это было глупо. Мы загружали его такими вещами, какие обычно загружаешь в заднюю часть полуприцепа. Однажды мы поставили машину нашего гитариста в заднюю часть трейлера – вот какой он был большой».

Каждый раз, когда кто-то предлагал им окончательно отказаться от фургона, Rise Against возражали, что не существует книги о Black Flag под названием Get on the Bus[202]. Книга называется Get in the Van[203], потому что панк-группы гастролировали в фургонах, а не в шикарных автобусах. Участникам Rise Against даже удалось отдать дань уважения Black Flag, исполнив кавер-версию на их песню «Nervous Breakdown» для фильма 2005 года о скейтбординге «Короли Догтауна», и к этому ответственному делу они отнеслись с трепетом. Но реальность, которую они не решались принять, заключалась в том, что их известность росла с каждым днем. Они больше не были маленькой чикагской группой, которую указывали на рекламных листовках как «бывших участников 88 Fingers Louie». Слава нашла Rise Against независимо от того, были ли они готовы принять ее или нет.

С ростом популярности рос и список ежедневных обязанностей – больше интервью, больше выступлений на радио, больше встреч с фанатами. В качестве лидера группы Макилрот принял на себя основную тяжесть этого, и автограф у него просили везде, куда бы он ни пошел. По большей части он был рад угодить, хотя всегда настаивал на том, чтобы идти по пути наименьших затруднений. «Иногда я выходил из отеля, чтобы пойти на радиостанцию, и за мной присылали лимузин, – говорит он. – Со мной была только гитара, и я думал: "Да ну его на хрен, я не сяду в этот лимузин. Я возьму такси или пройдусь туда пешком, но не собираюсь ехать туда в лимузине". Я считал это глупым. У моего менеджера был шикарный Мерседес, и когда она отвозила меня в Troubadour, я просил ее высадить меня за углом».

Хотя группе было неудобно из-за своего новообретенного VIP-статуса, они были рады появившимся у них новым слушателям. Они больше не играли исключительно для панков, разделявших их политические убеждения. В первых рядах своей аудитории музыканты часто замечали парней, выглядевших так, словно они только что вернулись с футбольной тренировки. И если бы эти парни захотели снять рубашки и потолкаться под «Give It All», как они видели по MTV, Макилрота это устраивало, но в промежутках между этими песнями он был полон решимости насильно скормить им «горькие пилюли в сахарной глазури» от своей группы.

Иногда Rise Against играли в преимущественно консервативных республиканских районах в центре страны, и на этих выступлениях они часто сталкивались с враждебной реакцией, когда проповедовали идеи политического инакомыслия, защиты окружающей среды и прав животных или умоляли свою аудиторию занять антирасистскую и антигомофобную позицию в своем сообществе. Реакция на антивоенную риторику Rise Against была особенно взрывоопасной в городах с военными базами, где машины были украшены американскими флагами и наклейками «ПОДДЕРЖИ ВОЙСКА» на бамперах. Иногда Макилрот видел, как его слова приводили к столкновениям и потасовкам в зале. В более экстремальных случаях группа уворачивалась от брошенных в них банок, а иногда участников обзывали педиками или слабаками. Боевая атмосфера придавала Макилроту сил, и он с удовольствием вступал в бой каждый вечер, как и предупреждал его Стивенсон. Казалось, группа оправдывала свое название.

«Когда мы приходим на панк-концерт, и я говорю, что я против войны в Ираке, все так удивляются, что парень из Rise Against против войны в Ираке. Я не говорю ничего шокирующего. Это очевидно, – говорит Макилрот. – Но когда я пришел на Jingle Bash[204] в Омахе, чтобы выступить на разогреве у чертовых Limp Bizkit или кого-то в этом роде, и начал говорить, что вторжение в Ирак – это преступление, а Джордж Буш – сволочь, это уже не очевидно. Ты на самом деле сразу же поляризуешь эту толпу, и они кричат тебе всякую хрень. Это было так забавно – с помощью того, чему я научился в мире панка и хардкора, по сути заливать водой огонь и говорить вещи, которые явно вызывали трения в аудитории, пришедшей просто хорошо провести время. Если вы пришли на концерт, потому что просто хотели выпить пива и подпевать, это было не то, за что вы заплатили».

Однако тупицы, показывающие средние пальцы, были всего лишь побочным продуктом антивоенных выступлений Rise Against. Настоящей целью группы было достучаться до парней из задних рядов, присутствовавших на концерте впервые, и спровоцировать их панк-рок-пробуждение. «Rise Against – это группа, вступившая на путь политического панк-рока, и именно так они выступают на концерте в Омахе или где-то еще, – говорит Келли. – Вот когда ты выходишь и говоришь: "На хер Джорджа Буша!" И кто-то скажет: "Подождите, он что, только что "послал на хер президента"? А что, так можно было?!" А дальше окажется, что этот человек, возможно, слушает Crass[205]».

Rise Against охотно принимали предложения участвовать в международных турах и фестивалях, чтобы распространить свое послание по всему миру. Они стремительно пронеслись по Европе и Канаде, выступили в Японии и играли на фестивалях в Рединге и в Лидсе в Великобритании. В течение года они дважды приезжали в Австралию: на Taste of Chaos и на Big Day Out. На последнем они выступили перед тысячами людей, многие из которых пришли на System of a Down; Макилрот представил «State of the Union», объявив: «Эта следующая песня посвящается тому, кого мы все знаем. Его зовут Джордж, мать его, Буш, и эта песня – посыл на хер Джорджа Буша и его чертовой войны!»

В 2006 году они вернулись на Warped Tour, но теперь выступали на большой сцене, и собравшиеся там люди ждали их, а не просто коротали время в ожидании выхода Fall Out Boy. В заглавной статье Alternative Press Rise Against провозглашались «несомненными звездами» Warped Tour того года, «регулярно выступая перед самыми большими и самыми восторженными аудиториями».

Тем летом Rise Against выпустили свой следующий альбом, The Sufferer & the Witness на Geffen, после чего группа окончательно отказалась от своего верного фургона в пользу автобуса. Им было грустно расставаться со старым другом, но, вернувшись на студию Blasting Room, они были рады воссоединиться со своим наставником Биллом Стивенсоном. После нескольких дней работы над альбомом Макилрот теперь делился со Стивенсоном собственными историями сражений. Он рассказал продюсеру о том, как зрители забрасывали его бутылками на сцене и угрожали ему, и что он чувствовал себя так, словно каждый вечер отправлялся на войну. И они от души посмеялись над тем, как забавно, что крупный лейбл помог ему «отправиться на передовую». Через два года The Sufferer & the Witness стал золотым.

«Странно, что парень из мира панка и хардкора говорит о том, насколько могущественны крупные лейблы, но для нас это сработало, – говорит Mакилрот. – Я поверил, что можно писать отличные песни, но если за тобой не стои махина, способная правильно донести их до людей, они могут остаться незамеченными. Мы выпустили "Give It All". Это не изменило нашу жизнь. Мы выпустили "Swing Life Away". Это не изменило нашу жизнь. Мы подарили эти песни гигантскому зданию в Санта-Монике, и вот это изменило нашу чертову жизнь. С того момента я ни о чем не жалею. Я понял, почему подписал контракт».

Глава 11

Against Me

New Wave. Sire Records (2007)

Первый панк-концерт Лоры Джейн Грейс выглядел совсем не так, как она себе представляла. Все было гораздо масштабнее. Сцена большая, толпа большая, люди в толпе большие, и это было самое громкое, что она когда-либо слышала.

25 сентября 1994 года на площадке Edge Concert Field в Орландо состоялся концерт Green Day. Группа с успехом выступила на заключительном концерте своего летнего покорения Соединенных Штатов и находилась на пике популярности. Dookie накануне занял четвертое место в чарте Billboard 200, и это была самая высокая позиция в истории этого альбома.

Тринадцатилетняя Грейс недавно купила Dookie по рекомендации владельцев Offbeat Music, музыкального магазина в Форт-Майерсе, где она коротала время, сосредоточенно изучая подборку панк-альбомов. Она еще не прослушала кассету как следует, но уже знала хиты. Синглы с альбома были незаменимы для провинциальных подростков вроде нее, а видеоклипы на «Longview» и «Basket Case» постоянно крутили по MTV.

Но то, что она видела на экране телевизора, не подготовило ее ко встрече с группой воочию, после чего трио стало для нее всем. Грейс особенно привлекал лидер группы Билли Джо Армстронг. Она с благоговением наблюдала, как он, словно бог, повелевал морем фанатов. Если он хотел, чтобы все подпрыгивали, они так и делали. Если он говорил им: «Подпевайте, ублюдки», – они делали и это. В какой-то момент он спустил штаны и показал фанатам зад, и вид его голой задницы только заставил публику кричать еще громче.

Грейс и ее друг Дастин Фридкин в самодельных панковских нарядах протискивались вперед. Оба покрасили волосы зеленым спреем и уложили их, как могли. Грейс надела армейскую футболку, которую стащила у отца, сурового военного офицера, и нацарапала спереди черным маркером логотип Dead Kennedys. Какой-то прохожий указал на него и показал ей поднятый вверх большой палец, что заставило ее улыбнуться, но потом она быстро вспомнила, что теперь она панк, и ей нужно постоянно ухмыляться, как Сид Вишес.

Когда пробираться сквозь толпу стало уже некуда, эти двое поняли, что стоят возле танцпола перед сценой. Они заглянули внутрь и увидели тела, летящие во все стороны. Было слишком шумно для разговора, но глазами они сказали друг другу: сейчас или никогда. Они взялись за руки и ворвались внутрь. В тот же миг их поглотил вихрь мускулов и бритых голов, их швыряло из стороны в сторону, как двух тряпичных кукол, и они едва не задохнулись, уворачиваясь от размахивающих во все стороны конечностей. Танцпол постоянно выплевывал их, но они снова и снова бросались навстречу опасности.

После того, как Green Day закончили уничтожать Орландо, двое подростков ушли, ковыляя, избитые и все в синяках. Они не могли сказать, что им было весело, но они могли похвастаться, что пережили свое панк-посвящение, шагнули в яму и выжили, чтобы рассказать о пережитом. Они вдвоем не спеша перешли длинное поле и уселись через дорогу от входа, где стали ждать, когда их заберет отец Фридкина. У них перехватывало дыхание от влажного воздуха Флориды, в ушах звенело, а по лицам стекали струйки зеленой краски. Грейс сунула руку в карман и вытащила корешок билета, влажный от пота. Именно тогда, как удар ботинком по голове, ее осенила идея. Внутри Грейс словно вспыхнула искра, и она повернулась к Фридкину и произнесла слова, определившие всю ее дальнейшую жизнь.

«Мы создаем панк-группу».

$ $ $

Не столько Грейс нашла панк-рок, сколько панк-рок нашел ее. Будучи хулиганистым подростком, дочкой разведенных родителей, застрявшим в болотистых пригородах консервативного городка Нейплса, высокая и долговязая Грейс была обречена на то, чтобы увлечься таким бунтарским жанром.

Ее отец служил в армии, и семья часто переезжала. Из-за этого Грейс не удавалось обосноваться в определенном месте и общаться с ребятами своего возраста. После тяжелого развода родителей Грейс сорвалась, сбежав из дома, экспериментируя с наркотиками и алкоголем, вступая в стычки с местной полицией и прогуливая школу, а в шестнадцать лет и вовсе бросила учебу.

Кроме того, внутри нее шла война, для которой у нее не было названия. Хотя Грейс родилась в мужском теле, всякий раз, когда она видела хорошеньких актрис по телевизору или в журналах, у нее возникало непонятное чувство идентификации. Смятение только усиливалось по мере того, как в подростковом возрасте в ней бушевали гормоны, и единственным временным утешением для нее было то, что она втайне примеряла платья своей матери. Прошли годы, прежде чем она выучила термин «гендерная дисфория»[206] или услышала, как человека называют транссексуалом. Она понимала только то, что она чувствовала себя не такой, как другие ребята, и панк-рок со всеми его шипами и заклепками стал броней, защищавшей ее от внешнего мира.

В подростковом возрасте Грейс росла на любимцах коммерческого панка, таких как Green Day, Rancid и NOFX, после чего перешла к андеграундным анархистским группам, обнаруженным ею при изучении журналов вроде Maximum Rocknroll, которые она находила в самых неожиданных местах. «Я купила свой первый номер журнала MRR и свой первый номер журнала Profane Existence в Barnes & Noble[207], потому что это было единственное место в Нейплсе, где они продавались, – говорит она. – Регулярно их было не купить, но время от времени у них появлялся случайный экземпляр».

Грейс сбрила волосы, сделав ирокез, пришила к брюкам кучу наклеек Crass и попробовала свои силы в исполнении музыки. Она создала несколько групп с Фридкином и другими начинающими панками. Эти группы, как правило, существовали всего несколько репетиций, прежде чем распасться, но демо-кассета, записанная ею самостоятельно в возрасте шестнадцати лет под названием Against Me! была запоминающейся. Она не знала, как именно ей пришло в голову это название, но если представить себе психику подростка, находящегося в противоречии с окружающим миром, то в этом нет ничего загадочного. Песни, записанные на четырех дорожках в ее спальне на Рождество, получились скрипящими и дребезжащими. Грейс выложилась полностью, воплотив свою подростковую тоску в визге акустической гитары, включенной на полную мощность. Шесть песен на кассете были далеки от совершенства, но они стали первой записью, выпущенной ею в свет, и она гордилась ими.

В конце концов Грейс объединила усилия с другим местным подростком-изгоем по имени Кевин Махон, которого она убедила играть на барабанах, хотя у него их не было. Они вдвоем обходились тем, что могли найти, будь то подержанный напольный барабан или заливочная манжета для цементирования, найденная в мусорном контейнере. Тарелки были не нужны, достаточно было всего, что могло издавать ритмичный стук. Дуэт добился выступлений на разогревах на местных концертах и завоевал известность среди панков весной 99-го, когда они уехали из Флориды в месячную поездку по Восточному побережью. Это был «тур», в котором они проводили больше времени за выпрашиванием у незнакомцев мелочи на остановках, а не выступали на концертах.

Они записали на скорую руку еще несколько кассетных и виниловых релизов под названием Against Me!. Делалось это либо на их собственные средства, либо с помощью друзей по переписке, которых они завели на маленьких анархистских лейблах, таких как Crasshole Records и Plan-It-X Records. Тиражи, как правило, ограничивались несколькими сотнями экземпляров, и к ним прилагались ксерокопии текстов песен, наполненных образами и посланиями, которые можно было ожидать от подростков в начале их политического пробуждения. На вкладыше одного из альбомов было написано: «ВСЕ ПОЛИТИКИ – ГРЯЗНЫЕ ГРЕБАНЫЕ МОНСТРЫ».

Звучание группы изменилось в тот день, когда они взяли к себе Джеймса Боумана, бывшего одноклассника Грейс, у которого была электрогитара и усилитель Marshall. Наэлектризованная мощь Боумана и акустическая гитара Грейс создали уникальное сочетание: как будто панк-группа исполняла каверы на песни какого-нибудь фолк-певца в режиме реального времени. В дополнение к игре на гитаре Боуман также умел чисто напевать, и это уравновешивало резкие завывания Грейс. «Их музыка была ни на кого не похожа, – вспоминает Боуман о Грейс и Махоне. – Я вырос, играя в нескольких группах. Одна из них была уличной панк-группой с волосами торчком. С еще несколькими друзьями я играл в грайндкор-группе. Но это было что-то другое и особенное, и именно это привлекло меня».

На деньги, которые она скопила, работая в автомастерской, Грейс купила красный фургон Форд Эконолайн с черепом и скрещенными костями на передней панели, а под ними трафаретным шрифтом было написано: «ВСТРЕЧАЙТЕ АРМАГЕДДОН». Желая увидеть больше американских штатов, она назначила Фридкина басистом, и вчетвером Against Me! отправились в дорогу. Как и у большинства туров, организованных с помощью путеводителя Maximum Rocknroll «Book Your Own Fucking Life», высока была вероятность того, что большинство концертов сорвутся, но те, которые состоялись, привлекали зрителей, кивавших в такт их музыке и уходивших с кассетами с их записями. Against Me! наконец-то почувствовали себя настоящей группой.

Когда они возвращались с последнего концерта тура, на шоссе недалеко от Атланты в них сзади въехал грузовик, в результате чего у их фургона лопнули шины и он съехал с дороги. Их тур-менеджер Джордан Климан порвал связку на ноге, но в остальном они были рады, что остались целы, чего нельзя было сказать об Эконолайне и аппаратуре, превратившихся в кусок искореженного металла. Ковыляя домой без машины и инструментов, Against Me! взяли небольшой перерыв, во время которого Махон решил, что жизнь в группе не для него.

Against Me! оставались в бездействии, когда Грейс поселилась в панк-доме в Гейнсвилле, студенческом городке с известной активистской сценой. Именно в этом сообществе она познакомилась с Уорреном Оуксом, панком-хиппи с большой всклокоченной бородой, заменившим Махона и возродившим группу. Грейс потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к барабанщику, который даже играл на тарелках, и вскоре они смогли вместе написать три новые песни и переработать старый материал Against Me! в стиле Оукса.

В декабре 2001 года группа была готова записать свой первый полноформатный альбом. Они последовали примеру большинства групп Гейнсвилла: записали его за гроши в городской студии Goldentone Studios и выпустили при поддержке No Idea Records, инди-лейбла, работавшего в основном с местными исполнителями, такими как Less Than Jake, Twelve Hour Turn и плодовитыми Hot Water Music. За первые десять секунд звучания альбома со звенящими гитарными партиями в стиле спагетти-вестерна[208] под аккомпанемент партии ударных маршевого оркестра становилось ясно, что Against Me! прокладывают свой собственный путь в панк-роке. В их звучании было больше резкости, чем традиционной акустической музыки, в нем отсутствовали повторяющиеся элементы, как в поп-панке, и хотя временами Грейс просто кричала, хлопки в такт и гэнг-вокал придавали ему более дружелюбную привлекательность, чем у хардкора.

Они назвали альбом Against Me! Is Reinventing Axl Rose[209] и остановились на дизайне обложки, предложенном Грейс – черно-белое изображение крупным планом лидера Guns N’ Roses. В четырехстраничном интервью для Maximum Rocknroll Грейс объяснила эту отсылку к Экслу Роузу: «Основная идея, стоящая за этим, заключается в том, чтобы деконструировать рок-звезду, сохраняя музыку на межличностном уровне и не создавая каких-либо надстроек».

Разрушение эго рок-звезды было тем идеалом, который привлекал людей и зажигал огонь в сердцах тех, кто его слышал. «Я не очень верю в современную классику, но из этого правила есть несколько исключений, – так начинался один восторженный отзыв на Punk Planet. – Чтобы снова меня взволновать, нужно очень многое, и впервые с тех пор, как мне исполнилось 16, я хочу следовать за группой по всей стране от концерта к концерту».

После нескольких лет раздутого, коммерциализированного панка девяностых, Reinventing Axl Rose успешно вернул жанр к его аскетичным корням. Текст заглавного трека звучит как самодеятельный манифест с мечтой об утопической сцене, в которой группы играли бы «всего лишь за тарелку с едой и место для отдыха», а аренами служили бы «просто подвалы и книжные магазины по всей андеграундной Америке». Но хотя альбом был пропитан анархистской философией, он не отпугнул слушателя жесткой политикой, а наоборот, получился веселым и притягательным. В него даже была включена песня о расставании «Baby, I’m an Anarchist», и в ней авторы приходили к выводу, что радикальные анархисты и нынешние либералы – никудышные романтические партнеры. Эта песня помогла двадцатиоднолетней Грейс стать своего рода любимицей панк-сцены.

Упрощенный взгляд Reinventing Axl Rose на панк-рок сделал этот жанр доступным для нового поколения, как это было с трехаккордовым подходом Ramones в семидесятых. Доступным настолько, что, по сути, по мере того, как Against Me! набирали популярность, появилось множество новых групп, которые активно, а иногда и бесстыдно заимствовали их стиль. Саунд группы стал столь популярным, что фраза «как Against Me!» превратилась в фэнзиновое условное обозначение любой группы, хрипло поющей под акустическую гитару. Against Me! возможно, и не изобрели фолк-панк, но определенно популяризировали его.

У лейбла No Idea не возникло особых проблем с продажей первого тиража Reinventing Axl Rose в 1100 пластинок и пару тысяч дисков. Продолжало поступать большое количество заказов по почте, а похвалы в фэнзинах и гул слухов распространял название Against Me! по всей стране. Лейбл несколько раз переиздавал альбом, и в итоге он стал самым продаваемым релизом лейбла Флориды за все время его существования. Но, несмотря на его растущий охват, Фридкин, чтобы продолжить учебу, покинул группу вскоре после того, как был записан альбом, и был заменен на Эндрю Сьюарда.

Сьюард жил в Мерфрисборо и играл на бас-гитаре в Kill Devil Hills, грубоватой хардкор-группе, которая была на грани распада. «Я знал, что из этого ничего не выйдет, – говорит Сьюард. – В нашем последнем туре мы играли с Against Me! и все время слушали в фургоне Reinventing Axl Rose. В песнях чувствовалась энергия. Запись сложна для понимания; она звучала в то время так, как ничто другое. Я никогда не делал ничего подобного, но по пьяни я однажды вечером отправил Лоре электронное письмо, в котором написал: "Если вам когда-нибудь понадобится басист, я бы присоединился к вашей группе". Она ответила, что Дастин возвращается в колледж в Сарасоте, и если я перееду во Флориду, то смогу играть в группе. Уже через две недели я был там».

Плотный, неряшливый Сьюард зажег живые выступления Against Me!. Он не был лидером, но стоял в центре сцены, когда играла группа, и заводил толпу своими энергичными танцевальными движениями и улыбкой до ушей. В таком составе – Грейс, Боуман, Оукс и Сьюард – Against Me! поймали ритм. Все они открыли для себя панк по-своему, но их объединила энергия, которой они делились на сцене, не говоря уже о вечеринках, следовавших за этим.

Экземпляр Reinventing Axl Rose был доставлен из Гейнсвилла в Сан-Франциско и попал на стол Фэт Майка Беркетта на Fat Wreck Chords. Он тоже был сразу поражен оригинальностью группы. «На их первых нескольких записях был такой звук – сумасшедшие ударные, фальшивый вокал, – говорит Беркетт. – Они были детьми, пытавшимися исполнить замечательные песни. Казалось, что у группы есть отличный автор песен, которые они на самом деле не умели исполнять. И это панк».

Он позвонил группе, когда они были в дороге, и предложил им 25 000 долларов, если они запишут второй альбом на Fat. Грейс сразу же согласилась и несла полную чушь, отвечая на вопросы об их следующем альбоме, утверждая, что он практически готов, хотя на самом деле не было написано ни единой ноты.

Переход с одного инди-лейбла на чуть более крупный инди-лейбл может показаться несущественным обычным меломанам, но для некоторых представителей весьма безапелляционного мира панк-рока шаг Against Me! был кощунственным. Поскольку на счету Fat Wreck Chords было несколько прибыльных релизов, лейбл с таким же успехом мог бы стать ExxonMobil, чтобы прорвать оборону фолк-панк-сцены. «В то время все еще продавалось. Если кто-то добился успеха, пошли они к черту», – говорит Сьюард. Against Me! были слишком взволнованы, чтобы думать о том, как кто-то отреагирует или с какими последствиями они столкнутся. Они знали одно – кто-то платит им достаточно денег, чтобы завоевать мир.

«Мы по-прежнему были всеобщими любимцами на No Idea Records, – говорит Грейс, – но как только мы попали на Fat Wreck Chords, именно тогда появился негатив».

$ $ $

Альбом Against Me! As the Eternal Cowboy был выпущен Fat Wreck Chords в ноябре 2003 года. Его обложка выглядела как дерзкая инверсия культового альбома Брюса Спрингстина Born in the U.S.A.: вместо крупного плана задницы в синих джинсах Boss на альбоме была черно-белая фотография торса Грейс в той же позе, но снятая спереди. Большим пальцем одной руки она держалась за карман, а в другой руке сжимала гитару, средний палец слегка касался грифа. Ее лицо было обрезано, но вся ее поза выражала открытый вызов, который она бросала любому, кто скажет, что это не величайший панк-альбом всех времен.

Одиннадцать песен, из которых состоял Eternal Cowboy, отражали буйную индивидуальность группы в то время. Это был альбом для вечеринок, его запоминающиеся припевы были созданы для того, чтобы петь и хлопать в ладоши в потных, пропитанных пивом подвалах. Короткий промежуток времени, за которое он был написан, а также влияние кокаина способствовали созданию серии быстрых песен, причем пять из них были короче двух минут. Когда ребята прослушали свои записи, они поняли, что не записали и двадцати пяти минут материала, а в конце некоторых треков оставалось несколько секунд свободного места, чтобы довести их до конца.

Однако для Against Me! продолжительность альбома не имела большого значения. Они считали, что теперь у них было одиннадцать новых комплектов сценических патронов. Их первой возможностью выпустить в мир Eternal Cowboy стал тур зимой 2003 года с тремя товарищами по лейблу Fat Wreck: Rise Against, None More Black и Anti-Flag. Последние, будучи хедлайнерами тура, выбрали Against Me! сраженные наповал их выступлением на местной площадке Roboto. Оно было настолько бурным, что, как вспоминает басист Крис «#2» Баркер, «казалось, что вот-вот провалится пол».

«У Against Me! была программа, схожая с Fugazi по чистоте и просто по своей неспособности подчиниться тому, что, по мнению других людей, будет успешным. Вот почему я хотел быть рядом с ними», – говорит он. Но Баркеру и остальным участникам Anti-Flag сразу стало очевидно, что они получили больше, чем рассчитывали, когда пригласили этих панков из Флориды.

Against Me! не привыкли к турам с неофициальной иерархией или руководством их работой, и они немедленно воспротивились этим неписанным законам. «Мы пришли в первый день, и их тур-менеджер собрал всех в круг и начал раздавать ламинированные карточки, – вспоминает Боуман. – Он такой: "Если вы их потеряете, с каждого из вас по 20 долларов", – изложив все основные правила тура. Мы всегда так гастролировали, стараниями группы. И, черт возьми, всегда мы гарантируем равные условия для всех, кто играет концерты. Так что это просто создает прецедент. Таковы правила? Ну и пошли вы на хер!» Что касается Грейс, то ею двигало не только желание восстать против правил тура; она также увидела в этом ежевечернюю возможность убедиться в том, что люди запомнят название Against Me! «Я, будучи малолетней засранкой, исходила из того, что нашей целью было привлечь в этот тур как можно больше поклонников. У нас была битва. Мы сражались с группой-хедлайнером, – говорит она. – Лучший способ проникнуть в их мысли и поиздеваться над ними – это сломить их психологически и заставить их казаться некрутыми. Именно это мы и делали».

И поэтому начались розыгрыши. Against Me! и их команда неустанно изводили любых конкурентов в борьбе за привлечение всеобщего внимания. Как самая авторитетная группа, Anti-Flag приняли на себя основную тяжесть саботажа в гримерке. Баркер вспоминает: «Они мочились в наши бутылки с Gatorade[210] и мазали арахисовым маслом наши дверные ручки, пока мы были на сцене».

Грейс признается, что была зачинщицей этого безобразия. «Я действительно мазала арахисовым маслом их дверную ручку, – признается она. – Еще мы купили во Флориде маринованное свиное копытце и спрятали его в одной из их дорожных сумок. Мы украли их гастрольный райдер и раздали его людям. Пока они были на сцене в Монреале, мы впустили всех фанатов, которые были за пределами площадки, в их гримерку. Уоррен прыгал голым со сцены в толпу, пока они играли, просто чтобы психологически воздействовать на них. Мы ужасно с ними поступали».

«А потом, как только мы начинали подначивать друг друга, это повышало уровень беспредела, – добавляет Сьюард. – Мы были дикими. Вели себя, как недоразвитые алкаши, и нам было наплевать на правила».

«Это был наш первый тур, который был какой-то излишне напряженный, – вспоминает лидер Rise Against Тим Макилрот. – В каждом нашем туре все ладили друг с другом, и мы все были в одной лодке. Когда туда попали Against Me! казалось, что они решили, что они не с нами. Они были в другой лодке и хотели, чтобы об этом знали».

Ежедневные победы в психологических войнах только укрепляли уверенность Against Me! которую они каждый вечер демонстрировали на своих выступлениях. Они играли с бравадой, как группа, одержимая желанием оставить после себя опустошенную сцену. Все они были одеты в черное, что делало их похожими на грозную команду разрушителей, и каждая секунда их выступления тратилась на то, чтобы любая группа, имевшая несчастье к ним присоединиться, проклинала их. «У нас было двадцать минут, – вспоминает Сьюард. – Это было так: "Вперед! Старайтесь изо всех сил! Не разговаривайте между песнями! Даже не произносите название этой группы!"»

Из-за своего поведения во время тура они не приобрели друзей, но Грейс утверждает, что тур помог им в целом. «Я думаю, из-за этого нас стали считать опасной группой, – говорит она. – Мы вернулись из этого тура с большим воодушевлением, чем любая другая группа. Rise Against играли медленно, размеренно и очень грамотно, буквально дюйм за дюймом. Но я просто стремилась к большему и пыталась добиться больших успехов».

Одним из тех, кто обратил внимание на Against Me! был Том Сариг, бывший представитель A&R звукозаписывающего лейбла, ставший менеджером по работе с артистами. Сариг заинтересовался группой, прочитав лестную рецензию на Reinventing Axl Rose в каком-то фэнзине. После того, как он увидел их и встретился с ними в Северной Каролине во время остановки в туре Anti-Flag, он сразу понял, что Against Me! были не только звездами тура; они были звездами всей панк-сцены.

«Они были очень хулиганистыми – типа, неделовыми, – вспоминает Сариг. – Это был молодняк из Гейнсвилла, и они не понимали, что, черт возьми, делают, но они были невероятны. В то время было много неплохих панк-коллективов. У Фэт Майка был целый лейбл таких групп, которые, на мой взгляд, были хороши, но ничего особенного в них не было. Но в [Грейс] было что-то очень, очень невероятное. [Она] была суперзвездой. [Она] могла бы стать Билли Джо или Джо Страммером».

После тура Сариг встретился с группой во Флориде и объяснил, что может предложить менеджер. «Он прилетел в Гейнсвилл и пригласил нас на ужин в ресторан, где мы работали, – вспоминает Грейс. – Мы все были в восторге. В глазах наших друзей мы выглядели знаменитостями. Какой-то старикан пригласил нас поужинать в ресторан, где мы все работали. Мы слушали его, и я была искренне впечатлена группами, с которыми он работал».

Сариг руководил проектом Лу Рида Blonde Redhead и группой иконы riot grrrl Кэтлин Ханны Le Tigre, созданной после Bikini Kill. Но, хоть он и хвастался, и называл правильные имена, Against Me! отказали ему. Они решили, что им не нужен еще один голос, подсказывающий им, как управлять своей деятельностью. К тому же у них была поддержка одного из самых надежных лейблов в панк-музыке, деньги, чтобы оплачивать скудную аренду, и достаточное количество концертов в турах, чтобы продержаться в дороге несколько месяцев. Что еще им могло понадобиться?

$ $ $

Есть такая поговорка: «Если тебе нужны зрители, начни драку». Именно такого подхода придерживался Билл Флорио, когда писал свою ежемесячную колонку в Maximum Rocknroll. «Это была наполовину правда, а наполовину враки, которые я выдумывал, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, – говорит он. – У меня появилась более широкая аудитория для моих наездов».

Основатель журнала Тим Йоханнан поручил Флорио, уроженцу Нью-Йорка и басисту панк-группы Shemps, вести популярную колонку светской хроники в MRR. Рак унес жизнь Йоханнана в возрасте пятидесяти трех лет в 1998 году, но Флорио гордился тем, что пронес свой факел бдительности на панк-сцене в новое тысячелетие. В том, что касалось устраивания заварушек, Флорио был столь же эффективен, сколь и беспощаден. Он выявлял наиболее серьезные группы и провоцировал их в надежде получить реакцию. Если группы приходили в бешенство, он считал это победой, а если они угрожали надрать ему задницу, это было достойно ликования. Его имя приобрело дурную славу после того, как он начал публичную вражду с самыми агрессивными хардкор-исполнителями сцены, такими как Sick of It All и Earth Crisis.

Если бы кто-нибудь спросил Флорио, зачем он дразнит этих медведей, он бы ответил: «А почему бы и нет?»

«Для меня все сводилось к тому, что ты либо играешь в группе, либо пишешь для журнала, и эти люди настроены друг против друга, – говорит он. – Я был на стороне журнала, и я был там, чтобы поиздеваться над группами».

В какой-то момент в 2003 году Флорио посетил концерт, где играли «три дерьмовые фолк-панк группы», и это направление застало его врасплох. «Я раньше никогда не сталкивался с этим, – вспоминает он. – Все пришли посмотреть на это дерьмо, и я подумал: "Что, черт возьми, происходит?"» Один друг сообщил ему, что активно развивающееся фолк-панк-движение во многом связано с растущей популярностью группы из Флориды под названием Against Me! Как только Флорио услышал это, он понял, что нашел новую цель.

15 апреля 2004 года Флорио принес коробку с бомбами-вонючками на бесплатный концерт Against Me! который был запланирован в Институте Пратта, художественном колледже в Бруклине. Он прикрепил десятки бомбочек к пластиковым розам и раздавал их в толпе, когда начался концерт Against Me! Люди бросали их на пол, и когда их топтали ногами, в зале стало вонять тухлыми яйцами.

«Это был ужас, а не концерт, – вспоминает Грейс. – Там был еще один парень, Фрэнк, который проколол нам шины после концерта в Лонг-Айленде. Он снова пришел, чтобы поиздеваться над нами. У входа произошла неприятная стычка. Для меня это был шок, потому что я помню, как смотрела в лицо этому Фрэнку и думала: "Какого черта? Ты проколол наши шины! Заплати за них!" Этого не произойдет. Зачем вообще это говорить? Он что, достанет свой бумажник и заплатит за шины? И тогда, помню, я оглянулась и увидела, как другой панк подбирает кирпич. И я такая: "Что, этот парень сейчас собирается размозжить мне череп кирпичом?"»

Against Me! уехали в тот вечер воняющие, раздраженные и чувствующие на себе презрение панк-сцены. Флорио же получил именно то, что хотел. Он не только нажил нового врага, но и раздобыл свежий материал для своей колонки. В октябрьском выпуске журнала Maximum Rocknroll за 2004 год он посвятил целую страницу разгрому своего нового любимого объекта насмешек. После нескольких острот по поводу звучания группы и сравнения ее с «Джеймсом Тейлором с проклятиями», он высмеял их за то, что они устраивали групповые туры, подобные тому, в котором они участвовали с Anti-Flag и Rise Against, и обвинил в том, что это была схема «плати за игру», отнимавшая у местных групп места на разогреве. Он полушутя говорил о создании «террористических отрядов панк-рока» для срыва групповых туров и советовал читателям, чтобы если кто-то из них приедет в их город, они должны «все испортить. Добавляйте Clorox[211] в коробки с сувенирной продукцией, закидывайте группы пиццей, пачкайте сцену – мы не должны просто сидеть сложа руки и позволять им торговать панк-роком, как будто ваше признание – это товар».

Группа возвращалась из тура по Австралии и была в аэропорту, когда им позвонила Ванесса Берт, представительница Fat Wreck Chords, чтобы рассказать об этой колонке.

«Возможно, мне не стоило ей звонить, – говорит Берт. – Сейчас я понимаю, что нам даже не нужно было тратить на это эмоции. Билл Флорио был просто провокатором».

Она прочитала это Грейс по телефону, и с каждым словом кровь предводительницы группы закипала все сильнее. Грейс была знакома с Флорио, поскольку подростком читала его журнал Greedy Bastard, и ее бесил его снисходительный панк-пуризм.

«Меня это приводило в бешенство, потому что я видела, что происходит за кулисами с их стороны, – говорит Грейс о MRR. – Когда мы давали им это интервью, нас отвели в охренительные, шикарные офисы, в центре которых был разбит чертов сад спокойствия, и все усердно печатали на крутых компьютерах, и еще там была коллекция пластинок во всю стену. И это Сан-Франциско, так сколько же стоила аренда в этом чертовом месте? Между тем, мы жили в Гейнсвилле, платя по двести баксов в месяц за проживание в комнатушках в дерьмовых студенческих трущобах».

После выхода колонки Against Me! начали замечать, что Билл Флорио появляется в каждом городе. Куда бы они ни направлялись, разъяренные панки только и ждали, чтобы устроить скандал, поспорить с ними по поводу их гастрольной этики или разгромить их фургон. Одна из надписей на двери гласила: «ВСПОМНИТЕ, КОГДА ВЫ ЧТО-ТО ЗНАЧИЛИ?»

Группе постоянно приходилось держать оборону. Если самодеятельное сообщество панков собиралось наброситься на них, то они были готовы ответить тем же. Но чем сильнее они налегали на тормоз, тем больше теряли контроль над ситуацией. «Вспоминая все это сейчас, скажу, что [Флорио] делал то же самое, что мы делали с Anti-Flag – нападал, – говорит Грейс. – Если бы я просто проигнорировала его и держала голову высоко поднятой, я думаю, был бы гораздо меньший эффект. Я сама сделала это бесконечным и показывала это множеством способов, потому что позволяла ему задеть меня».

Звезда Against Me! восходила так быстро, что приток новых фанатов увеличил размер площадок, которые они смогли заполнить за несколько коротких месяцев. И все же, несмотря на свой успех, они были слишком гордыми, чтобы игнорировать горстку ярых и воинствующих критиков. «Я защищался от всего, – говорит Сьюард. – В некотором смысле мы были похожи на банду. "Не раздражай моих друзей"».

Но пока Against Me! сталкивались с враждебностью на местах из-за мелочной политики сцены, над их головами происходили более серьезные разговоры. До крупных лейблов дошли слухи о самой популярной панк-группе, и они начали обращаться к ним. Один за другим звонили представители A&R, интересуясь их планами по выпуску третьего альбома. Поскольку вопросов было больше, чем они могли ответить, группа оценила преимущества работы с профессиональным менеджером и наняла Тома Сарига, который немедленно приступил к поиску заинтересованных сторон.

«Практически каждый крупный лейбл упорно преследовал их, – вспоминает он. – Каждый лейбл хотел пригласить их на встречу в Нью-Йорк или Лос-Анджелес». Сариг стравливал лейблы друг с другом. Услышав об одной заинтересованной стороне, он пользовался этим, чтобы привлечь внимание еще двух лейблов, что увеличивало интригу вокруг группы.

«Том Сариг в этом был очень хорош, – говорит Грейс. – Он устроил войну предложений». Сариг свел группу с представителями почти всех лейблов: Universal, Virgin, Warner, Island, Epic, Sony и Capital. Для такой дерзкой группы, как Against Me! подобное внимание было лестным, однако заслуженным. «Во всем, что мы делали, было что-то вроде: "Конечно, они заинтересованы. Конечно, это касается нас. Мы – избранные"».

«[Грейс] с раннего детства была признана настоящей героиней Флориды и была уникальной и особенной, – говорит Сариг. – [Она] была Иисусом на самодеятельной панк-сцене No Idea Records в Гейнсвилле».

Сначала Against Me! считали идею проведения деловых встреч комичной и рассматривали любого представителя лейбла, с которым они встречались, как очередную мишень для своих шуток. Но, хотя они и отшучивались, чтобы поддержать свою репутацию панков, где-то глубоко засела мысль: «А почему не мы?» В конце концов, Rise Against только что покинули Fat Wreck Chords, чтобы подписать контракт с DreamWorks, и Anti-Flag вели переговоры с крупными лейблами о том, чтобы сделать то же самое. Множество групп, с которыми они играли, за последние несколько лет значительно продвинулись вперед, и Against Me! считали себя лучше их всех.

«Я испытывала весьма противоречивые чувства, – говорит Грейс, – потому что внешне я смеялась над этим и делала вид, что мне это неинтересно, но на самом деле я думала: "Это шанс, и я должна им воспользоваться"».

Весной 2004 года, на пике популярности у крупных лейблов, Against Me! провели месяц в туре с британской группой No Choice и скандально известной группой Planes Mistaken for Stars. «Я бы не хотел оказаться на их месте, – говорит лидер Planes Гаред О’Доннелл. – Я не могу себе представить, насколько противоречивыми должны были быть чувства людей, дающих тебе шанс добиться успеха, когда на самом деле это не то, что тебе нужно. Но в то же время мы все становились достаточно взрослыми, чтобы беспокоиться об оплате счетов».

Во время этого тура Against Me! сняли документальный фильм под названием «Мы никогда не вернемся домой[212]». Выпущенный позже в том же году Fat Wreck Chords, фильм застал группу на перепутье: они были на грани принятия самого важного решения в своей жизни, но все еще не могли избежать участия в беспорядках. Этот документальный фильм продемонстрировал ежевечерние бесчинства, которыми жили Against Me!: зажигательные, бесплатные для всех концерты сменялись шумными вечеринками в отелях. Каждый вечер было сплошное месиво из пустых пивных банок, армрестлинга без рубашек и неудачных татуировок в память о туре. «Мы были просто ребятами, которые путешествовали и играли музыку, – говорит Боуман. – Ты принимаешь наркотики, выпиваешь, тусуешься и веселишься на вечеринках. Вот чем ты занимаешься».

Большая часть алкоголя, выпитого в туре, была оплачена с карточки компании Universal Records, поскольку вице-президент A&R этого лейбла Том Маккей и его ассистентка Морин Кенни присоединились к группе, пытаясь добиться расположения. В течение многих лет фанаты панка слышали истории о том, как их любимые группы были растерзаны стервятниками A&R, но «Мы никогда не вернемся домой» был одним из первых достоверных взглядов на самое начало процесса соблазнения. «Я считаю всех их очень милыми людьми, – сказал Оукс в фильме о представителях Universal. – Что касается деловых отношений, то бесплатные напитки не очень меняют мое мнение на этот счет, они просто пьянят меня».

«Группа поглощала содержимое кошельков крупных лейблов, – говорит Сариг. – Что касается того, что они постоянно напивались, то они не стеснялись этого».

Помимо увеличивания счетов Universal, во время тура они коротали дни на бейсбольных матчах, а ночи – в стрип-клубах с другими потенциальными клиентами лейбла. «Все началось с нескольких ужинов и походов в бары, а затем дошло до того, что в доме стали появляться посылки, полные, например, вещей Ben Sherman[213] и принадлежностей для гастролей. Это становилось навязчивым», – говорит Боуман.

«Я помню, как ходил на лейблы в Лос-Анджелесе и брал очень много чертовых дисков и бокс-сетов, – говорит Сьюард. – Они спросили, нужна ли мне сумка, а я сказал, что мне нужно две. Я просто опустошал полки. Жена спросила: "Зачем тебе все это?" А я ответил: "Потому что бесплатно!"»

Бонусные счета и бесплатные сувениры были приятным дополнением, но, в конце концов, значение для группы имела лишь цифра в платежном чеке.

«Нам кто-то сказал: "Я дам вам миллион долларов на запись альбома", и это просто безумие, – сказала Грейс в документальном фильме. – И это так далеко от того, чем мы когда-либо хотели быть как группа, или от того, что мы когда-либо хотели отстаивать». Вообще-то, на бумаге предложения были в шестизначных цифрах, и это было больше, чем четверо панков из Флориды могли себе представить.

В то время как вокруг группы парили долларовые знаки крупных лейблов, Fat Wreck Chords по-прежнему надежно присутствовали на заднем плане. Хотя инди-лейбл не мог и близко собрать те суммы, которые бросали группе крупные лейблы, Беркетт предложил им солидные 250 000 долларов за то, чтобы они остались с ним. Это была более значительная сумма, чем большинство групп когда-либо получали от лейбла, и в десять раз больше, чем Against Me! заработали на Eternal Cowboy.

«Я сказал Rise Against, что им надо идти на крупный лейбл. Я сказал Anti-Flag, что им надо идти на крупный лейбл. А Against Me! я сказал, что им не надо идти на крупный лейбл, – говорит Беркетт. – Я думал, что так они откажутся от карьеры уважаемой независимой группы, которая могла бы существовать тридцать лет. Я говорил Лоре: "Если ты пойдешь на крупный лейбл, то, возможно, добьешься успеха, но потеряешь ту уникальность, которая есть у NOFX, которая была у Fugazi". Я действительно думал, что они – такая группа. Их звучание взволновало всех».

И когда дошло до дела, Against Me! решили именно так: они остаются на Fat. К черту крупные лейблы.

$ $ $

Если авторы песен должны писать о том, что они знают, то у Лоры Джейн Грейс была проблема. Когда она вынырнула из тумана Eternal Cowboy, этой почти двухлетней вечеринки на колесах, она обнаружила не так уж много интересного.

«Я по-настоящему подсела на наркотики, когда мы гастролировали с As the Eternal Cowboy, – говорит она. – Многое из этого пришло из тусовки Fat Wreck Chords. В то время на Fat Wreck Chords было просто чертовски много кокаина. Его нам давали не люди с крупных лейблов. Именно люди с инди-лейблов давали нам кокаин».

Она отказалась от наркотиков и алкоголя, чтобы написать песни для третьего альбома Against Me! Протрезвев, она поняла, что большинство воспоминаний, преследовавших ее в течение последних нескольких месяцев, были связаны с душераздирающими разговорами о таких вещах, как «позиция на рынке» и «целевая аудитория», со служащими, которые внезапно составили «команду» группы – менеджерами, агентами, бухгалтерами, юристами. Поэтому, когда она взяла ручку и бумагу, получилось вот что.

Альбом, названный Searching for a Former Clarity[214], показал, что Against Me! стали далеки от веселого, беззаботного духа Eternal Cowboy. Это был горький альбом, где Грейс сетовала на тяжелую работу в музыкальной индустрии, отравлявшую ее отношения с собственным творчеством весь предыдущий год. Тексты многих песен воспринимаются не столько как выражение творчества, сколько как взгляд в бухгалтерские счета Against Me! В «Unprotected Sex with Multiple Partners» Грейс подробно описала денежные потоки группы: «Это три процента на производство / пятнадцать процентов руководству / десять процентов агенту / пять процентов юридическому представительству». Тексты песен, написанные в деловом стиле, были далеки от анархо-панковской политики Reinventing Axl Rose и от пьяных ночей и нечетких ритмов, запечатленных на Eternal Cowboy.

Возможно, из-за давней обиды на подхалимаж крупных лейблов отношения Against Me! с Fat Wreck Chords испортились в ходе работы над Former Clarity. Еще до его выхода, в сентябре 2005 года, между группой и лейблом возникли разногласия, когда Беркетт раскритиковал их видение альбома, в частности, обложку – зернистую черно-белую фотографию флоридской пальмы.

«Они подумали, что в Former Clarity я слишком эстетствую, – говорит Грейс. – Майку не понравилась обложка. Он хотел, чтобы название было более звучным, ему не понравился трек-лист, он считал, что на альбоме не было настоящего сингла. Все то дерьмо, которое, как нам рассказывали, творили крупные лейблы, происходило на инди-лейбле. Поэтому еще до выхода альбома настроение было подпорчено».

«Я подписал контракт с чертовой группой, а не с художником! – говорит Беркетт об обложке. – Если я собираюсь дать вам сотни тысяч долларов, помогите мне продать эти чертовы альбомы! Дело было не в серых пальмах, а в том, что название группы не читалось. Оно было написано так мелко, что его нельзя было прочитать».

Известный своей прямолинейностью Беркетт не стеснялся высказывать свое мнение, и эта дискуссия вызвала трения в их отношениях с группой. «Я сталкивался с этим снова и снова – группы выпускают отличные альбомы с ужасной обложкой, и продаются они не так хорошо. Вот когда группа должна послушать президента лейбла. Я выпустил четыреста альбомов, и все это я уже видел», – говорит он.

У Former Clarity был успешный релиз, в результате которого Against Me! дебютировали в списке Billboard 200 на 114-й строчке и за год было продано пятьдесят тысяч экземпляров. Они также исполнили «Don’t Lose Touch» на телешоу Late Night, где Конан О’Брайен представил их как «гордость Гейнсвилла, штат Флорида». Тем не менее, группа не могла избавиться от ощущения, что они приняли неправильное решение, оставшись на Fat. Со всеми этими разговорами о синглах и давлением на них, чтобы продать альбом должным образом, казалось, что они утратили свободу, ожидаемую от панк-рока. Все выглядело так, будто они подписали контракт с крупным лейблом. Поэтому, поскольку они уже пошли на уступки, как у крупных лейблов, они решили, что могли бы также заработать на этом деньги, соответствующие крупным лейблам.

Сариг возродил интерес A&R к группе после выхода Former Clarity, возобновил войну предложений и наблюдал, как ценники взлетели еще выше. Маккей с Universal все еще активно гонялся за Against Me! но в итоге не смог вывести достаточное количество нулей на чеке. «Том Маккей пригласил человек пятнадцать приехать потусоваться в Атланте и поиграть в бильярд и был убит горем, когда мы ему отказали, – вспоминает Грейс. – Но они давали всего около 750 тысяч долларов. Warner предложил нам более миллиона. К тому же, это была сделка двух фирм, а это означало, что они должны были записать альбом, несмотря ни на что».

Солидное предложение Warner поступило от президента Sire Майкла Голдстоуна и Крейга Ааронсона, представителя A&R, который привел в систему крупных лейблов множество групп, включая Jimmy Eat World, Distillers и My Chemical Romance. Председатель правления Warner Том Уолли имел репутацию человека, ищущего группы с сильным характером и твердой позицией, что делало Against Me! идеальным кандидатом. Группе особенно понравился лейбл Warner Sire Records, объединявший всех, от Мадонны до Ramones.

После почти двухлетнего публичного преследования Against Me! наконец сдались и приняли предложение Sire на полтора миллионов долларов. Поскольку группа все еще должна была выпустить еще один альбом Fat Wreck Chords, их переход на другой лейбл должен был стать нарушением контракта, однако никакого контракта, который можно было бы нарушить, не было. «Это было неофициальное соглашение с Fat. Майк попросил у нас два альбома за то, что он нам дал за Searching for a Former Clarity», – говорит Грейс.

«На самом деле они так и не подписали контракт, но взяли деньги, что делает сделку обязывающей, – говорит Беркетт. – Мой адвокат сказал, что они должны были отдать нам альбом, потому что они взяли деньги». По словам Беркетта, хоть адвокат и посоветовал ему подать в суд на Against Me! сам он был непреклонен в том, что его лейбл не будет вовлечен в судебные тяжбы ни с одной из групп. В качестве взаимных уступок Fat Wreck Chords получили живой альбом Against Me! после ухода группы.

«В Fat Wreck Chords мы обычно работаем не так усердно, – говорит Беркетт. – Но что касается Against Me! мы дали им много денег, а это значит, что мы потратили много времени на запись, потому что думали, что получим их следующий альбом. Мы потратили на маркетинг этого альбома больше денег, чем на любой другой альбом, когда-либо выпущенный лейблом. Так что, да, люди на лейбле были очень расстроены».

Если сотрудники лейбла чувствовали себя преданными, то, конечно, и критично настроенные фанаты Against Me! чувствовали то же самое. Новость о подписании контракта вскоре заполонила разделы комментариев по всему Интернету, когда панки бросились указывать на это лицемерие в свете «Мы никогда не вернемся домой». «Они только что выпустили чертово видео, где сказали, что останутся на Fat Wreck Chords, а через полгода они уже на крупном лейбле. Нельзя иметь одновременно и то, и другое», – говорит Беркетт.

Но в отличие от Thursday, My Chemical Romance, Rise Against и других групп, которые до них перешли на крупные лейблы, Against Me! не видели смысла в том, чтобы обращаться к своим фанатам с пространными объяснениями и просить их о дальнейшей поддержке, поскольку группа совершает этот скачок в новую фазу своей карьеры. «Я думала, грош цена этим манифестам, – говорит Грейс. – В них не говорилось о реальных интересах». Группу больше не волновало, что люди думают, будто они продались. Что сделано, то сделано, нравится кому-то и или нет. Единственным упоминанием на их веб-сайте была короткая заметка между новостями о новых сувенирных товарах и фотографиями с гастролей, в которой говорилось:

ПРЕДСТАВЛЕНО НА ВАШ ФОРУМ ДЛЯ

НЕОДОБРЕНИЯ!

Against Me! подписали контракт с Sire Records. Ожидайте выхода

нового альбома в 2007 году! Серьезно.

Грейс в особенности чувствовала, что ей нечего доказывать и нечего терять. «В городе я уже ощущала себя изгоем. В некоторых местах я понимала, что мне не рады, – говорит она. – Ты заходишь в Leonardo’s by the Slice, пиццерию, куда ходят все, ты заходишь в Burrito Brothers, ты заходишь в Top, и все смотрят на тебя, и они знают, кто ты, и у них есть мнение о тебе, и я это понимаю. Я была чувствительна к этому. Мне было неловко. Но в то же время это меня подпитывало. Типа: "Пошли вы все на хер. Я сделаю это"».

Cоциофобия Грейс еще больше усилилась из-за ее непостоянных отношений с трезвостью, как и глубокое чувство дисфории, которое она держала в секрете. Хотя ее группа стремительно набирала обороты, в глубине души ей было больно. Ее внутренние демоны начали пожирать ее, поскольку ей было так же трудно избавиться от пристрастия к наркотикам, как и от навязчивой идеи переодеваться за запертыми дверями гостиничных номеров. Когда она смотрела вперед, ее ждала надвигающаяся темнота. В свои двадцать пять лет она почти смирилась с неизбежностью того, что однажды присоединится к печально известному списку знаменитых рокеров, умерших в двадцать семь.

«Моей тайной конечной целью никогда не было получить все эти деньги и купить особняк, – говорит она. – Она была такой: "Я умру. Я умру к двадцати восьми годам. Я долго не проживу. Я собираюсь разнести это в пух и прах. Я собираюсь взорвать это, потому что иначе оно не выживет. Единственное, что будет поддерживать нас на плаву, – это постоянная инерция и постоянный импульс". Вот и все. Просто сравнять это с чертовой землей – я бы предпочла взрыв».

$ $ $

«Скромная» – это не то слово, которое когда-либо использовалось для описания Лоры Джейн Грейс. Всякий раз, когда друзья и сторонники пытались дать ей какой-нибудь совет по поводу карьеры, она выслушивала их. Однако Against Me! была ее группой, и она сама знала, что для нее лучше. Только когда она познакомилась с продюсером Бутчем Вигом, она нашла того, кого стоило слушать.

«Представители A&R называют вам имена самых известных продюсеров – Крис Лорд-Элдж! Рик Рубин! – не имея представления о том, был ли кто-то из этих людей заинтересован, – говорит Грейс. – Но как только прозвучало имя Бутча, я подумала: "Да! Мы хотим записать альбом с Бутчем"».

Пятидесятилетний Виг, пожалуй, был более ответствен за формирование звука рок-музыки девяностых, чем кто-либо из ныне живущих. В его послужном списке значились альбомы самых знаменитых исполнителей десятилетия, таких как Smashing Pumpkins, L7 и Sonic Youth. Но жемчужиной его резюме стала определяющий эпоху Nevermind группы Nirvana, сделавший его знаменитым продюсером. Помимо своей работы за пультами Виг также был барабанщиком группы Garbage, что давало ему преимущество в узнаваемости по сравнению с коллегами по студии.

По настоянию Ааронсона Виг познакомился с группой во время их остановки в Милуоки в ходе Warped Tour – как раз в те дни Виг навещал родителей в Висконсине.

«Они мне сразу понравились, – вспоминает Виг. – Я подумал, что они могли бы стать новыми Clash. Мне понравилась их страсть, мне понравилось, как они стилизовали свои песни. Это был панк-рок, но были песни, в которых были какие-то шаффл-грувы и другие мелочи, напомнившие мне о Sandinista![215]»

Виг подошел к автобусу группы после их выступления, чтобы представиться. Спустя пару часов, приговорив ящик Miller Genuine Draft[216], они пришли к выводу, что идеально подходят друг другу, и начали строить планы по совместному созданию дебютного альбома группы на крупном лейбле. Виг предложил Грейс написать как можно больше песен. Грейс приняла совет близко к сердцу и в течение следующих нескольких месяцев отправила ему демо-версии более двадцати треков, которые он затем помогал дорабатывать. «Она была открыта для всех моих предложений, – говорит он. – Я что-то предлагал, и она доверяла мне достаточно, чтобы это попробовать. Такое не всегда случается с творческими людьми».

Когда в октябре 2006 года Against Me! наконец были готовы записать свой дебютный альбом New Wave на Sire, они переехали в лос-анджелесские Oakwood Apartments, или Cokewood Apartments, как их часто называли в бизнесе, в тот же комплекс, в котором жила Nirvana во время записи Nevermind.

Боуман не мог удержаться от смеха, когда увидел шикарную обстановку голливудской Paramount Recording Studios, где были выпущены платиновые альбомы и хиты, удостоенные премии «Грэмми», исполненные всеми от Jackson 5 до Боба Дилана. Он подумал о том, как далеко продвинулась группа со времен поспешной сессии записи Reinventing Axl Rose. «Наш первый альбом был записан за один день. Вообще-то, мы играли слишком быстро и перезаписали его на следующий день. Все это обошлось мне в 740 с чем-то долларов, – говорит он. – Теперь мы записываем альбом в этой сумасшедшей студии и, и это совершенно не похоже на то, как делались наши предыдущие альбомы».

Вига не особо волновало, как Against Me! делали Reinventing Axl Rose или критика, которую их фанаты обрушивали на них всякий раз с тех пор, как они осмелились сделать шаг вперед. «Я как бы отбросил это, потому что хотел сделать большой широкоформатный альбом, – говорит он. – Я думаю, что в какой-то момент ты должен совершить решительный шаг как артист, если хочешь выйти на более высокий уровень. Панки, как и все остальные, иногда настолько узколобы и консервативны в своих взглядах, что вообще не хотят, чтобы группа росла или становилась чем-то иным, чем была со времен своего основания. О каждом альбоме, который я записывал, кто-нибудь говорил: "Бутч Виг испортил эту группу". Мне все равно. Я записываю альбом с группой, которую мы хотим записать. Я сказал Джеймсу и Лоре: "Вы должны прекратить посещать эти чертовы форумы Punknews.org!" Там была только ненависть, ненависть, ненависть. Они заходили туда и писали страстные отклики. Я такой: "Закройте этот чертов компьютер! Вы сойдете с ума"».

Три месяца, проведенные в студии с таким безупречным продюсером, как Виг, выявили слабое место в работе Against Me! Импровизированный подход Оукса к игре на ударных способствовал приятно-небрежному очарованию группы на живых концертах, но в беспощадном свете студии стало ясно, что его навыки не подходят для высокобюджетного альбома.

«На New Wave возникли небольшие проблемы с барабанами, – вспоминает Виг. – Я понял это на репетициях. Хотелось, по крайней мере, начинать с метрономной дорожки, чтобы мы могли поддерживать темп, но это не всегда удавалось». Гитарные и басовые сессии часто проводились в спешке, чтобы обеспечить дополнительное время для ударных. «Когда тратишь целый день только на то, чтобы записать одну партию ударных, а работаешь уже две недели и занимаешься только игрой на барабанах, начинаешь слегка паниковать».

Боуман менее тактичен в своих воспоминаниях: «Дело в том, что Уоррен был не очень хорошим барабанщиком. Этому есть звуковое подтверждение. Конечно, у него была харизма, но что касается технических навыков, то ему это было просто не под силу».

Помимо дополнительных дней, потраченных на барабанные партии, еще одним слабым местом, замеченным Вигом в процессе работы над альбомом, было отсутствие выдающейся песни. Многие тексты Грейс были невнятными высказываниями личных обид. В песне «Up the Cuts», которую она описывает как «самоанализ, необходимый для принятия решения о подписании контракта с крупным лейблом», она дала пространный ответ на цинизм Maximum Rocknroll. Чтобы придать альбому немного разнообразия, Виг дал ей четкое задание привнести в него более оптимистичный оттенок.

«Я почувствовал, что альбому не помешал бы размах, – говорит он. – В какой-то момент я предложил: "Тебе следует написать песню, подобную "Walk on the Wild Side"». Это предложение побудило Грейс написать «Thrash Unreal». Это песня c тяжелым текстом о молодой женщине, чья юность, проведенная на вечеринках, привела к взрослению с наркотической зависимостью, но в припеве звучит бодрое «ба, ба, ба». «Звук здесь совершенно другаой, но в этой песне есть дух путешествия, чем-то напоминающий тексты Лу Рида».

Последней песней, записанной на сессиях New Wave, была «The Ocean», насыщенная басами песня с псевдокарибским ритмом. Во время одного из вокальных дублей Грейс Виг был поражен необычностью одного из текстов песни: «Если бы я мог выбирать, я бы родился женщиной / Мама однажды сказала мне, что назвала бы меня Лорой».

«Обычно я беру лист с текстом, чтобы делать заметки, пока она поет, – говорит Виг. – Я просматривал текст песни "The Ocean" и спросил: "Эй, о чем эта песня?" И она уклончиво ответила: "Я сидела на пляже во Франции, курила косяк, и эти слова пришли мне в голову"».

$ $ $

Все взгляды были устремлены на Against Me! когда Sire Records выпустили альбом New Wave в июле 2007 года. За группой пристально наблюдали инсайдеры из индустрии, которым не терпелось узнать, окупится ли самая громкая авантюра года, а также панк-сцена, дружно заламывающая руки и ожидающая, когда же группа потерпит полный крах. Но взгляды, прикованные к Against Me! в тот день, когда они позировали для своего первого фоторепортажа в журнале SPIN, были гораздо более угрожающими.

Эти фотографии были сделаны в Пейнс-Прери, государственном парке недалеко от Гейнсвилла, во время самой сильной засухи, которую этот район пережил более чем за столетие. «Я шел впереди по тропинке, где мы проводили фотосессию, – говорит Брайан Бамбери, представитель группы на Warner. – Воды было очень мало, а когда мало воды, на поверхность поднимаются крокодилы. Мы добрались до поляны, а там в воде было десять аллигаторов, и все, что мы могли видеть – это их глаза, уставившиеся на нас».

Несмотря на зловещие предчувствия, отношение журнала к Against Me! было исключительно теплым. Сопроводительная четырехстраничная статья всячески расхваливала группу. В ней New Wave был назван «лучшим рок-альбомом века» и описан как «тот редкий альбом, который скорее всего понравится как 14-летним начинающим хлюпикам, так и 40-летним, ностальгирующим по Fugazi».

«Я думаю, что отчасти их успех был обусловлен временем, – утверждает Брайан Рафтери, автор статьи. – New Wave появился ближе к концу второго срока [Джорджа У. Буша], и сдерживаемый общественный гнев той эпохи сделал такую песню, как "New Wave" – аполитичный призыв к оружию, но, тем не менее, призыв – еще более желанной».

В то время как панк-сайты и интернет-журналы критиковали блестящую работу Вига и обсуждали достоинства в выборе карьеры Against Me! мэйнстрим-издания радостно ухватились за этот альбом как за символический панк-удар. В дополнение к статье в SPIN почтенный критик Роберт Кристгау поставил альбому четыре звезды из пяти в Rolling Stone. Entertainment Weekly дал альбому высокую оценку В+ («хорошо»). А NME назвал его «лучшим альбомом группы на сегодняшний день».

«Это был абсолютный успех в прессе, – говорит Сариг. – Для SPIN он стал альбомом года. Брайан Бамбери, один из лучших музыкальных журналистов, обеспечил им невероятное количество положительных отзывов».

«Наша цель состояла в том, чтобы люди увидели их живьем. Как только ты их видел, это было неоспоримо, – говорит Бамбери. – Пот капал с потолка».

Помимо печатных материалов группа практически полностью сыграла альбом в программе ночных ток-шоу – «Thrash Unreal» у Конана, «Stop!» у Леттермана, «Up the Cuts» у Лено. Against Me! были мечтой публициста – зажигательная бунтарская панк-группа с прямолинейной, но харизматичной предводительницей.

«У них, черт возьми, было все. Музыка была мощной, живые концерты – мощными, они были просто невероятными, – говорит Бамбери. – Люди были восприимчивы, потому что хотели, чтобы группа стала лидером. Я думаю, что это было время, когда многие люди, особенно молодые и начинающие артисты, старались не очень рисковать. Но не они. Они говорили: "Мы такие, какие есть. Может, мы и подписали контракт с крупным лейблом, но мы не меняемся"».

Обращение к мейнстриму привлекло на их концерты новую публику, которая теперь видела их главными звездами на площадках больше, чем когда-либо. Группа приняла свой новый статус, успешно перенеся энергию своих подвальных концертов в залы, где каждый вечер собиралось более тысячи человек. Со стороны могло показаться, что группа контролирует ситуацию, но за кулисами они шли на большее количество компромиссов, чем готовы были признать. Как лидер группы Грейс выдерживала долгие дни фотосессий и интервью, делая это с улыбкой в надежде, что позитивный настрой передастся и остальным членам группы. Однако съемки музыкального клипа на песню «Thrash Unreal» довели их до предела.

Грейс не смогла убедить лейбл сделать ее трактовку клипа, в значительной степени основанную на идее ее переодевания. Фрэнк Айеро из My Chemical Romance также написал сценарий, который был отклонен. Вместо этого они остановились на идее режиссера, согласно которой группа выступала в подвале, а над ними проходила шикарная вечеринка. Когда гости в смокингах над ними – Виг сыграл эпизодическую роль одного из них – вылили бочки с красным вином в вентиляционные отверстия на полу, оно полилось на участников группы с потолка.

«Мы были полностью пропитаны на хрен этим "вином", окрашенной пищевой краской водой, – говорит Боуман. – Я помню, что это был супердолгий день, и мы были пропитаны этим дерьмом. Потом объявили обед, и все просто ушли, а мы стояли там, покрашенные в розовый цвет, насквозь промокшие, и было чертовски холодно». После того, как они промокли раз шесть или больше, их кожа приобрела оттенок фуксии, который невозможно было отмыть. Сьюарду пришлось снять контактные линзы, потому что сквозь них он видел все в красном цвете.

«Лора принесла первую версию ко мне домой, и мы посмотрели ее, – вспоминает Сьюард об этом видео. – Вслух я сказал: "О, да… здорово". Но подумал: "Нет, не здорово". Концепция Лоры мне понравилась больше».

В качестве сингла «Thrash Unreal» не имел того взрыва продаж, на который рассчитывал лейбл. Он провел двадцать недель в чарте альтернативных песен Billboard, достигнув 11-й строчки, но в целом не смог завоевать популярность у широкой аудитории, как это удалось Green Day с «Longview», попавшим в руки Грейс десять лет назад. Грейс не была особо удивлена, поскольку никогда не считала, что «Thrash Unreal» идеально подходит для эфира. «В ней чертовски много слов, – говорит она. – Припев: "Ни одна мать никогда не мечтает о том, что ее дочь вырастет наркоманкой" не станет резко популярен на радио».

За первый год было продано 107 000 экземпляров New Wave. Сариг вспоминает, что слышал о нем неоднозначные отзывы от своих знакомых с Warner. «Они, безусловно, были довольны тем, что альбом получил признание, но были сдержанны в высказываниях о продажах, – говорит он. – Конечно, альбом продавался не так, как мы надеялись, но они определенно не собирались бросать группу. В них было вложено много денег. Кроме того, они искренне верили, что [Грейс] изменит мир».

Грейс с интересом слушала о показателях продаж, внимательно изучала еженедельные отчеты и понимала, что такого медленного роста цифр недостаточно. Это начало давить на нее, и она постоянно думала над тем, что слышала много лет назад: «Я помню, как Крис из Anti-Flag говорил нам: "Крупные лейблы хотят видеть вас, потому что вы уже доказали, что можете продать первые 100 000 альбомов. Это то, что они хотят видеть. Теперь вам нужно превзойти это и продать миллион альбомов. Они не хотят, чтобы вы продали 250 000 альбомов или 500 000 альбомов. Они хотят, чтобы вы продали миллион, иначе вам крышка». Я знала, что если мы не добьемся успеха c первым альбомом, то интерес ко второму альбому будет практически нулевым».

$ $ $

Against Me! однажды уже попадали под грузовик, и оказалось, что продвижение дебютного альбома на крупном лейбле – это медленная, затяжная версия той аварии. К тому времени, когда группа была готова записать White Crosses, свой второй альбом на Sire, они чувствовали себя опустошенными и дезориентированными после долгих, изнурительных двух лет, которые они посвятили New Wave.

Некоторые проблески, безусловно, были. В туре по стадионам на разогреве у Foo Fighters группа выступала перед самой многочисленной аудиторией на тот момент. Они воткнули панк-флаг в песок на десятках музыкальных фестивалей, таких как Lollapalooza, Coachella, а также в Рединге и Лидсе. И хотя они по-прежнему раздражали непримиримых пуристов, теперь они водили дружбу со знаменитыми фанатами. Среди них был Брюс Спрингстин, который много лет спустя в своих мемуарах похвалит Against Me! как «ядовито звучащих» и «проникновенных». Но необходимость продавать пластинки в сочетании с напряженным гастрольным графиком и изрядными дозами алкоголя и наркотиков подталкивали Against Me! к ссорам с недовольными бывшими фанатами, с руководством, с прессой и друг с другом.

Пытаясь спасти группу, Грейс попыталась навести в ней порядок. Сначала она уволила Сарига и назначила новое руководство. Она надеялась, что такое решение придаст новую энергию их деятельности, но в итоге оно привело к судебному разбирательству. Группа обвинялась в нарушении условий контракта на управление, а также иск утверждал, что компания Сарига «имеет право на сумму не менее 1 240 000 долларов». В конце концов, дело было улажено, но группа более чем на год была опустошена как финансово, так и эмоционально.

Кроме того, у группы произошел жесткий разрыв с Оуксом после того, как Грейс решила, что он должен уйти. После нескольких месяцев разногласий со барабанщиком, она убедила Боумана и Сьюарда, что необходимо добавить свежую кровь. «Мы долго ждали этого, – говорится в записи в ее блоге от 1 мая 2009 года. – Сердце Уоррена уже давно не лежит к этому». Они заменили его Джорджем Ребело, барабанщиком легендарной гейнсвиллской группы Hot Water Music. Это не было окончательным решением, но поскольку Against Me! совсем расклеилась, это должно было сработать.

В августе 2009 года группа вернулась в Лос-Анджелес, чтобы снова начать работать с Бутчем Вигом, но на этот раз сотрудничество не принесло того обнадеживающего восторга, как с New Wave. «Они уже не были такими наивными и простодушными, – вспоминает Виг. – Но студия была своего рода островком спокойствия, когда на них подали в суд. Они боялись потерять все, но в студии мы отгородились от внешнего мира и сосредоточились на песнях».

White Crosses был выпущен в июне 2010 года, и хотя в итоге он поднялся в чартах выше, чем New Wave, заняв 34-ю строчку в списке Billboard 200, традиционная модель продаж по-прежнему терпела крах благодаря Интернету. Пиратская версия альбома появилась на файлообменных сайтах за три месяца до его выхода, и он был скачан более семи тысяч раз, что привело к снижению продаж в магазинах. (Некоторые подозревали, что Грейс сама слила альбом, поскольку поощряла фанатов его скачивать, но она по-прежнему отрицает это обвинение.)

Этот альбом стал последней отчаянной попыткой группы донести свое звучание до широкой аудитории, а его цепляющие песни были направлены на преодоление разрыва между панком и радио-роком. Revolver описал его как «самый отполированный и поп-ориентированный альбом в противоречивой панк-карьере Against Me!», а Village Voice отметил, что Грейс выглядит как «исправившийся панк-анархист, который достаточно смягчился, чтобы пойти на компромисс с крупным лейблом».

Главный сингл альбома, «I Was a Teenage Anarchist», был запоминающимся по звучанию, но тематически не имел отношения к среднему радиослушателю. В нем Грейс размышляла об активистской политике, которой ее пичкали, когда она была подростком-панком, и спрашивала: «Ты помнишь, как в юности хотела поджечь мир?» В заключение говорилось: «Революция была ложью!»

Пренебрежительный текст песни задел чувства отдельных фанатов, в том числе бывших товарищей по туру, Rise Against, которые в следующем году написали песню «Architects», адресованную непосредственно Грейс с вопросом: «Разве ты не помнишь, как в юности хотела поджечь мир? Я знаю, что где-то в глубине души ты помнишь». Когда Грейс спросили об этом в интервью, она ответила: «В чем революция Rise Against? Их революция состоит в том, что куча людей начнет приходить на их концерты и делать их очень богатыми? Потому что это делалось, черт возьми, миллион раз до этого».

Такие резкие комментарии символизировали мышление Грейс во время релиза White Crosses. Она была на взводе, на пределе возможностей, и у нее не было идей. За время работы над двумя альбомами она почувствовала, что сделала все, о чем ее просили Sire Records. Она целыми днями отвечала на вопросы в интервью, снимала музыкальные клипы, от которых была не в восторге и, стиснув зубы, обсуждала синглы на радио и позиции в чартах – ничто из этого не сделало Against Me! новыми Clash, как все надеялись. Грейс была сыта всем этим по горло, поэтому, когда в конце сентября группу пригласили в офис Warner в Бербанке, она смогла придумать лишь одно. «Я зашла туда с намерением помочиться на стол, – говорит она. – Я собиралась встать и помочиться на стол. Я решила, что сделаю именно это».

Но когда группа и их руководство пришли на встречу, она не знала, на кого направить свой гнев. Большая часть персонала сменилась с тех пор, как почти пять лет назад Against Me! подписали контракт с лейблом, и она видела вокруг незнакомые лица. Том Уолли только что ушел из Warner, и генеральный директор Лиор Коэн объявил, что пост председателя правления займет Роб Кавалло, который подписывал контракт Green Day с лейблом в 1993 году. Последовали увольнения и кадровые перестановки, поскольку Warner, как и остальная музыкальная индустрия, изо всех сил пытались приспособиться к падающим продажам. «Я даже не знал, с кем мы разговариваем, – вспоминает Сьюард. – Все наши люди ушли».

Грейс вспоминает: «Там был новый человек, возглавлявший производство, который не работал над New Wave. Я помню, что у нее был маленький балкон, и когда мы вошли в ее кабинет, она курила там сигарету за сигаретой, быстро затушила ее и вошла».

На встрече царила неловкая атмосфера, поскольку сотрудники Warner обсуждали сложные темы. «Они говорили что-то вроде: "Музыкальная индустрия переживает некоторые изменения, и все перестраивается", – вспоминает Боуман. – Я был в какой-то отключке, но помню, что подумал: "Хм, кажется, нас увольняют". Это было похоже на вызов в кабинет босса».

Грейс, с другой стороны, прекрасно понимала, что происходит: Against Me! исключили из числа приоритетных проектов. Контракт Warner предоставлял лейблу возможность выпустить следующий альбом группы, и тогда она поняла, что они не примут это предложение. Слабые попытки лейбла успокоить группу были восприняты как еще более оскорбительные. Сотрудники предложили выпустить синглами другие песни White Crosses, и, по иронии судьбы, им понравилась одна из них под названием «We’re Breaking Up»[217].

«Меня просто понесло, – говорит Грейс. – Я такая: "Вы предлагаете нам выпустить синглом «We’re Breaking Up»? Ну, это же, черт возьми, не сингл!"» Она так увлеклась отбрасыванием плохих идей и разбором всякой ерунды, что забыла о своем плане облить стол мочой.

«Когда мы выходили, я, помню, подумал: "Ничего себе, похоже, у музыкальной индустрии проблемы", – говорит Боуман. – А там еще в зале ожидания сидели Linkin Park и ждали своей очереди. Вот тогда-то я и понял: "О, сегодня их не уволят. Мертвый груз здесь мы. Теперь я понимаю"».

«Я подошла к Linkin Park и сказала: "У вас у всех здесь больше чертова влияния, чем у нас. Ты, черт возьми, поставь этих придурков в очередь!" – говорит Грейс. – Они были совершенно ошеломлены. Я не стала ждать, пока они ответят, просто ушла, хлопнув дверью». Напряженная встреча переросла в напряженную поездку на машине. Команда Against Me! сидела молча, обдумывая то, что только что произошло. Грейс помнит, что единственными словами, когда они стояли на светофоре были слова их менеджера, никому конкретно не адресованные: «Мне передали чашу с ядом».

С этого момента все стремительно покатилось под откос. Грейс вспоминает, как вскоре их руководство нанесло им двойной удар: «Это было в одном и том же телефонном разговоре. Они сказали: "Warner собирается вас уволить. Кроме того, и мы собираемся вас уволить"».

Казалось, в мгновение ока группа, которая была провозглашена единственным спасением рок-музыки, осталась без лейбла, без руководства, без денег, без постоянного барабанщика и без надежды. «Казалось, что весь мир был против нас», – говорит Сьюард.

Группа остановилась в отеле Garland в Лос-Анджелесе, планируя на следующее утро отправиться в тур по Австралии, за которым сразу же шло европейское турне, и от него не ожидалось прибыли. Грейс едва заставляла себя встать с постели, не говоря уже о том, чтобы совершить кругосветный перелет, поэтому она позвала коллег по группе к себе в номер. Она сказала им, что Against Me! зашли в тупик и пришло время положить этому конец.

На следующее утро Боуман, Сьюард и Ребело отправились в аэропорт Лос-Анджелеса, напились в баре и улетели домой. Грейс решила взять напрокат машину и совершить путешествие в одиночку. Она в последний раз взглянула на Лос-Анджелес, когда ехала домой по автостраде между штатами. Три дня спустя она вернулась во Флориду, где начинались Against Me! и где теперь все закончилось.

$ $ $

Во Флориде состав участников Against Me! поменялся, и, хотя их будущее выглядело мрачным, Грейс все-таки решила сохранить коллектив. Она заставила себя рассматривать крах профессиональных отношений группы не как тупик, а как новое начало, полную перезагрузку. Дело было не в том, что к ней внезапно вернулось чувство оптимизма; скорее, это было потому, что ей вот-вот должно было исполниться тридцать и она посвятила группе всю свою жизнь с тех пор, как была подростком. Она не знала, чем еще заняться.

Несмотря на весь хаос и драму, сопровождавшие разрыв группы с Sire, последствия оказались на удивление безболезненными. В качестве мирного предложения лейбл передал им их альбом в полном объеме. «К чести Крейга Ааронсона, да благословит его Господь, они отдали нам White Crosses, – говорит Грейс. – Просто целиком подарили нам альбом, создание которого обошлось им в полмиллиона долларов. Все активы, все права на песни, все видеоклипы – просто отдали нам альбом в качестве прощального подарка. Между тем, есть сомнительные инди-лейблы, от которых я по-прежнему требую честной бухгалтерской отчетности».

Однако этот переход на понижение не обошелся без сопутствующего ущерба. Участники группы продолжали сменять друг друга, пока Грейс и Боуман изо всех сил пытались сохранить стабильный состав. Едва держась на ногах – в финансовом, практическом и моральном отношении – эти двое кое-как смастерили шестой альбом Against Me! После нескольких спорных опытов с лейблами звукозаписи разного масштаба для распространения нового альбома они основали свой собственный лейбл Total Treble.

Альбом был выпущен в январе 2014 года и назывался Transgender Dysphoria Blues. Даже без поддержки крупного лейбла он в итоге занял самую высокую строчку в истории группы в чарте Billboard 200, попав на 23-е место, хотя ему по-прежнему не удалось пробиться на мейнстрим-радио или превзойти по продажам предыдущие альбомы. Однако он оставил более значительный культурный след. Transgender Dysphoria Blues стал знаковым альбомом для панк-рока, поскольку в его песнях Грейс впервые открыто и честно рассказала о своей гендерной дисфории.

Грейс стала трансгендерным первопроходцем, помогая поднять тему пола на общенациональный уровень. Чем больше ее послание находило отклик среди ребят, испытывавших такое же замешательство и разочарование по поводу собственного тела, тем больше новых фанатов обретала группа. Их публика внезапно стала выглядеть намного разнообразнее. Гендерфлюидные[218] новобранцы не были исключительно панк-рокерами, и их не слишком волновала история «продажности» группы. Им было все равно, были Against Me! на крупном лейбле или на каком-то лейбле вообще. Все, что они знали, это то, что, когда они с благоговением смотрели на группу на сцене, они видели Лору Джейн Грейс, человека, к которому можно было стремиться.

В 1994 году тринадцатилетняя Грейс смотрела на Green Day с поля во Флориде, мечтая однажды стать рок-звездой, способной командовать бескрайним морем лиц, как фронтмен Билли Джо Армстронг. Ее группа не достигла того же уровня известности, но оказала такое же влияние на поколение, пришедшее после нее, зажигая в юных слушателях искру, определившую их дальнейшую жизнь.

У Грейс до сих пор хранится корешок от билета с того концерта в Орландо. С годами надпись «GREEN DAY» исчезла, но на ее месте появились автографы трех участников группы, которые Грейс получила во время тура 2017 года, где Against Me! каждый вечер разогревали публику. Армстронг занял больше всего места, написав: «Лоре Джейн, да здравствуют двойные имена, Билли Джо».

«В детстве у тебя есть самая банальная мечта: "Я хочу стать рок-звездой", – говорит Грейс. – Когда в восемь лет я слушала группы, мне хотелось быть на их месте. Я хотела быть на этой сцене, я хотела быть на MTV. Даже когда я открыла для себя панк, если я по-настоящему загляну в себя, у меня будет желание играть музыку такого масштаба и привлекать такое количество людей. Это было до панк-рока. Это было моим желанием как музыканта. Это была моя мечта. Это было грязно, и это было сложно, и в этом было больше дерьма, чем я когда-либо могла предположить. На этом пути приходится идти на гораздо большие компромиссы. Но я ни на секунду не отказывалась от своей мечты, даже по сей день. Для меня продаться означало бы сказать: "У меня нет того, что нужно". К черту все это. Я буду продолжать стремиться к большему до конца моих дней».

Эпилог

Возможно, Against Me! стала последней панк-группой, которой крупный лейбл выписал чек на миллион долларов. В каком-то смысле их релиз на Sire Records ознаменовал конец целой эпохи в музыкальной индустрии. В течение более чем десяти лет после того, как в 1994 году Green Day с ноги распахнули эту дверь, звукозаписывающие компании были готовы делать чрезвычайно рискованные ставки на многообещающие группы из мира панка, эмо и хардкора, вкладывая в них ресурсы в надежде, что они смогут вырасти в новых звезд. Но к тому времени, как эта группа из Флориды ушла со сцены, стало ясно, что колодец иссяк.

Дело не только в том, что неудачная попытка Against Me! перебраться в мир поп-музыки ознаменовала официальное завершение эксперимента крупных лейблов с панком. Просто к тому времени, как группа покинула Sire, сама индустрия выглядела неузнаваемо по сравнению с тем, какой она была в свои лучшие годы. По мере того, как цифровая революция сеяла хаос в бизнесе, у групп типа Against Me! оставалось все меньше и меньше возможностей.

Какое-то время музыкальная индустрия рушилась. В начале 2000-х годов рост онлайн-пиратства привел к снижению показателей продаж и уменьшению прибыли. Казалось, что звукозаписывающие лейблы обречены уйти в прошлое. Но в итоге индустрия поняла, как заставить Интернет работать в своих интересах, и начала относиться к нему не как к угрозе, а как к возможности. Звукозаписывающие лейблы и IT-компании начали работать в тандеме, чтобы извлечь выгоду из цифровых продаж и потоковой передачи музыки, изменив устаревшую бизнес-модель.

Бизнес в целом стабилизировался примерно в 2012 году. Продажи музыки по всему миру наконец-то резко выросли после многолетних наблюдений за падением цен практически на каждом графике продаж. Это был небольшой рост. На самом деле при росте на 0,3 процента это была едва ли не самая маленькая победа, ради которой стоило открывать шампанское. И «даже если звукозаписывающим компаниям еще не пришло время веселиться, как в 1999 году», как отмечала New York Times, эти цифры «значительно обнадеживали».

Но даже когда корабль перестал крениться, в его корпусе обнаружились повреждения, и были понесены потери. Начнем с того, что CD-формат приказал долго жить. После нескольких неудачных попыток остановить распространение онлайн-пиратства с помощью современных технологий производства CD, таких как DualDisc и DVD-plus, лейблы в конце концов признали, что проиграли эту битву, и позволили этому формату отмереть. Сама концепция альбома также уходила в прошлое. Современная модель потокового вещания, ориентированная на контент, побуждала слушателей потреблять синглы и отдельные треки, принижая значимость полноформатного релиза. Музыка на материальных носителях в целом стала настолько устаревшей, что розничные продавцы начали предлагать виниловые пластинки как ретро-реликвии ушедшей эпохи.

В результате таких сейсмических сдвигов изменился и ландшафт музыкального бизнеса. «Большая шестерка» перестала быть «Большой шестеркой». Они объединяли усилия, распадались или съедали друг друга, чтобы выжить в самые трудные для индустрии годы. Universal Music Group поглотила PolyGram, превратив их в «Большую пятерку». Затем Sony Music и BMG объединились и сократились до «Большой четверки», а позже Universal также поглотила EMI. Sony BMG, Universal и Warner теперь составляли «Большую тройку», если эти компании еще стоило рассматривать как титанов индустрии.

По мере того, как индустрия сокращалась и консолидировалась, менялся и характер контрактов на запись. Чтобы по-прежнему получать столько же нулей в своих авансовых чеках, как и в прибыльные девяностые, именитые артисты стали охотнее заключать «сделки 360[219]», что значительно сократило все доходы лейблов – от прибыли с гастролей до продаж сувенирных товаров. Такая модель, возможно, имела смысл для самых знаменитых артистов с миллионными доходами, но она оставляла за бортом новичков и артистов средней руки, для которых эти элементы были основными источниками дохода.

Изменилась и роль скаутов A&R. Легкость поиска новой музыки в Интернете облегчила бремя этой работы, а для кого-то, возможно, усилила удовольствие. Представители A&R больше не вкладывались в старомодную практику поиска и раскапывания начинающих рок-исполнителей из андеграунда; теперь менеджеры могли просто подсчитать цифры, чтобы предсказать, оправдают ли себя инвестиции. Скауты начали доверять данным, а не интуиции, и аналитике, а не внутренним ощущениям. Преданность искусству была вытеснена приверженностью бренду.

29 октября 2014 года Крейг Ааронсон, представитель A&R, сыгравший ключевую роль во многих описанных здесь историях, умер от рака в возрасте сорока девяти лет. За период, подробно рассмотренный в этой книге, Ааронсон прошел путь от почтового клерка на Capitol до президента Sire, и на протяжении всей своей карьеры он оказывал поддержку и предоставлял возможности многим группам добиться успеха вместе с ним. Трудно не рассматривать его уход как исчезновение традиционной роли представителя A&R звукозаписывающего лейбла.

Что касается концепции «продажности», то жаркие споры в панк-кругах в основном утихли. Чтобы что-то продать, должен быть кто-то, кто хочет купить. А после 2012 года крупные лейблы стали реже тратить деньги на подобные группы. Вместо этого индустрия обратилась к поп-музыке, хип-хопу и своей новой золотой жиле, EDM[220]. Только проверенные исполнители из мира панка, свободные от соблюдения правил и требований, такие как Blink-182, Green Day и Jimmy Eat World, обладали каким-либо влиянием в системе ведущих лейблов. А благодаря взаимосвязанности социальных сетей дух самодеятельности проник в музыкальные субкультуры. Группы больше не нуждались в помощи крупных лейблов – да и вообще ни в каких лейблах, если уж на то пошло – чтобы достучаться до слушателей по всему миру. Любой мог записать целый альбом утром у себя в спальне и выложить его в сеть к полудню. Мейнстрим и андеграунд снова казались несовместимыми. После того, как Интернет изменил баланс в системе, индустрия стала больше похожа на то, что было до девяностых, когда два мира были разделены, а границы четко очерчены.

Поэтому вполне вероятно, что Against Me! будет последней панк-группой, которая получит внушительный чек с логотипом крупного лейбла. Впрочем, если история что-то и доказала, так это то, что культура движется циклично. Никто из тех, кто пережил зарождение панка в конце семидесятых, не мог предположить, что почти двадцать лет спустя появится группа Green Day, которая внесет вклад в этот жанр и поднимет его на еще большие коммерческие высоты. Лидер Sex Pistols Джон Лайдон, конечно, не предвидел и не приветствовал это. С тех пор, как в 1994 году Green Day совершили прорыв, язвительный старейшина панка не мог удержаться от колкостей в адрес трио в прессе. «Мне просто смешно смотреть на них, – сказал он в интервью New York Times в 2018 году. – Понимаете, они же вешалки. Раздутая версия того, что на самом деле им не принадлежит».

Лайдон не смог понять, что панк не принадлежит никому и никогда. Он расплывчат и податлив, это реакция на окружающий мир и на то, что было до него. Он существует вечно, и лишь изредка интерес мейнстрима снова пытается догнать его. Хотя этот жанр в значительной степени отошел в андеграунд, альбомы, описанные в этой книге, завоевали миллионную аудиторию и заронили бесчисленные идеи в головы молодых слушателей. Целое поколение восхищалось такими певцами, как Лора Джейн Грейс, Джерард Уэй и Броди Даль, и вдохновилось на то, чтобы вернуться домой и основать свои собственные группы. Поэтому, возможно, новая форма панка уже на подходе. Какой-нибудь тринадцатилетний подросток с увешанной наклейками гитарой, возможно, прямо сейчас сидит в гараже в Техасе, в Иллинойсе или в Джорджии и сочиняет альбом, который однажды перевернет мир.

Послесловие

Как уже упоминалось в предисловии, эта книга никогда не ставила целью показать всеобъемлющую историю каждой группы, совершившей переход с инди-лейбла на крупный лейбл в период бурного рок-бума, возникшего после Nirvana. Множество подходящих историй в силу ряда причин пришлось сократить. На каждую группу, которой была посвящена отдельная глава, приходилась другая, к сожалению, отодвинутая на второй план. На каждую Jawbreaker – Jawbox. На каждую Thursday – Thrice. На каждую Against Me! – Anti-Flag. Участники этих групп действительно ненадолго появляются в главах как компетентные непосредственные очевидцы, но об их собственном опыте нужно было где-нибудь дополнительно рассказать. Издание этой книги показалось мне подходящим местом.

В этом дополнительном разделе представлены интервью с участниками групп, которые или подписали контракты с крупными лейблами, или отказались от такой возможности в течение периода, описанного в этой книге. Несмотря на то, что в их историях есть некоторые различия, удивительно, как много общего в них просматривается. Теперь, когда прошло время и страсти улеглись, наиболее часто они сожалеют о том, что в полной мере не насладилисьтем необычным, мимолетным моментом в музыкальной индустрии.

JAWBOX

Сразу после того, как в 1991 году Nevermind стал феноменом продаж, крупные лейблы лихорадочно прочесывали сцены, на которых, как они надеялись, могут скрываться преемники Nirvana. Вашингтон казался отличным местом для поисков. В конце концов, именно в этом городе барабанщик Nirvana Дэйв Грол несколько лет назад приобрел известность как участник панк-группы Scream. Проблема заключалась в том, что Scream и многие другие группы из округа Колумбия были частью семьи Dischord Records, сообщества, славившегося своим гордым и независимым нравом. Этот лейбл, совладельцем которого являлся Иэн Маккей из Fugazi, мало интересовался ведением бизнеса с корпоративной Америкой. Но хотя Fugazi и многие другие исполнители с Dischord не утруждали себя рассмотрением предложений от A&R крупных лейблов, две группы набрались смелости и прощупали почву. Shudder to Think подписали контракт с Epic, а Jawbox – с Atlantic. Дебютный альбом Jawbox на крупном лейбле, For Your Own Special Sweetheart, появился на прилавках через неделю после выхода альбома Green Day Dookie в феврале 1994 года. Jawbox, возможно, и не достигли высот таких рок-мегазвезд, как Green Day, но лидер группы Джей Роббинс говорит, что они никогда и не ожидали этого. Участники Jawbox полностью осознавали, что в их музыке намеренно присутствуют сложные для понимания элементы, которые помешают им привлечь внимание мэйнстрим-аудитории. Для них всегда было целью расширить границы возможностей группы, и если крупные лейблы могли предоставить ресурсы для этого, они были готовы попробовать.

Что ты помнишь о рок-сцене до появления Nevermind?

Джей Роббинс: Я работал на Dischord и был этаким фанатом. В итоге я стал тем, кто отвечал на письма. Я уже работал на лейбле, когда вернулся Дэйв Грол, как раз перед выходом Nevermind. Я помню, как он поставил Иэну раннюю кассету с Nevermind. Я услышал «Smells Like Teen Spirit» из соседней комнаты и, помню, подумал: «Ух ты, новая группа Дэйва очень даже хороша!» В округе Колумбия Дэйва знали все, и было интересно наблюдать, как он становится рок-суперзвездой, но при этом продолжает оставаться таким же, каким был. Он был «одним из нас». Поэтому в то время видеть, как кто-то из знакомых уходит со сцены и становится кем-то другим в глазах всего мира, было почти символично, потому что люди в округе Колумбия, выросшие под впечатлением от панк-музыки, очень интересовались идеей аутентичности. Я действительно был таким. К концепции рок-звездности я не испытывал ничего, кроме презрения. Мысль о том, что кто-то хочет стать суперзвездой, была нелепой. Действительно важным и ценным было то, что исходило от простых людей, выражающих что-то уникальное для самих себя. Дело было не в амбициях, а в общении. Это был урок, который я усвоил, когда ходил на панк-концерты в начале восьмидесятых – андеграундная сцена находилась во враждебных отношениях с музыкальным бизнесом.

Как на это мнение повлиял успех Nirvana?

В этом был такой идеологический аспект, который, особенно когда ты молод, может быть очень категоричным. Я лично прошел через это испытание и больше не смотрю на вещи таким образом. Jawbox были очень трудолюбивой группой, и мы хотели постоянно расширять свои горизонты. Мы вовсе не стремились к тому, чтобы нас выбрал какой-нибудь крупный лейбл. Но я думаю, что, как и любая корпорация, крупные лейблы ищут что-то уже успешное, что они могут взять и пользоваться. Корпоративная культура рассматривает все как возможность заработать деньги. Если что-то на расстоянии приносит деньги, а корпорация не имеет к этому отношения – что ж, им лучше взяться за это. Никто не знал, что Nirvana станет такой популярной, и тогда все лейблы подумали: «Вот черт, вот черт, вот черт!» Они знали, что Nirvana принадлежит сцене, на которой есть много других хороших групп. Я думаю, они поспешили вложить деньги в то, чего не понимали. Если вы вкладываете деньги в успешные группы, вам не нужно долго искать, прежде чем вы найдете Fugazi, а у Fugazi ничего этого не было. Поэтому лучшим решением для них было бы взять группу с Dischord, которая была бы в следующей партии, и ими стали [Jawbox] и Shudder to Think.

Вы были готовы подписать контракт с крупным лейблом?

Я думаю, мы были против этой идеи, но нам постоянно говорили об этом. И обстоятельства, при которых мы подписали контракт, были очень благоприятными. Когда люди снова и снова стучатся в твою дверь, и ты гастролируешь так же долго, как и мы, ты начинаешь думать, что, если бы у тебя было больше ресурсов, ты мог бы отправиться в новые места. Но главным для нас была запись – возможность провести время в студии. Каждый раз, когда мы записывали альбом, нам приходилось делать его от начала до конца за пять дней. Если вокал звучал дерьмово, или мы играли небрежно, или фальшивили, оставалось только смириться с этим. Поэтому мысль о том, что мы могли бы просто расслабиться в студии и не спешить, нам очень нравилась, вероятно, больше, чем остальные мысли о крупном лейбле. А еще я подумал о том, что мы очень усердно работали и нам было интересно, каково это – иметь лейбл, который заинтересован в активном продвижении группы и привлечении новых людей.

Поскольку вы выросли в атмосфере абсолютной независимости Dischord, не казалось ли вам, что вы переступаете какие-то этические границы, уходя на крупный лейбл?

К нам проявляли интерес несколько лейблов, но по-настоящему нашего расположения добивались двое – Майкл Голдстоун из CBS или Columbia, я забыл, и еще один человек – Майк Гиттер [из Atlantic], которого мы знали много лет по хардкор-сцене Бостона. Он был крутым парнем, выпускал журнал, играл в группах, мы были знакомы с одними и теми же людьми. Он не казался нам представителем музыкальной индустрии. Он был панком, которого мы знали и любили. Он любил музыку и должен был зарабатывать на жизнь. И почти все, с кем мы в итоге работали на Atlantic, были диджеями на студенческом радио или программистами, и все они были меломанами. Понимаешь, настоящая проблема не в отдельных людях. Это структурная проблема, осмелюсь сказать, капитализма. Это эксплуататорская система, где на первом месте стоит мотив получения прибыли и что просто укоренилось в этой системе. Поэтому с людьми, которые поднимаются на самый ее верх, я чаще всего не могу найти общий язык. С Голдстоуном было весело проводить время, он рассказывал классные истории и все такое, но Гиттер был Гиттером! Мы уже знали его. Он был нашим другом. Мы доверяли ему. Если бы мы собирались подписать контракт с каким-нибудь крупным лейблом, как мы могли не подписать контракт с этим парнем?

Но мы все равно переживали из-за этого, потому что дух самодеятельности, в соответствии с которым мы работали, был для нас очень важен. Это было главным в том, как мы управляли группой. Тот факт, что кому-то была небезразлична наша группа, был для нас чрезвычайно важен, и нам хотелось уважать таких людей. Человеческая связь – самое прекрасное во всем этом. Поэтому мы с политической точки зрения сопротивлялись этой идее, но на практике чувствовали, что бьемся лбами о потолок того, чего мы могли бы достичь на независимом уровне. Поэтому, когда Гиттер заинтересовался, мы составили то, что назвали своим списком невыполнимых требований. Мы сказали: «Если контракт удовлетворяет всем этим требованиям, было бы глупо не подписать его».

Что было в этом списке?

Мы хотели контролировать бюджет, мы хотели выбирать продюсера, мы хотели, чтобы за нами оставалось последнее слово по поводу оформления и музыкального содержания. Мы не хотели становиться безделушкой и превращаться в то, что лейбл счел бы более приемлемым. Мы просто хотели быть такими, какими были, и использовать их ресурсы для достижения большего. Мы также хотели иметь возможность самостоятельно выпустить пластинку. Поэтому мы предложили им этот список, и они согласились. Возможно, все зависело от времени. Возможно, нам просто повезло в те две недели, когда все лейблы просто говорили: «Я не знаю, что все это значит, но если мы откажемся от этого, то можем потерять кучу денег».

И как ты думаешь, это усилилось после того, как стала расти популярность Dookie?

Я не хочу проявить неуважение к Green Day, говоря это, но суть того, что они сделали как группа, понятна. Это чрезвычайно простой и узнаваемый саунд, который очень легко повторить. Вот почему существует так много поп-панк-групп – потому что это легко. И это ни в коем случае не проявление неуважения, потому что хорошую песню по-прежнему трудно написать. Но именно этот саунд связывал людей настолько, что делал их знаменитыми, и потом было очень просто найти еще множество подобных примеров. Никто в здравом уме и представить себе не мог, что у Jawbox будет хитовый альбом – мы никогда не были такой группой. Мы были странными. В музыке нам нравилось то, что затрудняло ее восприятие людьми. В отличие от Green Day, песни которых довольно просты и мелодичны. Они поражают вас сразу. Вам не нужно их переваривать.

LESS THAN JAKE

Как и Jimmy Eat World, Less Than Jake привлекли внимание Capitol Records, когда у них на счету был всего один самостоятельно выпущенный альбом и несколько мини-альбомов. Когда в конце 1995 года ска-группа из Гейнсвилла заключила сделку с этим лейблом, они были молоды, неопытны и без гроша в кармане. В итоге они выпустили два альбома на Capitol – Lossing Streak 1996 года и Hello Rockview 1998 года – до того, как внутренние кадровые перестановки на лейбле привели к их бесцеремонному уходу. И хотя фронтмен Крис Демейкс понимал, что Capitol вряд ли смогут сделать его воинственную группу популярной на радио, он также увидел возможность использовать корпоративную машину, даже если это приведет к разногласиям с коллегами по группе.

Ранее ты говорил, что у Less Than Jake и Jimmy Eat World был один и тот же представитель A&R на Capitol. Я полагаю, это был Крейг Ааронсон?

Крис Демейкс: Да.

Как он вас нашел?

Ну, под началом Крейга работал скаут по имени Лорен Израэль. Лорен услышал нашу песню. Потом обзвонил все музыкальные магазины на юго-востоке США и, наконец, нашел пробную кассету с десятью песнями в каком-то магазине в Атланте и сказал: «Слушайте, я продиктую вам номер своей кредитной карты по телефону. Мне нужно, чтобы кто-нибудь в течение дня мне ее привез». Парень в музыкальном магазине спросил: «О чем, черт возьми, ты говоришь?» Лорен получает кассету и записывает четыре лучшие песни для Крейга. Через неделю или две ему позвонили. Это был Крейг, в истерике, типа: «Чувак, чувак, та песня, где говорится о саундчеке, это кто?» А Лорен такой: «Да, это та группа, о которой я тебе все время говорю, тупица. Это Less Than Jake». И он захотел подписать с нами контракт. Это было в марте 95-го. Я вернулся домой с развозки пиццы в Гейнсвилле и увидел, что у меня мигает автоответчик. Там было такое сообщение от кого-то: «Я ищу группу Less Than Jake. Меня зовут Крейг Ааронсон, я представитель A&R из Capitol Records». А я такой: «Кто тут, черт возьми, прикалывается надо мной? Это что, один из моих друзей такой тупица?» И, подумать только, это было по-настоящему. Крейг гонялся за нами по всем Соединенным Штатам целый год, пока мы были в туре, прежде чем, наконец, подписать с нами контракт в ноябре 95-го. Он был просто самым большим активистом группы.

Сколько тебе лет было тогда?

Мне был двадцать один год.

У вас с Jimmy был очень похожий путь. Они выпустили всего один самостоятельный альбом, и Крейг разыскал их, когда им было по восемнадцать – девятнадцать лет. Точно так же Лорен нашел семидюймовку, на которой они были с Christie Front Drive.

Это было безумие, потому что мы начали понимать, как все устроено. Мы понятия не имели, как все это происходит. Эти скауты и эти люди из A&R, в конце концов, да, речь шла о подразделениях, продажах, цифрах и прочем, но большинство парней, с которыми я встречался, любили музыку. Они едят, дышат и спят под музыку 24/7/365. Они постоянно искали таланты. Кто будет новой неизвестной группой, у которой нет подписанного контракта? Мы были в Лос-Анджелесе, и Крейг, узнав об этом, повел нас на бейсбольный матч Доджерс. Это было в те времена, когда по карте Capitol можно было выпить и поужинать. Нас водили на Universal Studios, в Magic Mountain, мы обедали в ресторанах, где блюда стоили по пятьдесят долларов.

Вы получили тур с бесплатными CD по Capitol?

О, так было каждый раз, когда мы заходили в здание. Мы совершали набеги на здание и выходили оттуда с рюкзаками, полными всякого хлама. [Смеется] Мы остановились в каком-то месте под названием Shutters в Санта-Монике. Там был Оззи, он записывал Ozzmosis. Мы пару раз видели, как он там бродил. Это было безумие, мечта каждого ребенка. Мы ощутили это на всех уровнях. Там были и Jimmy. Потом их уволили из Capitol, Крейг устроился на работу в Warner Bros. Потом, конечно же, прогремел Bleed American, что было довольно неприятно для Крейга, потому что у него не было настоящего хита. Потом у него были хиты с My Chemical Romance, Avenged Sevenfold и множеством других групп. Но Крейг снова подписал с нами контракт на Warners в 2002 году. Поэтому мы несколько раз были на крупных лейблах, и они отлично для нас сработали. Я уверен, ты знаешь, что Крейг умер в 2014 году. Второе имя моего сына – Ааронсон.

О, ничего себе. Это так мило. Я еще хотел тебя спросить: этот конфликт, когда люди боялись, что их назовут продажными из-за измены панку, – повлиял ли он на ваше мышление, когда вами заинтересовались Capitol?

Ну, слушай, у нас была песня под названием «Johnny Quest Thinks We’re Sellouts[221]», которая была довольно ироничной еще до того, как в нашу дверь постучались Capitol. Я ненавидел эту песню. Моя группа даже не позволяла мне давать интервью в девяностых, потому что моя позиция такова: Майкл Джордан – продажный человек? Он только что подписал контракт с Чикаго на десять миллионов долларов. Чем это отличается? Он заработал десять миллионов, потому что, черт возьми, он этого заслуживает. Я хочу жить в особняке в Беверли-Хиллз, между Оззи и Джоном Бон Джови. Идите на хрен.

И у тебя не было никаких панковских заморочек?

Не у меня! У нашей группы были. Мы с этим боролись. Нас обхаживали Capitol, а эти ребята посылали письма на Fat Wreck Chords, желая, чтобы с ними подписали контракт. Я такой: «Что? Мне нравится Fat Wreck, но это же как день и ночь. Это Мэдисон-cквер-гарден против Viper Room[222]. Они даже не в одной лиге. Почему бы нам не включить голову?» Дело было не только в нашей группе; я думаю, большинству групп в мире панка настолько промыли мозги, что им приходилось вести себя определенным образом. Я никогда не называл себя панк-рокером. Я был просто чуваком из группы, которому нравился панк-рок.

Я не хочу постоянно сравнивать вас с Jimmy Eat World, но здесь есть серьезная параллель. Они рассказали мне, что как только они пришли на Capitol, люди там не понимали, как их продвигать на рынок. Все, чего они добились, было результатом их собственного труда.

За три года до этого лейбл продвигал мужчин, которые выглядели как женщины, и пышные прически восьмидесятых. Затем выстрелила Nirvana, всего за четыре года до того, как мы подписали контракт. Они не знали, что с нами делать. Лорен Израэль, пожалуй, был ближе всех к панк-року. Ему нравились Clash и Undertones. Не хочу никого обидеть, но они были канцелярскими крысами. Что-то вычисляли, пытаясь продать пластинки. И тут появляется эта потрепанная группа из Гейнсвилла. Мы были такими дремучими! Мы были молоды, по нескольку дней не принимали душ и выкуривали уйму травки. Дети. Но несмотря на то, что мы были молоды и любили повеселиться, наша группа была готова сражаться. Мы знали, чего хотим, и рекламировали себя.

Поэтому я полностью согласен с Jimmy. [Capitol] иногда придумывали идеи, типа… Я помню, как однажды мы пришли, а у них был стилист. На мне были шорты и футболка с надписью Operation Ivy, а там была женщина, которая хотела нанести нам макияж, и на ней была блестящая одежда с заклепками. Мы посмеялись над этой женщиной и выгнали ее из здания. Оглядываясь назад, мы, возможно, могли бы продать еще несколько альбомов, если бы просто побольше поработали с этими важными шишками. Но мы не занимались подхалимажем. Для меня это и было продажностью. Быть на крупном лейбле и выступать на стадионах – это не продажность. Но быть тем, кем вы не были – это продажность. Если вы послушаете эти записи на Capitol, то поймете, кем мы были.

Capitol помогали вам с радио-синглами и тому подобным?

Альбом звучит не очень хорошо. Как можно протолкнуть эту запись на радио? Это панк-альбом. Я не говорю это с пренебрежением в свой адрес. Но если послушать такой трек, как «Here in Your Bedroom» от Goldfinger или «Ruby Soho» от Rancid, а затем послушать Losing Streak, думаю, что на нем есть песни, которые ничуть не хуже этих, но вообще-то мы записали демо за 100 000 долларов. Что касается распространения песен на радио, Capitol старались, но я думаю, что из тридцати групп 96–97 годов, пытавшихся попасть на радио, мы были, наверное, на двадцать девятом месте.

На тридцатом месте были Jimmy Eat World.

[Смеется] Да. И мы знали это, но нам было все равно, потому что за нами стояла махина. Наши CD были на Tower Records, и мы зарабатывали деньги. У нас были аншлаги везде, куда бы мы ни поехали – от восьмисот до тысячи мест. Продавались сувениры, которые мы не могли закупать достаточно быстро. Многие группы попадают на крупные лейблы и разочаровываются из-за того, что их гастрольная поддержка закончилась и они не попали на радио. Слава Богу, это была не «сделка 360», как сегодня, потому что мы зарабатывали на продаже билетов, на продаже сувенирных товаров, и именно там добывались деньги. Поэтому все остальное, что мы могли получить от Capitol, было халявными деньгами.

Как долго вы были на Capitol?

Мы подписали контракт в ноябре 95-го и записали Losing Streak в 96-м, а в 98-м – Hello Rockview. Весной 2000 года мы записали с ними третий альбом под названием Borders & Boundaries. Незадолго до записи этого альбома Крейг Ааронсон и несколько специалистов по маркетингу ушли. Лейбл подвергся реструктуризации. Ушел Гэри Герш, президент лейбла. Крейг вслед за Томом Уолли перешел на Warner Bros. Смотря кого спросить: нас или бросили, или мы ушли по собственной воле. Мы хотели уйти. Мы больше не хотели там находиться. Знали, что все было предрешено. Поэтому взяли альбом и пошли на Fat Wreck Chords.

Это было сложно с юридической точки зрения?

Нет, вовсе нет, потому что на Capitol мы были сбоку припеку. Это совсем не было похоже на уход Foo Fighters или Green Day. Мы не оставались на плаву. Есть пара песен, которые стали хитами среди наших фанатов, и, если бы их как следует раскрутили на радио, они могли бы стать хитами в радиоэфире. Но из-за того, что мы перешли на Fat Wreck Chords, альбом завоевал авторитет у панков! [Смеется]

С учетом полученного опыта доволен ли ты решением сделать два альбома с Capitol? Если бы ты мог вернуться назад, ты бы сделал это снова?

О да. Я бы ничего не стал менять. Я бы ничего не стал менять ни в своей карьере, ни в своей жизни. Единственное, что я хотел бы вернуть и повторить, и я говорил об этом с Хоппусом, это то, что я хотел бы вернуться и еще раз насладиться моментом. Все пролетело в один миг. Все было как в тумане. Все происходило очень быстро. И то, что я тогда считал важным, оказалось неважным. Но это же просто жизнь, правда? [Смеется] Я рад, что в девяностых у нас не было ни одного хита, потому что иначе не уверен, что разговаривал бы с тобой сейчас. Спустя почти тридцать лет люди все еще хотят видеть выступления группы. И для нас это прекрасно.

Когда у тебя есть хитовый сингл или любимый фанатами альбом, кажется, что трудно выйти из этого состояния с достоинством. Ты понимаешь, что больше не достигнешь этого пика, и все идет под откос. Артисты, у которых, кажется, самая лучшая карьера, – это те, кто долгое время сохраняли хорошие отношения друг с другом.

Да. С огромным успехом происходит много странного. Посмотрите на Blink – последние пятнадцать лет их карьеры были полны событий. Ведь это не просто три человека, играющие в группе. Есть юристы, есть менеджеры, есть сотрудники лейбла, люди, продающие футболки, водители грузовиков. Это целая организация, которая больше самой группы. И сохранить их вместе – колоссальная задача.

ANTI-FLAG

Anti-Flag казались наименее вероятными кандидатами на подписание контракта с крупным лейблом. В их песнях звучала резкая критика полиции, американского империализма и военно-промышленного комплекса. Все в них было неподходящим для мейнстрима. Даже их название стало проблемным в мире после 11 сентября. Но чтобы все изменилось, потребовался всего лишь интерес к ним со стороны хитмейкера Рика Рубина. Когда этот легендарный продюсер проникся симпатией к питтсбургской панк-группе, ею внезапно заинтересовались многие другие лейблы. Но в то время Рубин и его лейбл American Recordings переживали переходный период. В 2005 году истек срок его дистрибьюторского контракта с Island Def Jam (частью Universal Music Group), и он искал новый контракт для работы со своим составом, в который входили разнообразные исполнители, от Slayer до Джонни Кэша. Участники Anti-Flag оказались втянутыми в войну предложений лейблов, стремившихся заполучить не только их группу, но и самого Рубина. Басист Крис «#2» Баркер говорит, что это была редкая и невероятная возможность и они с гордостью сделали все, что в их силах, прежде чем в итоге отказать Рубину и подписать контракт с RCA.

Крупные лейблы начали проявлять интерес к Anti-Flag именно тогда, когда вы выпустилиThe Terror Stateна Fat Wreck Chords [в 2003 году]?

Крис Баркер: До выхода Terror State Rise Against подписали контракт с DreamWorks. Их представителем A&R был этот парень, Рон Хэндлер. Рон побывал на нескольких концертах к тому времени, когда в 2004 году мы отправились с Rise в наш тур Terror State – Rise Against, Against Me! и Anti-Flag – на три месяца по всей Америке. Их парень побывал на нескольких концертах и убедился, что мы настоящие. Он выразил заинтересованность в желании выкупить Terror State у Fat. Мы вообще не были заинтересованы в этом и довольно быстро свернули разговор. В то же время, без нашего ведома, Том Морелло, который был исполнительным продюсером Terror State и наставником группы с тех пор, как [Rage Against the Machine] в 1999 году взяли нас с собой в тур, дал послушать этот альбом Рику Рубину. Однажды Рик позвонил мне и сказал: «Привет, я взял у Тома твой номер и хотел бы посмотреть, как вы играете». Так оно и было на самом деле. Для меня, в частности, было очень важно, чтобы мы это сделали. Я действительно был в диком восторге от того, что Рику Рубину нравится наша группа.

Ты был поклонником его творчества?

Да, Beastie Boys, в частности, были теми, кто связывал меня с моими кузенами и братом, а также с людьми, которые были старше и круче меня. Но я единственный в группе очень серьезно относится к поп-культуре. Рик обратил на это внимание и решил сыграть на этом. Он отправлял мне СМС, когда был в студии с Джастином Тимберлейком, потому что знал, что это вызовет у меня восторг. В то время он также работал с Metallica. Остальным ребятам из группы было на это наплевать. В общем, было очень интересно и все это привело к тому, что крупные лейблы захотели подписать с нами контракт.

Значит, он хочет посмотреть, как вы играете, и поэтому вы устраиваете концерт?

Да, мне пришлось изрядно постараться, чтобы донести эту мысль до остальных участников группы. В 2003 году наши альбомы на Fat были очень успешны, и мы стабильно продавали 200 000 альбомов. Но я убедил ребят, что это очень стоящая вещь. Рик Рубин на пике своей загадочности – вы не видите его до начала концерта, а потом каким-то образом, на первой песне, он просто появляется в кабинке и кивает головой. Он чертовски весело проводит время, концерт отличный. Он первым поднимается по лестнице и говорит нам: «Ребята, это был фантастический концерт, я думаю, что вы – отличная группа, я бы хотел, чтобы вы подписали контракт с American, а я стал бы продюсером вашего следующего альбома. Тут за мной куча людей, которые собираются войти в эту дверь и попытаться подписать с вами контракт. Я рекомендую вам записать альбом вместе со мной. Увидимся позже». И мы сказали: «Круто, можно, мы сходим с тобой куда-нибудь? Потому что для меня очень важно, чтобы ты знал, что мы играли этот концерт для тебя. Не для того, чтобы все могли прийти на выступление Anti-Flag». Если я правильно помню, там были мы с Джастином [Сейном, гитаристом] и с этим парнем, Дино, который был ассистентом Рика и в то время управлял American. Мы подходим к черному ходу, а там есть переулок, ведущий к главной дороге. Мы спускаемся по ступенькам, и как только мы туда подходим, к дому тут же подъезжает машина. Для меня это было невероятно. Это было как в фильме о Джеймсе Бонде, как будто он нажал волшебную кнопку. Он никому не звонил, никто к нему не обращался, просто подъехала машина, и он сел в нее. Мы поднялись наверх, и все эти люди, которым мы даже не говорили, что играем концерт, один за другим входили в дверь – представители Sony, Universal, Island Def Jam и так далее.

Очевидно, Рик что-то разглядел в вашей группе, но когда вы имели дело с другими людьми с лейблов, которые, похоже, были в основном увлечены шумихой, знали ли они что-нибудь о вашей группе? Были ли они осведомлены о том, за что вы выступали?

Мы делегировали полномочия по взаимодействию, но я был настолько поглощен Риком, что мне в одно ухо влетало, а в другое вылетало. В той или иной степени люди были осведомлены о специфике группы или о том, каковы наши планы или цели. Было очевидно, что те, кто был там только потому, что думал: «Если с этой группой подпишут контракт, а потом на следующем собрании наш босс скажет: "Эй, почему вы не попытались подписать контракт с этой группой?"» – должны были показать, что они пошли и попытались.

Итак, если бы Рик не перешел в наступление и эти лейблы внезапно не заинтересовались бы вами, как ты думаешь, вы бы все равно перешли на крупный лейбл?

Нет, потому что у нас не было бы тех рычагов воздействия, которые были с Риком. Если ты начинаешь, зная, чего хочешь, и у тебя есть рычаги, чтобы добиться этого… в конечном счете, именно так мы заключили контракт на два альбома с RCA, так мы смогли сохранить наши права на винил, так мы сохранили ту же ставку авторских отчислений, что и у Fat, поэтому мы получили механические гонорары за тринадцать песен, тогда как стандарт индустрии – десять.

И Рик действительно выписал вам счастливый билет.

Rise Against в итоге оказались на Universal, потому что DreamWorks обанкротились, или его продали, или что-то в этом роде. В итоге у них появилась эта женщина, Полли Энтони, которая скончалась несколько лет назад. Они проделали такую огромную работу, пытаясь привести American в Universal, что рассматривали нас как главную ценность. Они предложили нам чертово солнце и луну. Пришел контракт, и Рик Рубин сказал: «Я не буду заключать этот контракт. Я не могу позволить вам, ребята, подписать этот контракт». А мы говорим: «Ну, это же тот контракт, который мы хотим. Он дает нам тебя. Мы считаем, что именно это мы должны сделать». И он сказал: «Что ж, если вы подпишете этот контракт, я выхожу из игры».

Что для него стало критической чертой?

Он сказал нам: «Вам нужно продать миллион альбомов, чтобы этот контракт был успешным, и я не хочу оказаться в ситуации, когда любой объем продаж оборачивается провалом. Я забочусь о вашей карьере. В конце концов, с вами будет покончено. Вы выпустите один альбом, а потом они вас бросят». Он знал, что музыкальная индустрия находится на последнем издыхании. Все было предрешено. Но что интересно, мы сразу же вышли из комнаты с этим контрактом, передали его Мэтту Маршаллу из RCA и сказали: «Если ты согласишься, мы подпишем его с тобой сегодня же», зная, что Рик все равно не стал бы этого делать. Поэтому мы использовали этот несуществующий козырь, чтобы заставить RCA заключить с нами контракт. Мы подписали его, и на этом все закончилось. И перед нами встала задача: заключить более традиционный контракт с крупным лейблом с гораздо меньшими затратами, с гораздо меньшим контролем, но зато получить Рика Рубина, или мы обманываем этот лейбл, заставив его думать, что Рик Рубин вешал нам лапшу на уши, хотя это на самом деле это было не так.

Ты тогда был уверен в своей группе? Или тебе казалось, что вам что-то сходит с рук?

Пэт [Тетик, барабанщик] в таких ситуациях чертовски самоуверен, потому что ему все равно. Он играет музыку не потому, что ему нравятся барабаны или рок-н-ролл. Он играет музыку, потому что хочет встречаться с людьми и делиться своими идеями. Что касается меня, то я люблю рок-н-ролл и люблю, когда люди аплодируют мне. Мое самолюбие никуда не делось, хотя я и стараюсь держать его в узде. Отличный пример – приблизительно в это же время мы встретились с Джимми Айовином[223]. Кабинет Джимми находится буквально за книжным шкафом. Ты берешь книгу, и дверь открывается. По-моему, в комнате играла «Hollaback Girl», она вот-вот должна была выйти. Когда мы вошли, он выключил музыку и сказал: «О, это новая Гвен Стефани. Это будет хит. Присаживайтесь, ребята». Очень даже в духе парня-аристократа с крупного лейбла. Мы усаживаемся в красивые кожаные кресла, входит парень и наливает нам всем выпить. Он постоянно задает нам вопросы о том, что представляет собой группа и за что мы выступаем. Пока мы отвечали, он остановился и сказал: «Понятно, как Боно и U2. Давайте я вам их поставлю». Он подошел к стереосистеме и включил нам «unos, dos, tres, catorce», которая тоже еще не выходила. Он врубает ее на полную громкость. Джастин вставляет в уши маленькие беруши. Пэт поднимает руку и говорит Джимми: «Сделай потише, пожалуйста». [Смеется]

Но это единственный раз, когда я плохо отзываюсь о Рике, и это связано исключительно с финансами. В то время у него были (International) Noise Conspiracy. Он записывал их альбом и пытался найти новый дом для American, чтобы они могли его выпустить. Поэтому было очень обидно, что наши друзья потратили два года или около того на создание этого альбома, но так и не смогли его выпустить. А самый влиятельный человек в музыке – это тот, кто ее записал! Мы слышали ужасные истории о том, как одна песня неделю лежала на микшерном пульте. Это означает, что студии, которая может стоить где-то от 500 до 1000 долларов в день, приходится микшировать одну песню в течение недели.

Наш самый популярный альбом – Blood and Empire, первый релиз на крупном лейбле. Там есть несколько песен, которые очень хорошо получились. Но один из моих добрых друзей, с которым я играю в хоккей, обожает Рика Рубина и его продюсирование. Раз в год он напоминает мне: «Можешь себе представить, если бы Рик Рубин продюсировал "This Is the End"? Твоя жизнь была бы другой!» Возможно, так оно и было бы. Этот момент мне совершенно не подвластен.

В чем, по-твоему, был предел возможностей группы?

В прошлом, всякий раз, когда мы вызывали интерес у мейнстрима, ответ был таков: «Мы ничего не можем с этим поделать, вы называетесь Anti-Flag». Мы прекрасно понимали, что в том, что мы делаем, есть незримый потолок. С каждым нашим альбомом люди все равно пытаются протащить наши песни на радио. И я такой: «Просто дайте мне денег, и я пойду куплю на них чертовы лотерейные билеты». [Смеется] Они всегда говорят: «Мы не можем произнести название группы по радио без того, чтобы люди не позвонили и не сказали: «Вы мерзавцы, коммуняки!» Это самое большое препятствие. На спутниковом радио это было не так уж сильно обидно, там нас любили, но на MTV ее не крутили так, как крутили American Idiot.

Вы беспокоились о том, что вас сочтут продажными? Как, по-твоему, ваши фанаты отреагировали на то, что группа под названием Anti-Flag подписала контракт с RCA?

Многое из того, что группы считают негативной реакцией с точки зрения панк-рок-аудитории, сделано по правилам, установленным самой группой, будь то фанаты Jawbreaker, отказавшиеся посещать их концерты, или Against Me! у которых, как я лично видел, прокололи шины, или протесты возле концертных площадок, потому что билеты стоили пятнадцать долларов вместо обычных пяти. Очень сложно, когда твоя любимая группа говорит тебе, что хочет играть за «тарелку еды и место для отдыха», а тебе приходится тратить 20 долларов, чтобы посмотреть их выступление. Я это понимал. Against Me! были Fugazi нашего поколения, и я думаю, что именно это ранило сцену в самое сердце – андеграундная сеть концертных площадок, которые процветали, потому что Against Me! подняли всю сцену, ведь их песни были так чертовски хороши. И когда это происходило, мне было их жаль. Мы были в туре, и они вели себя с нами как придурки, но я все равно чувствовал себя виноватым. Я понимал, что они срывались на нас из-за болезней роста, связанных с происходящим.

Но мне также приходится вспоминать и о том, что мы пережили как группа. Мы давали концерты, где люди наставляли на нас оружие. Мы давали концерты, на которых охранники оборачивались и плевали в нас, пока мы играли. Мы были группой под названием Anti-Flag, игравшей концерты после 11 сентября. В 2002 году было действительно чертовски трудно и страшно находиться где-нибудь на юге. Так что всякий раз, когда на парковке появлялись краст-панки, игравшие песни Against Me! и менявшие их тексты, чтобы показать, какие они дерьмовые, это звучало как: «Все в порядке! Мы примем это». Причина, по которой я поднимаю этот вопрос – гнев фанатов Against Me! то, что произошло на площадке под названием Trees в Далласе. За три года до этого мы выступали там с группой Dropkick Murphys, и сцена была покрыта стеклянными пивными бутылками, летевшими в нас. Я бы с радостью взял с собой того парня, который стоит на улице и сходит с ума. Это было жестоко.

Итак, в целом, впечатления от работы с крупным лейблом были позитивными?

О да. Я искренне верю, что именно поэтому мы сегодня являемся группой. Я думаю, многим из наших современников, которые имели успех в начале нулевых, но не [подписали контракт с крупным лейблом], было трудно вернуться, чтобы снова играть в группе и выступать с маленькими концертами. Для нас было круто то, что не было никаких пиков.

MURDER BY DEATH

В начале 2000-х на Eyeball Records вышли дебютные альбомы триады перспективных новых групп. Thursday и My Chemical Romance в итоге устремились на крупные лейблы, но третья группа, Murder by Death, выбрала собственный обособленный путь. Чувствуя дискомфорт, они так и не подписали полноценный контракт с крупным лейблом, но приняли предложение о дистрибуции, которое помогло бы им повсеместно выпускать свои альбомы, а также сохранить творческую автономию. В результате Murder by Death не достигли коммерческого успеха такого же уровня, как некоторые их сотоварищи, а также не получили высокой оценки критиков. Их совершенно уникальное сочетание готического панка и мрачной американы не привлекало особого внимания законодателей вкусов индустрии. Тем не менее, группа никогда не терпела краха и не задыхалась под гнетом завышенных ожиданий. Вместо этого они наслаждались многолетней карьерой, над которой сохраняли полный контроль, а также приобрели массу поклонников. Фронтмен Адам Турла говорит, что на этом пути были как успехи, так и трудности.

Я понимаю, как My Chem и Thursday из Джерси попали на Eyeball Records, но как ваша группа из Индианы оказалась связанной с ними?

Адам Турла: Это довольно дикая история. Наше седьмое в жизни выступление состоялось в анархистском книжном магазине. Thursday должны были выступить в Индианаполисе; возможно, это был их первый тур. Концерт сорвался, как и все остальное в 2001 году. Мы сказали, что они могут оплатить наш счет, а мы отдадим им свои деньги, потому что там всего около шестидесяти баксов или около того. Джеффу очень нравилась наша группа, а мы считали шикарными их. Он подарил мне экземпляр Full Collapse, который они только что закончили записывать. Мы многим обязаны Thursday в том смысле, что они заставили нас относиться к нашей группе серьезно. Это было наше седьмое выступление, и они сказали: «Вы должны записать альбом и выпустить его на этом лейбле». Это придало нам массу уверенности.

После Thursday Eyeball стали чем-то вроде места притяжения, а My Chem отправились на крупный лейбл. Вас когда-нибудь затягивало в этот мир?

Немного. Нам посчастливилось подружиться с этими ребятами, когда мы были совсем юными и играли с ними на тех концертах, сформировавших нас как группу. Играя на концертах на разогреве, мы смогли посмотреть, как My Chem и Thursday предпринимали все более масштабные шаги. И мы видели, что на концертах было очень много народа, или что вокруг нас внезапно появлялись люди из индустрии. Мы были выходцами из такого мира инди и панка, что относились с сарказмом к многому из того, что происходило в индустрии, потому что мы и представить себе не могли, что у нас когда-нибудь что-то получится. Мы – такая странная группа, которая не является частью какой-либо сцены. Eyeball и другие говорили: «Вы, ребята, далеко пойдете». А мы всегда отвечали: «Да, правда, что ли?» Нас, конечно, кто-то обхаживал, и люди присылали нам ящики виски.

Но мы так и не нашли лейбл, который, как мы думали, позволил бы нам делать то, что мы хотим, и воспринимал бы нас всерьез как артистов-аутсайдеров, каковыми мы себя считали. По крайней мере, Thursday и My Chem могли выступать под более широким знаменем эмо- или панк-миров. У них было звучание, которому уже подражали другие люди. Они просто четко определили это звучание. Но для нас это было что-то вроде: «Хм, сомневаюсь, что много людей создают готические виолончельные инди-группы». Поэтому, когда вокруг нас начались громкие разговоры, мы, по-моему, не восприняли это всерьез. Все, чего мы хотели, это иметь возможность добиться успеха и не остаться без гроша.

Как вы думаете, эти предложения были серьезными?

Мы действительно получили несколько официальных предложений, но для нас лейблы, по нашему мнению, знавшие, что с нами делать, так и не сработали. Это произошло, вероятно, из-за My Chemical Romance, которые, я уверен, говорили приятные вещи, потому что они хорошие чуваки. В итоге в 2005 году мы подписали контракт с ADA Distribution, работавшими через Warner Bros. Именно так мы выпустили In Bocca al Lupo. Это было то же самое, что сделала Лусеро[224]. Самый выгодный контракт с крупным лейблом. Они не собирались привлекать к этому своих лучших кадров. Они просто выделили нам бюджет и позволили продвигать так, как нам хотелось. Они профинансировали творческие амбиции.

Для нас всегда было главным вопросом, станем ли мы культовой группой, которая будет популярной, или нет. Мы это понимали. Мы знали свои недостатки и сильные стороны. Это произошло – не так, как я думал, но это определенно произошло. Мы добились гораздо большего успеха и просуществовали гораздо дольше, чем я вообще мечтал.

Как ты думаешь, подписание контракта с крупным лейблом, как это сделали My Chem или Thursday, помешало бы этому прогрессу?

Думаю, я был бы занозой в заднице. Я был слишком непреклонен в том, чтобы записать этот странный альбом, который был не похож на то, что кто-либо делал в то время. В 2005 году не было сцены американы. Была популярна более тяжелая музыка типа скримо. Только-только начали появляться представители инди, такие как Death Cab for Cutie и тому подобное. Они были гораздо более… как его…? Типа, довольно милые…

Миленькие?

Миленькие, да! Точно. Весь инди-рок, который набирал популярность в 2005 году, был каким-то миленьким, а мы такими не были. Мы начинали играть с панк-группами. А с названием Murder by Death[225] мы не могли быть миленькими людьми. Так что кто бы вообще знал, что делать с этим альбомом? Это был настоящий творческий взрыв, к лучшему это или к худшему. Наш прогресс был весьма постепенным, потому что у нас никогда не было «момента».

Время, похоже, доказало, что это лучший путь, не так ли?

Трудно сказать. Никогда не знаешь наверняка.

DASHBOARD CONFESSIONAL

Не случайно, что панк- и эмо-сцены начали новую жизнь примерно в то время, когда Интернет стал более обыденным явлением на домашних компьютерах. Эти традиционно разобщенные тусовки смогли легко объединяться на форумах и в чатах в начале 2000-х. Проблема заключалась в том, что интерес к этой музыке часто рос слишком быстро, и те, кто был в нее вовлечен, не успевали удовлетворять спрос в достаточном количестве. Vagrant Records на рубеже веков был относительно молодым, независимым лейблом, на котором было много перспективных исполнителей, таких как Alkaline Trio, Get Up Kids и Saves the Day. Такой обширный состав стал бы непосильной нагрузкой для любого небольшого лейбла, но именно добавление сольного акустического артиста по-настоящему расширило возможности Vagrant.

Крис Каррабба, также известный как Dashboard Confessional, неустанно гастролировал в поддержку своего первого альбома на Vagrant, The Places You Have Come to Fear the Most, вышедшего в 2001 году. Он усердно работал и в результате увидел, что его известность на сцене начинает расти. Было нетрудно понять, почему. У Карраббы была привлекательная внешность, руки были покрыты цветными татуировками, а в его арсенале были песнопения, выворачивающие душу наизнанку. После года работы над созданием аудитории в панк- и эмо-кругах в 2002 году Каррабба получил редкую возможность выступить на MTV Unplugged и почти сразу после этого попал в мейнстрим. И The Places You Have Come to Fear the Most, и его продолжение, A Mark, a Mission. A Brand, A Scar, стали золотыми на Vagrant.

Но ошеломляющий успех Dashboard Confessional и других исполнителей с Vagrant поставил инди-лейбл в несколько неловкое положение. В выпуске журнала Punk Planet за 2002 год подробно рассказывалось о том, как основатели Vagrant, Рич Иган и Джон Коэн, неохотно вступали в проблемное партнерство с более крупными лейблами и дистрибьюторами, чтобы удовлетворить рыночный спрос. Это только втягивало их в судебные тяжбы и споры по поводу контрактов. Но даже когда крупные лейблы выстроились в очередь, чтобы переманить пользующегося чрезвычайным спросом Карраббу на более стабильную студию, автор песен на протяжении многих лет оставался верен своей семье Vagrant. В конце концов, Vagrant стал партнером Interscope, чтобы они могли взять на себя часть рабочей нагрузки и обязанностей, и это, по словам Карраббы, принесло ему как лучшее, так и худшее из обоих миров.

Когда ты присоединился к Vagrant, для лейбла наступили горячие времена. У них были Saves the Day, Get Up Kids, Alkaline Trio. Не мог бы ты рассказать мне об атмосфере, царившей в Vagrant в то время?

Крис Каррабба: Я был довольно близок со многими группами, которые, казалось, подписывали контракты с Vagrant одна за другой. Я был большим поклонником Face to Face и других групп. У меня сложилось впечатление, что это лейбл, желающий сместиться левее от центра уже и так в левоцентристском жанре. Я уверен, ты помнишь те времена, когда ты покупал то, что выпускал лейбл, потому что они определяли вкусы.

Этот логотип имел значение.

Да. И у Vagrant возникло ощущение, что мы одни против всего мира. Это я говорю исключительно как фанат. Казалось, что если они верят в автора песен, то готовы вкладывать в него баксы. Многим из их групп казалось, что они будут чужими на любом другом лейбле.

После выхода твоего первого альбома на Vagrant,The Places You Have Come to Fear the Most, дела у тебя вроде бы довольно быстро пошли на лад. Расскажи мне о том времени.

На самом деле, это произошло не в одночасье. Это был кропотливый труд. Важна первая неделя продаж альбома, и я помню, как мне говорили, что было продано не так уж много. Вообще кампания по продвижению альбома была более длительной.

Как ты думаешь, что больше всего помогло его раскрутить?

Гастроли и Napster[226]. До того, как я попал на Vagrant, мой первый альбом, The Swiss Army Romance, был выпущен на лейбле моей большой подруги Эми [Флейшер Мэдден], Fiddler Records, потом она продала его Drive-Thru. На самом деле у меня не было дистрибуции. Если альбом был тебе интересен, ты не смог бы его найти. И Napster сделал для всех именно это. Он позволил каждому стать распространителем своих любимых групп.

Это забавно, потому что большинство представителей музыкальной индустрии говорят о Napster с определенной горечью.

Ну, я тоже признаю, что он разрушил существовавшую коммерцию. Но лично у меня не было инструментов, с помощью которых я мог бы с кем-либо связаться. Это было похоже на студенческую радиостанцию, копию MRR и дистрибьютора в одном лице. Иногда я давал концерты, и из-за Napster люди расходились по домам, скачивали альбом в тот же вечер и отправляли его своим друзьям, а на следующий вечер я появлялся в каком-нибудь другом городе в четырех часах езды и был потрясен, обнаружив, что люди поют мои песни.

Через год после выхода твоего первого альбома на Vagrant ты выступил на сессии MTV Unplugged, которая вроде бы обычно предназначалась для артистов со стажем. Как тебе, начинающему артисту, удалось получить такую престижную возможность?

Создателем этого шоу является парень по имени Алекс Колетти. Алекс – прежде всего заядлый меломан, постоянно ходит на концерты в поисках новой музыки. И он оказался на моем концерте в том месте в центре Нью-Йорка, внутри которого стоял Фольксваген.

Wetlands.

Wetlands, да. Он подошел, поздоровался и сказал: «У меня есть шоу под названием MTV Unplugged». Причем, помню, он так это сказал, как будто никто не знал, что это такое. Принижал его масштабность. Он сказал, что, создавая шоу, представлял, как зрители будут подпевать, как это было на моих концертах. Он попросил меня сделать это, отчасти ставя на карту свою карьеру. Я ухватился за это, и все получилось довольно быстро. Ранее мы говорили о внезапном успехе, и после этого все пошло довольно быстро.

Похоже, что одним из самых больших препятствий для инди-лейбла является то, что они часто не могут продвинуть своих артистов на радио. Но ты был уникален в том, что тебя передавали и по радио, и по MTV. Как эти двери открылись для тебя, а не для кого-то из твоих товарищей?

Это очень хороший вопрос. Я размышлял над этим, но у меня все еще нет ответа, кроме как сказать, что люди с Vagrant смогли выстроить отношения с коллегами в некоторых местах типа MTV.

Но все же мне показалось, что у тебя был не такой тип славы, как у твоих товарищей. Я имею в виду, в частности, твою знаменитую обложку SPIN в следующем году. Ты стал своего рода секс-символом эмо.

Было очень много того, от чего мы отказывались. Это долгая история, как ты знаешь, когда у инди- и панк-рок-групп что-то не ладилось. У нас было кредо, свод правил, и мы всем им следовали. Мы очень редко соглашались на что-то. Это казалось рискованным. Не думаю, что я до конца осознавал сексуальность. Я не воспринимаю себя в таком ключе. Честно говоря, у меня не было особой уверенности в себе. Но потом я понял, как заставить это работать. Я смотрел WB[227], понял, как сверкать глазами. [Смеется] Поэтому я пошел на риск. Это вовсе не было высокомерием. Я был неопытным и не осознавал, насколько рискую. Как выходец из этой тусовки, я не любил перемен.

О чем ты больше всего беспокоился? О потере репутации?

Не моей личной репутации, а доверия, которое завоевываешь благодаря истории успеха, передаваемой из уст в уста. Я не планировал спекулировать на этом или разочаровывать их. Это было личное. Не хотелось никого подводить, но я стремился добиться успеха в музыке. Я верю, что и то, и другое возможно, простая попытка – это не провал.

Каковы трудности роста популярности?

Ну, во‑первых, недоброжелатели. Было много людей, которым не нравилось то, что я делал. Но то, что неприязнь влечет за собой действия – «Как мне убедиться, что этот парень знает, что он мне не нравится?» – было для меня в новинку. Мне это не понравилось. Мне также не нравились обязанности, возлагавшиеся на меня и моих товарищей. Я думаю, то же самое происходило и с New Found Glory и My Chem, когда тебе давали почувствовать, что ты можешь объявить об этом всем, это было бы фантастично, но в то же время не стоит портить всем настроение, потому что это разрушит все, что тебе дорого.

Недавно я узнал о том, что в то время ты были настолько знаменит, что тебе понадобились телохранители.

Я бы не назвал их телохранителями. Это были два парня – начальника службы безопасности. Мы не думали, что нам нужна охрана, пока не столкнулись с очень жестокими хулиганами, которые избили ребят, кайфовавших от толкотни у сцены. На самом деле, под Dashboard не толкаются, но можно немного попрыгать. Помню, я был в Сан-Диего, наблюдал, как охранник душил семнадцатилетнего парня, и подумал: «Боже мой, мы должны найти способ защитить этих ребят». Это было связано с тем, что число наших фанатов очень быстро росло. Я буквально не мог войти в клуб или выйти из него без сопровождения. Также был период, когда я не мог пойти в кино, в торговый центр, в продуктовый магазин. Я всегда рад остановиться и поболтать, но весь день топтаться на месте стало сложно.

Я также уверен, что из-за характера твоей музыки это общение, вероятно, было в значительной степени личным.

Да, ты прав. И я не против их выслушать. Я знаю, что многие говорят, что из-за этого они чувствуют себя некомфортно. Я нормально отношусь к общению с людьми. То, что люди рассказывают мне о своих чувствах к моей музыке, даже если у них на это есть сложные причины, я тоже воспринимаю нормально. Но как раз был период в полтора или два года, когда я просто не мог жить без странного чувства по этому поводу. Не то чтобы я, как Гвен Стефани, возвращаясь домой с гастролей, не мог пройти по улице. Но это было характерно для гастролей. Стесняюсь об этом говорить. Никогда не относился к этому нормально.

Я предполагаю, что, учитывая, как быстро ты рос, люди с крупных лейблов интересовались тобой. Я прав?

Прав. Это были все те люди, о которых ты думаешь – Interscope, Atlantic, MCA, Geffen, DreamWorks, Warner Bros., Sony. Можно продолжать и дальше. Почти все звонили, чтобы пообедать или поужинать.

И какое чувство вызывали эти встречи?

Я с подозрением отношусь к подобным вещам. Я исходил из предположения, что если не станешь Green Day, станешь Jawbreaker – две лучшие группы, на мой взгляд. Если бы Jawbreaker, и Jawbox, и множество других не смогли пробиться на крупный лейбл – казалось бы, что это губит. Но я не думаю, что это так [сейчас]. Лучше бы я тогда испытывал чуть меньше мандража. Возможно, я бы больше рисковал в своей карьере, но тогда и ко мне, вероятно, относились бы так же плохо, как к некоторым. Но я вырос в мире, где [крупные компании] не хотят тебе помогать, они просто хотят тебя обобрать.

Большая поддержка крупных лейблов, наверное, сводится к тому, насколько хорошо выходит или не выходит первый сингл. Но на Vagrant, похоже, больше семейная атмосфера, которая поддержала бы тебя, несмотря ни на что.

Моя точка зрения по поводу Vagrant такая – это был успех, а потом еще больший успех, и еще больший успех. И все это благодаря напряженной работе их команды. Когда появилась возможность выпустить сингл на радио, они восприняли это как выигрыш в лотерею. Они все равно собирались работать над альбомом в целом, независимо от того, получим мы [радиотрансляцию] или нет. И если бы мы ее получили, они чувствовали, что не смогут слишком на нее полагаться, потому что мы не могли рассчитывать еще на что-то, в то время как этого ожидают везде.

Когда ты стал самым продаваемым исполнителем на Vagrant, это как-то изменило динамику? Была ли какая-то ревность по отношению к тебе?

О, возможно. Я действительно чувствовал себя немного обособленным. Отчасти это было из-за меня. Как это называется – чувство вины нувориша? Но по сравнению с крупными лейблами, я чувствовал, что обо мне заботятся независимо от того, кто и сколько продал альбомов. Я был частью этого мирка, где мы все заботились друг о друге. Возможно, что-то из этого было наивным.

Был момент, когда эмо вошло в мейнстрим, и многие артисты добились успеха, но лишь немногие из этих альбомов на самом деле стали золотыми. Твой второй альбом на Vagrant, A Mark, a Mission…, был одним из немногих, преодолевших отметку в полмиллиона экземпляров. Каково было, с твоей точки зрения, получить золотой диск? Изменилось ли для тебя что-то?

Я так скажу: это было здорово. Это было очень здорово. Я не хочу сказать, что сделал это бескомпромиссно, но я приложил огромные усилия, чтобы не идти на компромисс. Понимаю, что, вероятно, он продавался бы лучше, если бы я пошел на компромисс в некоторых вопросах. Так что, по-моему, иногда мне следовало ни перед чем не останавливаться и жить тем моментом, в котором я находился, а не тем, в котором я боялся оказаться. Твой второй вопрос о том, изменило ли это что-то для меня – это стало, скорее, отражением того, как для меня все менялось. И доказало то, что мы были популярной группой.

Гипотетически: допустим, в то время ты мог бы стать золотым на Vagrant или платиновым на крупном лейбле. Что бы ты выбрал?

В то время, я думаю, я бы выбрал золото на Vagrant. Как там говорят? Танцуй с тем, кто тебя привел. Думаю, через некоторое время Vagrant поняли: этот парень не уйдет. Нам нужно придумать, как поддержать эту историю успеха. Я думаю, они строили планы, а не сидели сложа руки. Они строили себя по образцу Sup Pop и Epitaph, и я верил, что они смогут [стать такими] и, думаю, сделал правильный выбор.

В конце концов, ты заключил контракт с Interscope. Как они вообще появились?

Vagrant были со мной довольно откровенны: «Твой рост сейчас достиг такой точки, когда мы не сможем справиться с этим без посторонней помощи и при этом иметь возможность обслуживать другие группы». О деталях я могу только догадываться, но они хотели, возможно, стать совладельцами Interscope или заняться дистрибуцией. Они говорили мне об этом, поскольку я получал предложения от всех этих лейблов, включая [Interscope]. И я подумал: если бы я мог найти способ попасть на крупный лейбл, но при этом продолжать работать с ними [с Vagrant], я думаю, что смог бы найти способ избежать ловушек.

Это было, когда Interscope возглавлял Джимми Айовин. Как складывались ваши отношения?

На самом деле, наши отношения были прекрасными. Лично я очень привязан к Джимми, имне было приятно работать под его началом. Но я все равно чувствовал себя неуютно в этой системе, как и предполагал.

Что в этом было неуютного?

Ну, мне было совершенно ясно, что радио теперь стало необходимой частью головоломки. И мне также было ясно, что их глава отдела радио не думал, что у меня есть песни для такого формата. Поэтому мне предстояло либо доказать, что они ошибаются, либо доказать, что у нас может получиться успешный альбом и без этой части, и я думаю, что в последнем мы преуспели.

Допустим, ты мог бы вернуться в 2001 год. Dashboard только что подписали контракт с Vagrant. Какой совет ты бы дал молодому Крису Карраббе?

Это отличный вопрос. Я бы сказал… Возможно, не будет никакого вреда, если позволить себе наслаждаться этим.

Однако наслаждаться моментом тоже может быть непросто. Слава – нелегкое бремя.

Так и есть. Но вот мой совет: почаще встречайтесь со своими людьми – вашими близкими людьми – и спрашивайте себя: разве это не здорово?

BRONX

Джоби Форд, гитарист-основатель Bronx, однажды заявил, что его группа нашла менеджера после своего первого концерта, а представители A&R начали следить за ними уже на втором. Шумный панк-саунд и буйные выступления лос-анджелесской группы сразу привлекли к ним внимание лейблов, которые вскоре заинтересовались ими больше, чем участники группы могли себе представить. В итоге именно Island Def Jam убедили их присоединиться к ним. Но к тому времени, когда летом 2006 года вышел Bronx, дебютный альбом группы на крупном лейбле, у Island Def Jam, по словам Форда, был переходный период, и они не приложили особых усилий для его продвижения. Прежде чем расстаться, группа и лейбл выпустили вместе только один альбом. Хотя пребывание Bronx на крупном лейбле было недолгим, группе все же удалось выжать из своего контракта все до последнего доллара и приобрести студию, обеспечив себе возможность заниматься музыкой независимо от того, на каком лейбле она будет выпускаться.

Казалось, что Bronx довольно быстро попали на крупный лейбл. Вы записали один альбом на Ferret, а потом перешли на Island Def Jam. Как это произошло?

Джоби Форд: Мы записали альбом, и Island Def Jam фактически заплатили Ferret, чтобы покрыть расходы на его выпуск, потому что он был уже готов. И они подписали контракт с группой на запись второго альбома. Я никогда не играл в группе, у которой был подписан контракт. Никто из нас этого не делал. Это было безумие.

Группа, где я играл раньше, до того, как основал Bronx, называлась Letdown. В Санта-Монике был клуб под названием Garage. Мой приятель организовал панк-вечер на вторник. А мы играли раз или два в месяц. Мы были настолько плохи, что оказались последней группой во вторник, в 23:30. В клубе два человека, мы начинаем играть, и ко второй песне они уходят. Бармен машет руками и говорит: «Ребята, ребята, ребята. Здесь никого нет. Что, если вы закончите, и все разойдутся по домам пораньше?» [Смеется] И от таких вечеров я перешел к… По-моему, мы получили двенадцать различных предложений от лейблов [для Bronx].

Ух ты. Так с чем же ты это связываешь?

В основном, просто валяли дурака. Мы записали несколько демо – это было на заре использования Интернета для музыки. У нас был знакомый, работавший на звукозаписывающем лейбле, кажется, Jive Records. И мы отправили ему демо из трех песен. Потом он связался с парнем по имени Джонатан Дэниел, руководившим Fall Out Boy и Weezer. В то время, кажется, он был менеджером Гилби Кларка. Он пришел, и ему понравилась группа. Он сказал: «Давайте пригласим вас в студию с Гилби Кларком». Я такой: «Что?!» Все это произошло в течение недели. И вот, совершенно неожиданно, мы заключили сделку, и именно Дэниел нас раскрутил. Мы выступали в Troubadour на разогреве у группы Dragons, которые в конце концов уволили своего гитариста, и он в итоге присоединился к Bronx. Итак, [Дэниел] собрал всех этих парней из A&R в одном месте, мы провели хороший концерт, и именно так он добивался подписания контрактов с группами.

Но раньше мы валяли дурака. Мы получали все эти письма и никогда ничего не воспринимали всерьез. Получали электронные письма от лейблов и отвечали на них азбукой Морзе. Просто валяли дурака. В те дни мы получили очень много бесплатных альбомов, и это все, что нас волновало. «Если мы собираемся встретиться с вами, нам нужен бокс-сет Who». И они отправляли его вам!

Ты сохранил их или продал?

Я сохранил их.

Просто я разговаривал с очень многими людьми, которые говорили, что ходили в здание Capitol Records, а потом продавали бокс-сеты в Amoeba[228].

О да, такое бывало. Но я никогда не просил того, чего не хотел. Они могли забрасывать тебя ими весь день напролет. Один чувак, по-моему, из Roadrunner, сказал: «Пришлите мне рок», – так они называли [нашу музыку]. И я попросил его дать нам свой номер в FedEx, чтобы мы отправили ему CD. Он дал нам номер, и мы доверху наполнили коробку FedEx камнями[229]. Вот так. Вспоминаю и думаю, что мы, возможно, пытались создать легенду.

Вы занимались подобными вещами, потому что вас не интересовали эти предложения? Или это был осознанный способ показать себя крутыми?

Я не знаю. Мы были просто придурками. Я никогда не думал, что мы заключим контракт на запись или что восемнадцать лет спустя я все еще буду зарабатывать на жизнь игрой на гитаре.

Почему вы в конце концов решили пойти на Island Def Jam?

Нам понравился их состав групп. В то время это казалось подходящим местом для общения, а потом, год спустя, всех уволили, и у них сменился президент. Когда вышел наш дебютный альбом на крупном лейбле, его положили на полку.

Какой из них положили на полку?

Наш второй альбом. Никто на лейбле ничего не предпринял.

Так значит, он был выпущен, просто не получил маркетингового толчка.

О да, он вышел. Но в тот момент Island Def Jam превратился в поп-лейбл. Там был Эл-Эй Рид. Люди удивляются, когда я говорю им об этом, но Bronx и Killers подписали контракт в одно и то же время, с одним и тем же парнем. Раньше мы вместе играли много концертов, и это потрясает людей, потому что они, несомненно, стали очень популярной группой. Они брали нашу мариачи[230]-группу с собой в туры по стадионам. Мы вместе записали рождественскую песню. И после стольких лет мы все еще общаемся.

Переход на крупный лейбл – серьезное решение, и вдруг твои люди уходят. Было страшно?

Возможно. Но потом у меня появилась идея. Кажется, на наш второй альбом мы потратили около 275 000 долларов. Типа, это была безумная сумма денег. А на наш третий альбом они должны были дать нам больше из-за того, как была структурирована сделка. Поэтому я сказал им: «Послушайте, ребята, если вы дадите нам энную сумму денег, я смогу купить студию». [Смеется] И они купили нам студию звукозаписи. Или они давали нам деньги, и мы находили что-то на Craigslist[231]. Но после того, как нашего представителя A&R, Роба Стивенсона, уволили, у нас остались двое менеджеров, и никто не понимал, что происходит. Поэтому я попросил отпустить нас, и они сказали: «Окей». И Island Def Jam оплатили наш второй альбом, над которым они на самом деле не работали, они купили нам студию звукозаписи, и мы записали наш третий альбом, а потом они нас отпустили. Я такой: «Что здесь происходит?»

Казалось, что это было время, когда они просто сокращали свои потери. Джефф из Thursday говорил то же самое – что они были связаны еще одной записью с Island, и он просто откровенно поговорил с Эл-Эй Ридом и попросил, чтобы его отпустили, и они расстались, пожав друг другу руки.

Да, в те дни такими деньгами швырялись направо и налево. Я думаю, что на этом все и закончилось. Это был интересный опыт. Я рад, что мне удалось записать один из тех высокобюджетных альбомов на крупном лейбле, которые я больше никогда не запишу. В этот момент ты думаешь: «Обязательно закажу доставку маринованного тунца. Можно мне бутылочку чего-нибудь еще?» [Смеется]

В девяностые годы, когда все больше групп заключали контракты с крупными лейблами, появился страх перед негативной реакцией на так называемую продажность. Вы, ребята, об этом беспокоились?

Конечно, да, потому что мы выросли в те времена. Причина, по которой возник такой негатив и люди стали набрасываться на группы из-за продажности, заключается в том, что все они – независимые группы – зарабатывали много денег. Артисты с SST продавали альбомы тоннами. Ранние пластинки Epitaph расходились миллионными тиражами. Но потом группа снимается в рекламе, и это сразу же делает их абсолютными предателями. Теперь же если у вас есть синхронизация в рекламе или фильме, люди говорят: «Да, все в порядке!» Сейчас это популярно почти у всех.

Когда вы пошли на Island, какие были настроения среди ваших фанатов? Люди злились?

Да, конечно. Мы отыграли несколько концертов, и нас взяли, в то время как некоторые группы годами испытывали трудности. На самом деле, мы были в туре с Thursday, и на разогреве выступали Piebald. В то время приходили поклонники и обклеивали весь клуб плакатами, рекламирующими релиз. И я думал: «Черт, это начинает слегка напрягать». Но Трэвис [Шеттел] из Piebald говорил: «Я бы хотел, чтобы кто-нибудь сделал это для нашей группы». Он был немного зол на меня. Вот так. Если бы вернуться, я бы, наверное, поступил так же. Хорошие были времена.

CAVE IN

Cave In сформировались в окрестностях Массачусетса в 1995 году и несколько лет искали себе место на хардкор-сцене Бостона среди других хэви-новичков вроде Converge. Скандальная группа подростков из Метьюэна отточила свой стиль, выпустив несколько разрозненных релизов на местном инди-лейбле Hydra Head Records. Потом, в 1998 году, в новом, укрепившимся составе – с ведущим гитаристом Стивеном Бродски, ритм-гитаристом Адамом Макгратом, барабанщиком Джеем Коннерсом и басистом Калебом Скофилдом – группа заявила о себе дебютным альбомом Until Your Heart Stops. Он был настолько тяжелым, что потряс всю Новую Англию. Это был совершенно оригинальный натиск хаоса, в котором сочетались чудовищные пыхтящие риффы и порывистый металлический скрежет, а также глубокий, во всю глотку рев, похожий на звуковой удар.

Но через два года после того, как Until Your Heart Stops практически произвел революцию в жанре хардкора, Cave In удивили всех его продолжением – альбомом Jupiter. Это был музыкальный поворот на 180 градусов, покончивший с ревущими рычаниями и резко падающими риффами, полюбившимися хардкорщикам. Звук был более мягким и пространственным, и в нем отсутствовали сокрушительные срывы, которые могли бы стать саундтреком к прыжкам в толпу со сцены. Возможно, Jupiter вызвал раскол среди фанатов, но крупные лейблы были заинтригованы новым, более ликвидным звучанием Cave In. В итоге группа подписала контракт с RCA Records на выпуск альбома Antenna 2003 года и провела два месяца в Cello Studios в Лос-Анджелесе с продюсером Ричем Кости, пытаясь сформировать свою развивающуюся музыкальную идентичность в то, что могло бы идеально подойти для радио.

Antenna оказался не слишком успешен коммерчески. После того, как его первый сингл, «Anchor», не нашел отклика у радиослушателей, RCA не смогли оправдать вложение дополнительных ресурсов в альбом или финансирование их последующих работ. Группа вернулась на Hydra Head для записи своего следующего альбома, Perfect Pitch Black, этого созданного Франкенштейном монстра, сочетающего в себе элементы двух заметно отличающихся альбомов разных эпох Cave In. На протяжении двух десятилетий, прошедших с тех пор, как группа работала на крупном лейбле, она оставалась независимой, выпуская один за другим альбомы разных жанров. Басист Калеб Скофилд, чьи басовые тона, похожие на звук бензопилы, и таранящий вокал помогли сделать Cave In разрушительной силой, трагически погиб в 2018 году, но его товарищи по группе хранят память о нем каждый раз, когда выходят на сцену, играя с такой интенсивностью, что кажется, будто они пытаются пробить дыру в полу.

На Jupiter вы довольно радикально изменили свое звучание. Можете рассказать, какой эффект это произвело на аудиторию Cave In?

Джей Р. Коннерс: Я помню, как люди чертовски нас ненавидели. Помню, как мы играли в Palladium, и в нас плевали, бросали на сцену всякое дерьмо.

Адам Макграт: Это было довольно противоречиво. У Until Your Heart Stops было много поклонников. Но даже близкие говорили нам, что не совсем уверены в том, что мы делаем. Однако мы были уверены в том, что делаем свое дело. Когда у нас появился новый состав с Калебом, мы почувствовали, что это очень крепкая группа, с которой можно двигаться вперед. Я, конечно, думаю, что мы потеряли фанатов, но и приобрели тоже. Некоторые люди были с нами все это время. Нам открылись новые возможности для участия в разных типах концертов. Внезапно мы стали играть то с Jets to Brazil, то с Neurosis, то с Rainer Maria или Rival Schools.

Когда к вам начали проявлять интерес более крупные лейблы?

АМ: Во время туров с Jupiter про нас стали что-то выяснять. В Бостоне мы встречались с разными персонажами, которые утверждали, что являются частью музыкальной индустрии, или что они юристы, которые могут связать нас с определенными людьми.

Когда вы встречались с представителями A&R, они понимали, чем вы занимаетесь?

АМ: Мы были очень молоды и просто пытались разобраться в этих людях. Некоторые из них были очень милы, а некоторые смотрели на нас с точки зрения бизнеса и понятия не имели, чем мы занимаемся. Мы всегда пытались найти их ошибки – то, что не сработало в их карьере – потому что они всегда хотели говорить о том, что действительно сработало.

Стивен Бродски: Да, были только их истории успеха. Они пытались похоронить все остальное. Один из ужинов прошел довольно спокойно, но к концу человек начал распаляться по поводу того, как он хочет подписать контракт с группой. Он как бы продолжил свою речь и в итоге сказал: «Я с вами, ребята, с обрыва спрыгну! Мы вместе спрыгнем с обрыва!» Это запало нам в душу и в итоге позже было использовано в нашей песне «Trepanning».

Какие лейблы заинтересовались вами?

АМ: Мы говорили с Virgin, Capitol – их было несколько. У них водились деньги, на которые они покупали нам обеды, ходили с нами в музыкальный магазин и спрашивали: «Что вам, ребята, нужно?» или «Вам, ребята, нужны джинсы?» Просто дурацкие голливудские штучки, которые показывают в кино. Мы выбирали между Capitol и RCA, и это было очень странно. Нас привезли самолетом из Бостона на встречу с Capitol. Они сказали, что очень хотят встретиться с нами. В отеле Chelsea мы познакомились с одним джентльменом, и я помню, как этот чувак подсел к нам и заснул. [Смеется] Дело было не в том, что ему было скучно с нами, а в том, что он слишком много работал, или слишком много веселился, или что-то в этом роде. Эта встреча должна была показать нам, как сильно они хотели нас видеть, но он заснул, вот что было странно.

ДK: Еще до нас стали доходить слухи, что в Capitol происходят большие перестановки, многие люди уходили. Но RCA казались надежными. А Capitol казались очень шаткими.

Что же в итоге привлекло вас в RCA?

СБ: Наш представитель A&R, Брюс Флор. Его показательными примерами были Foo Fighters, Dave Matthews Band – не обязательно та группа, музыка которой нам нравилась, но было очевидно, что у них что-то происходило, потому что продавалось много альбомов и люди приходили на их концерты.

ДК: Он также подписал контракт с группой Hum, которая была одной из моих любимых.

СБ: И он проработал на лейбле четырнадцать лет, был главой A&R и очень дерзким чуваком.

АМ: И я чувствовал, что он позволит нам делать то, что мы хотим, хотя я не уверен, знали ли мы вообще, что хотели делать в то время. Он всегда говорил: «Нам нужен "Black Hole Sun[232]"». Нас, ребят из Метьюэна, в Лос-Анджелесе поили и кормили. Мы устраивали демонстрационные вечера с довольно крупными продюсерами. Мы записывались с Марком Тромбино в Sunset Sound, в помещении, где записывался Ван Хален. Я видел комнату, где работали Принс, Doors и Rolling Stones. На улице висело баскетбольное кольцо, и [Флор] сказал: «Если ты достанешь до этой корзины, я дам тебе 500 долларов». Я достал до нее, и он дал мне 500 долларов из своего кармана!

Вас беспокоила негативная реакция фанатов из-за перехода на крупный лейбл?

СБ: Я думаю, мы уже пережили это с Jupiter.

ДК: Помню, я думал: «У нас уже есть фанаты, которые нас и ненавидят, и любят. Какое это имеет значение в данный момент?» Я всегда вспоминаю слова Джейсона Ньюстеда: «Да, мы продаемся. Там, где мы выступаем, на нас продаются все билеты!» Это превратилось в шутку про продажность. Кого это волнует? Я еще подумал: «Давайте попробуем. Если это куда-то приведет, будет чертовски круто. Если нет, то мы стали группой задолго до этого момента, и мы еще долго будем оставаться группой после него. Так почему бы не рискнуть и не попробовать?» Когда ты молод, ты не можешь не представлять, как работаешь на крупном лейбле и все это происходит вокруг, понимаешь?

СБ: И вот что я скажу о Бостоне: Бостон долгое время был городом-аутсайдером. Место, где Red Sox[233], никак не могут выиграть Мировую серию[234]. Несколько поколений людей ждут, когда это произойдет. Припоминаю, что когда прошел слух, что мы собираемся подписать контракт с крупной компанией, люди, вообще-то, очень нас поддержали, особенно пожилой охранник в Бостоне. Они были просто счастливы, что с группой из нашего города происходит что-то крутое.

Каково это – иметь бюджет и ресурсы крупного лейбла, записывая Antenna?

ДК: У нас была репетиционная точка в Лос-Анджелесе для подготовки к записи, и мы реально убивали песни – обрубали, урезали и изменяли их по сравнению с тем, что было изначально. Я помню, как проигрывал эти песни снова и снова, до такой степени, что уже не понимал, что происходит, и песня звучала совсем не так, как раньше.

Зачем вы их настолько изменяли?

ДК: Я бы сказал, чтобы сделать их более «коммерческими». Лейбл пытался сократить пятиминутные или шестиминутные песни до трех с половиной минут. Я подумал, что это хорошая идея – посмотреть, насколько компактными можно их сделать.

СБ: С одной стороны, было интересно увидеть, насколько упорядоченным может быть звучание Cave In. Но были моменты, когда мы выходили, чтобы сыграть песню, и спрашивали: «Подождите, какую версию этой песни мы исполняем?» Все стало настолько размытым и запутанным, что какой бы волшебной ни была песня изначально, мы уходили от нее после двух, трех, четырех, пяти, шести аранжировок. Временами это сильно сбивало с толку.

АМ: Это был крутой эксперимент, но, оглядываясь назад, я понимаю, что кое-что из того, что делает нас особенными, было потеряно в этом процессе. Не полностью – я думаю, что на Antenna есть несколько хороших песен – но во время аранжировок что-то было упущено.

Не заставлял ли вас этот процесс когда-либо раскаиваться в том, что вы подписали контракт с крупным лейблом? Или вы были рады обратной связи?

СБ: Я думаю, это заставило нас более внимательно отнестись к тому, кого мы выберем в качестве продюсера. Мы подумали: «Кто ответит за эту странную проблему, с которой мы сталкиваемся, когда на карту ставится наша уникальность?» Мы слегка влипли. Мы обратились за ответом к продюсерам. Нам предложили несколько интересных вариантов, и в итоге, я думаю, Рич [Кости] записал очень хороший альбом и помог нам решить проблемы.

ДК: Мы были группой, привыкшей записывать альбом за один – два уикэнда. И вдруг ни с того ни с сего мы пробыли в этой студии почти два месяца. Ты появляешься каждый день и делаешь не так уж много, но ты все время занят.

СБ: Ты очень хорош в Grand Theft Auto.

Вам когда-нибудь казалось, что у вас слишком много времени?

СБ: Мы начали задаваться вопросом, почему у нас так много времени в студии.

Мы начали задаваться вопросом, не делались ли определенные вещи только для того, чтобы просто занять студийное время, чтобы все могли получить зарплату. В самом начале, когда мы попали в Cello Studios, в это огромное гулкое помещение размером с маленькую баскетбольную площадку, где записывали «California Dreamin’», тоже была задержка. И тогда Ричу пришла в голову идея установить гребаную ударную установку в кабинке для записи вокала, самой маленькой комнатке в этой чертовой студии, потому что он хотел, чтобы звучание барабанов было трэшевым. Мы пробовали это примерно неделю, а потом Рич сказал: «А, да, я думаю, это не работает». Еще мы записали 80 процентов всех гитарных треков, и вот однажды приходит Рич и говорит: «Ребята, я достал усилитель Diezel. Мы должны переделать с ним все гитары на альбоме».

ДК: У них там был специалист по барабанам, и у него было штук пятнадцать разных малых барабанов и три разных ударных установки. Мы сказали: «Нам не нужно все это». Но они ответили: «Вот так все это делается».

Какова была ваша реакция на готовый продукт?

СБ: На самом деле, я расчувствовался. Услышав, что все так безупречно.

Чисто и многогранно после нескольких месяцев работы над ним, когда я, наконец, закончил его, сел и послушал все это, не желая ничего менять в аранжировках песен, я просто очень расчувствовался. Он довел меня до слез.

А что лейбл думал об альбоме?

AM: Трудно сказать. Примерно в то время, когда вышел альбом, Брюс Флор одной ногой уже был за дверью. Некоторым этот альбом, в общем-то, понравился, но в то время происходили перемены. После выхода «Anchor» он был практически мертв. Все это время я думал, что сначала мы могли бы выпустить синглы с песнями получше. Но они сказали: «Нет, мы дадим им немного распробовать "Anchor", а потом он откроет дверь для "Inspire"». Но до «Inspire» мы так и не добрались.

СБ: Вся их затея заключалась в том, чтобы играть вдолгую, но никто из нас не понимал, что на самом деле никакой долгой игры не было. «Anchor» – это песня, с которой Брюс пришел к нам в студию, слушал ее и подпрыгивал, как маленький ребенок, типа: «Вот это песня! Это то, что я хочу слушать!» Но вся кампания, похоже, закончилась, не успев начаться.

Помимо радио, много ли лейбл сделал для продвижения альбома?

СБ: Была группа фанатов, продвигавшая нас в свободное время – кажется, они назывались Streetwise. Они сотрудничали с RCA, чтобы заниматься уличным продвижением. Мы придумали упаковку и записали два или три сингла на CD. Один из наших друзей работал курьером в Бостоне. Они пришли в район Правительственного центра и заметили, что все эти чертовы диски Cave In были просто разбросаны по земле по всему центру Бостона. Их раздавали людям, которые их просто выбрасывали? Или это делали люди из команды? Мы не знали. Было трудно понять, что происходило.

АМ: Брюс говорил, что сингл не пользовался успехом в Бостоне, а если ты не получаешь поддержку в родном городе, это плохой знак. И все это время я придерживался мнения, что «Anchor» была худшей песней на альбоме. Я не мог поверить, что мы использовали ее как сингл. Но, как я уже сказал, Брюс одной ногой уже был за дверью.

Что вы почувствовали, когда ушел ваш представитель A&R?

СБ: Группа подписала контракт в 2001 году, а наш альбом вышел в 2003-м. Это был медовый месяц длиной в два года, и за это время многое изменилось. С уходом Брюса стало совершенно очевидно, что он был главной причиной, по которой мы подписали контракт с лейблом. У нас ни с кем больше не сложились прочные отношения. Нам не назначили нового представителя A&R, думаю, из-за того, что за наши головы была назначена высокая цена. Они потратили столько денег, чтобы подписать с нами контракт, записать альбом, на все рекламные материалы, поддержку в туре. А потом, когда альбом с треском провалился, тот, кто собирался заниматься раскруткой этого проекта, должен был взять на себя ответственность за гигантский долг, который в той или иной степени накопился.

АМ: Когда Брюс ушел, у группы не было индивидуальности. Было ощущение, что нам нужно выглядеть занятыми. Мы были по-прежнему заняты, давая эти странные концерты. Мы отыграли концерт с Ben Folds Five, и это было странно. Мы играли на странных студенческих концертах. Создавалась иллюзия, что мы заняты. Мы играли в Миннеаполисе, и через месяц возвращались в Миннеаполис.

ДК: Мы гастролировали по Штатам, потом на месяц уезжали в Европу, возвращались и выступали в тех же местах. Мы ездили туда-сюда в течение полутора лет. Они говорили: «Вы привлекаете меньше людей». Ну да, серьезно.

Как развивались ваши отношения с RCA после этого?

AM: RCA возглавил Клайв Дэвис, и это стало большим событием. Мы потерпели неудачу с этим альбомом, поэтому нам погрозили пальцем, типа: «В следующий раз сделайте лучше».

СБ: И это отстой, потому что мы сказали: «Мы сделали все, о чем вы нас просили!»

АМ: И они захотели показать Клайву Дэвису наш второй альбом. В то время я даже не знал, кто такой Клайв Дэвис. И мы начали записывать демо, которые стали альбомом Perfect Pitch Black, и им он ужасно не понравился.

СБ: Они такие: «Подождите, вы возвращаете вокал Cookie Monster? Это шаг назад».

АМ: Люди начали покидать компанию. Наш юрист уволился. Они знали, что все было предрешено. Они понимали, что мы больше не хотим работать на лейбле. Был ли это срыв собственных планов с нашей стороны? Я не знаю.

СБ: Мы воссоединялись с самими собой и начали формировать новую музыкальную идентичность, которая представляла собой слияние того, что мы почерпнули в эпоху Jupiter/Antenna и энергии Until Your Heart Stops, и создали что-то совершенно новое. Им казалось, что это просто шаг назад. Вряд ли кто-то возражал против того, чтобы Cave In выгнали из RCA.

Подводя итоги, вы хотели бы что-то сделать по-другому?

АМ: Единственное, чего я действительно хотел бы сейчас, особенно после ухода Калеба – это больше наслаждаться жизнью. Я бы хотел погреться подольше на солнце в Санта-Монике, хотел бы побегать каждое утро по пляжу.

СБ: Бывают моменты, когда я оглядываюсь назад с чувством глубокой печали, желая, чтобы все сложилось немного по-другому. Но я также понимаю, что все должно было сложиться так, как сложилось, чтобы у меня было такое восприятие. Вот такая странная жизненная головоломка.

CURSIVE

Не прошло и двух лет с их совместного тура с At the Drive-In, как Cursive столкнулись со своими собственными гастрольными трудностями. К 2002 году эта группа из Омахи окончательно угробила себя, выступая в поддержку альбома 2000 года Domestica, и была вынуждена отменить оставшуюся часть летнего тура из-за того, что у фронтмена Тима Кашера случился коллапс легкого. Находясь дома, они начали выплескивать свою усталость на новые песни, которые в 2003 году вошли в альбом The Ugly Organ. Он застал группу на пике творчества: и критики, и фанаты часто хвалили его как непревзойденный шедевр. The Ugly Organ принес чрезвычайно впечатляющие показатели продаж независимому лейблу Saddle Creek, однако Cursive, перейдя на крупный лейбл, так и не сделали следующего шага. На самом деле, они не только оставались инди-рокерами; к ним даже не обращались представители A&R, утверждает Кашер. И хотя многих из сотоварищей группы в те годы переманивали крупные лейблы, Cursive оставались любимыми многими уклонистами инди-рока.

Я очень удивлен, услышав от вас, что у Cursive никогда не было возможности записать альбом на крупном лейбле.

Тим Кашер: Я думаю, мы никогда не были особенно востребованы, хотя другие менее популярные группы все равно раскручивали. Но помню, что, когда мы гастролировали с Ugly Organ, вокруг нас стоял шум и люди приходили на концерты. Эта болтовня о семье Saddle Creek и о том, какими отчаянно независимыми мы все были и сами создали свой лейбл – в этом было что-то пугающее. Не знаю, подходящее ли слово «пугающее»…

Казалось, что вы не продаетесь.

Точно. И правда в том, что мы не продавались. Может быть, это продолжалось и после нас, и люди почти что отвечали за нас. Типа, нас даже не спрашивали, но мы слышали о том или ином лейбле, который был от нас в восторге, и если мы когда-нибудь будем открыты для этого, они будут рады с нами поработать. И на этом все. Возможно, потому, что Робб [Нансел] с Saddle Creek сказал, что нам это неинтересно.

Как ты думаешь, если бы у тебя была возможность записать альбом на Atlantic или Capitol, во‑первых, заинтересовалась бы группа и, во‑вторых, как, по-твоему, воспринял бы это Saddle Creek?

Saddle Creek был бы не против, потому что в итоге это не имеет значения; скорее всего, мы бы подумали, что нам всем следует поддерживать какие-то дружеские отношения по этому поводу. Если мы хотели принять такое решение, значит, мы хотели принять такое решение. Но в тот момент мы все были категорически независимыми. Помню, в те редкие моменты, когда в группе возникали подобные разговоры, мы были просто совершенно равнодушны.

Почему?

Потому что мы были настолько увлечены Merge и Dischord, что очень гордились тем, что у нас есть собственная экосистема, так что в этом не было необходимости.

Допустим, вы могли бы продать 200 000 экземпляров своего альбома на Saddle Creek или продать 700 000 на Atlantic. Вы бы предпочли первое?

Нет. Но в то время – да. Серая зона крупных/независимых лейблов, существовавшая пятнадцать лет назад… на самом деле никого это не волнует [сейчас]. А вот в молодом возрасте это было очень важно, и именно об этом твоя книга.

Конор[235] [Оберст] всегда относился к этому так: «Почему это имеет значение? Кого это волнует?» Мне потребовались годы, чтобы догнать его. [Смеется] Я просто постоянно придерживался этики самодеятельности. В итоге, это просто не имеет значения. Если ты действительно не собираешься выпускать его самостоятельно и продавать в собственном фургоне, не затрагивая при этом большую систему, ты просто используешь эту систему или система будет использовать тебя. Так какое это на самом деле имеет значение?

THRICE

Истории Thrice и Thursday с крупными лейблами идут параллельно друг другу на противоположных берегах двух океанов. Как и их коллеги по цеху из Нью-Джерси, Thrice подписали контракт с Island Def Jam в период, когда лейбл только начинал осваивать жанр пост-хардкора под руководством Лиора Коэна и Джули Гринвальд. Представитель A&R Роб Стивенсон заинтересовался группой после того, как увидел восторженных поклонников, которых Thrice собрали в своем родном городе Ирвайне, а также после солидных продаж их второго альбома, The Illusion of Safety, записанного на своем независимом лейбле Sub City, филиале Hopeless Records. Так же, как и Thursday, Thrice выпустили на крупном лейбле два альбома – The Artist in the Ambulance 2003 года и Vheissu 2005 года – до того, как компанию возглавил поп-магнат Эл-Эй Рид, и в этот момент стало очевидно, что Island больше не является для них надежным домом. Группа приступила к работе над эксцентричным концептуальным альбомом, состоящим из четырех частей, который, как они в глубине души надеялись, станет их освобождением от контракта. И это сработало: Island Def Jam отпустили Thrice, и группа вернулась в инди-систему, где и осталась. И хотя имя Thrice не стало нарицательным, барабанщик Райли Брекенридж считает, что их недолгое пребывание на крупном лейбле помогло им подняться достаточно высоко, чтобы они могли продолжать музыкальную карьеру еще долгие годы.

Как возник интерес со стороны лейблов побольше, когда вы были на Sub City?

Райли Брекенридж: Перед тем, как мы выпустили Illusion of Safety, Роб Стивенсон, который в итоге стал нашим представителем A&R в Island, немного разведал обстановку. Он пришел посмотреть, как мы играем в Chain Reaction. Мы играли абсолютно на любых концертах, какие только находили. Мы чувствовали себя хаус-группой, выступали на вечерах эмо, панка, ска и хардкора округа Ориндж. Мы никогда по-настоящему никуда не вписывались, но постепенно у нас появлялись фанаты на самых разных сценах. Поэтому, когда мы, наконец, начали выступать там в качестве хедлайнеров, концерты были действительно очень классными – полные залы восторженной публики. Каким-то образом Роб пронюхал об этом.

Был ли это только Роб или другие лейблы тоже проявляли интерес?

Роб определенно был первым. У нас была хорошая стартовая неделя продаж для такого лейбла, как Sub City. Казалось, что дела у нас идут как по маслу, по крайней мере, на местном уровне. После того, как Роб начал что-то разузнавать, как это обычно и бывает, к нему начали подкрадываться все остальные чуваки. Это были все – Capitol, Columbia, MCA, American. Я помню, как мы отправились в тур с Anti-Flag и Against All Authority в феврале 2002 года, через две недели после выхода нашего альбома. Больше всего мне запомнилось в этом туре то, что после проверки звука нам нужно было идти на встречу. Каждый вечер. Нас постоянно приглашали на ужин с каким-нибудь чуваком, который хотел подписать с нами контракт. Я помню, как каждый вечер, сидя в фургоне, я говорил, типа: «Это очень странно. Не похоже на настоящий тур».

У вас были встречи с разными представителями A&R?

Да. Можно сказать, что Роб был очень заинтересован, потому что он был там с самого начала. Он, выходец из нью-йоркского хардкора, был знаком с Gorilla Biscuits и CIV, подписал контракт с Rival Schools. Так что мы знали, что он в этом разбирается. Но были встречи и с такими парнями, которые, как мы понимали, в этом не разбирались. Они не понимали эту музыку, они не понимали, чем мы занимаемся как группа, они не понимали, что мы за люди. Поэтому у нас было несколько очень странных встреч.

Какая запомнилась как наихудшая?

Самое худшее, что я могу вспомнить, это то, как мы ходили на встречу в Columbia. Я не помню имени того парня, но помню, что он заставил нас долго ждать. Когда его ассистент, наконец, отвел нас к нему в офис, он там слушал на стереосистеме The Illusion of Safety и сказал: «О, я не знал, что вы, ребята, придете сюда!» И он решился на этот шаг. Мы сели с ним за стол переговоров, и частью его предложения было: «Вы, ребята, знакомы с группой Refused?» И мы ответили: «Да, конечно». А он такой: «Вы слышали о группе Crazy Town?» И мы не сказали этого вслух, но подумали: «Да, они просто ужасны». А он такой: «Вы знали, что Crazy Town сделали кавер на Refused? Зацените». И он поставил нам кавер-версию «New Noise», и мы все сидели там в офисе, чувствуя, как по коже бегут мурашки, когда он это орет. Я тут же подумал: «Эта встреча окончена».

Чего вы ждали от этих встреч? Что вас больше всего привлекало?

Мы принимали участие в этих встречах, потому что это было интересно и казалось глупым отказываться от этого. С самого начала мы никогда не думали: «Мы собираемся стать рок-звездами! Хотим играть в самой популярной группе в истории!» Мы всегда думали: «Хотим сделать еще один крошечный шаг вверх по карьерной лестнице». Поэтому, если переход на следующую ступень казался логичным, мы были готовы к этому. Того, что они были заинтересованы, было достаточно, чтобы мы соглашались на встречи. Мы знали, что не собираемся меняться. Мы хотели делать то, что делали, но каким-то образом добиться, чтобы как можно больше людей это услышало. И любой лейбл, который был заинтересован в дальнейшем продвижении того, что мы делали, обращался к нам.

Ребята, вы беспокоились, что ваши фанаты негативно отреагируют на ваш переход на крупный лейбл?

Нет. Просто потому, что мы с самого начала получали за все по шапке. Как только мы подписали контракт с Sub City, люди начали нас поносить. Как только мы начали играть в темпе, который не был запрещенным для Fat Wreck Chords, нас назвали продажными. Как только мы написали песни, ставшие тяжелее в мелодическом смысле, мы продались. Поэтому на самом деле это не было проблемой.

Забавно, что фанаты отказываются мириться с тем, что их любимый артист меняется или растет каким-либо образом.

Да. Мы все еще сталкиваемся с этим. Мы играем какую-нибудь свежую песню, а люди выкрикивают название той, что вышла двадцать лет назад.

А вы, ребята, знакомы с Лиором Коэном?

Да. Именно по этой причине мы подписали с ними контракт. Я вырос на хип-хопе восьмидесятых, и это было что-то вроде: «О, черт, Лиор Коэн. EPMD, Eric B. & Rakim, LL Cool J, Run DMC, этот чувак – музыкальный гигант». И он – очень внушительная фигура. Помню, мы как-то за ужином говорили о том, что мы собираемся продемонстрировать Artist in the Ambulance, и разговор шел спокойно. А потом он стукнул кулаком по столу и сказал: «Мы их раздавим!» И мы такие: «Да, черт возьми! Этот парень в теме!» А Джули была полна энтузиазма и очень заботлива. Она расспрашивала меня о моей семье. У Лиора был напор, а у Джули – сострадание. Это было очень хорошее сочетание. Поэтому, когда они ушли, это было типа: о, черт возьми, мы провели все эти встречи, чтобы найти для нас наилучший вариант, и теперь мы остались с тем, кого никогда бы не выбрали.

Каким был опыт создания высокобюджетного альбома?

Я не помню точную цифру в долларах, но бюджет был примерно таким же, как у [Thursday]. Мы делали Illusion of Safety с Брайаном Мактернаном, поэтому, когда пришло время делать Artist in the Ambulance, мы сказали: «Мы хотим снова поработать с Брайаном, и точка. Без вариантов. Мы отлично поработали с ним, нам просто нужно больше времени». В итоге для записи альбома Брайан пригласил Майкла Барбиеро, который работал над альбомом Metallica … And Justice for All. Он мега-продюсер. Мы отправились в студию Bearsville в северной части Нью-Йорка. Количество золотых и платиновых дисков на стенах впечатляло. Реально сногсшибательно для группы двадцатилетних ребят. Мы писали барабаны и бас-гитару на Bearsville в течение двух недель. Потом мы отправились в студию Брайана в Белтсвилле на шесть недель.

Вы когда-нибудь беспокоились о том, что у вас слишком много времени?

Я думаю, что было слишком много времени для работы в студии. Но вот на сочинительство у нас его оставалось не так много. Мы гастролировали с Illusion of Safety, и все шло хорошо. Потом по какой-то причине они захотели, чтобы все изменилось за очень короткий промежуток времени, и мы ни хрена не написали. Я помню, как вернулся домой из тура, ощущая безумное давление из-за того, что нужно выпустить дебютный альбом на крупном лейбле через пару месяцев. Все было в спешке. У нас были идеи расширить наши возможности в звуковом плане, но мы не могли поэкспериментировать с написанием песен настолько, чтобы это действительно получилось.

Вы встречались с Эл-Эй Ридом, когда он возглавил лейбл?

Самое яркое воспоминание, которое у меня осталось после встречи с Эл-Эй Ридом, очень похоже на историю Джеффа Рикли из этой книги. Мы играли «Red Sky», второй сингл с альбома Vheissu. Это что-то вроде баллады, почти как ранний Coldplay. У нас была назначена встреча с Ридом. Мы вчетвером зашли в его офис, просто шикарный. Моднейший письменный стол, шкуры животных на мебели. У него была какая-то полураздетая ассистентка, которая ходила туда-сюда, подавая ему бальзамы для губ и всякое такое. И мы очень громко крутили эту песню на его модных динамиках. Я не ставлю наши записи даже для своей семьи или друзей. Это просто неудобно. Я думаю, он притворялся, что ему нравится. Это был тот случай, когда мы подумали: «Неподходящее место для нас». Мы любили Роба, но все, кто был над ним, этого не понимали.

Что из того, что вы надеялись получить от лейбла, вы не получили?

Трудно сказать. Мы сделали такой шаг, пытаясь играть в эту игру с максимальным комфортом, насколько это было возможно с точки зрения этики, и вот мы в этом участвуем, но это просто не работает. Думали, что сможем записать альбом, который хотели записать, как бы там ни было. По крайней мере, мы не нажимали на нужные людям кнопки. Мы поняли, что играли в игру, но это было не то, что нам нужно. Мы не собираемся писать синглы, не собираемся работать с соавторами, не собираемся сотрудничать с крутыми продюсерами. Мы не хотим продолжать борьбу с лейблом, который хочет превратить нас в «рок-группу». Поэтому, возможно, мы совершили ошибку.

Сколько альбомов было у вас в контракте?

По-моему, у нас было три с возможностью выбора. И вслед за Vheissu мы записали концептуальный альбом из двадцати четырех песен и четырех мини-альбомов.

От которого лейблы просто в восторге.

Они их обожают! Все лейблы, даже инди. [Смеется] Все они были посвящены четырем стихиям, как в звуковом, так и в текстовом плане, и это было очевидно. Я думаю, возможно, даже несмотря на то, что это не обсуждалось, мы подумали: «Вот как мы освободимся. Мы записываем шизанутый концептуальный альбом, и лейбл спросит: "Что это за хрень?"» И именно это и произошло. Наверное, Роб подумал: «Если они напишут двадцать четыре песни, то должен же быть хотя бы один сингл?» А его не было. Но я думаю, он боролся за нас так долго, как только мог, и как только мы записали этот, типа, концептуальный двойной альбом, он сказал: «Да, я не могу продолжать эти битвы. Для меня это больше не стоит того».

И как вам удалось расторгнуть контракт?

Было несколько судебных тяжб, чтобы получить права на этот альбом. Мы также были в сложном положении как группа. У Дастина [Кенсру, вокалиста] и у Теппея [Тераниши, гитариста] были дети, и казалось, работа в группе полный рабочий день, когда мы гастролировали 280 дней в году, немного утомляла их. Но, к счастью, нам позволили сохранить этот альбом. И мы начали переговоры с инди-лейблами. Подошел Vagrant и сказал: «Просто дайте его нам, и мы его выпустим».

Была ли тяжелой болезнь роста в годы, проведенные на крупном лейбле?

Я просто помню, что постоянно чувствовал опустошение и испытывал стресс. Казалось, что каждый концерт было решающим. «То-то и то-то с этой станции находится здесь» или «то-то и то-то из этого магазина, что бы там ни было, находится здесь». Я довольно беспокойный человек, поэтому, если ставки высоки, это выводит меня из себя. Помню, что чувствовал себя измотанным, испытывал сильный стресс и почти ничего не ел. Я сильно похудел, не спал. Но в то же время был потрясен тем, что все это вообще происходило.

Если бы ты мог вернуться назад и дать себе какой-нибудь совет, каким бы он был?

Я бы посоветовал себе насладиться этим или успокоиться. Но как успокоиться, когда ты в гуще всего этого? На это нет времени. А когда оно есть, хочется просто поспать.

Сейчас, оглядываясь назад, есть ли что-нибудь, что бы ты сделал по-другому?

Не думаю. Нам все это дало мощный импульс. Благодаря этому наша музыка стала известна большему количеству людей и у нас появились поклонники. Очевидно, что их число сократилось, но люди, которые были с нами последние двадцать лет, понимают, что они от нас получат, и знают, откуда это берется, и что это не менялось с самого начала. Поэтому переход на крупный лейбл был полезен просто для того, чтобы донести нашу музыку до большего количества людей. И то, что мы все еще занимаемся этим, кажется мне просто безумием.

Благодарности

Прежде всего я в неоплатном долгу перед моим редактором, Кейт Наполитано. Продавая эту книгу издателям, я был так же сдержан, как, наверное, и описанные выше группы в общении с заинтересованными звукозаписывающими лейблами. Но когда я вошел в кабинет Кейт, то увидел на ее ноутбуке наклейку Bikini Kill и ожерелье с надписью «НЕ В НОГУ», и для меня это решило все. В течение двух лет мы с ней так напряженно работали над этой книгой, как будто это был наш общий секрет. Теперь книга принадлежит всему миру, но я всегда буду дорожить тем временем, когда она была только для нас двоих.

Спасибо моему агенту Дэвиду Паттерсону, обратившему внимание на мои записи до того, как я был готов написать книгу, и терпеливо ждавшему несколько лет, пока у меня не появилась идея для нее. Надеюсь, ожидание того стоило.

Снова и снова благодарю Лору Джейн Грейс. Без нее писать книгу было бы гораздо скучнее.

Спасибо моим родителям, Люси и Уэйну Оззи, давшим мне прекрасное образование, которое помогает мне зарабатывать на жизнь написанием текстов о рок-группах.

Спасибо Дэну Малхоллу, моему лучшему другу и юристу, который просматривает все мои контракты, не требуя денег. (Подождите, я все перепутал. Это должно звучать так: «Не, требуя денег!»)

Спасибо Джейми Болтер за то, что спасла меня из горящей машины, припаркованной на палубе тонущего корабля.

Спасибо Дэвиду Энтони. Я уверен, что он помогал мне разными способами, но в данный момент я не могу вспомнить ни одного.

Спасибо Крису Норрису и Марку Маккою, чье непринужденное творчество вдохновляло меня и чья мизантропия ставила меня на место.

Я в большом долгу перед Амандой Фоутс за предоставленную мне потрясающую фотографию, украсившую обложку этой книги. Мне дороги воспоминания о том, как я кричал в лицо Джеффу Рикли, и ее снимок отлично запечатлел энергию тех вечеров. (И спасибо Джеффу за то, что по утрам я просыпался с охрипшим голосом.)

Самая искренняя благодарность Натали Зиа, Трэвису Шульдту и Рейган, которые приняли меня, отнеслись как к члену семьи и предоставили мне самое спокойное место для написания этой книги, в то время как мир вокруг нас буквально горел.

Вся любовь моего сердца – моим племянницам Виктории и Эшли. Если по какой-то причине вы обе когда-нибудь прочтете это: повидайте мир, поднимите шум и будьте добрыми!

Мне оказала поддержку маленькая армия людей, которая помогла мне не только в процессе создания этой книги, но и на протяжении всей моей «карьеры». Я, конечно, кого-то забыл, но выражу особую благодарность следующим добрым людям: Ким Тейлор Беннетт, Джереми Болм, Брендан Келли, Аннализ Доменигини, Трей Смит, Лорен Деницио, Аника Пайл, Крис Фаррен, Тим Барри, Ванесса Берт, Бенджамин Шапиро, Сиэль Хантер, Лиза Рут, Джона Рэй, Тим Кашер, Десси Джексон, Алекс Уинстон, Крис Гезерд, Кайл Крамер, Грег Барнетт, Джефф Розенсток, Августа Кох, Андреа Доманик, Джон Хилл, Колин Джойс, Роб Пасбани, Майк Яннич, Линдси Макмаллен, Кайл Кинейн, Лора Стивенсон, Майк Кэмпбелл, Кевин Дивайн, Дэвид Кастильо, Брайан Фэллон, Дэн Фаундер, Кристина Джонс, Джош Эппл, Кейли Голдсуорси, Алекс Роберт Росс, Эмма Гарланд, Ширли Мэнсон, Керри Дарконте, Сара Тудзин, Кейт Парас, Люк О’Нил, Хилари Поллак, Стеф Годшолл, семья Милас и вся Wolfpack, а также все участники PUP, Dirty Nil и Murder by Death.

Я всегда буду благодарен каждому, кто нашел время поговорить со мной для этой книги и доверил мне свою историю.

И спасибо Энни Флук. За все.

Библиография

Книги

Anderson, Chris. The Long Tail: Why the Future of Business is Selling Less of More. New York: Hachette Books, 2008.

Arnold, Gina. Kiss This: Punk in the Present Tense. New York: St. Martin’s Griffin, 1997.

Azerrad, Michael. Our Band Could Be Your Life: Scenes from the American Indie Underground 1981–1991. New York: Back Bay Books, 2002.

Barker, Travis, with Gavin Edwards. Can I Say: Living Large, Cheating Death, and Drums, Drums, Drums. New York: William Morrow, 2015.

Blink-182 with Anne Hoppus. Blink-182: Tales from Beneath Your Mom. New York: MTV Books, 2001.

Boulware, Jack, and Silke Tudor. Gimme Something Better: The Profound,

Progressive, and Occasionally Pointless History of Bay Area Punk from Dead Kennedys to Green Day. New York: Penguin Books, 2009.

Bryant, Tom. Not the Life It Seems: The True Lives of My Chemical Romance. New York: Da Capo Press, 2014.

Caress, Adam. The Day Alternative Music Died: Dylan, Zeppelin, Punk, Glam, Alt, Majors, Indies, and the Struggle Between Art and Money for the Soul of Rock. Montreat, NC: New Troy Books, 2015.

Diehl, Matt. My So-Called Punk. New York: St. Martin’s Griffin, 2007.

Givony, Ronen. 24 Hour Revenge Therapy. 33 1/3. New York: Bloomsbury Academic, 2018.

Grace, Laura Jane, with Dan Ozzi. Tranny: Confessions of Punk Rock’s Most Infamous Anarchist Sellout. New York: Hachette Books, 2016.

Grubbs, Eric. Post: A Look at the Influence of Post-Hardcore, 1985–2007. Self-published, iUniverse, 2008.

Haydn, Reinhardt. My Chemical Romance: This Band Will Save Your Life. London: Plexus, 2008.

Lawrence, Grant. Dirty Windshields: The Best and Worst of the Smugglers Tour Diaries. Madeira Park, BC: Douglas & McIntyre, 2017.

Livermore, Larry. How to Ru (i) n a Record Label: The Story of Lookout Records. New Brunswick, NJ: Don Giovanni Records, 2015.

Prested, Kevin. Punk USA: The Rise and Fall of Lookout Records. Portland, OR: Microcosm Publishing, 2014.

Shooman, Joe. Blink-182: The Bands, the Breakdown, and the Return. Church Station, UK: Independent Music Press, 2010.

Sinker, Daniel, ed. We Owe You Nothing: Punk Planet; The Collected Interviews. Exp. ed. New York: Punk Planet Books, 2007.

Small, Doug. The Story of Green Day. London, Omnibus Press, 2005.

Spitz, Marc. Nobody Likes You: Inside the Turbulent Life, Times, and Music of Green Day. New York: Hachette Books, 2007.

Winwood, Ian. Smash! Green Day, the Offspring, Bad Religion, NOFX, and the ’90s Punk Explosion. New York: Da Capo Press, 2018.

Фэнзины, журналы, газеты и вебсайты

AbsolutePunk

Addicted to Noise

The Advertiser

Alternative Press

AV Club

BAM

Big Cheese

Billboard

Blender

Book Your Own Fucking Life

Boston Globe

Buddyhead

Chicago Tribune

Cleveland Scene

CMJ New Music Monthly

CMJ New Music Report

East Bay Express

The Economist

Entertainment Weekly

The Face

Flipside

Fracture

The Guardian

Guitar World

Harp

Hits Daily Double

Hollywood Reporter

Kerrang!

LA Weekly

Lookout

Lollipop

Los Angeles Times

Maine Campus

Maximum Rocknroll

Melody Maker

MOJO

MTV News

My Letter to the World

New York Post

New York Times

New York Times Magazine

NME

Omaha Weekly

Palo Alto Weekly

Phoenix New Times

Pitchfork

Punknews

Punk Planet

Q

Radar

Razorcake

Revolver

Rock Candy

Rolling Stone

Rubberband

San Francisco Chronicle

SPIN

Thrasher

Trust

Uncut

VH1

Village Voice

Washington Post

Zips & Chains

Фильмы и видео

Berg, Amy J., dir. An Open Secret. Disarming Films, 2014.

Burghart, Jake, dir. Against Me!: We’re Never Going Home. Fat Wreck Chords, 2004.

Irwin, Tim, and Keith Schieron, dirs. Don’t Break Down: A Film About Jawbreaker. Rocket Fuel Films, 2017.

Kaplan, Greg, dir. My Chemical Romance: Life on the Murder Scene. Reprise Records, 2006.

Pedulla, Steve, dir. Kill the House. Grey Sky Films, 2007.

Redford, Corbett. Turn It Around: The Story of East Bay Punk. Capodezero Films, 2017.

ДРУГИЕ ИСТОЧНИКИ

Driven: Green Day. VH1 Television, 2005.

Green Day: The Early Years. Spotify, 2017.

Ryan, Kyle. Rise Against, Oral History. In Rise Against Career Vinyl Box Set. Universal, 2018.

Примечания

1

От англ. Artists & Repertoir – отдел на студии звукозаписи, занимающийся поиском перспективных музыкантов, способных в будущем принести прибыль звукозаписывающей компании. Прим. пер.

2

От англ. fan magazine – «фанатский журнал» – самодельное печатное или онлайн-издание, созданное фанатами какой-либо музыкальной группы, фильма, книги и т. п. Прим. ред.

3

Родившиеся в период с 60-х до начала 80-х годов. Прим. пер.

4

Речь идет об автомобилях-фургонах Ford Econoline – популярном в США автотранспорте. Прим. ред.

5

Персонаж романа Дж. Дюморье «Трилби» (1894 г.) – гипнотизер, обладающий силой внушения и открывающий в человеке скрытые таланты; это имя стало нарицательным. Прим. пер.

6

Аудиоэффект, при котором изменяется форма звуковой волны, и звук становится более ярким, насыщенным и резким. Прим. ред.

7

Многофункциональный стадион в Нью-Йорке, открытый в 1964 году и снесенный в 2009 г. Прим. ред.

8

Музыкальный стиль, возникший в конце 50-х гг. Х века на Ямайке. Прим. ред.

9

В переводе с англ. «зеленый день». На калифорнийском сленге – состояние алкогольного или наркотического опьянения, когда все вокруг кажется зеленым. Прим. пер.

10

Последний класс старшей школы в США. Прим. ред.

11

Концертная площадка в Сан-Диего. Прим. ред.

12

Лига команд или клубов, созданных в качестве резерва для клубов основного состава. Обычно данный термин используется в спорте. Прим. ред.

13

«Я не взрослею, я просто сгораю». Прим. ред.

14

«Я не панк, я просто продажный». Прим. ред.

15

«Я заявляю, что отныне мне все равно». Прим. ред.

16

Подростки-бездельники, отличающиеся апатией, низкопробным юмором и любовью к хард-року и хэви-металу, персонажи американского анимационного телесериала для взрослых, созданного Майком Джаджем; пилотные серии вышли в 1992 году. Прим. пер.

17

Компания, занимающаяся продажей билетов и владеющая сетью театральных касс. Прим. пер.

18

Англ. dookie – дерьмо. Прим. пер.

19

Бренд безалкогольных напитков. Прим. пер.

20

Феминистское движение в инди/панк-роке 1990-х годов. Прим. пер.

21

То, что мы делаем, это тайна. Прим. ред.

22

Восточная часть залива Сан-Франциско. Прим. ред.

23

Прибрежный район в западной части Лос-Анджелеса. Прим. ред.

24

Англ. – очень маленький. Прим. пер.

25

yell it out before it kills you now / let it all out. Прим. пер.

26

Уроженец Ист-Энда. Прим. пер.

27

Aye-aye-aye, aye-aye-aye, ayyye wantchew! Прим. пер.

28

«Организуй свою гребаную жизнь». Прим. пер.

29

Специалист, отвечающий за настройку и обслуживание оборудования на гастролях. Прим. пер.

30

Сеть парикмахерских в США, основанная в 1975 году. Прим. пер.

31

В пер. с англ. «амбулатория». Прим. ред.

32

Обыгрывается слоган фирмы Morton Salt, американской пищевой компании, производящей соль: «When it rains, it pours» (дословно: «Когда идет дождь, то льет как из ведра», аналог идиомы на русском языке: беда не приходит одна). На логотипе девушка в желтом платье с зонтом шагает под дождем, держа под мышкой банку с высыпающейся солью. Прим. пер.

33

В оригинале: heart (сердце) – fart (пердеж). Прим. пер.

34

«Я верю в отчаянные поступки / Которые заставляют тебя выглядеть глупо». Прим. ред.

35

«Ты не панк, и я всем об этом говорю». Прим. ред.

36

«Все мои враги мне слишком хорошо знакомы / Это те, кто раньше называл меня другом». Прим. ред.

37

Речь идет о книге Дональда Пассмана "All You Need to Know About the Music Business". Книга издана на русском языке: «Все о музыкальном бизнесе» / Дональд Пассман; пер. с англ. А. Орлов Бороненко. – Москва: Издательство Альпина Паблишер, 2015. Прим. ред.

38

Американский актер и комик. Прим. пер.

39

Хантер С. Томпсон (1937–2005) – американский писатель и журналист, основатель жанра гонзо-журналистики. Прим. ред.

40

Настольная ролевая игра в жанре фэнтези. Прим. пер.

41

«Мне снилось, что я пожарный / Я просто курил и смотрел, как ты горишь». Прим. ред.

42

Название «Jet Black» переводится с англ. как «угольно-черный». Прим. ред.

43

Стивен Патрик Моррисси (род. 1959) – британский поэт, певец и музыкант. Прим. ред.

44

Иэн Маккей (род. 1962) – американский певец, гитарист и продюсер. Прим. ред.

45

Название группы – Jawbreaker – переводится как зубодробилка. Прим. пер.

46

Акция протеста американских колонистов 16 декабря 1773 года против введенного британским правительством налога на чай. Колонисты переоделись в костюмы индейцев, проникли на корабли с чаем Ост-Индской компании, пришедшие в Бостонскую гавань, и выбросили за борт крупную партию груза. Прим. ред.

47

Грампластинка диаметром 17,8 см. Прим. пер.

48

«Будь внимателен! Хватит расплачиваться за сожаления!» Прим. ред.

49

«Звуковой пудинг». Прим. ред.

50

«Джимми ест мир». Прим. ред.

51

Настоящее имя Стюарт Лесли Годдард (род. 3 ноября 1954 года) – британский рок-музыкант и певец, лидер группы Adam and the Ants. Прим. пер.

52

Фильм «Что гложет Гилберта Грейпа» 1993 года, в котором Ди Каприо сыграл Арни Грейпа, а Гилберта – Джонни Депп. Прим. пер.

53

«Побегай вокруг или перепрыгни через ограду / Кладбище». Прим. ред.

54

«Продаться». Прим. ред.

55

«Продайся со мной сегодня вечером / Звукозаписывающая компания даст мне кучу денег, и все будет в порядке». Прим. ред.

56

По данным на 2025 год население Финикса – чуть более 1 600 000 чел. Прим. ред.

57

«Уезжай из дома сегодня же, убегай из своего региона!» Прим. ред.

58

Яркий элемент музыкальной композиции, который выделяется и «цепляет» слушателя. Прим. ред.

59

Оператор крупнейшей сети небольших продовольственных магазинов. Прим. пер.

60

С англ. The Kids in the Hall – шоу одноименной канадской скетч-труппы, транслировавшееся с 1988 по 1994 год. Прим. пер.

61

«Липкая лента». Прим. ред.

62

«Мерцание». Прим. ред.

63

Товарный знак безалкогольных напитков; газировка, лимонад, чай со льдом. Прим. пер.

64

Сокр. Young Men's Christian Association – Христианская молодежная ассоциация. Прим. пер.

65

Одна из крупнейших в мире сетей магазинов по копированию документов. Прим. пер.

66

«Есть так много способов заняться любовью с моей рукой». Прим. ред.

67

Космический корабль из саги «Звездные войны». Прим. ред.

68

«Не правда ли, Бог классный?» Прим. ред.

69

«Не пахнет ли у меня изо рта?» Прим. ред.

70

82,5 кг. Прим. пер.

71

Американская панк-рок-группа, образованная в 1989 году. Название переводится как «Вне закона». Прим. пер.

72

Пиротехническое изделие, разновидность фейерверка. Прим. ред.

73

Хит-парад музыкальных альбомов и песен, австралийский аналог Billboard. Прим. пер.

74

Технология яркой покраски одежды (в основном, футболок), популяризированная хиппи в 60-х гг. ХХ века. Прим. ред.

75

Канадская певица и автор песен (р. в 1968 г.) Прим. пер.

76

«Дерьмо, моча, трах, п**да, х**сос, ублюдок, сиськи, пердеж, какашка и м**да». Прим. ред.

77

Англ. jock – спортсмен, «качок». Прим. пер.

78

Международная сеть ресторанов быстрого питания. Прим. пер.

79

Сеть стейк-хаусов в США, Канаде и Мексике. Прим. пер.

80

«Членогубы». Прим. ред.

81

«Ранчо для приема отдыхающих». Прим. ред.

82

«Эй, вытри свой анус». Прим. ред.

83

Каламбур связан с переменой местами букв в английских словах: «recognized» – «узнаваемый» заменено на «rockegnized» – «узнаваемая рок-звезда». Прим. ред.

84

Детский фруктовый напиток. Прим. пер.

85

Pacific Sunwear of California, LLC – американский бренд розничной одежды. Прим. пер.

86

Американский теле- и радиоведущий, продюсер. С 1998 по 2003 годы был виджеем программы Total Request Live на MTV. Прим. ред.

87

Американская хардкор-панк-группа (осн. в 1985 г.). Прим. ред.

88

В пер. с англ. «Чудаки» – американская комедийная франшиза, начавшаяся с телесериала, который выходил в эфир три сезона на канале MTV с октября 2000 года по август 2001 года. Прим. пер.

89

Американская компания, производящая развивающие игрушки для детей. Прим. пер.

90

Приблизительно так: «Скажи, что это ерунда – И не уйду я никуда». Прим. пер.

91

Англ. «Давайте начистоту». Прим. пер.

92

Также переводят как Завала, однако по-испански Zavala произносится как Савала. Прим. пер.

93

Изучение культурных и языковых особенностей латиноамериканского населения на юго-западе США. Прим. ред.

94

Англ. – «В автокинотеатре». Прим. пер.

95

Настоящее имя Деклан Патрик Макманус – британский певец и композитор. Прим. ред.

96

В пер. с испанского – дикарь. Прим. пер.

97

В пер. с англ. – Бесстрашный. Прим. ред.

98

Англ. – «Толстый Майк» – американский музыкант и продюсер (р. в 1967 г.). Прим. пер.

99

Американский музыкант (1956–1993), один из самых скандальных в рок-музыке. Прим. пер.

100

Средство для укладки волос компании Murray's Superior Products Co. Прим. пер.

101

Американская сеть розничных магазинов. Прим. ред.

102

Пузырь в экономике (от англ.".com") – экономический пузырь, образовавшийся в период 1995–2000 гг. из-за необоснованного роста цен на акции интернет-компаний. Прим. ред.

103

Рождественский альбом (1993) в исполнении кошачьего ансамбля Jingle Cats. Прим. ред.

104

Конан О’Брайен и Дэвид Леттерман – американские телеведущие вечерних ток-шоу. Прим. ред.

105

Оригинальное название "Later… with Jools Holland" – британское вечернее телешоу. Прим. ред.

106

Мош – разновидность танца на панк-концертах. Прим. ред.

107

Город в США, штат Колорадо. Прим. ред.

108

Американский певец, одна из самых влиятельных фигур в поп-музыке ХХ века (1933–2006). Прим. пер.

109

Девятый класс. Прим. пер.

110

Орфография сохранена. Прим. пер.

111

Название группы – искаженное имя Тряпичной Энн (Raggedy Ann) – персонажа сказки Джонни Груэлла, поэтому девушек дразнили Тряпичными. Прим. пер.

112

Metal Up Your Ass – демо 1982 года и черновое название первого альбома Metallica. Прим. пер.

113

В десятом классе. Прим. пер.

114

Все сходят с ума; дословно: все становятся обезьянами. Прим. пер.

115

Англ. lo-fi – система воспроизведения звука низкого качества. Прим. пер.

116

Англ. Revenge of Nerds – американская комедия 1984 года о двух «ботаниках», поступивших в колледж. Прим. пер.

117

Англ. Star Trek – американская научно-фантастическая франшиза. Прим. пер.

118

Никчемный, бесполезный, неприятный человек. Прим. пер.

119

Облом. Прим. пер.

120

Друг или знакомый мужского пола. Прим. пер.

121

Часть бульвара Сансет в Лос-Анджелесе, где расположено много ресторанов, рок-клубов и концертных площадок. Прим. ред.

122

«Помешанные на девичьей группе». Прим. ред.

123

«Грязные ветровые стекла». Прим. пер.

124

Американский теле- и радиоведущий, юморист, автор книг (р. в 1954 году). Прим. пер.

125

«Молли Нойман не отвечает на мои звонки / Молли Нойман управляет Donnas». Прим. ред.

126

«Как управлять звукозаписывающим лейблом». В названии присутствует игра слов: в переводе с англ. run – управлять, ruin – угробить. Прим. пер.

127

«Тебе чертовски не повезло, и теперь твое время вышло / Мне просто приятно осознавать, что ты скоро умрешь». Прим. ред.

128

«Создайте свою собственную группу и заткнитесь». Прим. пер.

129

В начале 2000-х годов – крупнейший в США интернет-провайдер, ставший впоследствии медийным конгломератом. Прим. ред.

130

Бренд пива. Прим. ред.

131

Сеть магазинов (одежда, галантерея, товары для дома) в США и Западной Европе. Прим. ред.

132

Американская сеть магазинов розничной торговли. Прим. ред.

133

«Мы не будем это принимать». Прим. ред.

134

«Неделя совершенно новых групп». Прим. ред.

135

Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире») – вечернее телевизионное шоу, популярное в США. Прим. ред.

136

National Association of Recording Merchandisers. Прим. пер.

137

«Все смотрят на тебя и прожигают в тебе дыры». Прим. ред.

138

«Дебаты крупнейших лейблов». Прим. ред.

139

Англ. Sisterhood of the Traveling Pants — драма 2005 года по роману Энн Брешерс «Союз „Волшебные штаны"». Прим. пер.

140

Англ. Herbie: Fully Loaded – фильм 2005 года с Линдси Лохан и Джастином Лонгом. Прим. пер.

141

«Тема для концерта в подвале Нью-Брансуика». Прим. ред.

142

Англ. pop and lock – поджанр хип-хопа, когда танцор быстро сокращает и расслабляет мышцы тела. Прим. пер.

143

Комедийный дуэт из Квинса, штат Нью-Йорк – Джонни Бреннан и Камаль Ахмед. Прим. пер.

144

«Принесите мне голову Тони Виктори». Прим. ред.

145

Англ. Garden State – официальное прозвище штата Нью-Джерси. Прим. пер.

146

Приспособление для розыгрыша, представляющее собой резиновую подушку с расширяющимся книзу отверстием. Прим. ред.

147

Мускулистый супергерой из Marvel Comics. Прим. пер.

148

«Из нашей жизни украли любовь, чтобы передавать секс по радио». Прим. ред.

149

Cистема отслеживания продаж музыки и видеоклипов по всей территории США и Канады. Прим. пер.

150

Современный японский художник, скульптор, фотограф и музыкант (р. в 1959 году), живет и работает в Токио. Прим. пер.

151

Обыгрывается название лейбла: Island – с англ. остров. Прим. пер.

152

«Как долго колеса смогут вращаться с такой скоростью?» – строчка из песни «Tomorrow I’ll be you». Прим. ред.

153

Англ. «Четверг». Прим. пер.

154

Англ. Windy City – прозвище Чикаго. Прим. пер.

155

Фраза здесь и далее взята в кавычки, поскольку в ней обыгрывается название издания – «Новые звезды». Прим. ред.

156

Ночь непочтительная. Прим. пер.

157

Переводят также как Шинн, однако полный вариант его фамилии – Синнот (Sinnot). Прим. пер.

158

Переводят также как Фримен. Прим. пер.

159

Сокращенное разговорное название реабилитационного центра для алко- и наркозависимых. Прим. ред.

160

«Я люблю мужчину из Калифорнии / Он просто прелесть, у нас одинаковые расстройства». Прим. ред.

161

«Ты услышишь это первым». Прим. ред.

162

Англ. Gilmore Girls – американский комедийно-драматический сериал, выходящий с 2000 по 2007 годы. Прим. пер.

163

Американская актриса и певица, одна из красивейших женщин XX века (1922–1990). Прим. пер.

164

«Девочка, это группа-призрак сейчас исполняет наши песни». Прим. ред.

165

«Коралловый клык». Прим. ред.

166

Синдром дефицита внимания с гиперактивностью. Прим. пер.

167

«Вампиры никогда не причинят тебе вреда». Прим. ред.

168

Campbell Soup Company – американская компания-производитель консервированных супов. Прим. пер.

169

Breakfast Monkey. Прим. пер.

170

Aqua Teen Hunger Force. Прим. пер.

171

Модель электрогитары. Полное название – Fender Stratocaster. Прим. ред.

172

Гитарист, умеющий играть быстрые соло. Прим. пер.

173

Американский веб-портал, в начале 2000-х – крупнейший в США интернет-провайдер. Прим. ред.

174

«Спасибо за яд». Прим. ред.

175

Имеется в виду территория трех штатов, объединенных одним городом. Здесь, скорее всего, речь идет о Нью-Йоркской агломерации, включающей в себя части штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут. Прим. ред.

176

Крупная студия звукозаписи в Нью-Йорке, основанная в 1970 году Джимми Хендриксом. Прим. ред.

177

Замедленная часть музыкальной композиции, когда может резко измениться мелодия и снизиться темп. Прим. ред.

178

В оригинале «MCRmy» – здесь обыгрывается слово Army («армия») через произношение звука R (звучит как долгий «а» так же, как и первый слог в Army. Иногда в русском не совсем правильно произносят «ар»). Прим. ред.

179

«Просто делай копии копий копий копий». Когда все это кончится?» Прим. ред.

180

Сеть кафе-столовых в США. Прим. ред.

181

Речь идет о треке «Revenge» (в пер. с англ. «месть») группы Black Flag. Прим. ред.

182

Издана на русском языке: Длинный хвост. Новая модель ведения бизнеса / Крис Андерсон; пер. с англ. И. С. Аникеева. – Москва: Издательство «Вершина», 2008. Прим. ред.

183

Субкультура, созданная фанатами мичиганской хип-хоп группы Insane Clown Posse, а позднее включившая в себя поклонников и других исполнителей лейбла Psychopatic Records. Прим. ред.

184

New Musical Express – британский музыкальный журнал. Прим. ред.

185

Противотревожный препарат, при длительном приеме которого (или при нарушении дозировок) развивается зависимость. Прим. ред.

186

13,6 кг. Прим. пер.

187

Американская компания по продаже атрибутов альтернативной музыки и андеграунда. Прим. ред.

188

«Взлет и падение My Chemical Romance». Прим. ред.

189

«Черный парад». Прим. ред.

190

«88 пальцев у тебя в заднице». Прим. ред.

191

Англ. Mr. Precision – так называется одна из моделей пинцетов для резьбы по дереву. Прим. пер.

192

Британская рок-группа, образованная в 1992 году. Прим. ред.

193

«Восстание транзисторов». Прим. ред.

194

«Чикагская смола». Прим. ред.

195

«Это копы». Прим. ред.

196

«Джимми щелкает семечки, а мне плевать». Прим. ред.

197

«Восстань против». Прим. ред.

198

Настольная ролевая игра в жанре фэнтези. Прим. пер.

199

Американская группа в жанре ска-кор, основанная в 1983 году. Прим. ред.

200

Maximum Rocknroll – ежемесячный журнал-панкзин с обзорами музыкальной панк-сцены, выходящий с 1982 г. Прим. ред.

201

If love is a labor, I’ll slave till the end. При этом labor также переводится как «схватки». Прим. пер.

202

«Залезай в автобус». Прим. ред.

203

«Залезай в фургон». Get in the Van: On the Road With Black Flag — книга Генри Роллинза, вышедшая в 1994 году и переизданная в 2004 году. Прим. пер.

204

Ежегодный концерт известных музыкальных исполнителей, проходящий в Чикаго. Прим. ред.

205

Британская рок-группа панков-анархистов, существовавшая с 1977 по 1984 г. Прим. ред.

206

Гендерная дисфориия – дистресс, который может сопровождать несоответствие между ощущаемым или выражаемым гендером человека и полом, приписанным ему при рождении, согласно 5-й версии Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM-5). Прим. ред.

207

Магазин крупнейшей в США компании по продаже книг. Прим. ред.

208

Поджанр итальянских фильмов-вестернов, популярный в 1960–1970-х гг. Прим. ред.

209

«Against Me! переосмысливают Эксла Роуза». Прим. ред.

210

Популярный в США спортивный напиток. Прим. ред.

211

Отбеливатель тканей. Прим. пер.

212

We’re Never Going Home. Прим. пер.

213

Британская компания, производящая обувь и одежду. Прим. ред.

214

«В поисках былой ясности». Прим. ред.

215

Один из альбомов британской группы The Clash. Прим. ред.

216

Марка американского пива. Прим. ред

217

«Мы расстаемся». Прим. ред.

218

С отсутствием постоянной гендерной идентичности. Прим. ред.

219

От англ. «360° deal». Договор между исполнителем и лейблом, по которому звукозаписывающая компания получает процент от всех доходов музыканта (в т. ч. концерты, товар, фото- и киносъемки), а не только от выпуска треков и выступлений, в обмен на всестороннюю поддержку исполнителя. Прим. пер.

220

От англ. «electronic dance music» – электронная танцевальная музыка. Прим. ред.

221

«Джонни Квест считает нас продажными». Прим. ред.

222

Известный ночной клуб на Сансет-стрип. Прим. пер.

223

Американский предприниматель, руководитель звукозаписи и владелец СМИ, соучредитель лейбла Interscope Records. Прим. пер.

224

Лусеро Огаса Леон (р. 29 августа 1969 года) – мексиканская актриса, певица, композитор и телеведущая. Прим. пер.

225

«Ужин с убийством». Перевод здесь не дословный, поскольку группа позаимствовала название у режиссера Роберта Мура, в 1976 г. снявшего одноименный фильм. Прим. ред.

226

Файлообменная пиринговая сеть. Прим. пер.

227

Американская телевизионная сеть (1995–2006). Прим. ред.

228

Сеть музыкальных магазинов в США. Прим. ред.

229

Игра слов: rock переводится как «рок» и как «камень» Прим. пер.

230

Жанр мексиканской народной музыки. Прим. ред.

231

Сайт электронных объявлений. Прим. пер.

232

Одна из самых популярных песен американской рок-группы Soundgarden, выпущенная в 1994 году и получившая премию «Грэмми» в роминации «Лучшее хард-рок-исполнение». Прим. ред.

233

Boston Red Sox – бостонская команда Главной лиги бейсбола. Прим. ред.

234

Решающая серия игр в сезона Главной лиги бейсбола. Прим. ред.

235

Конор Оберст (род. В 1980 г.) – американский музыкант и автор песен, наиболее известен как участник группы Brigh Eyes (гитарист, вокалист, автор песен). Прим. ред.

Content

Дэн Оззи
Продажный рок. Как лейблы укротили панк, эмо и хардкор

Предисловие

Глава 1 Green Day Dookie. Reprise Records (1994)

Глава 2 Jawbreaker Dear You. DGC (1995)

Глава 3 Jimmy Eat World Static Prevails. Capitol Records (1996)

Глава 4 Blink-182 Dude Ranch. MCA Records (1997)

Глава 5 At the Drive-In Relationship of Command. Grand Royal (2000)

Глава 6 the Donnas Spend The Night. Atlantic Records (2002)

Глава 7 Thursday War All the Time. Island Records (2003)

Глава 8 The Distillers Coral Fang. Sire Records (2003)

Глава 9 My chemical romance Three Cheers for Sweet Revenge. Reprise Records (2004)

Глава 10 Rise Against Siren Song of the Counter Culture. Geffen Records (2004)

Глава 11 Against Me New Wave. Sire Records (2007)

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Библиография

Книги

Фэнзины, журналы, газеты и вебсайты

Фильмы и видео

Примечания