Александр Кан

Главные песни ХХ века

От Дикселенда до хип-хопа

Ане

© Кан А., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

От автора

Искусство и отражает время, и формирует его. В исторических хрониках и в памяти человечества остаются имена великих лидеров, вождей и полководцев, остаются названия грандиозных битв, революций и исторических открытий. Но, к лучшему ли, к худшему, созданные художниками и отражающие эпоху символы времени – книги, картины, фильмы и песни – нередко вытесняют и замещают собой в нашем сознании сами исторические факты. Наполеоновское нашествие в Россию мы представляем себе по толстовской эпопее «Война и мир», Английскую революцию – по романам Дюма и их многочисленным экранизациям, Гражданскую войну в Америке – по роману и фильму «Унесенные ветром», растянувшуюся на десятилетия Французскую революцию – по романам Виктора Гюго, песне «Марсельеза» и картине Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ», а революционный подъем начала ХХ века – по «Интернационалу».

Песня – самая демократическая, самая простая и самая популярная форма искусства. Она создается нередко почти спонтанно, мгновенно реагируя на то или иное событие в мире. Нередко бывает и наоборот: совершенно невинная, не претендующая ни на какую историческую значимость песенка помимо, а то и вопреки воле своих создателей вдруг обретает огромное символическое значение и начинает отражать эпоху.

Именно такие песни я попытался собрать в этой книге.

Название книги требует пояснений, которые помогут прояснить и поставленную автором в этой книге задачу и соответственно ее содержание.

Ключевое в ее названии понятие – «главные». Главные – не обязательно лучшие, хотя нередко эти понятия самым счастливым образом сочетаются, и я, конечно, изо всех сил старался, чтобы главные были все же лучшими. Главные – это те, без которых немыслимо представить себе либо историю века, либо ее культуру. Иногда такой смысл – исторический, общекультурный, а то и откровенно политический – закладывается в песню ее авторами совершенно сознательно, иногда этот смысл возникает сам по себе, неожиданно вскрывая заложенные в музыке и тексте почти против воли авторов или им поначалу неведомые куда более глубокие смыслы. Иногда нарочитая, вызывающая провокационность – будь то в политической декларации, демонстративно открытой сексуальности или шокирующе-откровенном описании наркотического экстаза – открывает для популярной песни и через нее для массового сознания ранее закрытые, запретные, а то и неведомые ему сферы человеческого бытия.

Иногда совершенно невинная в момент создания по своим интенциям песня тем или иным поворотом истории обретает вдруг максимально далекий от нее, если не сказать противоположный, смысл.

Случается и так, что совершенно мирные песни каким-то причудливым поворотом судьбы оказываются вдруг действенным орудием на фронтах мировой войны.

Иногда песня лишена какой бы то ни было идеологической или смысловой нагрузки, но ее чистая музыкальность, простая, но завораживающая своей гениальной красотой мелодичность обеспечивает ей навеки место в истории.

Иногда эта музыкальность вовсе на проста – она может быть концептуально-революционной или насыщенной новыми звучаниями и невиданными композиционными решениями и инструментальными сочетаниями или же беспримерной возвышенной духовностью.

Все эти вместе взятые песни должны, по замыслу автора, нарисовать выстраивающий из их музыкально-поэтического содержания социальный, культурный, а то и политический портрет века.

Понятие «песня» трактуется в книге чрезвычайно широко. Хотя большая часть словарей и энциклопедий придерживается общепринятого, сложившегося в массовом сознании определения песни как «стихотворное и музыкальное произведение для исполнения голосом, голосами» (словарь Ожегова) или «словесно-музыкальное произведение, исполняемое одним лицом или хором» (словарь Даля) или «короткая музыкальная композиция из слов и музыки» (словарь Кембриджа и американский словарь Вебстера), Оксфордский словарь английского языка дает поле для несколько более широкого толкования: «вокальные или инструментальные звучания или их сочетание, скомбинированные таким образом, чтобы передать красоту формы, гармонии и выражения чувств». То есть слово «или» в этом определении предполагает существование песни не только в сочетании слов и музыки, но и в их раздельном друг от друга бытовании. И правда ведь, все мы знаем немало поэтических произведений, хоть и не положенных на музыку, но гордо носящих в своем названии слово «песня»: в древнегерманском эпосе есть «Песнь о Нибелунгах», у Пушкина – «Песнь о вещем Олеге», у Генри Лонгфелло – «Песнь о Гайавате», у Уолта Уитмена – «Песня о себе», у Максима Горького «Песня о соколе» и «Песня о буревестнике», не говоря уже о предтече всех песен – библейской «Песни песней Соломона».

В ХХ веке, а книга наша все же главным образом о песнях ХХ века, в популярной музыке, особенно с развитием инструментального джаза, слово “song” стало обозначать вовсе не обязательно поющуюся, то есть предназначенную для вокала музыкальную композицию. Сначала в кругу музыкантов, затем критиков, а вслед за ними и в массовом словоупотреблении слово «песня» (song) стало применяться к любой, как правило, короткой музыкальной пьесе. Тем более что границы между песней-непесней становились все более зыбкими. Многие изначально инструментальные джазовые композиции по мере обретения популярности обрастали текстом и превращались в полноценные песни, не говоря уже о бесчисленных инструментальных версиях популярных песен, которые так и назывались – песня.

Поэтому я счел возможным включить в число главных песен и те инструментальные композиции, которые оказали определяющее воздействие на развитие популярной музыки и ее взаимодействие с социальными, общекультурными и даже политическими процессами века.

Поставленный во главу угла критерий «главные», а не «лучшие», вроде бы устраняет субъективистский, чисто вкусовой авторский подход к отбору. Но, разумеется, это устранение – иллюзия. При всем искреннем стремлении следовать объективным, беспристрастным критериям при отборе, субъективность автора остается в каждой отобранной песне, в каждой главе, в каждой строчке. Да и могло ли быть иначе? Мы имеем дело не с наукой с ее объективизмом, а с искусством, все оценки в котором по определению и неизбежно личные. Разумеется, у каждого любителя музыки такая подборка будет выглядеть по-своему.

Мне остается только надеяться, что мой более чем полувековой опыт меломана, музыкального журналиста и критика и (смею надеяться) достаточно широкий охват самых разных проявлений музыкальной культуры позволил мне выбрать именно те песни, которые соответствуют избранному критерию. В подтверждение этому могу сказать, что, с уважением относясь к каждому отобранному «экспонату», далеко не ко всем из них я испытываю искреннюю привязанность и любовь меломана. И, с другой стороны, за пределами отбора, остались десятки, да что десятки, сотни музыкантов, групп и композиторов, перед которыми и музыкой которых я благоговею и слушать которые люблю, но которые по тем или иным причинам не сумели (или не захотели!) создать песни, значение которых – при всей их зачастую высочайшей художественной ценности – обрели бы в социокультурной истории ХХ века ту самую значимость, которая позволила бы их числить по разряду «главных».

В число главных песен ХХ века вошли несколько, появившихся задолго до 1900 года. Потому что, пусть и будучи сочиненными десятилетиями, а то и столетиями раньше, они в полной мере проявили свою историческую значимость только в веке двадцатом. То же относится и к некоторым песням, истоки которых – фольклорные или церковные – восходят куда-то далеко-далеко, и дату их создания точно установить и вовсе не представляется возможным.

Песни в книге размещены в строго хронологическом порядке. Любая иерархия (по значимости, то есть «главности») многократно усилила бы субъективность оценки, то есть то самое, чего всячески хотелось избежать. Единственный потому «объективный», беспристрастный критерий – чистая хронология. В некоторых случаях, впрочем, пришлось пренебречь историей создания и отнести ту или иную тихо существовавшую уже десятилетиями, а то и веками песню к году, когда она громко и неоспоримо заявила себя как важнейшее явление популярной культуры ХХ века.

В большей или меньшей степени в книге представлены все десятилетия ХХ века. Некоторые – только одной-двумя песнями. Другие – десятками. Что, наверное, естественно. Искусство не развивается равномерно, и совершенно очевидно, что в ХХ веке пик популярной песни пришелся на 1960-е годы, поистине «золотой век» популярной музыки. Никогда ни до, ни после в истории не было момента, когда поп-музыка и выросший из нее именно в эти годы рок в такой мере не только отражали бы происходившие в самых разных странах мира важнейшие социальные, культурные, а то и политические процессы, но и оказывали на них ключевое, нередко определяющее влияние. Из последних, самых близких к нам и потому, казалось бы, максимально на слуху десятилетий, в книгу попало не так уж много песен. Нравится ли это нам, меломанам, или нет, но все без исключения исследователи современной культуры отмечают – и с этим трудно не согласиться, – что популярная музыка утратила свое главенствующее, определяющее положение в культуре, перестала быть индикатором и уже тем более катализатором общественных процессов и редуцирована до роли просто развлечения. Последней хронологически включенной в книгу песней стала вышедшая в свет буквально за месяц до конца века, 21 ноября 2000 года, песня Эминема “Stan”.

«В самых разных странах мира…» – слова эти подводят меня к необходимости обсудить очевидный перекос в сторону англо-американской популярной песни.

Разные века несут на себе отпечаток доминирования той или иной национальной культуры, были века германские, французские. ХХ век в популярной культуре – век англо-американский. Практически вся популярная музыка ХХ века выросла из американских влияний: принесенная на американский континент африканская музыка породила блюз; в сочетании ее с традиционными европейскими христианскими песнопениями появились спиричуэлс и госпел; с военными духовыми оркестрами – марширующие похоронные бэнды черной бедноты Нового Орлеана. С добавлением в этот и без того богатый и пестрый коктейль рэгтайма – фортепианного, таперского аккомпанемента борделей того же Нового Орлеана – родился джаз. Прививка к блюзу деревенской американской полуфольклорной музыки кантри породила рок-н-ролл. Из этих же корней в разных их сочетаниях выросли и соул, и рэп. Воспитанный на американском рок-н-ролле, но завоевавший всемирное признание английский рок лишь укрепил эту доминанту. В немалой степени именно на глобальном господстве англо-американской популярной культуры (ну, окей, не без помощи политической роли Британской империи и США и опять же таки по большей части английских корней мирового спорта) основана и подавляющая роль английского языка в мировой культуре ХХ века.

Потому – каким бы отталкивающим культурным империализмом это ни отдавало – любые, самые интересные музыкальные явления в тех или национальных культурах приобретают глобальное значение, лишь застолбив себе место в англо-американском культурном пространстве.

По этой причине за пределами книги остались такие интереснейшие и для своих культур важнейшие музыкальные явления, как французский шансон, немецкий авант-рок или бразильская «Тропикалия». Как остался бы, по всей видимости, маргинально-национальным явлением и регги, если бы на Ямайке родным языком Боба Марли и его товарищей был бы не английский.

По этой же логике за пределами книги осталось и все зачастую великолепное наследие отечественной песенной культуры. Русская песня – огромное и невероятно значимое для русской культуры явление, достойное отдельной книги, в которой будет рассказано о лучших или, пользуясь принятой здесь терминологией, «главных» ее образцах.

И еще о языке. Огромное количество людей по всему миру слушают песни на английском языке, зачастую не вдумываясь в их содержание или не имея возможности понять текст в силу как недостаточного знания языка, так и сложности восприятия текста песен на чужом языке. Однако песня – нерасторжимое единство слова и музыки и, игнорируя смысл, мы обедняем свое восприятие. Там, где это важно – а важно это практически во всех попавших в число «главных» песнях – я передаю их содержание, иногда полностью приводя перевод текста песни. Поэтом я себя не считаю, за рифмой не гнался, и петь песню на русском языке в моем переводе вряд ли получится. Но в той мере, в какой мне это удалось, перевод передает смысл, идею, образы и чувства, заложенные авторами песен в свои тексты.

Со всеми этими оговорками я смею надеяться, что получился пусть и субъективный, но написанный честно, заинтересованно и с любовью «песенный портрет века».

WHEN THE SAINTS GO MARCHIN’ IN

Куда маршируют святые

“When the Saints Go Marchin’ In” – любимая мелодия, «фирменный знак» диксиленда – одной из самых ранних форм сформировавшегося на рубеже XIX–XX веков джаза. Классическому диксиленду с трубой, кларнетом, тромбоном, тубой, банджо и большим барабаном не обязательно нужна сцена, он может звучать на ходу, и потому диксиленд – неизменный участник сохранившихся и по сей день и в Америке, и в Европе, и даже в России традиционных джазовых парадов. И именно диксиленд, как никакой другой состав, более всего подходит для исполнения этой веселой, зажигательной, маршевой мелодии.

Парадокс, однако, в том, что впервые веселый и задорный “When the Saints Go Marchin’ In” стал популярен в Новом Орлеане еще в доджазовую эпоху как марш, исполнявшийся …похоронными духовыми оркестрами. В конце XIX, да и в начале ХХ века в среде чернокожего населения Нового Орлеана, пусть давно уже принявшего христианство, но все еще лелеявшего свои вывезенные из Африки верования, привычки, обычаи и ритуалы была такая традиция. Провожая умершего на кладбище, оркестр играл приличествующую моменту печальную траурную музыку. После завершения обряда погребения музыканты, в отличие от более привычной нам европейской традиции, не паковали свои инструменты в футляры и не расходились, а так же, под музыку, вместе с родственниками покойного возвращались в город. Но сопровождала их в обратный путь уже не траурная, а, наоборот, веселая жизнерадостная музыка “When the Saints Go Marchin’ In”, которая должна была отвлечь людей от мрачных мыслей и символизировать, несмотря на горечь утраты, продолжение жизни. Собственно, из этих похоронных духовых оркестров и выросли диксиленды.

Несмотря на происхождение традиции из древних языческих ритуалов, смысл песни, ее текст («Там, наверху, я увижу Спасителя, кто избавит душу мою от греха и распростертыми объятьями встретит меня, когда святые взойдут туда») в полной мере соответствовал христианскому толкованию, по которому умершие попадают на небо и присоединяются к святым.

Что неудивительно. Несмотря на то, что происхождение и истоки “When the Saints Are Marching In” до сих пор остаются в точности неустановленными, по большинству версий исследователей она появилась как спиричуэл, восходящий к старинному анонимному протестантскому гимну. Как и многие другие уходящие в глубь истории гимны, этот существовал во множестве вариантов, один из которых, под несколько иным названием “When the Saints Are Marching In” был опубликован в 1896 году в городе Цинциннати, штат Огайо.

В 1920-е годы, с распространением звукозаписи, “When the Saints Go Marchin’ In” стала появляться в записи самых разных артистов и музыкантов. Не оставили без внимания становящийся все более и более популярным гимн и блюзмены. В 1927 году появилась запись «Барбекю» Боба Хикса, в 1928-м – слепого певца и гитариста Блайнд Уилли Дэвиса. В 1930-е годы поток записей и соответственно исполнений только рос. Но ретроспективно все это воспринимается лишь как предварительная подготовка, пристрелка к главному залпу, который прогремел в 1938 году усилиями ставшего к тому времени уже суперзвездой Луи Армстронга.

Армстронг, охваченный манией величия и чувством собственной значимости, вообще заявлял, что его запись “When the Saints Go Marchin’ In” была первой. Не исключено, что он просто не знал о своих предшественниках, хотя к 1938 году песня уже практически утратила свой первоначально духовный смысл и вошла в мейнстрим. Но, с другой стороны, родившийся и выросший в Новом Орлеане Армстронг с детства тысячу раз слышал похоронно-веселый марш в его первозданном виде в своем родном городе и сам неоднократно играл и пел песню в пору своих «джазовых университетов», как он их называл, в различных бэндах Нового Орлеана во второй половине 1910-х годов.

«Преподобный Сатчмо»[1] – так, пародируя включавших спиричуэлс в свои проповеди священников, представляет Армстронг себя и своих музыкантов, которые перекликаются друг с другом в традиционном, восходящем еще к работе на плантациях афроамериканском стиле call-and-response (зов-отклик) и надо всем парит рычащий хриплый «вокал» Армстронга и неизбежное искрометное соло его трубы.

В одном Армстронг был прав – сделанная им и его ансамблем 13 мая 1938 года в студии компании Decca в Нью-Йорке запись положила начало “When the Saints Go Marchin’ In” как джазовому стандарту. Сам Армстронг пронес ее через всю свою музыкальную карьеру, существуют десятки студийных и концертных записей его исполнения, самые знаменитые, кроме оригинала 1938 года – на джазовом фестивале в Ньюпорте в 1958-м и дуэтом с популярным в 1950-е годы актером и комедиантом Дэнни Кеем в фильме «Пять пенни» в 1959-м.

С легкой руки Армстронга песня стала одним из самых популярных джазовых стандартов, равнодушным к которому не оставались и до сих пор не остаются многие поколения джазменов, вне зависимости от того, какой джазовый стиль они играют – от земляка Армстронга по Новому Орлеану и такого же, как и он, приверженца раннего новоорлеанского джаза Сиднея Бише до ярого авангардиста, апологета фри-джаза Альберта Эйлера.

В вотчине новоорлеанской джазовой традиции, концертном зале, он же клуб под названием Preservation Hall, “Saints” – так для простоты и скорости стали называть здесь мелодию – пользуется такой популярностью у публики, которая заказывает музыку играющему там постоянно оркестру ветеранов Preservation Hall Band, что измученные бесконечным повторением одной и той же мелодии музыканты вывесили над сценой прейскурант: «Стандартный заказ – один доллар, необычный заказ – два доллара, “Saints” – пять долларов». А 22 января 1965 года, когда Preservation Hall Band закончили играть “Saints”, контрабасист оркестра «Папа» Джон Джозеф повернулся к своим партнерам, произнес: «Ну, что-то меня это уже достало» и упал замертво.

При такой популярности “Saints” не могла оставаться исключительно в джазовой орбите. Уже в начале 1950-х годов еще один земляк Армстронга, один из пионеров рок-н-ролла пианист и певец Фэтс Домино включал песню в свои концерты как один из традиционных номеров его родного города. Причем звучала она неизменно в финале, духовики спускались со сцены и, в точности как новоорлеанские оркестры начала века, маршировали с песней по всему залу.

В 1955 году Элвис Пресли записал песню в Sun Studio Сэма Филипса в Мемфисе во время легендарных сессий Million Dollar Quartet – «Квартета на миллион долларов», в который вместе с ним входили Карл Перкинс, Джерри Ли Льюис и Джонни Кэш.

В 1961 году живший тогда в Гамбурге британский рок-певец Тони Шеридан записал песню в сопровождении проходивших там «стажировку», или иначе можно сказать «школу молодого бойца», еще никому неизвестных Beatles.

Вуди Гатри, Джуди Гарланд, Бинг Кросби, Махалия Джексон, Джерри ли Льюис, Бо Дидли, Чак Берри, Нэт Кинг Кол – список отметившихся исполнением “When the Saints Go Marchin’ In” поп- и рок-певцов и ансамблей можно продолжать до бесконечности.

На церемонии открытия Олимпийских Игр 1984 года в Лос-Анджелесе песню спела блюзовая певица Этта Джеймс.

Однако Олимпийские Игры в Лос-Анджелесе стали не первым и далеко не единственным проникновением “When the Saints Go Marchin’ In” в мир спорта.

В 1966 году в Новом Орлеане был создан профессиональный футбольный (речь идет, разумеется, об американском футболе) клуб. Одним из совладельцев клуба был джазовый трубач Эл Херт, его исполнение «When the Saints Go Marchin’ In» стало официальным гимном и боевым кличем команды, которая получила название – как же еще? – New Orleans Saints.

Как говорится, лиха беда – начало. Английский футбольный (уже, конечно, европейского футбола) клуб «Саутгемптон» имеет прозвище Saints, и болельщики на трибунах при каждом удобном и неудобном случае скандируют “When the Saints Go Marchin’ In”.

Но и этим дело не ограничивается. Болельщики десятков (я не преувеличиваю, их на самом деле десятки – в «Википедии» есть даже специальная статья «”When the Saints Go Marchin’ In” – спортивный гимн») футбольных, баскетбольных, хоккейных и регби-клубов скандируют песню, подбадривая любимую команду. При этом слово “saints” заменяется на прозвище команды. Так болельщики «Челси» поют “Blues”, «Ливерпуля» – “Reds”, «Ньюкасла» – “Mags” и так далее.

WE SHALL OVERCOME

Как христианское религиозное песнопение превратилось в универсальный гимн свободы

28 августа 1963 года 22-летняя фолк-певица Джоан Баэз стояла на ступенях Мемориала Линкольна в Вашингтоне. Раскинувшаяся перед ней на весь гигантский парк, от колоннады и ступеней Мемориала Линкольна до высящегося на горизонте на расстоянии трех километров обелиска Монумент Вашингтону толпа во всю свою 300-тысячную мощь скандировала вслед за певицей простые, всем понятные и столь непоколебимо уверенные слова знаменитой песни: “We Shall Overcome!” – «Мы победим!» Концерт, в котором кроме Баэз приняли участие Боб Дилан, госпел-певица Махалия Джексон, фолк-трио Peter, Paul and Mary и многие другие, стал кульминацией грандиозного «Марша на Вашингтон за рабочие места и свободу». На тот момент марш был самым крупным митингом протеста в американской истории, да и до сих пор остается одним из крупнейших. Именно в тот день, там же на ступенях Мемориала Линкольна Мартин Лютер Кинг произнес свою знаменитую речь «У меня есть мечта». Именно под давлением этого марша президент Джонсон наконец-то сумел провести через Сенат летом 1964 года предложенный еще годом ранее его предшественником Джоном Кеннеди «Закон о гражданских правах».

Через год, 15 марта 1965 года, Джонсон, выступая перед Конгрессом и 70 миллионами телезрителей с обещанием предоставить право голосовать всем чернокожим американцам, закончил свою речь словами: “We shall overcome.»

Борьба, однако, не закончилась, и еще через три года, 31 марта 1968 года тот же Мартин Лютер Кинг декламировал слова песни “We Shall Overcome” на последней в своей жизни проповеди в городе Мемфис, штат Теннеси. Спустя четыре дня там же, в Мемфисе его убили, и на его похоронах 50 тысяч собравшихся пели “We Shall Overcome”.

За два года до этого, в 1966 году, убитый практически вслед за Мартином Лютером Кингом сенатор Роберт Кеннеди на митинге против апартеида в Южной Африке запел, и вся огромная толпа вслед на ним подхватила “We Shall Overcome”.

В ночь с 15 на 16 августа 1969 та же Джоан Баэз закончила свое 45-минутное выступление перед собравшейся на «фестиваль мира, любви и музыки» в Вудстоке полумиллионной толпой исполнением ставшего к тому времени гимном антивоенного движения «We Shall Overcome».

В Северной Ирландии Ассоциация борьбы за гражданские права сделала слова «We Shall Overcome» лозунгом развернувшегося на рубеже 1960–1970-х годов массового движения католического меньшинства против дискриминации и подавления со стороны британских властей. В 2002 году британский режиссер Пол Гринграсс снял фильм «Кровавое воскресенье», описывающий события расстрела британскими солдатами мирной демонстрации католиков в североирландском городе Дерри в воскресенье 30 января 1972 года, когда были убиты 13 человек, в том числе шестеро несовершеннолетних и один священник. Мы видим в фильме, как перед началом демонстрации ее лидер, парламентарий Айвен Купер, запевает “We Shall Overcome”.

В мае 1989 года, вдохновленные разворачивающейся в СССР перестройкой и жаждущие таких же реформ китайские студенты вышли протестовать против коммунистического режима на пекинскую площадь Тяньаньмэнь. У многих на банданах и на футболках красовалась гордая надпись “We Shall Overcome”. А в ноябре того же 1989 года, во время Бархатной революции в Чехословакии тысячи собравшихся на Вацлавской площади в Праге пели “We Shall Overcome” по-английски и по-чешски. Некогда гимн социалистического, прокоммунистического движения, песня превратилась в знамя борьбы против коммунистической тирании. 20 января 2009 года во время инаугурации первого чернокожего президента в истории Америки Барака Обамы в толпе стоял человек с плакатом “WE HAVE OVERCOME!” – «Мы победили!».

В 2010 году Роджер Уотерс, давно к тому времени покинувший Pink Floyd и все более и более активно вовлекавшийся в политический активизм, выпустил видеоклип со своей версией “We Shall Overcome”, который он посвятил солидарности с палестинцами, протестующими против блокады Израилем сектора Газа. С тех пор он неоднократно исполнял песню в том числе и онлайн, во время вызванного коронавирусом карантина 15 мая 2020 года в так называемый День Накба, «день катастрофы», который палестинцы отмечают в память об изгнании их со своих земель после основания государства Израиль в 1948 году. 22 июля 2012 года Брюс Спрингстин спел песню на мемориальном концерте в Осло в день годовщины массового расстрела ультраправым радикалом Андерсом Брейвиком 67 человек в молодежном лагере Утейа в Норвегии.

Продолжать этот список можно до бесконечности. Трудно найти другую песню, способную стать лозунгом и знаменем политической борьбы в столь разных странах, со столь разными целями. Она превратилась в настоящий, универсальный, общечеловеческий гимн, песню несгибаемой воли и песню надежды.

“We Shall Overcome” не родилась в 1963 году. Более того, даже история ее как политического гимна тоже началась десятилетиями раньше, в самом начале XX века. А корни песни восходят и вовсе к веку 18-му.

Ее первые несколько тактов совпадают с католическим гимном «O sanctissima» (О святейший!), впервые опубликованном в Лондоне еще в 1792 году. Как пишет в своей статье о песне New York Times, опубликованная в США в 1794 году версия гимна вполне похожа по мелодии на всем нам хорошо знакомую “We Shall Overcome”.

Как это бывало со многими христианскими гимнами, попав в руки к завезенным из Африки рабам, мелодия обогатилась африканскими обертонами и характерными для всей последующей черной музыки многократными повторениями и перекличкой call-and-response – призыв-ответ. Еще до Гражданской войны и освобождения рабов песня превратилась в негритянский спиричуэл. Ее смысл был далек от революционного, и в словах “I’ll be all right some day” (Настанет день, и мне будет хорошо) содержались не столько бунт и протест, сколько обращенная, как это и положено в духовном песнопении, мольба к Богу и надежда – другого пути, кроме как в песне, для выражения этой надежды у людей не было.

В 1901 году родившийся еще рабом преподобный Чарльз Тиндли, священник методистской епископальной церкви в Филадельфии опубликовал госпел-гимн “I’ll Overcome Some Day”. Тиндли уже обладал определенной известностью как автор гимнов, некоторые из них были опубликованы. И хотя автором он обозначил себя самого, в гимне прослеживалось музыкальное родство со старым спиричуэлом “I’ll Be All Right”, и через него – со старинным гимном «O sanctissima».

В начале века в Америке стало формироваться рабочее движение и возвращенный к жизни преподобным Тиндли старый спиричуэлс пришелся ко двору. Он звучал на шахтерской стачке в Бирмингеме в штате Алабама в 1908 году.

Но настоящее превращение религиозного гимна в ярко политически окрашенную песню протеста началось уже после Второй мировой войны. В октябре 1945 года рабочие – и белые, и черные, – табачной фабрики компании American Tobacco в городе Чарльстон, штат Южная Каролина, объявили забастовку, требуя повышения заработной платы и улучшения условий труда. Пять месяцев они бастовали, и пять месяцев одна из работниц, молодая негритянка с красивым голосом Люсиль Симмонс, каждый вечер начинала с “We Shall Overcome”. Вслед за ней песню подхватывали и остальные, и постепенно она обрастала все новыми и новыми, все более и более политизированными куплетами. В конце концов рабочие добились своего и вернулись на работу.

Ставший рабочей песней христианский гимн попал в поле зрения так называемой Народной школы в штате Теннеси, основатели и преподаватели которой социалистически настроенные супруги Майлс и Зильфия Хортон превратили свою школу не только в учебное заведение, но и в центр, объединявший черных и белых активистов борьбы за гражданские права. ‘We Will Overcome’ – так тогда называлась песня – стала гимном школы.

В 1947 году, приехав в школу, песню услышал 28-летний Пит Сигер. У Сигера в жизни были две страсти – фолк-музыка и левое движение. Сигер стал страстным поклонником и проповедником песни. Он придал ей несколько более живой ритм, спел ее перед публикой в знаменитом Карнеги-холле и опубликовал ее в своем журнале «Народные песни».

Однако, пожалуй, более существенным, чем изменение ритма было чуть измененное название: “We Will Overcome” стала “We Shall Overcome”. Сам Сигер говорит, что ему нравился более открытый и широкий гласный звук в слове “shall”, но, думается, дело было не только в этом. В модальности глагола “shall” больше уверенности, больше твердости, это не просто указание на будущее время, это обещание, даже торжественная клятва. Именно в исполнении Сигера “We Shall Overcome” впервые услышал в 1957 году молодой проповедник и уже известный активист борьбы за права афроамериканцев Мартин Лютер Кинг.

На рубеже 1950–1960-х в Америке в единый поток слились два движения – стремительно расширяющаяся борьба афроамериканцев за свои права и против дискриминации и растущая популярность и общественный вес левоориентированной фолк-песни. В фокусе, в центре потока оказалась “We Shall Overcome”.

Пит Сигер, Джоан Баэз и Мартин Лютер Кинг сделали ее известной не только на всю Америку, но и на весь мир. Политические движения и пристрастия меняются, но гимн свободе и справедливости остается универсальным.

В 2000 году, подводя музыкальные итоги века, Национальное общественное радио (NPR) включило “We Shall Overcome” в число важнейших песен столетия.

THE ENTERTAINER

«Король рэгтайма» Скотт Джоплин и его звонкий, иронично-лукавый The Entertainer

Как и марксизм, который, как выявил его преданный ученик и страстный последователь Владимир Ульянов-Ленин, имеет три источника, так и джаз – в самом упрощенном понимании – также имеет три источника[2]. Первый – выросшие из протестантских церковных гимнов духовные песнопения чернокожих американцев, получившие название спиричуэлс или госпел; второй – рабочие и бытовые песни трудившихся на плантациях Юга бывших рабов, получившие название блюз; и третий – игравшаяся в борделях Нового Орлеана и Сент-Луиса фортепианная музыка, которую стали называть рэгтайм. Rag time в переводе – рваный, то есть синкопированный, с акцентом не на сильную, а на слабую долю ритм, заимствованный в полиритмике африканской музыки.

В предназначенные по большей части для небогатой, преимущественно черной клиентуры дешевые публичные дома Юга духовой оркестр не посадишь, и музыкальный аккомпанемент веселью и разврату обеспечивали игравшие там часами напролет такие же бедные и такие же преимущественно чернокожие пианисты. Играли как раз ту музыку, которая и получила название «рэгтайм». Предвоенное (то есть перед Первой мировой войной) время было веселым и бесшабашным, и так же, как послевоенные 20-е с легкой руки Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда стали именовать «веком джаза», первое десятилетие века получило название «время рэгтайма». Правда, название это закрепилось за ним много позже, главным образом благодаря опубликованному в 1975 году роману Эдгара Доктороу «Рэгтайм» и снятой в 1981 году Милошем Форманом его одноименной экранизации. Хотя, как это ни странно, парадоксально и необъяснимо, саундтрек «Рэгтайма», созданный замечательным композитором и певцом Рэнди Ньюманом, собственно музыки рэгтайм практически не содержал и популяризации рэгтайма как музыкального стиля способствовать не мог.

Впрочем, в США к этому времени рэгтайм, практически забытый со времен своего расцвета в начале века, в популяризации уже не нуждался. Его возрождение началось еще за пять лет до публикации романа Доктороу, в 1970 году, с изданием фирмой Nonesuch пластинки пионера жанра Скотта Джоплина “Piano Rags”, а подлинный триумфальный камбэк состоялся тремя годами позже в 1973-м, с выходом на экраны фильма режиссера Джорджа Роя Хилла «Афера» (в оригинале – “The Sting”). Действие картины, в которой главные герои в исполнении двух красавцев, двух обладающих необоримым обаянием суперзвезд Роберта Редфорда и Пола Ньюмана, изящно и изобретательно обводят вокруг пальца своего недруга, происходит в 1930-е годы. Рэгтайм тогда помнили лишь немногие специалисты по истории джаза, но композитор ретро-картины Марвин Хэмлиш, невзирая на хронологическое несоответствие, буквально пропитал весь саундтрек зажигательной, веселой и в то же время иронично-лукавой – в духе самого фильма – композицией “The Entertainer” классика раннего рэгтайма чернокожего пианиста и композитора Скотта Джоплина. Идея использовать в фильме рэгтайм принадлежала не композитору, а режиссеру. Хэмлиш признавался, что до работы над фильмом он не был таким уж большим поклонником рэгтайма, но, когда он сел за рояль во время записи, все изменилось: «Пианист во мне обнаружил в Джоплине родственную душу».

Фильм пользовался огромной популярностью, был удостоен семи Оскаров, в том числе и за лучшую музыку, а “The Entertainer”, а вслед за ним и весь рэгтайм внезапно обрели всемирную популярность. Не миновала эта популярность и СССР, куда «Афера» каким-то чудом угодила во всесоюзный прокат.

В Америке мелодия семидесятилетней давности взлетела на верхние места чартс библии музыкальной индустрии журнала Billboard. Скотт Джоплин и вместе с ним весь рэгтайм, незамысловатая, непритязательная музыка начала ХХ века, внезапно вновь вошли в моду.

“The Entertainer” – название композиции можно перевести как «шоумен, артист», дословно «развлекатель» – Скотт Джоплин написал в 1902 году. Звукозапись тогда была еще в самом что ни на есть эмбриональном состоянии, так что публикация музыки могла существовать только в виде нотной записи. В 1910-м композиция была опубликована в виде перфорированной ленты для механического пианино, а первая запись пьесы вышла уже только в 1928 году, после смерти Джоплина.

“The Entertainer” не был первым рэгтаймом Джоплина – его “Maple Leaf Rag” (Рэгтайм кленового листа) был написан и зарегистрирован еще в 1899 году. Не был он тем более и первым рэгтаймом. «Отцом рэгтайма» считается белый, хоть и игравший по большей части с афроамериканцами музыкант Бен Харни, написавший первую в этом жанре композицию еще в 1895 году. Соревноваться с Джоплином за право считаться «королем рэгтайма» мог бы еще и Джелли Ролл Мортон (1890–1941) по прозвищу «Профессор». Не избежал увлечения рэгтаймом и недавно приехавший из России эмигрант, будущий классик американской песни Ирвинг Берлин, написавший в 1911 году один из своих первых хитов “Alexander’s Ragtime Band”.

Сам Джоплин родился в 1868 году, спустя всего лишь считаные пару-тройку лет после отмены рабства. Семья была музыкальная: мать пела и играла на банджо, отец играл на скрипке. Скотт освоил гитару, а затем переключился на фортепиано. Живший в их городке в Техасе выходец из Германии Джулиус Вайс научил способного чернокожего мальчика не только технике, но и нотной грамоте и даже основам композиции.

Уже в юности он ступил на путь профессионального музыканта, перемещаясь из города в город и играя в барах и дансингах. В 1893 году был даже лидером бэнда, выступавшего на Всемирной выставке в Чикаго. К тому же времени относятся и его первые композиторские опыты – правда, это были еще не рэгтаймы, а вальсы. В 1890-е годы он даже поступил учиться музыке в колледж для чернокожих в городе Седалиа в штате Миссури и в середине десятилетия – практически одновременно с Беном Харни – стал активно сочинять рэгтаймы, одним из которых и стал его первый хит “Maple Leaf Rag”.

Однако именно “The Entertainer” принес ему настоящую славу и признание. Уже через год после публикации композитор и музыкальный критик Монро Розенфельд, прославившийся больше всего изобретением термина Tin Pan Alley[3], назвал пьесу «лучшей и самой благозвучной композицией Джоплина со звонкой, в высшей степени оригинальной и разнообразной в своей спонтанности структурой».

Страстный пропагандист рэгтайма, Джоплин приложил немало усилий к популяризации и признанию жанра, стремясь преодолеть снисходительное, а то и пренебрежительное отношение к нему части профессионального белого музыкального истеблишмента. В 1908 году он опубликовал учебник «Школа рэгтайма: шесть упражнений для фортепиано».

Со временем, однако, амбиции Джоплина переросли обычно ассоциирующийся с короткими фортепианными пьесами любимый жанр, и он, как настоящий профессиональный композитор, стал тяготеть к крупной, по большей части музыкально-театральной форме. Рэгтайму, впрочем, он не изменял и еще в 1902 году издал ноты балета «Танец рэгтайма», а в 1903-м – свою первую оперу. Коммерческого успеха ни опера, ни балет ему не принесли, но незамеченными не остались. В 1907 году он получил заказ на создание многожанрового (сейчас сказали бы мультимедийного) театрального проекта «Тримониша» – история жизни чернокожей семьи в сельских районах его родного Техаса. «Рэгтайм-опера» – так характеризовал жанр своего опуса сам Джоплин – считается предтечей гершвиновской «Порги и Бесс». При жизни Джоплина (он умер в 1917 году) она была поставлена лишь однажды, в 1915 году, в виде концертного исполнения с самим Джоплином за роялем. Первая полноценная театральная постановка состоялась только в 1972 году, а в 1976-м, на волне успеха «Аферы», “The Entertainer” и возродившейся популярности Скотта Джоплина, он был удостоен за оперу посмертной Пулитцеровской премии.

И все же, когда мы слышим имя Скотта Джоплина, мы вспоминаем в первую очередь “The Entertainer”. Она звучит в одной из серий «Симпсонов» и по всей Америке является любимой мелодией передвижных мороженщиков, которой они привлекают к своему лакомству покупателей. Когда мы слышим слово рэгтайм, в голове сразу включается «звонкая» мелодия “The Entertainer”. В списке «Песен века», составленном Американской ассоциацией звукозаписывающих компаний, “The Entertainer” стоит на почетном десятом месте.

JERUSALEM

Как Emerson, Lake and Palmer познакомили рок-мир с альтернативным гимном Англии

В ноябре 1973 года британская рок-группа Emerson, Lake and Palmer выпустила свой четвертый альбом Brain Salad Surgery.

Открывала альбом песня “Jerusalem” – величественный орган Эмерсона, имитирующие перелив церковных колоколов ударные Карла Палмера и парящий над ними чистый и мощный голос Грега Лейка.

Обозначенное на обложке пластинки имя автора музыки Хьюберт Пэрри рок-аудитории было совершенно неизвестно, а имя автора текста Уильяма Блейка знали лишь специалисты по английской литературе и искусству.

ELP были в тот момент на вершине своей популярности. За внешне традиционной рок-атрибутикой – длинными волосами, громогласным звучанием и бурными эскападами на сцене и за ее пределами – таился совершенно особый подход к музыке. Для не очень образованных в иной, кроме рока музыке, меломанов, они, как и другие группы популярного тогда стиля прогрессив, были воротами в иные музыкальные миры – фольклора, старинной музыки, джаза и классической музыки.

Пусть и не получивший серьезного музыкального образования клавишник и лидер группы Кит Эмерсон был прекрасно «наслышан» в области музыкальной классики и джаза, прекрасно умел их играть и насыщал альбомы группы развернутыми инструментальными пассажами и целыми композициями с заимствованиями из Баха, Белы Бартока, Аарона Копленда, Альберто Хинастеры. А второй альбом группы Pictures at an Exhibition был и вовсе не чем иным, как рок-интерпретацией написанного еще в 1874 году классического фортепианного цикла Модеста Мусоргского «Картинки с выставки».

Многочисленные фаны ELP вслед за своими кумирами с упоением погружались в новый мир и именно благодаря этой группе целое рок-поколение приобщилось к миру музыкальной классики.

Как и в случае с Мусоргским, Бартоком и Коплендом, мало кому понятный “Jerusalem” заставил поклонников Emerson, Lake and Palmer погрузиться в книги (никакого интернета тогда еще и в помине не было) и открыть новую для себя увлекательнейшую страницу английской истории и культуры.

Английский поэт и художник Уильям Блейк (1757–1827), ключевая фигура европейского романтизма, написал стихотворение “And did those feet in ancient time” в 1804 году – оно было частью предисловия к его эпической поэме «Мильтон». Стихотворение было основано на евангельском апокрифе, в соответствии с которым в молодости Иисус Христос ступал своими ногами (those feet) «на зеленые холмы Англии», совершая вместе со своим будущим соратником Иосифом Аримафейским путешествие в Альбион и даже побывал на холмах Гластонбери, месте будущего аббатства. Легенда эта исторически ничем не подтверждена, но освященная ею в изложении Блейка «зеленая Англия родная» могла претендовать на право возвести у себя «небесный град Ерусалим». Пафос стихотворения Блейка был еще и в свойственном романтикам отрицании индустриальной революции и капитализма – “dark Satanic mills” («темные фабрики Сатаны»), а еще спустя более чем полтора века оказался в высшей степени созвучен духу хиппи, именно на холмах Гластонбери основавшим свой знаменитый рок-фестиваль.

На протяжении более чем века стихотворение было прочно забыто, пока в 1916 году его не включили в антологию патриотической английской поэзии, призванную поддержать боевой дух нации во время тяжелых и кровопролитных сражений Первой мировой войны. Тогда же, в 1916 году, композитор Хьюберт Пэрри положил стихотворение Блейка на музыку, а еще спустя шесть лет другой английский композитор Эдвард Эльгар оркестровал мелодию, и уже под названием «Иерусалим» она была впервые исполнена на фестивале в Лидсе.

Услышав торжественный гимнообразный мотив с возвышенным, прославляющим и придающим родной Англии божественную святость текстом, король Георг V заявил, что предпочел бы «Иерусалим» в качестве национального гимна принятому в этом качестве гимну «Боже, храни короля». Газета New York Times писала, что «”Иерусалим” становится самой популярной патриотической песней в стране и все чаще используется в качестве альтернативы национальному гимну».

Как в Британии нет официально утвержденной Конституции, так нет и официально утвержденного гимна. И с тех пор, вот уже век, время от времени раздаются голоса о необходимости заменить «Боже, храни королеву» на «Иерусалим».

В качестве компромисса нередко звучит предложение оставить «Боже, храни королеву» (или короля) в качестве гимна Британии, и сделать «Иерусалим» гимном Англии.

Но даже и без официального признания «Иерусалим» звучит повсюду, став одной из самых узнаваемых и популярных песен в стране. В последний вечер Proms – популярнейшего фестиваля классической музыки в величественном лондонском зале Royal Albert Hall – «Иерусалим» неизменно звучит в исполнении не только оркестра и хора, но и всего пятитысячного зала, в упоении распевающего текст песни и размахивающего флажками – как Британии, так и Англии. Именно «Иерусалим» сопровождал торжественную церемонию венчания принца Уильяма и Кейт Миддлтон в Вестминстерском аббатстве в 2011 году. А годом позже «Иерусалим» был выбран в качестве гимна на церемонии открытия Олимпийских игр в Лондоне. Хотя, когда поднимался флаг Игр, в знак уважения к присутствовавшей на церемонии Елизавете Второй, зазвучал все же «Боже, храни королеву».

В международных спортивных соревнованиях перед выступлением национальной сборной «Иерусалим» нередко становится весомым конкурентом более привычному гимну – в особенности в таких традиционно английских видах спорта, как крикет и регби. Двойственность ситуации вызвала оживленное обсуждение в парламенте в 2010 году, но министр спорта, отвечая на запросы парламентариев, сказал, что, так как официального гимна в стране нет, каждый спорт волен выбирать себе гимн по вкусу.

Воспользовавшись разрешением, сборная Англии перед Играми Содружества[4] 2010 года опросила сограждан, какой гимн они предпочтут услышать в случае победы своей команды на Играх. 52 процента выбрали «Иерусалим».

А что же Emerson, Lake and Palmer? Сегодня это звучит совершенно невероятно, но торжественная и в высшей степени уважительная версия гимна в исполнении рок-группы была удостоена не почтительно приветственного к себе отношения, а …запрета Би-би-си. Корпорация относилась к поп- и рок-музыке традиционно подозрительно.

«Они просто боялись, что мы изуродовали гимн. Скорее всего, они даже и слушать нашу версию не стали. Для нас же [обращение к «Иерусалиму»] было проявлением уважения и любви. Мы даже не могли представить себе, что столкнемся с такой узколобостью…», – так с горечью описывал ситуацию много лет спустя барабанщик группы Карл Палмер.

MACK THE KNIFE

Мэкки-Нож – Беня Крик Веймарской республики

«Баллада о Мэкки-Ноже» – кабаре, бурлеск, вечнозеленый стандарт джаза, рока и поп-музыки. История английско-немецко-американского Бени Крика – одна из самых ярких, интересных и богатых контекстом песен ХХ века.

Берлин 1920-х годов бурлил. Германия еще совершенно не оправилась от сокрушительного поражения в только что завершившейся тяжелой и кровопролитной войне, которая стоила ей не только миллионов жизней, но и утраченных территорий, чувства национального унижения и жесточайшего экономического кризиса. Свирепствовала тысячепроцентная инфляция, нищета была повсеместной, улицы были полны бандитами, спекулянтами, проститутками и всевозможным жульем.

Однако эта, казалось бы, беспросветная безысходность и безнадега сопровождалась беспрецедентным всплеском и подъемом культуры и искусства. Двигателем подъема были потянувшиеся в возникшую на развалинах империи Веймарскую республику после 1918 года американские инвестиции. До стабильности, однако, было еще далеко, и, опасаясь сжирания ненасытной инфляцией своих только-только заработанных денег, новая буржуазия безудержно прожигала их в выросших как грибы ресторанах, кафе, кабаре, театрах и синематографах.

Высвободившиеся из-под цензурного гнета берлинские интеллектуалы, художники, артисты и музыканты наполнили город новыми звуками – джазом и шумовой музыкой, новой образностью – авангардом, супрематизмом и дадаизмом и новой, броской выразительностью, так и названной – экспрессионизм.

Культура была левой и космополитичной. Еще не подозревавшие, что их ожидает через десятилетие, немецкие евреи занимали если не господствующее, то очень заметное положение в музыке, театре и литературе.

Как рыба в воде, очень органично и естественно ощущал себя в этой атмосфере сложившийся в 1927 году творческий альянс поэта и драматурга Бертольда Брехта и композитора Курта Вайля. Брехт, выходец из благополучной буржуазной и вполне набожной протестантской семьи, до того, как увлечься театром, активно участвовал в революционных событиях ноября 1918 года[5], был на траурном митинге памяти революционеров-коммунистов Розы Люксембург и Карла Либкнехта и сотрудничал с коммунистической газетой «Фольксвилле». Вайль рос в религиозной еврейской семье, его отец был кантором, а первое подростковое сочинение называлось «Еврейская свадебная песня». И, хотя он испытал влияние и Арнольда Шёнберга, и Игоря Стравинского, в отличие от многих сверстников-композиторов, тяготел он не столько к инструментальным авангардным композициям, сколько к пронизанному левыми идеями музыкальному театру.

Первая же совместная работа тандема Брехт-Вайль «Трехгрошовая опера» – реинтерпретация «Оперы нищих», так называемой «балладной оперы» английского драматурга XVIII века Джона Гея на музыку Иоганна Пепуша – породила и самый знаменитый, навеки прославивший их творческий союз хит, «Балладу о Мэкки-ноже».

«Баллада о Мэкки-Ноже» открывает оперу, она – первый из главный из зонгов, которыми насыщен весь спектакль. Она же музыкальный портрет-представление главного героя «Трехгрошовой оперы». У Брехта его зовут Мэкки-Нож (Mackie Messer), и песня о нем – современная версия так называемых murder ballads, «баллад об убийстве», популярного в средневековой Европе жанра песен о разбойниках-убийцах. Мэкки-Нож в свою очередь – осовремененная версия Макхита, главного героя английской «Оперы нищих». Все эти персонажи больше всего напоминают жестокого, беспощадного, но вместе с тем невероятно обаятельного Беню Крика – героя написанных примерно в то же время «Одесских рассказов» Бабеля.

Премьера спектакля состоялась 31 августа 1928 года в берлинском «Театре на Шиффбауэрдамм» и имела сенсационный успех. Не традиционная опера и не мюзикл, «Трехгрошовая опера» была пронизана свингующими джазовыми мелодиями, в полной мере отвечала духу времени – и острой, современной и очень новой музыкальной формой, и не менее острым, беспощадно критическим взглядом на мир.

Парадоксально, но задуманная как критика капитализма опера принесла своим создателям-социалистам грандиозный коммерческий успех. Спектакль в «Театре на Шиффбауэрдамм» выдержал 400 представлений, в 1931 году австрийский режиссер-экспрессионист Георг Пабст снял киноверсию – один из первых звуковых фильмов в Европе. К 1933 году, когда после прихода нацистов к власти Брехт и Вайль вынуждены были бежать из Германии, опера была переведена на 18 языков и выдержала 10 тысяч представлений в разных странах Европы, в том числе в 1930 году в Камерном театре Таирова в Москве. Ну а в 1938 году Вайль был провозглашен у себя на родине композитором «дегенеративной музыки» и так в Германию до конца своих дней и не вернулся.

Англоязычная версия баллады под названием “Mack the Knife” зажила уже своей собственной, во многом оторванной и от «Трехгрошовой оперы», и от ее авторов жизнью. Успех – настоящий, мощный коммерческий успех, возможный только в Америке, – настиг ее только в 1950-е годы, и застать его не успели ни Вайль, умерший в той же Америке в 1950 году, ни Брехт, живший свои последние годы в ГДР и умерший там в 1956-м.

Первая бродвейская постановка была осуществлена еще в 1933 году, но тот спектакль успехом не пользовался, продержался на сцене всего 10 дней и остался практически незамеченным. В 1954 году, уже после смерти Вайля, в новом переводе американского композитора и либреттиста Марка Блитцстайна «Трехгрошовая опера» вернулась на Бродвей и не сходила со сцены шесть лет. В роли Дженни Дайвер выступила вдова Вайля Лотте Ленья, прославившаяся этой ролью еще в Берлине в 1928 году.

Но главный толчок ко всемирной славе и непреходящей популярности “Mack the Knife” придал Луи Армстронг. Вдохновленные успехом бродвейской постановки продюсеры фирмы Columbia убедили великого джазового трубача и певца записать свою версию песни. Перевод Блитцстайна смягчил и опустил некоторые кровавые ужасы брехтовского оригинала, а вечно улыбающийся и неизменно оптимистичный Сатчмо со своей свингующей трубой и скэт-вокалом и вовсе превратил погребально-мрачный номер в задорно-развязную песенку веселого гангстера.

За Армстронгом в ряд исполнителей ставшего сверхпопулярным и практически мгновенно вошедшим в число «вечнозеленых» стандарта последовала череда самых крупных звезд джаза и популярной музыки: Элла Фитцджеральд в сопровождении оркестра Дюка Эллингтона, Фрэнк Синатра, Тони Беннет, Бинг Кросби, Пегги Ли, Либераче.

Со временем притягательность Mack the Knife, кажется, только растет.

Немецкая певица Уте Лемпер вернула песне зловещий шик берлинского кабаре, исполнив «Die Moritat von Mackie Messer» в оригинале на немецком. Ник Кейв воздал должное знаменитой «балладе убийств» и, видимо не без ее влияния, записал целый альбом под названием Murder Ballads. В альбоме, посвященном музыке Курта Вайля Lost in the Stars, знаменитый американский продюсер Хэл Уилнер отдал песню Стингу, который настолько вдохновился ею, что впоследствии стал исполнять ее в оригинале на немецком. Марианна Фэйтфулл включила свою версию песни в альбом 20th Century Blues, практически полностью посвященный музыке Курта Вайля. В 1980-е годы вильнюсское трио авангардного джаза Ганелин-Тарасов-Чекасин неизменно завершало концерты по-своему искривленной, но все равно невероятно изящной инструментальной версией “Mack the Knife”.

Не прошли мимо нее и даже такие откровенные поп-артисты, как Робби Уильямс и бойз-бэнд Westlife.

Именно “Mack the Knife” повлек за собой популярность и других песен Вайля среди рок-музыкантов – достаточно вспомнить Alabama Song (Whisky Bar), которую пели The Doors, Дэвид Боуи и другие.

И, наконец, парадокс, который оставил бы, наверное, довольно горький привкус у социалистов Брехта и Вайля. Коммерческим зенитом, и, многие скажут, художественным надиром знаменитой песни стало использование ее в рекламе схватившегося за созвучность своему названию «Макдональдса».

Но даже и это «падение» нисколько не снизит статус «Баллады о «Мэкки-Ноже» как одной из великих песен ХХ века.

THE HOUSE OF THE RISING SUN

Двойной бумеранг мифического «Дома восходящего солнца»

«Дом восходящего солнца» – красивое, романтическое название одной из самых красивых песен раннего рока. Песни, для большинства меломанов прочно и навсегда ассоциирующейся с английской группой The Animals – гипнотическое гитарное вступление Хилтона Валентайна, завораживающее органное соло Алана Прайса и полный отчаянного трагизма голос Эрика Бёрдона.

Именно Animals прославили песню на весь мир, именно благодаря им ее узнала широкая Америка. Вышедший в США в августе 1964 года (в Британии в мае) сингл в сентябре оказался на вершине американских чартс. Именно тогда в Америке и заговорили о «британском вторжении». Да, Beatles практически безраздельно господствовали в американских хит-парадах уже с января, когда вышла первая американская сорокапятка[6] группы “I Want to Hold Your Hand”, и с февраля, когда они покорили страну своим выступлением на телешоу Эда Салливана. В апреле все пять первых строчек в американских хит-парадах занимали Beatles – успех беспрецедентный и неповторимый, о котором даже Элвис мог только мечтать. Но это все же был успех одной группы. Появление Animals c “The House of the Rising Sun” заставило говорить о «британском вторжении». Вслед за Beatles и Animals Дасти Спрингфилд, Rolling Stones, Kinks, Dave Clark Five, Zombies, Herman Hermits и другие стали «боевыми отрядами» бывшей метрополии, которые, как с некоторым изумлением и оторопью писала американская пресса, мгновенно, успешно и без единого выстрела провели повторную колонизацию Америки – пусть теперь и всего лишь культурную, музыкальную.

Парадокс, конечно же, заключался в том, что британцы победили Америку ее же оружием. Все они учились у Элвиса Пресли, Чака Берри, Бадди Холли и других американских героев раннего рок-н-ролла. Все они – особенно Rolling Stones, Animals, да и другие – были вскормлены на американском блюзе. Но нигде этот музыкальный бумеранг не был так очевиден, как в “The House of the Rising Sun”. По большей части британцы, восприняв американские влияния, преобразовывали их в свою музыку. Animals же, нисколько не смущаясь, взяли уже десятилетия обретающуюся в поле американской популярной культуры, перепетую многими исполнителями, в том числе и звездами, американскую песню и, лишь слегка обогатив ее завораживающе-гипнотической аранжировкой Алана Прайса, превратили ее в свой хит, завоевав попутно не только Америку, но и весь мир.

В 1937 году 22-летний исследователь и собиратель американского фольклора Алан Ломакс, куратор созданного десятилетием раньше его отцом фольклористом Джоном Ломаксом «Архива американской народной песни», странствовал в поисках песен по американской глубинке. Его не интересовали новые песни, он искал так называемые “floating songs” – плавающие, блуждающие песни. Песни эти кочевали по городам и весям (главным образом весям) провинциальной Америки, помогали трудиться сборщикам хлопка на плантациях Юга, отбивали ритм строителям железных дорог и развлекали зрителей так называемых medicine show – сохранившихся еще с колониальных времен бродячих цирков, в которых заправлявшие ими странствующие лекари, вместе со зрелищем навязывали публике и свои сомнительного качества снадобья. Ломакс, как говорил он сам, хотел «уловить демократический, межрасовый, интернациональный характер» американского фольклора. Он хотел задокументировать, описать и классифицировать звуковую среду повседневной жизни простого американского люда.

В шахтерском городке Миддлсборо в штате Кентукки он записал 16-летнюю дочь шахтера Джорджию Тернер, которая с собственным сопровождением на слайд-гитаре спела полутораминутный блюз о некоем манящем дьявольском месте – то ли борделе, то ли игорном доме в Новом Орлеане. Ломакс назвал песню “The Rising Sun Blues” и включил ее в изданную им в 1941 году антологию «Наша поющая страна», приписав юной Джорджии авторство текста. И лишь после этого он узнал, что его открытие на самом деле не открытие и что песня существовала задолго до того, как Джорджия Тернер появилась на свет. Оказывается, еще в 1933 году крохотный лейбл Vocalion издал «Rising Sun Blues» в исполнении двух чернокожих музыкантов раннего блюза Кларенса «Тома» Эшли и Гвена Фостера. Эшли рассказывал, что слышал песню от своего деда. Эшли и Фостер оба были родом из культурного региона Аппалачи, части одноименной горной системы, со своей совершенно уникальной культурной традицией. Аппалачи простираются от южной границы штата Нью-Йорк до северной границы Джорджии и Алабамы, и в этих богом забытых местах на протяжении столетий в почти нетронутом виде сохранились привезенные сюда ранними колонистами еще в XVII–XVIII веках традиционные английские и шотландские баллады. Таким образом, вполне можно предположить, что мелодия “The Rising Sun Blues”, автора у которой нет и которая считается народной, пришла в Америку из Британских островов, и достигший в 1964 году Америки бумеранг «Дома восходящего солнца» совершил путешествие через Атлантику дважды.

Как бы то ни было, публикация Ломакса обратила на себя внимание Вуди Гатри – трубадура американского рабочего люда, который записал песню в 1941 году. Через несколько лет вслед за ним последовал легендарный блюзмен Ледбелли, а на рубеже 1950–1960-х песню подхватило новое поколение левоориентированных певцов, сделавших фолк знаменем своего движения. В 1958 году песню записал Пит Сигер, в 1960-м Джоан Баэз. А в 1962-м в аутентичной, полуистеричной, хриплой блюзовой манере под акустическую гитару ее спел и включил в свой дебютный альбом Боб Дилан.

Вокалист Animals Эрик Бёрдон впервые услышал песню в одном из фолк-клубов своего родного Ньюкасла. Он и его группа обогатили ее своей электрифицированной аранжировкой, которая и сделала ее всемирно знаменитой.

По словам Джона Стила, барабанщика Animals, Дилан рассказывал ему, что когда он у себя по автомобильному радио впервые услышал версию английской группы, то выскочил из машины и со смесью восторга и зависти стал колотить кулаками по капоту. Именно это стало одним из важных импульсов случившегося с ним годом спустя перехода к электрическому року.

В рок-историографии “The House of the Rising Sun” в версии Animals принято считать первым хитом зарождающегося стиля фолк-рок. Обозреватель Би-би-си Ральф Маклин назвал сингл «революцией, навсегда изменившей лицо современной музыки». Один из самых авторитетных рок-критиков Лестер Бэнгс назвал версию Animals «блестящей переаранжировкой», а их исполнение «новым стандартом, родившимся из старой традиционной композиции». Песня входит во все существующие списки величайших песен всех времен и народов – от Грэмми до журнала Rolling Stone.

Легендарный статус песни заставил неутомимых исследователей искать в Новом Орлеане следы настоящего Дома восходящего солнца. Что это было? Бар, бордель, игорный дом, дешевый пансион? По одной из версий, песня – о девушке (следует напомнить, что в ранних версиях она часто поется от имени женщины), убившей своего отца, игрока и пропойцу, который избивал свою жену, и поется она в тюрьме, из окон которой видно восходящее солнце. По другой, так называлась клиника, в которой проституток лечили от сифилиса. В одном из путеводителей по Новому Орлеану указывается даже конкретный адрес – дом номер 1614 по Авеню Эспланада, где между 1862 и 1874 годами существовал бордель, названный по имени его хозяйки мадам Ле Солей Леван, что в переводе с французского означает «восходящее солнце». Есть еще немало не менее захватывающих теорий, но точного ответа найти так и не удалось, и тайна еще больше укрепила загадочный, мифический ореол вокруг песни.

SUMMERTIME

Непреходящая магия простой песни

Несколько самых страстных и преданных поклонников (правильнее, наверное, было бы сказать фанатов) гершвиновской “Summertime” (а имя им легион) создали в Facebook специальную группу, где они скрупулезно собирают все, которые им удалось найти (на 45 языках мира), версии песни и публикуют регулярно обновляемый результат своих изысканий. К тому момент, когда я заканчивал работу над книгой, летом 2021 года, чисто количественный результат выглядел так:

«На 00.00 по Гринвичу 1 мая 2021 года мы знаем о по меньшей мере 101 810 публичных исполнения песни. 86 029 из них были записаны. 73 932 из них в полном виде присутствуют в нашей коллекции».

Можно не сомневаться, что к тому моменту, когда эта книга попадет в руки читателю, число это еще вырастет. Боюсь, что все конкуренты – и “Yesterday”, и “My Way”, и кто там еще подбирается к вершине – тихо плачут в углу.

Тихая колыбельная, открывающая оперу Джорджа Гершвина «Порги и Бесс», превратилась за прошедшие с момента ее написания 85 лет в настоящий глобальный феномен. Как это чаще всего в таких случаях бывает, в момент создания шедевра никто о подобного размаха успехе не мог и помышлять. Тем более интересно взглянуть в историю, попытаться понять, что же стоит за “Summertime”, откуда, из какого исторического контекста она такая появилась на свет.

1920–1930-е годы прошлого столетия, окрещенные с легкой руки писателя Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда «веком джаза», стали началом знаменательного процесса в американской истории, процесса культурной эмансипации негритянского населения страны. Задавленные рабством и последующими десятилетиями сегрегации, дискриминации и практически полного отсутствия доступа к образованию, по-прежнему воспринимаемые большинством белой Америки как дикари[7] чернокожие американцы лишь в начале века стали постепенно нащупывать свою собственную культурную идентичность. До этого их культура существовала почти исключительно в виде устной традиции, а отображение их жизни вмещалось в узкое прокрустово ложе между откровенным, полным ненависти и презрения расизмом типа «Рождения нации» и показным сентиментальным сочувствием образца «Хижины дяди Тома»[8]. Лишь на рубеже XIX-ХХ веков стали появляться первые единичные черные интеллигенты – писатели, художники, музыканты. Но только в 1920-е так называемый «Гарлемский ренессанс», или «Новое негритянское движение» (New Negro Movement), породил настоящий взрыв афроамериканской поэзии, литературы, музыки, живописи, моды и даже кино. Смысл и пафос движения состояли в высвобождении от сковывающего ярлыка «черного примитивизма» и обретения некоей пока еще трудно осознаваемой черной идентичности. Проблема «Гарлемского ренессанса» состояла, однако, в том, что по большей части он и порожденная им культура были замкнуты в рамках афроамериканской общины и лишь считаные единицы из белой интеллектуально-культурной среды обращали на него серьезное внимание. Однако именно это белое внимание – растущая популярность джаза, появление вдохновленной джазом серьезной композиторской музыки Игоря Стравинского и Дариуса Мийо и новая, посвященная черным «белая» литература сыграли решающую роль в культурной эмансипации афроамериканцев.

В числе этой новой литературы оказался опубликованный в 1925 году роман Дюбоза Хейуорда «Порги». И хотя сам Хейуорд принадлежал к потомственной плантаторской элите Юга, в своем романе он, как писал ведущий деятель «Гарлемского ренессанса» поэт Лэнгстон Хьюз, «сумел белыми глазами увидеть чудесную поэзию обитателей черных районов своего родного Чарльстона и сделать их по-настоящему живыми». А биограф Хейуорда назвал «Порги» «первым серьезным романом, в котором черные изображены без снисходительности».

В центре романа – история живущего в трущобах Чарльстона чернокожего инвалида Порги, который пытается вызволить Бесс из-под власти ее жестокого любовника, драг-дилера. В 1926 году с предложением сделать на этот сюжет оперу к писателю обратился 28-летний композитор Джордж Гершвин. Однако реальная работа над оперой началась только 1934 году – с того, что Гершвин, чтобы пропитаться «духом места», отправился вместе с Хейуордом в Южную Каролину. Тексты песен-арий писал его старший брат Айра, к тому времени уже опытный поэт-песенник, хотя тексты к самым знаменитым номерам, включая «It Ain’t Necessarily So» и «Summertime», написал сам Хейуорд.

Гершвин с самого начала хотел придать погруженной в гущу простого черного люда истории такую же корневую, окрашенную фольклорным колоритом музыку.

«Порги и Бесс» – это фольклорное сказание, – говорил он. – И люди в ней, естественно, поют народную музыку. В то же время я решил не использовать оригинальный фолк-материал, так как мне хотелось добиться во всей музыке стилистического единства. Поэтому я сам написал для оперы спиричуэлы и фолк-песни. Но они все равно фолк-музыка, и потому «Порги и Бесс», имея форму оперы, становится фолк-оперой».

Однако какой фолк-колорит проявится в его сочинении? При всей нацеленности на воссоздание негритянского традиционного музыкального колорита, Гершвин мучался сомнениями – сам-то он ведь был человеком совершенно иной музыкальной культуры. Да, ко времени начала работы над оперой, к своим 35 годам, он был уже признанный и популярный американский композитор, автор успешных бродвейских мюзиклов и нескольких «серьезных» оркестровых сочинений, в числе которых была теперь уже легендарная «Рапсодия в стиле блюз». И все же Гершвин, как та самая негритянская культура, на помощь которой он столь решительно бросился, взявшись за оперу «Порги и Бесс», все еще находился в поиске собственной идентичности.

Получивший при рождении имя Яков Гершович, он родился в семье только-только бежавших в Америку от еврейских погромов в России иммигрантов. Семья не только говорила на идише, но и жила в так называемом районе идиш-театров в Нью-Йорке (Yiddish Theater District) – несколько кварталов в Нижнем Ист-Сайде, насыщенные всевозможными водевилями, мюзик-холлами, театриками на идиш, где братья Джордж и Айра проводили все свое время и даже подыгрывали в массовке.

Конечно же при таком рождении и воспитании идиш-культура, в первую очередь музыкальная, прочно впиталась в сознание и, что быть может даже важнее, в подсознание будущего композитора, и неудивительно, что, взявшись за воссоздание традиционного этнического материала, он опасался, что та этника, которая польется из него, окажется не столько негритянской, сколько еврейской.

«Как тебе кажется, это звучит достаточно по-негритянски?» – такими вопросами о “Summertime” он донимал своего друга, Бернарда Херрманна, будущего автора музыки к фильмам Хичкока, такого же, впрочем, выходца из семьи евреев-иммигрантов из России. «Какая разница? – отвечал ему на это Херрманн. – Негритянская музыка, еврейская музыка, все они похожи». Джордж все же не мог успокоиться: «И все равно я волнуюсь. С нее начинается моя «Порги и Бесс». Как бы люди не решили, что она звучит слишком по-идиш».

В то же время стремление Гершвина следовать за образцами афроамериканской музыки, в первую очередь спиричуэлами, тоже несомненно сказалось на песне. До такой степени, что некоторые и вовсе называют ее адаптацией классического спиричуэла “Sometimes I Feel Like a Motherless Child”. Интересно, как в своей книге «Забавно, но это вовсе не звучит по-еврейски» рассуждает на тему взаимоотношения афроамериканских и еврейских влияний в “Summertime” музыкальный критик Джек Готлиб: «Назвать “Summertime” адаптацией, сознательной переработкой ранее существовавшего материала было бы неверно. Еврейские колыбельные обычно строятся в дорийском ладу с пониженной седьмой ступенью (просто ре), в то время как спиричуэлы в традиционном минорном ладу, с повышением седьмой ступени (ре-диез). Правильнее всего считать “Summertime” слиянием еврейских и афро-американских компонентов».

Перед премьерой осенью 1935 года Гершвина поджидали куда более серьезные проблемы, чем тонкости взаимоотношения еврейских и негритянских мелодических компонентов в музыке “Summertime”. Американский театр, как и вся американская жизнь, еще полностью находился во власти сегрегации. Для премьеры в нью-йоркском Карнеги-холле ему пытались навязать на роль Порги Эла Джолсона – белого певца и актера, который уже прославился в первом звуковом фильме «Певец джаза», где он с выкрашенным черной краской лицом играл чернокожего артиста. Гершвин хотел видеть в этой роли Пола Робсона[9], в итоге пришлось идти на компромисс. Зато, когда спектакль был перенесен на Бродвей, Гершвин уже сумел настоять на своем, и там был полноценный афроамериканский актерский состав.

Самая первая запись “Summertime” была сделана еще до премьеры, летом 1935 года. Спела песню в сопровождении самого Гершвина на фортепиано оперная певица мулатка Эбби Митчелл, которой, собственно, и предстояло ее петь во время премьеры на сцене Карнеги-холла.

Уже год спустя, после нескольких месяцев успешного прогона оперы на Бродвее, “Summertime” записала великая Билли Холидей. В ее исполнении песня мгновенно стала хитом, и с тех пор зажила отдельной от оперы самостоятельной жизнью.

Нет смысла даже пытаться начинать перечислять все те десятки тысяч ее исполнений, но есть некоторые – начиная, конечно, с Билли Холидей – обойти которые невозможно.

В 1952 году легендарная оперная сопрано чернокожая Леонтина Прайс спела партию Бесс в постановке «Порги и Бесс» вместе со знаменитым джазовым певцом Кэбом Кэллоуэем. А в 1960-м она записала “Summertime” с Венским филармоническим оркестром под руководством знаменитого Герберта фон Караяна.

В 1956 году «королева госпел» Махалия Джексон, сочетавшая пение религиозных спиричуэлов с активной борьбой за права своих афроамериканских соплеменников, нарочито выпятила в песни ее негритянские элементы, подчеркнув родство песни со спиричуэлом “Sometimes I Feel Like a Motherless Child”.

Год спустя, в 1957 году, знаменитый джазовый импресарио Норман Гранц решил выпустить студийную запись «Порги и Бесс» на своем лейбле Verve Records. Кроме пышного оркестра исполнителей-вокалистов было всего двое: Луи Армстронг и Элла Фитцджеральд. На “Summertime” чистый звук трубы Армстронга переходит в такой же кристально чистый голос Эллы, а затем хриплый джазовый рык Луи превращает песню в настоящий джазовый стандарт. Именно с этого исполнения и пошла ее мировая слава.

Еще через год, в 1958-м, Майлс Дэвис, на пике своего в высшей степени плодотворного сотрудничества с композитором и аранжировщиком Гилом Эвансом[10] записал альбом Porgy and Bess с пронзительно печальной, на засурдиненной трубе, версией “Summertime”. Обычно скупой на похвалы самому себе Дэвис сказал: «Эту пластинку я и сам купил бы».

В 1968 году отчаянная, неудержимая Дженис Джоплин познакомила с великой песней уже новое, рок-поколение.

В 1994-м Питер Габриэль записал песню с легендарным исполнителем на губной гармошке, другом Гершвина Лэрри Адлером.

В 1973-м ямайский певец Би Би Ситон сделал из Summertime регги, в 1980-е кубинский перкуссионист Монго Сантамария превратил ее в зажигательную латиноамериканскую самбу, в 2012-м Анжелика Киджо из Бенина насытила ее африканской экспрессией, британская группа Morcheeba увидела в ней основу для модного трип-хопа, а знаменитый актер Уилл Смит обогатил классическую песню хип-хоп-звучанием.

Никакой анализ, никакое постижение алгеброй гармонии не в состоянии выявить тайну магии этой простой, но такой универсальной песни и непреходящей всеобщей любви к ней. А ведь кроме великой чарующей мелодии Гершвина в ней есть еще и зовущие к полету, обращенные матерью к ее сыну слова:

«Лето, и жизнь прекрасна.

Однажды утром ты проснешься с песней на устах,

Расправишь крылья и полетишь к небу —

И ничто никогда не сможет тебе помешать».

CARAVAN

Как Дюк Эллингтон и его тромбонист Хуан Тизол посеяли первые зерна world music

Дюк Эллингтон – один из крупнейших музыкантов ХХ века, основатель и бессменный лидер самого известного и уважаемого оркестра в истории джаза, величайший джазовый композитор. Парадокс, однако, заключается в том, что некоторые самые знаменитые композиции эллингтоновского оркестра принадлежат вовсе не перу самого лидера, а его музыкантов. Одной из таких композиций, “Take the A Train” Билли Стрейхорна, на протяжении десятилетий остававшейся музыкальной визитной карточкой не только эллингтоновского оркестра, но и джазовой программы Уиллиса Коновера Jazz Hour на волнах «Голоса Америки», у нас в книге посвящена отдельная статья.

Другая – известная и популярная в мире, пожалуй, не меньше, если не больше, чем “Take the A Train” – экзотическая, свингующая, наполненная колоритными восточными ритмами пьеса “Caravan” тромбониста Хуана Тизола. Строго говоря, официально во всех справочниках, на пластинках и нотных сборниках авторство «Каравана» указано двойное – Хуан Тизол и Дюк Эллингтон. На самом же деле тему пьесы придумал Тизол, а Эллингтон лишь придал ей богатое оркестровое звучание.

Хуан Тизол родился на год позже Эллингтона, в 1900 году, на архипелаге Пуэрто-Рико в Карибском море, спустя два года после того, как после победы в войне с Испанией США присвоили архипелагу статус так называемой «неинкорпорированной», полуавтономной своей территории, то есть, по сути дела, американской колонии. В этом статусе он пребывает и по сей день. Жители островов – испаноязычные, но в 1917 году они получили право на американское гражданство, и за минувшее столетие интеграция пуэрториканцев в языковую и культурную среду Америки сделала их в общем-то почти полноправными американцами[11].

В 1920 году, однако, когда молодой пуэрто-риканский музыкант Хуан Тизол впервые приехал в Америку, по-английски он не говорил ни слова, об американской культуре, музыке и только-только появившемся джазе почти ничего не знал. Тизол рос в музыкальной семье, его первым инструментом была скрипка, но вскоре он переключился на тромбон, который так и остался главным инструментом его жизни. Музыкальная юность Тизола прошла под руководством его дяди, директора и городского духового оркестра, и симфонического оркестра столицы Пуэрто-Рико Сан-Хуана. В 1920 году юноша попал в небольшой бэнд, который решил правдами или неправдами перебраться в Америку. Получилось скорее неправдами: так как денег не было, до Вашингтона добирались преимущественно зайцами. Добравшись, устроились в небольшой местный театр, где их работа состояла в обеспечении музыкального сопровождения гастролирующим комедиантам и немым кинофильмам. Там он и познакомился с уроженцем Вашингтона, тогда еще так же перебивавшимся случайными музыкальными заработками, только классом повыше – на светских балах и приемах в посольствах – пианистом Эдвардом Кеннеди Эллингтоном, который с детства из-за своих изящных манер и пристрастия к элегантной одежде получил прозвище Duke (герцог). В 1929 году Тизол вошел в оркестр Эллингтона.

Как вспоминал много лет спустя сын Дюка Мерсер Эллингтон, мелодию «Каравана» Тизол придумал еще в Пуэрто-Рико. Первая запись была сделана в декабре 1936 года причем под именем не самого эллингтоновского оркестра, а одного из его ответвлений – инструментального септета Barney Bigard and His Jazzopators, в котором, впрочем, на рояле играл сам Дюк. Мелодичный протяжный звук кларнета лидера Барни Бигарда вызывал в памяти не столько латиноамериканские, сколько ближневосточные ассоциации – бредущего по пустыне каравана верблюда и тягучее пение ближневосточной зурны[12].

Уже через пять месяцев композицию записал и полный эллингтоновский оркестр. Солировал на тромбоне уже ее автор Хуан Тизол. «Караван» быстро и прочно вошел в постоянный репертуар оркестра, Эллингтон неизменно на протяжении многих лет играл ее вторым номером во всех концертах. Тизол немедленно продал права на композицию менеджеру оркестра и издателю всех эллингтоновских композиций Ирвингу Миллзу за 25 долларов. Справедливости ради надо сказать, что, когда «Караван» приобрел всемирную популярность, Миллз вернул Тизолу и авторские права и немалую часть заработанных пьесой за эти годы авторских отчислений.

Тизол проработал с Эллингтоном до 1944 года и наряду с трубачом Кути Уильямсом, саксофонистами Беном Уэбстером и Джоном Гонсалвешом и контрабасистом Джимми Блэнтоном превратился в одного из главных солистов, опору великого оркестра. Он не только украшал его звучание мелодичным, некоторые критики даже считали излишне «сладким» голосом своего тромбона, но и обогатил эллингтоновский репертуар еще несколькими композициями: «Bakiff», «Pyramid», «Moonlight Fiesta», «Conga Brava», «Sphinx» и «Keb-lah». Как очевидно по названиям, все они так или иначе были окрашены восточным колоритом. Был среди его композиций и еще один, помимо «Каравана», хит – написанная в 1941 году и также ставшая стандартом “Perdido”. Но “Caravan” так и остался непревзойденным.

В 1944 году Тизол ушел от Эллингтона в оркестр Гарри Джеймса. В 1951-м Дюк привлек его к себе вновь, но это возобновленное сотрудничество продлилось недолго. Он переехал в Калифорнию, где спорадически играл в тех или иных составах, изредка даже и с Эллингтоном, живя главным образом на авторские отчисления от «Каравана», которых благодаря джентльменскому поступку Ирвинга Миллза и гигантской всемирной популярности пьесы, ее бесконечным исполнениям, радиотрансляциям и переизданиям было немало. Умер Тизол в 1984 году.

С момента появления «Каравана» должны были пройти еще десятилетия, прежде чем возникшие в популярном музыковедении терминологические определения world music и exotica[13] узаконили инородные экзотические культурные влияния в джазе и популярной музыке. Интересно при этом, что сам изобретатель exotica Мартин Денни характеризовал придуманный им жанр как «сочетание звучаний тихоокеанского региона и Востока… то, как это звучание представляется людям, хотя на самом деле это чистая фантазия». Это определение в полной мере относится к четко не выявленному, но в то же время отчетливо «экзотическому» музыкальному колориту «Каравана».

Но и без специфических терминологических ярлыков завораживающе-гипнотический ритм и раскачивающийся свинг «Каравана» сделал его одной из самых популярных, известных и любимых в мире мелодий, в которой Восток, полумифический, не поддающийся четкому географическому определению, но столь чарующий и манящий, впервые оказывается в мейнстриме западной популярной музыки.

Нет, наверное, джазового музыканта или ансамбля, который устоял бы от соблазна поддаться этому чарующему ритму. Тут и Диззи Гиллеспи, и Арт Тейтум, и Оскар Питерсон, и Телониус Монк, и Арт Блейки, и Уинтон Марсалис, и Арчи Шепп, и оркестры Поля Мориа и Рэя Кониффа, и даже первая звезда рок-н-ролла Билл Хейли со своими Comets. Тот же Ирвинг Миллз написал текст, превратив таким образом «Караван» в песню, которую пели Элла Фитцджеральд, Нэт Кинг Коул, Ди Ди Бриджуотер, джаз-рок-группа Chicago и даже перешедший к свингу и блюзу лидер рокабилли-группы Stray Cats Брайан Сетцер.

Версий «Каравана» бесчисленное количество, где-то я прочел цифру 350, но думаю, что и это неточно. Во всяком случае их достаточно, чтобы лос-анджелесская радиостанция KFJC однажды устроила 24-часовой музыкальный марафон, в котором звучал исключительно «Караван».

Мелодию «Каравана» в ее различных инструментальных и вокальных интерпретациях можно услышать в фильмах Вуди Аллена «Элис» и «Сладкий и гадкий», в кинодилогии Стивена Содерберга «Одиннадцать друзей Оушена» и «Тринадцать друзей Оушена», в романтической драме «Шоколад» с Джонни Деппом и Жюльет Бинош, в мультсериалах «Симпсоны» и «Ну, погоди», в компьютерных играх Mafia: The City of Lost Heaven и The Saboteur.

«Караван», можно без преувеличения сказать, произвел революцию в популярной музыке. И автор этой революции – пуэрториканец Хуан Тизол.

CROSS ROAD BLUES

Роберт Джонсон и его дьявольский перекресток блюза

«В полночь он пошел далеко за город, на пустынный перекресток. Стал на колени, поднял гитару вверх и передал ее явившемуся перед ним Дьяволу. Дьявол взял гитару, настроил ее, но, прежде чем отдать ее обратно, говорит: “Как только ты возьмешь в руки эту гитару, душа твоя – моя. Ты готов?” Так он и продал душу дьяволу».

Так, в неосознанном переосмыслении прославленной Гёте старинной европейской легенды о Фаусте и Мефистофеле, бытует вот уже более восьми десятилетий в негритянском фольклоре и в истории американской популярной музыки легенда о великом блюзовом певце и музыканте Роберте Джонсоне.

“Cross Road Blues” – песня Джонсона о том самом «дьявольском» перекрестке – стала одним из символов и магических позывных блюза. Куда больше известна она, однако, под слегка видоизмененным названием “Crossroads” не в авторском исполнении, а в версии сначала группы Cream, а затем отправившегося в сольную карьеру ее гитариста и вокалиста Эрика Клэптона. «Именно благодаря Джонсону я решил стать музыкантом» – говорит Клэптон, считающий Джонсона самым великим из всех мастеров блюза.

Благодаря Клэптону и Cream песня получила огромную популярность и существует в сотнях различных версий. В 1995 году «Зал славы рок-н-ролла» включил версию Cream в число «500 песен, сформировавших рок-н-ролл», а журнал Rolling Stone поставил ее на третье место в своем списке «Величайших гитарных песен всех времен».

Вслед за песней название “Crossroads” взяли себе бесчисленное количество блюзовых клубов по всему миру. Название “Crossroads” Эрик Клэптон дал основанному им в 1998 году на острове Антигуа в Карибском море центру по излечению от алкоголизма и наркомании. Для финансирования центра Клэптон организовал фестиваль и серию благотворительных концертов “Crossroads”, в которых принимали участие его многочисленные друзья-суперзвезды: Би Би Кинг, Карлос Сантана, Джефф Бэк, ZZ Top, Джон Маклафлин и многие-многие другие.

За слегка приглаженной, вошедшей в канон поп-музыки клэптоновской версией и полученной благодаря ей всемирной популярности ушла в тень подлинная история умершего в нищете и безвестности Роберта Джонсона. А главное – отодвинулась в сторону и одна из самых магических и загадочных легенд популярной музыки, вскрывающая темную, «дьявольскую» суть блюза.

В отличие от величественных духовных спиричуэлс и госпел, другой корневой музыкальной традиции афроамериканской музыки, породившей и джаз, и соул и в конечном счете рок-н-ролл, блюз родился не в церкви, он не был молитвой и не был обращенным ввысь воспеванием Бога. Он родился на хлопковых плантациях дельты Миссисипи из выкриков, стенаний и полувнятных импровизированных песнопений работавших под знойным солнцем негров-издольщиков (по-английски они назывались sharecroppers). Из них и вырос тот самый корневой, по сути своей народно-фольклорный жанр песни, который получил название Delta Blues. Сформировавшись, он получил и свое место обитания – не возвышенную церковь, где звучал госпел, а ее антитезу – низкопробные дансинги, дешевые питейные заведения и бордели.

В воскресное утро, когда преподобный священник черной баптистской церкви призывал прихожан на службу, собирались в церкви преимущественно женщины. Мужчины либо еще догуливали субботнюю ночь в злачных местах, либо отсыпались после нее. «Музыка дьявола» – проклинал звучавший в этих местах блюз преподобный. Его слова укоренялись в сознании богобоязненных прихожан и порождали боязнь «дьявольской» музыки и отторжение от нее.

К блюзу тянулись лишь самые отчаянные и самые отверженные. Таким был и родившийся в 1911 году в городке Хейзлхёрст штата Миссисипи, в самом сердце страны блюза, Роберт Джонсон. О жизни его известно очень мало, сохранились всего две фотографии и никаких видеозаписей. Только в 1967 году, спустя почти 30 лет после его смерти, скрупулезные историки блюза обнаружили свидетельство о его смерти, узнали имя его родителей и смогли начать восстанавливать, пусть и пунктирно, жизнь музыканта.

Отца своего он не знал, отчим работал на плантации издольщиком, к тому же понуждал – в том числе и нещадными побоями – своего непослушного пасынка. Однако такая судьба Роберта не устраивала. Альтернатив, впрочем, было немного, и избранная им – скитания бродячего музыканта – была тоже незавидной. Он пел на плантациях, но денег у издольщиков было мало, и прожить на это было невозможно. В городах, пусть и малых, денег было побольше. Гитару на спину, на дорогу, большой палец вверх – и в путь. Он перебирался из городка в городок – когда на автобусе, когда на поезде, а когда и пешком. В этих странствиях он встретил и полюбил 15-летнюю Вирджинию Трэвис, которая быстро забеременела. Наврав священнику о своем возрасте, они поженились. Семья Вирджинии была очень набожной, и Роберт, истосковавшись по нормальной стабильной жизни, пообещал, что бросит гитару, бросит блюз и пойдет, как и все, работать в поле.

Рожать Вирджиния уехала к бабушке, и в ее отсутствие Роберт не удержался. Он опять взялся за гитару и отправился по знакомым местам в надежде, что к тому моменту, когда она родит, он вернется. Но вовремя не вернулся. Вирджиния умерла при родах, умер и ребенок. Оба были уже похоронены, когда Роберт, наконец, объявился. «Где ты шлялся? Опять играл свою дьявольскую музыку?» Его обвинили в ее смерти, прокляли и прогнали из дому и из семьи.

Значит, судьба, решил Роберт. С этого момента он решил посвятить себя музыке. Он уже не хотел просто зарабатывать на жизнь. Он уже хотел стать знаменитым, стать звездой. Однако играл он пока откровенно плохо – настолько, что не мог даже пробиться в забегаловки или бордели, по-прежнему околачиваясь со своей гитарой на улице, зарабатывая жалкие гроши.

В июле 1930 года в городок Робинсонвилль, где тогда обретался Роберт, приезжают два блюзмена – Сон Хаус и Уилли Браун. Оба на десяток лет старше Джонсона, более опытные и куда более известные. Он не отходил от сцены той забегаловки, где они играли, жадно впитывал в себя каждый жест и каждую интонацию. «Я хочу быть, как вы», – говорил он им, как рассказывал уже в 1980-е годы намного переживший Джонсона Хаус.

«Он не отступал от нас с Уилли ни на шаг. И, как только у нас был перерыв, он тут же хватал гитару и начинал играть. Играл из рук вон плохо, люди возмущались, гнали его прочь, и нам запрещали пускать его на сцену».

«Ну, я вам покажу!» – решил Роберт. И исчез. Исчез надолго. Примерно через год Хаус и Браун играли в еще одном соседнем городке – Бэнкс, тут же в Дельте. Как рассказывает Хаус, открывается дверь, и с гитарой через плечо входит Джонсон. «А это ты, парень?! Опять пришел тут всех до смерти мучать своим бренчанием?» – «Нет, вы дайте мне попробовать». Его пускают, и уже через несколько минут все, кто был в этой забегаловке – не только посетители, но и Хаус с Брауном – застыли в полном изумлении с раскрытыми ртами. Роберт играл, как Бог. Или как Дьявол.

Он не мог так быстро научиться играть так хорошо. Так хорошо, что в людей вселился суеверный ужас. Так и зародилась легенда о перекрестке, о встреченном там Дьяволе и о проданной за мастерство душе.

В самой песне “Cross Road Blues” упоминания Дьявола нет. Более того, там есть Бог: «Я пошел на перекресток и упал на колени/ Я пошел на перекресток и упал на колени/ И попросил Господа: «Сжалься, спаси бедного Боба, если можешь».

Но Дьявола много в других песнях Джонсона: “Me and the Devil Blues” (Сегодня рано утром/Ты постучал ко мне в дверь/И я сказал: «Привет, Сатана». Похоже, нам пора идти/Я и Дьявол, идем рядом друг с другом/И я буду бить свою женщину, пока мне не надоест/Глубоко во мне сидит злой дух/Меня можно похоронить на обочине дороги/Чтобы мой старый злой дух мог прыгнуть в автобус и уехать). Есть и песня “Hellhound on My Trail” («Адские псы в погоне за мной»). Есть песня “Preacher Blues (Up Jumps the Devil” – «Блюз проповедника (с дьяволом-выскочкой)».

«История Роберта Джонсона на перекрестке и его пакта с Дьяволом – отражение распространенного среди афроамериканцев дельты Миссисипи так называемого худу[14] – магического культа мистических, по большей части языческих верований, – говорит исследователь древних афроамериканских культов религиовед Ивонн Широ. – В худу были широко распространены истории о людях, отправляющихся на перекресток и встречающих там некую магическую сущность, которая дает им тайное знание о самого разного рода вещах. Худу таким образом был способом обрести контроль на миром, в котором царит насилие и в котором человек мало властен над своей судьбой».

Есть, впрочем, другое, куда менее мистическое и куда более реалистичное объяснение внезапной чудесной трансформации Роберта Джонсона из недоучки в мастера. По некоторым данным, тот самый год, когда он отсутствовал, он провел в деревушке Боригар, там же в Миссисипи, в обществе блюзового гитариста и певца Айка Циммермана. От Циммермана никаких записей не осталось, и его менторство Джонсона – главное, чем он вошел в историю блюза.

«Айк говорил, – рассказывала биографу Джонсона Брюсу Которну дочь Циммермана (сам он умер в 1967 году), – что единственный способ научиться играть блюз – сидеть на могиле в полночь, и духи выйдут и научат тебя играть. Они сидели друг напротив друга на стоящих рядом надгробьях, и Айк учил Роберта всему, что он знал. И эта игра на кладбище еще больше укрепила миф о том, что он продал душу дьяволу».

Джонсон добился своей цели – стал известен, разумеется, исключительно среди чернокожих посетителей злачных мест родного Миссисипи. Он стал неплохо зарабатывать, но все деньги уходили на выпивку и женщин. Роберт стал задиристым и надменным, и однажды сильно повздорил из-за вдруг приглянувшейся ему женщины с ее мужем. В результате то ли муж, то ли сама женщина подсыпали ему в бутылку виски яду, и через два дня он умер в тяжелых мучениях. Было это 16 августа 1938 года. Убийц его даже не искали и не пытались привлечь к ответственности. «И знаете почему? – говорит блюзмен Ханибой Эвардс, – потому, что он играл дьявольскую музыку. И смерть его, говорили вокруг, стала расплатой с Дьяволом за внезапно обретенное мастерство».

По счастью, незадолго до смерти, в ноябре 1936-го и в июне 1937 года во время двух звукозаписывающих сессий в Сан-Антонио и Далласе Джонсон сумел записать 29 песен. Они были изданы как шеллаковые диски на 78 оборотов компанией American Recording Company. Диски эти были так называемые “race records” – расовые пластинки, предназначавшиеся исключительно для расовоограниченного рынка чернокожих потребителей. Однако они попали в поле зрения активно изучавших корни американской музыки фольклориста Алана Ломакса и джазового продюсера Джона Хэммонда[15].

В 1938 году на волне первого успешного джазового концерта оркестра «короля свинга» Бенни Гудмана в престижном Карнеги-холле в Нью-Йорке Хэммонд решил провести в до того исключительно «классическом» зале в предрождественские дни 23 и 24 декабря два концерта под общим названием “From Spirituals to Swing” (От спиричуэлс до свинга), в которых хотел познакомить белую публику с корнями моднейшего в те годы свинга. Наряду с такими звездами свинга, как Бенни Гудман и Каунт Бейси, в концерте принимали участие пианисты буги-вуги Альберт Аммонс, Пит Джонсон, Мид Люкс Льюис, блюзовые певцы Биг Билл Брунзи, Санни Терри, Сестра Розетта Тарп и многие другие. Хотел Хэммонд заполучить на сцену Карнеги-холла и Роберта Джонсона и даже отправил в Миссисипи гонца с просьбой разыскать и привезти в Нью-Йорк загадочного виртуоза. Гонец приехал с известием о том, что Джонсона вот уже почти полгода как нет в живых.

Хэммонд выставил на сцену граммофон и, предварив пластинку рассказом о Роберте Джонсоне и его легенде, опустил иглу. Прослушав несколько номеров, зал взорвался аплодисментами.

Но даже эти 15 минут славы, до которых сам Роберт Джонсон, увы, не дожил, оказались скоротечными. О нем забыли почти все. Кроме нового поколения блюзменов, которые вместе с огромной массой черных из южных штатов в 30-40-е годы стали перемещаться на индустриальный север – работать на автозаводах в Детройте и на заводах и фабриках Чикаго. Детройт стал столицей соула. А Чикаго – нового, уже электрифицированного блюза.

«Роберт Джонсон повлиял на меня уже через Мадди Уотерса, – признается Кит Ричардс. – В этой музыке есть грязь Миссисипи. И он слышится повсюду – у Элмора Джонса, Би Би Кинга, у всех».

На этой волне растущей популярности корневого блюза Джон Хэммонд вспомнил о забытом Роберте Джонсоне. Он собрал все сделанные Джонсоном в конце 1930-х годов записи, выкупил на них права и издал их в 1961 году на фирме Columbia под названием Robert Johnson. King of the Delta Blues Singers («Роберт Джонсон. Король Дельта-блюза»). Он ставил эти записи своему новому подопечному, 20-летнему Бобу Дилану, который признавался, что десятки его строк вскормлены лирикой Джонсона.

С этого альбома и пошло приобщение к гению Джонсона как раз в это время созревающего поколения и британских музыкантов, впитавших блюз как основу для своего собственного творчества – Эрика Клэптона, Кита Ричардса, Брайана Джонса, Мика Джаггера, Джимми Пейджа, Роберта Планта и многих других.

«В нем есть что-то сверхъестественное, – говорит о своем кумире Ричардс. – Песни, их темы, не говоря уже о гитарном стиле. В его гитаре многоголосие, как у Баха. Одна партия говорит с другой, а он сам будто посередине. Я обожаю играть с другими гитаристами. Но Роберту это было не нужно, он все мог сыграть сам».

Rolling Stones испытали огромное влияние Роберта Джонсона. Его меланхоличная “Love in Vain” – украшение лучшего, на мой взгляд, альбома группы Let It Bleed. А чуть ли не программная песня Stones “Sympathy for the Devil”, пусть и навеяна, по признанию Мика Джаггера, главным образом булгаковским Воландом (см. главу Sympathy for the Devil в этой книге), но очарование темным, «дьявольским» блюзом, и в том числе «дьявольским» перекрестком Роберта Джонсона, пришло к ним куда раньше, чем знакомство с «Мастером и Маргаритой».

Led Zeppelin исполняли “Traveling Riverside Blues” Роберта Джонсона, хотя запись эта ни в один альбом не вошла и появилась только в качестве бонус-трека к Coda. А суггестивно-эротическая строчка из этой песни “Now you can squeeze my lemon till the juice run down my leg” («Ты можешь давить мой лимон, бейби, пока сок не потечет у меня по ноге») стала основой вошедшей в Led Zeppelin II “Lemon Song”.

В 1986 году студия Columbia Pictures выпустила основанный на легенде о Роберте Джонсоне и Дьяволе полнометражный художественный фильм «Перекресток». Фильм не воспроизводит события 1930-х годов, а рассказывает о современном гитаристе, который, прослышав о «дьявольском» пакте Джонсона, пытается найти его следы в Миссисипи и, в конце концов, встречается с самим Дьяволом. Музыку для фильма делали известные блюзовые музыканты Рай Кудер, Стив Вай и Сонни Терри.

Роберт Джонсон умер, едва достигнув 27 лет, положив тем самым начало трагическому «Клубу 27» – музыкантов, поэтов, отдавших свою жизнь если не дьяволу, то дьявольской музыке рок-н-ролл: Брайан Джонс, Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Александр Башлачев, Курт Кобейн, Эми Уайнхаус и многие другие, менее известные.

«Не знаю, откуда взялась эта легенда про перекресток, но я в нее свято верю. Да на самом деле не так уж и важно, правда это или нет, – говорит блюзовый музыкант Кевин Мур, по прозвищу Кеб Мо. – Если даже Роберт Джонсон и не встречал дьявола, даже если это и чистая выдумка, то это метафора, это призыв нам всем: вставай, иди, стань тем, кем ты должен стать».

BEI MIR BIST DU SCHÖN

Как непритязательная песенка на идиш стала всемирным хитом, в том числе в нацистской Германии и в СССР, и благодаря «королю свинга» Бенни Гудману заронила зерно еврейского джаза

«Джаз родился в Одессе». Эти слова советского певца и музыканта Леонида Утесова – урожденного Лазаря Вайсбейна – отчасти были озорной шуткой патриота-одессита, отчасти данью охватившему СССР в сталинские годы русского патриотизма, когда изобретение радио приписывалось русскому Попову, а не итальянцу Маркони, самолета – Александру Можайскому, а не американцам братьям Райт, паровоза – русским отцу и сыну Черепановым, а не англичанину Стифенсону.

Однако при всей анекдотичности этого заявления и при всей очевидности зарождения джаза в американском Новом Орлеане, совсем списывать со счетов мысль Утесова нельзя.

Зарождение джаза в начале ХХ века совпало с массовым притоком иммиграции в Америку из Европы – в том числе и еврейской иммиграции. Массово переместившиеся за океан евреи стремительно ассимилировались, желая влиться в американскую жизнь и американскую культуру, в том числе и музыкальную.

Причем слово ассимиляция – здесь ключевое. Для евреев, пожалуй, больше, чем для других этнических групп из Европы, она была способом как можно скорее забыть о погромах и унижениях на родине, как можно успешнее перевариться в плавильном котле Америки и стать настоящими американцами.

Широко известна их роль в становлении Голливуда: братья Уорнеры (урожденные Вонсал) – основатели Warner Brothers, Сэм Голдуин и Луис Мейер – основатели Metro-Goldwyn-Mayer, Адольф Цукор – основатель Paramount, Карл Леммле – основатель Universal, Джозеф Шенк – один из основателей студии «ХХ век Фокс» – все были евреи. В популярной музыке межвоенной поры картина была сходная.

Многочисленные еврейские композиторы и поэты-песенники, вскормленные на вывезенном из Европы мелодизме и поэтике, очень успешно вписались в индустрию мюзикла и популярной песни и стали чуть ли не главной творческой силой в создании канона американской популярной песни, так называемой Great American Songbook. Однако еврейство свое они никоим образом не выпячивали, более того, данные им при рождении еврейские имена меняли на нейтральные, американизированные: Израиль Исидор Бейлин стал Ирвингом Берлином, автором двух музыкальных символов Америки, песен “God Bless America” и “White Christmas”. Якоб Гершович стал Джорджем Гершвином, Ричард Рогазинский стал Ричардом Роджерсом. Некоторые – в особенности те, кто либо сам, либо их родители приехали из Германии и чьи имена звучали не столько ярко выраженно по-еврейски, их сохранили: Джером Керн, Оскар Хаммерстайн, Лоренц Харт, Курт Вайль.

Содержательно, политически они еще как-то отражали свое еврейство: бежавший в Америку от нацистов Курт Вайль в 1937 году написал оперу «Вечная дорога» на либретто сионистского активиста Мейера Вайсгаля о преследовании евреев в нацистcкой Германии, Джордж Гершвин жертвовал деньги еврейским организациям. Но мелодически, музыкально проследить еврейские корни в их творчестве было очень трудно. Более того, Гершвин, работая в 1934 году над негритянской фолк-оперой «Порги и Бесс» и ее главной, ставшей всемирно известной темой “Summertime”, панически опасался, что вместо негритянской мелодики в его музыку вольно-невольно вкрадется воспринятая им из проведенного в идиш-театрах Нью-Йорка детства еврейская мелодика. Ему этого удалось избежать. «Говорить о еврейской традиции у Гершвина просто абсурдно. В нем нет ничего еврейского», – писал исследователь творчества Гершвина Карл ван Фехтен.

Для того чтобы еврейская мелодика, богатая еврейская песенная культура, впитанная еврейскими музыкантами, что называется, с молоком матери, проявилась в популярной музыке и джазе, должна была появиться настоящая джазовая звезда-еврей, звезда, уровень признания и популярности которого в мейнстримовой Америке был таков, что он, в отличие от огромного большинства своих соплеменников, мог уже не стесняться своего еврейства. И, если еще и не сделать его знаменем своего творчества, своей музыки – для того, чтобы такое произошло, американские джазмены-евреи должны были пройти еще через несколько поколений – то, во всяком случае, сделать характерную еврейскую мелодию общенациональным хитом. Таким музыкантом стал Бенни Гудман, а таким хитом – созданная в недрах американского идиш-театра песня «Bei Mir Bist Du Schön».

Гудман родился в 1909 году, его отец приехал в Америку в 1892 году из Варшавы, мать примерно тогда же из Ковно, нынешнего Каунаса. Семья – Гудман был девятым из 12 детей – была очень бедной, и, чтобы дети хоть как-то выбрались из беспросветной нищеты, отец отдал Бенни и двух его братьев учиться музыке в местную синагогу в Чикаго, где они тогда жили. Учился Бенни играть на кларнете, одном из самых классически-традиционных инструментов клезмеров – музыкантов, игравших еврейский местечковый фольклор на свадьбах и прочих народных празднествах. Взросление Гудмана пришлось на рубеж 20-30-х годов, время, с легкой руки Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда окрещенное «веком джаза», и он по уши погрузился в отвечающую духу времени и самую модную тогда музыку.

В 1928 году он перебрался в Нью-Йорк, в начале 30-х он был уже лидером собственного оркестра, игравшим самую популярную тогда в Америке музыку – свинг, а во второй половине десятилетия Гудман был провозглашен «королем свинга». И это при том, что в это же время рядом с ним работали оркестры Дюка Эллингтона, Каунта Бейси, Вуди Херманна, Чика Уэбба с великой Эллой Фитцджеральд и многие другие. На концерте в нью-йоркском Карнеги-холле 16 января 1938 года биг-бэнд Гудмана совершил прорыв, впервые исполнив для мейнстримовой американской аудитории откровенно еврейскую песню «Bei Mir Bist Du Shein» («Для меня ты прекрасна») из поставленного в 1932 году на идише мюзикла Men Ken Lebn Nor Men Lost Nisht («Можно было бы жить, да не дают»).

Существование идиш-театров в Америке той поры – а их вплоть до Второй мировой войны было множество, особенно в Нью-Йорке с его огромным еврейским населением – может показаться опровергающим выраженный в начале этой главы тезис о неуклонном стремлении евреев к ассимиляции. Однако противоречия никакого в этом нет. Ассимиляция – процесс долгий, и на протяжении десятилетий она прекрасно шла рука об руку с сохранением вывезенных из Европы национальных культурных традиций. Но – важнейшее обстоятельство! – эта восстановленная за океаном идиш-культура оставалась по определению местечковой, провинциальной, оторванной от американского культурного мейнстрима. Хоть и переместившись в Нью-Йорк, она, по сути дела, так и осталась культурой черты оседлости, культурой гетто.

Авторами “Bay Mir Bistu Sheyn” (так звучало оригинальное название песни на идиш) были композитор Шолом Секунда, родившийся в Херсонской губернии в 1894 году и к моменту приезда в Америку в 1907-м уже обладавший опытом кантора и актера в еврейских театрах, и поэт Джейкоб Джекобс (урожденный Яков Якубович), родившийся в Венгрии в 1890-м и приехавший вместе с семьей в Америку в 1904-м.

Спектакль, в котором она звучала в своей оригинальной версии, долго на сцене не продержался, однако в еврейской среде песня пользовалась популярностью, и Секунда, отправившись в Калифорнию, пытался продать на нее права. Безуспешно. «Я ничего не смогу с нею сделать, слишком еврейская» – ответил ему популярный актер и радиоведущий Эдди Кантор, сам еврей. В отчаянии Секунда продал права на песню некоему музыкальному издательству за жалкие 30 долларов, которые он поделил поровну со своим соавтором Джекобсом.

Каким-то образом песня оказалась в репертуаре двух негритянских певцов, выступавших под именем Джонни и Джордж, и в их исполнении – на идише! – попала в поле зрения бродвейского музыканта и сонграйтера Сэмми Кана. Чутьем опытного хитмейкера он почуял в ней потенциал, уговорил своего издателя Лу Леви перекупить на нее права. Леви в свою очередь убедил тогда еще малоизвестное вокальное трио Andrews Sisters записать песню. Сестры, хотя сами нееврейки, поначалу хотели записать ее в оригинальной идиш-версии, но столкнулись с яростным сопротивлением фирмы Decca. В итоге записанная 24 ноября 1937 года песня звучала по-английски, но с названием, переделанным с идиша на очень близкий ему немецкий: “Bei Mir Bist Du Schön”.

Из исполнения сестер Эндрюс вместе с идишем в переделанной под модный свинг песне почти полностью исчезла и еврейская мелодика. Что, видимо, в немалой степени способствовало ее практически мгновенному успеху. Она стала общенациональным хитом и уже в декабре звучала в перепевах множества исполнителей, в том числе звезды джазового вокала Эллы Фитцджеральд и еврейского вокального дуэта Barry Sisters, широко известного в послевоенные годы среди советских евреев под именем «Сестры Бэрри».

Концерт Бенни Гудмана и его оркестра в нью-йоркском Карнеги-холле в январе 1938 года был поистине историческим. Впервые джазовый оркестр был удостоен чести выступить на сцене до тех пор считавшегося неприкосновенной вотчиной строго классической музыки зала. Наряду с уже широко известными и любимыми публикой хитами короля свинга, в том числе и его коронным номером «Sing, Sing, Sing (With a Swing)», в концерте прозвучала и “Bei Mir Bist Du Schön”. Прозвучала по-английски, в исполнении вокалистки оркестра Марты Тилтон. Но! В аранжировку песни Гудман вставил пространную инструментальную интерлюдию, которая радикально отходила от оригинальной мелодии Шолома Секунды и почти буквально в чистом, незамутненном виде воспроизводила фрейлахс – традиционный еврейский танец, звучавший на свадьбах и других народных празднествах в исполнении традиционных музыкантов, клезмеров, наследие которых для Гудмана с его кларнетом было частью впитанной с детства культуры и традиции.

Тем не менее для Гудмана этот откровенный еврейский жест стал эпизодом – честно говоря, не думаю, что он решился бы на него, не получи “Bei Mir Bist Du Schön” к тому времени уже общенациональную популярность в лишенной еврейского колорита версии Andrews Sisters.

Песня тем временем зажила своей жизнью. Уже в том же 1938 году она прозвучала в двух голливудских фильмах «Любовь, честь и поведение» и «Свинг». 16-летняя Джуди Гарланд записала ее для фильма «Любовь находит Энди Харди», хотя в окончательную версию картины песня не вошла. Она быстро стала стандартом, который записывали поп- и джаз-исполнители: Гай Ломбардо, Уилли Лайон Смит, Томми Дорси, Эдди Рознер и многие другие.

Совершенно фантастическая судьба ожидала “Bei Mir Bist Du Schön” в нацистской Германии, где спрятанная под немецким названием еврейская песня обрела вдруг огромную популярность. Когда же правда вскрылась, разразился грандиозный скандал, и ее тут же запретили.

Что, впрочем, не помешало геббельсовской пропаганде уже в годы войны в своем вещании на страны, где был популярен, по сути дела, запрещенный в Германии американский джаз, вовсю использовать “Bei Mir Bist Du Schön” для своих целей. Специально созданный из немецких музыкантов пропагандистский джаз-бэнд Charlie and His Orchestra, прозванный «геббельсовским оркестром», исполнял песню с откровенно антисемитским и антибольшевистским текстом. Немецкое радио передавало ее на оккупированные страны, описывая ее как «Гимн международного братства большевиков».

Почти зеркально отраженную популярность – уже в виде насмешливо-издевательской антифашистской песенки под названием «Барон фон дер Пшик» в исполнении Леонида Утесова – песня приобрела в военные годы в СССР.

В послевоенные годы песня продолжала пользоваться популярностью, ее вновь и вновь исполняли самые разные артисты вплоть до Мэрилин Монро, Бетт Мидлер и Нины Хаген.

За два с лишним десятилетия доходы от удачно приобретенного в 1937 году авторского права на песню, за которое Секунда в свое время получил жалкие 30 долларов, превысили 3 миллиона. В 1961 году копирайт по изначальному контракту истек, и права на песню перешли к Секунде и Джекобсу. Тогда же они написали на основе песни целый мюзикл, и песня вполне обеспечила композитору безбедное существование вплоть до смерти в 1974 году.

В СССР, впрочем, подлинный автор «Барона фон дер Пшика» никогда указан не был. Как не был он указан и в обретшей новую почти фольклорную жизнь русскоязычной версии песни под названием «В кейптаунском порту».

Ну а что же еврейский джаз? Зерно, зароненное Бенни Гудманом в 1938 году, прорастало медленно и долго. И в послевоенные годы несмотря на обилие джазменов-евреев еврейская мелодика в джазе оставалась неразработанной.

Лишь к концу 1980-х, преодолев пройденный их предками процесс ассимиляции, еврейские джазмены, став уже не в первом поколении настоящими американцами, начали обращаться к национальным корням, создав новый, отнюдь уже не местечковый, а очень современный и актуальный еврейский джаз. Лидером этого еврейского джаз-ренессанса стал Джон Зорн[16]. Но это уже история для другой книги.

LILI MARLENE

Как сентиментальная немецкая песенка стала интернациональным гимном Второй мировой

В 2005 году немецкий независимый лейбл Bear Family Records выпустил в свет грандиозное deluxe издание из семи компакт-дисков. На них были зафиксированы 193 версии одной родившейся в Германии почти веком раньше песни. В числе почти двух сотен исполнителей были известные артисты и любители, люди самых разных, подчас диаметрально противоположных политических взглядов: от прославленного своим яростным антифашистским агитпропом коммуниста Эрнста Буша до детского голоска дочери Германа Геринга Эдды. Коробка сопровождалась 184-страничной книгой в твердом переплете с подробнейшей историей песни и ее многочисленных версий. Песня эта называется «Лили Марлен», а само издание – «Лили Марлен на всех фронтах».

Военное слово «фронт» применительно к песне не было поэтической метафорой. «Лили Марлен» прошла всю Вторую мировую войну и самым неожиданным и чудесным образом служила утешением и надеждой солдатам всех воюющих армий. Ее использовали как орудие пропаганды и хотели поставить на службу войне, но она упрямо служила миру и примирению.

Она осталась популярной и после войны. Больше всего ее прославила переселившаяся из Германии в США великая актриса и певица Марлен Дитрих. Пели ее и Фрэнк Синатра, и Бинг Кросби, и сестры Эндрюс, и Перри Комо, и даже Аманда Лир сделала диско-версию.

История главной (и это не преувеличение) песни Второй мировой началась в разгар Первой мировой.

В 1915 году 22-летний школьный учитель из Гамбурга Ханс Ляйп был призван в германскую армию. Ожидая отправки на Восточный фронт, он сочинил незамысловатый стишок о солдате, стоящем в карауле под тусклым фонарем у казармы и мечтающем о встрече со своей возлюбленной – здесь же под этим фонарем. Имя Лили Марлен, к которой было обращено сентиментальное поэтическое послание, сложилось из имен двух реальных девушек: оставшейся в Гамбурге его невесты Лили и пробежавшей мимо, пока он стоял в карауле, медсестры, которая взволновала молодого солдата и, прежде чем исчезнуть в вечернем тумане, успела назвать ему свое имя – Марлен. Стихотворение было прочно забыто, пока в 1937 году Ляйп – к тому времени уже довольно успешный поэт, писатель и драматург – не включил его в сборник своей поэзии, приписав к нему еще два четверостишия.

На «Песнь молодого часового» – под таким названием стихотворение вошло в сборник – обратил внимание довольно известный, вполне признанный в нацистской Германии композитор Норберт Шульце. Положив его на музыку, он предложил песню прекрасной блондинке, давно обосновавшейся в Берлине шведской певице и актрисе Лале Андерсен. Андерсен была от песни не в восторге, но уступив настойчивым уговорам успешного композитора, согласилась ее записать. Предчувствие Андерсен не обмануло. Вышедшая в 1938 году пластинка разошлась скудным тиражом 700 экземпляров, радиоэфира практически не получила и, как и породившее песню стихотворение Ляйпа, была благополучно забыта. Тем более что тут же началась война и нацистскому пропагандистскому ведомству во главе с Йозефом Геббельсом нужны были совсем другие песни – не расслабляющие солдат сентиментальные мелодии, а бодрящие бравурные марши.

В апреле 1941 года немецкие войска после массированных бомбардировок вошли в Белград. Бомбежки – намеренно ли, случайно ли – пощадили здание белградского радиоцентра с его мощными передатчиками, и центр стал местом регулярного радиовещания на разбросанные по всей Европе и Северной Африке части вермахта.

Из Берлина в Белград привезли чемодан пластинок, записанная на которых музыка должна была разбавлять пока еще победные сводки с фронтов и бесконечные речи фюрера и других нацистских лидеров, и 18 августа 1941 года «Лили Марлен» впервые прозвучала в эфире.

Настроение у немецких солдат уже было не совсем победно-маршевым. И хотя до первых поражений на фронте было еще далеко, сентиментальная «Лили Марлен» удивительно точно резонировала с тоской по родным местам и оставшимся дома женам и подругам. Недовольный Геббельс пытался даже запретить передачу «Лили Марлен» по радио, но было поздно. Песня мгновенно стала пользоваться огромной популярностью на фронтах, в адрес «Солдатского радио» посыпался поток писем с просьбой сыграть ее еще и еще, и вскоре «Лили Марлен» стала регулярным номером – ее включали в 21.55, в завершение программы «Письма из дома», и таким образом она была последним, что звучало в ежедневной программе передач «Солдатского радио».

По всей Германии стали открываться кафе «Лили Марлен», говорили, что даже на Восточном фронте, на Смоленской дороге солдаты поставили ей самодельный памятник.

Особо любимой песня стала у солдат Африканского корпуса – по всей видимости потому, что радиосигнал из Белграда легко достигал Северной Африки. Даже командир корпуса генерал-фельдмаршал Роммель относился к ней с большой симпатией. «Лили Марлен» там было слышно настолько хорошо, что программы для немецких солдат слушали и воевавшие с ними солдаты британской Восьмой армии, которым тоже полюбилась красивая песня.

2 февраля 1943 после поражения немцев под Сталинградом и сдачи в плен фельдмаршала Паулюса впервые за 500 дней «Лили Марлен» не прозвучала на «Солдатском радио». Би-би-си ухватилось за это как за шанс и в своих контрпропагандистских программах на немецком языке распространила впоследствии подтвержденную как сфабрикованная информацию о том, что исполнительница песни Лала Андерсен находится в нацистском концлагере.

Тут же был сочинен и новый пропагандистский антигитлеровский текст на немецком языке:

Тебя, быть может, победят в России,

А может быть, в Африке

Но где бы ты ни был, фюрер твой падет.

И когда ты встретишься вновь

Под фонарем со своей Лили Марлен,

Это будет уже другая Германия.

Фюрер – живодер,

И того, кто виновен во всем,

Я хочу видеть висящим на фонаре,

Я – твоя Лили Марлен.

В исполнении нашедшей после прихода нацистов к власти приют в Британии немецкой певицы-еврейки Люси Манхайм зазвучавшая по-новому «Лили Марлен» отправилась на волнах Би-би-си подрывать боевой настрой и так терпящих неудачи немецких солдат.

Среди британских солдат популярность песни тем не менее стремительно росла. Как рассказывал прикомандированный к Восьмой армии корреспондент Би-би-си Денис Джонстон, когда армия разгромила Африканский корпус Роммеля, то она захватила 800 миль пустыни, 75 тысяч пленных, 5 тысяч танков, тысячу артиллерийских орудий и… знаменитую вражескую песню.

Однако негоже было британским солдатам слушать песню на языке врага. И когда какой-то командир упрекнул их в этом, то в ответ услышал сердитое: «Ну напишите нам тогда английский текст!» Этот гневный отклик был воспринят как наказ, и в 1944 году поэт Томми Коннор сочинил английский текст. Настоящим хитом среди не только британских солдат, но и всех союзников ее сделала «любимица армии» британская певица Вера Линн[17].

Но подлинно мировая популярность «Лили Марлен» началась тогда, когда песню стала петь Марлен Дитрих. Легендарная немецкая певица и актриса не была еврейкой и переехала в Америку еще до прихода нацистов к власти – в 1930 году, просто потому, что у нее были выгодные контракты в Голливуде. В течение следующего десятилетия она превратилась в одну из главных звезд американского, а, значит, и мирового кино. Нацисты, разумеется, хотели вернуть себе столь ценное культурное достояние и неоднократно предлагали ей самые выгодные условия, если она согласится работать на Третий рейх. Дитрих неизменно отказывалась и в 1937 году получила американское гражданство.

В 1944 году американская военная пропаганда запустила в действие специальный музыкальный проект, направленный на подрыв с помощью музыки морали и боевого духа неприятеля и поддержание – с помощью той же музыки – боевого духа союзников. Лучшего артиста, чем Марлен Дитрих – звезда мирового уровня, свободно владеющая и немецким, и английским, – для этой цели было не сыскать, а перекликающаяся с именем певицы песня «Лили Марлен» стала идеальным орудием в этой борьбе. В ее исполнении песня стала титульной мелодией специальных пропагандистских передач американского радио на немецком языке. Ездила Дитрих с песней и по концертам для воюющих солдат по самым разным фронтам, помогая тем самым широкому распространению песни и в других странах Европы, где один за другим стали появляться переводы на французский, итальянский, греческий, финский и многие другие языки.

Многие десятилетия «Лили Марлен», латинское написание которой к тому времени было переделано с оригинального Lili Marleen на совпадающее с именем певицы “Lili Marlene” неизменно звучала в репертуаре Дитрих. Всякое исполнение песни она предваряла примерно такими словами:

«А теперь я спою песню, особо близкую моему сердцу. Я пела ее во время войны, пела ее долгие три года от Африки, Сицилии и Италии до Аляски, Гренландии, Исландии. Пела в Англии, во Франции, в Бельгии… в Германии и Чехословакии. Солдаты повсюду любили «Лили Марлен».

В 1961 году песня прозвучала в фильме «Нюрнбергский процесс», где Дитрих сыграла одну из главных ролей.

В 1981 году западногерманский режиссер Райнер Вернер Фассбиндер снял художественный фильм «Лили Марлен», вдохновленный судьбой Лалы Андерсен. Главную роль в нем сыграла знаменитая Ханна Шигула.

В 1995 году Эмир Кустурица включил «Лили Марлен» в свой фильм «Андерграунд» в сцене похорон Йосипа Броз Тито.

В Советском Союзе «Лили Марлен» долгое время была почти неизвестна – разве что пару раз она мелькнула в паре военных фильмов, где ее поют немецкие солдаты. Роль сентиментального обмена чувствами между ушедшим на фронт солдатом и его возлюбленной успешно выполняли другие, не менее замечательные советские песни – «Жди меня», «Синий платочек». Но вот интернациональный и на самом деле главный характер и, так уж получилось, смысл «Лили Марлен» оставался для русскоязычной аудитории закрытым.

Лале Андерсен и ее «Лили Марлен» в немецком городе Лангеог стоит памятник. Еще один памятник, уже чисто песне – двое влюбленных под фонарем – стоит в еще одном немецком городе, Мюнстере.

STRANGE FRUIT

Билли Холидей и ее «Марсельеза» черного бунта

В 1939 году движение за гражданские права чернокожих американцев или, как их тогда еще вполне легитимно называли, «негров», было в самом зародыше. Настолько мелком и ничтожном, что никто – ни сами черные, ни тем более белые – о нем еще толком даже и не подозревали. Уже был черный средний класс – врачи, госслужащие, средние предприниматели. Уже была черная интеллигенция – учителя, журналисты, писатели, актеры и музыканты. Уже были вышедшие из движения «Гарлемский ренессанс» видные на общенациональном уровне писатель Уолтер Дюбуа и поэт Лэнгстон Хьюз. Уже были известные на всю страну, а то и на весь мир звезды музыки и шоу-бизнеса – Бесси Смит, Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Джозефин Бейкер, Каунт Бейси.

Но все они – особенно на упрямо, несмотря на прошедшие со времен Гражданской войны десятилетия, хранившем верность расизму и сегрегации Юге – вынуждены были мириться с раздельными входами в автобусы и рестораны, отдельными туалетами, отдельными школами. Статус-кво при всей его вопиющей несправедливости и античеловечности казался незыблемым и не поддающимся изменению. Немногие и малочисленные политические или профессиональные объединения афроамериканцев занимались образованием или в лучшем случае лоббизмом. Протестов – ни активных в виде демонстраций или бунтов, ни пассивных в виде публичных выступлений, антирасистских художественных высказываний – почти не было.

Как гром среди ясного неба прозвучала на этом лицемерно благостном фоне исполненная в 1939 году в нью-йоркском Café Society 24-летней чернокожей певицей Билли Холидей тихая песня “Strange Fruit”.

Деревья на Юге несут странные плоды

С кровью на листьях и с кровью в корнях.

Черные тела колышутся на южном ветру

Странные плоды висят на ветвях,

Налитые кровью глаза, искореженный рот,

Запах магнолий, прекрасен и свеж,

С горькой примесью горящей плоти.

«Фруктовая» аналогия была более чем прозрачной. «Странные плоды» с выпученными глазами и изуродованными ртами – повешенные на фоне «чудесного южного пейзажа» тела подвергнутых суду Линча негров.

Café Society в либеральном, просвещенном и левом нью-йоркском Гринвич-виллидже был первым и по тем временам, наверное, чуть ли не единственным интегрированным музыкальным клубом в стране. Холидей выступала там регулярно, но даже в этой вполне понимающей и сочувственной атмосфере она трепетала от страха, исполняя столь крамольную, подрывную песню. Зато владелец клуба Барни Джозефсон не только не трепетал, но наоборот всячески подчеркивал значимость этого номера. “Strange Fruit” неизменно заключала вечер. Перед началом песни официанты прекращали обслуживание гостей, все помещение погружалось во тьму, кроме одного направленного на лицо певицы софита. Во время музыкального вступления Холидей стояла с закрытыми глазами, как на молитве. После окончания песни наступала торжественная тишина – никакие повторные выходы на бис не допускались.

За последующие годы песня и певица настолько срослись в единое нерасторжимое целое, что, наверное, Билли Холидей была вполне искренней, когда в своей опубликованной в 1956 году, за три года до смерти, автобиографии «Леди поет блюз» утверждала, что вместе с автором текста Абелем Меерополем, своим аккомпаниатором Сонни Уайтом и аранжировщиком Дэнни Мендельсоном принимала участие в создании мелодии к оригинальному стихотворению.

На самом деле автором и текста, и музыки знаменитой песни был нью-йоркский учитель, поэт и писатель, еврейский активист и член Коммунистической партии США Абель Меерополь. Поводом для песни стала увиденная им и глубоко потрясшая его газетная фотография суда Линча в Индиане в 1930 году, когда, казалось, ужасы рабства остались далеко позади. Первая версия стихотворения под названием “Bitter Fruit” («Горький плод») была опубликована в профсоюзном учительском журнале. Меерополь хотел превратить его в песню, пытался найти для нее композитора, но в конце концов справился с задачей сам и вместе со своей женой и черной вокалисткой Лорой Данкан исполнил ее уже под названием “Strange Fruit” на левом митинге в нью-йоркском Мэдисон Сквер Гарден в 1937 году. Именно там песню услышал владелец Café Society Барни Джозефсон и предложил ее Билли Холидей.

Холидей к тому времени, несмотря на молодость и тяжелое детство и юность (в девять лет ее изнасиловали, а в двенадцать она мыла полы в борделе) уже была известной певицей. За спиной у нее была работа в оркестрах Тедди Уилсона и Каунта Бейси, а в руках контракт с крупнейшей в Америке звукозаписывающей компанией Columbia. Она решилась предложить Columbia “Strange Fruit” для записи, но встретила ожидаемый отказ – компания опасалась негативной реакции не только владельцев магазинов на юге, но и руководства аффилированной с нею сети радиостанций CBS. Не помог даже симпатизировавший Холидей и очень либеральный продюсер Columbia Джон Хэммонд. Максимум чего он смог добиться – разрешения от Columbia на однократное отступление от контракта. На помощь пришел друг Билли Митт Гейблер, решившийся издать опасную песню на принадлежавшей ему небольшой фирме альтернативного джаза Commodore.

Изданная на Commodore пластинка разошлась тиражом миллион экземпляров и стала самой коммерчески успешной записью Билли Холидей. Но куда важнее коммерческого успеха был общественный и политический резонанс, вызванный публикацией “Strange Fruit”.

Авторитетный джазовый критик, автор «Энциклопедии джаза» Леонард Фезер назвал песню «первым в поэзии и музыке значительным протестом, первым откровенным, неприкрытым голосом возмущения против расизма». Известный продюсер, основатель и владелец Atlantic Records Ахмет Эртегун назвал “Strange Fruit” «объявлением войны… началом движения за гражданские права». Газета New York Post и вовсе заявила в октябре 1939 года: «Если черный гнев когда бы то ни было выльется в бунт, то своя «Марсельеза» у этого бунта уже есть».

Песня стала реальным оружием в борьбе против расизма. В попытке добиться большинства в сенате, которое смогло бы преодолеть обструкцию расистски настроенных сенаторов от южных штатов, активисты рассылали пластинки с записью “Strange Fruit” своим сенаторам.

Противоположный лагерь тоже не дремал. В некоторых городах публичное исполнение песни было запрещено – из опасения, что она может спровоцировать массовые протесты. В 1940 году, за несколько лет до появления маккартизма[18] и вызванного им широко распространившегося расследования прокоммунистической деятельности, Меерополь был вызван на заседание специальной комиссии, изучавшей распространение коммунизма в школах страны. Его спрашивали, заплатила ли компартия США, членом которой он состоял, ему за написание песни. Ответ – правдивый – был отрицательным.

Самой Билли Холидей песня обошлась дорого. Ставший в 1930 году ненужным в связи с отменой сухого закона отдел ФБР по борьбе с алкоголем был преобразован в Федеральное бюро по борьбе с наркотиками. Стоявший во главе его ярый антикоммунист, расист и ненавистник джаза Гарри Анслингер повел непримиримую борьбу с популярными среди джазменов наркотиками и заодно с самими употребляющими их музыкантами, особенно черными и уж особенно с теми, кто осмеливался критиковать сложившийся в стране уклад вещей. В 1947 году Билли была арестована за владение наркотиками, и проходивший против нее судебный процесс назывался «Соединенные Штаты против Билли Холидей». Она была приговорена к году тюремного заключения и лишена права выступать в тех местах, где продается алкоголь – то есть, по сути дела, во всех джазовых клубах.

В мае 1959 года с диагнозом цирроз печени певица по настоянию друзей, среди которых был и Леонард Фезер, была доставлена в нью-йоркскую больницу. В течение двух часов она лежала на носилках – больница отказывалась ее принять, утверждая, что она наркоманка. Неутомимый Анслингер отправил в больницу своих агентов. Прикованная к кровати Билли была арестована за обладание наркотиками и скована наручниками. В больничной палате к ней был приставлен полицейский. В прописанном поначалу в качестве замены героину метадоне ей через десять дней было отказано. Вокруг больницы собрались толпы ее поклонников во главе с гарлемским священником преподобным Юджином Каллендером с лозунгами «Дайте леди жить!». Там же в больнице она и умерла 17 июля 1959 года. Ей было 44 года.

Судьбе Билли Холидей посвящены два художественных фильма – вышедшая еще в 1972 году экранизация ее автобиографии «Леди поет блюз» с Дайаной Росс в главной роли и совсем недавний, вышедший в 2021 году «Соединенные Штаты против Билли Холидей», за главную роль в котором певица Андра Дей получила премию «Золотой глобус». В центре саундтреков обоих фильмов – “Strange Fruit”.

Билли Холидей справедливо считается одной из самых великих певиц в истории джаза и популярной музыки, а “Strange Fruit” – жемчужиной в ее богатом наследии.

Существуют десятки кавер-версий песни: Джефф Бакли, Ди Ди Бриджуотер, Siouxsie and the Banshees, UB40, Дайана Росс, Роберт Уайатт, Cocteau Twins и многие другие. Оригинальное исполнение Билли Холидей остается, однако, непревзойденным, хотя записанная в 1965 году версия Нины Симон (Канье Уэст сэмплировал ее в своей “Blood on the Leaves”, название которой заимствовано из текста Меерополя) приближается к нему по боли и страсти. «Страшнее песни я не знаю. Страшная своей жестокостью и отчаянием из-за того, что белые творили по отношению к моему народу в этой стране», – говорила о “Strange Fruit” Нина Симон.

В 1999 году, подводя музыкальные итоги ХХ столетия, журнал Time назвал “Strange Fruit” «песней века».

Однако широчайшее признание не означает, что песня утратила свою подрывную силу. В 2016 году британская чернокожая певица Ребекка Фергьюсон получила от офиса только что выигравшего выборы Дональда Трампа приглашение выступить на церемонии президентской инаугурации – высочайшая честь для любого артиста, и Фергьюсон конечно же хотелось пойти по стопам своего кумира Ареты Франклин, которая выступала на церемонии инаугурации Барака Обамы. Она согласилась, при условии, что будет петь “Strange Fruit”. «Эта песня, – писала она в ответ на приглашение команды Трампа, – была в свое время запрещена в Америке из-за своего содержания. Она обращена к униженному и угнетаемому чернокожему населению Америки. Она напоминает нам о том, что любовь – единственное, что может победить ненависть в нашем мире».

Ответа Ребекка Фергьюсон не получила и за церемонией инаугурации наблюдала по телевизору.

OVER THE RAINBOW

Как непритязательная песенка из детского фильма-сказки помогала солдатам Второй мировой, стала песней века, гимном гей-движения и в конце концов улетела в космос

В 2001 году Американская Ассоциация звукозаписывающих компаний, подводя музыкальные итоги столетия, составила список «Песни века». Его уверенно возглавила песня “Over the Rainbow” в исполнении Джуди Гарланд из легендарного фильма 1939 года «Волшебник страны Оз». Еще через три года, в 2004-м, аналогичный список – на сей раз «100 лучших песен из американских кинофильмов за 100 лет» – составил Американский институт киноискусств. И вновь на первом месте – “Over the Rainbow”. В 1939 году, когда фильм вышел на экраны, “Over the Rainbow” была удостоена «Оскара» как лучшая кинопесня года. В 2017-м песня была включена в Национальный реестр звукозаписи, как обладающая «культурной, художественной и исторической значимостью для американского общества и его культурного наследия».

За минувшие с момента ее создания восемь с лишним десятилетий “Over the Rainbow” стала «священным гимном» (по ее собственным словам) для самой Джуди Гарланд. Но далеко не только для нее. Появившаяся накануне Второй мировой войны песня наряду с “White Christmas” Ирвинга Берлина (см. главу White Christmas в этой книге) была для воевавших на фронтах Европы и Азии американских солдат символом уютного, оставшегося далеко во времени и пространстве дома, воплощением того блаженного счастья, которое они потеряли и за возвращение которого сражались и отдавали жизнь. В 1943 году в сопровождении оркестра Томми Дорси Гарланд спела ее специально для находящихся на фронте солдат. Это выступление транслировалось по армейскому радио, и запись его была разослана по всем частям как напоминание о прошлом и обещание будущего.

Джуди Гарланд было 15 лет, когда в процессе начала работы над фильмом «Волшебник страны Оз» ее утвердили на роль Дороти. Несмотря на почти детский возраст, она обладала уже не только умением петь «со свингом», что было необходимо для мюзикла, но и изрядным артистическим опытом. Еще почти младенцем, в два года, в родном городе Грэнд-Рэпидс в штате Миннесота, она дебютировала с двумя старшими сестрами Мэри Джейн «Сюзи» и Вирджинией «Джимми» в составе названного по настоящей фамилии сестер трио Gumm Sisters в рождественском шоу на сцене принадлежавшего их отцу кинотеатра. В 1929 году, когда Фрэнсис (таково было ее настоящее имя) было всего семь, сестры уже не только выступали в различных водевиль-шоу, но и впервые появились в кино. В 1934 году трио стало называться Garland Sisters (по поводу происхождения этого имени есть несколько различных теорий – от того, что сестры выглядели как «гирлянда цветов», до полюбившегося им персонажа по имени Лили Гарланд в фильме «Двадцатый век»), а Фрэнсис взяла себе имя Джуди, вдохновленная популярной в 30-е годы одноименной песней Хоги Кармайкла. В 1935 году она обратила на себя внимание студии Метро-Голдвин-Мейер и несмотря на малый рост (151 см), внешность «гадкого утенка» (по выражению неоднократно снимавшего ее режиссера Чарльза Уотерса) и пренебрежительно-умилительного прозвища «маленькая горбунья», которым ее наградил бесцеремонный владелец студии Луис Мейер, стала активно сниматься. Таким образом к кастингу в «Волшебнике страны Оз» она пришла уже опытной актрисой и певицей, зарабатывавшей для MGM немалые деньги.

Идея экранизации написанного еще в 1900 году и пользовавшегося огромной популярностью детского романа Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз»[19] возникла у студии MGM после грандиозного успеха в 1937 году диснеевской «Белоснежки и семь гномов». Ставить фильм был приглашен Виктор Флеминг, который, правда, даже не закончив работу над «Волшебником страны Оз», переключился на другой будущий блокбастер – «Унесенные ветром». Именно благодаря этим двум снятым практически одновременно картинам Флеминг вошел в историю мирового кино.

Фильм изначально задумывался как мюзикл, и к написанию свыше двух десятков песен была привлечена авторская пара композитора Гарольда Арлена и текстовика Эдгара Харбурга. Оба они родились в семьях только-только прибывших в Америку бежавших от погромов еврейских иммигрантов из Российской империи. И хотя оба они сумели интегрироваться в американский шоу-бизнес, успешно работая и на Бродвее, и в Голливуде, оба несли в себе память о еврейских мелодиях и колыбельных на идише, которые они помнили с детства и которые так или иначе отзывались в их песнях, в том числе и в “Over the Rainbow”.

Идея для “Over the Rainbow”, как вспоминает Харбург, родилась из желания создать «балладу для девочки, попавшей в беду и желающей уехать подальше от Канзаса – унылого, сухого, бесцветного места. Никогда в жизни она не видела ничего ярче радуги».

Песня звучит практически в самом начале картины, когда тетушка Эм говорит Дороти, что ей «нужно найти место, где она не попадет в беду». Дороти поворачивается к любимой собачке Тото и раздумчиво спрашивает: «Думаешь есть такое место, Тото? Должно быть… Туда не попадешь на поезде или на корабле. Оно далеко-далеко. За луной, за дождем…» И начинает петь:

Где-то высоко-высоко над радугой

Есть страна, я слышала о ней только в колыбельных.

Где-то высоко-высоко над радугой

Небо всегда голубое

И мечты твои всегда сбываются.

В один прекрасный день я хотела бы проснуться на звезде,

Чтобы тучи остались подо мной

Там, где тревоги тают, как леденцы.

Высоко-высоко над трубами —

Там ты найдешь меня.

Там высоко над радугой

Летают птицы,

Птицы летают над радугой.

Если маленькие птички летают над радугой,

То почему не могу я?

Конец песни у Харбурга никак не получался, и на помощь ему пришел известный автор текстов Айра Гершвин, брат великого композитора Джорджа Гершвина. Именно он придумал последние строчки: If happy little bluebirds fly beyond the rainbow, why can’t I fly? (Если маленькие птички могли летать над радугой, то почему не могу я?). Когда же у Гершвина спросили, почему он решил закончить песню вопросом, он, цитируя песню, в извечной еврейской манере, ответил вопросом на вопрос: «Почему не могу я?».

Как ни невероятно в это сейчас поверить, но на предварительном просмотре владелец MGM Луис Мейер с присущим голливудским магнатам первого поколения своеволием распорядился песню из фильма вырезать: «Она замедляет темп картины». Вернувшийся на процесс монтажа и постпродакшн Флеминг и продюсер Артур Фрид всячески противились решению босса, до такой степени, что Фрид даже поставил вопрос ребром: «Или песня возвращается, или я ухожу». «Ладно, черт с вами, – смилостивился Мейер. – Пусть будет. Не повредит».

Фильм вышел в прокат 25 августа 1939 года. Уже через месяц, в сентябре, фирма Decca выпустила сингл, и песня зажила своей жизнью.

«Казалось вовсе не очевидным, что песня, которую поет маленькая девочка в начале фильма-фантазии, может оказаться настолько популярной», – говорит автор посвященной песне книги «“Over the Rainbow” Арлена и Харбурга» американский музыковед Уолтер Фриш. Причина ее непреходящей популярности, считает он, «в универсальности детского желания убежать, скрыться в лучшем мире. Сочетание беспокойства и надежды позволяет каждому из нас видеть в ней отражение своих собственных тревог».

И в самом деле, отражений таких тревог и надежд в истории песни нашлось множество.

Евреи Америки, да и всего мира, услышали в творении двух своих соплеменников не только отголоски старых колыбелей из местечек Восточной Европы, не только вдохновленные образами витебских картин Шагала полеты над радугой, но и мечту о спасении, бегстве в лучший мир высоко-высоко над трубами, трубами лагерей смерти, символов холокоста, накатившегося на Европу с началом Второй мировой войны спустя буквально неделю после выхода фильма.

«Одна из самых пронзительных песен, – читаем на сайте одной из американских еврейских организаций, – родившихся в результате массового исхода евреев из Европы, – “Over the Rainbow”. Написали ее Химен Арлук, сын литовского кантора, ставший известным в Америке по имени Гарольд Арлен, и иммигрант из России Исидор Хохберг, взявший себе имя Эдгар Харбург. Как и Фрэнк Баум, автор романа, к экранизации которого они написали свою песню, они погрузились в глубины своего еврейского сознания, сформированного погромами прошлого и предчувствием ужасов будущего, выраженного ими почти в пророческих словах. Евреи Европы не смогли взлететь и убежать за радугу. Две тысячи лет Земля обетованная, о которой евреи слышали в колыбельных, в детских школах хедерах, в синагогах, не существовала. Через десять лет после появления “Over the Rainbow” государство Израиль возродилось. Быть может, те мечты, которые мы едва смели мечтать, наконец-то осуществились».

Не менее близкое родство с песней и ее исполнителем ощутили и по сей день ощущают люди другого традиционно гонимого и угнетаемого меньшинства – гомосексуалы. «“Over the Rainbow” стала гимном боли для гомосексуалистов, воспринимавших себя как презираемое меньшинство, – пишет в опубликованной в газете New York Times в 1994 году статье о связи Дороти, Джуди и их песни с гей-движением критик газеты Бен Брэнтли. – Геи по всему миру стали отождествлять себя не только с песней, но и с самой Дороти, называя себя «Друзья Дороти». Дороти принимала людей такими, какие они есть, отсюда ее дружба со Смелым Львом, Страшилой и Железным Дровосеком. И вслед за своей героиней из фильма Джуди так же принимала людей такими, какие они есть. Она стала «Элвисом гомосексуалов», главной иконой гей-сообщества. В ней была эмпатия, была человечность и, главное, в ней был кэмп – то есть то, что порождено гей-ощущением и что выражает его. Кэмп был в самой сути Гарланд. В ней все было сверх меры, она была само воплощение экстравагантности. К концу жизни, истощенная и измученная, на пороге смерти от алкоголя и наркотиков, она все равно пользовалась непреходящей любовью гей-сообщества. В каком-то смысле ее распад и ее мужество не скрывать его от людей – свидетельство ее человечности и осознания того, каково это – быть жертвой. И по сей день Джуди Гарланд – не пример кэмпа. Джуди Гарланд и есть кэмп».

“Over the Rainbow” оставалась с Джуди Гарланд всю ее жизнь. Последние годы ее жизни были омрачены алкоголизмом, наркотиками и вызванными этим тяжелыми болезнями – гепатитом и циррозом. Она умерла 22 июня 1969 года, через 12 дней после своего 47-го дня рождения в съемной квартире в Лондоне.

Изобретенный в 1978 году художником Гилбертом Бейкером символ гей-движения радуга в немалой степени своим происхождением обязан песне “Over the Rainbow”.

Трудно назвать популярного певца или музыканта послевоенных десятилетий, кто удержался бы от исполнения “Over the Rainbow”. Среди тех, кто не удержался, – Рэй Чарльз, Бинг Кросби, оркестр Гленна Миллера, Фрэнк Синатра, Тони Беннет, оркестр Диззи Гиллеспи, Элла Фитцджеральд, Мирей Матье, Барбара Стрейзанд, Кайли Миноуг и даже такая «отвязная» и вроде совершенно несклонная к романтизму певица, как Нина Хаген, и даже такой закоренелый джазовый авангардист, как Сан Ра.

Особое место в этом списке занимает дочь Джуди Гарланд Лайза Миннелли, подхватившая из рук матери ее главную песню.

В апреле 2005 года Почтовая служба США выпустила памятную марку в честь автора текста “Over the Rainbow” Эдгара Харбурга, с его улыбающимся лицом, радугой и словами: “Somewhere over the rainbow where the skies are blue…”

Название “Over the Rainbow” подхватили многочисленные фильмы, телепередачи и книги. Совсем неожиданно – сын известного рок-гитариста Ричи Блэкмора, сооснователя Deep Purple и основателя и лидера группы Rainbow, Юрген Блэкмор, основав в 2008 году свою группу, в состав которой вошли и некоторые музыканты Rainbow, желая подчеркнуть преемственность с группой отца, назвал свой проект Over the Rainbow.

«Волшебник страны Оз» и Желтая дорога, по которой отправляются его герои, вдохновили Элтона Джона и его соавтора Берни Топина на знаменитую “Goodbye Yellow Brick Road”.

В 1998 году по просьбе дочери американского астронавта Роберта Кабаны Сары “Over the Rainbow” была отправлена на борт Международной космической станции в качестве сигнала-побудки.

“Over the Rainbow” улетела за облака, за радугу – прямо в космос.

TAKE THE “A” TRAIN

Всемирные позывные джаза

6 января 1955 года, в самый разгар холодной войны, радиостанция «Голос Америки», созданная тринадцатью годами ранее, в 1942 году, в разгар другой войны – очень даже горячей, запустила в эфир первый выпуск новой программы “Jazz Hour” («Час джаза»).

«Голос Америки» существовал (и по сей день существует) на деньги правительства США, выполняет в первую очередь пропагандистские задачи – продвижение точки зрения американского правительства на мировую политику, а также американского образа жизни и культуры за пределами Америки. Ведущие, учитывая специфический характер аудитории, говорили на безукоризненно чистом английском (американском!), говорили медленно, тщательно артикулируя слова, с тем чтобы смысл сказанного был понятен и людям, познания которых в английском языке весьма ограниченны. Конечно, «Голос Америки» вещал (и вещает) и на других языках, в том числе и на русском, но сейчас речь не об этом.

Джаз, тогда еще практически запрещенный в странах советского блока («Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь!», «От саксофона до ножа – один шаг» – таковы были расхожие лозунги советской пропаганды в период борьбы с космополитизмом рубежа 1940–1950-х годов), в недрах Госдепартамента воспринимался как одно из действенных идеологически-культурных орудий в распространении американских ценностей и американской культуры.

Ведущим «Часа джаза» с первого же выпуска программы стал 35-летний Уилис Коновер. Кроме ведения программы он стал организовывать концерты и постепенно, без громогласных лозунгов и прокламаций, разрушил казавшуюся нерушимой расовую сегрегацию в ночных клубах Вашингтона.

Многие конгрессмены – люди куда более старшего возраста и консервативных взглядов – поначалу довольно неприязненно отнеслись к идее тратить деньги налогоплательщиков на трансляцию «фривольной» музыки, но обаяние Коновера, его чарующий, обволакивающий баритон и умение ненавязчиво знакомить слушателя с лучшими образцами подлинно американской музыки в конце концов победили. Миллионы любителей джаза по всему миру каждый вечер примыкали к своим радиоприемникам и благодаря Уилису Коноверу знакомились с новыми записями, слушали старую классику джаза.

Немалую роль в успехе Jazz Hour сыграл и безукоризненно точный выбор мелодии-заставки – лица и фирменного знака не только самой программы, но и всего американского джаза. “Take the ‘A’ Train” – упругая, свингующая джазовая композиция с характерным фортепианным вступлением и следующим сразу за ним ритмическим крещендо духовых – еще с 1941 года была «фирменной» мелодией биг-бэнда Дюка Эллингтона, самого известного и самого авторитетного джазового оркестра страны.

Эллингтон – великий музыкант и великий джазовый композитор. Его накопленное за более чем полвека творческой жизни музыкальное наследие простирается от простых, но мгновенно запоминающихся мелодий “Satin Doll” или “Mood Indigo” до многочисленных сложных сюит и даже написанных уже в 1960-е годы так называемых «Духовных концертов».

Парадокс, однако, заключается в том, что авторство некоторых самых известных композиций Эллингтона принадлежит не ему, а его музыкантам. Так, “Caravan”, где чуть ли не впервые в джазе применен восточный экзотический колорит, написал тромбонист Хуан Тизол (см. главу Caravan в этой книге), а прославленный благодаря Уилису Коноверу и его «Часу джаза» на весь мир “Take the ‘A’ Train” – аранжировщик оркестра Билли Стрейхорн.

По иронии судьбы именно тот факт, что автором композиции был не сам Эллингтон, и позволило ей стать «визитной карточкой» оркестра. До 1940 года эту роль выполняла эллингтоновская пьеса “Sepia Panorama”. Однако в 1940 году ASCAP (Американское общество композиторов, авторов и издателей) резко повысило отчисления за использование на радио композиций своих членов. Эллингтон состоял членом ASCAP с 1935 года, и новые грабительские расценки сильно били по бюджету оркестра. Смягчить удар можно было только одним способом – переориентировать радиорепертуар с композиций бэндлидера на композиции других музыкантов, в ASCAP не состоящих.

По счастью, годом раньше в оркестре появился 24-летний талантливый музыкант Билли Стрейхорн. Его роль была не очень четко определена, но впечатленный незаурядными способностями молодого человека Эллингтон все чаще поручал ему аранжировки, а когда из-за решения ASCAP возникла острая необходимость в новых композициях, восполнить недостающую лакуну было поручено именно Стрейхорну.

В течение буквально нескольких месяцев он быстро написал несколько композиций, в том числе и “Take the ‘A’ Train”. Они быстро стали замещать в радиоэфире привычный, принадлежащий перу лидера эллингтоновский репертуар. “Take the ‘A’ Train”, название которой относится к незадолго до этого открытой новой линии нью-йоркского метрополитена, линии «А», идущей через весь город из Бруклина в Гарлем, стала хитом, и очень скоро и в течение последующих многих десятилетий именно с нее оркестр Дюка Эллингтона начинал все свои радиопередачи, танцевальные вечера и концерты.

Стрейхорн утверждал, что он написал и текст, и изначально предполагалось, что “Take the ‘A’ Train” будет песней. Однако его текст был утерян, и первая песенная версия появилась в 1942 году в исполнении мужского вокального квартета Delta Rhythm Boys, участники которого сами и сочинили текст. В эллингтоновском оркестре песня поначалу звучала в исполнении певицы Джойи Шерилл, которая сама сочинила свой текст. В 1943 году в исполнении оркестра Эллингтона, но уже с другой солисткой – Бетти Рош – песня вошла в музыкальный фильм «Побудка с Беверли» (Reveille with Beverly). Но на концертах ее чаще всего пел трубач оркестра Рэй Нэнс, украшая свою вокальную партию характерным джазовым скэтом и обогащая ее великолепным, запоминающимся соло на трубе.

С 1957 года “Take the ‘A’ Train” вошла в постоянный репертуар великой Эллы Фитцджеральд, а в 1995 году вокальную версию классической композиции записали пионеры джаз-рока группа Chicago.

Существуют еще десятки и десятки вокальных и инструментальных версий: от Чика Кориа до Чаки Хан, от Дейва Брубека до Уинтона Марсалиса.

Однако единственной и неповторимой – в первую очередь благодаря передачам «Час джаза» Уилиса Коновера, где она звучала каждый вечер в течение 40 лет вплоть до его смерти в 1996 году, – остается оригинальная версия эллингтоновского оркестра.

В некрологе Коноверу New York Times писала, что «в долгой борьбе между силами коммунизма и демократией Уилис Коновер со своей джазовой программой оказался намного более эффективен, чем целая эскадрилья бомбардировщиков».

В самой Америке, правда, Коновер, передачи которого шли исключительно на внешний мир, был практически неизвестен.

Мне посчастливилось встречаться с Уилисом Коновером дважды – в 1984 году, когда по линии Государственного департамента он приезжал в СССР вместе с пианистом Чиком Кориа, и в 1988-м уже в Вашингтоне, во время моего первого приезда в Америку. Тогда мне довелось даже попасть и в его студию на «Голосе Америки» и прямо там услышать, как он выходит в эфир вслед за эллингтоновско-стрейхорновской “Take the ‘A’ Train”.

И после смерти Коновера программа «Час джаза» остается в сетке вещания «Голоса Америки». Но времена изменились, да и голос этот невозместим.

Зато Университет Северного Техаса, куда после смерти Уилиса Коновера были переданы на хранение все его программы за сорок лет, объявил, что они будут оцифрованы и выложены для всеобщего доступа в интернете.

Вместе, разумеется, со ставшей всемирным символом джаза и обретшей таким образом бессмертие композицией “Take the ‘A’ Train”.

THIS LAND IS YOUR LAND

Как социальная сатира-протест Вуди Гатри превратилась в альтернативный гимн Америки

На концерте в день инаугурации Барака Обамы в январе 2009 года Брюс Спрингстин пригласил на сцену 89-летнего патриарха фолк-движения, главного идеолога и исполнителя американской песни протеста Пита Сигера, чтобы вдвоем с ним спеть песню “This Land is Your Land”, которую Спрингстин объявил собравшимся как «величайшую из песен о нашей стране».

Песне к тому времени было уже почти 70 лет, написал и спел ее впервые в 1940 году Вуди Гатри – певец, борец, активист, основоположник фолк-песни, герой и кумир Боба Дилана, Джонни Кэша, Пита Сигера, Брюса Спрингстина, Джерри Гарсиа (The Grateful Dead), Билли Брэгга, Джо Страммера (Clash), иными словами, нескольких поколений музыкантов, впитавших с музыкой и текстами Гатри в себя его социальный и политический накал, который формировал и их творчество. Да и не только музыкантов. Опубликованная в 1943 году его автобиография «Поезд мчится к славе» (Bound for Glory) стала источником вдохновения для классического романа битнической литературы «На дороге» Джека Керуака.

Гатри был стоек и непримирим. До конца своих дней он оставался верен своим идеалам – идеалам социальной справедливости и равенства. На его гитаре было начертано: «Эта машина убивает фашистов». А главным поэтически-музыкальным воплощением этих идеалов стала считающаяся многими альтернативным гимном Америки песня “This Land is Your Land”.

К моменту написания “This Land is Your Land” 28-летний Гатри, с детства впитавший от родителей множество английских и шотландских народных баллад, имел за плечами богатый опыт уличного музыканта, но не имел почти никакой сколько-нибудь серьезной профессиональной карьеры. Несколько лет он скитался по Америке, в том числе в самые трудные годы Великой депрессии, на которые пришлась и поразившая огромную часть центральных районов США природная беда – так называемый Пыльный котел, серия катастрофических пыльных бурь, полностью уничтожившая сельскохозяйственные угодья многих штатов Среднего Запада и оставившая без средств к существованию миллионы фермеров и членов их семей. Чуть позже этот страшный опыт Гатри отразил в записанном в 1940 году альбоме Dust Bowl Ballads (Баллады Пыльного котла), считающимся первым в истории популярной музыки концептуальным альбомом, за который его автор получил прозвище «Трубадур Пыльного котла».

Тогда же Гатри сблизился с различными левыми политическими организациями, в том числе и откровенно коммунистическими. Формально членом коммунистической партии он никогда не был, а был так называемым «попутчиком» – то есть аутсайдером, разделяющим политическую платформу партии, но не обязанным подчиняться ее дисциплине.

Только в самом конце 30-х годов он впервые получил сколько-нибудь профессиональную музыкальную работу – исполнителя традиционной народной музыки на левоориентированной радиостанции в Калифорнии. Там же он начал писать песни протеста, составившие потом Dust Bowl Ballads.

Однако после подписания в августе 1939 года пакта Молотова-Риббентропа и особенно после начала Второй мировой войны, на начальном этапе которой СССР воспринимался как союзник Гитлера, симпатий к коммунистам стало существенно меньше. Владельцы станции не хотели терпеть «апологетики в адрес Советского Союза», и работу на радио Гатри потерял. Он перебрался в Нью-Йорк, где в феврале 1940 года и написал “This Land is Your Land”.

Песня, как он сам неоднократно говорил, стала его раздраженной реакцией на нарочитый, бьющий через край, сентиментально-слащавый патриотизм написанной еще в 1918 году, но перезаписанной в 1938-м и усиленно передававшейся с началом войны по всем радиостанциям верноподданической песни Ирвинга Берлина “God Bless America” (Боже, благослови Америку).

Написал он, правда, только текст, а в качестве мелодии, как подлинный народный трубадур, воспользовался слегка переделанной им мелодией старинного протестантского гимна, записанного несколькими годами ранее традиционной фолк-группой Carter Family. «Когда я пишу песню, то сначала у меня выходят слова, а потом я подбираю к ним мелодию, которая уже завоевала любовь и популярность у людей» – пересказывал впоследствии признание Гатри Пит Сигер.

Первый вариант песни – в качестве открытого противостояния-вызова Берлину – назывался “God Blessed America”, а припев звучал как “God blessed America for me” («Бог благословил Америку для меня»). Но затем Гатри и вовсе отказался от Бога и припев стал звучать вполне социалистически: “This land was made for you and me” (Эта страна – для тебя и для меня).

Эта страна – твоя страна, эта страна – моя страна.

От Калифорнии и до Нью-Йорка.

От лесов красного дерева до вод Карибского бассейна.

Эта страна – для тебя и для меня.

Бродя по извилистым дорогам,

Я видел над собой бескрайнее небо,

Я видел под собой золотые долины.

Эта страна – для тебя и для меня.

Я шел и брел, вновь натыкаясь на свои же следы,

По сверкающим пескам этой бесценной страны.

А вокруг меня голос мне говорил:

Эта страна – для тебя и для меня.

Светило солнце, а я все шел.

Хлеба колосились, и их засыпала пыльная буря,

Но когда поднимался туман, я слышал голос:

Эта страна – для тебя и для меня.

Я шел и увидел знак: «Частная собственность».

Но с другой стороны знака не было.

Эта страна – для тебя и для меня.

За оградой я увидел своих людей,

У Бюро помощи я увидел своих людей.

Они стояли голодные, и я спросил:

Эта страна – для тебя и для меня?

Никто не сможет остановить меня,

Когда я иду по дороге свободы.

Никто не заставит меня с нее свернуть.

Эта страна – для тебя и для меня.

У песни есть несколько версий – от той радикальной, что приведена выше, до смягченных, без критики считающейся в капиталистической Америке неприкосновенной святыней частной собственности и упоминания голодающих у Бюро помощи[20].

Дочь Гатри Нора объясняет, почему он менял текст песни: «В начале 1950-х, во времена маккартизма, такого рода тексты петь и записывать было опасно. Поэтому он не возражал, когда The Weavers[21] записали всего лишь первые три куплета – для отца это было очень-очень важно, так как денег у него совсем не было. Он получил за запись авторские отчисления, и вся семья была им за это очень благодарна».

По мере расширения популярности песни, особенно после ее возрождения в 1960-е годы ширящимся фолк-движением, использовались самые разные ее версии. Сам Гатри умер в 1967 году и настоящего расцвета своей песни не застал. В своих пропагандистских кампаниях ее использовали самые разные политики – от откровенного консерватора Джорджа Буша до Барака Обамы и не менее откровенного социалиста Берни Сандерса. Джордж Буш-старший сделал ее темой своей предвыборной борьбы в 1988 году, а патриотические строчки типа «Я видел под собой золотые долины» стали поводом для того, чтобы включить песню в учебники времен холодной войны. Разумеется, правые предпочитают обходиться без куплетов с упоминанием частной собственности и голодающих у Бюро помощи.

Уморительно смешно выглядит анимационный клип-пародия, созданный в разгар президентской кампании 2004 года, где оба противоборствующие кандидата – президент-республиканец Джордж Буш-младший и его соперник-демократ Джон Керри отчаянно соревнуются, стараясь перекричать друг друга и убедить избирателя: «Эта страна – моя страна».

Несмотря на, казалось бы, сугубо внутриамериканскую тематику и проблематику, песня получила широкое распространение по всему миру. Ее адаптировали под географические и политические реалии своих стран британские (особенно известная версия Билли Брэгга), канадские, мексиканские, бельгийские, каталонские (в своей борьбе за независимость от Испании), турецкие, шведские музыканты.

В самих же Соединенных Штатах песня на самом деле приобрела статус альтернативного гимна. Поют ее не только левые радикалы, но и вполне аполитичные мейнстримовые, а то и консервативные певцы и музыканты от Джонни Кэша до Бинга Кросби, от Донни Осмонда до Трейси Чэпман.

В серьезных, ироничных, а то и пародийных интерпретациях она звучит повсюду: в телевизионных комедиях «Друзья» и «Теория Большого взрыва», в мультсериале «Симпсоны», в рекламе пива Budweiser и даже Леди Гага включила несколько строчек из песни в главное телешоу американского года – выступление в перерыве «Супербоул», финального матча Национальной футбольной лиги в 2017 году.

Сатира и критика отошли на второй план. На первый вышло идеалистическое видение Америки, основанное на принципах равенства и демократии. Как пишет в своей статье о песне журнал Time, «тремя простыми аккордами и зачастую наивным текстом песня воплотила в себе Американскую Мечту, мечту о большой стране – от Калифорнии до Нью-Йорка, от пустыни до океана, страны, основанной на принципах, которым мы зачастую не соответствуем».

Спустя 12 лет после инаугурации Обамы 20 января 2021 года “This Land is Your Land” вновь звучала на ступенях Капитолия за несколько минут до принятия присяги новым 46-м президентом Джо Байденом. И если в 2012-м Спрингстин и Сигер – как певцы угнетенных и символы протеста – еще акцентировали альтернативный, бунтарский характер песни, то в 2021-м абсолютно аполитичная Дженнифер Лопез уже пела ее исключительно и сугубо как патриотический гимн, даже соединив ее в единое попурри с откровенно и изначально прославляющей страну торжественно-пафосной “America the Beautiful”[22].

Лучше всего о песне в посвященной ей книге «“This Land is Your Land”: Вуди Гатри и путешествие американской песни» сказал историк Роберт Сантелли: «Ни один другой американский стандарт не соединяет в себе в равной степени восхищение и протест, торжество и критику, любовь и предостережение».

WHITE CHRISTMAS

Как Ирвинг Берлин и Бинг Кросби создали рождественскую сказку и превратили ее во всемирный хит

«Для многих он такой же символ Рождества, как Христос или Санта-Клаус». Натаниэль Кросби был недалек от истины, когда сказал эти слова о своем отце, американском певце Бинге Кросби.

В 1942 году Бинг Кросби спел “White Christmas” – классический американский стандарт, песню прославившую на весь мир и его, и американское Рождество, песню, спустя вот уже почти 80 лет остающуюся непревзойденной по популярности и по единственному неоспоримо-объективному мерилу этой популярности – коммерческому успеху. По данным Книги мировых рекордов Гиннеса, на 2018 год “White Christmas” в исполнении Бинга Кросби разошлась в мире тиражом свыше 50 миллионов экземпляров – стоящая в этом списке на втором месте “Candle in the Wind” Элтона Джона набрала намного меньше – 33 миллиона. А если учесть свыше 500 кавер-версий (от Фрэнка Синатры до Энди Уильямса, от Андреа Боччели до Эрика Клэптона, от Эллы Фитцджеральд до Тейлор Свифт), то общий тираж White Christmas превосходит 100 миллионов. Ни Элвис, ни Beatles даже близко не подступают к таким цифрам. Одно это дает более чем весомые причины включить рождественскую мелодию в исполнении Бинга Кросби в число главных песен века.

Есть определенная ирония в том, что главная песня главного христианского праздника Рождества принадлежит перу еврея – сыну кантора из синагоги в местечке Толочин на территории нынешней Белоруссии Израиля Бейлина. В 1893 году, когда мальчику было пять лет, семья эмигрировала в Америку, где очень скоро он получил американизированное имя Ирвинг Берлин.

К 1940 году, когда у Берлина впервые зародились зерна “White Christmas”, он уже был признанным композитором. На его счету были не только десятки суперпопулярных хитов, в том числе и всемирно известный “Alexander Ragtime Band”, но и ставшая альтернативным гимном США патриотическая песня “God Bless America”.

Еще одна ирония, как пишет в книге «”White Christmas”: история американской песни» музыкальный критик Джоди Розен, заключается в том, что «начиналась песня как забавный комический номер, призванный пародировать сентиментальные баллады XIX века». Лишь написав знаменитый припев, Берлин осознал, что напал на золотую жилу: его пародия-сатира прекрасно работает как самая что ни на есть настоящая сентиментальная баллада. Иными словами, заключает Розен, «“White Christmas” получилась почти случайно». Тот факт, что получилось нечто настоящее, Берлин осознал сразу. Еще в начале 1940 года он говорил своему секретарю, что написал песню, «лучше которой в истории пока еще не было».

Песня предполагалась для веселого беззаботного фильма-мюзикла Holiday Inn, главные роли в котором должны были играть две самые популярные звезды американского кино и американской песни 1930-х годов – Бинг Кросби и Фред Астер. Действие фильма перемещается между различными праздниками, и каждому празднику посвящена своя песня. “White Christmas” должна была стать центральной из двенадцати вошедших в него песен Берлина. Несмотря на главную рождественскую песню, премьера фильма была отложена на разгар лета – август 1942 года. Но полугодом ранее, в рождественский день 25 декабря 1941-го Кросби впервые спел “White Christmas” в радиопрограмме канала NBC. То выступление прошло почти незамеченным, пластинки еще не было, и радиостанции не могли постоянно передавать (теперь сказали бы ротировать) новую песню.

В грамзаписи “White Christmas” появилась 30 июля 1941 года на альбоме из шести пластинок на 78 оборотов с песнями из Holiday Inn. Поначалу, несмотря на центральное место в картине и особое внимание песне, которое отводил ей ее автор, большим успехом песня не пользовалась и по популярности явно уступала другому хиту из фильма – посвященной Дню святого Валентина «Be Careful, It’s My Heart».

Как пишет в своей книге «История американской рождественской песни» музыкальный критик Рональд Лэнкфорд, до 1942 года, то есть до “White Christmas”, «индустрия американской популярной культуры не воспринимала Рождество и связанные с ним понятия дома, домашнего очага как уникальный, специфический объект рыночной стратегии».

Однако к концу октября “White Christmas” оказалась уже на первом месте в главном американском хит-параде и оставалась там весь предрождественский и рождественский период, захватив и изрядную часть нового года. Ни много ни мало 11 недель она возглавляла список самых популярных песен журнала Billboard. Это был поистине революционный перелом. Как пишут другие исследователи истории рождественской песни Дейв Марш и Стив Пропс, «”White Christmas” навсегда изменила рождественскую музыку, во-первых, выявив ее гигантский коммерческий потенциал, во-вторых, застолбив темы домашнего очага и ностальгии, которые с тех пор навеки станут ассоциироваться с рождественской музыкой».

Помимо чарующей в своей простоте мелодии и тихого, проникновенного, почти интимного голоса Бинга Кросби (он по праву считается одним из первых и главных крунеров, сделавших такую манеру пения, ставшую возможной только с появлением микрофона, доминирующей в американской песне) основной причиной успеха стала та самая ностальгия, о которой говорят Марш и Пропс, тоска по домашнему очагу, по «звону колокольчиков на снегу», и по «детскому смеху».

Песня появилась в нужное время. 7 декабря 1941 года, за две с половиной недели до ее рождественской радиопремьеры, японская авиация разбомбила американский Тихоокеанский флот в порту Пирл-Харбор. Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. Через год, к следующему Рождеству, когда она уже уверенно возглавляла списки популярности, число американцев, призванных в армию и потому оторванных в день Рождества от дома, составило 2,2 млн человек. Нет нужды говорить, насколько кстати пришлась всем этим людям песня. Армейские радиостанции были завалены потоком писем-заявок с просьбами еще и еще раз повторить песню.

В марте 1943 года на вручении ежегодных наград Американской Академии киноискусства Берлин получил «Оскар» за лучшую оригинальную песню – единственная главная награда, которой был удостоена картина. Со временем песня прочно затмила фильм, из которого она была родом, настолько, что теперь Holiday Inn почти забыт. А в 1954 году, в разгар популярности песни, был снят построенный вокруг мелодий Ирвинга Берлина, и в первую очередь “White Christmas”, новый одноименный фильм. В главной роли вновь был Бинг Кросби, а действие начинается в канун Рождества 1944 года, во время войны, как раз тогда, когда песня была особо значима. Фильм пользовался гигантской популярностью, стал самым коммерчески успешным фильмом года и до сих пор остается в числе самых успешных фильмов-мюзиклов всех времен.

«Берлин создал гимн, который в точности отвечал историческому моменту, предложив стране, напуганной и обескураженной Второй мировой войной, благостное и умиротворенное видение Рождества. В меланхоличной тоске по идеализированным рождественским дням прошлого люди чувствовали отражение своей собственной ностальгии по миру», – пишет в уже упомянутой книге «”White Christmas”: история американской песни» Джоди Розен.

Война осталась в далеком прошлом, но “White Christmas” по-прежнему жива. Жива потому, что вопреки ожиданиям мир не принес покоя и умиротворения, и людям по-прежнему нужна красивая рождественская сказка. И сказку эту по-прежнему олицетворяет чарующая мелодия “White Christmas” и поющий ее Дед Мороз Бинг Кросби.

ROUND MIDNIGHT

Как модернист-авангардист Телониус Монк создал самую проникновенную лирическую балладу – «национальный гимн джаза»

Пианист и композитор Телониус Монк (1917–1982) вошел в историю джаза как величайший новатор, один из отцов-основателей первого стиля современного джаза би-боп и предтеча джазового авангарда. Его в высшей степени неортодоксальную и индивидуальную фортепианную манеру называли «рваной» – резкие, угловатые, насыщенные диссонансами импровизации и композиции, с внезапными скачками мелодии и тональности. Играл он крайне необычно – пальцы над клавиатурой были не согнуты, как у большинства пианистов, а прямые, и выглядело это так, будто за роялем сидит не профессиональный музыкант, а новичок-самоучка. Он и на самом деле был самоучка, но уж никак не новичок – играть он начал в шесть лет и до начала профессиональной джазовой карьеры еще в юности в качестве органиста сопровождал странствующего по церквям христианского проповедника. Выглядел Монк тоже необычно – в неизменных черных очках, с бородкой и обязательно в шляпе. Поначалу это был берет, а затем высокая шляпа, увековеченная в посвященной Монку композиции Диззи Гиллеспи “Hat and Beard”. Слава Монка пришлась на 1950-е годы, расцвет эпохи «кул» и богемной культуры битников, на которых Монк оказал огромное влияние.

Культовой славе и статусу Монка способствовала и длительная дружба с известной покровительницей джаза, британской аристократкой из рода Ротшильдов баронессой Панноникой де Кёнигсвартер. Ей Монк посвятил композицию “Nica’s Dream”, в ее доме в штате Нью-Джерси он – уже тяжело больной биполярным расстройством – провел последние шесть лет своей жизни и там же умер в 1982 году.

Впрочем, признан был Монк далеко не только эксцентричными битниками и еще более эксцентричными джазовыми баронессами. Он – один из считаного числа джазменов – попал на обложку журнала Time. Хотя нравился он, разумеется, далеко не всем. Известный британский поэт и джазовый критик Тед Хьюз называл Монка «слоном за клавишами».

Монк оставил после себя немало замечательных композиций, вошедших в золотой фонд джаза – «Blue Monk», «Straight, No Chaser», «Ruby, My Dear», «Epistrophe”. По числу записей в джазе его композиции уступают только великому Дюку Эллингтону. Парадокс, однако, заключается в том, что при всех диссонансах, авангардизме и угловатости Монка самая известная и, пожалуй, больше всего прославившая его пьеса – мелодичная, самая что ни на есть традиционная, романтичная, если не сказать сентиментальная “Round Midnight”.

В джазе множество стандартов, так называемых evergreens, или вечнозеленых пьес. Как правило, авторы их – композиторы и поэты-песенники Tin Pan Alley, нью-йоркского района, где творились песни к бродвейским спектаклям и голливудским фильмам, которые, собственно, и составляют львиную долю тех самых стандартов, которые со временем стали называть «золотым каноном американской песни» или Great American Songbook. В этом каноне есть и творения джазменов – Дюка Эллингтона, Гленна Миллера, Диззи Гиллеспи. Но из всех чисто джазовых композиций чемпион по количеству интерпретаций – “Round Midnight”.

Точная дата написания “Round Midnight” неизвестна – между 1936-м (Монку было всего 19) и 1940 годами, то есть еще до того, как Монк попал в Нью-Йорк и получил первую постоянную работу в гарлемском клубе Minton Playhouse. Именно там, после окончания основных концертов, во время так называемых after-hours sessions с участием Монка, трубача Диззи Гиллеспи, саксофониста Чарли Паркера, гитариста Чарли Крисчена и барабанщика Кенни Кларка создавался современный джаз – би-боп. Суть бопа, в отличие от предшествующих джазовых стилей, была не столько в композиции, сколько в импровизации – раскованной, свободной, зачастую далеко уходившей от основной мелодической темы. Именно поэтому, наверное, Монк и не торопился делиться с коллегами своими композиционными опытами. Но авторское право на мелодию “Round Midnight” Монк зарегистрировал в 1943 году – под названием «I Need You So» – и первую ее запись по настоянию пианиста Бада Пауэлла сделал в 1944 году со своим ансамблем трубач эллингтоновского оркестра Кути Уильямс. Сам Монк впервые записал пьесу в 1947 году, а вышла эта запись уже только в 1951-м.

С легкой руки Кути Уильямса “Round Midnight” довольно быстро стала любимой пьесой коллег Монка – джазменов. Ее исполняли Диззи Гиллеспи, Чарли Паркер, Майлс Дэвис, тот же Бад Пауэлл. На пластинках, правда, кроме двух первых версий – Уильямса и самого Монка – ее по-прежнему не было, и широкой публике она оставалась по сути дела неизвестной.

В 1955 году 29-летний Майлс Дэвис, после нескольких лет тяжелого погружения в героин, когда ему буквально негде было жить и подчас, по собственному признанию, на очередную дозу он зарабатывал сутенерством, решил вернуться на большую сцену и выступил на самом престижном джазовом фестивале Америки в Ньюпорте. В составе дэвисовского ансамбля был Монк, и гвоздем программы стала монковская “Round Midnight”. Выступление было настолько триумфальным, что продюсер Columbia Records Джордж Авакян тут же заключил с трубачом многолетний контракт, и первой же пластинкой нового ансамбля Дэвиса с саксофонистом с Джоном Колтрейном стал вышедший в 1957 году и получивший не только восторженную реакцию критики, но и широкий коммерческий успех альбом Round About Midnight. А композиция Монка, несмотря на слегка измененное название, получила огромную популярность и прочно и с тех пор необратимо вошла уже не только в джазовый, но и в общекультурный американский мейнстрим – настолько, что один из критиков окрестил ее «национальным гимном джаза».

Она быстро превратилась в стандарт, включать который в свой репертуар стремились самые признанные джазовые звезды разных поколений: Диззи Гиллеспи, Чарли Паркер, Джимми Смит, Мишель Легран, Гил Эванс, Оскар Питерсон, Сонни Роллинс, Чик Кориа, Херби Хэнкок, Кит Джаррет и даже неджазовый струнный квартет Kronos.

Репутация Монка как модерниста-революционера заставила взяться за “Round Midnight” и джазовых авангардистов, которые обычно и на пушечный выстрел не приближаются к подобного рода лирическим балладам. Есть версии “Round Midnight” в исполнении «посланца Сатурна» Сан Ра[23], пропагандистов панафриканизма в джазе Art Ensemble of Chicago, неистового немца Александра фон Шлиппенбаха и даже гитариста рок-группы Police Энди Саммерса.

Очень кстати пришелся и написанный еще в 1940-е годы сонграйтером и продюсером Берни Ханигеном проникновенный лирический текст, и «полуночная баллада» о «всплывающих в полночный час воспоминаниях», «уходящих в прошлое ссорах» и «обретающих крылья сердцах» стала песней. Есть вокальные версии “Round Midnight” в исполнении Сары Воэн, Эллы Фитцджеральд, Бобби Макферина, Кассандры Уильямс, Эми Уайнхаус.

А в 2012 году несколько современных композиторов (как джазовых – Юри Кейн, Денни Цейтлин, Фред Хёрш), так и академических (Джордж Крам, Милтон Бэббит, Фредерик Ржевски) сочинили свои композиции-вариации на тему монковской мелодии, которые составили специальный альбом – Round Midnight Variations. Цель всей этой затеи, как говорил ее инициатор итальянский пианист Эммануэль Арчюли, – «создать многогранную, связанную внутренним единством музыкальную последовательность, которая в конечном счете выстраивается в единое целое, как баховские «Гольдберг-вариации».

Но, пожалуй, самый неожиданный и самый мощный толчок ко всемирному признанию мелодия Монка получила уже после его смерти, в 1986 году. Большой поклонник джаза французский кинорежиссер Бертран Тавернье решил снять джазовый фильм – о живущих и работающих в Париже американских джазменах. Заручившись поддержкой снявшегося в роли самого себя в небольшом камео Мартина Скорсезе, он сумел убедить продюсеров взять на главную роль известного джазового саксофониста Декстера Гордона, который сам играл в Париже в 1960-е годы. В ролях его партнеров снялись Херби Хэнкок, Бобби Хатчерсон, Джон Маклафлин и Уэйн Шортер. Фильм получил название Round Midnight (в России он известен под названием «Около полуночи»), и монковская тема стала лейтмотивом, мелодической основой всего саундтрека, за который автор музыки Херби Хэнкок получил «Оскар».

«”Round Midnight” – краеугольный камень всей эволюции джаза, – говорит о монковской мелодии Хэнкок. Десятилетиями она остается в центре внимания музыкантов. Есть множество композиций, от которых, если играешь их очень много, устаешь, они приедаются, касаться их больше не хочется. От “Round Midnight” не устаешь никогда».

Именно это, считает Хэнкок, – лучший критерий джазового стандарта, темы, которая не теряет свою свежесть и после десятилетий и сотен самых разных интерпретаций.

Одна из романтичных, связанных с джазом ассоциаций – ночной город, когда повседневная будничная суета затихает, и наступает время тихого спокойного созерцания. Я слушаю джаз в самых разных его проявлениях вот уже более полувека, но одно из самых незабываемых моих джазовых впечатлений – ночной Нью-Йорк, осень 1988 года, мой первый приезд в Америку. Вместе с барабанщиком Эндрю Сириллом, с которым мы познакомились, когда он годом-двумя ранее приезжал к нам в Ленинград, мы возвращаемся с какого-то позднего клубного гига. Время – то ли три, то ли четыре часа утра, я едва стою на ногах, но Эндрю уговаривает меня зайти еще в какой-то крохотный клубик, еще на один дринк. В клубике никого, лишь бармен за стойкой, и в углу за покосившимся полуразбитым пианино – сгорбленный пожилой черный музыкант. Нет, это не Монк, его к тому времени уже шесть лет как нет на свете, но звучит “Round Midnight”. Нам не нужно больше говорить, мы просто сидим, слушаем ночной джаз. Не нужно ни понимать, ни думать, ни рефлексировать, ни анализировать. В “Round Midnight” Монк уловил и передал саму суть джаза – не форму, не структуру, не виртуозность и не мастерство. Он уловил главное – чувство, эмоцию.

Именно это чувство и сделало “Round Midnight” одной из самых популярных и самых великих джазовых композиций.

NATURE BOY

Как еще в 1948 году меланхоличный и непритязательный поп-стандарт предвосхитил идеи и практики хиппистской контркультуры, движения нью-эйдж и единения с природой

В один прекрасный день в 1947 году за кулисы лос-анджелесского Линкольн-театра, где в тот день выступал популярный джазовый пианист и певец Нэт Кинг Коул, пробрался не очень опрятный, обросший длинными волосами и бородой человек в свободной одежде и сандалиях на босу ногу. Спустя лет двадцать такого рода внешний вид был бы совершенно заурядным, и человека этого мгновенно определили бы как хиппи. Но в 1947 году никакого понятия о хиппи, да и самого слова этого не было еще и в помине, и по стандартам времени выглядел он, прямо скажем, диковато. Поэтому к лощеному, гладко выбритому и одетому в свой неизменно с иголочки элегантный костюм Коулу его даже не подпустили. Менеджер певца тоже с пренебрежением отверг желание непрезентабельного визитера предложить Коулу свою песню. Тот, однако, сумел все же всучить помятый листок с нотами и текстом слуге Коула. На листке было название песни “Nature Boy” и имя автора – eden ahbez. С указанием, что обе части имени необходимо писать со строчной буквы и с пояснением: «Прописной буквы заслуживают только Бог и Вечность».

Несмотря на по меньшей мере странное происхождение, песня Коулу понравилась и стала регулярно звучать на его концертах, на радость с энтузиазмом воспринимающей ее публики. Естественно, возникло желание и необходимость ее записать, но для этого нужно было обрести права у бесследно исчезнувшего и не оставившего не только никаких координат, но даже внятного имени автора.

Несмотря на очевидные сложности, загадочного “eden ahbez” удалось-таки разыскать. Обитал он на Голливудском холме, прямо под огромной металлической буквой L, одной из тех, что составляли возвышающуюся над городом известную на весь мир надпись HOLLYWOOD. Заручившись его согласием, Коул записал песню в сопровождении оркестра Capitol Records. Вышедший в марте 1948-го сингл сразу попал в чартс журнала Billboard и уже вскоре взобрался на первое место. В течение 1948 года он был продан общим тиражом свыше миллиона экземпляров, и, по проведенному журналом опросу радиодиджеев страны, был признан пластинкой года, радикально изменив судьбу своего исполнителя.

Родившийся в 1919 году в семье баптистского священника Натаниэль Коул, как и многие другие чернокожие музыканты его поколения, начинал играть на богослужениях в церкви, быстро освоив госпел, джаз и блюз. К концу 1930-х он уже был лидером собственного King Cole Trio, а в 1940-м, как гласит легенда, по настоянию некоего пьянчуги в баре, где он играл, запел. Несмотря на то, что в течение 1940-х годов его карьера джазового пианиста и даже вокалиста успешно развивалась, он, как и большинство его чернокожих коллег, оставался в рамках расово сегрегированной, в том числе и культурно, Америки.

Грандиозный успех “Nature Boy” сломал расовый барьер. Записанная с пышной оркестровой аранжировкой, лишенная характерного для прежнего Коула джазового синкопирования (в записи он даже не играл на рояле) и спетая обволакивающим бархатным баритоном песня идеально попала в господствовавший тогда усредненный вкус белой Америки и поставила Коула в ряд с его белыми коллегами – звездами крунерского вокала Фрэнком Синатрой, Перри Комо, Бингом Кросби, Пэтом Буном.

Да и сам Коул изо всех сил стремился влиться в мейнстрим, всячески избегая расовых конфликтов и противостояния на расовой почве.

Делать это, впрочем, в Америке той поры было непросто. Для появления на телевидении ему приходилось наносить на лицо отбеливающий грим. Когда на волне успеха “Nature Boy” он приобрел дом в богатом престижном белом районе Лос-Анджелеса, активно действовавший в тех местах Ку-клукс-клан ночью установил на лужайке перед домом горящий крест. Члены жилищной ассоциации сказали Коулу, что не хотят видеть у себя в районе «нежелательные элементы». На что вполне миролюбивый, но вместе с тем не теряющий достоинства певец ответил: «Я тоже. Как только я увижу кого-то нежелательного, я сам первым обращусь в полицию».

Уже много позже, в 1956 году, он подвергся нападению на сцене во время концерта в городе Бирмингеме, в расистском южном штате Алабама. Поводом для нападения стали фотографии Коула с его белыми поклонницами, которые расисты распространяли с подписью «Коул и его белые женщины».

«Почему они на меня нападают? Я не могу понять. Я не принимаю участия ни в каких протестах, не вступаю ни в какие организации, борющиеся с сегрегацией», – искренне недоумевал он. В отличие от других антирасистски настроенных чернокожих (см. статью в этой книге о песне Билли Холидей “Strange Fruit”), да и белых музыкантов, он не делал никаких антирасистских заявлений и даже не отказывался выступать перед расово сегрегированной публикой южных штатов. За что удостоился от афроамериканских активистов презрительного прозвища «Дядюшка Том»[24]. «Слушать диски «дядюшки Нэта» – означает поддерживать его предательское поведение и узколобый образ мысли», – гневно вещал журнал The American Negro. Лишь в конце жизни (Коул умер в 1965 году) под давлением афроамериканских активистов он вступил в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения (NAACP) и даже принял участие в организации антирасистского «Марша на Вашингтон» в 1963 году.

Однако в 1948-м, в момент появления и грандиозного успеха “Nature Boy”, ни о каком противостоянии испокон веку установленному в Америке порядку вещей ни сам Коул, ни его консервативная, предельно традиционалистски настроенная аудитория даже и не помышляли. И песня сама – мягкая лирическая баллада, весь смысл которой, как казалось, вполне укладывался в завершающие ее невинные, полные любовной романтики строчки “The greatest thing you’ll ever learn/Is just to love and be loved in return» («Главное, чему ты можешь научиться – это любить и быть любимым в ответ»), ничего подобного вроде бы не предполагала.

Такая благостная идеалистическая картинка была порушена, как только заинтригованная тайной авторства “Nature Boy” пресса не раскопала, кто же стоит за загадочным именем “eden ahbez” и что же на самом деле кроется за невинным на первый взгляд текстом песни.

Джордж Александр Аберл, с детства получивший оставшееся за ним на всю жизнь прозвище Абез (будем все же, чтобы имя не терялось в тексте, писать его с прописной буквы), родился в 1908 году в Нью-Йорке в смешанной еврейско-шотландской семье. Родители рано умерли, и рос он в еврейском приюте для сирот, откуда в 1917 году, в возрасте 9 лет, его усыновила семья из штата Канзас, давшая ему вполне американское имя Джордж Макгрю.

1930-е годы Макгрю провел в Канзас-Сити, выступая в местных клубах в качестве пианиста и лидера небольших ансамблей. В конце десятилетия депрессия погнала его бродяжничать, и, как и многие в те годы, он странствовал по стране на грузовых поездах, пока наконец в 1941 году не осел в Лос-Анджелесе и стал работать пианистом в крохотном вегетарианском магазинчике и ресторанчике Eutropheon, продававшем и подававшем исключительно сырые овощи и фрукты и продукты здорового питания. Вполне обычный и популярный для нашего времени рацион в довоенной Америке был невероятной диковинкой. Это совершенно экзотическое по тогдашним нравам заведение находилось на знаменитом бульваре Лорел Каньон, прославленном в 1960-е годы как очаг контркультуры, где жили Фрэнк Заппа, Джим Моррисон, Джони Митчелл и многие другие. Но и в 40-е годы здесь обитала и собиралась артистическая и художественная богема.

Основали Eutropheon потомки немецких эмигрантов Джон и Вера Рихтер, знакомство, общение и дружба с которыми определили всю дальнейшую жизнь Идена Абеза. Именно здесь он приобрел и прославившее его имя, и те скрывающиеся за внешне невинной лиричностью текста “Nature Boy” глубокую идеологию и неортодоксальную практику, свойственные тогда еще считаным единицам первопроходцев, но через десятилетия ставшие сначала широко распространенной и модной контркультурой, а со временем и вовсе глобальным мейнстримом.

Рихтеры исповедовали целый набор философских, идейных течений и даже движений, сформировавшихся на рубеже XIX–XX веков на родине их предков в Германии. В 1920–1930-е годы идеи эти начали распространяться в Америке, особенно в Калифорнии, но так и сохранили за собой немецкие названия: Naturmensch (“человек природы”), Lebensreform (“реформа жизни”), Wandervogel (“перелетные птицы»). Все они в разных пропорциях проповедовали возврат к природе, вегетарианство и даже сыроедение, натуризм, сексуальную свободу, альтернативную медицину, отказ от табака, алкоголя и вакцин.

Еще до попадания в Америку, в самом начале века, центром Lebensreform, где образовалась целая коммуна новообращенных, была рыболовецкая деревушка Аскона на швейцарском берегу разделяющего Швейцарию и Италию озера Лаго-Маджоре. Диапазон внедрявшихся там учений и практиковавшихся экспериментов был чрезвычайно широк: язычество, пацифизм, феминизм, сюрреализм, дадаизм, психоанализ, лечение природными средствами. Аскона стала излюбленным местом паломничества и поисков духовности для самых передовых художников времени. Туда приезжали Герман Гессе (оттуда и выросли его романы «Сиддхарта» и «Степной волк»), Карл Юнг, Айседора Дункан, Дэвид Герберт Лоуренс, Франц Кафка.

В Америке об Асконе впервые узнали в 1903 году, когда статью о ней опубликовала анархистская газета в Сан-Франциско, посеяв таким образом первое зерно европейской контркультуры на калифорнийской почве.

В 1916 году в Калифорнии обосновался бежавший десятью годами ранее из Германии от военной службы к тому времени уже 30-летний Вильгельм (Билли) Пестер. Воспитанный на идеях Lebensreform и романах Карла Мая[25] Пестер жил вместе с индейцами в хижинах из пальмы, питался сырыми фруктами и овощами, большую часть времени ходил обнаженным, а если нужно было одеться, то одевался в то, что мастерил себе сам. Он стал местной знаменитостью и одевался главным образом для того, что покрасоваться перед туристами, специально приезжавшими полюбоваться на такую диковинку, а он им за деньги читал лекции о Lebensreform.

В 1941 году он был приговорен к шести годам тюремного заключения за совращение малолетней, успев, правда, до этого познакомиться в Eutropheon у Рихтеров с Иденом Абезом. Пестер, вошедший в историю как «первый хиппи», стал кумиром и ментором Абеза. От него он воспринял и свой внешний облик, и образ жизни на природе, и отношение к жизни и к людям вокруг. «Я выгляжу безумцем, но на самом деле я не безумец, – говорил он отыскавшему его после успеха “Nature Boy” в 1948 году корреспонденту журнала Life, – а самое смешное состоит в том, что другие не выглядят безумцами, хотя на самом деле они совершенно безумны».

А главное, у Пестера он воспринял те идеи, что легли в основу “Nature Boy”. «Я творение неба и земли, грома и молнии, дождя и ветра, и галактик», – говорил он о себе. Зная это, совершенно иначе воспринимаешь текст песни, ставшей своеобразным автопортретом ее автора.

Я знал парня,

Странного волшебного парня,

Говорят, что он странствовал по далеким краям и морям,

Был скромным, с печальными глазами,

Но очень мудрым.

И в один прекрасный день, волшебный день,

Он попался мне на пути.

О многом мы говорили,

О глупцах и королях.

А затем он сказал мне:

Главное, чему ты можешь научиться —

Это любить и быть любимым в ответ

Благодаря песне и ставшему более или менее широко известным внешнему облику и образу жизни ее создателя идеи протохиппизма стали в Калифорнии распространяться. У Пестера с Абезом появились последователи, которых стали называть Nature Boys. До поры до времени они пребывали на обочине культурного мейнстрима, о самом Абезе стали постепенно забывать, как забывать и о таившемся в содержании “Nature Boy” двойном смысле, в те годы он был совершенно не актуален. Песня жила своей жизнью, умножая и умножая славу и успех Нэт Кинг Коула, который тоже, разумеется, и думать не думал, что там вкладывал в ее текст передавший ему помятый листок странный человек. Песня стала звучать в версиях других исполнителей, вошла в Great American Songbook – так называемых evergreens, вечно-зеленых стандартов американской популярной музыки.

В 1950-е песню пели Фрэнк Синатра, Сара Воэн, Элла Фитцджеральд, Пэт Бун, Пегги Ли. В 1955-м Майл Дэвис записал инструментальную версию со звездным составом – Чарльз Мингус на контрабасе, Тедди Чарльз на вибрафоне и Элвин Джонс на барабанах. В 1999-м эта пьеса вошла в фильм «Талантливый мистер Рипли» с Джудом Ло и Маттом Деймоном. В 1961-м версия очень популярного тогда певца Бобби Дарина стала хитом. Ну и конечно же сам Нэт Кинг Коул не переставал ее петь на всех своих концертах.

К 1960-м ситуация стала меняться. В 1961-м один из Nature Boys, Роберт Бутзин по прозвищу Gypsy Boots (Цыганские ботинки), считающийся в Америке первопроходцем йоги и фитнеса, открыл в Лос-Анджелесе магазин здорового питания Health Hut. До появления хиппи в 1967 году оставалось еще несколько лет, но посеянные Пестером и Абезом еще в 1940-е зерна альтернативной культуры и альтернативного образа жизни стали прорастать первыми всходами. Молодое поколение обратилось и к песне, которая хоть и стала за эти годы частью совершенно консервативного культурного мейнстрима, но, как им напоминала культура Nature Boys, несла в себе зародыш новой жизни.

В 1966-м группа Great Society с вокалисткой Грейс Слик, уже через год вошедшей в главную группу сан-францисских хиппи Jefferson Airplane, записала “Nature Boy”. Записала по-новому – с роковым драйвом, роковой энергией и психоделическим звучанием. В 1968-м песню записал сочетавший в своей музыке соул и психоделию чернокожий певец Марвин Гей.

А еще через два года, во время пребывания в Индии в 1968 году, номинально вдохновленные лекцией Махариши, но явно не без влияния песни Идена Абеза, те же идеи единения с природой выразили в своих песнях “Mother Nature’s Son” и “Child of Nature”[26] соответственно Пол Маккартни и Джон Леннон. Маккартни, как рассказывает в его биографии Барри Майлз, сам проводил параллели между своей песней и “Nature Boy”.

Я рожден бедным деревенским мальчишкой,

Сын Матери-Природы.

Целый день я сижу и пою свои песни.

Сижу у горного ручья,

Гляжу, как поднимается вода,

Слушаю, как льется поток музыки.

Найди меня на моем лугу,

Сын Матери-природы.

Любуюсь цветами и пою свою ленивую песню под солнцем, —

пел Маккартни.

Я дитя природы,

Мне нужно немного для свободы,

Я дитя природы, —

вторил ему Леннон.

Интерес к “Nature Boy” не проходит, и в каждой новой версии певцы и музыканты – дочь Нэта Натали Коул, Селин Дион, Джордж Бенсон, Гарри Коник-мл. – находят новые краски. Современный джазовый вокалист Курт Эллинг превратил ее в настоящий фейерверк вокальной импровизации.

Сам Абез пытался выстроить собственную музыкальную карьеру, но не очень успешно. В 1960 году он записал свой единственный сольный альбом Eden’s Island, в середине 1960-х довольно много общался с лидером Beach Boys Брайаном Уилсоном, как раз в то время, когда тот работал над самым знаменитым альбомом группы Pet Sounds. Все эти годы он с женой Анной и сыном Зомой так и жил на природе – в лос-анджелесском Гриффит-парке. Имущество семьи состояло из велосипеда, спальных мешков и соковыжималки.

К концу жизни он превратился в легенду, став кумиром для поколений битников, хиппи и последователей многочисленных альтернативных теорий и практик, объединенных расплывчатым термином нью-эйдж. Умер он в 1995 году в возрасте 86 лет от увечий, полученных после того, как его на дороге сбил автомобиль. Уже после смерти был издан еще один его альбом Echoes from Nature Boy. А в 2021-м специализирующаяся на музыке в стиле exotica шведская группа ÌXTAHUELE обнаружила в американских архивах написанные Абезом в начале 1960-х годов и никогда не исполнявшиеся его композиции и издала их в собственном исполнении на альбоме Eden Ahbez’s Dharmaland.

В 2000 году в Канаде был снят о нем телефильм Nature Boy – романтически приукрашенная история создания песни с Каллумом Китом Ренни в главной роли.

Из многочисленных и самых разнообразных перепевов “Nature Boy”, кроме упомянутых, невозможно особо не отметить еще два.

Подлинное музыкальное пиршество из “Nature Boy” с несколькими самыми необычными и неожиданными трансформациями сделал в своем киномюзикле 2001 года «Мулен Руж» режиссер Базз Лурман. В самом начале фильма песню вкрадчивым голосом поет исполнитель роли Тулуза-Лотрека Джон Легуизамо, затем она звучит в исполнении главного героя картины Кристиана (Юэн Макгрегор). Ну а центральное место отведено полному трагизма и отчаяния голосу Дэвида Боуи с величественным, даже пугающим оркестровым сопровождением. Затем готовую запись Боуи Лурманн отправил группе Massive Attack, которая сделала из нее, как говорил сам Боуи, «завораживающий, полный кошачьей грации и тайны» ремикс, который режиссер пустил на финальных титрах фильма. А заключительные слова песни «Главное, чему ты можешь научиться – это любить и быть любимым в ответ» неоднократно повторяются на протяжении всей картины. Журнал Los Angeles Magazine в своей рецензии на фильм написал ни много ни мало: «”Nature Boy” сама по себе искупает в немалой степени замечательный, но далеко не безупречный фильм».

Ну и наконец, исполнение-символ. Дуэт двух поколений – Тони Беннет, практически ровесник Нэт Кинг Коула, и Леди Гага, родившаяся спустя почти 40 лет после того, как протохиппи Иден Абез вручил Коулу свою песню. Они записали “Nature Boy” для своего вышедшего в 2014 году дуэтного альбома джазовых стандартов Cheek to Cheek. Предваряя релиз, Леди Гага вспомнила в своем твите и Идена Абеза: «Этот композитор был частью субкультуры бродячих хиппи! И мы сами свою цыганскую жизнь попытались воплотить в этом исполнении».

В заключение еще одна цитата из уже упоминавшейся статьи в журнале Los Angeles Magazine:

«И в музыке и в тексте “Nature Boy” заложено столько потусторонней магии, что никакое бесчисленное количество интерпретаций не могут сделать ее ни затертой, ни даже обычной. С самого своего возникновения песня звучит так, как будто она существовала всегда, вне времени и пространства, будто в ее две с половиной минуты втиснуты все тысяча и одна ночь из арабских сказок, переданные попавшим в калифорнийскую пустыню и вытягивающим из стакана последние капли абсента Дебюсси».

FOLSOM PRISON BLUES/ SAN QUENTIN

Тюремные блюзы Джонни Кэша – «человека в черном»

В 1953 году будущая звезда кантри-музыки и рок-н-ролла 20-летний Джонни Кэш проходил срочную военную службу радистом на базе американских ВВС в западногерманском городе Ландсберг-ам-Лех в Баварии. Служба была не очень обременительной – настолько необременительной, что прямо там же на базе из числа сослуживцев он собрал свою первую группу The Landsberg Barbarians и стал писать свои первые песни.

Одной из этих песен стала “Folsom Prison Blues”, идею которой Кэш почерпнул из показанного солдатам на базе криминального нуар-триллера 1951 года «В стенах тюрьмы Фолсом». Открытая в 1880 году калифорнийская тюрьма Фолсом – одна из первых в Америке тюрем особо строгого режима, в ней встретили свою смерть около ста приговоренных к высшей мере узников.

Кэш родился и рос пусть и в небогатой, но вполне благополучной семье и никаких соприкосновений с законом и тем более тюрьмой в его короткой жизни практически не было. Самым серьезным и сильно повлиявшим на него переживанием детско-юношеской поры была случившаяся в 1944 году, когда Джонни было 12, смерть его старшего брата Джека. Братья были очень близки, Джек умер страшной смертью – его затащило в циркулярную пилу-станок и разрезало практически пополам. Братья в этот день должны были отправиться вместе на рыбалку, но Джек настоял на том, что должен идти работать – семья нуждалась в деньгах. Джонни всю жизнь не мог избавиться от чувства вины, тем более что суровый и безжалостный отец, узнав о смерти старшего сына, бросил в адрес младшего жестокие и несправедливые слова: «На его месте должен был быть ты». Грех и искупление – впитанные им с детства, с воспитания в глубоко религиозной, консервативно-протестантской семье темы сопровождали его всю жизнь, проявляясь, пусть нередко и самым парадоксальным путем во всех его песнях, в том числе и в самых ранних.

“I shot a man in Reno just to watch him die” («Я застрелил парня в Рино, просто чтобы посмотреть, как он умрет») – эти леденящие кровь, жуткие в своей безжалостной и бессмысленной жестокости слова – самая запоминающаяся строчка из Folsom Prison Blues.

«Я сидел и размышлял, какой может быть самая страшная причина для убийства одного человека другим, и именно это пришло мне на ум», – объяснял Кэш много позже происхождение этой знаменитой строчки в интервью журналу Rolling Stone.

Строчка эта была пропета с такой силой и такой отчаянной энергией, что не оставляла у слушателя сомнения: этот парень знает, о чем он поет.

Аналогичная судьба десятилетием позже ожидала московского актера и певца, выпускника престижного театрального вуза Владимира Высоцкого. Мало кто сомневался, что обладатель столь убедительного хриплого голоса и автор столь точных по смыслу, по акцентам, по интонации военных и блатных песен прошел и фронт, и лагеря. На самом деле никакого серьезного тюремного опыта у Кэша не было – как не было его и у Высоцкого.

«Он провел ночь-другую за решеткой, но арестовывали его, как правило, за пьяные дебоши», – рассказывает биограф Кэша Майкл Стрейсгат.

Записал песню Кэш в июне 1955 года в знаменитой студии Sun Records в Мемфисе. Она вошла в его дебютный альбом и вышла на сингле, который сумел даже добраться до четвертого места кантри-чартс журнала Billboard.

При издании сингла, правда, сам певец и владелец-продюсер Sun Records легендарный Сэм Филипс ничтоже сумняшеся указали Джонни Кэша автором песни. На самом же деле мелодию, да и часть текста Кэш попросту позаимствовал у написанной Гордоном Дженкинсом и изданной в 1953 году в исполнении певицы Беверли Мар песни “Crescent City Blues”. Кэш услышал ее там же, на базе американских ВВС в Германии и просто приписал к полюбившейся ему мелодии свои слова. «Я тогда еще и думать не думал о карьере профессионального музыканта и вовсе не хотел украсть песню», – рассказывал он в 1990 году. Однако тогда, в 1955 году, он малодушно уступил Филипсу, заверявшему его в том, что бояться обвинений в плагиате ему не стоит. Поначалу заверения Филипса оправдались – никаких проблем с авторством песни у Кэша не было.

Внезапную, полученную благодаря успеху “Folsom Prison Blues” популярность Кэш всячески подогревал своим тщательно проработанным имиджем отверженного – полной противоположностью приглаженным поп-звездам до-рок-н-ролльной эпохи. Да и с нацеленной главным образом на сексуальное раскрепощение энергией своих собратьев по раннему рок-н-роллу – Пресли, Джерри Ли Льюиса или Чака Берри – Кэш тоже имел мало общего. Никаких шагов к тому, чтобы развеять сложившийся вокруг него миф о видавшем виды и прошедшем огонь и воду «отверженном» ни сам Кэш, ни выпускавшие его диски компании не предпринимали.

В итоге сложился уникальный образ «человека в черном» – мужественного героя, в котором рок-н-ролльная раскованность шла руку об руку с восходящей в глубины американского сознания и заложившей основы кантри-музыки мифологии изгоев, людей вне закона.

Неудивительно, что в результате он стал получать приглашения выступать в тюрьмах. Первый такой «тюремный» концерт состоялся еще в 1957 году в тюрьме Хантсвилл в Техасе. Но тогда никем, кроме самих заключенных, он замечен не был.

Десятилетие спустя карьера Джонни Кэша, казалось, неуклонно катилась к закату. Он сильно пил, пристрастился к наркотикам. В 1965 году он чуть не погиб в пожаре, который сам же устроил пьяным и под воздействием наркотиков, пытаясь прогреть автофургон, в котором ехал на рыбалку с племянником. В результате пожара сгорели свыше 200 гектаров леса, служившего прибежищем занесенным в Красную книгу калифорнийским кондорам. Суд приговорил Кэша к выплате штрафа в 120 тысяч долларов.

Спустя несколько арестов и после развода с женой Кэш оказался на грани морального, психологического, да и физического краха. В 1967 году, в очередном тяжелом алкогольном и наркотическим угаре, он даже пытался покончить с собой.

Именно в таком состоянии Кэш решил вернуться к своему первому хиту и к вдохновившему его месту. 13 января 1968 года он вышел на сцену тюрьмы Фолсом, сумев уговорить Columbia Records отправить в тюрьму передвижную студию для записи концертного альбома.

«Выступление в тюрьме стало логичным выходом для человека, заточенного в темницу своих собственных демонов», – писал впоследствии об этом концерте рецензент журнала Rolling Stone.

Columbia, с которой был связан Кэш, его просьбу о записи выполнила – но с явным недоумением и недоверием. С такой же неохотой они продвигали и вышедший в мае 1968 года концертный альбом. Страна еще не оправилась от шока после убийства Мартина Лютера Кинга 4 апреля 1968 года. А 6 июня, спустя считаные неделю-другую после выхода Johnny Cash At Folsom Prison, она еще раз содрогнулась от очередного хладнокровного убийства – на сей раз сенатора Роберта Кеннеди. Строчка из открывавшей альбом к тому времени уже забытой, но ставшей теперь заглавной песни «Я застрелил парня в Рино, просто чтобы посмотреть, как он умрет» отразила пугающе-стремительно меняющийся дух времени. Времени, в котором смешалось все – и отчаянная, нередко принимавшая насильственные формы борьба за гражданские права чернокожих, и растущие протесты против войны во Вьетнаме, и крепнувшая пацифистская идеология «детей цветов».

«Джонни Кэш стал артистом, которому непостижимым образом удалось одновременно найти путь к сердцам как простых работяг, так и контркультурной молодежи», – писал в уже упомянутой рецензии Rolling Stone.

Альбом взлетел на первое место в американских чартах и стал толчком к возрождению карьеры Джонни Кэша. «С этого момента дела у меня, наконец, стали поправляться», – говорил впоследствии, вспоминая этот период, сам Кэш.

Еще год спустя, 24 февраля 1969 года, Джонни Кэш вышел на специально сооруженную для него сцену в тюрьме Сан-Квентин в Калифорнии. Состоявшая из закоренелых преступников аудитория встретила его не только как героя – как своего. К концерту Кэш пришел на пике вновь завоеванной популярности. Columbia была готова не только записать, но и снять на пленку концерт. В полном соответствии со своим имиджем Кэш спел специально написанную к концерту песню “San Quentin”:

Сан-Квентин, ты для меня – живой ад.

Ты держишь меня у себя с 1963-го.

Я видел, как сюда приходят, отсюда уходят и здесь умирают,

И я давно уже перестал интересоваться, почему.

Сан-Квентин, я ненавижу каждый твой дюйм.

Ты искорежил и перекорежил меня.

Что хорошего в тебе, Сан-Квентин?

Ты думаешь, я стану другим, когда покину тебя?

Ты сломал мне сердце и душу.

А твои холодные камни заморозили мне кровь.

Сан-Квентин, я хочу, чтобы ты сгнил и сгорел в аду.

Я надеюсь дожить до дня,

Когда обрушатся твои стены.

Песня была встречена таким восторженным ревом аудитории, что Кэш тут же пропел ее вновь. Запись концерта Johnny Cash at San Quentin стала одним из самых знаменитых и знаковых альбомов не только в дискографии легендарного «человека в черном», но и во всей популярной музыке, да и в американской культуре в целом.

Кэш достиг пика своей популярности. В 1969 году Columbia Records продала больше его пластинок, чем всех своих остальных артистов вместе взятых. А в числе артистов Columbia в то время числились Луи Армстронг, Боб Дилан, Simon & Garfunkel, Майлс Дэвис, не говоря уже о десятках менее звездных имен.

И вот тут-то автор “Crescent City Blues” Гордон Дженкинс спохватился – ведь теперь украденная у него мелодия “Folsom Prison Blues” стоила немалых денег. Он подал на Кэша и на издавшую концертный альбом Live at Folsom Prison фирму Columbia в суд, но удовлетворился выплаченными ему Кэшем 75 тысячами долларов.

«Хорошие художники подражают, великие – воруют» – эта фраза, приписываемая и Стравинскому, и Пикассо, и Фолкнеру и прославленная Стивом Джобсом, так объяснявшим свой процесс создания компьютера Macintosh, звучит в заключении пересказа эпизода с плагиатом “Folsom Prison Blues” в замечательном, вышедшем уже после смерти певца документальном фильме «Я Джонни Кэш».

Концерты в тюрьмах стали для Джонни Кэша обычным делом. Но песнями и концертами участие его в жизни отверженных не ограничилось. 26 июля 1972 года трое седеющих немолодых мужчин в непривычных и неловко сидящих на них костюмах давали показания в подкомитете Сената США по тюремной реформе. Двое из них были бывшими заключенными. Третьим был Джонни Кэш.

«Чтобы реформировать тюрьмы, мы должны думать о судьбе заключенных», – сказал он тогда в Сенате. Кэш предложил раздельное содержание отбывающих первый срок и рецидивистов, пересмотр уголовного кодекса с целью сокращения количества статей, предусматривающих тюремное заключение, акцент на перевоспитании, а не наказании, а также юридическую и психологическую помощь выходящим на свободу заключенным.

Джонни Кэш – не заключенный, не юрист и не правозащитник. Но он был настоящим, его голос, голос «парня, знающего, о чем он поет», был решающим авторитетом для законодателей.

Миллионы людей, слушая тюремные альбомы Кэша, его песни о тюремной жизни, сопровождаемые возгласами заключенных, объявлениями надзирателей по громкоговорителям, звяканьем тюремных ключей, переносятся в неведомый для них мир.

Своим голосом Кэш дал голос тысячам заключенных. И голос этот, звучащий из-за стен тюрем Фолсом и Сан-Квентин, стал голосом людей, которым он позволил забыть о том, что они отверженные.

ROCK AROUND THE CLOCK

Билл Хейли и его “Rock Around the Clock” – предтеча, Иоанн Креститель Великой рок-н-ролльной революции

Возникший в начале 1950-х годов из слияния черного ритм-энд-блюза и белой кантри-музыки рок-н-ролл быстро захватил мир и породил за первые несколько лет своего существования целый сонм шедевров жанра, заложивших фундамент и основу всего развития популярной музыки последующих десятилетий. Вторая половина 1950-х – золотой век рок-н-ролла, а созданные в эти годы несколько десятков лучших песен жанра принято объединять общим названием «классический рок-н-ролл».

Я долго думал, какие именно песни из этого «сонма шедевров» включить в книгу. А шедевров этих немало. Даже не задумываясь и не напрягая память, навскидку можно назвать “Rock Around the Clock” Билла Хейли, “Tutti Frutti” Литтл Ричарда, “Blue Suede Shoes” Карла Перкинса, “Heartbreak Hotel”, “Jailhouse Rock” и “Hound Dog” Элвиса Пресли, “Rock’n’Roll Music”, “Roll Over Beethoven” и “Johnny B Good” Чака Берри, “That’ll Be the Day” Бадди Холли, “Great Balls of Fire” Джерри Ли Льюиса.

И хотя в каждой из них своя яркая индивидуальность и автора, и исполнителя (в отличие от более позднего рока, эти две ипостаси не всегда объединялись в одном лице), в них много общего – все они брызжут неуемной энергией, радостью от вновь открытой после суровых военных лет молодежной культуры, рушащей обветшалые каноны старого мира и дерзко провозглашающей мир новый – свободный и раскованный. И еще. В этой музыке – задолго до реальной политической и социальной эмансипации чернокожего населения – стирались и рушились казавшиеся в тогдашней Америке незыблемыми расовые барьеры и предрассудки. И в этом она стала предвестником грандиозных социально-политических изменений 1960-х.

После долгих и мучительных колебаний выбор мой пал на “Rock Around the Clock”. И не потому, что считаю его лучшим образцом жанра. Более того, он даже и не первый настоящий рок-н-ролл. Но он первым обрел мировую известность и возвестил тотальную культурную революцию.

Но перед тем, как перейти к собственно песне – короткая историческая справка.

Рок-н-ролл вызревал в недрах афроамериканской музыки 1930–1940-х годов, на стыке двух ее основополагающих жанров – блюза и музыки больших оркестров.

Свинг в исполнении джазовых биг-бэндов Кэба Кэллоуя, Флетчера Хендерсона, Дюка Эллингтона и других был главной танцевальной музыкой десятилетия. Они все чаще и чаще использовали блюзовые риффы и воспроизводили восходящую еще к блюзовым корням на хлопковых плантациях вокальную манеру “call and response” (зов-отклик).

Вызванные Великой депрессией рубежа 1920–1930-х годов голод и нищета на Юге, с одной стороны, и стремительное индустриальное развитие на Севере, с другой, погнали десятки тысяч афроамериканцев, в том числе и вскормленных на корневом «деревенском» блюзе Юга музыкантов, в промышленные Чикаго и Детройт. Появившаяся в конце 1930-х годов электрогитара, а вслед за ней усиление звука в корне изменили звучание блюза, который и называться стал иначе – ритм-энд-блюз.

Сформировавшийся в 1940-е годы электрический ритм-энд-блюз в исполнении чернокожих артистов – Мадди Уотерс, Хаулин Вулф, «Биг Джо» Тернер, Фэтс Домино, Луис Джордан, Бо Диддли – уже, собственно, вплотную подошел к тому, что впоследствии стало называться рок-н-роллом.

Постепенно музыка эта все более и более настойчиво выходила за сковывавшие ее широкое коммерческое распространение границы “race music” – существовавшей в рекорд-бизнесе, как и в остальных областях американской жизни, расовой сегрегации. Чем дальше, тем больше она завоевывала внимание и интерес молодой белой аудитории, неизбежно порождая в ее среде неофитов-подражателей.

Подражатели эти были главным образом из числа музыкантов кантри – такой же, как и блюз, корневой американской музыки. И хотя кантри – культура белой Америки, она исходно, еще с начала ХХ века, впитывала в себя и черные, блюзовые влияния.

Одним из таких подражателей был 27-летний кантри-музыкант Билл Хейли, записавший в 1952 году со своей группой The Saddlemen, вскоре переименованной в The Comets, версию хита чернокожего певца и саксофониста Джимми Престона “Rock the Joint”. Считается, что именно эта песня, один из первых музыкальных гибридов белого кантри и черного ритм-энд-блюза, побудила работавшего на одной из радиостанций в Кливленде диджея Алана Фрида первым употребить словосочетание «рок-н-ролл» в его терминологическом значении.

Именно вторжение белых артистов в до того почти исключительно черную музыку и стало началом того музыкального и культурного синтеза, который породил рок-н-ролл.

Родился рок-н-ролл без участия Билла Хейли. А вот к мировой славе жанра он имеет самое прямое отношение. Он был если не его мессией, то провозвестником, Иоанном Предтечей. Спетый Хейли “Rock Around the Clock” стал первым всемирным хитом нового жанра.

Биллу Хейли было всего пятнадцать лет, когда, не получив никакого образования и лишь усвоив от своих родителей – игравшего на банджо и мандолине отца и пианистки-матери – азы музыки, он c гитарой на плече отправился странствовать по Америке в роли бродячего певца и музыканта. Его любимым жанром был йодль – пришедшая в Америку вместе с немецкими иммигрантами манера пения тирольских пастухов – без слов с быстрым переключением голосовых регистров. Пришедшийся по нраву их американским коллегам, ковбоям, йодль был особо популярным в кантри-музыке. В 1940-е годы Хейли стал одним из главных «йодлеров»-ковбоев и под прозвищем “The Rambling Yodeler” (Бродячий Йодлер) вошел в кантри-группу The Saddlemen (от слова saddle – седло).

В 1952 году The Saddlemen, успев вдохновить Алана Фрида на изобретение термина «рок-н-ролл», переименовались в The Comets, и 12 апреля 1954 года в студии фирмы Decca в Нью-Йорке Хейли и его «Кометы» сделали ставшую исторической запись песни Макса Фридмана и Джеймса Майерса “(We’re Gonna) Rock Around the Clock”.

У того же Хейли до этого был хит “Crazy Man Crazy”, а “Shake, Rattle and Roll” в исполнении Биг Джо Тернера сумела взобраться на первую строчку в ритм-энд-блюзовых чартс журнала Billboard.

Однако именно “Rock Around the Clock” суждено было стать первым всемирным рок-хитом, песней, более других способствовавших проникновению рок-н-ролла в музыкальный мейнстрим по всему миру.

Причем произошло это отнюдь не сразу. И хотя сразу после выпуска в мае 1954 года сингл попал в чартс журнала Cashbox, поначалу его считали если не провальным, то уж во всяком случае не оправдавшим возложенных на него фирмой Decca ожиданий.

Все изменилось почти через год, когда песня прозвучала на начальных титрах вышедшего в марте 1955 года фильма «Школьные джунгли» (Blackboard Jungle). Фильм, экранизация одноименного романа Эвана Хантера, был вполне серьезным исследованием расовых проблем в американской школе, и в одной из главных ролей в нем снялся тогда еще малоизвестный чернокожий актер, будущий оскаровский лауреат Сидней Пуатье. Однако в историю фильм вошел главным образом благодаря начальной песне. Для самой песни он стал трамплином к мировому успеху, ее исполнителя Билла Хейли превратил в мирового уровня звезду, а музыка рок-н-ролл начала свое триумфальное шествие по планете, обращая в свою веру миллионы подростков.

«Трудно сказать, что именно заставило меня взяться за гитару. “Rock Around the Clock” Билла Хейли вышел, когда мне было лет десять, с этого, наверное, все и началось», – вспоминал гитарист Pink Floyd Дэвид Гилмор.

И хотя по своим художественным качествам, по энергии и экспрессии “Rock Around the Clock” уступает другим последовавшим за нею лучшим образцам жанра, место песни в истории музыки как первого крупного глобального хита рок-н-ролла закреплено навеки. Она включена в Национальный реестр аудиозаписей Библиотеки Конгресса США как имеющая «историческое, культурное и художественное значение».

А к ее полувековому юбилею музыкальный критик Джим Досон опубликовал целую книгу, посвященную истории песни. Название книги говорит само за себя: «”Rock Around the Clock”. Пластинка, начавшая рок-революцию».

MY FAVORITE THINGS

От псевдорождественского китча из сентиментального мюзикла к джазовому шедевру и бесчисленным пародиям

Одна из главных достопримечательностей австрийского Зальцбурга, наряду с его великим сыном Моцартом и роскошной альпийской природой – поездка по местам, связанным с фильмом «Звуки музыки».

Вышедшая более полувека назад, еще в 1965 году, на последнем издыхании старого классического Голливуда картина по-прежнему пользуется огромной популярностью среди туристов. Популярность эта основана не только на памяти прошлого – прошло на самом деле много лет, и людей, заставших появление на экранах этой картины, осталось не так уж и много. Это еще и ностальгия по временам классической чистоты и ясности, временам, когда не только кино еще не было затронуто модернистским цинизмом нового поколения, но и популярная музыка еще упрямо вела арьергардные бои против наступающей и бесцеремонно свергающей все устои длинноволосой контркультуры. «Звуки музыки» были символом этой классичности и чистоты, и людей, испытывающих тоску по этим ощущениям и желание вернуться к ним, намного больше, чем тех, кто сам застал это время.

Основанная на реальных фактах история овдовевшего австрийского офицера-аристократа Георга фон Траппа и семерых его детей, скрывающихся в горах и с помощью очаровательной гувернантки Марии бегущих от нацистов, получила пять «Оскаров», в том числе за лучший фильм и лучшую режиссуру. «Звуки музыки» стали самым коммерчески успешным фильмом 1965 года, а к ноябрю 1966-го – самым успешным фильмом в истории кино, обогнав «Унесенные ветром». Мир буквально сходил с ума по мелодиям из мюзикла, а сыгравшая в нем главную роль британская актриса Джули Эндрюс стала мегазвездой.

Однако слава «Звуков музыки» началась еще пятью годами раньше – с поставленного в 1959 году на Бродвее мюзикла знаменитой авторской пары, композитора Ричарда Роджерса и либреттиста Оскара Хаммерстайна. И хотя в спектакле Джули Эндрюс не играла, уже через год с небольшим, в канун Рождества 1961 года она спела на телевидении один из главных музыкальных номеров мюзикла – песню “My Favorite Things”. В спектакле песня вовсе не была рождественской, но упоминаемые в тексте колокольчики-бубенчики, снежинки, пушистые котята, яблочный пирог, серебряно-белые зимы, перевязанные тесемкой мешки с подарками и масса других милых мелочей сделали ее вполне уместной для рождественского репертуара и придали праздничный ореол массе «любимых вещей», любовно перечисляемых Марией в песне-каталоге.

С этого момента “My Favourite Things” превратились в почти обязательный элемент традиционного рождественского музыкального набора. Список звезд, отметившихся с песней на различного рода праздничных сборниках, насчитывает несколько десятков, вот только самые знаменитые: Энди Уильямс, Дайана Росс, Тони Беннет, Барбара Стрейзанд, Carpenters, Барри Манилоу, Брайан Зельцер, Род Стюарт, Кэрол Кинг, Chicago, Ариана Гранде.

Не обошлось и без пародий, и без перевернутых в свою полную противоположность смыслов. Известные пересмешники из Словении, группа Laibach, спели песню в присущей им пафосно-ироничной манере. Безжалостный и беспощадный Ларс фон Триер в своем фильме «Танцующая в темноте» заставил Бьорк, играющую главную героиню Сельму, со слезами на слепнущих глазах петь радостную песню в тюремной камере накануне казни. Леди Гага на церемонии «Оскаров» 2015 года в честь полувекового юбилея фильма спела целое попурри из песен «Звуков музыки», в том числе и “My Favorite Things”. На сцене к ней присоединилась 80-летняя Джули Эндрюс, но известный композитор и автор мюзиклов Стивен Сондхайм назвал помпезное выступление поп-дивы «жалкой карикатурой».

Ну и, наконец, нельзя не вспомнить, что максимально далекая от сентиментальности московская рок-группа «Звуки Му» название себе придумала тоже не без фиги в кармане по отношению к известному мюзиклу.

Есть в истории песни еще один крайне интересный аспект, радикально отличающийся и от всей этой сладкой рождественской патоки, и от упражнений в зубоскальстве пародистов-пересмешников, а главное, начавшийся еще до стремительного восхождения ее к мировой популярности.

В 1960 году, через год после участия в записи эпохального и величественного альбома Майлса Дэвиса Kind of Blue, джазовый саксофонист Джон Колтрейн ушел из группы Дэвиса и собрал свой собственный квартет. Сложившаяся еще в 1930-е годы, в золотую эпоху мюзиклов, традиция использовать популярные бродвейские мелодии как темы для джазовых импровизаций вовсю еще существовала. Пианист колтрейновского квартета Маккой Тайнер рассказывает, как один из вечно крутящихся вокруг музыкантов агентов предложил Колтрейну ноты “My Favorite Things” – одного из номеров нового мюзикла «Звуки музыки», премьера которого только-только прошла на Бродвее. Незадолго до этого Майлс Дэвис подарил Колтрейну сопрано-саксофон. Инструмент этот всегда был на периферии джаза, из известных музыкантов им пользовался только активно работавший еще в 30-е годы и умерший в 1959 году Сидней Беше, а из современников – только-только набиравший силу и тогда еще мало кому известный авангардист Стив Лейси.

В конце 50-х Колтрейн благодаря активно выступавшему в Европе и США Рави Шанкару познакомился с индийской музыкой и невероятно увлекся ею. На концертах в его составах стали появляться индийские инструменталисты. В чистом звуке сопрано угадывалось родство с индийской разновидностью гобоя, духовым инструментом по названию шахнай, и в записанной квартетом 13-минутной версии “My Favorite Things” Колтрейн использовал воспринятый им у Шанкара ладовый строй индийских раг.

«В его исполнении задорная непритязательная песенка из «Звуков музыки» превратилась в гипнотический восточный танец дервишей», – писал об этой записи джазовый критик Эд Уилер.

В 1961 году до введших в популярную культуру новаций Джорджа Харрисона с индийской музыкой было еще далеко, а впитавшие, вслед за Шанкаром и его соотечественниками ориентальные влияния пионеры минимализма Ла Монт Янг и Терри Райли были тогда явлениями еще более маргинальными, чем джазовый экспериментатор Колтрейн.

Но в джазе шла своя революционная трансформация, и сохранившая связь с традицией, но воспринявшая новую, пришедшую на рубеже 1950–1960-х импровизационную свободу и тогда еще очень свежие, экзотические влияния ориентализма колтрейновская версия не претендующей ни на какую остроту “My Favorite Things” стала провозвестником новой радикальной эры в истории джазовой музыки.

Вышедший в 1961 году альбом пользовался колоссальным успехом – как у публики, так и у критики. Он считается бесспорным шедевром и одной из самых значимых записей в истории джаза. В 1998 году он был внесен в «Зал славы Грэмми», как запись, обладающая «историческим значением»

Вычлененная из 13-минутной композиции короткая трехминутная версия песни неожиданно стала хитом, постоянно крутилась по радио и стала фирменным знаком музыки Колтрейна, попутно внеся и свою джазовую лепту в растущую популярность песни Роджерса и Хаммерстайна.

За год до смерти, в мае 1966 года, на концерте в нью-йоркском клубе Village Vanguard Колтрейн, находившийся на пике увлечения джазовым авангардом, вновь вернулся к “My Favorite Things”. Миленькая короткая поп-песенка превратилась в монументальную 22-минутную свободную импровизацию – поток сознания окончательного раскрепостившегося музыканта и его ансамбля, в котором тема популярной песни лишь изредка проскальзывает знакомыми аккордами. Непритязательная мелодия из мюзикла стала предтечей джазового авангарда.

TAKE FIVE/BLUE RONDO A LA TURK

Как американский госдепартамент помог Дейву Брубеку и Полу Дезмонду найти новую ритмику и создать самый успешный хит в истории джаза

В 1961 году джазовый пианист и композитор Дейв Брубек в интервью джазовой программе одного из каналов американского телевидения посетовал, что джаз утратил свой рисковый, авантюрный характер. «Джазовым музыкантам пора вернуть себе роль новаторов в поиске новых, интересных, оригинальных ритмических структур», – сказал он.

Казалось бы, время в истории джаза было самое что ни есть продуктивное и зрелое – как говорится, грех жаловаться. В 1959 году трубач Майлс Дэвис при помощи пианиста Билла Эванса и саксофониста Джона Колтрейна записал и по сей день считающийся лучшим в истории джаза альбом Kind of Blue. В том же году Орнетт Коулмен совершил прорыв в свободную импровизацию своими радикальными и революционными пластинками Free Jazz и A Shape of Jazz to Come. Годом позже Дэвис с оркестром композитора и аранжировщика Гила Эванса записал Sketches of Spain – роскошные джазовые интерпретации классической испанской музыки. А Джон Колтрейн преобразил “My Favorite Things”, незамысловатую песенку из бродвейского мюзикла, в «танец дервишей» – захватывающую в своем головокружительном восточном колорите 13-минутную импровизацию. (См. статью My Favorite Things в этой книге).

Однако в огромном своем большинстве джаз по-прежнему пребывал в традиционном, привычном для музыкантов и не утруждающем слушателя ритме 4/4 – четыре четверти. Брубек, однако, имел все основания сетовать. Его классический квартет с саксофонистом Полом Дезмондом, контрабасистом Юджином Райтом и барабанщиком Джо Морелло записал в 1959 году великолепный альбом Time Out. Тогда же в 1959 году две композиции из этого альбома: “Take Five” как сторона А и “Blue Rondo a la Turk” как сторона B были выпущены в виде сингла. Обе были написаны в крайне непривычном и необычном для джаза ритме: “Take Five” как 5/4 (отсюда и название), а “Blue Rondo a la Turk” и вовсе в экзотическом 9/8.

Когда Брубек давал свое интервью, сингл уже, казалось, был прочно забыт, но в мае 1961 года он был переиздан для передачи по радио и для проигрывания в невероятно популярных в то время музыкальных автоматах «джук-бокс». И тут неожиданно его поджидал неимоверный успех. Инструментальная джазовая композиция с необычным ритмом добралась до 21 места в поп-чартс (!) журнала Billboard, а в категории Easy Listening и вовсе до 5-го. Джазовые пьесы не имели такого коммерческого успеха со времен всемирной популярности свинга и больших оркестров в 1930–1940-е годы, когда джаз играл роль главной популярной музыки в мире. Более того, “Take Five” с тех пор так и остается самым коммерчески успешным синглом в истории джаза, у него существуют десятки, если не сотни кавер-версий, он звучит во множестве кинофильмов, а в 1996 году пьеса была включена в Зал славы «Грэмми».

Да, конечно, и Брубек (автор “Blue Rondo a la Turk”), и Дезмонд (автор “Take Five”) находились в сознательном поиске новой нестандартной ритмики, но мы не отойдем далеко от истины, если скажем, что в немалой степени своим творческим успехом и обретением вдохновения для этих без преувеличения революционных для джаза композиций они обязаны …Государственному департаменту США.

В 1956 году американское внешнеполитическое ведомство запустило программу так называемых Jazz Ambassadors – «Послов джаза». Смысл вполне пропагандистской программы состоял в том, чтобы ведущие джазовые музыканты страны: Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Диззи Гиллеспи отправились в качестве «послов» Америки в турне по различным странам мира и опровергли распространяемую Советским Союзом по миру и изрядно портившую имидж Америки в странах третьего мира критику расового неравноправия и расовых проблем в США. В числе «послов джаза» оказался и квартет Брубека. Музыканты побывали в ГДР, Польше, Турции, Афганистане, Индии, Шри Ланке, Иране и Ираке.

Однако американцы не только несли свою музыку в третий мир. Они обогащали ее совершаемыми в далеких странах музыкальными открытиями. Вот как произошедшее с Брубеком в этом турне описывает американский критик и культуролог Фред Каплан:

«Однажды утром, гуляя по Стамбулу, Брубек услышал группу уличных музыкантов, игравших очень быстро с экзотическим ритмом и синкопами. Ритм был девять восьмых – крайне необычный размер для западной музыки. В тот же вечер Брубек отправился на местную радиостанцию, где он должен был дать интервью и играть в сопровождении ее оркестра. Брубек рассказал музыкантам оркестра об услышанных им на улице необычных ритмах и спросил, знают ли они, что это такое. Он напел мелодию, некоторые музыканты тут же ее подхватили, раскрасили контрапунктами и импровизацией. Оказалось, что это народная турецкая мелодия, в Турции широко известная».

Турне продолжалось, Брубек продолжал накапливать услышанные им необычные ритмы, из которых по возвращению в Штаты и возник альбом “Take Five”. Не только “Take Five” и “Blue Rondo a la Turk”, но и практически все композиции на пластинке были написаны в нестандартной ритмической структуре. Брубек давно уже тяготел к подобного рода экспериментированию.

Несмотря на то, что он, выходец из семьи фермера-животновода, поначалу и не помышлял о карьере музыканта и учился на ветеринара, тем не менее любовь к музыке, учиться которой он начал у матери, пересилила, и он пошел в консерваторию. Довольно быстро, однако, он был оттуда исключен, так как выяснилось, что играл он исключительно на слух, нотной грамоты практически не зная. Отслужив в армии в годы войны, где в военном джаз-оркестре он познакомился и подружился со своим будущим партнером Полом Дезмондом, он все же решил вернуться к занятиям музыкой в университете Лос-Анджелеса. Среди его учителей были эмигрировавшие в Америку крупные европейские композиторы Дариус Мийо и Арнольд Шенберг, благодаря которым он увлекся музыкальным модернизмом. В конечном счете джаз пересилил, но именно эта классически-модернистская закалка, вместе с обнаруженными им в Азии нестандартными ритмами, и привела к столь яркому, хотя поначалу и далеко не для всех очевидному результату.

К моменту записи альбома Time Out Брубек был уже широко известным и признанным джазовым музыкантом – лишь вторым в истории джаза, чья фотография была опубликована на обложке журнала Time. Тем не менее, услышав пьесы будущего альбома, фирма Columbia к столь рискованному эксперименту отнеслась с опаской – от Брубека ожидали гарантирующих успех очередных перепевов популярных мелодий. Спасло альбом вмешательство президента Columbia Годдарда Либерзона. «Он сказал тогда: “Нам не нужна еще одна пластинка со ‘Stardust’ и ‘Body and Soul’[27]. Их и так уже полно. Пора сделать что-то новое”», – вспоминал впоследствии Брубек.

Необычным в альбоме было и оформление, выполненное в стиле модного тогда абстрактного экспрессионизма художником-дизайнером японского происхождения Нилом Фуджита.

Time Out занял почетное место одного из самых выдающихся альбомов в истории джаза. Он включен в Библиотеку Конгресса и Национальный реестр аудиозаписей, как обладающий выдающимся художественным и историческим значением.

А “Take Five” с ее «трудным» ритмом сама давно уже превратилась в стандарт. Среди самых примечательных каверов композиции Дезмонда можно назвать соло на губной гармошке Стиви Вандера, зажигательную латиноамериканскую версию Тито Пуэнте, грандиозную оркестровую аранжировку Квинси Джонса, вокальные эскапады Эла Жарро и Кармен Макрей. Дочь выдающегося азербайджанского пианиста Вагифа Мустафа-заде, добившаяся самостоятельной успешной карьеры на Западе Азиза Мустафа-заде пропитала свою версию близкими турецкому оригиналу обертонами мугама своего родного Азербайджана. А японец Минору Мураока исполнил Take Five на бамбуковой флейте шакухачи.

Но самым неожиданным, наверное, стало превратившееся в виральное видео исполнение “Take Five” пакистанским Sachal Studios Orchestra, состоящим из ветеранов-музыкантов – на скрипках, сароде, ситаре. Классическое открывающее композицию барабанное соло звучало на таблах. Идея этого исполнения принадлежала Иззату Маджиду, на всю жизнь ставшему любителем и энтузиастом джаза благодаря тому, что еще мальчишкой он услышал квартет Брубека во время исторического визита в Пакистан в рамках того самого турне «Послов джаза» в 1958 году. Чувствуя связь импровизаций индийских раг и джаза, он построил в Лахоре студию для исполнения и записи местными музыкантами джазовых стандартов, несмотря на угрозу нападения со стороны исламских фундаменталистов, ненавидящих и Запад, и музыку, и тем более джаз. Результатом его усилий стал документальный фильм «Песнь Лахора» (Song of Lahore), который называют пакистанским ответом легендарному кубинскому Buena Vista Social Club[28]. Фильм вышел в 2011 году, за год до смерти Брубека, 91-летний музыкант успел его увидеть и назвал вошедшую в него запись главного хита его ансамбля «самой интересной и необычной из всех версий “Take Five”, которые мне доводилось слышать».

THE TWIST

Как пухленький 18-летний паренек Чабби Чеккер запустил в мир очередное безумие – твистоманию

Рок-н-ролл – не как музыка, а как танец – был делом непростым и требовал от решавшихся пуститься в это хореографическое упражнение очень многого: незаурядной гибкости, акробатического владения телом, ловкости, сноровки и готовности рисковать, ибо без соответствующей подготовки в головокружительных прыжках и бросках через голову немудрено было сломать себе ту или иную конечность, а то и шею. От девушек еще требовалась и тщательная подготовка и продумывание своей одежды, в особенности белья – ведь взлетая вверх и раскидывая ноги в стороны, они демонстрировали всем окружающим дизайн, цвет и ткань своих трусиков. Не говоря уже о решимости, требовавшейся в еще целомудренную эпоху раннего рок-н-ролла для такой демонстрации.

Все это превращало танец рок-н-ролл в занятие для избранных и, в отличие от самой музыки, не совсем демократическое, а для старшего поколения и вовсе неприличное и нетерпимое. То ли дело твист: уйдя от старомодных вальсов и танго и не уступая своей безумной музыкальной энергетикой и раскованностью рок-н-роллу, в собственно танцевальных движениях он был прост, демократичен и лишен вызывающе-откровенной сексуальности.

Толчок твистомании сначала в Америке, а затем и во всем мире дал вышедший в июне 1960 года сингл “The Twist” Чабби Чеккера. Чернокожему рок-н-ролльному певцу и танцовщику было всего 18, и свою карьеру он начал еще в школе, развлекая одноклассников пением и танцами в духе популярных звезд рок-н-ролла 50-х – Джерри Ли Льюиса, Элвиса Пресли, Фэтса Домино.

На рынке в родной Филадельфии, где Эрнст Эванс (его настоящее имя) работал продавцом, толстоватому подростку дали прозвище Chubby – пухлый, толстый, упитанный. Так и он представился во время своей первой профессиональной записи для телешоу American Bandstand. Он там пел номер из репертуара Фэтса Домино, и по ассоциации с «доминошным» именем его кумира жена ведущего Дика Кларка тут же дала ему «шашечное» прозвище Checker: checkers по-английски – шашки. Так и появился артист Чабби Чеккер.

“The Twist” не был первой записью молодого музыканта. Не был он и первым появлением песни на американском рынке. Впервые она вышла в виде сингла в исполнении ее автора ритм-энд-блюзового вокалиста и сонграйтера Хэнка Балларда и его группы The Midnighters еще в 1958 году и добилась лишь скромного успеха, добравшись до 28 места в чартс журнала Billboard.

На самом деле, впоследствии изыскания неутомимых историков популярной музыки поставили под сомнение авторство и Хэнка Балларда в идее музыки и танца под названием «твист». Выяснилось, что еще в середине XIX века в так называемых «менестрель шоу» – форме американского народного театра, где загримированные под негров белые актеры разыгрывали комические сценки из негритянской жизни и исполняли стилизованную музыку и танцы привезенных из Африки рабов – бытовала песенка под названием «Grape Vine Twist». В 1931 году блюзовый певец Бо Картер записал песню «Twist It Babe», из текста которой было очевидно, что твист – всего лишь эвфемизм секса. В 1938 году известный музыкант и композитор креольского происхождения Джелли Ролл Мортон в песне «Winin’ Boy Blues» пел: «Mama, mama, look at sis, she’s out on the levee doing the double twist» («Мама, мама, посмотри на сестренку, как на дамбе над рекой»).

Но именно Чабби Чекер придал песне “The Twist” и порожденному ей танцу гигантскую популярность, породив захватившую мир на протяжении первой половины 1960-х годов подлинную «твистоманию». Песня мгновенно стала всеамериканской сенсацией. Уже в сентябре она взлетела на первую строчку хит-парада журнала Billboard. Довольно быстро твистомания захватила не только гоняющуюся за модой молодежь, но проникла и в высшее общество. Фотографии танцующих твист знаменитостей сделали и песню, и танец популярными и среди более серьезной взрослой публики, особенно после того, как о новой моде с симпатией стали писать освещающие светскую жизнь модные нью-йоркские журналы. В расположенном в фешенебельном нью-йоркском Верхнем Вест-Сайде дорогом, популярнейшем и моднейшем клубе-дискотеке Peppermint Lounge, ставшем эпицентром твистомании, каждый вечер выстраивались огромные очереди. Именно “The Twist” и порожденный ею танец сыграли решающую роль в признании до тех пор маргинальной музыки рок-н-ролл взрослой публикой.

Разумеется, твистомания не могла держаться на одной песне. Успех Чабби Чеккера породил целый шквал твист-хитов, захвативших в первой половине 1960-х хит-парады Америки и других западных стран. Сам Чабби Чеккер в 1961 году выпустил первый хит-сиквел под названием “Let’s Twist Again”, в 1962-м – второй – “Slow Twistin’”, а еще через год, в 63-м – третий “Twist it Up”. На твист переключились ритм-энд-блюзовый певец и музыкант Кинг Кертис (с песней “Soul Twist”), и исполнитель соул Сэм Кук (“Twistin’ the Night Away”). Группа Joey Dee and the Starliters отдала дань Мекке твиста клубу Peppermint Lounge своей песней “Peppermint Twist”. Нагнать перехваченную у него славу попытался Хэнк Баллард со своими Midnighters, выпустив в 1963 году так, впрочем, далеко в хит-парадах и не продвинувшуюся “Do You Know How to Twist?” Группа The Isley Brothers записала в 1962 году “Twist and Shout”, которую через два года перепели Beatles, прославив таким образом новый танец уже и в Британии, и далеко за пределами англо-американского мира.

Довольно быстро и неизбежно твист проник и в кино. Еще в 1961 году Чабби Чеккер снялся в двух фильмах – “Twist Around the Clock”, ставшем римейком знаменитого “Rock Around the Clock” с Биллом Хейли, и его сиквеле “Don’t Knock the Twist” – также соответственно римейке “Don’t Knock the Rock” с тем же Хейли.

Поначалу захваченный в круговорот успеха и упивавшийся им Чеккер со временем стал неизбежно ощущать пресыщенность и разочарование ставшим для него прокрустовым ложе амплуа. «В каком-то смысле “The Twist” разрушил мою жизнь, – жаловался он годы спустя. – Я должен был стать успешным певцом с разнообразным репертуаром. “The Twist” все это уничтожил, он захлестнул все. Никто не верил, что у меня есть талант».

Титул (или, если угодно, ярлык, клеймо) «отца твиста» остался с Чеккером на всю жизнь, и все его попытки в 1970-е годы уйти от него – будь то в диско или даже в психоделию – ни к чему не привели. В конце концов он смирился и стал, наоборот, поддерживать свою репутацию основателя и патриарха твиста. В 2002 году во время ежегодной церемонии включения артистов в Зал славы рок-н-ролла он устроил протест против игнорирования его этой почетной институцией. В 2018 году песня “The Twist” была, наконец, включена в новую категорию синглов, хотя сам Чеккер от Зала славы рок-н-ролла признания дожидается до сих пор.

Сама песня, впрочем, признанием не обделена. Журнал Billboard поставил ее на первое место в своем списке самых главных песен последних 50 лет. В 2014-м он же объявил ее главным хитом 1960-х. В 2000-м ее включили в Зал славы Grammy. В 2013-м она была включена для вечного хранения Библиотекой Конгресса США в Национальный реестр исторически, эстетически и культурно значимых аудиозаписей.

А запущенный в мир танец твист живет в самых разных проявлениях. В песне группы Nirvana “Aneurysm”, выпущенной как сторона B легендарного сингла “Smells Like Teen Spirit”, каждый куплет начинается со строки “Come on over and do the twist”.

В 1994 году Квентин Тарантино возродил интерес к твисту неподражаемым танцем Умы Турман и Джона Траволты в фильме «Криминальное чтиво».

В 1995 году издательство Faber & Faber опубликовало книгу Джима Досона «“The Twist”: История песни и танца, которые изменили мир».

В 2009-м Леди Гага танцевала твист в видеоклипе к свой песне “Bad Romance”.

Твистомания давно прошла. Твист жив.

BLOWIN’ IN THE WIND/HARD RAIN’S GONNA FALL/THE TIMES THEY ARE A-CHANGIN’/MASTERS OF WAR

Как Боб Дилан вольно или невольно стал «певцом протеста» и как он тщательно, но по большей части безуспешно, уходил от навязанного ему имиджа

«“Blowin’ In The Wind” для Дилана – то же самое, что «Джоконда» для Леонардо, Девятая симфония для Бетховена или «Мыслитель» для Родена – не обязательно самое лучшее, но самое известное творение гениального художника, произведение, которое на века будет ассоциироваться с его именем». Так писал об одной из самых ранних и, на самом деле, самых известных дилановских песен известный дилановед, автор многочисленных книг о Бобе Дилане Йохен Маркхорст.

Во многом этой своей широчайшей известностью “Blowin’ in the Wind” обязана закрепившейся за нею практически с момента появления в 1962 году репутацией «песни протеста». Несмотря на то, что в основе поэтики Дилана было множество самых разных, куда более глубоких, чем прямолинейный политический протест истоков – и современные англоязычная (недаром в качестве псевдонима он взял себе имя валлийского поэта Дилана Томаса) и французская поэзия, и Шекспир, и Библия, и американский фольклор (будь то белый кантри или черный блюз), и все богатство канона классической американской песни Great American Songbook, в мир американской популярной культуры он входил именно под ярлыком «певца протеста».

Причин тому было много. Как и многие другие, родившиеся в начале 1940-х его сверстники, Дилан, конечно, не мог избежать очарования рок-н-роллом, исполняя в своем первом школьном ансамбле в родном городке Дулут в штате Миссисипи каверы Элвиса Пресли и Литтл Ричарда. В то же время не меньшим, если не большим героями для него были кантри-певец Хэнк Уильямс и двое афроамериканцев – фолк-блюзовый музыкант Ледбелли и прозванная «голосом движения за гражданские права» блюзовая певица Одетта. Ну и, наконец, Вуди Гатри – певец простого люда, символ политически ангажированной, левоориентированной фолк-песни, автор ставшей к тому времени уже легендой, альтернативным гимном левой Америки песни “This Land Is Your Land”. Еще учась в университете в Миннеаполисе, Дилан стал петь в местных фолк-клубах и погрузился в левое, в том числе и пронизанное романтикой только-только случившейся в 1959 году на Кубе революции. Не доучившись в университете, 19-летний Дилан приехал в Нью-Йорк, чтобы петь свои песни, и чуть ли не первым делом отправился в больницу навестить своего уже тяжелого больного кумира. Еще даже не достигший 50-летия Гатри от болезни так и не оправился и умер в 1967 году, что еще больше придало решимости Дилану. «В песнях Гатри, говорил он, – есть бесконечная, бескрайняя человечность. Он был певцом американского духа. Я сказал себе, что стану его величайшим учеником».

Вдохновленный Гатри Дилан написал пару песен, которые можно рассматривать как негодование и протест. И если “The Ballad of Donald White” была всего лишь балладой об отверженном, безрадостная и бесперспективная жизнь которого привела его за решетку, а потом и на виселицу, то “The Death of Emmett Till” – страстный и непосредственный отклик на прогремевшее на всю Америку убийство 14-летнего чернокожего подростка, которого линчевали за то, что, приехав из более либерального Чикаго на летние каникулы на Юг, он посмел, по мнению белых граждан в штате Миссисипи, слишком свободно разговаривать с белой продавщицей.

Написанная примерно тогда же, в начале 1962 года, “Blowin’ in the Wind” была лишена сиюминутной политической актуальности – несмотря на то, что среди вечных, универсальных вопросов, которые ставит перед собой и своими слушателями поэт (Сколько дорог должен пройти человек, прежде чем стать человеком? Сколько раз должен человек поднять голову вверх, прежде чем он увидит небо?) были и такие, которые вполне можно интерпретировать как вопросы бунтаря, возмущенного войной, несвободой и социальным неравенством (Сколько раз в небо должны быть пущены ядра, прежде чем их запретят навсегда? Сколько лет должны люди прожить, прежде чем им позволят свободу? Сколько нужно смертей, чтобы человек понял, что их слишком много? Сколько ушей нужно иметь, чтобы услышать людской плач?).

У 20-летнего юноши хватило мудрости не тыкать пальцем в возможных – реальных или воображаемых – виновников несправедливости и не предлагать ответ на эти простые, но вместе с тем бесконечно сложные вопросы. «Ответ знает только ветер», – философски изрекал он в ставшем названием песни припеве.

Именно поэтому он с самого начала довольно неохотно относился к навязываемому ему титулу «певца протеста». «То, что вы сейчас услышите – не песня протеста, или что-то в этом роде. Я не пишу песен протеста», – с такими словами 16 апреля 1962 года обратился он к аудитории небольшого клуба Gerde’s Folk City в нью-йоркском Гринвич-Виллидже, предваряя первое исполнение “Blowin’ in the Wind”.

Надо понимать, однако, что протестные настроения: антирасистская, антивоенная, откровенно левая, иногда вплоть до прокоммунистической ориентация была, что называется de rigueur – обязательной, неотъемлемой и неизбежной частью мировоззрения, образа мысли и поведения как музыкантов, так и слушателей того фолк-мира, в который вполне добровольно и с воодушевлением окунулся, приехав в Нью-Йорк, молодой Дилан. Да, он испытывал совершенно искренние гнев и ненависть к неизбывным для властей бряцанию оружием, расовой сегрегации и дискриминации. Но в то же время образность, которой насытил свою песню Дилан, была настолько универсальной, поэтически абстрактной и древней (опирался он, в частности, на библейскую книгу пророка Иезикеля), что заведомо уходила от ответа, оставляя его за неуловимым, как сам Господь Бог, ветром. Более того, она позволяла бесчисленное множество интерпретаций, в том числе и ироничную снисходительность, если не сказать неприятие и тех прямолинейных и однозначных политических решений, которые исповедовали и которыми были одержимы угрюмо серьезные, несгибаемые в своей праведности и в своем идеализме левые активисты, прочно занимавшие передовые позиции в фолк-движении.

Их, однако, не занимали смутные, неоднозначные и неопределенные библейские аллюзии “Blowin’ in the Wind”, а иронию по отношению к себе они либо не чувствовали, либо предпочитали не замечать. Молодой, обладающий безусловной харизмой талантливый поэт и певец обрел за год пребывания в фолк-среде Нью-Йорка культовый статус, и новая яркая образная и красивая песня почти мгновенно стала общепринятым гимном движения. Выявленное знатоками мелодическое родство со старинным негритянским спиричуэлом “No More Action Block” не только не умаляло, но и, наоборот, повышало достоинства песни, подчеркивая ее связь с подлинно народной музыкой. Сделанная прямо там же, в клубе Gerde’s Folk City запись мгновенно разошлась среди политизированного фолк-сообщества. Через несколько недель его признанный патриарх, убежденный левый активист (в 1940-е годы он даже успел несколько лет побыть членом Коммунистической партии США) и страстный исполнитель и пропагандист песен протеста Пит Сигер, опубликовал текст дилановской песни в майском выпуске издававшегося им фолк-журнала Broadside, и она стала звучать в самых разных исполнениях по всем многочисленным фолк-клубам нью-йоркского даунтауна.

Дилан – совсем молодой и рьяно рвущийся к успеху и к славе сонграйтер – с энтузиазмом и страстью ринулся в подхватившую его волну, предпочитая до поры до времени отставить в сторону свое двойственное отношение к левому движению. Весь 1962 год он регулярно выступал на концертах и митингах вместе с Джоан Баэз, Питом Сигером, Филом Оксом и другими политически ангажированными фолк-певцами, параллельно сочиняя песни и записывая свой второй альбом Freewheelin’ Bob Dylan. Наряду с “Blowin’ in the Wind” в него вошли еще несколько песен, которые иногда, как “Blowin’ in the Wind”, иносказательно и аллегорически, а иногда уже однозначно и безоговорочно можно было охарактеризовать как «песни протеста» – антирасистского и антивоенного.

Льющийся с неба дождь в “A Hard Rain’s Gonna Fall”, как и образность “Blowin’ in the Wind”, мог нести в себе самые разные, вовсе не обязательно прямолинейные политические ассоциации, но ее премьерное исполнение на организованном Питом Сигером концерте в нью-йоркском Карнеги-холле 22 сентября 1962 года, в самый разгар Карибского кризиса, вызвал у аудитории совершенно однозначное толкование: hard rain – это сыплющийся с неба дождь ядерных ракет. Известный критик Нэт Хентофф ссылается на слышанное им от самого Дилана признание, что поводом для песни стали именно события вокруг Кубы. Со временем Дилан пытался опровергнуть эту интерпретацию: «Нет, это вовсе не атомный дождь, это всего лишь сильный проливной дождь. А “ядовитые капли отравляют воду” в последнем куплете – это ложь, которой нас пичкают по радио и в газетах». Что, впрочем, не изменило статуса “A Hard Rain’s Gonna Fall” – при всей ее богатой и неоднозначной образности – как одной из, по выражению критика Иэна Макдональда, «самых оригинальных и своеобразных песен протеста».

Ну а “Masters of War” уже совершенно откровенно пылала яростным и совершенно неприкрытым гневом:

Вы, мастера войны,

Строите огромные пушки,

Строите смертоносные самолеты,

Строите бесконечные бомбы,

Прячетесь за стенами

Своих кабинетов.

Вы не сделали ничего,

Кроме орудий убийств. Вы играете моим миром,

Будто это игрушка.

Когда летят пули,

Вы, как Иуды,

Лжете и уверяете нас,

Что мировую войну можно выиграть.

Вы отправляете других нажимать на курок,

А сами отсиживаетесь и считаете тела убитых.

Вы прячетесь в своих особняках,

Пока кровь льется из молодых тел

и уходит в грязь.

Вы повергли нас в самый страшный страх —

Страх приносить детей

В этот мир, который им угрожает.

Вы недостойны крови, которая течет в ваших жилах.

Вы можете сказать, что я молод

И многого еще не знаю.

Но одно я знаю твердо,

Хотя я моложе, чем вы —

Даже Иисус никогда не простит

Вам то, что вы творите.

Скажите мне одну вещь:

Те деньги, которые вы получаете,

Купят ли они вам искупление?

Думаете, купят?

А я думаю, что когда смерть предъявит свои права,

Никакие деньги не смогут выкупить вашу душу.

И я надеюсь, вы умрете,

И смерть ваша будет скорой,

И я буду идти за вашим гробом,

И буду смотреть, как он уйдет в землю,

И буду стоять над вашей могилой,

Пока не удостоверюсь, что вы мертвы.

«Эти песни, – писала уже в 1980 году об альбоме критик New York Times Джанет Маслин, – утвердили Дилана как голос поколения – человека, понимающего и выражающего озабоченность молодых американцев ядерным разоружением и растущим движением за гражданские права. Сочетание морального авторитета и нонконформизма пришлось как нельзя кстати».

В июле 1963 года Пит Сигер пригласил Дилана впервые выступить на организуемом им Ньюпортском фолк-фестивале. Это было не просто приглашение в клуб, это была по сути дела коронация нового бесспорного лидера фолк-движения. На завершавшей дилановский сет “Blowin’ in the Wind” на сцене к нему присоединились и Джоан Баэз, и трио Peter, Paul and Mary, и сам Пит Сигер, и афроамериканский хор Freedom Singers. А на бис все вместе, взявшись за руки, спели “We Shall Overcome”.

К середине августа “Blowin’ in the Wind” в исполнении Peter, Paul and Mary была продана в количестве свыше миллиона экземпляров, взобралась на второе место в поп-чартс журнала Billboard, стала всемирно известной и принесла Дилану немыслимые для него по тем временам 5 тысяч долларов авторских. А 28 августа Дилан и Баэз присоединились к массовому Маршу свободы на Вашингтон, тому самому, в завершение которого Мартин Лютер Кинг произнес на ступенях Капитолия свою легендарную речь «У меня есть мечта».

В этом же августе 1963 года Дилан начал работу над третьим альбомом The Times They Are a-Changin’, песни которого в немалой степени отражают его состояние политизированной приподнятости и ажитации – он не только исполнил данное себе обещание стать «величайшим учеником» своего кумира Вуди Гатри, но и в каком-то смысле занял его место, став «голосом поколения», признанным лидером движения песни протеста.

Почти каждая песня на альбоме – отклик на тот или иной конкретный эпизод современной американской жизни. Все они отражали расовую, социальную или политическую несправедливость, но – парадоксальным образом – были полны того самого прямолинейного, пусть и праведного гнева автора, которого всего годом ранее Дилан пытался избежать в “Blowin’ in the Wind”.

На этом фоне выделяется заглавная песня альбома “The Times They Are a-Changin’”, сознательно задуманная как гимн поколения и, несомненно, таким и ставшая.

Сенаторы и конгрессмены, услышьте мой клич,

Не стойте в дверях, не преграждайте нам путь.

Тот, кто застрянет, будет сметен

Бушующей за вашими дверями бурей,

Потому что времена – они меняются.

Отцы и матери по всей стране,

Не критикуйте то, что не можете понять.

Ваши сыновья и дочери больше не слушаются ваших команд.

Ваша старая дорога уже никуда не ведет.

И освободите путь, если не можете помочь,

Потому что времена – они меняются.

Ему, правда, хватило мудрости в последнем куплете осознать, что и его поколение, то самое, голос которого он пытается выразить и гимн которого пытается спеть, тоже будет подвержено безжалостной смене времен:

Настоящее сегодня со временем станет прошлым.

Порядок быстро тускнеет.

Первые сегодня со временем станут последними,

Потому что времена – они меняются.

«У этой песни, безусловно, был смысл и была цель, – признавал впоследствии сам Дилан. – Движение за гражданские права и движение фолк-музыки были в то время настолько близки, что практически слились воедино».

Пророчество последнего куплета сбылось, и хиппистски-пацифистский пафос дилановской песни выглядит сегодня наивным и устарелым. Не устарело, однако, осознание необходимости движения и неизбежности перемен. В 1984 году молодой Стив Джобс продекламировал текст песни на собрании акционеров компании Apple, представляя им первую модель только что созданного компьютера Macintosh.

К концу 1963 года Дилан стал ощущать, что становится объектом манипуляции фолк-движения и что его протестный пафос начинает его ограничивать и сдерживать. Выступая вскоре после убийства Кеннеди[29] на вручении ему премии Национального комитета по гражданским правам, он, будучи, правда, не совсем трезвым, поставил под сомнение роль комитета, обозвал его членов лысеющими стариками и заявил, что в убийце Кеннеди Ли Харви Освальде видит и себя, и любого другого американца.

Со временем он с нескрываемым отвращением и неприязнью стал относиться к присвоенному ему титулу «голос поколения». В автобиографии «Хроники» он писал: «Стоило мне откровенно высказаться на ту или иную тему, как газеты тут же пестрели заголовками: «Голос поколения отрицает, что он голос поколения». Я чувствовал себя куском мяса, брошенным на съедение собакам».

Следующий за The Times They Are a-Changin’, вышедший в августе 1964 года альбом Another Side of Bob Dylan – в полном соответствии с названием («Другая сторона Боба Дилана») – был уже откровенно аполитичным, гораздо менее буквальным, более литературным и поэтическим, пронизанным влияниями битников и французского модернизма. Фолк-пуристы отреагировали мгновенно и резко, утверждая, что Дилан предал движение и отказался от своей миссии певца протеста.

«Протестные» песни, однако, вне зависимости от его собственного к ним отношения, жили своей жизнью. Как точно сказал фолк-певец Фил Окс, сам Дилан не может перечеркнуть свое наследие. “Blowin’ in the Wind”, “The Times they Are a-Changin’”, “Hard Rain Is Gonna Fall” и многие другие песни его раннего, «протестного» периода стали символами славной эпохи 60-х, вошли в признанную классику мировой популярной музыки и закрепили ее неразрывную связь с историей.

Одним из гимнов борьбы чернокожей Америки за свои права стала песня классика соула, певца и сонграйтера Сэма Кука “A Chance Is Gonna Come”, написанная под непосредственным влиянием “Blowin’ in the Wind”. «Когда Сэм впервые услышал песню Дилана, – пишет автор биографии Кука Питер Гуральник, – он был настолько потрясен и воодушевлен и самой песней, и тем, что написал ее белый парень, что почувствовал острый стыд за то, что не смог написать ее сам. Для него было откровением, что песня о борьбе за гражданские права может в то же время стать хитом».

А в 1966 году карьера 16-летнего Стиви Вандера получила толчок к настоящей славе после того, как его версия “Blowin’ in the Wind” взлетела на первое место чартс Billboard.

Да и сам Дилан на самом деле не так уж и отрекался и от своего прошлого, и от, казалось бы, отвергнутой им «протестной» тематики. В 1971 году он написал песню “George Jackson” об убийстве в тюрьме афроамериканского активиста-марксиста, а в 1976-м – песню “Hurricane” – о несправедливо осужденном чернокожем боксере Рубене «Урагане» Картере, судьба которого стала в 1999 году темой художественного фильма «Ураган» с Дензелом Вашингтоном в главной роли.

В 1990 году он спел свою самую резко, откровенно антивоенную “Masters of War” на концерте для выпускников самой престижной американской военной академии Вест Пойнт. Еще через год, в 1991-м, она прозвучала на церемонии вручения ему премии «Грэмми» «За достижения всей жизни», которая проходила в самый разгар «Бури в пустыне» – войны США против Ирака.

А 4 ноября 2008 года, в день, когда стало известно о победе на президентских выборах Барака Обамы, Дилан, желая придать этой победе символическое значение возвращения идеалистического духа 1960-х, закончил свой концерт исполнением “Blowin’ in the Wind”.

GIRL FROM IPANEMA

Как бразильские композитор, поэт и певица и американский саксофонист подарили миру босса-нову

В 1950-е годы американская популярная музыка переживала не только дерзкое и революционное вторжение сломавшего все привычные каноны рок-н-ролла, но и куда более мягкое, хотя не менее революционное по своим последствиям и долгосрочному влиянию нашествие экзотических мелодий и ритмов из иных, рожденных вне англосаксонского мира и до тех пор остававшихся за пределами музыкального мейнстрима культур.

До не только обозначения, но и осмысления понятия, получившего спустя три десятилетия название world music[30], было еще далеко, но музыкальная этника, поначалу смутно-неопределенная, постепенно набирала силу.

Первой ласточкой этого нашествия стала сочиненная еще до войны тромбонистом оркестра Эллингтона Хуаном Тизолом и прославленная на весь мир сначала самим Дюком, а затем в десятках и сотнях кавер-версий композиция “Caravan” (см. главу Caravan в этой книге). И хотя Тизол – выходец из тяготеющего к латиноамериканской культуре испаноязычного Пуэрто-Рико, завораживающе-гипнотический ритм и раскачивающийся свинг «Каравана» вызывали в памяти не столько латиноамериканские, сколько неопределенно экзотические, то ли ближневосточные, то ли североафриканские ассоциации – бредущего по пустыне каравана верблюдов и сопровождающее его тягучее пение ближневосточной зурны.

В 1947 году трубач и джазовый композитор Диззи Гиллеспи, только несколькими годами раньше свершивший вместе со своим товарищем и партнером Чарли Паркером революцию в джазе, получившую название би-боп, взялся за еще одну революцию. Вдохновленный появившимся в Нью-Йорке еще в 1940 году, но остававшимся лишь маргинально известным оркестром Afro-Cubans кубинского певца и бэнд-лидера Мачито, Гиллеспи привлек в свой оркестр кубинских музыкантов и ввел афро-кубинский джаз в американский мейнстрим. Благодаря широкой славе и высокой репутации Гиллеспи самые яркие представители нового музыкального направления – кубинская певица Селия Крус, кубинский перкуссионист и бэнд-лидер Монго Сантамария, пуэрто-риканский перкуссионист Тито Пуэнте – стали в 1950-е годы звездами американской популярной музыки, укрепив афро-кубинский джаз как одно из самых популярных ее направлений.

Однако вплоть до самого конца 1950-х это вторжение экзотики ограничивалось лишь непосредственно примыкающим к США Карибским бассейном. Большая часть Латинской Америки – весь огромный континент к югу от Карибов – по-прежнему для популярной американской культуры оставался terra incognito. На рубеже 50-60-х джаз и дороковая популярная музыка стремительно теряли популярность, теснимые и гонимые из радиоэфира и хит-парадов безжалостным и бесцеремонным выскочкой рок-н-роллом. Новации самых творческих джазменов – попытки синтеза джаза и классики в так называемом «третьем течении», не говоря уже о сугубо элитарном фри-джазе и авангарде, спасти ситуацию не могли. Нужна была свежая кровь, которая обнаружилась к югу от уже исследованной и апроприированной Центральной Америки.

В 1961 году Тони Беннет, один из самых известных и популярных в 1950-е годы крунеров – певцов, работавших на стыке джаза и поп-песни, – вместе с контрабасистом Доном Пейном совершил путешествие в Бразилию, где они в числе первых американцев познакомились с современной бразильской популярной музыкой. Пейн вернулся в Америку с целой кипой пластинок и поспешил поделиться ими со своим другом и соседом саксофонистом Стэном Гетцем.

Привезенная Пейном из Бразилии музыка мгновенно очаровала Гетца, и уже в 1962 году он записал вдохновленные ею две пластинки: Jazz Samba и Big Band Bossa Nova. Обе изобиловали бразильскими темами и мелодиями, и для записи второй из них он привлек уже и пару бразильских музыкантов-перкуссионистов. Но главное – бразильская самба и зародившаяся буквально несколькими годами ранее ее новая разновидность босса-нова, что в переводе с португальского означает «новая вещь, новая волна», были не только услышаны в Америке, но и получили первое признание. Альбом разошелся тиражом в миллион экземпляров. Термин «босса-нова» стал мелькать в названиях пластинок других джазменов, в том числе Квинси Джонса[31].

Босса-нова, – по определению бразильского журналиста Рая Кастро, «предельное упрощение ритма самба», – является, строго говоря, не самостоятельным стилем, а разновидностью самбы. В босса-нове богатейшее полифоническое ритмическое разнообразие вскормленной западноафриканскими танцами самбы было сведено практически к одному перкуссионному инструменту – небольшому ручному барабанчику tamborim (не путать с тамбурином), и резко возросла роль акустической гитары. Основоположниками стиля, выделившими его в самом конце 1950-х годов из самбы, стали пианист и композитор Антониу Карлуш Жобим и певец, композитор и гитарист Жуан Жильберту. Вышедшая в 1958 году их песня «Chega de Saudade» («Без блюза») на текст поэта Винисиуша ди Мораиша в исполнении певицы Элизет Кардозо считается первой композицией босса-новы. Имена Жобима и Жильберту были хорошо знакомы Гетцу, более того, изрядная доля композиций на его альбомах Jazz Samba и Big Band Bossa Nova принадлежали перу Жобима. Неудивительно потому, что первый же концерт босса-новы в Америке в нью-йоркском Карнеги-холле 21 ноября 1962 года с участием Жобима, Жильберту и еще нескольких бразильских музыкантов стал поводом не только для знакомства, но и для договоренности о совместных записях.

Записей этих было сделано несколько, но наиболее памятна одна – записанный в марте 1963-го и вышедший в свет через год в марте 1964-го альбом Getz/Gilberto. И хотя играли на этой пластинке наряду с Гетцем исключительно бразильские музыканты во главе с Жильберту и Жобимом, аранжировки и само построение композиций были европеизированы, точнее американизированы, ритмическая синкопированная полифония самбы была умело спрятана, приглажена под более привычный для американского уха ладовый и ритмический строй, но вместе с тем благодаря саксофону Гетца обрела джазовую свободу и раскованность. Жемчужиной альбома стала открывавшая его песня “Girl from Ipanema”, ставшая символом не только босса-новы, но и расслабленной бразильской музыки и которая, собственно, и прославила ее на весь мир.

Ключом к успеху стали две молодые женщины. Первая – 24-летняя Аструд Жильберту, жена Жуана, никогда до этого профессионально не певшая, но по предложению мужа разделившая с ним вокальную партию. Главным образом потому, что в отличие от Жуана, она говорила по-английски и могла пропеть сделанный известным текстовиком популярной музыки Норманом Гимбелом перевод. Ее почти детский, лишенный вибрато и каких-то бы то ни было вокальных маньеризмов, тихий обволакивающий чарующий голос вместе с гитарой Жуана, фортепиано Жобима и чувственным саксофоном Гетца погружал слушателя в романтическое волшебное видение далекого солнечного мира.

Песня мгновенно стала хитом, умудрившись даже на пике битломании обогнать в чартс журнала Billboard первый американский сингл Beatles “I Want To Hold Your Hand”. За несколько месяцев сингл был продан в количестве двух миллионов экземпляров.

Больше всего, разумеется, песня была популярна в самой Бразилии, где, впрочем, всеобщее любопытство вызвала не столько очаровательная Аструд, сколько загадочная «девушка из Ипанемы». Страна терялась в догадках, стали появляться бесчисленные претендентки, пока, устав от домогательств журналистов, автор текста Винисиуш ди Мораиш на пресс-конференции в 1965 году не рассказал о происхождении образа.

Оказывается, зимой 1962 года ди Мораиш вместе со своим постоянным соавтором Жобимом, укрывшись от городской суеты, работали над мюзиклом в фешенебельном курортном пригороде Рио-де-Жанейро Ипанеме. Большую часть времени они проводили в прибрежном кафе, где их регулярно отвлекала и развлекала проходившая мимо, а иногда и заглядывавшая в кафе 17-летняя Элу Пинейро. Ее походка, ее раскачивающиеся бедра, признался он, «бросали вызов всем законам геометрии и тяготения». Именно там, в кафе, ди Мораиш и набросал текст песни прямо на салфетке.

В свой книге «Кто же была девушка из Ипанемы» ди Мораиш писал: «Она была воплощением золотой молодежи Рио: смесь цветка и русалки, полная света и изящества. И вместе с тем в ней была печаль, в том, как по пути к морю фигура ее все больше и больше от нас удаляется, ощущение юности и красоты, которая нам не принадлежит. Дар жизни в ее постоянной смене прилива и отлива».

Благодаря откровению ди Мораиша и обретенной славе Элу Пинейро стала общенациональной знаменитостью, моделью, а затем и предпринимательницей. В 2001 году она открыла в Рио-де-Жанейро магазин «Девушка из Ипанемы».

Наследники Жобима (сам он умер в 1994 году) и ди Мораиша (он умер еще раньше, в 1980-м) подали на нее в суд, утверждая, что никакого отношения к созданию песни она не имеет и не может потому использовать ее название в коммерческих целях.

«Я ни цента не заработала на “Girl from Ipanema”, – ответила на это Пинейру, – да и не должна была заработать. Но теперь, когда я использую законно зарегистрированную торговую марку, меня хотят лишить этого права. Я уверена, что Антониу и Винисиуш ни в коем случае не возражали бы».

Суд оставил за Элу Пинейро право на марку «Девушка из Ипанемы». Сама она вспоминает это время с ностальгией: «Все было красиво и пронизано любовью. Меня до сих пор трогает, когда кто-то поет песню, написанную в мою честь».

А поют ее многие и многие: от Фрэнка Синатры до Стиви Уандера, от вокального ансамбля Swingle Singers до Пласидо Доминго и Андреи Боччелли.

И не только поют. Существуют сотни инструментальных версий, ее мелодия стала одной из основных в так называемой фоновой музыке, постоянно и неотступно сопровождающей нас в магазинах, лифтах, видеоиграх, во время спортивных занятий. Именно этой расслабляющей мелодии во многом обязаны своей популярностью стили lounge music и exotica.

“Girl from Ipanema” – одна из тех двух-трех песен, которые, наряду с “Summertime” и “My Way”, борются с “Yesterday” за наибольшее количество кавер-версий.

“Girl from Ipanema” не только прочно и бесповоротно укрепила босса-нову на музыкальной карте мира, но стала одним из самых узнаваемых символов Бразилии. Вокруг ее мелодии и ее темы была построена церемония открытия Олимпийских игр в Рио-де-Жанейро в 2016 году. А официальными талисманами Игр стали зверек Винисиуш и цветок Том, имена которым дали авторы песни – Винисиуш ди Мораиш и Антониу (Том) Карлуш Жобим.

THE SOUND OF SILENCE

Как тихие «звуки молчания» Саймона и Гарфанкела стали гимном некоммуникабельности и отразили перелом сознания революционной эпохи 60-х

В начале 1960-х годов в эстетические, философские, социологические тексты проникло понятие incommunicado. Проникло благодаря получившим у критики общее определение “incommunicado trilogy” трем фильмам итальянского режиссера Микеланджело Антониони. Все три: «Приключение» (1960), «Ночь» (1961) и «Затмение» (1962) касались неспособности людей в современном мире наладить нормальное общение друг с другом, что приводит к разрыву отношений, изменам, страхам и одиночеству. Антониони благодаря этим фильмам стали называть «поэтом отчуждения и некоммуникабельности».

Популярная музыка тогда еще была далека от подобной проблематики. Она еще либо наслаждалась невинной чистотой подростковой любовной лирики, либо пыталась шокировать мир взрослых нарочитой вызывающей сексуальностью, либо только-только подступалась к левоориентированной, политически ангажированной песне протеста.

На этом фоне резко выделялась вышедшая в свет в октябре 1964 года на дебютном альбоме американского дуэта Simon & Garfunkel песня “The Sound of Silence”.

Здравствуй, тьма, мой старый друг,

Я вновь пришел говорить с тобой.

Видения крадутся незаметно,

Оставляют свои семена, пока я сплю.

И видения эти, засевшие у меня в голове,

Не уходят, остаются

В звуках тишины.

В тревожных снах я брожу один

По узким мощеным улицам,

Стою под нимбом фонаря,

Кутаюсь в воротник от холода и сырости.

Глаза пронизывает вспышка неонового света,

Раскалывающая ночь

И касающаяся звуков тишины.

В ослепительном свете

Я вижу тысячи, а, может, и больше людей.

Люди говорят, не произнося ни слова.

Люди слышат, но не слушают.

Люди пишут песни, которые никто никогда не споет.

Никто не посмеет

Нарушить звуки тишины.

«Глупцы, – говорю я. – Вы не знаете,

Тишина растет, как раковая опухоль.

Услышьте мои слова, я смогу научить вас.

Вот мои руки, протянутые к вам».

Но мои слова тихо гаснут, как капли дождя,

Лишь отдаваясь эхом в колодце тишины.

Люди склоняются и молятся

Сотворенному ими неоновому богу.

И вдруг высвечивается знак,

И в знаке том слова, и они говорят:

«Слова пророков написаны в подземных переходах

И на стенах наших жалких жилищ,

И шепот их слышен среди звуков тишины».

Безжалостное тотемное божество неонового света; расползающаяся, как раковая опухоль, тишина; возникающие вдруг на убогих стенах подземных переходов и жалких жилищ, как на стене дворца библейского царя Валтасара, пророческие письмена о гибели Вавилона – ничего подобного популярная песня еще не знала. Леонард Коэн еще даже не помышлял о переложении своих стихов на музыку; Боб Дилан еще переваривал наследие своего кумира Вуди Гатри и по большей части лишь кипел социальным, антирасистским и антивоенным протестом; Джон Леннон и Пол Маккартни еще пребывали в счастливой детской невинности своего раннего периода; ну а Лу Рид и вовсе только-только закончил университет и едва подступался к идее сонграйтерства.

Да и автор “The Sound of Silence” 22-летний Пол Саймон, несмотря на университетский диплом по английской литературе, особыми поэтическими амбициями до тех пор отмечен не был, хотя на его счету уже было несколько десятков написанных и даже записанных песен – как соло, так и в дуэте со своим школьным товарищем Артом Гарфанкелом. Песни эти, правда, по большей части оставались незамеченными, да и дуэт с совершенно анекдотическим, детски-мультяшным названием Tom & Jerry вряд ли мог претендовать на что-то серьезное.

История возникновения “The Sound of Silence” весьма противоречива. Долгое время считалось, что ее мрачный, пессимистический настрой – отражение чувств и настроения Пола Саймона, как и всей потрясенной Америки, после убийства президента Кеннеди в ноябре 1963 года, ведь записана она была через три месяца после этого трагического события. Саймон, впрочем, в многочисленных интервью годы спустя эту связь отрицал. На самом деле связь эта совершенно неочевидная, скорее мы имеем дело с чувствами молодого поэта, которые необычайно ярко, выразительно и точно совпали с чувствами нации.

Много лет спустя в разговоре с известным джазовым музыкантом Уинтоном Марсалисом в утренней программе телеканала CBS, отвечая на вопрос о том, как 21-летнему молодому человеку могли прийти в голову такие мысли и такие слова, он обескураженно ответил: «Не имею понятия».

Он всячески стремился принизить пафос и поэтические достоинства своего текста. «Я любил прятаться в ванной комнате с гитарой, выключать свет и там играть, – рассказывал он в интервью журналу Playboy. – Ванная была идеальным местом, ты там один, тебя никто не трогает, к тому же кафельные плитки создавали эффект эха. Я включал кран с водой – мне нравится звук текущей воды, он меня успокаивает. Так в темноте и родились строчки: “Здравствуй, тьма, мой старый друг/Я вновь пришел говорить с тобой”».

В другом интервью, с Национальным общественным радио NPR, он уже говорил несколько более пространно: «Ключ к пониманию “The Sound of Silence” – в ее простоте, простоте мелодии и слов, которые выражают юношеское отчуждение. Это текст молодого человека, вовсе не плохой для возраста в 21 год. Но ничего особо сложного там нет, это не было результатом глубоко прочувственного личного опыта – никто не слушает меня, никто никого не слушает. Скорее это была юношеская тревога и тоска. Но в ней была правда, и она срезонировала с миллионами людей. Главным образом потому, что в ней была простая, запоминающаяся мелодия».

Британскому рок-журналу MOJO он говорил, что находился под сильным влиянием Боба Дилана, хотя всячески пытался этого влияния избежать: «Дилан был первым, кто заговорил в песнях о серьезных вещах и ушел от подросткового языка. Для меня он был очень важен, но я ни в коей мере не хотел ему подражать».

И, в самом деле, подражания не было. Саймон, действительно, вслед за Диланом стремился уйти от бездумной поп-песни, но тогда, в 1963 году, когда Саймон писал “The Sound of Silence”, Дилан находился еще в своей сильно политизированной ранней стадии песен протеста, отходить от которой в более глубокое философское содержание начал уже только на вышедшем в январе 1964 года альбоме Another Side of Bob Dylan.

Совершенно очевидно, что Пол Саймон и Боб Дилан – два крупнейших рок-поэта своего поколения – развивались параллельно. Ассоциация Дилана с левым протестным движением, его харизма, магнетизм и талант к самопродвижению давали ему явную фору по сравнению со скромным, не обладающим и долей дилановской внешней привлекательности и сексапила коротышкой Саймоном.

Но идейно, содержательно Саймон, при всем преклонении перед Диланом, ему, пожалуй, не уступал. Арт Гарфанкел поэтическим и мелодическим даром своего партнера по дуэту не обладал, но сумел зато куда более точно и емко выразить смысл песни: «Она о неспособности людей общаться, коммуницировать друг с другом, вовсе не обязательно в политической сфере на международном уровне. Гораздо важнее и страшнее это неумение на уровне эмоций, мы видим это постоянно вокруг себя – люди не в состоянии любить друг друга».

В отличие от уже обретшего звездный статус Дилана, каждый альбом и чуть ли не каждая песня которого вызывали повышенный интерес, Саймон с Гарфанкелом, хотя к моменту появления “The Sound of Silence” имели уже изрядный исполнительский опыт, оставались все еще на относительно отдаленной периферии музыкального бизнеса. В 1963 году благодаря нескольким выступлениям в нью-йоркских фолк-клубах они привлекли к себе внимание Тома Уилсона, продюсера крупной компании Columbia, на которой и вышел в октябре 1964 года их дебютный альбом Wednesday Morning, 3 A.M. с песней “The Sound of Silence”.

Записанный по практически безраздельно доминировавшей тогда в фолк-среде традиции в чистой «акустике» – акустические гитары плюс контрабас – альбом успеха не имел, в первые месяцы было продано всего две тысячи пластинок. Раздосадованный Саймон уехал пытать счастья в Англию. Тем временем, к началу 1965 года, Уилсон стал ощущать явную перемену тренда. Еще в августе 1964-го вышла пользовавшаяся колоссальным успехом электрифицированная рок-версия народной песни “The House of the Rising Sun» в исполнении британцев The Animals. В апреле калифорнийские The Byrds выпустили электрифицированную версию дилановской “Mr. Tambourine Man”, которая тоже мгновенно стала хитом. Привычный фолк стремительно преобразовывался в фолк-рок. Уилсон, продюсировавший все, с самого первого, альбомы Дилана, стал накладывать электрические инструменты на уже существующие дилановские записи, а новые уже записывал с ним в сопровождении электрического бэнда. Кульминации этот процесс достиг в июне 1965 года, когда под руководством Уилсона Дилан записал взрывную, рушащую все прежние каноны фолк-музыки и радикальным образом изменившую траекторию не только карьеры Боба Дилана, но и всей популярной музыки “Like a Rolling Stone” (см. главу Like a Rolling Stone в этой книге).

Вдохновленный найденной им новой формулой Уилсон, сразу после записи “Like a Rolling Stone”, попрощавшись с Диланом, оставил в студии принимавших участие в записи двух электрических гитаристов, бас-гитариста и барабанщика и с их помощью записал совершенно новую инструментовку “The Sound of Silence”. Пользуясь тем, что после отъезда Саймона в Европу дуэт как действующая группа не существовал, он, не спросив их согласия, выпустил 13 сентября 1965 года новую, звучащую намного ярче и намного современнее запись в виде сингла.

Осенью 1965 года Саймон, странствуя с концертами по крохотным фолк-клубам Дании, купил, как он это обычно делал, очередной номер журнала Billboard и с изумлением увидел в топе этой библии американского рекорд-бизнеса изданную без его ведома на сингле и уже, казалось, забытую “The Sound of Silence”. Услышав пластинку, он, как рассказывал его друг, шотландский фолк-музыкант Эл Стюарт, «был в ужасе, ему казалось, что голоса тонут в электрической аранжировке». Гарфанкел был куда более спокоен: «Интересно, из этого может что-то получиться, она может хорошо продаваться», – сказал он Уилсону.

Продажи превзошли все ожидания: в начале 1966 года “The Sound of Silence” возглавила топ Billboard. Саймон вернулся в Америку, дуэт воссоединился и поспешно, по следам успешного сингла, записал второй, также спродюсированный Томом Уилсоном и конечно же также электрический альбом, названный – уже во множественном числе – The Sounds of Silence. Начался, увы, короткий – до распада в 1970 году – «золотой период» дуэта Simon & Garfunkel, породивший целую россыпь музыкально-поэтических шедевров: “Mrs. Robinson”, “I am a Rock”, “Scarborough Fair”, “Homeward Bound”, “America”, “Old Friends”, “Bookends”, “The Dangling Conversations”, “El Kondor Pasa” и, наконец, величественную “Bridge Over the Troubled Water”.

История песни “The Sound of Silence” на этом, впрочем, не кончается. Вышедший в 1967 году фильм режиссера Майка Николса «Выпускник», описывающий метания только-только окончившего университет молодого человека (первая серьезная роль в кино Дастина Хоффмана), раздираемого противоречиями между циничным миром взрослых, олицетворяемым соблазнившей его матерью его невесты миссис Робинсон, и новым, еще смутно осознаваемым миром наступающей свободы, как нельзя более точно отражал то переломное время, которое переживала даже и не склонная к эксцессам хиппизма и контркультуры американская молодежь. “The Sound of Silence” с ее тревожными предчувствиями и горькими сожалениями о невозможности нормальной коммуникации между людьми, которая и приводит к ставшему центром картины моральному катаклизму, идеально отражала этот настрой и стала и музыкальным, и поэтическим лейтмотивом картины – она звучит в фильме ни много ни мало три (!) раза. Более того, Николс был настолько впечатлен песней Саймона, что настоял, чтобы тот создал для картины еще несколько песен, в том числе и ставшую не менее иконической “Mrs. Robinson”, названную так в честь коварной соблазнительницы героя Дастина Хоффмана.

В 2012 году и песня “The Sound of Silence”, и весь альбом “The Sounds of Silence” были внесены в Национальный реестр аудиозаписей Конгресса США как обладающие «культурной, исторической и эстетической значимостью».

На фоне музыкального громогласья 1960-х тихие «звуки молчания» Саймона и Гарфанкела могут показаться не такими уж значимыми. Но эта песня, как мало какая другая, отразила важнейшие переломы сознания, происходившие в ту революционную эпоху.

YESTERDAY

Как «яичница-болтунья» стала главной песней века

На фоне многих других, полных политического, социального, религиозного, исторического смысла песен, вошедших в эту книгу, этот простой мотив с незамысловатым, ни на что серьезное не претендующим текстом выглядит как-то сиротливо. Что о нем говорить? А с другой стороны, как можно оставить в стороне гениальную в своей простоте мелодию, мгновенно узнаваемую во всем мире, самую знаменитую песню самого знаменитого ансамбля, ставшую основой для тысяч и тысяч кавер-версий самых разных артистов. А если проводить конкурс на «песню века», то “Yesterday”, безусловно, окажется если не победителем, то где-то очень близко к вершине. На самом деле так оно и было, и не раз. В 1999 году, накануне нового века, в проводившемся радио Би-би-си опросе музыкальных экспертов и слушателей она была признана «песней века». Такой же результат год спустя принесли и опросы телеканала MTV и журнала Rolling Stone.

Вездесущесть, повсеместность “Yesterday” за минувшие с момента ее создания вот уже более полувека заметно стерли свежесть песни, она здорово приелась всем, приелась настолько, что от нее часто отмахиваются: а, ну да, опять “Yesterday”. Да и репутация у песни, несмотря на ее всепобеждающую популярность, двойственная: для одних это великолепная в своей чарующей простоте меланхоличная баллада, для других – вопиющее проявление ахиллесовой пяты Маккартни, его слащавой сентиментальности.

Приелась она даже ее автору – во время двух своих трехчасовых выступлений на ставшем легендарным шестидневном фестивале Desert Trip в Калифорнии в октябре 2016 года Маккартни умудрился так ни разу и не спеть свою самую знаменитую песню. Или же он не хотел утомлять своих слушателей уж совсем очевидной тривиальностью?

Но, как бы ни относиться к “Yesterday”, и, даже не принимая во внимание ее всемирную славу и универсальное признание, история создания песни заслуживает отдельного рассказа.

Сведения об обстоятельствах возникновения “Yesterday”, основанные на рассказах самого автора, звучат противоречиво. Есть, правда, в них и нечто общее – мелодия приснилась ему во сне и, проснувшись, он тут же ринулся к гитаре (по другой версии, к роялю), чтобы ее наиграть и запомнить-записать. По одной версии, произошло это еще то ли в конце 1963-го, то ли в самом начале 1964 года в Лондоне, в квартире тогдашней возлюбленной Пола 17-летней актрисы Джейн Эшер, с которой он познакомился еще в апреле, когда она пришла брать у Beatles интервью после концерта в Royal Albert Hall. Между молодыми людьми быстро завязался роман. Маккартни тогда ютился вместе с товарищами по группе в снятой ими совместно довольно скромной квартире на Грин-стрит в Мэйфэр. Великодушная Маргарет Эшер, профессор Королевского колледжа музыки, пригласила симпатичного, обаятельного и к тому же успешного и знаменитого молодого бойфренда дочери жить у них в доме – в просторной и прекрасно обставленной квартире на Уимпол-стрит. По другой версии (ее озвучил Джордж Мартин), «вещий сон» случился в номере парижского отеля «Георг V» в январе 1964-го во время европейского тура Beatles, как раз тогда, когда набирался материал к записи вышедшего летом A Hard Day’s Night. Как бы то ни было, это означает, что песня, которой суждено было стать одной из самых знаменитых в дискографии группы, в течение полутора лет не допускалась на два вышедшие в 1964 году альбома – A Hard Day’s Night и Beatles For Sale и нашла свое место только на Help! в 1965-м.

Объясняется это несколькими обстоятельствами. Во-первых, та легкость, с которой Маккартни вдруг ощутил и воспроизвел прислышавшуюся ему во сне мелодию, вызвала у него подозрение: а не чужая ли тема мне приснилась? То есть, не будучи, по всей видимости, даже и знакомым с термином криптомнезия – специальное понятие в медицинской психологии, обозначающее неосознанное присвоение себе чужого интеллектуального творения: мелодии, стихотворной строчки, сюжета – он инстинктивно боялся этого. Любопытно, что спустя несколько лет с его товарищем Джорджем Харрисоном произошла ровно обратная история – в 1970 году тот совершенно не осознавал, что мелодия его песни “My Sweet Lord” уже была написана еще в 1963 году автором песни “He’s So Fine” из репертуара американской вокальной группы The Chiftons. Харрисону это стоило всемирного позора, длительного судебного процесса по обвинению в плагиате, который он в конечном счете проиграл, и выплаты огромной денежной компенсации (см. главу My Sweet Lord в этой книге).

Убежденный, что эта одна из старых, еще довоенных джазовых тем, которые так любил слушать его отец и которая таким образом засела где-то на задворках его памяти, Пол бесконечно приставал ко всем друзьям и знакомым, настойчиво пытая их, не слышали ли они эту мелодию раньше. «Несколько месяцев я ходил по всем профессионалам в музыкальном бизнесе, наигрывал им тему и спрашивал, ничего ли она им не напоминает. Это стало похоже на обращение в полицию со случайно найденной вещью. Если, в конце концов, хозяин не объявится, я могу считать ее своей», – вспоминал Маккартни много лет спустя.

Во-вторых, довольно долго никак не придумывался текст. Во время одной из демонстраций еще не полностью осознанной как своя собственная песни, Пол наигрывал еще бессловесную мелодию знакомой актрисе и певице Альме Коган и ее сестре Сандре у них дома в Кенсингтоне и, чтобы придать теме хоть какое-то подобие песни, напевал мало что значащее: “Oh baby, how I love your legs.” («О бейби, как мне нравятся твои ножки»). Вошедшая в этот момент в гостиную мать Альмы и Сандры Фей спросила у всех присутствующих, не хочет ли кто-нибудь яичницы-болтуньи – по-английски “scrambled eggs”. Пол тут же подхватил: “Scrambled eggs/Oh my baby how I love your legs/Not as much as I love scrambled eggs» («Яичница-болтунья/О бейби, как мне нравятся твои ножки/Но все же яичница мне нравится больше»). Под рабочим названием “Scrambled Eggs” и с таким полуабсурдным-полуприличным текстом песня существовала до весны 1965 года, когда в мае, во время поездки в Португалию, на долгой дороге из аэропорта ему, наконец, не пришел в голову ставший потом иконическим текст, который он тут же быстро набросал на оборотной стороне конверта. Хотя в одном из интервью в 1967 году Маккартни признал, что слово “yesterday” в качестве замены “scrambled eggs” подсказал Леннон. Интересно, что готовую песню Маккартни сначала предложил для исполнения блюз-роковому певцу Крису Фарлоу, будущему вокалисту группы Atomic Rooster, но тот ее отклонил, как слишком «мягкую».

Пресловутая «мягкость» стала третьей причиной затянувшейся проволочки с записью. Для песни долго не могли подобрать соответствующее мелодии инструментальное сопровождение-аранжировку. Джордж Мартин полагал, что для записи нужны не столько привычные гитары и барабаны, сколько струнный квартет. Даже Маккартни, не говоря уже о других, воспитанных на взрывном рок-н-ролле 50-х битлах, такое решение казалось явно «чересчур» – уж слишком, считали они, оно отдавало «Мантовани». Так, по имени популярного в Британии в 50-60-е годы оркестра под руководством англо-итальянского дирижера Аннунцио Мантовани, Beatles презрительно называли ненавистный им стиль слащавых струнных аранжировок. Обсуждались разные варианты, в том числе орган с ударными, но в конце концов Маккартни, а вслед за ним, скрепя сердце, и все остальные сдались,

14 июня 1965 года в студии Abbey Road были записаны голос и акустическая гитара Маккартни, а через три дня, под руководством сделавшего аранжировку для струнных Мартина – и струнный квартет. Таким образом “Yesterday” стала первой (но не единственной) песней Beatles, в записи которой был задействован только один музыкант группы.

Песня вошла в вышедший в Британии в августе 1965 года альбом Help! Выпускать ее на сингле Джон, Джордж и Ринго категорически отказались – как слишком не соответствующую имиджу Beatles как рок-группы. В итоге в чартс песня попала впервые не в оригинальном исполнении, а уже как каверы – сначала певца Матта Манро, а затем – ирония судьбы! – того самого оркестра Мантовани.

Как сингл Beatles она впервые вышла в Америке только через год, в сентябре 1966-го. Интересен разговор, состоявший в этой связи между Джорджем Мартином и Брайаном Эпстайном, который мы знаем в изложении Мартина: «”Yesterday” не была песней Beatles, и я говорю Брайану: «Слушай, это песня Пола, может быть, мы издадим ее под именем Пол Маккартни?» На что тот ответил: «Нет, что бы мы ни делали, Beatles разрушать я не буду».

Как и во всех остальных песнях битловского творческого тандема, официальным автором “Yesterday” числятся Леннон и Маккартни. В результате Джон Леннон, а после его смерти его вдова все эти десятилетия получают половину авторских отчислений за песню, к созданию которой Джон не приложил практически никаких усилий. Впрочем, точно так же Маккартни получает половину отчислений за “Come Together”, “I’m the Walrus”, “Revolution” и другие написанные исключительно Ленноном песни. Хотя деньги – если уж мерить деньгами – несопоставимые. Как сообщала в 2012 году Би-би-си,” Yesterday” занимает четвертое место в списке самых коммерчески успешных песен в истории популярной музыки, принеся своим авторам на тот момент около 20 млн фунтов.

Это обстоятельство Пол Маккартни, нравится оно ему или нет, не оспаривает. Но вот на вышедшем в 2002 году концертном альбоме “Back in the U.S.” в 19 битловских песнях, в том числе и ”Yesterday”, авторство которых принадлежит ему, а не Леннону, он поменял порядок авторов: вместо традиционного и всем привычного “Lennon-McCartney” на обложке диска значилось «Paul McCartney and John Lennon». Йоко Оно поспешила выразить в этой связи свое явное неудовольствие, и Маккартни вынужден был, по сути дела, извиниться. «Леннон и Маккартни – фирменный знак рок-н-ролла, и я горжусь, что являюсь его частью. Именно в том порядке, в котором он всегда и существовал», – заявил он в интервью газете Sunday Herald.

А что же кавер-версии? По последним подсчетам, число их превысило три тысячи и постоянно растет. Самые известные и самые лучшие: Марвин Гей, Элвис Пресли, Фрэнк Синатра, Марианна Фейтфулл, Боб Дилан (с помощью Джорджа Харрисона), Рэй Чарльз, Том Джонс, Арета Франклин. Стоп-стоп, пора остановиться, так и книги не хватит.

Интересно, что в фундаментальной и определяющей книге о песнях Beatles «Революция в голове» ее автор Иэн Макдональд говорит о ”Yesterday” немного и сдержанно. Главное ее достоинство, по его мнению, в том, что, благодаря настойчивости Джорджа Мартина, она проложила дорогу к до тех пор неведомому Beatles и так ярко расцветшему в более поздних альбомах богатству и красочности классических инструментовок и аранжировок.

Ну а сам Маккартни со временем стал соглашаться с экспертами и публикой и признает Yesterday самой совершенной из своих песен.

(I CAN’T GET NO) SATISFACTION

Как приснившийся Ричардсу рифф и (сексуальные) фрустрации Джаггера породили одну из самых великих песен в истории рока

Как остроумно (и не без цинизма) заметил в своей статье к очередному юбилею “Satisfaction” журнал Rolling Stone, человечеству лучше, наверное, не знать содержание снов Кита Ричардса. В одном случае, однако, нам следует, по-видимому, быть признательными гитаристу Rolling Stones за то, что однажды, осененный внезапно озарившей его во сне мелодией, он все же проснулся, наиграл ее на своей гитаре на стоявший тут же наготове катушечный магнитофон и даже напел показавшуюся ему подходящей для гитарного риффа строчку “I can’t get no satisfaction”. После чего, даже не выключив магнитофон, он тут же опять вырубился в молодой и здоровый сон.

Случилось это в мае 1965 года в отеле города Клируотер в штате Флорида во время третьего турне Stones по Америке. Проснувшись, Ричардс взял пленку («две минуты бренчания на гитаре и 40 минут храпа» – как описывал он ее содержание позднее) и понес ее товарищам по группе. Его мучил тот же вопрос, что годом раньше не давал покоя бас-гитаристу главного конкурента Stones. Пол Маккартни, которому так же во сне «прислышалась» мелодия “Yesterday”, так же приставал к своим коллегам: а может быть, это вовсе не мое сочинение, и мне приснилось то, что кто-то уже давно сочинил? Ричардс, как и Маккартни, скорее всего понятия не имел о явлении под названием криптомнезия, о котором я рассказал в главе о “Yesterday”, но так же, как и Пол, инстинктивно боялся неосознанного плагиата. Он даже усматривал сходство своей мелодии с одной из двух, а то и с обеими песнями (“Nowhere to Run” и “Dancing in the Street”) популярной в начале 1960-х американской женской вокальной группы Martha and the Vandellas. Хотя внимательное прослушивание обеих обнаруживает в лучшем случае общую энергичную ритм-энд-блюзовую динамику, но никак не мелодическое сходство. Уже много позже Джаггер предположил, что название, она же ключевая строчка песни, Ричардс бессознательно заимствовал из выпущенного еще в 1955 году рок-н-ролла Чака Берри “Thirty Days”: “If I don’t get no satisfaction from the judge/I’m gonna take it to the FBI and voice my grudge” («Если я не получу удовлетворения от судьи, то подам жалобу в ФБР»). «Англичанин так не скажет[32], – говорил он, – Я вовсе не считаю, что Кит сознательно спер эту строчку, но в то время мы бесконечно слушали эти песни».

Как бы то ни было, в отличие от Маккартни, маявшегося со своими сомнениями вокруг будущей “Yesterday” больше года, Stones довольно быстро убедили Ричардса в оригинальности приснившейся ему мелодии, и в то же утро, у бассейна отеля, Джаггер буквально за десять минут сочинил текст.

Еще через несколько дней, 10 мая, Stones сделали первые наброски записи песни в студии фирмы Chess[33] в Чикаго, а еще двумя днями позже песня, обогащенная ставшим с тех пор визитной карточкой не только группы, но и всего рок-н-ролла звучанием фузз-гитары, приобрела свой окончательный вид в студии RCA в Голливуде. «Мне ужасно хотелось как можно более искаженного звучания гитары, – вспоминал Ричардс. – Рифф должен был держаться и тянуться как можно дольше. Мы насиловали наши усилители, но все равно так, как я хотел, не получалось. В конце концов Сту[34] побежал в соседний магазин музыкальных инструментов и притащил этот дисторшн-бокс. Попробуй, говорит. Так он и появился, этот звук. Я эту штуку, надо сказать, по-настоящему так и не полюбил и пользовался ею очень мало, но для этой песни оказалось то, что надо».

Ричардс не был первым рок-музыкантом, использовавшим фузз-эффект. Еще в самом начале 1960-х искажение звука – поначалу через неисправный усилитель – применил игравший кантри-музыку и рокабилли американский сессионный гитарист Грейди Мартин. Затем этот эффект уже сознательно воспроизводили гитарная группа Ventures и гитарист серф-рока[35] Дик Дейл. Гораздо более заметным он стал в 1964 году у гитариста Kinks Дейва Дэвиса в песне “You Really Got Me”. Но только “Satisfaction” по-настоящему ввела фузз в рок-мейнстрим, и именно этот рифф, по мнению Стива ван Зандта, гитариста группы Спрингстина E Street Band, стал наряду с текстом Джаггера тем самым поворотным моментом, который «превратил дергающиеся ритмы и щенячью любовь раннего рок-н-ролла в настоящий рок».

А что же текст? Первая, бросающаяся в глаза (в уши) его интерпретация – вполне типичная для поп- и рок-музыки фрустрация не способного добиться сексуального удовлетворения молодого человека. Более того, в тексте есть строки, выходящие за рамки привычной любовной и даже сексуально окрашенной поп-лирики.

“And I’m trying to make some girl/Who tells me baby better come back maybe next week/cause you see I’m on losing streak”. (Я пытаюсь снять девчонку, которая говорит мне: бейби, приходи-ка лучше через недельку, у меня сейчас, видишь ли, черная полоса.)

«Черная полоса» (losing streak) – намек на неудачные дни, иными словами менструацию, которую переживает девушка. Такое, пусть и слегка завуалированное, вторжение в сферу по тем еще вполне пуританским временам сексуальных табу вполне вписывалось в культивируемый Stones имидж «плохих парней», но для мейнстрима было совершенно неслыханным. «Это жизнь. Это то, то происходит с девушками. Почему же об этом нельзя писать?» – недоуменно пожимал плечами Джаггер.

Однако сексуальной фрустрацией, какой бы ярко выраженной, даже нарочито выпяченной в откровенно чувственной и голосом, и пластикой, и мимикой подаче Джаггера она ни казалась, содержание песни отнюдь не ограничивается. «”Satisfaction”, – говорил он, – это мое видение мира, раздражение всем, что нас окружает». И на самом деле песня – полное отвращения стенание по поводу заполнившей всю повседневную жизнь навязчивой рекламы, «говорящей, насколько белыми должны быть мои рубашки, какие сигареты я должен курить, пичкающей меня бессмысленной информацией, которая должна зажечь мое воображение».

Наверное, в 1965 году 22-летний Мик Джаггер в этом своем неприятии консюмеристского мира, мира всеподавляющей навязчивой рекламы был вполне искренен. Сегодня, когда Rolling Stones давным-давно сами превратились в гигантский корпоративный продукт, а “Satisfaction”, как и многие другие их песни – в двигатель коммерческой рекламы[36], подобного рода толкование выглядит в лучшем случае наивно, а то и откровенно лицемерно. Что, впрочем, нисколько не умаляет неувядающей силы и энергии песни.

Самим ее создателям, сила эта, однако, поначалу была далеко не очевидна.

«Не могу сказать, что я был в восторге от песни, когда мы ее записали, – вспоминал много лет спустя Ричардс. – Она казалась вполне пригодной на вторую сторону сингла или даже просто как обычный трек на альбоме». Джаггер тоже помнит, что Ричардс не хотел выпускать песню как сингл, а басист группы Билл Уайман в автобиографии пишет:

«Когда мы прослушали запись, стали обсуждать, годится ли она стать будущим синглом. Эндрю [Луг Олдем] и [звукорежиссер записи] Дейв Хассингер были в этом убеждены. Стали голосовать. Эндрю, Дейв, Брайан [Джонс], Сту [Иэн Стюарт], Чарли [Уоттс] и я были за, а Мик и Кит были против. В итоге большинством голосов “Satisfaction” стала нашим следующим синглом».

London Records, работавшая со Stones в Америке, издала сингл 5 июня 1965 года. Через месяц 10 июля он взобрался на верхушку американских чартс, став первым number one группы в США и оставался на этом месте четыре недели.

В Британии песня поначалу звучала только на пиратском радио, так как текст ее считался слишком откровенно сексуальным. Британская Decca Records издала сингл 20 августа, и он стал четвертым по счету number one группы в Британии.

С тех пор высших наград и высших степеней признания, которых удостоена “Satisfaction”, не перечесть. Назову лишь самые главные: журнал Rolling Stone поставил ее на второе (!), после дилановской “Like a Rolling Stone”, место в списке «500 величайших песен всех времен». В 2006 году она была включена в Национальный реестр звукозаписи Библиотеки конгресса США.

Она по-прежнему остается в концертном репертуаре неувядающей группы, и десятилетиями именно ею Rolling Stones открывали свои живые выступления.

Кавер-версий – вокальных и инструментальных, на самых разных языках – существует множество сотен. Отметились все – от Ареты Франклин и Джими Хендрикса до Хосе Фелисиано и Бритни Спирс. Самая, наверное, важная из них – самая первая, выпущенная американским соул-певцом Отисом Реддингом еще в сентябре 1965 года. Важная она потому, что в ней Реддинг, сам этого не подозревая, осуществил аранжировку, о которой мечтал и из-за спешки с записью не мог осуществить ее автор.

«Рифф этот на самом деле не предназначался для гитары, – говорил, комментируя версию Реддинга, Кит Ричардс. – Отис сделал все правильно, отдав рифф духовой секции. Я даже и не думал, что эта песня может иметь коммерческий успех. Вот как часто мы в своих расчетах ошибаемся».

В 1994 году на ежегодной церемонии Brit Awards “Satisfaction” прозвучала в дуэте Пи Джей Харви и Бьорк. В исполнении двух хрупких женщин песня спустя 30 лет вновь обрела свою первобытную силу и энергию и вновь зазвучала опасно подрывной.

Но ничто не может сравниться со зловещей, мрачной, темной силой, которую выявили в песне Stones сан-францисские авангардисты, извечные провокаторы и подрыватели основ The Residents на своем альбоме Third Reich Rock’n’Roll («Рок-н-ролл Третьего Рейха»). The Residents так никогда и не вышли за пределы узкой ниши авангарда, но считается, что именно их версия повлияла на ставшую с тех пор чуть ли не менее классической, чем оригинал версию нововолновой группы Devo.

Подводя итог, лучше о “Satisfaction”, чем словами одного из ее авторов не скажешь.

«Эта песня «сделала» Rolling Stones, – говорит Мик Джаггер. – Из всего лишь одной из многих групп мы превратились в огромного, настоящего монстра. Это не великое классическое полотно, но это песня-символ, это знак, который знают и который узнают все. У нее мгновенно запоминающееся название, и у нее гитарный рифф, который застревает у вас в памяти навсегда. И еще… Она отразила дух времени, что для таких песен очень важно. И этот дух – отчуждение».

MY GENERATION

Как увезенный полицией катафалк вдохновил группу The Who на гимн поколения

“I hope I die before I get old” («Надеюсь, я помру, прежде чем состарюсь») – во всю мощь своих 21-летних легких орал в 1965 году вокалист Роджер Долтри слова песни “My Generation”, написанной его товарищем по группе The Who, 20-летним гитаристом Питом Таунсендом. Ирония заключается в том, что и сегодня, свыше полувека спустя, 77-летний Долтри в сопровождении своего вечного друга-партнера 76-летнего Таунсенда, так же самозабвенно во всю силу своих сильно постаревших, но нисколько не утративших мощь легких орет все те же, кажущиеся с одной стороны абсурдом, с другой вечным гимном неувядающей молодости поколения слова.

Группа The Who за свою долгую, насчитывающую более полувека историю, создала немало прекрасной музыки. Они были пионерами амбициозного жанра рок-оперы, создав сначала дерзкую Tommy, а затем величественную Quadrophenia. На их счету прекрасные ранние психоделические альбомы A Quick One и The Who Sell Out и справедливо считающийся одним из лучших альбомов в истории рок-музыки великолепный Who’s Next.

И все равно, первое, что приходит на ум большинству из нас при упоминании The Who – пророчески ставшая иконой, символом не только группы, но и всего рок-поколения 1960-х песня, так и названная «Мое поколение» – “My Generation”.

Лавры, которыми увенчана песня, говорят сами за себя: журнал Rolling Stone поместил ее на 11-е место в списке 500 величайших песен всех времен. Она включена в список «Зала славы рок-н-ролла» и «Зала славы Грэмми» как имеющая «историческую, культурную и художественную значимость».

Песня справедливо считается одним из самых кристально чисто выраженных и идеально сформулированных проявлений молодежного бунта в рок-музыке, квинтэссенцией которого и стала бесконечно цитируемая фраза “I hope I die before I get old”.

Нас бесконечно пытаются принизить

Просто потому, что мы есть.

Все, что они делают, – мертво и безжизненно.

Надеюсь, я сдохну, прежде чем состарюсь.

Мое поколение,

Да, это мое поколение.

Чего б вам всем не отвалить?!

И не думайте врубиться в то, что мы говорим.

Никаких сенсаций творить я не хочу.

Я всего лишь говорю о своем поколении.

Мое поколение…

За этими ставшими бессмертными поэтическими строками юного бунтаря кроется на самом деле вполне бытовой, но очень курьезный и, главное, очень английский эпизод.

Таунсенд написал песню в поезде, с трудом приходя в себя от приведшего его в ярость инцидента с его автомобилем. Эксцентричный 20-летний рокер на первые заработанные рок-н-роллом деньги приобрел себе для передвижения по городу автокатафалк (!) фирмы Packard 1935 года и в какой-то момент оставил его припаркованным на одной из улиц фешенебельно-аристократического лондонского района Белгравия, неподалеку от Букингемского дворца.

«Однажды я пришел за своей машиной и увидел, что на месте ее нет. Оказывается, проезжавшая мимо королева-мать (мать царствующей Елизаветы Второй – АК), увидев на улице припаркованный катафалк, сильно расстроилась. Он напомнил ей о похоронах скончавшегося тринадцатью годами ранее ее супруга, короля Георга VI. Именно в таком катафалке его провожали в последний путь», – вспоминал Таунсенд. Ничтоже сумняшеся, она распорядилась увезти с улицы раздосадовавший ее экипаж, что полиция, выполняя высочайшее волеизъявление, исправно и сделала. Выясняя судьбу своего увезенного автомобиля, Таунсенд обнаружил, что, для того чтобы получить его обратно, ему придется заплатить штраф в размере 250 фунтов. «Я и купил-то его всего за тридцатку!» – возмущался он. Более того, ехать за любимым старьем нужно было за 80 миль в город Саутхэмптон. Именно в поезде, кипя от негодования, он и набросал текст “My Generation”. Вот уж поистине, «когда б вы знали из какого сора…»

В то же время Таунсенд в качестве вдохновения для песни называет «Young Man Blues» американского блюзового певца и пианиста Моуза Эллисона (Mose Allison). «Без Моуза я бы “My Generation” не написал», – признавался он. В интервью журналу Rolling Stone в 1985 году он говорил, что «“My Generation” – о попытке найти свое место в обществе». И еще одно любопытное замечание, сделанное 44-летним Таунсендом в 1989 году, когда фраза “I hope I die before I get old” уже звучала анахронизмом. “Old” сказал он тогда, на самом деле означало “very rich” (очень богатый).

Хотя трудно удержаться от соблазна увидеть связь сакраментальной фразы с общим отношением Таунсенда к своей группе, да и к искусству в целом. Уже много позже он признавался, что The Who и не должны были стать группой с долгой историей. Еще в арт-колледже, где он учился, Таунсенд был вдохновлен порожденной немецким художником Густавом Метцгером[37] идеей «саморазрушающегося искусства». Отсюда не только его знаменитые крушения гитар и усилителей на сцене. Он говорил, что как только The Who станут знаменитыми, он группу распустит. Более того, в какой-то момент он даже высказал идею, что музыканты должны облить себя бензином и сгореть прямо на сцене.

Блюзовые корни “My Generation” совершенно очевидны, как очевидны они и во всем творчестве ранних The Who, да и других британских групп первого рок-поколения: Rolling Stones, Kinks, Animals, Yardbirds.

Примечательно, что, как бы трудно это ни было сейчас себе представить, но начиналась песня как медленный talking blues – разговорный, речитативный блюз, и лишь постепенно, в ходе репетиций она все больше и больше ускорялась, обретая свой взрывной рок-н-ролльный темп. Но характерная для блюза структура call and response, вопрос-ответ, постоянный диалог между участниками записи, как в вокальной, так и в инструментальной ее части, сохранилась. В вокале – каждая фраза поющегося Долтри основного текста сопровождается бэк-вокальным рефреном Таунсенда и бас-гитариста Энтвистла: “talkin’ ‘bout my generation”. В инструментальной – постоянной перекличкой яростных гитарных аккордов и еще более яростных перекатов барабанов Кит Муна, который уже тогда далеко отошел от просто отбивания ритма и выделывал невероятные шумовые эскапады, которые, наряду с его бесчинствами вне сцены, заслужили ему прозвище «безумного Mуна» (Moon the Loon). Еще одна характерная черта песни – развернутое соло на бас-гитаре, первое в истории рока. Далось это соло Джону Энтвистлу очень непросто и влетело в копеечку – тонкие струны его баса Danelectro постоянно лопались, а заменить их было невозможно, сами по себе они не продавались. Три раза он покупал новый инструмент, и всякий раз с тем же результатом. В итоге пришлось записать соло на более простом Fender.

Ну а самая необычная сторона звучания песни, вызвавшая немалое количество споров, недоумения и приведшая даже к неожиданному ее запрету на Би-би-си, – постоянное заикание Долтри. Есть целый ряд противоречащих друг другу теорий, объясняющих пресловутое заикание. Одна – влияние полюбившегося тогда Таунсенду “Stuttering Blues” («Заикающийся блюз») Джона Ли Хукера, в котором великий блюзмен действительно постоянно заикается. Вторая – попытка передать речь «модов», вечно заикавшихся от беспрестанно употреблявшейся ими разновидности амфетаминов, в просторечии называвшейся speed. Моды были широко распространенным в Британии в первой половине 60-х годов молодежным движением, частью и выразителями которого были The Who. Третья – заикание было попыткой прикрыть кроющуюся за бесконечным f-f-f-f нецензурщину, которая в итоге вылилась во вполне пристойное f-fade away. Ну и, наконец, продюсер записи Шел Талми выдвинул самую прозаичную версию, которую, в конце концов, подтвердил и сам Долтри. Репетировали они мало, в студии он нервничал, к тому же голос свой в мониторах не слышал. Отсюда и заикание, которое неожиданно всем так понравилось, что его решили оставить в записи. Ну, а Би-би-си долгое время отказывалась пускать песню в эфир, считая, что люди, по-настоящему заикающиеся, сочтут ее насмешкой и издевательством.

На протяжении всей более чем полувековой истории The Who “My Generation” была и по сей день остается неизменным номером во всех концертных выступлениях группы – как “Satisfaction” у Rolling Stones. И во всех концертных исполнениях песни с тех пор Долтри исправно заикается.

На сцене песня, как правило, становилась во много раз более необузданной и дикой чем в студийной записи, нередко растягиваясь на 15-минутную импровизацию, завершающуюся крушением гитар и усилителей – так было на фестивале поп-музыки в американском Монтерее в 1967 году, так же она запечатлена на первом и считающемся классическим «живом» альбоме The Who Live at Leeds.

У песни не так уж много примечательных кавер-версий. Самая яркая, безусловно, – безумная в своей безудержной панк-энергетике версия Пэтти Смит, выпущенная на ее эпохальном альбоме Horses. Есть и пародия – записанная через год после оригинала “My Degeneration” британской группы The Eyes.

Есть “My Generation” американских ню-металлистов Limp Bizkit, которые так же заикаются и постоянно вставляют в свой текст к месту и ни к месту слово “who”.

Ну и, наконец, есть песня группы «Алиса» «Мое поколение», при создании которой образованный рок-меломан Костя Кинчев не мог не иметь в виду и песню The Who.

RESPECT

Как соул-дива Арета Франклин стала глашатаем феминизма

Славное десятилетие 1960-х принесло с собой по меньшей мере три важнейшие социальные революции: решительнейший поворот в борьбе за гражданские права чернокожего населения, сексуальное раскрепощение и феминизм. У каждой из этих революций был свой гимн. Борцы за гражданские права маршировали под “We Shall Overcome”, символом сексуальной революции стали вызывающе откровенные страстные стоны Сержа Гэйнсбура и Джейн Биркин в их скандальном хите “Je t’aime moi non plus” (обе песни удостоены отдельных статей в этой книге), а музыкальное знамя феминизма гордо несла в своих руках Арета Франклин с песней “Respect”.

Все, что я прошу – это немного уважения.

Немного уважения, когда ты приходишь домой —

R-E-S-P-E-C-T

Пойми, что это значит для меня —

R-E-S-P-E-C-T

Иначе ты можешь прийти домой

И увидеть, что там меня нет.

В этих простых словах нет ничего громогласно революционного, нет ничего, что ассоциировалось бы с радикальным воинствующим феминистcким духом. Она всего лишь просит уважения. Просит? Нет, не просит. «Ярость, страсть и пыл голоса Ареты требовали уважения», – вспоминал много лет спустя в автобиографии продюсер записи Джерри Уэкслер. Уэкслер уже тогда был одним из самых авторитетных продюсеров в американском музыкальном бизнесе, за его спиной была работа с Рэем Чарльзом, Бобом Диланом и Уилсоном Пиккетом, а впереди – записи Led Zeppelin и Dire Straits. Именно Уэкслер изобрел термин «ритм-энд-блюз».

25-летняя Арета Франклин – наоборот – пришла в нью-йоркскую студию в День Святого Валентина 14 февраля 1967 года малоизвестной госпел-певицей. В детстве и юности она пела в церкви в своем родном Детройте, и до контракта с фирмой Atlantic, где работал Уэкслер, ее профессиональная карьера развивалась медленно и без особого успеха. Вышедший в конце апреля 1967 года сингл “Respect” несколько недель провел на первом месте в чартс журнала Billboard, прославил ее на всю страну и заработал ей титул «Королевы соул». Но – что гораздо важнее – песня стала гимном и манифестом феминизма и с тех пор обрела статус одной из важнейших записей в истории американской популярной музыки. В 1968 году она принесла Арете две Грэмми; в 1987-м была включена в Зал славы Грэмми; в 2002-м Библиотека Конгресса включила песню в так называемый Национальный реестр аудиозаписей – список фонограмм, которые Библиотека Конгресса США считает «имеющими культурное, историческое или эстетическое значение». Журнал Rolling Stone поставил “Respect” на пятое (!) место в списке «500 самых значимых песен всех времен»; Американская ассоциация звукозаписывающих компаний и Национальное агентство по поддержке искусств включили ее в список «Песни века».

Самое поразительное, что песня, ставшая феминистским манифестом – беспрекословным и безоговорочным требованием к мужчинам уважать женщину – была написана мужчиной. Еще более поразительно, что смысл, который ее автор, известный блюз- и соул-певец Отис Реддинг вкладывал в песню, когда он написал и записал ее в 1965 году, был совершенно противоположным тому, который спустя два года вложила в него Арета Фрэнклин и который сделал ее знаменитой, а саму песню превратил в гимн феминистского движения.

Отис Реддинг, как рассказывал его друг барабанщик Эл Джексон, был расстроен и раздосадован тем, что, возвращаясь после долгих гастрольных поездок домой, он не встречал со стороны своей жены должного – как ему казалось – уважения и внимания. По его замыслу и в его исполнении “Respect” была эдаким ворчанием-нытьем, проявлением недовольства типичного тяжело работающего мужчины, обеспечивающего жену и детей и рассчитывающего в ответ на благодарность, и ну конечно же секс. В исполнении Реддинга песня добралась до 35 места в чартс Billboard и к 1967 году была бы, скорее всего, прочно забыта, если бы не Арета Франклин.

Она самым радикальным образом изменила не только звучание, но и сам смысл песни. Она добавила припев, в котором название песни с нажимом и напором произносилось по буквам: R-E-S-P-E-C-T. Недовольство Реддинга недостаточным вниманием к нему – Мужчине! – со стороны непослушной жены превратилось в крик души женщин, ощущающих полное неуважение к себе со стороны мужчин. В отличие от Реддинга, Франклин не жалуется и не упрашивает. Она требует то, что принадлежит ей по праву. Она призывает женщин-сестер к солидарности и с гневом напоминает, что уважение – чувство обоюдное.

Джерри Уэкслер в уже упомянутой автобиографии пишет, что страсть и гнев Ареты питались ее собственным опытом – ее брак с Тедом Уайтом, который был к тому же и ее менеджером, был полон насилия и жестокости. «Если бы она это не пережила, она не смогла бы это и передать. Но Арета никогда не стала бы играть роль понукаемой, попираемой женщины. Ее вторым именем было Respect».

Реддинг был ошарашен и обескуражен тем, во что превратила его песню Арета Франклин. Выступая в июне 1967 года, в самый разгар популярности ее версии, на знаменитом поп-фестивале в городе Монтерей в Калифорнии, он перед исполнением “Respect” с сожалением признался: «Эта песня теперь уже не моя. Девчонка у меня ее отобрала…»

А с Тедом Уайтом Арета Франклин рассталась в 1968 году.

Конечно. огромный резонанс, который вызвала песня, был во многом связан с тем, что она пришлась в самый нужный момент, упала на хорошо подготовленную почву. В 1963 году президент Кеннеди подписал Акт о равной оплате труда, призванный положить конец веками укорененной в Америке разнице в заработной плате мужчин и женщин. В 1966-м, за год до записи Франклин своей версии “Respect”, в Вашингтоне была создана Национальная организация женщин, поставившая своей задачей продвигать идеи феминизма.

Песня стала переломным моментом не только в личной судьбе и карьере Ареты Франклин, но и во всем женском движении. А тот факт, что написал и первоначально записал ее мужчина, придавало вложенной в нее идее женского раскрепощения еще больше силы и мощи. Более того, «респект», которого столь настоятельно и настойчиво требовала она своей песней, входил в резонанс и с ширившимся движением за гражданские права чернокожей Америки, и с набиравшим силу голосом противников войны во Вьетнаме.

Песня Франклин – теперь ее безусловно можно так называть, в конце концов, это признал и сам ее автор – стала с тех пор предметом многочисленных книг и научных работ. Но сама Арета не видела в ней ничего экстраординарного. «Я не считаю, что это было такой уж смелостью. В конце концов, желание уважения – самое естественное человеческое желание. И все мы должны его получать».

Арета Франклин умерла в августе 2018 года. В эссе ее памяти, опубликованном в британской газете Independent, журналистка Сабина Барр писала:

«Каждый раз, оказываясь в ситуации, когда я чувствую, что кто бы то ни было позволяет по отношению ко мне излишние вольности, я повторяю про себя буква за буквой: “R-E-S-P-E-C-T”, и это помогает мне вернуть самообладание и уверенность. Спасибо тебе, Арета!»

А в 2021 году на экраны вышел байопик об Арете Франклин, названный – как же еще?! – “Respect”. Главную роль в нем сыграла американская певица и актриса Дженнифер Хадсон.

LIKE A ROLLING STONE

Как выплеснувшийся из раздражения и фрустрации «поток ритмической блевотины» совершил переворот в популярной музыке и стал самой знаменитой песней Боба Дилана

В декабре 2004 года американский журнал Rolling Stone, уже давно признанный как практически неоспоримая и самая авторитетная библия современной популярной культуры, опубликовал список «500 величайших песен всех времен». «Золотой век» популярной музыки, по всеобщему мнению, к тому времени уже не только завершился, но и отступил достаточно далеко, чтобы можно было, абстрагируясь и от сиюминутных симпатий и антипатий, и от такого немаловажного, но все же нередко подводящего критерия, как коммерческий успех и популярность, попытаться начать подводить итоги. На первом месте в этом списке, обогнав всех куда более широко известных, популярных и любимых народами всей Земли конкурентов, оказалась сложная, не скажешь чтобы очень благозвучная, с не очень запоминающейся мелодией и трудно уловимым смыслом песня Боба Дилана “Like a Rolling Stone”. В 2010-м журнал пересмотрел свой список с учетом нового десятилетия, но дилановская песня свое первенство сохранила.

В 2005-м, в ознаменование 40-летнего юбилея “Like a Rolling Stone”, патриарх американской рок-критики Грейл Маркус выпустил посвященный истории ее создания и анализу ее содержания фундаментальный 300-страничный труд под названием «”Like a Rolling Stone”: Боб Дилан на перепутье», в котором он безапелляционно заявил, что это «величайшая пластинка из всех когда-либо созданных и из всех, которые когда бы то ни было будут созданы».

Слушая “Like a Rolling Stone” сейчас, довольно трудно, даже невозможно представить себе тот эффект, который она производила на современников в момент выхода в свет в июле 1965 года. Брюс Спрингстин, которому тогда было 16, вспоминал, что первый же ее звук – резкий, отрывистый удар по барабану был «как будто кто-то ногой вышиб дверь в твое сознание». Пол Маккартни был просто загипнотизирован: «Казалось, она длится бесконечно, бесконечная красота». Даже Фрэнк Заппа, стоявший лишь в самом начале своего творческого пути, но успевший уже усвоить и переварить не только блюз и рок-н-ролл, но и музыку классического авангарда, был готов в знак капитуляции поднять руки: «Когда я услышал “Like a Rolling Stone”, мне хотелось бросить занятия музыкой. Мне казалось, что, если эта штука победит и добьется того, чего она хочет добиться, мне больше делать нечего». Лучше всего, пожалуй, это ощущение выразил Элвис Костелло: «Представьте себе шок: вы живете в мире веселых песенок Supremes и Энгельберта Хампердинка, и тут на вас обрушивается “Like a Rolling Stone”».

К песне с благоговением относились и ее исполняли Джимми Хендрикс, Rolling Stones, Дэвид Боуи, не говоря уже о десятках менее именитых артистов.

Для того чтобы понять в чем, собственно, состоял совершенный Диланом в этой песне революционный прорыв, необходимо вспомнить и контекст времени, и эволюцию самого музыканта-поэта.

Отрыв Дилана в 1963–1964 году от идеалистически политизированного фолк-движения начала 1960-х и решительный отказ от поначалу вполне его устраивавшего, но со временем становившегося все более и более обременительным статуса и имиджа «певца протеста» (см. главу Blowing in the Wind в этой книге) не мог ограничиться только отвержением политически ангажированного содержания. Дилан был молод, ему было едва за 20, его сознание и эстетические идеалы определялось не только бесспорным кумиром, политически ангажированным фолк-певцом и левым активистом Вуди Гатри, гитара которого, по его собственным словам, была «машиной, которая убивает фашистов» (см. главу This Land Is Your Land в этой книге). Как и практически любой росший в 1950-е годы в Америке подросток, он не мог избежать формирующего влияния рок-н-ролла. Традиционное фолк-движение и его апологеты с бородами и в сандалиях на босу ногу казалось старомодным и архаичным не только своей упрямой и непоколебимой сосредоточенностью на левом политическом активизме, но и устаревшей, отдававшей прошлым десятилетием музыкальной формой, единственным орудием которой была акустическая гитара, в лучшем случае подкрепляемая губной гармошкой.

Дилану хотелось приобщиться к новому, становящемуся все более и более актуальным рок-н-роллу, тем более что на примере захватившего Америку «британского вторжения» он видел, что и столь милая ему и его товарищам по фолк-движению американская народная песня в руках британцев обретает совершенно актуальную, современную форму, которая к тому же – что немаловажно! – приносит ее исполнителям куда более весомый коммерческий успех и популярность. Достаточно вспомнить, как, услышав у себя по автомобильному радио в августе 1964 года в исполнении варягов из английской группы The Animals традиционный американский блюз “The House of the Rising Sun” (см. главу The House of the Rising Sun в этой книге), который он успел записать еще в 1961 году для своего дебютного альбома Bob Dylan, Дилан выскочил из машины и со смесью восторга и зависти стал колотить кулаками по капоту. Именно это, признавал он, стало одним из важных импульсов случившегося с ним год спустя перехода к электрическому року.

Переход этот наметился еще зимой 1965 года во время записи альбома Bringing It All Back Home. Но тогда Дилан был еще на перепутье – половина песен была записана с электрической группой, половина – в прежней, привычной и для него, и для его поклонников акустической форме – с гитарой и гармоникой. К лету, когда записывался альбом Highway 61 Revisited, частью которого стала “Like a Rolling Stone”, трансформация была практически завершена. Все песни нового альбома, за исключением завершавшей его монументальной 11-минутной баллады “Desolation Row”, звучали уже в сопровождении электрической группы.

Первым музыкантом, которого он привлек для записи “Like a Rolling Stone”, был электрический гитарист Майк Блумфилд из Paul Butterfield Blues Band. Играющий блюз Блумфилд был уверен, что именно в этом качестве его и пригласили, но Дилан сразу же его огорошил: «Мне не нужно всякая ваша фигня в духе Би Би Кинга. Мне нужно что-то другое». Такие же крайне неопределенные, но вместе с тем довольно жесткие инструкции он давал и остальным членам группы – пианисту Полу Гриффину, басисту Джо Мачо и барабанщику Бобби Греггу. Неожиданно в студии объявился и тогда еще совсем молодой 21-летний сессионный гитарист Эл Купер, будущий основатель джаз-рок-группы Blood, Sweat & Tears. Пользуясь своим знакомством с дилановским продюсером Томом Уилсоном, он буквально напросился на запись к уже тогда полновесной звезде – «просто посидеть, посмотреть-послушать» – тем более что гитарист в группе уже был. Однако Дилан вдруг решил, что кроме акустического фортепиано, он хочет использовать еще и электроорган. Владевший клавишными инструментами Купер пришелся кстати. Никаких нот, вспоминает он, не было, и он импровизировал на ходу, «как ребенок, пытающийся в комнате в полной темноте нащупать находящийся неизвестно где на стене выключатель».

На изданной в 2015 году коробке “The Cutting Edge 1965–1966”, 12-м по счету релизе из дилановских Bootleg Series[38], целый диск посвящен медленной, постепенной трансформации “Like a Rolling Stone” из полувнятного первоначального наброска в законченную шестиминутную композицию. Невероятно увлекательно наблюдать, как Дилан, двигаясь почти на ощупь, интуитивно, пытается совместить в себе два начала – экспериментатора, жаждущего сырой, резкой, агрессивной, импровизационной фактуры и перфекциониста, стремящегося достигнуть в этой импровизационной свежести совершенной музыкальной формы.

Анализируя эти бесконечные усилия, Грейл Маркус пишет: «“Like a Rolling Stone” – триумф мастерства, вдохновения, воли и намерения. Но при всем при том, это еще и чистый случай. Вслушиваясь в процесс записи, ты слышишь главным образом то сопротивление, которое песня оказывает и музыкантам, и певцу. За исключением одного дубля, когда им всем удалось-таки через нее прорваться и превратить свои поиски в вошедшее в историю звуковое событие, они по большей части так далеки и от самой песни, и друг от друга, что вовсе нетрудно представить себе, как Дилан просто бросает ее на полдороге. Да, подхватив те или иные ее фрагменты и рассовав их по другим песням, но так никогда и не возвращаясь к этой штуке, которую мы все знаем под названием “Like a Rolling Stone”. Из болезненного и хаотичного процесса записи куда легче представить себе именно такой исход, чем поверить в то, что песня все-таки будет сделана, что, как охотники, вновь и вновь, десятки раз кружащие вокруг бесконечно ускользающего от них зверя, они все же сумеют его поймать. Но именно так и рождается историческое событие – случиться оно может лишь раз. Когда оно произошло, оно кажется уже неизбежным. Но никакие разумные причины никогда не могут гарантировать, что именно так и произойдет».

Тем не менее это произошло, и готовую песню Дилан и его продюсер предложили его тогдашней компании Columbia Records для издания в виде сингла. Поначалу она была безоговорочно отвергнута из-за «дикого, неблагозвучного» звучания. Но даже если с таким, прямо скажем, неортодоксальным звучанием боссы Columbia и готовы были скрепя сердце примириться, вставала другая, казалось, уже вовсе неразрешимая проблема – непомерная длина. Издание шестиминутной песни в виде сингла – проблематичное для рекорд-бизнеса и десять лет спустя (см. главу Bohemian Rhapsody в этой книге) – было в 1965 году делом абсолютно неслыханным и категорически неприемлемым для компании, принадлежавшей к музыкальному истеблишменту и к подобного рода радикальным шагам совершенно несклонной. На отпечатанных 15 июля пробных ацетатных дисках песня была довольно варварски перерублена пополам – по три минуты на каждой стороне пластинки. Дилан был в ярости, но добиться своего он смог лишь после того, как сочувствующий ему сотрудник фирмы контрабандой принес пробные диски в только что открывшийся и самый модный в Нью-Йорке новый танцевальный клуб. Там песня пользовалась колоссальным успехом, и на следующее утро Columbia была засыпана звонками от десятков радиостанций, жаждущих новый сингл. 20 июля “Like a Rolling Stone” вышла в виде сингла – как и положено, целиком все шесть минут на стороне А. На сторону В пошла “Gates of Eden” из предыдущего дилановского альбома Bringing It All Back Home.

Именно “Like a Rolling Stone” стала знаменем, манифестом нового Дилана в его противостоянии и со своим прежним имиджем, и с многочисленными преданными ему старыми поклонниками и особенно соратниками, которые не могли простить ему вероотступничества, измены идеалам фолк-движения и перехода в стан ненавистного им рок-н-ролла, ассоциирующегося в их глазах с бездумной, насквозь коммерциализированной «попсой».

25 июля, через пять дней после релиза сингла, Дилан впервые исполнил песню живьем на Ньюпортском фолк-фестивале. Это его выступление – один из самых знаковых, революционных концертов в истории мировой популярной музыки. За минувшие десятилетия он оброс мифами и легендами, и на нем стоит остановиться подробнее.

Его акустические выступления на предыдущих фестивалях – в 1963 и 1964 годах соло и с Джоан Баэз – сделали его чрезвычайно популярным среди ньюпортской публики, и в 1965 году он был хедлайнером. В субботу 24 июля он выступил с соответствующим духу фолк-фестиваля акустическим сетом. Однако, раздраженный несколько пренебрежительными комментариями, которые один из организаторов фестиваля легендарный фольклорист Алан Ломакс[39] позволил себе по адресу Paul Butterfield Blues Band, представляя группу на малой сцене, Дилан вдруг, по воспоминаниям работавшего на сцене роуди, заявил: «Ах так! Если они, суки, думают, что им удастся не допустить сюда электричество, то я им покажу!» На следующий день, в воскресенье, наспех отрепетировав, он вывел на сцену электрическую группу в составе уже игравших на студийной записи “Like a Rolling Stone” Майка Блумфилда и Эла Купера вместе с еще двумя членами Paul Butterfield Blues Band, басистом Джеромом Арнольдом и барабанщиком Сэмом Лейем, и пианистом Барри Гольдбергом. Будто одних электрогитар было недостаточно, Дилан предстал перед фолк-публикой еще и в полном рок-н-рольном облачении: черная кожаная куртка и такие же черные кожаные брюки. Впервые со школьных лет Дилан, давно уже приучивший всех к своему облику и звучанию с акустической гитарой и гармоникой, выступал перед аудиторией с рок-группой.

«Выбрось свою электрогитару!» – стали кричать из публики. Под свист и улюлюканье уже вторым номером группа обрушила на зал “Like a Rolling Stone”. Дилан почти не пел – он декламировал, даже скорее вещал.

По словам очевидцев, своим электрическим сетом Дилан «наэлектризовал одну половину аудитории и оглушил электрическим током вторую».

Легенда гласит, что возмущенная публика освистала Дилана. Однако совсем еще молодой Джо Бойд[40], работавший на фестивале на звуке, в своей книге «Белые велосипеды: как делали музыку в 60-е» (2006) вспоминал: «По сегодняшним стандартам, звук не был таким уж громким, но в 1965 году никто из публики никогда в жизни с такой громкостью на фолк-концертах не сталкивался. По аудитории пробежал шум, который можно было охарактеризовать как смесь ужаса и восторга. Да, были возмущенные возгласы негодования и осуждения, но вместе с ними были и возгласы триумфа и радости».

Эл Купер, в свою очередь, считает, что свист и возмущение были вызваны не столько самим фактом появления Дилана на фолк-фестивале с электрической группой, сколько отвратительным звуком, который так и не удалось настроить непривычным к электричеству звуковикам фестиваля, и необычайно коротким, всего 15 минут, сетом.

Еще одна связанная с выступлением Дилана на Ньюпортском фолк-фестивале 1965 года легенда гласит, что его еще недавний ментор, всячески поддерживавший появление молодого барда на нью-йоркской фолк-сцене в 1961–1962 году патриарх фолк-движения Пит Сигер, был настолько разъярен вероотступнической «электрификацией» своего недавнего протеже, что схватил топор и перерубил соединяющие гитары с усилителями провода. На самом деле это, мягко говоря, преувеличение, хотя повод для легенды дал сам Сигер. В документальном фильме о Дилане Мартина Скорсезе “No Direction Home”, название которому знаменитый режиссер дал по строчке из песни “Like a Rolling Stone”, приводится тогдашнее интервью с Сигером, в котором тот говорит: «Это был просто ужас, будь у меня топор, я бы перерубил провода». Потом, правда он пояснял, что возмущение у него вызвало не столько электрифицированное звучание дилановской группы само по себе, сколько отвратительное качество звука, и ему просто хотелось, чтобы публика могла слышать самое главное у Дилана – его поэзию.

Но, как бы то ни было, это скандальное выступление надолго оборвало все отношения главного барда американской песни с Ньюпортским фолк-фестивалем. В следующий раз он появился на его сцене чуть ли не 40 лет спустя, в 2002 году, и то, спрятавшись за париком и накладной бородой.

В том же фильме Скорсезе есть еще одна, еще более легендарная, хотя на сей раз совершенно подлинная сцена, в символической, почти библейской форме иллюстрирующая конфликт между Диланом и старым поколением приверженных традиционному фолку его поклонников. В феврале 1966 года, спустя полгода после выхода Highway 61 Revisited, Дилан отправился в мировой тур – разумеется, уже с полноценной электрической группой, которая тогда называлась The Hawks, а чуть позже, слегка изменив состав, превратилась в знаменитую The Band. Ближе к концу тура 17 мая 1966 года на концерте в зале Free Trade Hall в британском Манчестере из зала в адрес Дилана раздался громкий выкрик: «Иуда!». Дилан нисколько не смутился и ответил в микрофон: «Я не верю тебе… ты лжешь!», затем, повернувшись к группе, приказал: «Играйте, вашу мать, как можно громче!» и обрушил на зал всю мощь и ярость “Like a Rolling Stone”.

Некоторые историки рока считают, что именно с этого исторического манчестерского концерта нужно вести отсчет истории панк-рока, а не от случившегося десятилетием позже, 4 июня 1976 года, по невероятному стечению обстоятельств в малом зале того же Free Trade Hall в Манчестере концерта Sex Pistols, который традиционно принято считать началом панк-движения.

И еще один, крайне любопытный штрих к тому, ставшему теперь легендарным концерту в Манчестере. Впоследствии стало известно, что в Британии «антиэлектрические» протесты на выступлениях Дилана были заранее организованы. Фолк-клубы находись почти под полным контролем Коммунистической партии Британии, и вся их деятельность, в соответствии со сталинистским пониманием культуры, была направлена на сохранение «народной, антикапиталистической» сути фолк-музыки в противовес развращающему влиянию буржуазной рок- и поп-музыки. Именно их активисты, размахивая самодельными лозунгами и плакатами, затаптывали и засвистывали предавшего, по их мнению, прежние идеалы Боба Дилана.

До сих мы говорили исключительно о музыке “Like a Rolling Stone”, но ведь, как не без основания говорил о песнях Дилана Пит Сигер, главное в них – поэзия.

Истории происхождения текста “Like a Rolling Stone” и толкованию его смысла в диланологии (да, да, есть и такая на сегодняшний день уже широко развитая отрасль знания) посвящены многие сотни страниц.

Ну, во-первых, что такое и откуда взялся пресловутый “rolling stone” из названия? Словосочетание это – часть широко известной английской пословицы “rolling stone gathers no moss”, что дословно означает «катящийся камень мхом не обрастает», и, как прекрасно известно каждому мало-мальски образованному любителю рок-музыки, перед которыми я вынужден просить прощение за повторение прописных истин, именно эту пословицу имела в виду английская рок-группа, придумывая себе в 1962 году название The Rolling Stones. Правда, к ним, страстным любителям блюза, оно пришло опосредованно, через песню “Rollin’ Stone Blues” одного из их кумиров американского блюзовика Мадди Уотерса.

Дилану образ “rolling stone” пришел тоже опосредованно. В снятом в 1965 году и ставшем уже давно классическим документальном фильме о Дилане “Don’t Look Back” режиссера Донна Пенебейкера есть сцена, где он напевает первый куплет песни кантри-певца Хэнка Уильямса “Lost Highway”, начинающийся со слов «I’m a rolling stone, I’m alone and lost/For a life of sin I’ve paid the cost» («Я перекати-поле, я одинок и потерян, и за свою греховную жизнь я заплатил сполна»), а затем садится за пианино и наигрывает несколько аккордов, которые со временем станут мелодической основой “Like a Rolling Stone”.

“Don’t Look Back” задокументировал весенний 1965 года тур Дилана по Британии после выхода альбома Bringing It All Back Home, впервые наметившего тогда еще, правда, не конфронтационный для самого музыканта раскол между прежним фолковым и новым рок-н-ролльным Диланом. Тогда, еще за несколько месяцев до скандала в Ньюпорте и за год до открытой конфронтации с выкриком «Иуда!» в Манчестере, он скорее пытался навести мосты между двумя мирами: уютного и пока еще милого ему мира фолк-музыки и новой открывающейся вселенной рока. Однако, оказавшись в самом эпицентре сейсмических сдвигов, он неожиданно для себя попал под шквал довольно агрессивной критики. Мы видим, как он отбивается от бесконечных назойливых расспросов журналистов и фанов о забвении им роли «певца протеста», как, облачаясь в тогу клоуна и шута, пытается убежать от навязываемого и становящегося ему все более и более ненавистным имиджа.

В самолете на обратном пути он набросал текст, который поначалу предполагался для его экспериментального романа «Тарантул».

«Я писал эту долгую, растянутую на двадцать страниц блевотину. Это был всего лишь ритм на бумаге, поток направленной неизвестно куда ненависти. Даже, быть может, не столько ненависти, сколько мщения. Я и не думал об этом тексте как о песне, но из него и выросла “Like a Rolling Stone”. Я никогда прежде так не писал, но внезапно стало ясно, что именно это мне и следует делать».

Из двадцати страниц выросли четыре куплета. В первом, начинающемся со сказочного зачина “Once upon a time…” рисуется портрет некогда пресыщенной, а теперь разбитой женщины:

Были времена, ты одевалась с иголочки,

Швыряла нищим пятаки.

Тебе говорили: «Поосторожней, куколка, гляди, провалишься!»

Ты же думала, что с тобою шутят.

Ты высмеивала всех, кто крутился вокруг.

Теперь ты притихла,

И не так горда,

И тебе надо наскрести гроши, просто чтобы поесть.

Постепенно эта инвектива по адресу загадочной Miss Lonely (Мисс Одиночество) уходит во все более и более абстрактную, сюрреалистическую, невнятную, хотя и невероятно яркую образность («принцесса на шпиле»; «ты не хотела обернуться, чтобы увидеть мрачные лица выделывающихся перед тобой жонглеров и клоунов»; «ты каталась на хромированной лошади со своим дипломатом, на плече у которого сидел сиамский кот»; «тебя забавлял Наполеон в лохмотьях и те слова, которые он говорил»).

Диланологи сломали немало копий, пытаясь понять, кто же стоит за загадочной Miss Lonely. Называли и некогда возлюбленную Дилана Джоан Баэз, и Марианну Фейтфулл, и даже его друга, певца и продюсера Боба Нойвирта. Наиболее вероятным кандидатом считалась модель и актриса Эди Седжвик, с которой у Дилана был в начале 1965 года кратковременный роман и которая более всего известна как одна из самых ярких фигур Factory – студии и мастерской Энди Уорхола, центра богемной жизни Нью-Йорка середины 1960-х годов. Сам Уорхол вспоминал, что именно его считали тем самым «дипломатом на хромированной лошади».

Совершенно очевидно, однако, что не это главное. Мне представляется самой убедительной версия о том, что Дилан, как любой настоящий поэт, писал о себе, о своем поколении, выплескивал захватывающие его мысли и чувства, для которых тот или иной конкретный человек был всего лишь поводом. Да, он насытил песню воспринятой у сюрреалистов причудливой образностью, а у битников – методом прямого жесткого высказывания.

Но главное в песне – ее припев, крик, вопль “How does it feel?” («Ну и каково тебе? Каково тебе в полном одиночестве, без дороги домой, никому неведомой, как перекати поле?»). Это, по словам итальянского критика Паоло Боссо, «как выплеснутый десятилетием раньше «Вопль» Аллена Гинзберга[41], анархистский, нарциссистский крик беспокойного молодого поколения, выброшенного на улицы Америки неостановимым ветром перемен. Это автобиографический катарсис тех, кто отверг свой прежний привилегированный статус, это романтическая жажда свободной и подлинной жизни».

Разумеется, Дилан был не одинок в выражении фрустраций и устремлений своего поколения. Практически одновременно с “Like a Rolling Stone”, тем же летом 1965 года, в Америку ворвались пронизанные таким же эмоциональным напряжением и даже вынесенными в названия такими же отчаянными криками-воплями “(I Can’t Get No) Satisfaction” и “Help!” (битловская песня и не пустила “Like a Rolling Stone” на первое место в хит-параде, твердо удерживая его на протяжении всего августа 1965 года). Но ни Леннон с Маккартни, ни Джаггер с Ричардсом, да и никто другой в рок-музыке тогда еще не мог, просто не умел наполнить поп-песню таким богатым, таким образным, таким раскованным содержанием в обрамлении такого напряженного, резкого, агрессивного рок-н-ролла. Дилан своей “Like a Rolling Stone” открыл дорогу и им, и тысячам его и их последователей по всему миру. Фрэнку Заппе можно было не волноваться. Да, эта «штука» победила, но победа ее вылилась не в его капитуляцию, а в триумф. Триумф не только Дилана, но и шедшего за ним целого поколения таких же мыслящих, остро чувствующих музыкантов. В числе их был и Фрэнк Заппа.

TOMORROW NEVER KNOWS

Как Джон Леннон благодаря ЛСД и «Тибетской книге мертвых» обрел психоделический путь в неведомое завтра

В апреле 1965 года Джон и Синтия Леннон, Джордж Харрисон и его подруга Пэтти Бойд оказались приглашены в гости к модному лондонскому дантисту Джону Райли в его квартиру на северной оконечности Гайд-парка. Райли мастерски, уничтожая с помощью валиума все болезненные эффекты, лечил всю богему свингующего Лондона, в том числе и Beatles, с которыми он настолько сдружился, что за несколько месяцев до этого исторического ужина, в феврале 1965-го, приезжал на съемки фильма “Help!” на Багамах.

После ужина оба битла со своими женщинами намеревались отправиться в клуб на Лестер-сквер, где должна была дебютировать в Лондоне группа, в составе которой на бас-гитаре играл их старинный, еще по Гамбургу, приятель, немецкий музыкант и художник Клаус Форман – будущий автор легендарной обложки альбома Revolver. Они торопились, но хозяева уговорили их выпить по чашечке кофе, после чего Райли невозмутимо им говорит: «Вы не можете ехать» – «Почему?!» – «У вас в кофе был ЛСД».

Синтезированный швейцарским химиком-фармацевтом Альбертом Хофманном еще в 1938 году и опробованный им же в 1940-е диэтиламид лизергиновой кислоты, или ЛСД, был к середине 1960-х если не новинкой, то во всяком случае веществом, знание о котором, не говоря уже об опыте его применения, оставались – даже в богемном «свингующем» Лондоне – уделом считаных единиц посвященных. Сам Райли, до того как подмешать пропитанные «кислотой» кусочки сахара в кофе гостям, ни разу ЛСД не принимал. Харрисон о нем даже не слышал. Самым осведомленным – чисто теоретически – был Леннон, который, по словам Синтии, читал опубликованное в ноябрьском 1963 года номере журнала Playboy описывающее кислотный опыт эссе американского писателя Алана Харрингтона «Путешествие во внутреннее пространство».

Несмотря на его извечное любопытство, тягу ко всему новому и накопленный к тому времени изрядный наркоопыт от спида и амфетаминов до марихуаны, Леннон был, тем не менее, не в восторге: «Да как ты посмел такое с нами сделать?» – со злостью набросился он на Райли. Харрисон же не придал произошедшему особого значения и настоял все же на том, чтобы они сели в машину и отправились в клуб.

Минут через 30–40 они начали ощущать происходящие с их психикой перемены. Ощущения у всех были самые разные. У Синтии – тревожно-депрессивные, страх и подавленность; у Джорджа, наоборот, совершенно эйфорические: «Это было что-то фантастическое. Я был весь охвачен чувством любви – не к кому-то или чему-то конкретному, а любви ко всему миру. Все было идеально совершенным, в идеальном свете, и мне хотелось обойти весь клуб, подходить к каждому и говорить, как я люблю их – людей, которых я никогда прежде не видел». Так они провели всю ночь, перемещаясь из клуба в клуб, причем ощущения от этих перемещений, всего лишь на соседнюю улицу, Харрисон сравнивал со странствиями Алисы по Стране Чудес – странные искаженные лица и фигуры, искривленное пространство, растянутое время. Домой они добрались лишь к утру – Харрисон чудовищным усилием воли и концентрацией внимания вел машину. Окончательно оправились от действия наркотика лишь к утру следующего дня.

Джон и Джордж были настолько потрясены тем, что с ними произошло, что долго не решались поделиться своим опытом с товарищами по группе. До лета того же 1965 года, когда во время американского турне в Лос-Анджелесе в компании музыкантов из группы The Byrds Дэвида Кросби, Роджера Макгуинна и их друга кинозвезды Питера Фонды они не попробовали ЛСД во второй раз[42].

«ЛСД помог мне понять себя, – говорил Леннон биографу Beatles Хантеру Дэвису в 1976 году. – Не трава, она давала всего лишь невинное хихиканье, а именно ЛСД. Это знание себя, которое указало мне путь. Приняв кислоту, я обрел новое видение».

Трудно сказать, в какой степени строчку “I’ve opened up the doors” (Я открыл двери) в песне “Help!”, написанной в апреле 1965 года, непосредственно после «дантистского опыта», как его окрестил Харрисон, можно соотнести с «дверями восприятия», которыми это новое, открытое ЛСД видение описывал британский писатель Олдос Хаксли. Ретроспективно и Леннон, и Маккартни приписывали «кислотность» записанной в октябре и изданной в декабре 1965 года песне “Day Tripper”. Но настоящее проникновение кислотно-психоделического откровения в музыку Beatles началось в январе 1966 года, после того как Леннон, забредя в принадлежащий друзьям Beatles Джону Данбару и Барри Майлсу книжный магазин-галерею Indica[43], название которому его основатели дали в честь одной из разновидностей конопли Cannabis Indica, обнаружил там изданную в США в августе 1964 года и посвященную Олдосу Хаксли книгу Тимоти Лири, Ральфа Метцнера и Ричарда Альперта «Психоделический опыт: руководство по приему психоделиков, основанное на Тибетской книге мертвых» (в оригинале The Psychedelic Experience: A Manual Based on the Tibetan Book of the Dead).

Лири, профессор психологии в Гарвардском университете, впервые попробовав ЛСД в 1961 году, стал с тех пор его страстным проповедником. Именно он несколько лет спустя в январе 1967 года на ставшем провозвестником «Лета любви» и всего движения хиппи легендарном собрании Human Be-In в парке Золотых Ворот в Сан-Франциско провозгласил перед 30 тысячами длинноволосых молодых людей в ярко-цветастых одеждах знаменитый лозунг “Turn on, tune in, drop out” (Включись, настройся, выпадай), описывающий обретаемый через ЛСД психоделический опыт и путь к «внутреннему просветлению».

В попавшей в руки Леннона книге Лири и его соавторы соотносили психоделический опыт ЛСД с состояниями, описанными в древнем буддистском трактате «Тибетская книга мертвых», известном также под названием «Бардо Тодол». Трактат представляет собой наставление, которое шепчут умирающим и которое должно помочь им пройти весь путь – от физического умирания до следующего воплощения, то есть реинкарнации в новой форме.

В числе этих наставлений были слова: “Turn off your mind/Relax and float downstream/It is not dying” (Отключи сознание/Расслабься и плыви вниз по течению/Это не умирание).

Леннон невероятно проникся прочитанным. Придя домой, он принял ЛСД и раз за разом начитывал текст на пленку, постепенно придавая ему мелодию и добавляя новые слова: «Отбрось все свои мысли, отдайся пустоте/Это сияние/Любовь – это всё и любовь – это все/Это знание/Слушай цвет своих снов/Это не жизнь/Играй в игру «Существование» до конца/С начала»).

Так зародилась песня – поначалу Леннон предполагал назвать ее The Void («Пустота»), но в итоге от этого названия отказался, опасаясь, что его обвинят в написании «наркопесни», – которой суждено было ввести ЛСД и провозглашенную Лири психоделическую революцию в сознание широких масс поклонников Beatles по всему миру (во всяком случае его западного полушария) и стать одной из важнейших и самых влиятельных песен не только для самой группы, но и в истории всей мировой рок-музыки.

Именно с нее в апреле 1966 года началась запись альбома Revolver. Та музыкальная фактура, которую Джон Леннон, Пол Маккартни, Джордж Харрисон, Ринго Старр, продюсер Джордж Мартин и звукорежиссер Джефф Эмерик создали в процессе записи песни, в полной мере соответствовала ее «психоделическому» настрою и с помощью неслыханного до тех пор в популярной музыке сложнейшего коллажного типа наслоения самых разных звуковых фактур породила звучание ничуть не менее радикально-революционное, чем те идеи, которыми при ее написании руководствовался Леннон.

Исследователь творчества Beatles Иэн Макдональд писал, что для популярной музыки своего времени “Tomorrow Never Knows” была примерно тем же, чем «Фантастическая симфония» Берлиоза была для оркестровой музыки XIX века. «Фантастическая симфония» (Symphonie fantastique) – написанное в 1830 году программное сочинение французского композитора Гектора Берлиоза (1803–1869). Американский композитор и дирижер Леонард Бернстайн назвал симфонию «первым музыкальным путешествием в мир психоделии» – из-за ее галлюцинаторного и мечтательного настроя и из-за того, что, по воспоминаниям современников, значительную часть симфонии Берлиоз сочинял под воздействием опиума. Как писал Берстайн, «Берлиоз рассказывает все как есть. Ты отправляешься в трип, и в отчаянии находишь себя на собственных похоронах».

Полученный Beatles и их продюсером и звукорежиссером в процессе записи музыкальный результат кажется тем более невероятным, что достигнут он без не существовавших еще синтезаторов и цифровых сэмплеров, на всего лишь четырехканальном студийном магнитофоне, без сегодняшних практически безграничных возможностей наложения звуковых дорожек и создания любых мыслимых и немыслимых эффектов.

После записи основополагающего ритмического трека, в основе которого было привнесенное уже вовсю увлеченным индийской музыкой Харрисоном монотонное звучание тамбуры с добавленными к нему гитарами, басом, барабанами, органом, фортепиано и бубном, началось безудержное экспериментирование. Маккартни в основном у себя дома записал на магнитную ленту около тридцати относительно коротких звуковых петель. Уже в студии Джордж Мартин подвергал их самым разным манипуляциям: ускорению, замедлению, пуску в обратную сторону. Подобного рода технические приемы были неслыханны в популярной музыке, но уже вовсю использовались в классическом авангарде – так или примерно так работал у себя в студии в Кельне западногерманский композитор Карлхайнц Штокгаузен, а в Париже, в созданной ими специальной студии, изобретатели так называемой «конкретной музыки» Пьер Булез и Пьер Шеффер[44]. В бытующем в массовом сознании распределении ролей внутри Beatles Леннон считается радикальным революционером, а Маккартни – талантливым мелодистом, но человеком куда более традиционных, консервативных взглядов. На самом деле в середине 1960-х все было наоборот. Пока Джон погружался с помощью ЛСД в глубины своего сознания и «зависал» у себя в загородном поместье, Пол неустанно ходил на все лондонские концерты, премьеры и выставки, усиленно образовывался, впитывая в себя новейшие достижения современного искусства.

Созданные Маккартни звуковые петли изобиловали самого разного рода звуковыми эффектами. С помощью изобретательности Мартина эффекты эти многократно умножались. Так, например, пущенный с удвоенной скоростью смех вдруг превращался в крик чаек. Особое внимание было уделено записи голоса. Джон, начитавшись «Тибетской книги мертвых», хотел звучать как монотонное ритуальное песнопение тысячи буддистских монахов. «Я хочу, чтобы мой голос звучал, будто Далай-лама читает свою молитву с вершины горы, далеко-далеко, за много миль от нас». Мартин пропустил его голос через только-только появившееся в студии Abbey Road новое приспособление – искусственное раздвоение, а затем через так называемую «колонку Лесли», в которой при изменении фаз и амплитуды вращения динамиков звук вибрирует, переливается, кажется постоянно подвижным. Маккартни, услышав результат, не удержался от восторга: «Это Далай Леннон!» Джон, тем не менее, был недоволен и ворчал, что нужно было пригласить настоящих монахов.

Уже когда запись была готова, и на коробке с лентой нужно было указать ее название, Ринго вдруг произнес: «Tomorrow Never Knows». Он просто оговорился, имея в виду Tomorrow Never Comes. Но оговорка оказалась пророческой. Еще неведомое завтра – погружение в глубины психоделического подсознания и уносящий в трансцендентные высоты музыкально-ориентальный трип – заложило основы всей прогрессивной рок-музыки следующих десятилетий.

Трехминутная композиция («это не песня, и уж тем более не поп-песня» – писал о “Tomorrow Never Knows” музыковед Саймон Фило) крушила все привычные каноны популярной музыки. Она открыла возможности использования студии как музыкального инструмента, проложила дорогу музыкальному андерграунду и стала музыкальным воплощением контркультуры.

Альбом Revolver, на котором “Tomorrow Never Knows” была опубликована летом 1966 года, вместе с вышедшими тем же летом Blonde on Blonde Боба Дилана и Freak Out Фрэнка Заппы превратил недавний поп – бездумный аккомпанемент для весело развлекающейся и танцующей молодежи в рок – серьезное, умное, современное искусство.

Авторитетный музыкальный критик New York Times Джон Парелес считает “Tomorrow Never Knows” «порталом, открывшим путь к музыке нескольких последующих десятилетий». Следы ее влияния ощутимы повсюду: от космического рока Pink Floyd, до сложных музыкальных построений Фрэнка Заппы, от коллажей Брайана Ино до бесконечного сэмплирования в рэпе и хип-хопе.

Вот уж действительно, кто бы знал, что принесет нам завтра…

YELLOW SUBMARINE

Как непритязательная, задорная и веселая битловская песенка стала поводом для революции в анимационном кино и одним из самых узнаваемых символов популярной культуры XX века

На фоне остальных песен вышедшего в августе 1966 года битловского альбома Revolver – неслыханной доселе в поп-музыке сложности психоделическо-ориентальной круговерти “Tomorrow Never Knows”, изысканно классической выстроенности и социальной остроты “Eleanor Rigby”, божественной красоты “For No One”, проникновенного лиризма “Here, There and Everywhere” и навеянного русским Обломовым магически завораживающего сомнамбулизма “I’m Only Sleeping” – по-детски наивный марш “Yellow Submarine”[45] выглядел разочаровывающе просто.

Тем не менее этой внешне незамысловатой песенке о желтой подводной лодке суждено было стать не только одной из самых знаменитых в богатейшем битловском наследии, не только заложить основу нового жанра в мировом кино – рок-анимации и породить гигантскую индустрию сувениров, но и стать одним из самых узнаваемых символов популярной культуры XX века. Ну и, наконец, щедро отданная ее авторами своему не умеющему писать песни барабанщику она стала визитной карточкой Ринго Старра, подтвердив его место среди равных в составе «великолепной четверки».

Маккартни изначально задумывал “Yellow Submarine” как «детскую песенку». Идея раскрашенной в яркие цвета подводной лодки пришла к нему еще в 1963 году во время отпуска в Греции, где он лакомился популярным местным десертом – разноцветным, в зависимости от наполнителя, фруктовым желе, которое подается в ложке и, перед тем как отправить в рот, его нужно погрузить в стакан с холодной водой. Отсюда и название – «субмарина».

Роберт Родригес в книге «Revolver: как Beatles переосмыслили рок-н-ролл» пишет, что мысль о подводной лодке приходила в голову и Леннону – в частности, когда они с Харрисоном и с женами отходили от своего первого ЛСД-трипа в апреле 1965 года (см. главу Tomorrow Never Knows в этой книге). Дизайн харрисоновского бунгало «Кинфаунс» показался ему тогда подводной лодкой, а самого себя он видел в ней капитаном. Маккартни же, как пишет в его авторизованной биографии Барри Майлc, хотел написать историю в духе классической, еще конца XVIII века и основанной на легенде о летучем голландце поэмы «Сказание о старом мореходе» английского поэта Сэмюэла Кольриджа и рассказать в песне о том, где и как жил древний мореход. Лишь со временем под влиянием господствующего для Beatles психоделического настроя середины 60-х текст песни становился все более и более туманным.

Хотя практика совместного написания песен Ленноном и Маккартни к тому времени еще не совсем отмерла, Леннон признавал: «“Yellow Submarine” – дитя Пола, хотя я чуть-чуть помог с текстом. И Донован внес свою лепту. Но в целом это идея Пола, его вдохновение, его название». Лепта Донована – строчка “sky of blue, sea of green”, которую друживший с Beatles певец и музыкант подсказал Маккартни, когда тот пришел к нему с почти готовой песней, в которой не было лишь концовки.

Дух детской песенки, проникнутой впитанным им с детства маршево-мюзикхолльным ощущением, вполне импонировал Маккартни: «мне нравится все, что связано с детьми, мне нравится детское воображение». С другой стороны, после окончательного отказа Beatles еще на предыдущем Rubber Soul от включения в свои альбомы «чужих» композиций, которые традиционно отдавались для вокала Ринго, Пол все же хотел, чтобы, как и прежде, по меньшей мере одну песню пел барабанщик. «Ринго вполне укладывается в образ детской песенки – эдакий классический добрый дядюшка – и потому такая песня подходит ему куда больше, чем что-то серьезное. Петь он не так чтобы уж очень любил, и ему нужно было что-то несложное для исполнения».

Текст песни так же прост, как и ее мелодия – детские воспоминания о «человеке, который плавал по морям и рассказывал нам о жизни в стране подводных лодок», и инспирированные этими рассказами собственные воображаемые путешествия «под голубым небом, по зеленым морям, в желтой подводной лодке».

И хотя идея возвращения к детству и детской образности была характерна и для Beatles их психоделической поры (“Strawberry Fields Forever”, “Penny Lane”, “Lucy in the Sky With Diamonds”[46]), и для другой психоделической классики того же времени (“White Rabbit”[47] Jefferson Airplane, The Piper at the Gates of Dawn[48] Pink Floyd и т. п.) неоднократно предпринимавшиеся в последующие годы соблазнительные попытки усмотреть в сюрреалистической мелькающей яркими красками образности “Yellow Submarine” следы «кислотных трипов» скорее всего надуманны. Сами музыканты эту связь всячески отрицали.

Что, впрочем, не делает саму песню менее психоделической. Психоделия ее – в подлинной вакханалии голосов, звуковых и шумовых эффектов, которыми музыканты насытили трек после записи основной мелодическо-ритмической структуры. В этом им помогала собравшаяся в студии веселая и разнузданная компания в составе роуд-менеджеров группы Мэла Эванса и Нила Аспинала, водителя музыкантов Альфа Бикнелла, звукорежиссера Abbey Road Джеффа Эмерика, жены Джорджа Харрисона Пэтти Бойд, подключившихся коллег из компании друзей-конкурентов Rolling Stones – Брайана Джонса и тогдашней подруги Джаггера Марианны Фейтфулл и нескольких других менее известных персонажей.

Руководил всем этим звуковым бардаком продюсер Джордж Мартин, с удовольствием вспомнивший свои времена работы на радио в 1950-е годы, когда он продюсировал так же насыщенное самыми разнообразными звуковыми эффектами комедийное шоу The Goons с участием выдающихся комедиантов Спайка Миллигана, Питера Селлерса[49] и Гарри Секома. Кстати, надо сказать, что юный Джон Леннон был большим поклонником The Goon Show, и их сюрреалистический абсурдистский юмор оказал огромное влияние на формирование его мировоззрения и художественного метода.

В различных служебных помещениях, на кухне, в ванных комнатах, туалетах и подсобках Abbey Road были найдены и притащены в студию самые разнообразные, в большей или меньшей степени пригодные для извлечения звуков предметы, в числе которых были цепи, колокольчики, свистки, сирены, медный таз и даже кассовый аппарат.

Звук плещущихся морских волн имитировал Джордж Харрисон, бурно размешивая воду в ванне; атмосферу пьяного застолья создавали Брайан Джонс, Пэтти Бойд и Марианна Фейтфулл: Брайан усиленно гремел стаканами, а девушки визжали; Альф Бикнелл гремел цепями и швырял монеты. После пропетой Ринго строчки “and the band begins to play” Мартин и Эмерик вставили обнаруженную ими в фонотеке Abbey Road запись духового оркестра, которую они разрезали на кусочки и переаранжировали так, чтобы ее невозможно было опознать и чтобы она соответствовала мелодии песни, – блестящий пример аналогового сэмплирования. Считается, что использованной композицией была написанная еще в 1906 году пьеса “Le Reve Passe” двух французских композиторов Жоржа Крира и Шарля Элмера, давно забытая и никакого другого следа, кроме как несколько измененных тактов в “Yellow Submarine”, в истории музыки не оставившая.

Особое звуковое раздолье наступило в третьем, лишенном пения и текста куплете, изображавшем процесс погружения. Звенел корабельный колокол, с шумом захлопывались люки, гремели цепи. Леннон изо всех сил дул в погруженную в кастрюлю с водой соломинку, создавая эффект булькания. Он же забрался в студийную эхокамеру, откуда подавал команду: «Боцман, полный вперед!». А Ринго из коридора истошно вопил: «Руби канаты!». Звуков и шумов в результате было создано с избытком, и далеко не все вошли в окончательную запись.

Самое примечательная черта звуковой палитры “Yellow Submarine” состоит, пожалуй, в том, что если у их современников и последователей в музыкальной психоделии все это характерное для жанра неортодоксальное звуковое пиршество (Ummagumma и The Dark Side of the Moon Pink Floyd, Pet Sounds и Smile Beach Boys, The Psychedelic Sounds of the 13th Floor Elevators группы The 13th Floor Elevators, западногерманские группы краутрока и т. п.) применялось, как правило, для создания потустороннего, космического, призванного погрузить слушателя в мечтательный кислотно-музыкальный трип ощущения, то здесь оно было полностью подчинено веселому, задорному, по-настоящему по-детски невинному сюжету песни.

Сингл Yellow Submarine/Eleanor Rigby – первый сингл в истории Beatles, лид-вокал на котором пел Ринго Старр, вышел 5 августа 1966 года, в тот же день, что и альбом Revolver. Как и практически любой битловский сингл он сразу же попал на первые места хит-парадов по обе стороны океана и был вполне благожелательно встречен критикой, которая пророчески предсказывала, что задорный детский мотивчик скоро будет распеваться всем миром.

При всех своих безусловных качествах – обаянии, изобретательности и непосредственности – песня вряд ли вошла бы в историю, если бы в конце 1967 года Beatles после безвременной смерти менеджера Брайана Эпстайна[50] и неудачи своего телефильма Magical Mystery Tour, погруженные к тому же по уши в по большей части безуспешные попытки как-то поправить свои дела с помощью только-только созданной и бесконечно выкачивавшей из них деньги компании Apple Corps, вдруг не осознали, что должны голливудской студии United Artists по контрактным обязательствам третий (после “A Hard Day’s Night” и “Help!”) фильм.

Никакого желания ни у одного из четырех музыкантов вновь пускаться в очередную трудоемкую и требующую от них изрядных временных и эмоциональных затрат киноавантюру не было.

Идея анимационного фильма, который можно было снять, по большей части, не привлекая к работе самих звезд, показалась идеальным решением проблемы. Настолько идеальным, что они, пусть и скрепя сердце, на фильм согласились, несмотря на то что режиссером проекта United Artists назначили 47-летнего канадца Джорджа Даннинга. Даннинг был одним из авторов мультипликационного телесериала о Beatles для американского канала Эй-би-си, который самим музыкантам настолько не нравился, что они запретили его показ в Британии.

В итоге по иронии судьбы в создании ставшей теперь легендарной битловской анимационной ленты «Желтая подводная лодка» сами Beatles не только не принимали практически никакого участия, но и к самому процессу относились если не с неприязнью, то с отчужденным равнодушием.

От них требовался минимум – четыре новые песни. Даже озвучивание собственных киноаватаров – анимационных Джона, Пола, Джорджа и Ринго – было поручено по сути дела случайным актерам. Хотя имена озвучивавших роли битлов актеров значились в титрах, United Artists этот факт никоим образом не афишировала, пытаясь скрыть его от публики, жаждавшей слышать настоящие голоса своих кумиров.

Сценаристом проекта был назначен Эрик Сегал, прославившийся спустя пару лет снятой по его роману и по его сценарию слезоточивой сентиментальной мелодрамой-блокбастером «История любви». Однако гарвардский профессор античной литературы был далек от битловских вербальных штучек-шуточек, и для придания диалогу аутентичности к сценарию был привлечен близкий к музыкантам ливерпульский поэт Роджер Макгоф[51].

Сами Beatles, выполняя контрактные обязательства с United Artists, появились в фильме в своих живых, неанимационных обличьях лишь на короткую минуту-полторы в самом конце фильма. Что, впрочем, не отменило негативное отношение, по меньшей мере некоторых из них, к фильму. Даже более чем десятилетие спустя, в 1980 году, Леннон со свойственной ему язвительностью заявлял: «Мы к этому фильму никакого отношения не имели, и герои его нам не нравились. Мы сами толком не знали, что там творится».

Отправной точкой для фильма стала именно песня “Yellow Submarine”, обладавшая, по замыслу Даннинга, с одной стороны, яркой, вполне соответствующей анимационному жанру и доступной даже детскому восприятию музыкальной формой и образностью. С другой, в ней уже вовсю присутствовала ставшая визуальной доминантой фильма развитая и разработанная в течение последующих нескольких лет как самими Beatles, так и их последователями звуковая и поэтическая психоделия.

Для широкой публики середины 60-х полнометражная анимация была еще преимущественно, если не исключительно, жанром диснеевских сказок. Однако и в Европе, и в Америке внутри жанра стали созревать новые, вскормленные авангардом идеи. Даннинг, учившийся еще в конце 40-х у выходца из Чехословакии аниматора-новатора Бертольда Бартоша, взял на вооружение этот странный сюрреалистический стиль, нашедший свое отражение и в «Желтой подводной лодке».

Открывается картина в Пепперленде – идиллической подводной утопии, оптимистично-радужный дух которой отражают расставленные повсюду огромные скульптуры из слов YES, LOVE, NOW, OK и тому подобных. Развлекает жителей Пепперленда оркестр – Sergeant Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

Идиллию нарушают вооруженные «антимузыкальными ракетами» Синие Вреднючки (Blue Meanies). Спасаясь от них, главный герой фильма Юный Фред забирается в Желтую подводную лодку и отправляется на ней в Ливерпуль. Там он встречает Beatles, которые соглашаются плыть вместе с Фредом в Пепперленд. Они странствуют по различным морям – Морю Времени, Морю Науки, Морю Монстров и Морю Дырок. В Пепперленде Beatles обращают Вреднючек в свою веру, пробуждают своей музыкой все живое, в том числе и Оркестр Сержанта Пэппера и под звуки “All You Need Is Love” восстанавливают идиллию Любви.

Несмотря на сказочный, пропитанный поэтикой обожаемого битлами Льюиса Кэрролла сюжет, «Желтая подводная лодка» не лишена и политических обертонов.

«Мой отец, – вспоминает дочь художника-постановщика фильма Хайнца Эдельмана, – пережил и нацизм, и коммунизм и наполнил фильм политическими метафорами. Падающие с неба шары – это бомбы, летающая перчатка – тяжелая рука угнетения (в конце фильма Джон убирает первую букву слова GLOVE, преобразуя ее в LOVE – АК), а Blue Meanies – прибегающие к геноциду тираны. Более того, поначалу они должны были быть Red Meanies – зловещий символ коммунизма».

При всей своей брызжущей через край и моднейшей во второй половине 60-х психоделичности визуальная и звуковая образность «Желтой подводной лодки», так же как и образность предшествовавшего ей альбома Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, погружена в мюзик-холльную эстетику рубежа XIX–XX веков.

Ностальгическое очарование английским мюзик-холлом было вообще характерно для британского рока середины 60-х – следы этой ностальгии отчетливо слышны в музыке Kinks, Small Faces и других групп этого времени. Маккартни вырос не только на Элвисе Пресли и Чаке Берри, но и на музыке начала века, которая в изобилии звучала у него дома – отец его был полуджазовым, полумюзик-холльным музыкантом.

Эдвардианская эстетика ощутима и в костюмах, в которые вслед за «Сержантом» художники фильма облачили рисованных Beatles, и в как будто позаимствованном из романов Герберта Уэллса интерьере самой субмарины с ее трубами, приборами и прочим техническим антуражем, и в “Lucy in the Sky with Diamonds” c ее танцующими девушками в развивающихся, в точности как у Айседоры Дункан, платьях.

Наиболее ярко и точно визуальный ряд фильма проявляется в сценах в Ливерпуле – в особенности в блестящей визуализации “Eleanor Rigby”: так и не вышедший и в 60-е из своей викторианской образности черно-белый мрачный индустриальный город, единственное яркое пятно в котором – проплывающая субмарина. Фабричные трубы, голые улицы с доходными домами и мелькающими время от времени на них фигурами – те самые «all the lonely people».

После выхода фильма его музыкальный саундтрек был издан как одноименный альбом. С одной стороны, Yellow Submarine – полноценный номерной альбом в дискографии группы. С другой – самый «неполноценный» альбом Beatles. Звучащие в фильме песни из Revolver и Sgt. Pepper включать в альбом смысла не было. И без того из шести песен две – собственно “Yellow Submarine” и “All You Need Is Love” – были опубликованы ранее.

Еще четыре представляли собой довольно странный набор: написанная Маккартни и записанная за одну студийную сессию веселенькая детская считалочка “All Together Now”, своим задорным тоном вполне перекликающаяся с заглавной “Yellow Submarine”. Психоделическая харрисоновская “Only a Northern Song”, записанная в период работы над «Сержантом» и тогда отвергнутая, наполнена сарказмом и выражает растущее недовольство Харрисона своим подчиненным положением в группе. Еще один харрисоновский номер – “It’s All Too Much” – отражает его галлюциногенные опыты с ЛСД. Тот факт, что две харрисоновские песни были включены в явно проходной альбом, лишь укрепило его ощущение «второсортности» в группе. И лишь динамичная, полная энергии ленноновская “Hey Bulldog” может считаться полноценным битловским номером.

Вторая сторона – за недостатком свежего оригинального материала – была и вовсе заполнена инструментальными композициями Джорджа Мартина, составлявшими фоновую ткань фильма.

«Желтая подводная лодка» породила множество подражаний, артефактов, культурных и коммерческих продуктов, так или иначе вдохновленных легендарным фильмом.

В 1984 году во время Международного садового фестиваля в парке Chavasse в Ливерпуле была установлена 16-метровая скульптура желтой подводной лодки, сделанная из стали и оснащенная внутри кабиной управления с настоящим оборудованием, аппаратурой и мостиком, по которому можно было подняться на палубу и оттуда осмотреть весь парк. В 2005 году скульптуру перенесли в получивший к тому времени имя Джона Леннона ливерпульский аэропорт. «В других аэропортах стоит «Конкорд», а у нас – Yellow Submarine», – с гордостью говорил директор аэропорта Нил Пейкстетинг.

В 2016 году фирма Lego выпустила конструкторский набор Yellow Submarine, в числе фигурок которого были и четверо битлов. В том же 2016 году популярная фирма по производству игрушечных автомобилей Hot Wheels выпустила в масштабе 1:64 точную копию знаменитой субмарины.

В 2018 году известный художник-карикатурист Билл Моррисон, известный прежде всего своими иллюстрациями к «Симпсонам», выпускает в свет графический роман «Желтая подводная лодка», над которым он работал 20 лет. 126-страничная книга отражает в графической форме разворачивающуюся в фильме историю.

Ну и, наконец, невозможно не упомянуть и нереализованный грандиозный проект римейка «Желтой подводной лодки». О начале работы над 3D-римейком легендарного фильма объявила в 2009 году компания Walt Disney Pictures. Режиссером должен был стать Роберт Земекис, на счету которого, кроме таких общепризнанных хитов, как «Назад в будущее» и «Форрест Гамп», были и знаменитые анимационные ленты «Полярный экспресс», «Беовульф» и «Рождественская сказка». Премьера фильма должна была быть приурочена к Олимпийским играм в Лондоне в 2012 году. Однако в 2011 году, напуганная коммерческим провалом некоторых других крупных анимационных проектов, Walt Disney Pictures закрыла работу над римейком. Земекис пытался предложить его другим студиям, но в итоге все же отказался от идеи. Новой «Желтой подлодки» не будет.

«Смотреть сегодня «Желтую подводную лодку» – это как получить возможность увидеть Большой Взрыв поп-культуры. Следы фильма видны повсюду, куда бы вы ни бросили взгляд. Он привнес в британскую визуальную культуру новую странность и тот новый взгляд, который проложил дорогу и «Летающему цирку Монти Пайтона», и «Автостопом по галактике». Но, главное, он доказал, что анимация – куда больше, чем детские сказки. Без нее не было бы анимационного бума конца 80-х, из которого вышло все – от череды шедевров студии Pixar до «Симпсонов» и «Южного парка» – так, в безусловно превосходных степенях писала о классическом битловском мультфильме британская Daily Telegraph в связи с полувековым юбилеем фильма в июле 2018 года.

Так «Желтая подводная лодка» и осталась капсулой своего времени: взглядом из 60-х и в прошлое, и в будущее.

GOOD VIBRATIONS

Как Брайан Уилсон в состязании его Beach Boys с Beatles создал «юношескую симфонию к Богу»

К концу 1964 года карьера лос-анджелесской группы Beach Boys казалась безоблачной. В полном соответствии со своим названием, «пляжные мальчики» – трое братьев Брайан, Деннис и Карл Уилсон, их кузен Майк Лав и друг детства старшего брата Брайана Алан Джардин – начиная со своего основания в 1961 году выпускали в свет один за другим веселые, светлые, солнечные, в полном смысле этого слова «пляжные» песенки “Surfin’ Safari”, “Surfin’ U.S.A.”, “Surfer Girl”. Они стали неотъемлемой частью сформировавшегося еще в 50-е годы пляжного стиля серф-рок и в свою очередь помогли сформировать сложившееся уже в 60-е направление California Sound. Несмотря на то, что за внешней простотой этих песенок крылся целый сонм музыкальных влияний – джаз, ритм-энд-блюз, ранний рок-н-ролл, многоголосье черных вокальных групп стиля ду-воп – звучали они совершенно непритязательно, идеально вписывались в стиль и беззаботный образ жизни благополучного послевоенного поколения американской и в особенности калифорнийской молодежи и неизменно попадали в общенациональные хит-парады, сделав Beach Boys одной из самых успешных поп-групп начала 1960-х.

Да и внешний облик группы был под стать этому стилю – молодые, здоровые, красивые парни в пляжных шортах и с серфинг-досками наперевес. Понятие бойз-бэнд тогда еще не существовало, но Beach Boys ему в полной мере соответствовали. А диктаторски-дисциплинарный метод управления менеджера группы отца трех братьев Марри Уилсона за красивым фасадом был не виден и благостно-благополучному имиджу нисколько не мешал.

Первая трещинка в этом имидже случилась 23 декабря 1964 года. После панической атаки на борту самолета, который вез Beach Boys на очередной концерт предрождественского тура, автор практически всего музыкального материала и де-факто лидер группы Брайан Уилсон заявил, что прекращает выступать с группой на концертах и сосредоточится исключительно на написании песен и студийной работе. «Я чувствовал, что выбора у меня нет. Я был полностью истощен физически, психически и эмоционально: бесконечная гастрольная гонка на самолетах из города в город, ежедневные концерты плюс написание песен, аранжировка, запись, планирование. Голова у меня трещала от напряжения, у меня не было ни единой спокойной минуты, чтобы не только сесть и задуматься, но даже элементарно отдохнуть», – так он объяснял это свое решение в 1971 году.

Незадолго до этого, в декабре 1964 года Уилсон впервые попробовал марихуану, а уже в апреле 1965-го у него произошел первый ЛСД-трип, который оказал глубочайшее воздействие на психику музыканта, далеко не только положительное. «Я открыл в своем сознании ящик Пандоры, который до смерти напугал меня, и я решил спрятаться».

Спрятавшись от активной внешней жизни, Уилсон не ушел от творчества, не ушел он и от ЛСД, который оказывал все большее и большее влияние на восприятие им духовных и музыкальных идей. «То, что я испытал, можно назвать религиозным, мистическим опытом. Я постиг многое – терпение, понимание. Я не могу это описать словами, но это был религиозный опыт». Параллельно, как рассказывала его тогдашняя жена Мэрилин, Брайан, человек музыкально необыкновенно одаренный, но по своему воспитанию и образованию в высшей степени традиционный, без какого бы то ни было богемного опыта, «внезапно оказывается в Голливуде… среди людей, говорящих на языке, который кажется ему невероятно увлекательным. Все было иным, космическим, ему это очень нравилось».

Окрыленный новыми ощущениями и свободный от постылой гастрольно-концертной поденщины, Уилсон стал отходить и от приевшейся ему уже пляжно-серфинговой и примитивно-любовной тематики. Уже в вышедшем в марте 1965 года альбоме The Beach Boys Today! появились оркестровые аранжировки, некое подобие сюитной структуры, а песни стали выражением внутреннего мира нервозного и неуверенного в себе человека.

В декабре Уилсон начал работу над альбомом Pet Sounds, который, по его задумке, должен был стать «цельным высказыванием», соединяющим в себе «стену звука» – разработанную Филом Спектором[52] продюсерскую систему максимально насыщенной, плотной и многослойной аранжировки и звукозаписи с увиденным им в вышедшем в декабре битловском Rubber Soul пронизывающим весь альбом тематическим единством, в отличие от безраздельно господствовавшего в музиндустрии принципа формирования долгоиграющей пластинки всего лишь как набора разрозненных песен. По сути дела, за год-полтора до того, как Beatles начали работу над «Сержантом», Уилсон сформулировал для себя идею концептуального альбома.

Тем временем отношения внутри группы стали напрягаться. Уилсон работал в студии один, и группа, периодически появляясь в Лос-Анджелесе в перерывах между гастрольными поездками, записывала подготовленный им материал. Материал этот все дальше и дальше отходил от привычного имиджа Beach Boys, что все меньше и меньше устраивало и группу, и, главное, их компанию Capitol.

Pet Sounds тем не менее, провозглашенный еще до релиза «самым прогрессивным поп-альбомом в истории», был восторженно встречен критикой и коллегами музыкантами. На его неформальной получастной премьере в мае 1966 года в Лондоне вместе с журналистами присутствовали ошеломленные Джон Леннон и Пол Маккартни. Маккартни назвал тогда Pet Sounds «альбомом на все времена», а “God Only Knows” из альбома до сих считает своей любимой песней всех времен. Beach Boys пришли на смену Rolling Stones как главные творческие соперники Beatles, это соперничество через океан и через континент во многом определило дальнейшую судьбу и Beach Boys, и их лидера.

Именно во время записи Pet Sounds, еще в феврале 1966 года, Уилсон сделал первые инструментальные студийные наброски к будущей “Good Vibrations”. Широко распространенное – с его собственной подачи – объяснение названия восходит к детским воспоминаниям, когда мать говорила ему, что собаки лают на людей тогда, когда ощущают их «дурные вибрации». На самом деле Уилсон, полностью погруженный в свои вызванные ЛСД психоделические (он их называл «психоделикатные») ощущения и переживания, стремился уловить и передать в музыке «космические вибрации». «Good Vibrations, – говорил он, – улавливают эту энергию и превращают ее в вечный солнечный свет. Это очень духовная песня, и я хотел, чтобы она передала людям добрые вибрации».

Текст звучит совершенно незамысловато – лирический герой испытывает добрые, позитивные вибрации от всего облика любимой девушки – ее красочной одежды, лучей солнца, играющих в ее волосах, ее нежного голоса и от запаха ее духов, который доносит до него ветер. Однако некоторые комментаторы в том возбуждении и экзальтации (excitation), которые звучат на протяжении всей песни, склонны усматривать завуалированное ощущение от вызванного ЛСД психоделического состояния.

Текст, однако, был всего лишь поводом. Получив свободу от гастролей и неограниченное время в студии, Уилсон с помощью как товарищей по Beach Boys, так и сессионных музыкантов стал записывать один за другим крохотные музыкальные фрагменты, которые он называл feels, то есть «ощущения». В итоге набралось 90 часов записи. «Каждый feel представлял собой настроение или эмоцию, которые я испытывал, и в конечном счете я планировал сложить их вместе, как мозаику», – так объяснял он свой творческий процесс.

Кроме трех братьев Уилсонов и Майка Лава, которые были заняты главным образом воплощением придуманной Брайаном сложнейшей вокальной полифонической структуры, инструментальную фактуру песни обеспечили десять студийных музыкантов, арсенал которых простирался от электрооргана Hammond до клавесина, от флейты-пикколо до контрабаса, от виолончели до губной гармошки.

Особое место в этой богатейшей и разнообразнейшей звуковой палитре занимал электротерминвокс – специально сконструированная по заказу Уилсона музыкантом и изобретателем-любителем Полом Тэннером версия классического терминвокса, придуманного еще в 1920 году советским инженером Львом Термином. Вибрирующий, потусторонний звук терминвокса идеально воплощал те самые позитивные, космические вибрации, которые так стремился передать своей песней Брайан.

Уилсон, по сути дела, стал одним из пионеров использования студии как инструмента. Параллельно с ним такой же метод применили у себя в Abbey Road под руководством Джорджа Мартина Beatles в вошедшей в Revolver песне “Tomorrow Never Knows”. Работа над Good Vibrations заняла несколько месяцев и обошлась в 50 тысяч долларов – немыслимую по меркам 1966 года сумму.

В итоге все эти feels сложились в шестичастную композицию с вместившимися всего в три с половиной минуты многочисленными сменами мелодии, темпа, ритма и настроений. По своей сложной многочастной структуре “Good Vibrations” предвосхитила и битловскую “A Day in the Life”, и “Bohemian Rhapsody” Queen. Перешедший от Beatles к Beach Boys на должность пресс-секретаря Дерек Тейлор окрестил песню «карманной симфонией».

Однако к выходу Pet Sounds в мае 1966-го Уилсон не считал песню законченной, и в альбом она не вошла. Как и EMI спустя девять лет не хотели издавать в виде сингла слишком длинную “Bohemian Rhapsody”, так и Capitol опасались, что 3 минуты 35 секунд окажутся слишком «неподъемным» форматом для коммерческих радиостанций. Но и те, и другие просчитались. Изданный 10 октября 1966 года сингл стал мгновенным хитом, взобравшись на первые строчки хит-парадов и в США, и в Британии. К декабрю пластинка разошлась тиражом миллион экземпляров и получила статус «золотой».

У Уилсона, однако, планы были куда более грандиозными. Подстегнутый вышедшим в августе 1966 года битловским Revolver, он задумал свой magnum opus – грандиозный концептуальный альбом Smile, в котором “Good Vibrations” должна была стать лишь одной из многочисленных не менее амбициозных по композиции и структуре песен. Он называл Smile «юношеской симфонией Богу» (teenage symphony to God). Работа над Smile продолжалась всю осень 1966 года, но столкнулась с бесконечными проблемами как внутри группы, которая со все большим скептицизмом относилась к начинавшим принимать характер мегаломании творческим амбициям Брайана, так и со стороны Capitol. Намеченный сначала на декабрь 1966-го, затем на январь 1967-го выход альбома постоянно откладывался. Уилсон тяжело переживал происходящее, а когда в феврале, за рулем автомобиля, он услышал по радио вышедший 17 февраля битловский сингл Strawberry Fields Forever/Penny Lane, то он остановил машину и в отчаянии разрыдался: «Они успели первыми». Выход Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band в июне лишь усугубил это ощущение.

Уилсон погрузился в растянувшийся на годы очередной период тяжелейшего нервного срыва и депрессии. Работа над Smile была заброшена, и по-настоящему вернуться к ней и таки выпустить альбом он смог лишь спустя почти полвека, в 2011 году.

Тогда же, в 1967-м, несколько композиций планировавшихся для Smile, в том числе и Good Vibrations, вошли в изданный в сентябре 1967-го альбом Beach Boys Smiley Smile.

И хотя по-настоящему осуществиться грандиозному замыслу Брайана Уилсона не удалось, именно “Good Vibrations” осталась в памяти как самое яркое его творение. Песня удостоена всех мыслимых наград: она включена в Зал славы Grammy, в музей Зал славы рок-н-ролла, а журнал Rolling Stone поставил ее на шестое место в списке «500 величайших песен всех времен».

Она пользуется непререкаемой и совершенно заслуженной репутацией как одно из самых выдающихся музыкальных произведений рок-эпохи. Хотя есть у нее и критики – более чем авторитетные и критикующие именно чрезмерно усложненную, в ущерб эмоциональной цельности структуру.

Фил Спектор, работой которого так вдохновлялся Брайан Уилсон, сравнил “Good Vibrations” со знаменитым фильмом Хичкока: «Это как «Психоз» – прекрасный фильм, но фильм, целиком склеенный монтажом. Без монтажа фильма там нет, это не «Ребекка», в нем нет истории». Пол Маккартни, назвав “Good Vibrations” «прекрасной пластинкой», оговорился, что она «эмоционально не воздействует на него так же, как это делал альбом Pet Sounds».

Для многих, тем не менее, – я в их числе – песня остается замечательным памятником великому десятилетию 1960-х. Она соединила в себе все то лучшее, что мы ассоциируем с этой славной эпохой – и революционный творческий дух, и светлое, не отягощенное еще грядущим упадком настроение. Настоящая «юношеская симфония к Богу».

THE END

Как смутно ощущавшийся Джимом Моррисоном эдипов комплекс породил самую страшную и самую сильную песню группы The Doors

«Каждому поколению нужны новые символы, новые люди, новые имена. Каждое поколение хочет порвать со своими предшественниками»

Джим Моррисон

Один из самых лучших и самых страшных фильмов о войне «Апокалипсис наших дней» Фрэнсиса Форда Копполы открывается песней “The End” группы The Doors. Безмолвно несущиеся над морем вертолеты, дети во вьетнамской деревне при их приближении лихорадочно прячутся, вертолетные пулеметы извергают смертоносный огонь, вьетконговцы беспорядочно палят в небо из своих зенитных орудий, дома горят, люди взлетают на воздух, и в конце концов все вокруг превращается в сплошное огненное месиво. На другой части экрана мы видим изможденное лицо главного героя фильма капитана Уилларда в исполнении Мартина Шина. Обессиленный, он лежит на кровати, крутящиеся лопасти вентилятора у него над головой перекликаются с лопастями вертолетов. На подушке прямо у его виска – пистолет. Кажется, вот-вот он нажмет курок. А бесстрастный голос Моррисона продолжает петь: “This is the end, my only friend, the end”. Более красноречивый образ конца, конца всего живого придумать трудно.

К моменту выхода фильма в мае 1979 года Джима Моррисона уже почти восемь лет как не было в живых. И он сам, и его группа, и его песни, “The End” в том числе, давно превратились в легенду. «Апокалипсис наших дней» многократно усилил эту легенду, придав песне новую, абсолютно трагическую, поистине апокалиптическую символику.

Хотя и без приданной песне фильмом Копполы новой антивоенной символики в этом двенадцатиминутном полуистерическом выплеске эмоций символизма была более чем достаточно, настолько, что сам автор не до конца отчетливо осознавал его смысл.

«Всякий раз, когда слышу эту песню, она означает для меня что-то новое. Я и в самом деле не знаю, что именно я хотел в ней сказать. Начиналась она всего лишь как песня прощания… по всей видимости, прощания с девушкой, но также, наверное, прощания с детством… Не знаю, честно, не знаю… В ее образности, кажется, столько сложности и столько универсального, что в ней можно увидеть все, что угодно», – говорил Моррисон в 1969 году в интервью журналу Rolling Stone.

Исходно песня и в самом деле была инспирирована разрывом Моррисона с его подругой Мэри Вербелоу. Дело было в 1966 году, The Doors образовались лишь годом раньше, летом 1965-го, когда двое студентов киношколы Лос-Анджелесского университета 21-летний Джим Моррисон и 26-летний Рэй Манзарек познакомились на пляже Венис-бич в Лос-Анджелесе. Моррисон, несмотря на более чем консервативное семейное воспитание – его отец был офицером, а позднее даже адмиралом американского ВМФ – с детства зачитывался древнегреческой и современной философией, поэзией французских символистов и американских битников. Среди его кумиров были Ницше, Рембо, Бодлер, Кокто, Берроуз, Гинзберг, Кафка, Камю, Ферлингетти. Он писал стихи и – дитя рок-эпохи – мечтал превратить их в песни. Манзарек играл на клавишах в какой-то рок-группе, и вскоре, найдя еще двух единомышленников – увлеченного джазом барабанщика Джона Денсмора и поклонника блюза, индийской музыки и фламенко гитариста Робби Кригера – они основали группу, название для которой начитанный Моррисон предложил позаимствовать из эпохальной для контркультуры, описывающей расширение сознания и проникновение в новый мир книги английского писателя Олдоса Хаксли «Двери восприятия», которое в свою очередь было ссылкой на стихи английского художника и поэта XVIII века Уильяма Блейка.

Всю весну и лето 1966 года The Doors активно играли в лос-анджелесских клубах, сначала в довольно затрапезном London Fog, а потом в богемном Whisky a Go-Go на бульваре Sunset. Именно здесь, в бесконечных сессиях в Whisky a Go-Go, родившаяся как лирическое прощание с бывшей возлюбленной “The End” стала превращаться в величественный психоделический опус.

Пульсирующая, оджазированная фактура органа Манзарека, синкопирующие переливы барабанов Денсмора, пронизанные тонкой, ориентальной, воспринятой Кригером через его кумира Рави Шанкара (обратите внимание – 1966 год! Джордж Харрисон только-только нашел для себя индийскую музыку и начал осваивать ситар) индийской мелодикой гитарные соло создавали завораживающий, гипнотический, погружающий в транс музыкальный фон. На этом фоне Моррисон, пропев припев (песня начинается с припева) и первый куплет, которые еще можно трактовать как расставание с любовью (Это конец, мой прекрасный друг/Это конец, мой единственный друг/Конец всем нашим грандиозным планам/Конец всему, что было/Не будет больше покоя и не будет больше сюрпризов/Конец/Я никогда больше не взгляну в твои глаза/Можешь ли ты вообразить/Как это будет/Безгранично и свободно/В отчаянном поиске чужой руки/В отчаянной стране), отправляется в смутное поэтическое странствие, насыщенное загадочной, позволяющей множественные толкования, а то и не поддающейся никакому толкованию образностью.

Затерянные в римской пустыне боли

Дети безумны,

Все дети безумны.

В ожидании летнего дождя

На краю города – опасность.

Езжай по дороге, бейби.

Странные сцены в золотом руднике.

Езжай на Запад, бейби.

Садись на змея, верхом не змее

К озеру, древнему озеру.

Змей, он длинный, длиной семь миль.

Езжай на змее.

Он стар и чешуя у него холодна.

Запад – лучше всего.

Запад – лучше всего.

Доберись туда, а мы сделаем остальное.

Нас ждет голубой автобус.

Водитель, куда ты нас повезешь?

Интерпретаций этой образности множество. Назову некоторые, которые мне удалось обнаружить в изысканиях дотошных моррисоноведов. «Край города» – то самое экзистенциальное пограничье, открывающееся за «дверями восприятия». «Змей» – библейский змей-искуситель, влекущий из Эдема в неизведанный Запад, последний фронтир, с его «золотыми рудниками», к которому стремились колонисты и на котором, на крайнем западе, на берегу Тихого океана обретались и сами The Doors. «Древнее озеро» – озеро Атитлан в Гватемале, где вроде бы любил бывать Моррисон и берега которого сейчас украшены множеством его портретов. К тому же, к озеру этому ведет «змей» – дорога-серпантин. «Голубой автобус» позволяет двоякое, даже троякое толкование: с одной стороны, в Санта-Монике на самом деле была линия голубых автобусов, маршрут номер 7, которым нередко пользовались музыканты группы; с другой – в их среде бытовал сленговый термин “blue bus”, которым обозначали пользовавшиеся популярностью у лос-анджелесских хиппи голубые наркотические таблетки оксиморфон; и, с третьей, речь может идти о галлюциногенном кактусе пейоте, который мексиканские индейцы называли “el venado azul”, то есть «голубой олень».

Рэй Манзарек, который мог знать больше других, а, впрочем, быть может, и нет, в интервью фанзину The Doors Quarterly отвергал слишком приземленное толкование «голубого автобуса» как всего лишь автобусного маршрута и предложил свое, четвертое толкование загадочного образа. «В понимании Джима, – говорил он, – это не что иное, как солнечный челн Атет из древнеегипетской мифологии, лодка, на которой фараоны, да и все остальные плывут в вечность, в путешествие, которое приводит к волшебным местам. Это космическое путешествие, голубой цвет – цвет неба, цвет космоса».

Если вы полагаете, что на этом нагромождение загадочной символики завершается, то вы глубоко заблуждаетесь. Дальше начинается самое страшное, без преувеличения можно сказать, шокирующе зловещее. Музыка продолжает звучать, уже без мелодии, практически лишь ритмическим фоном, орнаментом. Моррисон прекращает петь, он говорит, точнее декламирует, даже вещает:

Киллер проснулся перед рассветом,

Натянул сапоги

И лицо взял себе из древней галереи.

Он пошел по коридору

И вошел в комнату, где жила его сестра.

Навестил своего брата

И пошел дальше по коридору.

Подошел к двери, заглянул в нее:

«Отец?» – «Да, сын» – «Я хочу убить тебя»

«Мать? Я хочу трахнуть тебя».

Извлеченный еще в начале века Зигмундом Фрейдом из древнегреческого мифа эдипов комплекс – преступное кровосмесительное влечение сына к матери и отсюда ненависть к отцу – был, конечно, прекрасно известен Моррисону. Тем более что еще в студенческие годы он принимал участие в университетском спектакле «Царь Эдип» по трагедии Софокла, первого художественного воплощении мифа в мировом искусстве. В трагедии Софокла отец Эдипа, царь Лай, напуганный пророчеством о смерти от руки только что родившегося сына, велит убить младенца. Однако человек, которому было велено это сделать, пожалел ребенка и отдал его пастухам. Выросший Эдип, не ведая того, исполняет пророчество, действительно убивает отца и женится на матери. Когда же ему открывается правда, он в ужасе выкалывает себе глаза.

Описание странствий героя Моррисона по коридорам поражает соответствием его собственной семейной ситуации. У него тоже был брат и была сестра. Ну а отношения неприятия, отчуждения, вплоть до откровенной ненависти между авторитарным отцом-адмиралом и сыном, не только пренебрегшим семейной военной традицией, но и избравшим максимально далекий от нее путь длинноволосого хиппи, рок-музыканта и наркомана, были настолько напряжены, что выраженное в песне стремление убить отца могло показаться посвященным не только поэтической метафорой. В ответ на решение Джима заняться рок-музыкой адмирал Моррисон написал сыну жесткое письмо, после чего их отношения были окончательно разорваны, и они не виделись вплоть до самой смерти Джима. Мать несколько раз пыталась вступить с ним в контакт, но он всячески этого избегал. Когда она пришла на концерт группы в Вашингтоне, он передал для нее билет в первом ряду, но приходить к нему после выступления в гримерку запретил. А в сопровождающих выход первого альбома The Doors пресс-материалах на вопрос о родителях он ответил «Скончались».

В полном соответствии с этими настроениями его речитатив во второй части “The End” срывается в истерику, в крик, в полусвязный поток оргиастических заклинаний: “kill the father, f..k the mother”.

Затем голос затихает и после пространного инструментального проигрыша возвращается уже умиротворенным и безнадежным:

Это конец, мой прекрасный друг.

Это конец, мой единственный друг.

Конец.

Мне больно отпускать тебя,

Но ты никогда не пойдешь за мной.

Конец смеху и тихому вранью,

Конец ночам, в которые мы пытались умереть.

Это конец.

Рэй Манзарек, впрочем, не склонен придавать большого значения слишком личностной интерпретации фрейдистских мотивов в моррисоновских заклинаниях: «Джим просто переложил эдипов комплекс на язык рок-н-ролла как раз в то время, когда фрейдизм стал предметом широкого обсуждения. Он вовсе не имел в виду свое желание поступить так по отношению к собственным отцу и матери. Он просто разыгрывал древнегреческую трагедию. Это был театр».

Джон Денсмор в автобиографии вспоминает, как сам Моррисон объяснял ему смысл этого фрагмента: «Сначала он в полуистеричном состоянии бесконечно повторял “kill the father, f..k the mother”, а потом стал говорить, что на самом деле речь идет о том, что нужно убить в себе все то, что тебе навязано с детства и что не есть ты сам. Все это чужое, не твое и должно умереть. “F..k the mother” означает возвращение к основе, к самой сути концепции матери, материнства, рождения, к настоящему, к тому, что ты можешь потрогать, к природе, которая не обманет. То есть в конце этого эдипова фрагмента Джим по сути дела повторяет то же, что говорит классическая трагедия: убей в себе чужое, верни реальность, конец чуждым концепциям, начало твоей личности».

Примерно такую же интерпретацию моррисоновской мантры предлагает и продюсер студийной записи The End Пол Ротчайлд: «Для Джима эти слова – высвобождение от структур и идей, навязанных ему и насильно втиснутых в него родителями, и обретение собственного голоса».

Собственно, обе эти интерпретации находятся в полном соответствии с фрейдистской теорией. Фрейд писал: «Судьба Эдипа так трогает нас потому, что она могла бы стать нашей судьбой. Пророчество оракула еще до рождения накладывает на нас такое же проклятие, которое оно наложило на него. Наша общая судьба состоит, пожалуй, в том, что наши первые сексуальные импульсы направлены на мать, а первая ненависть и первое желание убить – на отца». По Фрейду убийство отца означает убийство социальных норм, религиозных учений и других культурных влияний, которые навязаны нам извне и которые контролируют наше сознание. Сексуальное завоевание матери означает возвращение к матери-природе, к нашей врожденной сути, приятие всего, что есть естественное, текучее и живое в нашем сознании.

Трудно сказать, в какой степени Моррисон до конца отдавал себе отчет во всех постулатах фрейдовской теории – хотя, судя по воспоминаниям Денсмора, он был близок к этому пониманию. Очевидно, впрочем, что осознанно или неосознанно, тем более в сочетании с неизбежным ЛСД, это привело его в момент записи “The End” к острому кризису.

Много лет спустя состояние Моррисона в первый день записи со слов Пола Ротчайлда описано в журнале MOJO следующим образом: «Абсолютно разбитый, находящийся в кислотном трипе Моррисон валялся на полу, беспрестанно бормоча слова своего эдипова кошмара: “kill the father, f..k the mother”. Потом он встал и швырнул телевизор в отделяющую студию от звукорежиссерской рубки стеклянную панель. Ротчайлд отправил его домой, как нашкодившего подростка. Глубокой ночью, однако, он вновь вернулся, взломал запертую дверь, сорвал с себя всю одежду, сорвал со стены огнетушитель и затопил всю студию пеной. Вызванный по тревоге Ротчайлд приехал и с трудом уговорил голого, залитого пеной Моррисона все же уехать домой, а владельцу студии велел выставить счет за нанесенный ущерб издававшей The Doors компании Elektra».

Звукорежиссер Брюс Ботник описывает этот же эпизод в интервью автору книги о Doors Мику Уоллу еще более красочно: «Джим, будучи в кислотном трипе, заснуть не мог. Он направился в находившуюся неподалеку католическую церковь и там у него наступило озарение. Он вернулся в студию, но ворота в нее были заперты. Он перелез через забор, но в звукорежиссерскую рубку проникнуть не мог, дверь в нее была тоже заперта. Но дверь в студию была открыта, и в ней горели сигнальные красные лампочки. Этот красный свет в воспаленном мозгу Джима превратился в пожар, и чтобы погасить его, он схватился за огнетушитель».

На следующий день после инцидента с разбитым телевизором и залитой огнетушителем студией группа вернулась к работе, и вся 12-минутная песня была записана удивительно легко, всего с двух дублей. На все про все ушло не более получаса. Во время записи весь свет в студии был погашен, горела только одна свеча, установленная рядом с Моррисоном. Ротчайлд, несмотря на все треволнения предыдущего дня, назвал процесс записи «одним из самых прекрасных моментов, которые мне когда бы то ни было приходилось испытывать в студии».

Альбом вышел в свет 4 января 1967 года. Но бесконечные моррисоновские “f..k” на записи The End были смазаны, задавлены, затушеваны звуковыми искажениями и потому совершенно неразличимы. Даже такая продвинутая компания, как Elektra, отважившаяся двумя годами позже заключить контракт с уж и вовсе разнузданными The Stooges Игги Попа, вынуждена была соблюдать действовавшие тогда еще нормы приличия. Эмансипация слова “f..k”, теперь в рок-музыке, литературе, кино и даже на телевидении почти повсеместная, тогда только-только началась. В начале 1960-х борьба радикального стендап-комика Ленни Брюса за право произносить это слово в своих выступлениях привела к многочисленным скандалам и преследованию его полицией. Только в 1971 году, уже после смерти Моррисона, Верховный суд США принял решение, по которому публичное использование слова защищено Первой и Четырнадцатой поправками к Конституции и не может считаться основанием для уголовного преследования.

Не оскопленная цензурой версия “The End” прозвучала впервые именно в фильме «Апокалипсис наших дней», вышедшем на экраны в 1979 году. И то произошло это во многом благодаря почти случайности.

Коппола был знаком с Моррисоном еще с тех пор, как они вместе учились в киношколе Лос-Анджелесского университета. Он был большим поклонником “The End”: песня казалась ему идеально подходящей для его эпического фильма. Как и сюжет картины, она есть не что иное, как все более и более глубокое погружение во тьму[53], в ее тексте есть ссылки на войну, как ситуацию, ведущую к дегуманизации человека.

Знакомым Моррисона и поклонником The Doors был и автор сценария фильма Джон Милиус. Он рассказывал, что во время написания сценария бесконечно слушал первый альбом группы до тех пор, пока почти полностью не затер пластинку. Они с Копполой были единодушны в том, что песня должна звучать в фильме. Но когда они запросили у Elektra запись, то неожиданно получили неиспорченные цензурой мастера, на которых песня звучала со всеми многочисленными “f..k”, в том же первозданном виде, в каком она шокировала аудиторию клуба Whisky a Go Go летом 1966 года. В таком виде, пользуясь наступившим с тех пор послаблением нравов и, что особенно важно, закона, они и включили песню в фильм. Более того, в фильме она звучит дважды – и в самом начале, и ближе к концу, когда капитан Уиллард наконец-то находит спрятавшегося глубоко в джунглях жестоко безжалостного гения войны полковника Курца в зловеще-величественном исполнении Марлона Брандо.

Рэй Манзарек в интервью журналу MOJO в 1995 году говорил: «Сидя в кинозале и услышав, в первых же кадрах «Апокалипсиса наших дней» песню “The End”, я почувствовал, что у меня мороз идет по коже».

Только в 1999 году, спустя тридцать с лишним лет после записи, ее звукорежиссер Брюс Ботник восстановил для последующих переизданий полноценное оригинальное звучание текста и голоса Джима Моррисона.

На концертах Моррисон пел песню так, как он ее написал. Более того, он всякий раз менял текст, добавляя в него фрагменты других своих стихов, положив начало, таким образом, тем полуимровизационным поэтическим перформансам, которые чем дальше, тем больше были характерны для выступлений группы и которые составили выпущенный уже после его смерти в 1978 году альбом The Doors An American Prayer.

Есть легенда, согласно которой в душную летнюю ночь 3 июля 1971 года, в последнюю ночь Джима Моррисона, в съемной парижской квартире он слушал старые альбомы The Doors, завершив прослушивание первым, дебютным. Последняя песня на альбоме – “The End”. Конец.

STRAWBERRY FIELDS FOREVER/PENNY LANE

Психоделическая ливерпульская симфония Beatles, или «поп-пастораль, увиденная детскими глазами»

Общим местом стало утверждение о том, что во второй половине своей жизни Beatles были уже не столько ансамблем, сколько суммой разных индивидуальностей, каждая со своей идеологией, эстетикой, отношением к музыке и жизни. Особенно это касается «противостояния» двух главных битлов – Джона Леннона, едкого, саркастичного, погруженного в Йоко и свои революционные идеи, и Пола Маккартни, в таланте которого лиричный мелодизм парадоксально сочетался и с рок-н-ролльной жесткостью и с неуемной страстью к экспериментам, а амбиции лидера – при равнодушном попустительстве своего товарища – постепенно привели его к главенствующему положению в группе.

Однако, даже при максимальном расхождении этих полюсов магическое единство Beatles сохранялось – и на считающемся многими всего лишь сборником сольных номеров «Белом», и даже в самом последнем, записанном уже на излете группы Abbey Road.

Оно – это магическое единство – самым наглядным и самым блестящим образом очевидно в этих двух песнях. Они – плод индивидуального творчества Леннона и Маккартни, и пусть даже каждая из них и несет в себе черты самобытного почерка своего автора и зачатки ставшего в итоге неизбежным отдаления и распада, тем не менее вместе они – вершина творческого союза, лежавшего в основе великой группы, в них в полной мере воплотились магия, поэзия, захватывающее композиционное и исполнительское мастерство зрелых музыкантов и трудно постижимая не только современниками, но и нами сейчас, вот уже более полувека спустя, дерзость замысла и окрыляющая возвышенность его исполнения.

Есть несколько причин, по которым я решил объединить в этой книге “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane” в одну главу.

Во-первых, обе песни увидели свет в один день в феврале 1967 года, когда были опубликованы вместе на выпущенном фирмой Parlophone, на которой до создания собственной Apple издавались Beatles, сингле-сорокапятке. В отличие от привычного и к тому времени давно уже ставшего стандартом рекорд-индустрии правила, на этой сорокапятке не было стороны “A” – «главной» песни и стороны “B” – песни второстепенной, идущей довеском к главной. Сингл Strawberry Fields Forever/Penny Lane был обозначен как double A-side, то есть обе песни – сторона “A”, обе в равной степени «главные». То есть даже с самого начала, при своем появлении на свет “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane” были соединены, как сиамские близнецы, и так вместе, в нерасторжимом единстве, они и существуют в истории группы.

Во-вторых, и та, и другая – часть грандиозного и так, увы, в полной мере и не реализованного замысла, который при своем зарождении получил условное название «ливерпульский альбом» – возвращение в город детства и заодно в само детство, такое, каким – психоделически-сюрреалистическим – оно виделось в том 1966 году, когда писались песни, в измененном непрекращающимся кислотным трипом сознании музыкантов.

Ну и в-третьих – то, о чем я уже сказал. Сопряженные вместе судьбой, эти две песни являют собой идеальное воплощение гармонии – при всех различиях, а иногда и непримиримых разногласиях – двух составивших единство Beatles гениальных сонграйтеров.

Ну, а теперь немного истории и даже предыстории.

В конце лета 1966 года Beatles чувствовали себя отчасти у разбитого корыта, отчасти в начале нового, неизведанного доселе, но очень интригующего пути. Летние концерты в Германии, Японии и на Филиппинах и последующий тур по США— тогда еще никто не знал, что это будут последние публичные выступления в истории группы – были насыщены скандалами и разочарованиями. Уже в Германии стало очевидно, что материал из только что записанного и вышедшего 5 августа альбома Revolver был слишком сложным: и для концертного воспроизведения, и для восприятия ставшей обычной за годы битломании истерически настроенной на крики и визги толпы молодых поклонниц, что не могло не вызывать раздражения стремительно двигавшихся в сторону серьезного рока артистов.

В консервативной Японии все было наоборот. Как представители фривольной и недостойной высокой культуры поп-музыки, они до тех пор были в стране персонами нон-грата, и принять их согласились только после официального признания британским правительством в виде высоких государственных наград[54]. В Токио они выступали в зале, где традиционно проводились ритуальные для Японии показательные бои мастеров боевых искусств. Это вызвало резкое недовольство – вплоть до угроз расправы – со стороны традиционалистов, в результате привело к усиленному присутствию полиции и сдержанному, если не сказать холодному, приему публики.

На Филиппинах они осмелились пренебречь приглашением жены президента Имельды Маркос посетить организованный ею прием и подверглись в отместку откровенно враждебному обхождению со стороны властей при отлете из аэропорта Манилы. По возвращении в Лондон они со все возрастающим недовольством и раздражением жаловались Брайану Эпстайну на чрезмерно насыщенный концертный график. Приезд в США сопровождался открытым скандалом – американская пресса подхватила вдруг сделанное Ленноном еще весной в интервью британской Evening Standard неосторожное и вырванное из контекста высказывание о том, что Beatles популярнее Иисуса Христа[55]. Растерянные и сбивчивые объяснения Леннона не помогли: в консервативном «библейском поясе» Среднего Запада началась откровенная травля: со сжиганием пластинок, нападками прессы, бойкотом концертов и демонстрациями протеста.

Все вместе переполнило чашу терпения, и сразу после возвращения из Сан-Франциско, где 29 августа 1966 года на стадионе Candlestick Park они сыграли свой последний концерт, было принято окончательное решение отказаться от опостылевших концертов, с тем чтобы полностью сосредоточиться на студийной работе.

После нескольких месяцев отдыха группа собралась в конце ноября 1966 года в студии Abbey Road для начала работы над новым альбомом. С самого начала, с первой же после долгого перерыва встречи с Джорджем Мартином они безапелляционно заявили о радикально новом подходе: «Из-за беспрерывного визга фанов на сцене мы себя совершенно не слышим. Мы пытались играть песни из последнего альбома, но из-за многочисленных наложений сыграть их живьем как надо невозможно. Какой тогда смысл?», – говорил Маккартни. Ему вторил Леннон: «Теперь мы можем записывать что хотим, можем поднять планку, сделать то, что никто до сих пор не делал, и это будет наш лучший альбом, альбом с новым звучанием».

Альбом – в противовес главенствующим ранее синглам – стал к лету 1966 года все более очевидной новой формой организации музыкального материала для многих передовых рок-музыкантов. Причем тяготение было явно в сторону альбома концептуального, не просто собрания песен, а единой композиционно и идейно оформленной музыкальной структуры. В июне практически одновременно вышли два грандиозных двойных альбома – Blonde On Blonde Боба Дилана и Freak Out Фрэнка Заппы и его группы Mothers of Invention. Однако на Beatles наибольшее впечатление произвел вышедший еще в мае (и, справедливости ради стоит сказать, создававшийся как ответ битловскому Rubber Soul) концептуальный Pet Sounds Beach Boys. И хотя Маккартни назвал тогда Pet Sounds «альбомом на все времена», он был тем не менее полон решимости вступить в заочное – через океан и континент – соревнование с его создателем Брайаном Уилсоном.

Освободившись от извечно нависающего над ними гастрольного ярма, не будучи ограничены ни временными, ни финансовыми рамками, Beatles взялись за реализацию спонтанно возникшей, но казавшейся столь плодотворной концепции нового альбома – музыкально-поэтические реминисценции из мира ливерпульского детства.

За спиной и у Леннона, и у Маккартни были уже попытки окунуться в волшебный, подернутый дымкой ностальгии мир ливерпульского детства и юношества: Леннон еще в 1965 году написал вошедшую в Rubber Soul «In My Life». Маккартни год спустя ответил ему «Eleonor Rigby».

Ретроспективный взгляд в детство, или, как это можно сформулировать и иначе, взгляд из детства, попытка увидеть мир глазами ребенка – одна из характерных особенностей английской психоделии второй половины 1960-х годов. О влиянии детской литературы на психоделию я говорил в главе о “Yellow Submarine”. Но у 25-летних английских хиппи эта литературная «детскость» шла к тому же рука об руку с идеалистическим ощущением сохранившейся в их памяти пасторальной Англии детства, столь явственно ощутимой в песнях Traffic, Family, Kinks, Fairport Convention и особенно Incredible String Band того периода. Как пишет самый проницательный исследователь творчества Beatles Иэн Макдональд, толчок этому видению дали именно “Strawberry Fields” и “Penny Lane” – «поп-пастораль, увиденная детскими глазами”, как он назвал эти две песни. “Подлинный смысл английской психоделии, – считает он, – состоял на самом деле не в любви и не в наркотиках, а в ностальгии по невинному взгляду ребенка».

Ужасно интересно, как при этом общем, объединяющем обе песни настрое, выражен он был совершенно разными поэтическими и музыкальными средствами.

Для Леннона сентябрь-октябрь 1966 года, когда он на акустической гитаре, на съемках фильма «Как я выиграл войну»[56], делал первые наброски будущей “Strawberry Fields”, был периодом тяжелого личного кризиса, утраты привычного для него и окружающих извечно самоуверенного, агрессивно-надменного имиджа. Он тяжело переживал нанесенный скандалом вокруг заявления «Beatles популярнее Христа» удар по его самолюбию (настолько, что после вынужденных извинений перед американской прессой он в гостиничном номере разразился рыданиями). Семейное благополучие, и без того висевшее на волоске, подверглось сильному удару после знакомства в лондонской галерее Indica незадолго до записи “Strawberry Fields” c Йоко Оно. Обращение к образам безоблачного детства – пасторально-идеалистическим воспоминаниям об утопающем в зелени парке детского приюта «Земляничные поляны», через забор которого он подростком лазил вместе со своими друзьями Питером Шоттоном и Айваном Воэном, было для него эскапизмом, уходом от нахлынувшего вдруг после прекращения гастрольной лихорадки ощущения пустоты и отчаяния перед навалившимися взрослыми проблемами. Он сам называл “Strawberry Fields”, одну из самых личных своих песен, «психоанализом, положенным на музыку».

Он почти беспрерывно поглощал ЛСД (в числе многочисленных сленговых названий наркотика было и слово strawberry), и в песне эта утрата идентичности и воспоминания о блаженном детстве пронизаны галлюциногенным, вскормленным ЛСД мечтательным, сюрреалистическим, сомнамбулическим ощущением («Легко жить с закрытыми глазами/Не понимая ничего, что видишь/Все нереально/Всегда, нет, иногда я думаю, что это я/Но я понимаю, что это всего лишь сон/Я думаю «нет», но имею в виду «да»/Все не так/Но «Земляничные поляны» навсегда»).

«Я всегда считал, что со мною что-то не так: я видел то, что другие не видели. Я думал, что я сумасшедший или что я эгоманьяк. Что это было – на самом деле безумие, галлюцинации или поэзия… Сюрреализм на многое открыл мне глаза. Я понял, что видения у меня в голове не были безумием, а если и были, то я принадлежал к числу тех избранных, кто смотрел на мир такими глазами. Сюрреализм для меня – реальность», – говорил он, раскрывая смысл песни, в 1970 году.

При всей конкуренции между друзьями-соперниками, когда Леннон принес в студию еще всего лишь акустический набросок песни, ошеломленный Маккартни только и мог сказать: «Это абсолютно великолепно».

У него почти сразу же родилась идея ответного хода, каким, собственно, и стала “Penny Lane”: «Я думаю, что обе песни были написаны примерно в одно время. Каждый из нас нередко отвечал своей песней на песню другого, так что “Penny Lane” стала моей песней-воспоминанием».

Для своей ностальгии Маккартни нашел соседний с «Земляничными полянами», но не менее важный для их общего с Ленноном отрочества ливерпульский топоним – улицу Penny Lane. Интересно при этом, насколько совершенно иным, чем ленноновское, ощущением пропитана его песня. Пол – человек намного более приземленный, чем Джон, и, хотя его видение не менее поэтично, эта поэзия – чистая ностальгия, незамутненная ни сюрреализмом, ни психоанализом, ни порожденной ЛСД сомнамбулической галлюцинацией. Если образность “Strawberry Fields” – зыбкий, расплывчатый и неопределенный поток сознания («Все нереально и не за что зацепиться, со мной рядом никого нет, и я не знаю, лечу ли я вверх или падаю вниз, и ты не можешь встроиться, ну и ладно, и ничего дурного в этом нет»), то в “Penny Lane” она предельно конкретна, хотя от этого не менее прекрасна:

У парикмахера на Пенни Лейн в витрине – фотографии

Всех тех голов, которые он любовно стриг,

И, проходя мимо, все останавливаются и болтают с ним.

А вот на углу за рулем машины банкир.

Детишки подсмеиваются над ним у него за спиной.

Он никогда не надевает плащ,

Даже в проливной дождь.

Как странно…

А вот пожарный с песочными часами.

В кармане у него – портрет королевы.

Он все время драит свою пожарную машину.

Она всегда должна быть наготове.

А за приютом, прямо на перекрестке

Симпатичная медсестра продает маки для петлиц.

Ей кажется, что она в пьесе,

А ведь и вправду…

А вот парикмахер бреет клиента,

И тут же банкир ждет своей очереди постричься.

Bбегает пожарный, чтобы укрыться от проливного дождя.

Как странно…

Пенни Лейн у меня в глазах и в ушах

Под голубым пригородным небом.

Предметная, материальная, осязаемая память мест, вещей, людей и ощущений. Омытое проливным дождем, чистое, светлое и прозрачное «голубое пригородное небо» (blue suburban skies) Маккартни – и контраст, и дополнение призрачной нереальности (nothing is real) Леннона.

И хотя поэтическая образность и мироощущение двух песен были различными, их общий генезис в ностальгическом воссоздании ливерпульского детства, а главное – вдохновленная звуковой изобретательностью и богатством Pet Sounds и подкрепленная заявленной в самом начале записи решимостью «сделать то, что никто до сих пор не делал», определили сходный аранжировочно-инструментальный подход к созданию звуковой ткани обеих песен.

Благодаря аранжировочному мастерству, вкусу и изобретательности Джорджа Мартина битловские песни и раньше обогащались струнными (“Yesterday”, “Eleanor Rigby”), духовыми (“Got to Get You into My Life”) или изощренными студийными приемами и эффектами (“Tomorrow Never Knows”). Но никогда прежде это богатство не принимало характер такой захватывающей психоделично-барочной роскоши, как на этих двух песнях. Это не просто густая сплошная оркестровая масса, какой украсили, скажем, Moody Blues свою “Nights in White Satin” год спустя. Каждый инструмент – будь то мелотрон Маккартни, слайд-гитара или экзотическая индийская цитра свармандал Харрисона на “Strawberry Fields” или подслушанная Полом в баховских «Бранденбургских концертах» пронзительная труба-пикколо[57], английский рожок, гобои, флейты и колокольчики на “Penny Lane” – отчетливо слышен. Несмотря на явственную гитарно-барабанную рок-основу в ней не тонет ни один, даже самый тонкий и тихий, инструментальный голос.

Но опять же таки при сходности инструментально-аранжировочных решений, музыкальный строй песен был так же различен, как их поэтическое настроение. Если “Strawberry Fields” плывет в размытом, постоянно ускользающем и меняющемся ритме в череде сменяющих друг друга инструментальных групп, и даже кажущийся было ее конец оказывается неуверенным, обманчивым, призрачным, и затухшая было мелодия возвращается вновь, то “Penny Lane” при всем звуковом богатстве звучит ясно, чисто, прозрачно, а сопровождающее всю песню пронзительное соло на пикколо-трубе, то есть корнете, придает ей ассоциирующееся с этим редким, применяемым почти исключительно в военных оркестрах инструментом ощущение торжественного марша.

Очевидно, что размытый, сюрреалистически-сомнамбулический настрой “Strawberry Fields” требовал для реализации куда более тщательного подхода. Несмотря на свою кажущуюся расслабленность, Леннон проявил невероятную скрупулезность в оттачивании каждого звука и полузвука, был очень требователен и к Мартину, и к звукорежиссеру Джеффу Эмерику. На запись песни ушло больше месяца, существует 26 ее дублей. Я помню, как когда-то давно мне попала в руки бутлеговская пластинка со всеми этими дублями – от первого ленноновского демо на акустической гитаре до полноценного студийного звучания. Захватывающе интересно слушать их один за другим, прослеживая эволюцию создания песни. Итоговый результат Джордж Мартин назвал «настоящей симфонической поэмой – современным Дебюсси».

Ко второй половине января 1967 года обе песни были готовы. И тут к Мартину пришел встревоженный Брайан Эпстайн. Ему, как бизнесмену-менеджеру, очень не нравилось затянувшееся уже почти на полгода полное отсутствие Beatles в медийной среде: концерты они теперь не давали, со времен предыдущего релиза прошло шесть месяцев, и он боялся, что сфабрикованные в Америке The Monkees[58] затмят по популярности его питомцев. «Нам срочно нужен сингл, Джордж, что у тебя есть?» – как рассказывает Мартин, с паникой в голосе спросил у него Эпстайн. «Видя его отчаяние, я решил дать ему сверхсильное сочетание, непобедимый двойной удар в виде двух самых лучших песен, когда бы то ни было сделанных нами: “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane”».

Брайан Уилсон из Beach Boys, заочное соревнование с которым в немалой степени подстегнуло и эти две песни, и будущий «Сержант», в это время боролся с собственными демонами, не в состоянии закончить свой шедевр, «юношескую симфонию к Богу» Smile. Когда, за рулем автомобиля, он услышал по радио вышедший в США 13 февраля битловский сингл Strawberry Fields Forever/Penny Lane, то остановил машину и в отчаянии разрыдался: «Они успели первыми».

По существовавшей тогда у Beatles логике, вышедшие в качестве синглов песни в альбом никогда не включались, и, таким образом, оба шедевра были автоматически исключены из будущего альбома Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

Мартин впоследствии называл это решение «самой ужасной ошибкой моей профессиональной жизни».

«Единственная причина, по которой “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane” не вошли в новый альбом, – вспоминал он годы спустя, – заключалась в бытовавшем тогда у нас представлении, что, если песня вышла как сингл, в альбом она уже не может идти. Представление совершенно дурацкое, и в какой-то степени и я несу за него ответственность, но в те годы нам казалось, что мы не должны обманывать публику и дважды продавать им одни и те же песни».

Справедливости ради надо сказать, что идея создать пластинку на основе вымышленного полувоенного полумюзикхолльного оркестра эдвардианских времен начала ХХ века, пришла в голову Маккартни еще до выхода сингла Strawberry Fields Forever/Penny Lane, и уже в первых числах февраля началась студийная работа над титульной песней “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band”.

В итоге придуманная Маккартни концепция «Сержанта» была явно недоработана – кроме заглавной песни и возвращения к ней на второй стороне пластинки в качестве Reprise ни одна другая песня к идее военного оркестра никакого отношения не имела. Именно это и давало повод зловредному Леннону впоследствии весьма нелицеприятно отзываться о считающемся чуть ли не вершиной творчества Beatles альбоме.

В какой степени “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane” могли бы вписаться в эту концепцию – вопрос сложный и спорный. Другой – куда более интересный и важный – вопрос состоит в том, что “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane” могли заложить основу совершенно иной, не имеющей никакого отношения к «Сержанту» концепции. Концепция эта состояла в том, что, отталкиваясь от этих двух песен как начала, как основы, двое самых блестящих сонграйтеров своего времени могли продолжить идею калейдоскопического, сюрреалистически-психоделического воссоздания образов, мест и людей своего раннего детства. В эту концепцию содержательно вполне укладывается написанная еще в пору ливерпульской юности 16-летним Маккартни “When I’m 64”, а стилистически и эстетически – “Lucy in the Sky with Diamonds” и “A Day in the Life”.

Нет смысла сегодня сожалеть о том, что Sgt. Pepper получился таким, каким он получился. Спустя 50 лет, правда, в 2017 году, обе песни были включены в юбилейное переиздание Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

А вот неслучившегося «ливерпульского альбома» искренне жаль.

К выходу сингла к каждой песне были сняты такие же психоделически-сюрреалистические промофильмы. До наступления эпохи видео оставалось еще много лет, но Beatles и тут были пионерами. В 1985 году оба клипа стали самыми ранними экспонатами проходившей в Музее современного искусства в Нью-Йорке выставки, посвященной истории музыкального видео.

Что еще? Перечислять многочисленные восторженные отклики и награды, которыми были удостоены эти песни, можно до бесконечности. Приведу лишь пару цитат. Историк Дэвид Симонелли писал, что вслед за «Tomorrow Never Knows» «Strawberry Fields Forever» и «Penny Lane» утвердили Beatles как «самых авангардных композиторов популярной музыки», и что «романтизм, провозвестниками которого они стали в этих песнях, не только превратился в основополагающую черту психоделического рока, но и обеспечил главенствующее положение Beatles в мировом роке». А другой критик, Адам Гопник, считает сингл Strawberry Fields Forever/Penny Lane «важнейшим произведением искусства, которое самым лучшим и убедительным образом смогло претворить в жизнь надежды этой эры на слияние поп-музыки и высокого искусства».

Многие – и я в том числе – считают “Strawberry Fields Forever” с тех пор так и непревзойденной вершиной песенной формы в музыке.

Нельзя, наверное, не упомянуть, что мемориал Джона Леннона в Центральном парке Нью-Йорка, напротив дома, где он жил последние годы и где был убит в декабре 1980-го, называется Strawberry Fields. А вот сами ворота приюта «Земляничные поляны» в Ливерпуле из-за изобилия граффити были сняты и перенесены в Музей Beatles в Альберт-доке. Как кто-то грустно сказал: «Вот вам и Земляничные поляны навсегда…»

Я начал с того, что “Strawberry Fields” и “Penny Lane” – сиамские близнецы. Есть вещь поважнее. Они – инь и янь битловской магии, лучшее и самое убедительное свидетельство того волшебного единства, составлял которое сдвоенный гений Джона Леннона и Пола Маккартни.

WATERLOO SUNSET

Как Рэй Дэвис, опираясь на детские воспоминания, создал лучшее творение Kinks – песню лондонского рая

«”Waterloo Sunset” – воплощение Англии и воплощение Лондона. Эта песня глубоко трогательная, она вне времени. Но она не могла появиться ни в каком другом месте, ни в какой другой стране мира» – так говорил о самой знаменитой и самой любимой песне Kinks Дэвид Боуи.

Мало кто в первые годы существования группы и меньше всего, наверное, ее лидер и главный сонграйтер Рэй Дэвис могли предвидеть, что именно они станут певцами Англии – ее духа, ее красоты и ее культуры.

Как практически все английские рок-группы первого поколения, Kinks воспитывались на американском блюзе и ритм-энд-блюзе. Еще в самом первом школьном составе, когда они были даже еще не Kinks, а составленный вместе с братом Дейвом Ray Davies Quintet, в качестве вокалиста с ними пару раз выступал тогда еще безраздельно одержимый блюзом Род Стюарт.

В 1962 году, когда Рэй Дэвис был уже студентом, к нему в арт-колледж приехал выступать тогда главный блюзовый состав Британии – Alexis Korner’s Blues Incorporated. 18-летний Рэй осмелился попросить звезду о помощи, благодаря чему будущие Kinks попали в самое сердце блюзовой и джазовой сцены Лондона. Но если шедшие в это же время примерно по такому же пути Rolling Stones так и остались вплоть до сегодняшнего дня верны воспринятой из Америки блюзовой традиции, то Kinks вошли в историю рок-музыки как самое чистое, явственное и незамутненное воплощение «английскости». Даже Beatles, вовсю черпавшие вдохновение и в английской народной песне, и в английском мюзик-холле, и в английской комедии, просто в силу широты своего культурного охвата не воспринимаются столь однозначно. У Kinks же, если не считать самых первых, еще блюзово-рок-н-ролльных хитов типа “You Really Got Me”, куда ни кинь – повсюду архетипические английские образы, сцены, герои и темы.

Отчасти эта приверженность родным берегам была невольной. После турне по США в середине 1965 года Американская федерация музыкантов – могущественный профсоюз, без согласия которого ни один иностранный артист не мог профессионально работать на территории Соединенных Штатов – на четыре года отказала группе в разрешении выступать в стране. Тогда ни Федерация, ни сами Kinks о причинах запрета не распространялись. Много позже Рэй Дэвис в автобиографии рассказал об инциденте, произошедшем во время записи их выступления на одном из американских телеканалов: «Какой-то парень, представившийся работником канала, подошел и обвинил нас в опоздании. Затем стал всячески поносить всех британцев скопом: «Они думают, что если у Beatles тут получилось, то любой прыщавый английский волосатик может приехать сюда и сделать себе здесь карьеру». За что он получил по морде, а Kinks оказались под запретом.

Четыре года запрета пришлись на самый разгар «британского вторжения», когда английские группы пользовались в Америке огромной популярностью. И в то время, когда те же Stones, Animals и многие другие «завоеватели» колесили по огромной стране и, как губка, впитывали в себя всю столь важную для них корневую американскую музыку – блюз, ритм-энд-блюз, блюграсс, соул, кантри и тому подобное, – Kinks оставались дома и варились в собственном английском соку. Вынужденная оторванность от заимствованных музыкальных корней помогла Дэвису приблизиться к корням собственным, которые, как выяснилось, были у него невероятно глубоки и прочны. Именно этот период изоляции от американских влияний стал для Kinks самым продуктивным и породил их лучшие, составившие славу группы подлинно английские песни.

«Меня всегда связывают с Англией и с ее духом», – со смесью смущения и гордости признавался Рэй Дэвис как-то в интервью. Его «английскость» – неоднозначная и не примитивная. В ней нет бьющего себя в грудь островного ура-патриотизма, как нет и характерного для многих в Британии чувства превосходства. Она пронизана настоящей любовью к своей стране, ко всем кажущимся порой противоречащими друг другу ее проявлениям. Дэвис вырос в пригороде Лондона Muswell Hill, месте, где город сливается с деревней. Поэтому, наверное, в равной степени программными для Kinks можно считать и “Village Green Preservation Society” – гимн патриархальным английским деревушкам с их пабами, клубничным вареньем, крестом Святого Георгия и фарфоровой посудой. И “Dedicated Follower of Fashion” – иронично-восхищенное описание лондонского модника, прямого потомка денди и английских эксцентриков викторианской эпохи. Он фланирует по бутикам Риджент-стрит, Лестер-сквер и Карнаби-стрит, меняет полосатый костюм на костюм в горошек, порхает между дискотеками и вечеринками, и, так же как и его предшественники из прошлого века, характерен для своей эпохи – «свингующего Лондона» середины 1960-х. “Sunny Afternoon” – типично английская идиллическая картинка летнего воскресного пикника в парке – и по сей день неизменный музыкальный аккомпанемент никуда не девшихся летних воскресных ярмарок. Ну и, конечно, Arthur (Or the Decline and Fall of the British Empire) – концептуальный альбом, не имеющий ничего общего с мифическим Артуром и его рыцарями Круглого стола, но воссоздающий, в полном соответствии с названием, поэтически-музыкальное ощущение от «заката и падения Британской империи» в ХХ веке. Через простую семейную историю – эмигрировавшей в Австралию сестры Рэя и Дейва Роуз и ее мужа Артура – Дэвис с грустной иронией, беспощадной сатирой и неизбывным теплом создает эпитафию былому величию своей родины.

Но даже на этом богатом фоне выделяется, наверное, самая знаменитая, самая английская, самая лондонская песня Kinks – “Waterloo Sunset”.

Мост Ватерлоо, перекинутый через Темзу от улицы Стрэнд и Ковент-гардена на севере до вокзала Ватерлоо на юге, и без Kinks от недостатка внимания людей творческих не страдал. В 1903 году его запечатлел подолгу живший в Лондоне и обожавший столь подходящие для импрессионизма туманные городские пейзажи Клод Моне. В 1930 году Роберт Шервуд написал пьесу «Мост Ватерлоо», удостоенную трех (!) экранизаций – в 1931-м, 1940-м и 1956-м годах. Самая знаменитая из них – 1940 года – должна была стать пиком творческого и романтического союза двух самых ярких звезд британского кино и театра – великой Вивьен Ли, находившейся тогда в зените мировой славы после «Унесенных ветром», и ее не менее великого партнера и возлюбленного Лоуренса Оливье. Помешало их единению на мосту Ватерлоо упрямство голливудских продюсеров, не пожелавших освободить Оливье от каких-то иных контрактных обязательств.

Интересно, что герои песни – романтическая пара Терри и Джули, каждую пятницу встречающиеся на вокзале Ватерлоо и, взявшись за руки, бредущие через мост, – тоже во всеобщем сознании долго считались парой кинозвезд. Британские актеры Теренс Стамп и Джули Кристи (на вершине своей мировой славы после роли Лары в «Докторе Живаго») сыграли главные роли в вышедшей в том же 1967 году, что и песня Kinks, сделанной Джоном Шлезингером романтической экранизации романа Томаса Харди «Вдали от обезумевшей толпы». Версия эта настолько пришлась по вкусу и поклонникам популярного фильма, и фанатам Kinks, что и те и другие отказывались принимать во внимание и хронологическую несостыковку – сингл “Waterloo Sunset” вышел в свет в мае, а фильм – только в октябре, и настойчивые опровержения самого Рэя Дэвиса. В автобиографии он признавался, что на самом деле имел в виду свою сестру Роуз – ту самую, чей отъезд в Австралию вместе с мужем Артуром вдохновил альбом Arthur (Or the Decline and Fall of the British Empire).

Вообще вокруг истории Waterloo Sunset немало путаницы и противоречий. Самое любопытное из них состоит, пожалуй, в том, что самая лондонская песня коренного и всю жизнь неизменно преданного своему городу лондонца изначально должна была быть посвящена… Ливерпулю и называлась “Liverpool Sunset”. Дэвис обожал «мерсибит» – музыку ранних ливерпульских групп начала 1960-х и хотел таким образом выразить городу свое признание. Однако после выхода в феврале 1967-го воспевающих родной Ливерпуль битловских “Strawberry Fields Forever” и “Penny Lane” он понял, что лучше все же каждому писать о том, что он знает.

Мост Ватерлоо, хоть он и находится через полгорода от родного ему севера Лондона, Дэвис хорошо знал и любил. В 1951 году родители регулярно привозили его, семилетнего мальчишку, сюда, на южный берег Темзы, рядом с вокзалом Ватерлоо и только что построенным величественным Royal Festival Hall, на так называемый «Фестиваль Британии» – первый грандиозный послевоенный праздник посреди лежавшего еще по большей части в руинах города, призванный стать торжеством всего британского, от славной многовековой истории и культуры до новейших социальных достижений в виде создания бесплатной системы здравоохранения и строительства доступного жилья для рабочего класса и до работ мастеров ремесел и современных художников.

Еще через несколько лет, 13-летним подростком Рэй на несколько месяцев попал в больницу, в расположенный тут же, неподалеку, госпиталь Святого Томаса, из окон которого он – цитирую песню – любовался «текущей в ночь древней грязной рекой, и торопящимися по своим делам прохожими, и несущимися через мост сверкающими яркими огнями такси».

А еще через несколько лет, 18-летним студентом, он каждое утро переезжал через мост к вокзалу Ватерлоо, откуда садился на поезд и ехал в свой арт-колледж в Кройдоне.

«Мост постоянно возникает в моей жизни, он крепко и необратимо засел у меня в памяти», – говорит Дэвис.

“Waterloo Sunset” – созерцательная, меланхоличная рефлексия странника, бредущего по мосту и размышляющего об одиночестве и рае в лучах заката над мостом Ватерлоо.

Прекрасно сказал о песне певец и музыкант Дэн Гиллеспи из группы The Feeling: «Песня романтизирует обыденность. Англичане – нация сдержанная, и эта сдержанность, даже стеснительность могут быть невероятно очаровательными: такой непрямой, окольный способ выражения эмоций, который и является самым реалистичным в искусстве песни. “Waterloo Sunset” – песня не о модном городе, она об оказавшемся в Лондоне мальчике из пригорода. Она вся пронизана меланхолией: Дэвис описывает момент, ускользающий прямо на глазах. Здесь нет никакого гламурного блеска, это черно-белая, зернистая версия «свингующего Лондона». От Карнаби-стрит до вокзала Ватерлоо – долгий путь».

Пит Таунсенд из The Who, в своем собственном творчестве не очень склонный к мечтательной созерцательной меланхолии, считает “Waterloo Sunset” шедевром и иначе как о «божественной» о песне не говорит.

Для самого Дэвиса песня была настолько интимной и личной, что поначалу он не хотел ее даже выпускать.

«Собралась вся семья – из Австралии приехала сестра с племянницей Джеки и еще несколько моих племянников – и мы беспрестанно, раз двадцать подряд, ставили на проигрыватель пробный оттиск с записью», – рассказал Дэвис в одном из недавних интервью. «Это для нас, – говорил он родным, – и выпускать ее я не хочу. Хочу, чтобы она оставалась нашей». Вот каким непрозорливым бизнесменом я был»

Неважно, каким Дэвис был бизнесменом, он был великолепным мелодистом и тонким, проникновенным поэтом, оставившим один из самых значимых культурных памятников и родному городу, и своей эпохе.

«В песне есть цельность, она законченный продукт, и это важно, именно это придает ей ощущение свежести и невинности, – говорил много лет спустя о своем шедевре сам Рэй Дэвис. – Ее не было бы без прекрасной гитарной партии моего брата, и я тщательно старался добиться в ней совершенства. Она довольно проста, и вокал не выдающийся, но в процессе сведения я подходил к ней как к картине, так это и получилось. Это как мимолетный сон, мелькнувший в сознании и тут же исчезнувший».

Многие пытались перепеть “Waterloo Sunset”, но мало кому удавалось добиться совершенства и гармонии «божественного» оригинала Kinks, хотя оркестровая версия Питера Габриэля проникнута пронзительным и тонким лиризмом. Дэвид Боуи включил свою версию в качестве бонус-трека в выпущенный в 2003 году альбом Reality и спел ее дуэтом с Рэем Дэвисом на одном из благотворительных концертов.

Для самого Дэвиса песня стала визитной карточкой. The Kinks давно уже распались, но песня по-прежнему с ним – и со всей воспринимающей ее как один из своих гимнов Британией. В 2010 году на фестивале в Гластонбери вместе с ним ее пела многотысячная толпа молодых людей, большая часть которых и не родилась, когда песня была написана. А в 2012 году его удостоили чести спеть “Waterloo Sunset” на церемонии закрытия Олимпийских игр в Лондоне в 2012 году. Он опубликовал сборник коротких рассказов «Закат на Ватерлоо» и стал автором сценария и режиссером музыкального фильма «Возвращение на Ватерлоо».

«Когда в моей жизни появляется кто-то важный, я веду этого человека на мост Ватерлоо, и мы стоим вместе, пытаясь проникнуться чувством песни», – говорит он.

И не только Дэвис. Миллионы людей, вот уже более полувека, выходят на знаменитый лондонский мост в теплый летний вечер, чтобы, как поется в песне, «глядя на закат над Ватерлоо, почувствовать себя в раю».

ALL YOU NEED IS LOVE

Как Beatles создали кульминацию и гимн «лета любви»

Лето 1967 года было летом оптимизма, надежд и конечно же «летом любви». Термин Summer of Love появился незадолго до лета – еще в апреле, с формированием в Сан-Франциско так называемого «Совета Лета Любви» (Council for the Summer of Love).

Совет стал первой попыткой как-то сформулировать и оформить зародившееся несколькими месяцами ранее молодежное движение, получившее название «детей цветов», или попросту «хиппи».

Началом его считается Human Be-In – грандиозный контркультурный праздник 14 января 1967 года в парке «Золотые ворота», у одноименного моста в Сан-Франциско. Поводом для собрания длинноволосой молодежи стал введенный несколькими месяцами ранее властями Калифорнии запрет на ЛСД – новый, невероятно сильный по своему воздействию галлюциногенный наркотик, открывавший, по утверждению его апологетов, «двери восприятия» в «дивный новый мир».

Оба понятия были заимствованы у английского писателя Олдоса Хаксли. И если его роман «Дивный новый мир» (1931) представлял собой довольно мрачную антиутопию, предвосхитившую оруэлловский «1984», то «Двери восприятия» (1954) описывали психоделические ощущения, испытанные Хаксли от экспериментов с предшественником ЛСД, мескалином, и дали название основанной в 1965 году в соседнем с Сан-Франциско Лос-Анджелесе группе The Doors.

Именно на Human Be-In главный апологет ЛСД Тимоти Лири впервые произнес свои ставшие лозунгом слова «turn on, tune in, drop out!» («настройся, врубись, выпадай!»).

Поэты-битники Аллен Гинзберг и Лоуренс Ферлингетти читали стихи, а музыку обеспечивал весь цвет сан-францисского рока: Jefferson Airplane, Grateful Dead и Big Brother and the Holding Company со своей солисткой Дженис Джоплин.

Апогеем калифорнийского лета любви стал прошедший 16–18 июня так называемый «Поп-фестиваль» в городе Монтерей в двух часах езды от Сан-Франциско по берегу залива: несколько десятков тысяч человек слушали The Who, Animals, Grateful Dead, Джимми Хендрикса, Дженис Джоплин и даже Рави Шанкара.

Британия тоже не отставала. 29 апреля в огромном дворце Александра Палас на севере Лондона прошел 14-часовой фестиваль Technicolour Dream («Многоцветный сон»). На сцене были Pink Floyd, Soft Machine, The Crazy World of Arthur Brown, Йоко Оно. Среди облаченных в яркие красочные одежды и погруженных в музыкально-наркотический дурман зрителей за своей будущей женой из зала наблюдал Джон Леннон.

29 мая в городке Сполдинг в графстве Линкольншир прошел первый в Британии рок-фестиваль под открытым небом.

Выход в свет в первый день лета 1 июня альбома Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band стал чуть ли не официальным провозглашением «лета любви».

1 июля оплот британского истеблишмента газета Times опубликовала редакционную статью под заимствованным из стихотворения классика английской поэзии XVIII века Александра Поупа названием «Кто колесует бабочку?» – неожиданное, по-аристократически безукоризненно аргументированное и тем более знаменательное выступление солидной, «взрослой» английской газеты в защиту арестованных полицией по обвинению в хранении марихуаны волосатых и непокорных рокеров Мика Джаггера и Кита Ричардса. 16 июля на Уголке оратора в лондонском Гайд-парке прошел митинг в поддержку легализации марихуаны, на котором выступил Аллен Гинзберг.

Но даже на этом до предела насыщенном событиями фоне кульминацией «Лета любви» неоспоримо считается проведенный 25 июня глобальный телемост «Наш мир» с прозвучавшей на нем впервые битловской “All You Need Is Love”.

Обстоятельства и повод для всемирной премьеры ставшей с тех пор классической песни сегодня многими забыты, но они отнюдь не случайны и по-своему вполне примечательны. К началу 1960-х годов сформулированная еще в 1945 году американским писателем-фантастом Артуром Кларком всемирная коммуникационная система, основанная на спутниковой связи, стала обретать реальность. Первый сеанс телевизионной связи между Европой и Америкой через спутник «Телстар» был осуществлен 23 июля 1962 года, и к 1967 году созрела идея первого глобального телемоста, получившего символическое название «Наш мир».

Организаторы установили два основополагающих принципа: в программе не могут принимать участие политики или главы государств, и все должно происходить «вживую», без использования кинопленки или видеозаписи. У каждой страны был свой ведущий, которого переводили в общей сложности на 22 языка переводчики-синхронисты. В программе приняли участие 14 стран, а транслировалась она на 24 страны. Общее число зрителей превысило 500 миллионов человек – крупнейшая на тот момент телевизионная аудитория. Именно из той программы-первенца вышли столь популярные впоследствии телемосты самого разного политического и гуманитарного содержания.

Однако в мирный и объединительный пафос затеи внезапно вмешалась политика. За несколько недель до намеченного эфира началась Шестидневная война между Израилем и странами арабского Ближнего Востока. Советский Союз и шесть других стран социалистического лагеря в знак протеста бойкотировали «Наш мир». Программа тем не менее состоялась – с участием таких звезд, как Мария Каллас и Пабло Пикассо.

Выбор участника от Британии был практически очевиден. Beatles в тот момент были на вершине своей популярности и широко известны во всем мире. Именно к ним и обратились организаторы программы «Наш мир» с просьбой написать песню, которая будет легко понятна глобальной аудитории.

«Это полная вдохновения песня, с которой группа действительно хотела обратиться ко всему миру. Ее нельзя неверно истолковать, смысл ее прост и универсален: любовь – это всё», – заявил Брайан Эпстайн в интервью газете Melody Maker.

Справедливости ради надо сказать, что Beatles не вполне выполнили условие программы. В студии Би-би-си основная ритмическая структура песни звучала в предзаписи, хотя и Джон, и Пол, и Джордж вживую пели в свои микрофоны при поддержке немалой собравшейся аудитории, в которой были Мик Джаггер со своей тогдашней подружкой Марианной Фейтфулл, Эрик Клэптон, Кит Ричардс, Кит Мун, Грэм Нэш – сливки британской рок-музыки.

Несмотря на подготовленную заранее студийную версию (она была записана буквально за несколько дней до телевизионной премьеры) песня звучала нарочито просто, хаотично, в полной мере отражая и коммунально-хиппистский (all together now!) дух времени и идеалистичную веру в беспроблемную легкость (it’s easy!) осуществления заявленных в ней идеалов. Идеал был недвусмысленно продекларирован уже во вступлении – знаменитом революционном гимне «Марсельеза».

Леннон – а именно он был автором песни – впоследствии признавал, что истоки ее предельно простого текста лежат в столь любимых им лозунгах и телевизионной рекламе. Он даже не боялся назвать ее пропагандой: «Я художник революции. Мое искусство посвящено переменам».

Американский критик Марк Хертсгаард назвал “All You Need Is Love” «самой политизированной песней Beatles» и именно в ней видел истоки дальнейшей политизации ленноновского творчества рубежа 1960–1970-х годов.

Надо сказать, что задуманный Ленноном революционный пафос оказался слегка утрачен в карнавальном характере представления. Все участники были облачены в яркие психоделические костюмы, пестроту которых, к сожалению, черно-белая съемка могла передать далеко не полностью.

В заключительном крещендо-тутти студия оказалась заполнена людьми с плакатами “All You Need Is Love” на самых разных языках.

Хаотичность, легкость, безответственность, даже некоторая безалаберность, если не сказать пофигизм в создании песни не могли не сказаться на ее художественных качествах. Иэн Макдональд в своей блестящей книге «Революция в голове» называет “All You Need Is Love” «в наименьшей степени заслуживающей того, чтобы чтобы стать хитом группы».

Было бы наивным приписывать Beatles открытие универсальной силы любви. Однако им, как мало кому, удалось выразить ее простым, ясным и всем понятным языком. Как ни одно другое социальное или культурное явление «лета любви» “All You Need Is Love” ввела идеологию «власти цветов» в мейнстрим общественного сознания по всему миру.

Да, сегодня “All You Need Is Love” звучит наивно. Но в этой наивности, в этой простоте – ее непреходящая сила. И не случайно к ней обращаются вновь и вновь, ее простота и универсальность подразумевает самые разные, подчас неожиданные, смыслы и толкования.

Будущий сэр Боб Гелдоф говорил, что, задумывая свою песню “Do They Know It’s Christmas?” («Знают ли они, что сегодня Рождество?»), ставшую основой грандиозного благотворительного концерта Band Aid в помощь голодающим детям Африки, он «хотел создать что-то, что будут петь по всему миру, как “All You Need Is Love”». А когда на самом концерте Band Aid 13 июля 1985 года на сцену стадиона «Уэмбли» вышел Элвис Костелло, чтобы спеть “All You Need Is Love”, двум миллиардам телезрителей по всему миру он ее представил как «старинную английскую народную песню».

Именно под звуки “All You Need Is Love” королева Елизавета Вторая появилась перед публикой в зале лондонского «Купола тысячелетия» во время встречи нового миллениума 31 декабря 1999 года. Ее же пели хоры по всей стране во время празднования Золотого юбилея королевы в 2002 году.

И даже когда в 2007 году песня прозвучала в рекламе детских пеленок фирмы Procter & Gamble, мало кто обратил на это внимание. Как говорится, не убудет.

VENUS IN FURS/ HEROIN

Как Velvet Underground привнесли “sex and drugs” в рок-н-ролл

Расхожая истина в истории рок-музыки, наиболее четко сформулированная в 1982 году Брайаном Ино, гласит, что, хотя первоначальный тираж первого альбома группы Velvet Underground составил всего 30 тысяч экземпляров, «каждый из тех 30 тысяч фанов, что купили его тогда, основал свою группу».

Вышедший в марте 1967 года альбом Velvet Underground and Nico вызревал в течение 1966 года в студии Энди Уорхола The Factory и в организованной художником серии мультимедийных шоу под названием Exploding Plastic Inevitable («Взрывная пластиковая неизбежность»), где известная тогда еще только в узких кругах нью-йоркской богемы группа делала свои первые шаги. Уорхол был обозначен как продюсер альбома, и на обложке красовалась его работа – на чисто белом фоне слегка подгнивший банан. Броский, лишенный буквального смысла и не поддающийся однозначной интерпретации визуальный образ стал с тех пор символом музыкального андерграунда, само понятие которого в немалой степени своим происхождением обязано названию группы.

Свое название образованная в 1965 году поначалу как трио группа в составе поэта, вокалиста и гитариста Лу Рида, его сокурсника по университету гитариста Стерлинга Моррисона и выходца из Уэльса, классического альтиста по образованию, имевшего опыт вращения в среде нью-йоркского авангарда Джона Кейла, позаимствовала из книги «Бархатный андерграунд» журналиста Майка Ли. Книга представляла собой описание сексуальной субкультуры начала 1960-х годов.

У Рида к тому времени уже была написана вдохновленная романом основоположника садомазохизма Леопольда Захер-Мазоха «Венера в мехах» песня “Venus in Furs”, к тому же и ему, и Кейлу импонировала ассоциация с уже к тому времени существовавшим понятием «андерграундное кино». Velvet Underground как название для группы казалось попаданием в десятку и было мгновенно и единогласно принято.

Андерграундный дух пронизывал весь альбом. Нигде, пожалуй, изобретенная лишь несколькими годами позже классическая формула “sex, drugs and rock-n-roll” не проявлялась в столь полной и ярко выраженной форме, как на первом альбоме Velvet Underground.

Выражался этот дух и в резком колючем звучании, и в рваной музыкальной фактуре, и, главное, – в тематике песен. Особенно резко на фоне вполне еще мейнстримового сознания середины 60-х, когда контркультура только-только формировалась, звучали две песни из альбома: “Venus in Furs” и “Heroin”. Они с неслыханной до тех пор в популярной музыке дерзостью и откровенностью вскрывали новые пласты лирики, новое бытие и новое сознание несущего новые смыслы зарождающего нового поколения рок-музыкантов. Поэтому эти две песни сведены в нашем списке воедино.

Секс – откровенный, физический, телесный секс, в отличие от скромной целомудренной романтической любви дороковой эпохи – был неотъемлемой, формообразующей частью рок-н-ролла с самого его начала. Чак Берри, Литтл Ричард, Элвис Пресли, Джерри Ли Льюис просто источали секс. И безудержным, оргиастическим ритмом, и недвусмысленными позами, жестами и движениями, и суггестивными, пусть и завуалированными в звукоподражании текстами, и поведением и жизнью вне сцены. Достаточно вспомнить грандиозный скандал вокруг Джерри Ли Льюиса, дерзко отважившегося в 1958 году взять себе в жены свою 13-летнюю (!) двоюродную племянницу. И именно неприятие этой сексуальной открытости новой популярной музыки было одним из главных камней преткновения на пути признания рок-н-ролла культурным истеблишментом Америки, да и других стран.

Однако этот пусть и откровенный, и дерзкий рок-н-ролльный секс был по большей части «ванильным» – гетеросексуальным, классическим, традиционным. Гомосексуализм был вне закона, сексуальные девиации самого разного толка были уделом маргинальных субкультур, того самого «бархатного андерграунда», описанного в книге Майка Ли и столь привлекавшего Лу Рида.

Рид, при всех своих андерграундных склонностях и нонконвенциональных художественных устремлениях, к моменту записи первого альбома Velvet Underground мыслил себя и свою группу все же в рамках поп-культуры, он стремился к обычному традиционному коммерческому успеху, и потому появление на альбоме песни “Venus in Furs” иначе как граничащим с революцией дерзким вызовом не объяснишь.

Блестящий глянец кожаных сапог,

Всплеск девчоночьего кнута из темноты,

По звонку к тебе идет твой слуга, не отталкивай его,

Ударь, дорогая госпожа, излечи его сердце.

Пуховый грех ночных фонарей,

Горностаевый мех,

Царственное облачение,

Тебя ждет Северин.

Я устал, я изможден,

Я мог проспать хоть тыщу лет.

Тыща снов пробудят меня.

Цвета, сотканные из слез.

Целуй сапог, блестящий кожей,

Блестящий кожей в темноте.

Яркий язык стрингов и плотный пояс.

Ударь, дорогая госпожа, излечи его сердце.

Северин, Северин, говори робко,

Северин, Северин – на колени!

Испробуй кнут, любовь не сахар.

Испробуй кнут, и пусть льется кровь.

Даже без текста, в инструментальной аранжировке, в вокальной подаче Рида песня пронизана совершенно несвойственными еще тогдашней поп-музыке резкими диссонансами, явственным ощущением тревоги и опасности, предчувствием неизбежного и неотвратимого конца. Барабаны Мо Таккер звучат как похоронная процессия, скрежет альта Кейла – как заклинание призрака. Голос Рида – глухой, монотонный, безучастный.

Северин – герой опубликованного еще в 1870 году, очаровавшего Рида и давшего название песне романа «Венера в мехах». В 1966 году, несмотря на десятилетие рок-н-ролла, BDSM, кнуты и сексуальное доминирование были намного дальше от культурного мейнстрима, чем призывно крутящиеся бедра Элвиса Пресли от культурного мейнстрима в 1956-м. Неудивительно потому, что когда Velvet Underground пытались продать свой альбом фирмам грамзаписи, даже такие вполне неортодоксальные лейблы как Atlantic и Elektra (Elektra в 1966 году выпустила первый альбом The Doors, а годом позже дебютный альбом The Stooges) в качестве условия поставили необходимость убрать из пластинки “Venus in Furs”. Согласилась издать опасный альбом только небольшая и специализировавшаяся исключительно на джазе фирма Verve.

Именно отсюда, из “Venus in Furs”, идет ставшее неотъемлемой частью атрибутики готов, панков и металлистов очарование кожей, металлом и безнадежной обреченностью. Обнаруженная Ридом на субкультурных задворках и воплощенная в идеальную музыкально-поэтическую форму сексуальная девиантность, пусть сначала и отвергнутая музыкальным бизнесом и публикой, неизбежно и необратимо вошла в рок-мейнстрим.

Не менее, если не более шокирующими для культурного мейнстрима Америки были две «героиновые» песни на Velvet Underground and Nico: “I’m Waiting for the Man” и “Heroin”.

Наркотическая тема только-только, едва-едва, робко-робко пробиралась в рок-музыку. Это теперь мы знаем, что на битловском Revolver, вышедшем в том же 1966 году, когда Velvet Underground записывали свой дебютный альбом, маккартниевская “Got to Get You into My Life” – на самом деле о марихуане, а ленноновская “Tomorrow Never Knows” – и вовсе не что иное как музыкальное воплощение ЛСД-трипа (см. главу Tomorrow Never Knows в этой книге). Тогда все это было известно разве что узкому кругу посвященных. Да, некоторые американские радиостанции не хотели ставить в эфир песню “Eight Miles High” группы The Byrds (март 1966 г.) из-за весьма смутных наркотических аллюзий, которые к тому же авторы песни Джин Кларк и Дэвид Кросби категорически отрицали. Да, Rolling Stones на вышедшей в декабре 1965 года песне “Mother’s Little Helper” уже открыто говорили о «маленькой желтой таблетке», но там речь шла об успокоительных таблетках, которые домохозяйки спокойно покупали в аптеке, и в последнем куплете Джаггер назидательно предупреждал мамаш против чреватого передозировкой злоупотребления своими «маленькими помощниками».

На этом фоне Лу Рид пишет, а Velvet Underground записывает и выпускает в свет свой “Heroin”:

Не знаю, куда я иду.

Но если смогу, дойду до царства.

С этой штукой я опять человек.

Игла в вену —

И все вокруг другое.

И я бегу,

И чувствую себя как божий сын,

И я ничего не знаю.

Я принял решение —

Я уничтожу свою жизнь.

Когда кровь проникает в шприц,

Когда она подбирается к игле,

Когда я приближаюсь к смерти,

[…]

Героин, смерть моя.

Героин, жена моя и жизнь моя.

Прямая дорога через вену,

Прямо в центр головы,

И сразу лучше, чем смерть.

Когда ты плывешь по вене,

Мне уже ничего не страшно.

Я не боюсь политиков, несущих ерунду.

Не боюсь мертвецов, наваленных в кучу.

Благодарю Бога за то, что как мертв.

Благодарю Бога за то, что сам не понимаю.

Благодарю Бога за то, что мне все равно.

Да я ничего не знаю.

Битники, в частности Уильям Берроуз, с его откровенным, вывернутым наизнанку описанием героиновой зависимости в «Голом завтраке», оказали на Рида влияние не меньшее, если не большее, чем рок-н-ролл. «Я хотел привнести в рок-музыку ощущение романа», – признавался он в интервью в 1987 году.

Если вслушаться в песню, вчитаться в ее текст, становится ясно, что Рид не осуждает и не одобряет героиновую зависимость. Он всего лишь описывает ее, описывает ярким, полным мрака и отчаяния поэтическим языком.

Рид открыл для рок-музыки новое, невиданное и немыслимое в ней содержание. Это был уже не молодежный бунт, это было отчаяние тонко чувствующей, ищущей и не находящей выход поэтической натуры.

Каковы бы ни были его намерения, что бы он ни хотел сказать своим слушателям, и в первую очередь, наверное, самому себе, героин, страшный наркотик, ставший предметом и «героем» одной из самых тяжелых и отчаянных песен в истории рок-музыки, волей-неволей приобрел в глазах рок-поколения героический ореол. И если сам Рид от своей зависимости сумел избавиться, сотни и тысячи других рок-музыкантов и их поклонников пали ее жертвами.

Он в конце концов – пусть и не совсем напрямую, – но эту ответственность осознал. И ужаснулся.

«Этими песнями я пытался разогнать тьму и мрак, избавиться от сидящего во мне инстинкта к саморазрушению, и я надеялся, что те, кто слушают меня, поймут, что я имею в виду, и поступят так же. Я был напуган и расстроен, когда узнал, что бывает и не так. Ко мне подходили и говорили: «Я кололся под твой «Героин». Я стал думать, что мои песни помогали формировать это сознание зависимости и я несу ответственность за то, что происходит с этими ребятами. Но теперь я стараюсь об этом не думать. Это слишком страшно».

REVOLUTION/REVOLUTION I/REVOLUTION 9

Джон Леннон и революция: принять нельзя отвергнуть

«Я всегда был политически ангажирован, всегда был против статус-кво. Это неизбежно, когда растешь в атмосфере страха и ненависти по отношению к полиции как своему естественному врагу и презрения к армии, которая забирает к себе людей и отправляет их на смерть. Это естественное отношение рабочего класса, хотя со временем оно и проходит, когда ты взрослеешь, у тебя появляется семья, и ты оказываешься поглощен системой. Я никогда не был аполитичен, хотя в кислотную пору политика уступила место религии…»

Джон Леннон, интервью 1971 г.

К началу 1968 года благостный настрой мира, любви и власти цветов, воплощенный выпущенной всего лишь полугодом ранее, в самый разгар «лета любви» 1967 года, битловской “All You Need Is Love”, быстро сходил на нет. Год начался с первой крупномасштабной атаки сил Вьетконга на американские войска во Вьетнаме. Стало ясно, что обещанное президентом Джонсоном накануне нового года скорое окончание войны – иллюзия. Растущее число цинковых гробов из Вьетнама, заполнившие газеты и экраны телевизоров военные репортажи с кадрами жестокого обращения с мирным населением – все это решительно подорвало веру молодых американцев к правительству и привело к массовому сжиганию повесток и еще более массовому всплеску антивоенных выступлений. Выступления эти вылились за пределы Америки. 17 марта 100 тысяч человек собрались на антивоенный митинг на Трафальгарской площади в Лондоне, после чего 25 тысяч из них маршем двинулись к зданию посольства США на Гросвенор-сквер. Среди них был и Мик Джаггер, которого демонстрация вдохновила на записанную Rolling Stones уже в апреле-мае “Street Fighting Man”. Убийство Мартина Лютера Кинга 4 апреля в Мемфисе стало причиной настоящего взрыва черной Америки. В мае Париж был охвачен яростными столкновениями между радикально настроенными студентами и полицией. На смену миру и любви пришли политика и революция.

Практически всю весну, с февраля по апрель, Леннон и Харрисон провели в Индии (Маккартни и Старр выдержали намного меньше и вернулись домой еще в марте), пытаясь, с подачи погруженного в индийскую музыкальную и философскую негу Харрисона, отрешиться от повседневной мирской суеты и предаться трансцендентной медитации. Желанного умиротворения и там не было, казавшийся им поначалу святым гуру Махариши[59] оказался и падок на битловские деньги (он хотел получить долю от продаж следующего альбома), и был уличен в приставаниях к входившим в битловскую компанию молодым женщинам, в том числе к Мие Фэрроу – 23-летней американской актрисе, на тот момент более всего знаменитой своим уже распадающимся браком с Фрэнком Синатрой, который был старшее ее на 30 лет, но уже через несколько месяцев превратившуюся в мирового уровня кинозвезду благодаря главной роли в фильме Романа Полански «Ребенок Розмари».

В общем, отрешения не получилось, и Леннон, все острее ощущая и актуальность политических потрясений в Европе и Америке, и растущие нетерпеливые ожидания реакции Beatles на эти события со стороны важных для него новых друзей в политически ангажированном и по большей части радикально левом (вплоть до троцкизма и маоизма) лондонском контркультурном андерграунде, понял, что молчать больше невозможно. Тем более что многочисленные коллеги не молчали – к традиционно политически активным американским фолкерам Питу Сигеру, Бобу Дилану, Джоан Баэз и Тому Пэкстону стали подключаться и до недавнего времени к политике равнодушные Simon & Garfunkel (“7 O’Clock News/Silent Night”[60]), Buffalo Springfield (“For What It’s Worth”[61]), Эрик Бёрдон со своими Animals (“Sky Pilot”[62]). Даже еще в Индии чуткий Леннон понял, что вечно идущие в авангарде Beatles начинают отставать от тренда: «Я понял, что нам пора высказаться на эту тему, пора перестать уклоняться от вопросов о Вьетнамской войне. Думать об этом я начал, еще когда мы были в Индии», – рассказывал он в одном из поздних интервью.

Насущность и необходимость незамедлительной реакции стали тем более очевидны по возвращении из Индии (Леннон и Харрисон вернулись в Лондон 12 апреля). Интенсивность и накал политических бурь стремительно нарастали, в Париже они приняли характер настоящей революции, поставившей под угрозу само существование Французской республики во главе с консервативным президентом Шарлем де Голлем.

Студийная работа над “Revolution” началась 30 мая 1968 года, и она стала первой из тридцати песен, записанных в течение лета и начала осени и составивших вышедший в ноябре «Белый альбом». Песня была сконцентрированным выражением ленноновских размышлений о происходящих вокруг него событиях и прямым ответом тем, кто ожидал этой реакции от него и от Beatles в целом.

Оказалось, впрочем, что ленноновская реакция была далеко не столь однозначной, как на это рассчитывали его радикальные поклонники. С одной стороны, он совершенно не готов был отказаться от пацифистских идей мира и любви, еще год назад столь решительно и однозначно воспевавшихся им в “All You Need Is Love”. С другой, контркультурный радикализм, к которому он к тому времени уже вполне созрел, воплощался для него в первую очередь в идеях, стиле жизни и образе мыслей, которые он черпал у своей новой возлюбленной. Именно вскоре после возвращения из Индии, где он был еще с женой Синтией, и как раз перед началом работы над записью “Revolution” и соответственно «Белого альбома», 19 мая 1968 года развивавшиеся в течение полутора лет и до тех пор платонически-романтические, интеллектуально-дружеские отношения Джона и Йоко переросли в полноценную любовную связь. Для Йоко же ее корни в нью-йоркском андерграунде и связи в лондонской контркультуре подразумевали авангард не столько политический, сколько сексуально-эстетический. Эта философия размывала, расслабляла навязываемую Леннону суровую ленински-маоистскую революционность левых радикалов, разбавляла ее вскормленным учениями Герберта Маркузе[63] и Вильгельма Райха[64] и идеологией журналов International Times и OZ[65] столь близким ему дионисийским коктейлем из «секса, наркотиков и рок-н-ролла».

Выраженный в тексте “Revolution” результат получился в лучшем случае двойственным. «Вы говорите, что хотите революции? – Но мы тоже хотим изменить мир. Вы говорите, что у вас есть решение? – Но я хотел бы увидеть ваш план. Вы просите, чтобы я внес свой вклад? – Но мы и так делаем, что можем. А если вам нужны деньги для людей, полных ненависти, то я отвечу: Нет, брат, тебе придется подождать. Вы говорите, что хотите изменить конституцию? – Но сначала вам нужно освободить свое собственное сознание. И если вы маршируете с портретами Мао, то ничего и ни с кем у вас не получится».

И все же Леннон был далек от однозначности. Он колебался и, не стесняясь, дал ключ к пониманию двойственности собственной позиции в ключевом двустишии:

But when you talk about destruction/Don’t you know that you can count me out…in

Перевести эту фразу можно примерно так: «И когда вы говорите о разрушении, то знайте: на меня вы (не) можете рассчитывать».

Изюминка состояла в том, что после OUT и секундной паузы он произносит IN. То есть дает таким образом понять: я таки, быть может, и могу быть с вами, несмотря на все то, что я только что говорил, и несмотря на всю вашу деструктивность.

При всей текстуально-содержательной амбивалентности, простая, расслабленно-свингующая блюзовая музыкальная форма придавала песне завораживающий гипнотизм, и Леннон не без оснований считал ее вполне достойной стать следующим синглом группы. Маккартни, однако, явно не хотел выпускать сингл со столь откровенно политическим содержанием, и, заручившись поддержкой Харрисона, всячески оттягивал решение, утверждая, что для сингла песня слишком медленная. Леннон, однако, несмотря на практически полное погружение в ЛСД и новые отношения с Йоко и кажущееся внешнее безразличие к делам Beatles, не сдавался: «Раз она слишком медленная, давайте ее перезапишем в быстром темпе».

Сделанная 9–12 июля сингл-версия была на минуту короче, звучала в два раза быстрее, во много раз резче и записана была с нарочитым, совершенно очевидным искажением звука. Несмотря на взрывную музыкальную категоричность, идейный смысл оказался однозначно пацифистским и, при сохраненном названии, скорее антиреволюционным. Дававшее повод для двусмысленного толкования слово “IN” было опущено.

И хотя Леннон добился выпуска песни на сингле, победа эта была половинчатая. “Revolution” стала лишь второй стороной сингла, на первую пошла маккартниевская “Hey Jude”.

Сорокапятка вышла в свет в конце августа 1968 года, в самый разгар жестоко подавляемых полицией массовых демонстраций протеста во время Национального съезда Демократической партии в Чикаго. 21 августа советские войска вошли в Прагу, подавив и разгромив мирную революцию в Чехословакии. Позволявшая двусмысленное толкование и подтверждающая сомнения Леннона версия, опубликованная в ноябре на «Белом альбоме» под названием “Revolution I”, лежала пока в студии Abbey Road и широкой общественности была еще неизвестна. На фоне постоянно растущего накала революционных страстей отказ Леннона и соответственно Beatles поддержать революцию выглядел в глазах многих откровенным предательством. «Жалкие стенания напуганного мелкого буржуа» – презрительно отозвался о песне и ее авторе журнал New Left Review. А другая радикально-марксистская британская газета Black Dwarf писала, что Beatles проявили «сознание врагов революции».

Рок-критика, для которой до лета 1968 года политика редко попадала в поле ее профессиональных интересов, продемонстрировала, однако, куда более объемное видение. «Обличая политически примиренческую позицию текста песни, – писал видный американский критик Грейл Маркус, – ее противники игнорируют смысл, заложенный в ее музыке, который на самом деле куда сильнее любых слов. При стерильности и сдержанности текста в музыке есть свобода и экспрессия. Музыка подавляет текст и выходит на первый план»[66].

Леннон не остался равнодушным к критике. В открытом письме в адрес той самой газеты Black Dwarf он писал, что деструктивный подход к социальным переменам просто открывает дорогу деструктивной власти: «Укажите мне хоть одну успешную революцию. Кто испортил коммунизм, христианство, капитализм, буддизм и так далее? Люди с больным сознанием, больше никто». А в постскриптуме к письму он делал вывод: «Вы хотите все только крушить. Я хочу строить».

“Revolution I” – та самая, с двусмысленным “out…in” – вышла в свет 22 ноября 1968 года. Она открывала последнюю четвертую сторону двойного «Белого альбома». Во вкладыше к пластинке с текстами песен слова “in” не было. Леннон вновь оставлял место для двойственного толкования. Очевидно, что, хотя перезаписывать песню он не стал, но все революционные перипетии позднего лета и осени его пацифистского, антиреволюционного пафоса не изменили.

Подтверждением этому пониманию революции как феномена скорее интеллектуального, эстетического и психоделического (стоит напомнить, что 1968 год для Beatles, в особенности для Леннона, прошел под явственным влиянием ЛСД), чем социально-политического, тем более сопряженного с насильственным действием, стало появление номером пятым на той же четвертой стороне «Белого альбома» восьмиминутного звукового коллажа под названием “Revolution 9”. Благодаря своей глобальной универсальной популярности Beatles сделали немыслимое – радикальные художественные эксперименты типа «конкретной музыки» Пьера Шеффера и Пьера Булеза, cut-up или «метод нарезки» дадаистов и Уильяма Берроуза[67], алеаторика Джона Кейджа[68], шумовая музыка немца Карлхайнца Штокгаузена, известные тогда лишь узкому кругу знатоков и поклонников музыкального авангарда, внезапно стали достоянием миллионов рок-фанов, открыв перед ними абсолютно новые, немыслимые до тех пор, поистине революционные звуковые горизонты. Даже если огромное большинство поклонников Beatles к этому странному треку отнеслись поначалу в лучшем случае с недоумением, а то и с откровенной неприязнью (я хорошо помню, как в моем советском отрочестве многие сверстники при перезаписи «Белого» на магнитную ленту просто исключали непонятный звуковой хаос, не засоряя таким образом «стройный» ход альбома), “Revolution 9” все равно неизбежно расширяла сознание.

“Revolution 9” выросла из одного из дублей при записи “Revolution I”. После окончания основного корпуса песни Леннон, Харрисон, Старр, Йоко Оно и Джордж Мартин занялись конструированием коллажа. В ход пошло все: звуковые эффекты, в изобилии имевшиеся в фонотеке Abbey Road, обрывочные фрагменты из музыки Бетховена, Шумана, Сибелиуса, арабской песни и самих Beatles. Несмотря на сложность и кажущуюся структурную выстроенность конструкции, пьеса производит впечатление беспорядочного потока сознания, погруженного в очевидный психоделический транс.

Леннон называл “Revolution 9” «неосознанной картиной того, что, как я думаю, происходит, когда оно происходит, это рисунок революции». В более позднем интервью 1971 года он говорил: «Я думал, что создаю звуковую картину революции. Но я ошибался. Получилась на самом деле антиреволюция». Критик Иэн Макдональд усомнился в том, что Леннон задумывал композицию как концептуальное изображение революции в обычном смысле. По его мнению, она скорее – «сенсорная атака на цитадель интеллекта: революция в голове». Именно эту фразу – «Революция в голове» – Макдональд взял в качестве названия для своего монументального, основополагающего анализа творчества Beatles.

Метания Леннона между IN и OUT, между антинасильственным пацифистским пафосом психоделической «революции сознания» и реальными, решительными, без хиппистской раздвоенности, шагами по пути политических и социальных перемен стали определяющими для его духовных исканий и собственно музыкального творчества последующих нескольких лет.

Следующий после выхода «Белого» 1969 год прошел у него под знаком мира. 20 марта Джон и Йоко поженились, и медовый месяц превратился у них в Bed-Ins for Peace – широко разрекламированную публичную акцию за мир, в ходе которой новобрачные в течение двух недель не выбирались из постели – неделю в отеле Hilton в Амстердаме и неделю в Queen Elizabeth Hotel в Монреале, – бесконечно рассказывая многочисленным приглашенным журналистам о своих мирных устремлениях. Там же в Монреале, в пижаме и в постели, Леннон написал и впервые исполнил “Give Peace a Chance”. Сингл вышел в свет в начале июля, а 15 ноября песню скандировали полмиллиона участников мирной демонстрации в Вашингтоне в честь так называемого Дня моратория во Вьетнаме. Все последующие годы, вплоть до окончания войны песня была гимном антивоенного движения.

В 1970-м он записал вошедшую в альбом John Lennon Plastic Ono Band песню “Working Class Hero” – острополитичную социальную критику, которую он сам называл «революционной». В январе 1971-го британский писатель, журналист и леворадикальный активист Тарик Али[69], которого с Ленноном связывала давняя дружба, в интервью с музыкантом выразил свои революционные взгляды, в ответ на что Леннон тут же написал песню с недвусмысленно марксистским названием-лозунгом “Power to the People” (Власть народу). На обложке вышедшего в марте 1971 года сингла Леннон был сфотографирован в каске и с поднятым вверх в революционном приветствии сжатым кулаком. Текст – полная противоположность не только пацифистскому духу “Revolution”, но даже и ее амбивалентности – звучал более чем однозначно:

Вы говорите, что хотите революцию.

Так нам нужно браться за дело сразу.

Поднимайтесь на ноги,

Выходите на улицы.

Власть народу!

Годы спустя Леннон со смущением говорил об этой песне: «Я написал ее в полусне, просто хотел понравиться Тарику Али и его клану». Тем не менее, песня живет – американский сенатор-социалист Берни Сандерс использовал ее в качестве главного музыкального лозунга своей кампании в борьбе за Белый дом в 2016 и 2020 годах.

Поддержка политического радикализма со стороны Леннона песнями не ограничивалась. Как утверждает в своих мемуарах бывший сотрудник британской спецслужбы МИ-5 Дэвид Шейлер, он видел в архивах МИ-5 документы, подтверждающие денежные пожертвования, которые Леннон и Йоко делали в фонд так называемой «Временной Ирландской республиканской армии» – военизированной организации, в своей борьбе против британского контроля над Северной Ирландией вовсю прибегавшей к террору. Он же утверждал, что Леннон пожертвовал 46 тысяч фунтов троцкистской Революционной рабочей партии. Политическое крыло Ирландской республиканской армии партия Шинн Фейн и официальный биограф Beatles Хантер Дэвис подтверждали факт таких пожертвований.

Еще более одиозно выглядит сделанный Джоном и Йоко демонстративный жест в поддержку созданного активистом движения Black Power («Черная власть») Майклом де Фрейтасом, взявшим себе вслед за Малькольмом Иксом имя Майкл Икс, созданного им на севере Лондона так называемого «Черного центра», целью которого, как провозглашалось, была помощь бедным чернокожим подросткам. Контркультурную и якобы антирасистскую деятельность Майкл Икс сочетал с откровенным черным расизмом («у белых нет души», – заявлял он) и не менее откровенным гангстеризмом. Он был осужден и приговорен к 18 месяцам тюремного заключения за насильственное вымогательство и был освобожден после того, как Джон Леннон в январе 1971 года оплатил залог за его освобождения. А годом ранее 4 февраля 1970 года Джон и Йоко состригли волосы и на специальной церемонии в присутствии прессы передали мешок со своими волосами Майклу Иксу и «Черному центру» для продажи на аукционе. В 1972 году сам Майкл Икс бежал из Британии в свой родной Тринидад, где был приговорен к смертной казни за убийство и повешен в 1975 г.

В августе 1971 года Джон и Йоко окончательно перебрались в Нью-Йорк и довольно быстро попали под влияние уже американских левых радикалов Джерри Рубина и Эбби Хоффмана[70]. Поначалу это влияние было не очень очевидным, и пацифистский настрой продолжался: в октябре 1971-го в свет вышла, наверное, самая знаменитая ленноновская песня, ставшая гимном миру и надежде “Imagine”[71], а в канун Рождества весь Нью-Йорк был завешен огромными билбордами со словами “Happy Xmas (War is Over)” – «Счастливого Рождества (войне конец)» – названием вышедшей 1 декабря в свет одноименной антивоенной песни. Всю осень, однако, Джон и Йоко активно участвовали во всевозможных акциях протеста, устраиваемых Рубином и Хоффманом – в поддержку восстания заключенных тюрьмы Аттика, против задержания арестованных левых активистов Анджелы Дэвис[72] и Джона Синклера[73] и тому подобных.

Эти настроения полностью отразились в записанном в декабре 1971-го – марте 1972-го и вышедшем в свет в июне альбоме Джона и Йоко Some Time in New York City. Названия полных «революционного пафоса» песен: “Woman is the Nigger of the World”, “Attica State”, “Angela”, “John Sinclair”, “Born in a Prison”, “Sunday Bloody Sunday”, “Luck of the Irish” – говорят сами за себя. Последние две отражали события так называемого «кровавого воскресенья» 30 января 1972 года в североирландском городе Дерри, когда британские солдаты расстреляли мирную демонстрацию местных жителей. 13 человек, в том числе шестеро несовершеннолетних и один священник, были убиты.

Альбом Some Time in New York City был встречен уничижительной критикой – не столько из-за своего насквозь политизированного содержания, сколько из-за прямолинейного, малоизобретательного для битла, а, по мнению многих, откровенно убогого качества музыкального материала. Провалился он и в продажах, что было сильным и неприятным шоком для привыкшего к безусловному и безоговорочному успеху Леннона.

С тех пор и вплоть до трагической гибели в 1980 году к революционно-политической тематике в своих песнях Джон Леннон не обращался.

HELTER SKELTER

Как невинное упражнение Пола Маккартни в шумовой музыке стало триггером одного из самых громких преступлений века, превратилось в символ конца эры любви и мира и мимоходом дало толчок возникновению хеви-метала

В английском языке есть замечательное, но, к сожалению, довольно трудно переводимое на русский выражение “for the wrong reasons”. В принципе общий смысл его понятен даже буквально, хотя буквальный перевод – «по не тем причинам» – звучит довольно неуклюже, далеко не столь емко и красиво, как оригинальная английская идиома.

Этот небольшой лингвистический экскурс потребовался мне для того, чтобы объяснить попадание в наш список главных песен века битловской “Helter Skelter”. Нет, я вовсе не хочу сказать, что это плохая песня (много ли вы знаете у Beatles плохих песен?). По-своему она совершенно замечательная, обладает немалыми музыкальными достоинствами и даже считается то ли родоначальником, то ли предвестником одного очень популярного в последующие десятилетия рок-жанра. Однако об этом позже.

«Не те причины», сделавшие “Helter Skelter” необходимым предметом для нашего разговора, – именно что «не те». Они не имеют никакого отношения ни к музыке песни, ни к ее тексту, ни к интенциям ее авторов и исполнителей. И, тем не менее, она стала двигателем, мотором, триггером и символом одного из самых страшных, самых зловещих и самых скандальных преступлений ХХ века – убийства в августе 1969 года так называемой «семьей» Чарльза Мэнсона беременной на девятом месяце американской кинозвезды Шэрон Тейт и ее друзей. Так же как “Sympathy for the Devil” Rolling Stones неразрывно ассоциируется с убийством «Ангелами ада» одного из зрителей на рок-фестивале в Альтамонте, “Helter Skelter” неразрывно повязана со зловещим Мэнсоном. Две трагедии разделены интервалом в несколько месяцев, и сами они, и связанные с ними две песни стали символом конца 1960-х, конца эры любви и мира, крушения идеалистических надежд и иллюзий всего движения хиппи.

И если Мик Джаггер и его группа в пору создания “Sympathy for the Devil” вовсю заигрывали с дьявольщиной (см. главу Sympathy for the Devil в этой книге), то в целом более благодушный и позитивно настроенный Пол Маккартни, создавая “Helter Skelter”, руководствовался куда более невинными мотивами.

Да, его раззадорило прочитанное им в Melody Maker интервью Пита Таунсенда, в котором тот сказал: «Мы только что записали самый грязный, самый громкий, самый безумный рок-н-ролл, который вам когда-либо доводилось слышать». Таунсенд имел в виду вышедший в сентябре 1967 года сингл его группы The Who “I Can See for Miles”. Привыкший к безраздельному первенству Beatles Маккартни решил «перегреметь» и «переорать» конкурентов, тем более что сама песня The Who, как ему показалось, вовсе не соответствовала хвастливому заявлению Таунсенда. «Я люблю шум», – говорил Пол, объясняя идею “Helter Skelter” в интервью Радио Люксембург в связи с выходом «Белого альбома», и в этой песне он решил, по собственному признанию, довести этот шум до абсурда[74].

В британском английском “helter skelter” – известная Маккартни с детства и популярная с начала ХХ века на многочисленных ярмарках и в парках забава. Представляет она собой довольно высокую, метров пятнадцать, конусообразную деревянную башню, окаймленную обвивающим ее спиральным спуском-горкой, по которому дети, да и взрослые, взобравшись на вершину по лестнице внутри башни, с криком и визгом стремительно летят вниз. Отсюда и переносное значение словосочетания – сумятица, хаос, кавардак – как нельзя больше подходившее для обозначения того беспорядочного шума, которым Маккартни решил наполнить свою композицию.

Записывать ее начали в июле 1968 года. В полном соответствии с характером песни в студии во время записи «оттягивались по полной». Как вспоминает продюсер одной из сессий Крис Томас, пока Маккартни во всю силу легких и голосовых связок орал в микрофон, Харрисон водрузил на голову горящую пепельницу и носился по студии, изображая Артура Брауна[75]. Было сделано около двадцати дублей, самый длинный из которых растянулся на 27 (!) минут. В итоге в альбом пошла сокращенная до четырех с половиной минут версия.

Текст – на первый взгляд довольно простой – описывает резкие взлеты и падения на стремительном спуске: «Долетаю донизу и опять взбираюсь наверх, останавливаюсь, поворачиваюсь и опять лечу». Вместе с тем в нем можно увидеть и аллегорию безудержной сексуальной вакханалии. Вакханалия эта – ни на секунду не прекращающийся рев гитар, усиленный саксофоном (!) Леннона и трубой битловского ассистента Мэла Эванса (оба на этих инструментах играть не умели и лишь усиливали общую какофонию) – никак не желает кончаться: несколько раз музыка вроде бы затихает, чтобы вновь вернуться со всей силой. И даже когда, как кажется, она уже затихла совсем, она вновь, как зомби из могилы, восстает из небытия, чтобы завершиться истошным воплем Старра: “I got blisters on my fingers!” (У меня волдыри на пальцах!) «И это была не шутка, – рассказывал Маккартни автору его биографии Барри Майлсу – Ринго молотил по барабанам с такой яростью, что пальцы его на самом деле кровоточили».

За год до записи “Helter Skleter” в студии Abbey Road, летом 1967-го – тем самым «летом любви», которое стало пиком и символом мира, надежды и «силы цветов» – в ставшем центром всего движения хиппи сан-францисском районе Хейт-Эшбери появился только что освободившийся из тюрьмы Чарльз Мэнсон.

17 лет из своих 32 Мэнсон провел в заключении за самые различные преступления – от угона автомобиля до кражи чеков. Именно в тюрьме в 1964 году он впервые услышал Beatles, любовь к их музыке быстро превратилась в одержимость. Однокамерник научил его играть на гитаре, и он грозился стать «больше, чем Beatles».

Мэнсон был намного старше большинства обретающихся на улицах и в парках калифорнийского города «детей цветов» и довольно скоро стал для многих из них, преимущественно молодых наивных девчонок, своего рода гуру. Своих последовательниц он объединил в так называемую «Семью» и проповедовал среди них сумбурную философско-религиозную мешанину из христианства, сатанизма, сайентологии и расовой ненависти.

В его больном воображении выстроился целый план расовой войны, для разжигания которой он планировал серию жестоких убийств, подстроив их так, чтобы вина пала на афроамериканцев, что вызвало бы гнев белых, ответное восстание черных и начало жестокого и беспощадного расового холокоста.

Выход «Белого альбома» Beatles в конце ноября 1968 года он воспринял как сигнал. Входившая в «Семью» Кэтрин Шер рассказывала: «Когда вышел «Белый альбом», Чарли слушал его не переставая. Он был уверен, что Beatles находятся на той же волне, что и он, что все должно обрушиться, и что мы находимся на пороге черного бунта. Дело не в том, что, слушая «Белый альбом», он начал следовать тому, что, как ему казалось, говорили в нем Beatles. Дело в том, что он был убежден, что Beatles говорят о том же, о чем и он говорил годами».

Сигналов этих Мэнсон в «Белом альбоме» нашел для себя множество. “Revolution I” при всей двусмысленности ленноновской позиции (см. главу Revolution в этой книге) он воспринимал как призыв к революции, а строчку “We’d all love to see the plan” («мы все хотели бы увидеть план») как необходимость ему самому обнародовать свой план. Звуковой хаос “Revolution 9” с ее взрывами, выстрелами, выкриками он воспринял как картину библейского Апокалипсиса, изложенную в Откровении Иоанна Богослова 9: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны». Тем более что английское слово «откровение» – revelation – созвучно слову revolution. Строчка из “Blackbird” “All your life, you were only waiting for this moment to arise” («Всю свою жизнь ты лишь ждал этого момента, чтобы восстать») для него была прямым призывом к восстанию. Харрисоновская “Piggies” («Хрюшки») для него была воплощением презрительного неприятия истеблишмента. «Свиньями» и хиппи, и черные радикалы называли полицейских. Справедливости ради надо сказать, что тут его трактовка была не совсем лишена оснований. Харрисон свою метафору основывал на оруэлловском «Скотном дворе», и, если у Оруэлла восставшие свиньи на ферме олицетворяют коммунистическую диктатуру, то для Харрисона песня стала, по его собственному признанию, «социальным комментарием» алчности и жестокости капиталистического общества. Список выявленных Мэнсоном в песнях «Белого альбома» подобного рода «откровений» можно продолжить.

Но главный битловский месседж Мэнсон услышал именно в “Helter Skelter”. В Америке давший название песне ярмарочный аттракцион был неведом, и за обозначающим в переносном значении словосочетания хаос и хаотичным, апокалиптическим звучанием песни он услышал то, что хотел слышать.

«“Helter Skelter” означает смятение и хаос. Буквально. Это не мой заговор. Это не моя музыка. Я слышу лишь то, о чем она говорит. Она говорит: “Восстань!” Она говорит: “Убей!” Почему надо винить меня? Я не писал эту музыку. И не я принес это в общественное сознание», – говорил он на суде в ноябре 1970 года.

Весной 1968 года, за полгода до выхода «Белого альбома» «Семья» Мэнсона перебралась из Сан-Франциско на юг, в Лос-Анджелес, и поселилась в доме барабанщика Beach Boys Денниса Уилсона, который имел неосторожность подобрать голосующих на улице двух девчонок и дать им приют. За двумя последовали и остальные, в том числе и их гуру Мэнсон. Поначалу Уилсона это не смутило, он давал «семье» деньги и помогал Мэнсону в осуществлении его мечты стать рок-музыкантом – в том числе и ставшим роковым знакомством с музыкальным продюсером Терри Мэлчером, который пообещал посодействовать ему в издании альбома.

К лету менеджер Уилсона все же выставил «Семью» из дома своего подопечного, и вся компания переместилась на Ранчо Спэн, в течение долгого времени служившее местом съемок ковбойских фильмов. Жизнь сопровождалась ритуальными убийствами животных, мессами дьяволу и сексуальными оргиями. Тут подоспел «Белый альбом», и поначалу смутные планы Мэнсона под влиянием сформировавшегося у него в сознании извращенного понимания смысла битловских песен начали обретать реальную зловещую форму.

В течение первых месяцев лета 1969 года Мэнсон и его подручные совершили несколько убийств, обставляя их таким образом, чтобы подозрения полиции пали на партию чернокожих радикалов «Черные пантеры». Цель Мэнсона, которую он открыто декларировал «Семье», состояла в разжигании расовой войны в Америке.

В ночь с 8 на 9 августа четверо членов «Семьи» – три девушки и один парень – по указанию Мэнсона отправились мстить в дом его обидчика, не сдержавшего обещания помочь ему в музыкальной карьере продюсера Терри Мэлчера. Мэнсон знал, что из своего дома Мэлчер уже съехал, и там поселились новые жильцы. Не знал он, правда, – или это его не волновало – что жильцами этими были модный после успеха своей вышедшей годом раньше картины «Ребенок Розмари» недавний эмигрант из Польши кинорежиссер Роман Полански и его находящаяся на девятом месяце беременности жена – популярная актриса и модель Шэрон Тейт. Своим подопечным Мэнсон велел убить находившихся в доме «свиней» и забрать все обнаруженные там деньги.

Поручение было выполнено – нападавшие зарезали или застрелили четырех человек – саму актрису и троих ее друзей. На входной двери в дом кровью Тейт было написано: «СВИНЬЯ».

На следующий день «на дело» отправился уже сам Мэнсон с еще пятью подручными. На сей раз их жертвами стала пара столь же невинных людей – супруги Лено и Розмари ЛеБьянка. Для этих двух бедняг символика битловских песен приобрела самое что ни на есть буквальное воплощение. В соответствии с заключительной строчкой песни “Piggies” “Clutching forks and knives” (сжимая вилки и ножи) в горле Лено торчал нож, а в животе – вилка. Их кровью на стене было начертано: «СМЕРТЬ СВИНЬЯМ!» и с ошибкой – «HEALTER SKELTER», а на животе мужчины было вырезано слово «ВОЙНА».

Кровавая резня потрясла весь мир, и в особенности – после того, как в ходе процесса Мэнсон делился своими навеянными на него битловскими песнями прозрениями – самих Beatles, которым многие годы приходилось так или иначе, оправдываясь, комментировать произошедшее.

«Вся эта мэнсоновская история, построенная якобы на песне Джорджа о свиньях и песне Пола об английском ярмарочном аттракционе, не имеет никакого отношения к реальности», – говорил Леннон в одном из своих последних интервью в 1980 году.

«Чарльз Мэнсон нашел связь “Helter Skelter” с четырьмя всадниками Апокалипсиса. Я и по сей день не знаю, что это такое. Это из Библии, из книги Откровений. Я ее не читал и знать этого не могу. Но в его сознании мы были этими четырьмя всадниками, а “Helter Skelter” была нашим посланием, и раз мы прибыли, он решил, что можно идти и убивать всех подряд», – писал Маккартни в сопроводительном тексте к вышедшей в 1996 году «Антологии»[76].

Разумеется, ни одному здравомыслящему человеку не приходило в голову вслед за Мэнсоном считать Beatles и их песни причиной его страшных преступлений.

Но разорвать сложившуюся с тех пор в сознании многих людей связь “Helter Skelter” не только с самим Мэнсоном и его злодеяниями, но и с таящимися в глубинах рок-музыки темными, дьявольскими, сатанинскими силами стало невозможно.

Ведший дело Мэнсона и его «Семьи» лос-анджелесский прокурор Винсент Бульози свою книгу воспоминаний о процессе так и назвал: «Helter Skelter: Подлинная история убийств Мэнсона». Также “Helter Skelter” были названы и два телефильма, посвященные этим событиям.

В 2019 году, к 50-летию трагедии с убийством Шэрон Тейт, Квентин Тарантино выпускает восстанавливающий ее фильм «Однажды в Голливуде», а в 2021-м издает основанный на фильме одноименный роман. Переписав историю, Тарантино не дает Мэнсону и его подручным совершить свои злодеяния. Их – грязных, физически и морально нечистоплотных хиппи – побеждает старый добрый Голливуд в лице выходящей из моды кинозвезды Рика Далтона (Леонардо ди Каприо) и его помощника, невозмутимого и непобедимого Клиффа Бута (Брэд Питт). “Helter Skelter” и одержимость Мэнсона битловскими песнями в фильме даже не упоминаются, но тем не менее Тарантино совершенно недвусмысленно расставляет акценты в своих симпатиях-антипатиях относительно всего того эпохального культурного, идеологического и мировоззренческого противостояния, которым была отмечена эпоха 60-х.

И даже несомненные музыкальные достоинства “Helter Skelter”, в особенности проявившиеся годом-двумя позже, когда стало ясно, что ее неуемный роковый драйв и шквал музыкальной энергии заложили основы появившегося на рубеже 60-70-х хард-рока, а затем и его отпрыска хеви-метал, не в полной мере спасли репутацию песни.

В каком-то смысле даже наоборот. Преклонение идеолога Led Zeppelin Джимми Пейджа перед оккультистом, мистиком и последователем Сатаны Алистером Кроули и сатанинские аллюзии Black Sabbath, не говоря уже о куда более откровенных подобных проявлениях их многочисленных хевиметаллических последователей вновь заставили проводить по большей части ни на чем не основанные параллели с прото-хеви-металом “Helter Skelter” – невинным упражнением Пола Маккартни в шумовой музыке.

SYMPATHY FOR THE DEVIL

Как вдохновленный булгаковским «Мастером и Маргаритой» Мик Джаггер создал манифест дьявольщины и песню-предупреждение

Позвольте представиться —

Я человек с деньгами и со вкусом,

Я прожил долгую-долгую жизнь

И немало душ украл я на погибель.

Я был там, когда Иисус

Был полон сомнениями и болью,

И я убедился, что Пилат умыл руки,

Определив его судьбу.

Рад познакомиться —

Надеюсь, вы уже догадались, кто я.

Но природа моих игр

Для вас – загадка.

Я бродил по Петербургу,

Когда настало время перемен.

Это я убил царя и его министров

И слушал отчаянные и тщетные

Крики царевны Анастасии.

Я ехал на танке

В чине генерала,

Когда бушевал блицкриг

И мертвые тела гнили на земле.

Я злорадно взирал,

Как ваши короли

Веками сражались друг с другом

За ими же придуманных богов.

Я взывал:

«Кто убил Кеннеди?»

Хотя на самом деле

Убили его я и ты.

Позвольте представиться —

Я человек с деньгами и со вкусом.

Каждый коп – преступник.

И все грешники – святые.

Орел – та же решка.

Зовите меня Люцифер.

Меня надо сдерживать.

Так что, если мы встретимся,

Будьте со мной почтительны,

Проявите симпатию и такт,

Всю усвоенную вами вежливость —

А то я и вашу душу я погублю, ага!

Скажи мне, крошка, как меня зовут,

Скажи мне, милая, угадала ли ты мое имя,

Мое имя…

Таким зловещим «дьявольским» манифестом-исповедью под названием «Симпатия к Дьяволу» открывался вышедший 6 декабря 1968 года альбом Rolling Stones Beggars Banquet. Пока Beatles мучительно колебались и метались между миром и любовью “All You Need Is Love” и манящим бунтарским пафосом “Revolution”, их извечные друзья-соперники, в полном соответствии со своим имиджем «плохих парней», откровенно, пусть и несколько демонстративно-показно, стали заигрывать с культом зла, с сатанизмом и дьявольщиной.

Еще предыдущий, вышедший в 1967 году альбом уже получил «дьявольское» название Their Satanic Majesties Request («Их сатанинские величества просят»), хотя то провокационное[77] название было всего лишь иронически-пародийным парафразом красовавшейся в паспорте каждого британца надписи: «Государственный секретарь Ее Британского Величества просит и требует от имени Ее Величества предоставлять подателю сего право беспрепятственного проезда и оказывать ему всяческое содействие и защиту». Однако казавшаяся тогда всего лишь невинной шуткой заявка на «чертовщину» уже год спустя в “Sympathy for the Devil” получила свое полноценное развитие.

На самом деле именно темное, дьявольское начало, столь явственное в воспитавшем Stones блюзе, было для них принципиально важно – еще задолго и до “Sympathy for the Devil”, и до Their Satanic Majesties Request. Еще в породившей его корневой афроамериканской традиции блюз, с его бытованием в низкопробных дансингах, дешевых питейных заведениях и борделях считался «дьявольской» музыкой, музыкой низа – антитезой певшимся в церквях и обращенным ввысь к Богу величественным духовным спиричуэлам и госпел. Дьявольское происхождение блюза накрепко утвердила и укоренившаяся в 1930-е годы в деревенской негритянской среде американского Юга переиначенная из средневековой истории о Фаусте и Мефистофеле легенда о блюзовом певце и гитаристе Роберте Джонсоне. (См. статью Cross Road Blues в этой книге).

В итоге к 1968 году Stones для консервативной прессы, церковников, встревоженных тлетворным влиянием на своих детей родителей, да и для власти стали символом не только сексуальной разнузданности – “(I Can’t Get No) Satisfaction”, “Let’s Spend the Night Together”, – но и того самого «дьявольского» начала – их обвиняли чуть ли не в приверженности сатанизму. Американский авангардный режиссер Кеннет Энгер хотел снимать Джаггера в роли Люцифера. Им самим этот имидж всячески импонировал, и “Sympathy for the Devil” стала самым явственным и откровенным воплощением этой самой «симпатии к дьяволу».

“Sympathy for the Devil”, однако, не блюз (о ее музыкальной форме мы еще поговорим), и коренится она не столько в блюзовой образности, сколько в традициях европейской культуры и в осознании ее автором Миком Джаггером того переломного, смутного времени, каким был 1968 год, и невозможности дальше пребывать в тех хиппистски-благостных идеалах, которые породило предшествующее «лето любви».

«Время, когда была написана эта песня, – говорил он, – было временем смятения и неразберихи. Это был первый мирового масштаба хаос со времен Второй мировой войны. А смятение – плохой союзник для мира и любви».

На самом деле в этих словах есть объяснение подлинного смысла песни. При всей подлинной, настоящей, если угодно, нутряной тяге Stones к «темному» блюзовому началу, “Sympathy for the Devil” с ее якобы сатанизмом – явление сугубо интеллектуального свойства.

В качестве основных источников вдохновения для песни Джаггер называл Бодлера и Булгакова.

Французский поэт Шарль Бодлер (1821–1867) с его «Цветами зла», публикация в 1857 году которых привела к грандиозному скандалу, судебному процессу и штрафу за нарушение норм общественной морали, с середины XIX века воплощал в своей поэзии такое же темное, как и блюз, начало. «Она возникла из старой идеи Бодлера, хотя я могу ошибаться. Иногда, проглядывая книги Бодлера, я ее там не нахожу. Наверное, какие-то пару строк я оттуда взял и развил их в дилановском духе» – говорил он в одном интервью.

Куда более явственно и очевидно влияние булгаковского «Мастера и Маргариты», опубликованного в английском переводе в 1967 году[78], за год до написания песни. Марианна Фейтфулл, тогдашняя подруга Джаггера, рассказывала: «Я заставила Мика прочесть «Мастера и Маргариту», и из этой книги, в результате наших с ним длительных ее обсуждений, и выросла песня».

Параллели с булгаковским романом очевидны. Джаггер-Люцифер, как и Воланд, начинает с представления себя («Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам», – говорит Воланд Берлиозу и Бездомному).

Джаггер обожал историю, жадно глотал исторические книги (тому есть немало свидетельств близких ему людей от Кита Ричардса до его дочери Джорджии Мэй), и своего героя-дьявола он отправляет в переломные моменты человеческой истории: в Иерусалим накануне распятия Христа, в Петербург в момент революции, на фронт Второй мировой, в Даллас в день убийства президента Кеннеди.

Как и Воланд, его Люцифер ведет со своими собеседниками разговор о Христе и Пилате, и, как и Воланд, ставит под сомнение, а то и уничтожает все категории добра и зла (Каждый коп – преступник/И все грешники – святые/Орел – та же решка). А главное – он вскрывает дьявольское начало в каждом из нас (Я взывал: «Кто убил Кеннеди?»/Хотя на самом деле/Убили его я и ты).

Песня мгновенно – и ожидаемо! – обросла обширной мифологией, масштабы которой сами Stones при всем своем заигрывании с чертовщиной предвидеть не могли.

6 декабря 1969 года – ровно через год (!) после выхода Beggars Banquet с “Sympathy for the Devil” и на следующий день (!) после выхода следующего альбома с пророчески-говорящим названием Let It Bleed («Пусть льется кровь») группа выступала на превратившемся в кровавое побоище бесплатном концерте на гоночной трассе Альтамонт в 60 километрах от Сан-Франциско перед толпой в 500 тысяч человек. Концерт должен быть стать калифорнийским продолжением прошедшего четырьмя месяцами ранее «праздника мира, любви и музыки» в Вудстоке, но приглашенные в качестве охраны байкеры «Ангелы Ада» безжалостно разгоняли толпу и, в конце концов, убили одного из зрителей, 18-летнего чернокожего студента Мередита Хантера. Журнал Rolling Stone в своей статье сразу после Альтамонта написал, что убийство – символически – произошло под звуки “Sympathy for the Devil”. На самом деле это было не так. «Дьявольская» песня была сыграна несколькими минутами ранее, а в момент трагедии со сцены звучала “Under My Thumb”. Однако во всеобщем сознании эта версия укрепилась и еще больше укрепила зловещую репутацию и песни, и самой группы.

«Для меня было странно, когда о нас после “Sympathy for the Devil” стали говорить как о чуть ли не поклонниках Сатаны, – говорил уже много позже Джаггер. – Ведь это была всего лишь одна песня, не целый альбом, обложка которого была испещрена оккультными знаками. Люди с готовностью восприняли эту мифологию, и она тянется и по сей день к многочисленным группам хеви-метал. Некоторые всю жизнь себе на этом построили, как Джимми Пейдж[79], например».

Кит Ричардс говорил об изменении имиджа группы после появления “Sympathy for the Devil”: «До этого мы были невинные ребята, просто желающие веселиться и хорошо проводить время. Но нас все стали считать злом. То есть я зло. В самом деле? И ты начинаешь задумываться над тем, что такое зло. Не знаю, сколько людей считают Мика дьяволом, а сколько просто хорошим рок-артистом. Есть приверженцы черной магии, которые думают, что мы действуем как тайные агенты Люцифера, есть и другие, кто думает, что мы и есть Люцифер». А завершает он той же мыслью, что звучит в песне, и что на самом деле есть глубокое понимание двойственности человеческой природы: «В каждом из нас есть Люцифер». А Альтамонт просто подтвердил эту двойственность, явив миру оборотную сторону медали, которая таилась за идеалистическим видением 60-х и которому этот самый Альтамонт положил безжалостный и трагический конец.

Но, что бы ни замысливали и что бы ни говорили сами музыканты, во всеобщем сознании, песня открыла ящик Пандоры, или, как говорит в своей книге об оккультизме в рок-музыке сам музыкант и оккультист Киран Леонард, «она ногой вышибла дверь, через которую в музыкальный мейнстрим полилась дьявольщина».

Были, впрочем, и такие, кто точнее понимал не столько «дьявольский», сколько контркультурный смысл песни. Один из самых видных апологетов воплощенного в переломном 1968 году разрушительного революционного сознания и не менее разрушительного революционного действия французский кинорежиссер Жан-Люк Годар справедливо или нет воспринимал Rolling Stones как музыкально-идейное воплощение столь милого его сердцу революционного пафоса. Прослышав о новой песне, он отправился в Лондон, чтобы заснять на пленку процесс ее записи в лондонской студии Olympic. В появившемся в результате фильме под тем же названием “Sympathy for the Devil” скрупулезно заснятые крайне любопытные кадры всех этапов работы группы над песней перемежаются смотрящимися сегодня в высшей степени наивно политическими марксистскими лозунгами и бряцаньем оружием снятых на побережье южной Англии «Черных пантер».

Помимо навязанной Годаром песне политико-идеологической нагрузки его фильм прекрасно иллюстрируют эволюцию музыкального облика и формы песни.

В первоначальной еще под акустическую гитару авторской версии Джаггера она звучала как традиционный фолк-блюз. Но Ричардс, чтобы избежать чрезмерной, помпезной серьезности, предложил поменять ритм и превратить песню в… самбу, раскачивающе-свингующий, идущий от культа вуду завораживающий сатанинский танец на обломках цивилизации. Джаггер назвал его «гипнотическим», а Ричардс – «безумным». О том, как создавалась музыкальная фактура песни, лучше всего рассказал барабанщик группы Чарли Уоттс:

«От сочетания инструментальных красок захватывало дух. В основе всего – ритм-секция, с конгами, маракас и раздолбанное «хонки-тонк» пианино[80]. Затем короткие, острые, резкие всплески гитары Кита – зловещая радость Сатаны. На заднем фоне – истеричные дикарские подвывания «ву-ву, ву-ву». И надо всем парит Мик – выразительный, четкий и ясный дьявол, которому, совершенно очевидно, очень нравится его работа. Он четок не только в выборе слов, но и в развитии мелодии, в безукоризненно точном интонировании фраз и в драматичных паузах. Все вместе создает невероятно сильный эффект. Когда слышишь такого мага, единственное, на что ты способен – слепо следовать за ним и беспрекословно ему повиноваться».

«Истеричные дикарские подвывания», которые на самом деле звучат не столько зловеще, сколько иронично, вместе c Ричардсом, басистом Билли Уайманом и продюсером записи Джимми Миллером обеспечили и околачивавшиеся все время в студии подруги Джаггера и Ричардса Марианна Фейтфулл и Анита Палленберг.

С тех пор, вот уже более полувека, “Sympathy for the Devil” живет своей собственной жизнью.

Певец контркультуры, основатель стиля гонзо-журналистики Хантер Томпсон[81], впервые прославившийся своим описанием года, проведенного с ангелами ада (документальная книга «Ангелы Ада», 1967), в своем самом знаменитом романе «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» (1971) рассказывает, как он сотни раз слушал песню, стремясь в наркотическом трипе удержать сознание.

Она существует в многочисленных кавер-версиях. Самый грандиозный проект, связанный с “Sympathy for the Devil”, предприняли в 1988 году известные словенские пересмешники Laibach, который записали целый альбом с семью различными версиями песни. Каждая звучала по-своему – некоторые по-английски, некоторые по-немецки, одна инструментальная, каждая концентрировалась на одном из главных моментов песни – Иисусе с Пилатом, Кеннеди, царевне Анастасии и т. д. А главный клип был снят в характерной для Laibach тоталитарной эстетике.

А закончить хочется словами Кита Ричардса: «Надо признать тот факт, что зло существует, и что нам нужно научиться жить с ним. “Sympathy for the Devil” – песня, которая говорит: «Не забывайте о нем, если мы будем ему противостоять, то он окажется без дела».

JE T’AIME… MOI NON PLUS

Как благодаря скандально-вызывающей откровенности Сержа Гейнсбура и Джейн Биркин секс вошел в мейнстрим популярной культуры

“Sex, drugs and rock’n’roll” – эта классическая формула «святой троицы» революционной эпохи 60-х стала популярной на самом деле уже в следующем десятилетии, после вышедшей в 1977 году одноименной песни британского панка-интеллектуала Иэна Дьюри. Однако сама фраза в несколько ином виде: «У контркультуры есть свои святыни: секс, наркотики и рок» впервые прозвучала в 1969 году в статье в американском журнале Life. Еще два года спустя ее уже категорически закрепил британский журнал Spectator: «Молодежная культура – это секс, наркотики и рок-н-ролл».

С момента рождения рок-н-ролла секс был его неотъемлемой составной частью. Чак Берри, Литтл Ричард, Элвис Пресли, Джерри Ли Льюис просто источали секс. И безудержным, оргиастическим ритмом, и недвусмысленными позами, жестами и движениями, и суггестивными, пусть и завуалированными в звукоподражании текстами, и поведением и жизнью вне сцены.

Откровенно читающиеся намеки на секс звучали в названиях песен: “(I Can’t Get No) Satisfaction”, “Let’s Spend the Night Together”, “Come Together”[82]. Но никогда прежде секс столь явственно, откровенно и вызывающе-бесстыдно не проникал в популярную музыку, как в вышедшей в свет во Франции в феврале 1969 года песне “Je t’aime… moi non plus” французского поэта, плейбоя и шансонье Сержа Гейнcбура, которую он записал в дуэте со своей английской подругой-любовницей Джейн Биркин.

Сексуальная революция была в самом разгаре. Появление противозачаточных таблеток раскрепостило женщин и привнесло желанную сексуальную свободу в и без того крушащий все социальные запреты дух «детей цветов», полным цветом расцветший в «лето любви» 1967 года. Литература и кино становились все более смелыми и отважными в публикации и изображении обнаженной натуры и сексуальных сцен – хотя время от времени им и приходилось бороться с не сдающейся цензурой и отстаивать свое право на свободу в судах. Более того, даже откровенное, бесстыдно сбросившее фиговые листки и искусства, и даже «мягкой» эротики жесткое порно постепенно легализовывалось – сначала в либеральных скандинавских странах, а потом и в остальной Европе.

Но даже и в этом контексте звучащие на фоне расслабленно-чувственного органа недвусмысленно оргазменные вздохи и стоны любовной пары, составившие большую часть четырехминутной композиции, произвели и в либеральной Франции, и за ее пределами эффект разорвавшейся бомбы – несмотря на всю осторожность издавшей пластинку фирмы. Единственная надпись на белом, «слепом» конверте гласила: «Не для лиц моложе 21 года». В Британии, Испании, Швеции, Бразилии и Португалии власти запретили трансляцию песни по радио. В родной Франции радиоэфир был дозволен только после 11 вечера.

Ватикан категорически осудил песню и отлучил от церкви главу фирмы грамзаписи, которая осмелилась издать сингл в Италии. «Папа Римский – наш лучший пиарщик» – так прокомментировал решение католической церкви циничный Гейнсбур. И на самом деле, запреты и осуждения, как это часто бывает, коммерческому успеху только помогли. В Британии “Je t’aime… moi non plus” стала первой неанглоязычной песней, взобравшейся на первое место хит-парада.

Нельзя сказать, что такая реакция была неожиданной. Прожженному цинику Гейнсбуру она была, безусловно, на руку. А вот его предыдущая любовница Брижжит Бардо, глядя на разразившийся скандал, по всей видимости, с облегчением перекрестилась: пронесло! Ведь на месте обретшей теперь сомнительную славу Джейн Биркин должна была быть она.

Ведь свою песню Гейнсбур (при рождении фамилия его – сына еврейских иммигрантов из России – была Гинзбург, он ее слегка видоизменил в честь своего любимого художника Томаса Гейнсборо[83]) написал еще летом 1967 года, в то самое «лето любви», и тогда же отправился в студию со своей возлюбленной, главной французской кинозвездой, известной всему миру по инициалам ББ. Бардо было 33 года, еще в 50-е она стала признанным секс-символом благодаря раскованным ролям в целой серии громких фильмов – как во Франции, так и в Голливуде, самым знаменитым из которых был «И Бог создал женщину» (1956), снятый ее первым мужем режиссером Роже Вадимом. Годом раньше, в 1966-м, она в очередной раз вышла замуж – за немецкого бизнесмена, мультимиллионера и плейбоя не хуже Гейнсбура Гюнтера Закса. Однако уже через год он стал своей звездной жене изменять, и именно в этот момент судьба столкнула ее с Гейнсбуром.

Познакомились они на каком-то телешоу. 39-летний Гейнсбур был мгновенно очарован, но, как это было ему свойственно, изрядно напился, и его пьяные ухаживания и предложения совместной работы были отвергнуты – как ему показалось, окончательно и бесповоротно. Однако на следующее утро ББ позвонила ему сама – все же олицетворявший богемный шик и сочетавший в себе французский лоск с битнической брутальностью знаменитый уже к тому времени поэт и певец не оставил ее равнодушной. Она сказала, что готова с ним поработать при условии, что он напишет для нее «самую прекрасную любовную песню, которую только можно вообразить». Воодушевленный Гейнсбур написал сразу две: “Bonnie and Clyde” – о паре американских гангстеров 30-х годов, романтизированных только-только вышедшим тогда, летом 1967 года, одноименным фильмом с Уорреном Битти и Фэй Дэнауэй в главных ролях, и “Je t’aime… moi non plus”. Завораживающая мелодия, которую чувственно наигрывал перекликавшийся с главным поп-хитом лета 1967 года песней Procol Harum “A Whiter Shade of Pale” орган, вполне устроила Бардо. С текстом, правда, было сложнее. Песня была построена в виде диалога между влюбленными, и на признание женщины «Я тебя люблю…» мужчина отвечал: «я тебя тоже нет». Этот словесный парадокс, давший, мягко говоря, неортодоксальное название для лирической песни, провокатор Гейнсбур позаимствовал у еще большего, чем он, провокатора Сальвадора Дали, который как-то сказал: «Пикассо – испанец, я тоже. Пикассо – гений, я тоже. Пикассо – коммунист, я – тоже нет». В процессе обсуждения Гейнсбур и ББ стали любовниками и в самом конце 1967 года в парижской студии записали песню. Студия, где записывался вокал, была крохотной и, запись, по словам звукорежиссера Уильяма Флажоле, сопровождалась «усиленным петтингом».

Слухи о скандальной записи, зафиксировавшей чуть ли не реальный половой акт в студии, просочились в прессу, и Бардо, под нажимом мужа и, опасаясь, что публикация песни сильно повредит ее репутации, наложила на издание пластинки вето. Гейнсбур совершенно искренне недоумевал: «Музыка эта очень чистая. Впервые в жизни я написал песню о любви и что произошло? Восприняли ее совершенно неверно».

Поиски замены внезапно то ли испугавшейся, то ли охваченной приступом целомудрия Бардо долго были безрезультатными. Отказалась даже Мэрианна Фейтфулл, которой, казалось, нечего было уже терять: во время антинаркотического рейда полиции в доме Кита Ричардса в феврале 1967 года она была застигнута только в накинутой на голое тело простыне, и газеты стали полниться (абсолютно ложными!) слухами о том, что Мик Джаггер в момент появления полиции поглощал торчащий у нее из вагины батончик Mars.

Тем временем у Гейнсбура появилась новая возлюбленная – 21-летняя британская актриса и певица Джейн Биркин, мелькнувшая до этого в эпизодических ролях в фильмах Микеланджело Антониони «Блоу-ап» и «Калейдоскоп» и известная еще и тем, что в 1965 году, в возрасте 19 лет, она стала женой композитора Джона Бэрри, автора музыки к фильмам о Джеймсе Бонде. Биркин настолько очаровалась мужественным Сержем, что с готовностью согласилась перезаписать его хоть еще и не изданную, но уже скандальную песню. Отчасти ее решимость объяснялась и боязнью потерять вновь обретенную любовь: «Я спела песню только потому, что не хотела, чтобы ее спела другая женщина». Сама мысль о том, что кто-то будет в студии изображать столь откровенную страсть с ее возлюбленным, была для нее недопустима.

Версия с Биркин получилась еще более откровенно эротичной, чем с Бардо. На сей раз записывали в Лондоне, и вновь пресса стала полниться предположениями о том, что запись зафиксировала реальный половой акт между партнерами. «Слава Богу, это было не так. В противном случае записи хватило бы на долгоиграющую пластинку», – прокомментировал эти слухи Гейнсбур.

Вышедшая в феврале 1969 года пластинка покорила мир, сделала Гейнсбура и Биркин всемирными звездами, а главное – стала символом и знаменем сексуального раскрепощения популярной музыки, да и всей популярной культуры. Даже снятый на волне успеха в том же 1969 году одноименный полнометражный художественный фильм с Гейнсбуром и Биркин в главных ролях остался в тени песни. Ее взрывная чувственная энергия не утратила своей силы и сегодня, полвека спустя. Не случайно к “Je t’aime…” обращаются вновь и вновь – кто с почтением, кто с юмором, а кто и с иронической издевкой.

В 1978 году, в разгар популярности диско Донна Саммер и Джорджио Мородер записали диско-версию. В 1998 году откровенно гомосексуальный и очень ироничный дуэт Pet Shop Boys для своей англоязычной версии пригласили художницу и кинорежиссера Сэм Тейлор-Вуд. А певицы Cat Power и Карен Элсон свою версию окрасили в откровенно сафические, лесбийские тона. Мадонна на концерте в парижской «Олимпии» в 2012 году превратила песню в садомазохистское шоу.

Гейнсбур и Биркин прожили вместе тринадцать лет, и от их союза в 1971 году родилась дочь, известная актриса Шарлотта Гейнсбур.

За минувшие полвека Биркин снялась в десятках фильмов, у нее вышли пара десятков альбомов, но ничто – даже сконструированная для нее и получившая ее имя суперпрестижная и супердорогая модель женских сумочек Birkin – не может затмить славы записанной в 1969 году песни. Для всего мира Джейн Биркин остается прежде всего голосом, вздохами и страстью “Je t’aime… moi non plus”.

Гейнсбур же продолжал скандализировать своих соотечественников. В 1979 году, вдохновленный грандиозной шумихой, которую устроили в Англии своей “God Save the Queen” Sex Pistols (см. главу God Save the Queen в этой книге) он отправился на Ямайку, где в сопровождении местных музыкантов записал регги-версию национального гимна «Марсельеза», вызвавшую ярость консервативных патриотов и даже угрозы убить его со стороны ветеранов Алжирской войны.

В 1986 году, участвуя в телешоу вместе с Уитни Хьюстон, он прервал ее монолог, заявив во всеуслышание: «Я хочу ее трахнуть». Смущенный ведущий перевел певице: «Он хочет купить вам цветы». «Не поправляйте меня, я хочу ее трахнуть», – возмутился Гейнсбур.

И тем не менее, когда в 1991 году он умер, не дожив месяца до своего 63-го дня рождения (он выкуривал по пять пачек суперкрепких сигарет Gitane без фильтра в день), президент Франции Франсуа Миттеран сказал: «Он был наш Бодлер, наш Аполлинер. Он поднял песню на уровень искусства».

Стена дома, где он жил в Париже, превратилась в раскрашенную граффити «стену Сержа». У двери дома постоянно лежит пустая бутылка виски и среди надписей главная: «Serge, je t’aime.»

А что же Брижжит Бардо? Со временем испытанное в 1969 году чувство «пронесло» сменилось досадой на свою робость и упущенную долю славы. В 1986 году она решила издать записанную в 1967 свою вместе с Гейнсбуром версию “Je t’aime… moi non plus”, но несмотря на то, что она была первой, именно Биркин остается в памяти как голос канонической, легендарной и вошедшей в историю песни.

MY WAY

Как написанная другими песня стала авторски исповедальной для Фрэнка Синатры, что сделал из нее разнузданный панк Сид Вишес и почему сам певец был ею недоволен

У Фрэнка Синатры было прозвище – The Voice, то есть «Голос». Ко второй половине 60-х, когда слава певца, вытесняемого из популярной культуры нашествием рок-н-ролла, начала постепенно меркнуть, в этом прозвище – изначально почтительно-восторженном, воздающем должное не только выдающимся вокальным данным, но и умению глубоко проникнуть в дух, в душу исполняемой им песни – появилась некая сомнительная двусмысленность. На первый план вышли артисты, ценили которых не столько за умение петь, сколько за способность создать песню, отвечавшую чаяниям времени. Боб Дилан, Beatles, Simon & Garfunkel, Джим Моррисон, Леонард Коэн, даже Rolling Stones – все они и многие другие их сверстники из новой волны поп-культуры писали от себя и о себе, но умудрялись тем не менее попадать в резонанс с мыслями, чувствами и чаяниями своей аудитории. Именно они стали голосом времени – голосом, в котором важны были не вибрато и не величина покоряемых октав (хотя многие из них были при этом выдающимися вокалистами), а голосом поэтическим, голосом, в котором выражался дух эпохи. «Синатромания», отражавшая гигантскую популярность Синатры в 1940-е годы, была уже так далека, что казалась явлением чуть ли не прошлого века. Переваливший за рубеж шестого десятка «Султан экстаза» (The Sultan of Swoon), как еще его называли, если еще и мог кого-то привести в экстаз, то только сильно уже постаревших физически, но остававшихся в своем подростковом сознании bobby-soxers – сходивших по нему с ума в юности девчонок, которых тогда так называли из-за чрезвычайно популярных в их среде bobby socks – коротких белых носочков. Некогда непререкаемый в своем величии Фрэнк Синатра становился все более и более очевидным анахронизмом.

К проблемам объективным – возраст, смена поколений, смена эпох – добавлялись проблемы субъективные. Безраздельно царствовавшая в Голливуде на рубеже 50-60-х «Крысиная стая» – легендарный Rat Pack, казавшийся нерушимым союз блистательных и неотразимых плейбоев, друзей-звезд, в который вместе с Синатрой входили Дин Мартин, Сэмми Дэвис-младший, Джоуи Бишоп и Питер Лофорд, распадался. ФБР настойчиво и крайне неприятно досаждало Синатре, расследуя ставшие к тому времени притчей во языцех его связи с мафией. Заключенный в 1966 году брак с 21-летней, моложе его на 30 лет, актрисой Мией Фэрроу стремительно двигался к закату (они развелись в 1968-м). В 1967-м, когда менеджер отеля в Лас-Вегасе отказал и так уже погрязшему в долгах певцу в новом кредите в казино отеля, Синатра, хлопнув дверью, в ярости выскочил в сад, прыгнул в стоявший неподалеку гольфкар, втащил на сиденье рядом с собой Фэрроу и, разогнавшись, штурмом пробил стеклянную стену отеля. В ответ менеджер одним быстрым хуком вышиб Синатре несколько зубов. Газеты на следующее утро были полны издевательских заголовков и фотографий. «Все парень, я больше не могу. Еще один альбом, и я с музыкой кончаю. Ты так и не написал песню для меня, как обещал!» – в сердцах жаловался он своему молодому обожателю, гордившемуся дружбой с великим артистом, молодому певцу Полу Анке.

У Анки к тому времени за плечами уже была череда написанных им самим хитов – “Diana”, “Lonely Boy”, “Put Your Head on My Shoulder”. По возрасту 25-летний певец принадлежал уже к новому, молодому поколению, но и по музыке – мягкий крунерский вокал с оркестровым сопровождением, и по внешнему облику и манере поведения – сдержанной, лишенной вызывающих эксцессов, он тяготел скорее к поколению и эстетике Синатры, чем к своим сверстникам рок-н-ролльщикам, которых Синатра откровенно ненавидел. «Он ненавидел поп-музыку, ненавидел Пресли и Beatles, – рассказывал Анка. – Не понимал и ненавидел. Он был из настоящего чистого мира классической американской песни. В то же время он хотел стать частью этого нового мира. Он старался, но у него никак не получалось. “Ну что за дерьмо!” – в отчаянии восклицал он».

В глазах Синатры Анка мог стать тем самым мостиком, который проложит ему дорогу в новый мир. Он был поп, но не был рок. Он был кумиром молодых девчонок, а для него кумиром был Фрэнк. К тому же он умел писать песни. «Когда же ты напишешь для меня песню? Давай, не тяни!» – донимал своего молодого друга Синатра. Тот же был в панике и растерянности, понимая какую ответственность возлагает на него его кумир. Толчком тому, чтобы покончить с нерешительностью стал, как рассказывает Анка, их ужин в Майами летом 1968 года. Фрэнк был крайне подавлен, не в состоянии прийти в себя после убийства Роберта Кеннеди – он был близок и с сенатором, и с его покойным братом-президентом[84]. Бесстрастным голосом Синатра сказал: «Все, я ухожу, я бросаю музыку».

Годом ранее, отдыхая на юге Франции, Анка услышал по радио французскую песню “Comme d’habitude” («Как обычно») в исполнении популярного во Франции шансонье Клода Франсуа. Текст был заурядной историей неудачного брака, но мелодия, написанная Франсуа вместе со своим соавтором Жаком Риво, Анке понравилась – настолько, что он тут же – за символичную цену в один доллар – приобрел на нее права.

Через месяц после ужина в Майами, уже в Нью-Йорке, раздумывая об услышанном от Синатры, Анка вспомнил французскую песню. Он сел за рояль, а затем за пишущую машинку. Выкинул оригинальный французский текст. «И вдруг я почувствовал, что я – Фрэнк. Я представил себе, как гаснет свет, и он в последний раз уходит со сцены». Слова, как будто не свои, а слова Фрэнка, остро переживающего приближающуюся старость, отчаянно не желающего стареть и как бы заново переживающего жизнь, полились сами:

Итак, конец, вот он.

Занавес вот-вот опустится,

И, друг мой, скажу тебе начистоту,

Я не боюсь: во всем, что было, я уверен.

Я прожил жизнь, прожил сполна.

Прошел все дороги, прошел все пути.

Но главное, самое главное:

Все это был мой путь

Есть ли о чем жалеть?

Наверное, найдется.

Но я делал то, что должно.

И во всем, без исключения,

Я шел своим путем.

Я рассчитывал каждый шаг

И каждый поворот,

Но главное, самое главное:

Все это был мой путь.

Да были времена, и ты это знаешь,

Когда я хватал кусок себе не под силу,

Но если и были сомнения, я все равно

Жевал, глотал или же выплевывал

Я не отворачивался ни от чего,

Становился во весь рост

И шел своим путем

Я любил, я смеялся, я плакал,

Я падал, и я терял.

Но теперь слезы высохли,

И просто забавно вспоминать.

И могу сказать

Без ложной скромности, она не для меня,

Что все это я делал

Своим путем.

Ведь что такое человек?

Что у него есть кроме себя самого?

Сказать то, что чувствуешь,

А не то, что от тебя ждут.

Все знают, я принимал удары

И делал это

Своим путем.

Анка вспоминает: «Мне нужно было, чтобы в устах Фрэнка песня звучала органично, и я вставил в нее слова, которые от своего имени никогда бы не написал: «жевал, глотал, выплевывал». Но он так говорил. Я бывал с ним и его друзьями из «Крысиной стаи» в банях – именно так они говорили, как мафиози, хотя на самом деле боялись своей собственной тени».

«Я закончил писать в 5 утра. Я знал, что Фрэнк в Лас-Вегасе, что у него недавно закончилось шоу и что скорее всего он сидит в баре. Я позвонил: «Фрэнк, у меня есть для тебя кое-что интересное» и напел ему песню. «Ну ты и начудил, парень, – ответил он. – Берем».

Синатра записал “My Way” 30 декабря 1968 года в студии Western Recorders в Лос-Анджелесе, буквально за несколько часов до отправления в Лас-Вегас, где он должен был выступать в новогоднем шоу. Записал с первого же дубля, в оркестровке для 40 музыкантов, которую сделал его постоянный аранжировщик Дон Коста.

В свет песня вышла в марте 1969-го. Коммерческий успех, во всяком случае поначалу, был довольно скромным – в Америке сингл добрался только до 27 места в чартс журнала Billboard. В Британии он поднялся несколько выше – на 5-е место, но установил зато и до сих непревзойденный рекорд, оставаясь в топ-40 75 недель – с апреля 1969-го по сентябрь 1971 года.

Но поставленную Синатрой перед Анкой цель песня выполнила. Сохранив столь близкую ему классическую музыкальную форму 1950-х, она оказалась наполнена актуальным, современным мироощущением 1960-х. Пусть и в иносказательной форме, она отражала сложный, чреватый взлетами и падениями жизненный путь певца – сына бедных итальянских иммигрантов, уличного хулигана, боксера, поп-идола, любимца женщин, друга политиков и мафиози и, в конце концов, живой легенды.

Выйдя в свет на пике рок-культуры, абсолютно лишенная внешних признаков рок-н-ролла, она звучала как воплощение рок-духа – искренняя исповедь артиста и человека, который, отбросив все условности и приличия прежней дороковой эпохи, откровенно делится с миром своими печалями, сомнениями и горестями. Не будучи ни в какой мере творением певца, она вдруг стала в глазах мира самой что на есть его «авторской песней» – ведь во всю мощь своего великого голоса он утверждал, провозглашал: I DID IT MY WAY!

Несмотря на столь личное ощущение – а, может быть, именно благодаря ему – “My Way” почти мгновенно стала стандартом. Компания, с которой у Анки был контракт, не могла простить ему, что он не записал песню сам, и, несмотря на его протесты («Да, я мог ее написать, но не мне ее петь. Это песня для Фрэнка и больше ни для кого»), его все-таки вынудили ее записать, и в авторском исполнении песня вышла в свет в том же 1969 году. За нею последовал шквал кавер-версий: Элвис Пресли, Арета Франклин, Нина Симон, Ширли Бесси, Том Джонс, Уилли Нельсон, товарищ Синатры по «Крысиной стае» Сэмми Дэвис-мл., Робби Уильямс. Список можно продолжать долго.

Совершенным особняком во всей этой череде стоит версия, записанная в 1978 году к тому времени уже бывшим бас-гитаристом Sex Pistols Сидом Вишесом. Отвязный и разнузданный панк Вишес изменил текст, богато украсив его нецензурщиной и воспоминаниями о том, как он бил своих недругов «по яйцам» и «убивал кошку». Есть роскошно снятый видеоклип, где он кривляется и брызжет слюной перед с упоением внимающей ему публикой в мехах и бриллиантах и в заключение, «в благодарность» этой самой публике, расстреливает ее из припасенного в кармане пистолета. Клип был частью снятого режиссером Джулианом Темплом в стиле мокьюментари, то есть псевдокументального фильма о Sex Pistols «Великое рок-н-ролльное надувательство». Альбом-саундтрек к фильму вышел в свет в конце февраля 1979 года, через три недели после того, как, находясь под следствием в подозрении в убийстве своей подруги Нэнси Спанджен, Вишес умер в Нью-Йорке от передозировки героином. Видеоклип, как и фильм, из которого он был взят, увидел свет еще годом позже – только весной 1980-го и стал ярчайшей эпитафией панк-артисту, который жил и умер «своим путем». В 2007 году в интервью Анка признал, что «был выведен из себя» версией Вишеса, но в то же время отдал должное скандальному панку: «я чувствовал, что он делает это искренне». Синатра своим комментарием выходку Вишеса не удостоил. Тем не менее, скандальное исполнение Вишеса открыло ставшую к тому времени уже классической песню для нового радикального панк-поколения и стала образцом для многочисленных панковских кавер-версий.

У самого Синатры отношение к чуть ли не самой знаменитой его песне было по меньшей мере двойственным. Он прекрасно понимал, что она не только спасла его от преждевременного ухода из мира музыки, но и вернула стареющего и выходящего из моды крунера на вершину популярности: «Эта песня очень многое сделала для моей карьеры», – не раз повторял он, а однажды даже назвал ее «одним из пиков моей карьеры». Всякий раз, предваряя ее исполнение на концерте, он не забывал воздать должное автору текста Полу Анке, забывая, правда, при этом упомянуть авторов музыки Клода Франсуа и Жака Риво. Осознавая грандиозную популярность песни, он иронично называл ее «национальным гимном». В то же время на концерте в 1978 году он сказал: «Терпеть не могу эту песню, о как я ее ненавижу! Да и сами подумайте, если бы вам пришлось ее беспрерывно петь на протяжении восьми дет, вы бы тоже ее возненавидели. Вот где она у меня сидит!».

С одной стороны, эти последние слова можно истолковать всего лишь как кокетство популярного артиста. Несомненно, он испытывал самые искренние признательность и благодарность этой песне. Она оставалась неизменным номером практически во всех его выступлениях вплоть до сразившего его в 1997 году за год до смерти инфаркта. Но, с другой стороны, есть весьма убедительные свидетельства того, что на самом деле – при всей признательности и благодарности – Синатра не был до конца доволен той неразрывной ассоциацией между содержанием песни и его личностью, которая неизбежно сформировалась во всеобщем сознании в последние десятилетия его жизни. Через два года после смерти певца в интервью Би-би-си его дочь Тина сказала: «Он всегда считал “My Way” монологом зацикленного на себе, самовлюбленного эгоиста. Песня ему не нравилась. Но она намертво приклеилась к нему, и отделаться от нее было уже невозможно».

«Эта песня гиперболизирует Синатру, раздувает его персону до гигантских, стадионного размера пропорций, – так объясняет сдержанное отношение певца к “My Way” Уилл Фридвальд, автор книги “Синатра! Песня – это ты. Искусство певца”, – в то время как его фирменный подход, то, что люди особенно ценили в Синатре до “My Way”, заключался в интимности, в представлении о том, что этот парень переживает жизнь и любовь так же, как и мы».

Вице-президент Frank Sinatra Enterprises Чарльз Пиньон тоже говорил о чувстве неловкости, которое испытывал Синатра, исполняя прочно ассоциирующуюся с ним «столь нарциссистскую и бесстыдную в своей грандиозности» (собственная откровенная характеристика Пола Анки) и полную помпезности и слезоточивого елея песню. Вместе с тем он был далеко не столь категоричен, как дочь певца: «Я не думаю, что он ее ненавидел. Скорее она ему просто не нравилась. К тому же он устал от бесконечного ее исполнения. Она была любимой песней его поклонников, но точно не была любимой песней Фрэнка».

Ну и, наконец, ни Пол Анка, ни сам Синатра никак не могли предполагать, что одним из самых распространенных экстерьеров и интерьеров, в которых будет звучать их песня, станут кладбища и залы крематориев. Проведенный в 2005 году опрос Ассоциации компаний похоронных услуг Великобритании выявил, что среди песен, мелодий и музыкальных произведений, которые хотят слышать на погребальных церемониях либо сами умершие (в своих завещаниях), либо их родственники, на первом месте оказалась подводящая итог жизни торжественно-помпезная “My Way”.

Сам Синатра, впрочем, подтверждая свое не самое благосклонное отношение к песне, для собственных похорон выбрал другую, но тоже в своем исполнении – “Put Your Dreams Away”.

SPACE ODDITY/STARMAN

Как космическая тема вывела молодого Дэвида Боуи на орбиту мировой славы, посеяла зерно всего движения «новых романтиков», прошла с ним через всю жизнь и как его «космическая» песня в конце концов улетела в космос

16 июля 1969 года американский космический корабль «Аполлон-11» стартовал с космодрома Кеннеди во Флориде, чтобы четырьмя днями позже совершить посадку на Луне и позволить двум астронавтам – Нилу Армстронгу и Баззу Олдрину – первыми из землян ступить на поверхность внеземного космического тела, осуществив тем самым данное президентом Кеннеди еще в 1962 году обещание высадиться на Луну «в этом десятилетии». Со времен первого гагаринского полета в космос в мире не было такого ажиотажно пристального внимания ко всему космическому. Планета замерла в напряжении и в предвкушении исторического события.

Предстоящая лунная миссия «Аполлона», в отличие от полета Гагарина, тайной не была, и 11 июля, за пять дней до старта, в атмосфере радостного космического возбуждения, мало кому тогда еще известный 22-летний британский рок-музыкант Дэвид Боуи расчетливо выпускает «космический» сингл со «странным» космическим названием “Space Oddity” – «Космическая странность».

Боуи к тому времени вот уже несколько лет безуспешно пытался прорваться в высшую лигу британского шоу-бизнеса. “Space Oddity” была очередной такой попыткой. Песня была навеяна вышедшей годом ранее грандиозной космической киноэпопеей режиссера Стэнли Кубрика «Космическая Одиссея 2001». На это недвусмысленно намекал и заложенный в самом ее названии каламбур, перекличка с названием фильма Кубрика: Space Odyssey – Space Oddity. Признавал это и сам Боуи: «Я видел фильм несколько раз, всякий раз обкуренный, у меня буквально крыша ехала, он меня совершенно потряс. Из него и выросла песня». Наряду с чисто космической тематикой «Космическая Одиссея 2001» погрузила Боуи и в исследование заложенной в фильме и проявленной в его главной музыкальной теме – симфонической поэме Рихарда Штрауса Also Sprach Zarathustra – ницшеанской идеи «сверхчеловека», которая стала содержанием нескольких его песен последующих пары лет: “Supermen” из альбома The Man Who Sold the World (1970) и “Oh! Pretty Things” из альбома Hunky Dory (1971).

“Space Oddity” была написана еще зимой 1969 года, и поначалу, в соответствии с ее содержанием – диалог, переговоры заброшенного в космос астронавта Майора Тома с Центром управления полетом (Ground Control) – предполагалась как дуэт между Боуи и его тогдашним партнером гитаристом Джоном Хатчинсоном, а «космические» звуки должен был изображать стилофон – один из самых первых, примитивных аналоговых синтезаторов, играть на котором нужно было стилусом. В процессе репетиций партнерство с Хатчинсоном расстроилось, и его место вместе с куда более эффективным чем стилофон мелотроном занял молодой клавишник Рик Уэйкман, который, прежде чем попасть в принесшую ему славу группу Yes, неоднократно играл сайдменом у Боуи.

Хатчинсон был не единственной жертвой разладов во время работы над “Space Oddity”. Приглашенный было легендарный битловский продюсер Джордж Мартин довольно быстро отказался. Тони Висконти, только-только ставший продюсером Боуи и работавший впоследствии с ним не один десяток лет, был совсем не в восторге от песни, она казалась ему «дешевой спекуляцией на предстоящей лунной экспедиции». Звукорежиссер Гас Даджен был иного мнения и в итоге занял место продюсера. Это был его первый продюсерский опыт, после чего он многие годы продюсировал альбомы и песни Элтона Джона, в том числе и тоже «космическую» “Rocketman”.

Так или иначе, но 20 июня песня была записана. Обе партии – и Майора Тома, и Ground Control – пел сам Боуи. Поначалу разговор идет в оптимистически-радушных тонах: на Земле торжествуют, поздравляют Майора Тома с успехом, хотя и тут Боуи не преминул подпустить сатирическую нотку – в разгар миссии ему передают, что «газеты интересуются, какой марки рубашки он предпочитает носить». Он выходит в открытый космос, и тут случается непоправимое – он отрывается от корабля, Центр теряет с ним связь, и он только-только успевает передать на Землю: «Скажите моей жене, что я очень ее люблю».

Расчет Боуи оказался точен – в канун и во время миссии «Аполлона» постоянным космическим теле- и радиоэфирам жизненно необходимо было соответствующее музыкальное оформление, и Би-би-си поспешно ухватилась за только что так кстати выпущенную «космическую» песню, сделав ее звуковым сопровождением телевизионной трансляции посадки корабля на Луну. «Они так торопились, что не удосужились даже вслушаться в текст. Ну я-то был только рад», – со смехом вспоминал в том же интервью 2003 года Боуи.

На волне космической лихорадки несмотря на отсутствие в песне – в отличие от реальной космической миссии – хэппи-энда, “Space Oddity” сумела взобраться на пятое место британского хит-парада. В октябре Боуи появился с нею на телевидении в программе Top of the Pops, после чего и сама песня, и ее автор и исполнитель вновь на долгие три года канули почти в небытие. За Боуи закрепилось обидная репутация “one hit wonder” (чудо одного хита) – так называют артистов, которые, добившись успеха с одной песней, после нее бесследно исчезают.

Боуи не исчез бесследно, он продолжал писать песни и записывать альбомы. Только вот успеха они не приносили. Продолжал он и искать новый имидж, который, как ему казалось, должен, наконец привести к желанному прорыву. На смену певшему “Space Oddity” типичному хиппи 60-х с гривой спускающихся до плеч волос, пришел экстравагантный драг-квин с женской прической и в роскошном женском платье на обложке альбома The Man Who Sold the World (1970). В США обложку сочли слишком вызывающей и в таком виде выпускать альбом отказались. И, наконец, появился демонстративно бисексуальный андрогин Зигги Стардаст – гибрид из двух его американских друзей-единомышленников: внешняя экстравагантность и намек на имя Игги Попа и музыкально-поэтическая изощренность Лу Рида. Загадочный пришелец с загадочный планеты был сконструирован для концептуального шоу и концептуального альбома The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars. За два месяца до намеченного на июнь 1972 года выпуска альбома в апреле вышел предваряющий его сингл “Starman” – возвращение к космической теме пришельца. Пришелец – «звездный человек где-то в небесах» – несет ребятам на Земле «космический ритм» (cosmic jive), этот ритм «взорвет им сознание, потому что он того стоит» и позволит ребятам «забыться, погрузиться в него и танцевать буги» (let the children lose it, let the children use it, let the children boogie).

Сингл “Starman” хорошо продавался и был благосклонно встречен критикой. Однако настоящий взрыв произошел 16 июля 1972 года, уже после выхода альбома, когда Боуи и его Spiders from Mars были приглашены с песней “Starman” на суперпопулярную еженедельную телевизионную передачу Би-би-си Top of the Pops. Широкая публика, не следившая специально за Боуи в течение прошедших со “Space Oddity” трех лет, успела о нем подзабыть, и возвращение певца вновь с космической песней восприняла просто как сиквел к первому его хиту.

Выглядел Боуи, правда, радикально иным образом. На сцену он вышел в облике Зигги – оранжевые волосы, ярко раскрашенный во все цвета радуги обтягивающий тело комбинезон и высокие сапоги астронавта. Под стать ему были и остальные «Пауки с Марса» – в голубых, ярко-красных и золотистого бархата костюмах, дизайн которых в немалой степени был слизан с облачения героев «Заводного апельсина» – следующего после «Космической Одиссеи 2001» фильма Стэнли Кубрика.

Напомню – это 1972 год, до массового нашествия видеоклипов с их изощренным визуальным рядом, до MTV и до изобилия цифровых телеканалов. Вся британская молодежь, все музыканты и мечтающие о поп-мире подростки каждую субботу верноподданнически прилипали к экранам телевизоров, надеясь на пришествие нового рок-мессии. В тот вечер их ожидания оказались оправданы. Боуи заговорил с аудиторией на новом языке, обращаясь к ней напрямую. На фразе «I had to phone someone so I picked on you ooh ooh» (мне нужно было кому-то позвонить, и я выбрал тебя-я-я-а-а-а!) он, призывно глядя в камеру, указал пальцем прямо на глядящего на экран зрителя. «Казалось, что Боуи выбрал именно меня, что я тот самый… избранный… Это был почти религиозный опыт», – вспоминал один из поклонников. А потом он положил руку на плечо своему гитаристу Мику Ронсону и любовно притянул его к себе, заставив восхищенно ахнуть настроенную на сексуальную раскрепощенность молодежь и в ужасе отпрянуть совершенно непривыкших к подобным проявлениям однополой нежности их родителей. Несколькими месяцами раньше, в интервью Melody Maker, Боуи заявил о своей однозначной гомосексуальности: «Я гей, и всегда был геем, даже когда меня еще звали Дэвид Джонс». Последующая жизнь музыканта заставляет предположить, что тогда он, мягко говоря, преувеличивал, но в 1972 году, всего через пять лет после осторожной декриминализации гомосексуализма и в обстановке еще явной подозрительности и неприятия его со стороны большей части общества, такой демонстративный каминг-аут был жестом отчаянной смелости, политическим актом. Стоит вспомнить, что куда более явные геи Элтон Джон и Фредди Меркьюри решились на подобные признания лишь к середине десятилетия.

До появления панка было еще несколько лет, но Боуи единолично, одним махом и самым решительным образом отбросил обе господствовавшие на протяжении минувшего десятилетия эстетики – и бездумную коммерческую попсу, и противостоявшую ей хиппистскую контркультуру. Это было действительно как пришествие Мессии. Как первый концерт Sex Pistols в манчестерском Lesser Free Trade Hall четыре года спустя, появление Боуи на Top of the Pops стал поворотным моментом в истории британской популярной музыки. Именно так, как момент, обративший их в новую веру, вспоминают его вожделенно взиравшие в тот вечер на телеэкран многочисленные будущие звезды: Бой Джордж, Адам Ант, Мик Джонс из Clash, Гэри Кемп из Spandau Ballet, Моррисси и Джонни Марр из Smiths, Сьюзи Сью из Siouxsie and the Banshees, музыканты Duran Duran, Дейв Гаан из Depeche Mode, Ноэль Галлахер из Oasis, Роберт Смит из The Cure, Иэн Маккалох из Echo and the Bunnymen. Без преувеличения можно сказать, что в тот момент было зачато ставшее через десяток лет доминантой в британской поп-музыке движение «новых романтиков». «Это один из поворотных моментов в современной музыке, или, если не в музыке, то во всяком случае в шоу-бизнесе. Чтобы пойти на такой шаг, требовались невероятное мужество и колоссальная вера в себя. Сказать, что это было что-то из ряда вон выходящее – ничего не сказать», – вспоминает о своих впечатлениях тогда еще 15-летний будущий ведущий «новый романтик» Гэри Ньюман. Даже уже вполне успешный профессионал Элтон Джон не скрывал своего восторга: «Это было нечто совершенно новое. ВАУ! Никто никогда ничего подобного не видел!».

Критика рассыпалась в похвалах: «Дэвид Боуи – важнейший, недооцененный новатор в современной британской популярной музыке, и, если это пластинка окажется незамеченной, это будет просто трагедия», – говорил уже и тогда пользовавшийся непререкаемым авторитетом диджей Би-би-си Джон Пил. Разумеется, вспомнили и “Space Oddity”: «Если первый хит Боуи был историей из научной фантастики, то здесь мы имеем дело с уверенно-торжествующим самопровозглашением новой звезды», – писал New Musical Express. Дело конечно же было не в песне – достаточно простой и музыкально мало чем примечательной. Дело было в облике, в имидже и невиданной – даже на фоне вызывающей дерзости Rolling Stones – самоуверенности Боуи.

“Starman” изменила не только музыку – она изменила моду, изобразительное искусство, секс. Не случайно на монументальной выставке “David Bowie Is” в лондонском Музее Виктории и Альберта в 2013 году различным исполнениям Боуи легендарной песни – во главе с тем самым эпохальным на Top of the Pops – была посвящена огромная уставленная видеомониторами стена. На одном из мониторов крутилось закольцованное концертное исполнение, во время которого Боуи, став перед гитаристом Миком Ронсоном на колени, имитирует оральный секс с его гитарой.

Вслед за столь грандиозным успехом космической “Starman” неизбежно следовало ожидать переиздания ее предшественницы – “Space Oddity”. Вновь изданный в 1973 году сингл уже пробрался в американские чартс, а при очередном переиздании в 1975 году наконец-то возглавил британский хит-парад, став первым number one в карьере артиста.

Но главное даже не это. Майор Том из Space Oddity – первый из целой череды придуманных Боуи альтер эго. Вслед за ним последовали Ziggy Stardust, Aladdin Sane (A Lad Insane – «безумный парень»), Thin White Duke (Изможденный Бледный Рыцарь), Король Гоблинов в фильме «Лабиринт» и, наконец, «Слепой пророк» – умирающий Боуи в клипе к песне “Lazarus” из записанного уже смертельно больным артистом и изданного за два дня до его смерти альбома Blackstar.

Если остальные «персоны» Боуи сменяли друг друга, каждый из них знаменовал определенный этап его артистической карьеры, то Майор Том прошел с ним через всю жизнь. В отличие от всех остальных, он не столько визуальный образ, сколько на самом деле «альтер эго» музыканта.

Может ли Томас Джером Ньютон, загадочный инопланетянин, главный герой снятого в 1976 году Николасом Роугом фильма «Человек, который упал на Землю» в исполнении Боуи, быть реинкарнацией Майора Тома? Ничего кроме совпадения имени и космической темы вроде бы этого не предполагает, но все же…

Майор Том неожиданно всплывает в песне «Ashes to Ashes» из альбома Scary Monsters (And Super Creeps) 1980 года – времени, когда Боуи отчаянно боролся с кокаиновой и героиновой зависимостью: «Помнишь того парня из старой песни? Я слышал слух из Центра управления полетом… даже верить не хочется… Из праха в прах… Мы знаем, что Майор Том – наркуша. Вновь и вновь говорю себе, что сегодня останусь чистым, но зеленые трубочки преследуют меня, нет, нет, опять…» Зеленые трубочки здесь – долларовые купюры, через которые всасывают кокаин.

В 1995 году появилась еще одна «космическая» песня “Hello Spaceboy”. И хотя в оригинальной, вышедшей на альбоме Outside версии Майора Тома нет, в ремиксе, который Боуи выпустил год спустя с группой Pet Shop Boys, есть строчки из “Space Oddity”, которые поет вокалист Pet Shop Boys Нил Теннант. А в видеоклипе к песне “Slow Burn” из альбома Heathen (2002) рядом с Боуи возникает пусть и неназванная Майором Томом фигура астронавта.

Космос проходит через все творчество Боуи. Кроме упомянутых это еще “Life on Mars?”, сама “Ziggy Stardust”, “Dancing out in Space”, “Born in a UFO”, “Lazarus”. Более того, космос проник и в творчество его сына – кинорежиссера Данкана Джонса. В центре его полнометражного дебюта «Луна» (2009) – личный кризис астронавта, который должен покинуть свой пост на Луне и вернуться на Землю.

И, наконец, в клипе к заглавной песне предсмертного альбома Боуи “Blackstar” мы видим заказанный им специально для съемок скелет в костюме астронавта. Никаких пояснений и комментариев своей идеи музыкант не давал. «Может ли это быть Майор Том? – задается уже после смерти Боуи вопросом режиссер клипа Йохан Ренк. – Точного ответа на этот вопрос у меня нет, но он безусловно хотел, чтобы мы так думали. Это персонаж, который принес ему славу, и появление его в последнем видео кажется вполне логичным».

Ну и в заключение, как говорят по-английски, the last but not the least. В 2013 году канадский астронавт Крис Хэдфилд, находясь на борту Международной космической станции «Мир», отправил на Землю видеозапись собственного исполнения “Space Oddity”. Он слегка изменил слова – вместо не совсем уместной для действующего астронавта истории о потере связи с Центром Управления полетом и бесследного исчезновения в глубинах космоса его Майор Том благополучно завершает свою миссию и возвращается на Землю. Публикацию видеоклипа Хэдфилд предварил посвящением: «С преклонением перед гением Дэвида Боуи». Посланный Боуи в космос ответ был названием еще одной его «космической» песни: “Hallo Spaceboy!”. А само исполнение Хэдфилда он назвал «самой проникновенной версией песни». Клип, преодолев некоторые проблемы с авторскими правами (оказалось, что “Space Oddity” – единственная песня Боуи, на которую у самого музыканта нет прав, и несмотря на его пожелание правообладатель упорствовал), стал виральным на YouTube, набрав 48 миллионов просмотров.

Таким образом «космическая» песня Боуи стала первой реально исполненной в космосе, войдя таким образом в историю – окончательно и бесповоротно.

WOODSTOCK

Как Джони Митчелл, не попав на легендарный рок-фестиваль, создала гимн не только его самого, но и всего десятилетия 1960-х

Проходивший в течение трех дней с пятницы 15-го по понедельник 18 августа 1969 года под официальным названием «Праздник Водолея: Три дня мира и музыки» рок-фестиваль на предоставленном для этой цели фермером Максом Ясгуром огромном поле в 60 километрах от небольшого города Вудсток в штате Нью-Йорк вошел в историю не только как крупнейший фестиваль рок-эры, не только как ключевое событие сложившейся в течение славной декады 1960-х контркультуры, но и как и одно из важнейших, определяющих явлений культурной, социальной и даже политической истории ХХ века.

Фестиваль, несмотря на спонтанность и хаотичность его организации, прекрасно задокументирован. Вышедший через год, в 1970-м, трехчасовой документальный фильм, а в 1994-м почти четырехчасовая его более полная версия охватили почти все 33 выступления ведущих артистов жанра – от открывающего его сольного сета фолк-блюз сонграйтера Ричи Хейвенса до заключительного громогласного фейерверка гитарного виртуоза Джими Хендрикса. Захлебывающаяся в истеричном вое гитара, в громоподобном звуке которой слышатся и рев летящих прямо над головой бомбардировщиков, и свист сбрасываемых ими бомб, и грохот их разрывов, и стоны умирающих людей – таким сложился в массовом сознании один из самых ярких и ключевых моментов в истории рок-музыки, эпохальное исполнение Хендриксом национального гимна США “Star Spangled Banner”.

«Это была кульминация Вудстока и, пожалуй, величайший момент всего десятилетия 60-х», – писала в рецензии на фестиваль газета New York Post. А много лет спустя в 2011 году журнал Guitar World назвал хендриксовский гимн «величайшим исполнением всех времен».

К моменту выхода Хендрикса на сцену после марафонских трех дней и ночей в понедельник 18 августа было уже 9 утра. Практически вся полумиллионная толпа фанов к тому времени уже рассосалась, и за происходящим на сцене следили лишь несколько сот сидящих среди океана мусора самых верных поклонников Хендрикса. Но благодаря фильму его взрывное, с ревом бомбящих Вьетнам американских самолетов исполнение национального гимна США стало не только воплощением антивоенных настроений пацифистски настроенной молодежи, не только кульминацией Вудстока, но, как написала одна из американских газет, «величайшим моментом всего десятилетия 60-х».

Не менее важным, чем фиксация происходящего на сцене, в фильме «Вудсток» была прекрасно переданная атмосфера праздника: полмиллиона раскрепощенных свободных прекрасных лиц и тел (нередко обнаженных), упивающихся наступившей, как им тогда казалось, уже необратимо новой эры свободы, эры Водолея, провозглашенной двумя годами ранее в первой строчке «This is the dawning of the Age of Aquarius» («Это заря эры Водолея») ставшей своеобразным гимном хиппи песни “Aquarius” из рок-мюзикла Hair.

На заключительных титрах фильма звучит как бы подводящая итог всему фестивалю ставшая с тех пор легендарной песня, которой на фестивале не было, да и быть не могло. Она была написана уже по его следам. Но при всей величественной монументальности фильма эта скромная пятиминутная песня, так и названная “Woodstock”, во всей иконографии Вудстока занимает место не меньшее, чем сам фильм. Поет песню один из героев фестиваля – группа Crosby, Stills, Nash and Young. А автор ее – так и не доехавшая до Вудстока певица и сонграйтер Джони Митчелл.

К августу 1969 года Джони Митчелл – урожденной Роберте Джоан Андерсон – было 25. Родившаяся и начинавшая свою карьеру музыканта в Канаде певица уже успела преодолеть перенесенный в детстве полиомиелит, бросить школу, начать писать стихи и даже угодить чуть ли не в преступный мир. В 18 она начала выступать по клубам с гитарой, причем репертуар ее простирался от Эдит Пиаф до Майлса Дэвиса, а музыкой, которую она слушала больше всего, был джаз.

Попытка продолжить обучение в Художественном колледже в городе Калгари ни к чему не привела – формализованное образование было ей явно не по душе – и в 1963 году в возрасте 20 лет она решила полностью посвятить себя музыке и переехала в самый большой город Канады Торонто. Выступала на улице, изредка прорываясь в тот или иный крохотный клуб, церковь или студенческие общежития, а на жизнь зарабатывала, работая продавщицей в универмаге. В 1964 году она забеременела и, не имея ни средств, ни готовности посвятить себя материнству, отдала новорожденного ребенка на усыновление. Она была одержима теперь уже не cтолько исполнением чужих песен, сколько написанием своих, в которых органично сочетала свою любовь к фолку, кантри, джазу.

В феврале 1965 года там же, в Торонто, она познакомилась со своим будущим мужем, американским фолк-певцом Чаком Митчеллом, который убедил ее в необходимости оставить провинциальную Канаду и переехать в Америку. Сначала это был Детройт, где она пару раз – уже под именем Джони Митчелл – даже сумела появиться на телевидении, а потом, в 1967 году, после развода с Митчеллом, переехала в Нью-Йорк. Там, как это ни парадоксально, свое первое признание она нашла в роли не певицы, а сонграйтера – ее песни брали в свой репертуар кантри-музыкант Джордж Хамильтон, один из патриархов фолк-движения Дейв Ван Ронк и даже популярная певица Джуди Коллинз.

Летом 1967 года она была приглашена на Ньюпортский фолк-фестиваль, где выступала на одной сцене с такими звездами, как Джоан Баэз, Одетта, Джуди Коллинз. Там же был и еще один ее соотечественник, тоже только-только перебравшийся в США и только-только вступивший на путь исполнения своих стихов в виде песен, но гораздо более взрослый и опытный как поэт 42-летний Леонард Коэн. Между ними мгновенно вспыхнула симпатия, переросшая в длившийся почти год роман, и Коэн оказал большое влияние на формирование ее поэтическо-музыкального стиля.

Джони стала ездить с концертами по стране, и во время одного из таких туров и произошла встреча, радикально изменившая ее жизнь. На ее концерте в одном из фолк-клубов во Флориде оказался Дэвид Кросби. Группы Crosby, Stills and Nash еще не существовало, но Кросби был уже звездой как вокалист и ведущий сонграйтер пионеров калифорнийского фолк-рока группы The Byrds. Он был мгновенно очарован и красотой молодой певицы, и ее несомненным поэтическим, мелодическим и исполнительским талантом. Вместе с Кросби Митчелл, недолго думая, тут же отправилась в Лос-Анджелес, где сразу же угодила в самый эпицентр бурно развивающейся калифорнийской фолк- и рок-сцены в живописном районе Laurel Canyon на Голливудских холмах. В марте 1968-го у нее вышел спродюсированный Кросби дебютный акустический соло-альбом Song to a Seagull. Еще через год, в апреле 1969-го – второй альбом Clouds, который она продюсировала уже сама, но в записи которого ей помогал на гитаре и бас-гитаре музыкант распавшейся к тому времени лос-анджелесской группы Buffalo Springfield Стивен Стиллз.

Тем временем ушедший из The Byrds Кросби, оставшийся после распада Buffalo Springfield без группы Стиллз и окончательно переехавший после ухода из своих The Hollies в декабре 1968-го в Лос-Анджелес британский гитарист и вокалист Грэм Нэш создали супергруппу Crosby, Stills and Nash или сокращенно CSN. Митчелл познакомилась в Нэшем еще весной, к тому времени у них уже вовсю развивался бурный роман, и в Лос-Анджелесе Нэш первое время жил именно в доме у Митчелл. Именно там, как она рассказывала, и проходили первые репетиции CSN. Их первый альбом на фирме Atlantic, две песни которого: “Guinnevere” Кросби и “Lady of the Island” Нэша были посвящены Митчелл, вышел в мае 1969 года. Вскоре трио расширилось до квартета: в него вошел бывший товарищ Стиллза по Buffalo Springfield, соотечественник Митчелл канадец Нил Янг. У Янга к тому времени уже была своя очень успешная группа Crazy Horse, и, присоединившись к CSN, он еще больше усилил звездность сложившегося таким образом нового образования Crosby, Stills, Nash & Young. И хотя роман с Нэшем продолжался недолго, Джони Митчелл нередко ездила с группой в туры и выступала вместе с ними. Именно таким образом по ассоциации со своими друзьями, по бесспорно высокому качеству своих первых двух альбомов и по стремительно растущим признанию и славе – в мае 1969 года она была уже на обложке журнала Rolling Stone – ее и пригласили в качестве сольного артиста в августе 69-го на фестиваль в Вудстоке.

Пятеро музыкантов – Кросби, Стиллз, Нэш, Янг и Митчелл – в сопровождении своего агента, будущего крупнейшего магната рекорд- и кинобизнеса Дэвида Геффена, прилетели в Нью-Йорк, намереваясь отправиться в Вудсток. Однако на дневное время в понедельник 18 августа у Митчелл был назначен телеэфир в суперпопулярном шоу Дика Каветта на общенациональном канале ABC. Появление в этой программе для любого артиста считалось очень престижным и невероятно важным для паблисити, и Геффен, увидев в New York Times статью о грязи в Вудстоке и невероятных заторах на дороге, решил, что и сам он не хочет рисковать, и уж тем более не позволит рисковать опозданием, а то и пропуском эфира своей подопечной. CSN&Y были отправлены на вертолете в Вудсток, а Геффен с Митчелл поехали следить за торжеством музыки, «власти цветов» и свободы по телевизору из его теплой и уютной нью-йоркской квартиры.

В понедельник, как и было намечено, Джони сидела в студии ABC рядом с певицей Грейс Слик и ее товарищами по Jefferson Airplane. Они выступали утром в субботу и без проблем вовремя добрались до Нью-Йорка. В разгар программы в студию вваливаются Кросби и Стиллз – в своих испачканных сверху донизу грязью с фермы Макса Ясгура хиппистских кафтанах. Выступление CSN&Y началось в три часа утра – много раньше хедлайнера Джими Хендрикса, но много позже полуночи, когда организаторы планировали закончить весь фестиваль. Сойдя со сцены около пяти утра, они, не помывшись и не переодевшись, сразу ринулись в Нью-Йорк и, войдя в студию, выглядели, как только что с победой вернувшиеся с поля боя солдаты. «Это самое странное и самое необычное зрелище, которое мне когда-либо доводилось видеть, – не дожидаясь расспросов, захлебываясь от восторга, начал рассказывать Кросби. – Представляете себе вид с вертолета? Это как лагерь огромного войска Александра Македонского где-то на холмах Греции в окружении гигантской толпы цыган. Что-то совершенно потрясающее и невероятное». Пока все герои Вудстока, перебивая друг друга, делились впечатлениями, Джони сидела молча. Ей сказать было нечего – ее в Вудстоке не было. Но она внимательно слушала, впитывая услышанное, и превращая его – вместе с тем, что она видела по телевизору – в основу своего будущего шедевра, песни, которая передаст дух Вудстока лучше любого сувенира, любого научного анализа или критической статьи. Песни о Вудстоке, написанной человеком, так в Вудстоке и не побывавшим.

Мне встретился сын Божий

Он шел по дороге,

И я спросила его: «Куда ты идешь?»

И он ответил:

Я иду на ферму Ясгура,

Я хочу войти в рок-группу,

Я хочу разбить лагерь на земле,

Я хочу освободить свою душу.

Мы звездная пыль.

Мы – злато.

И мы вернемся обратно в сад.

Могу ли я пойти с тобой?

Я пришла сюда, чтобы избавиться от смога

И ощутить себя частью большого закрутившегося мира.

Быть может, это всего лишь такое время года

Или, быть может, это время человека.

Я не знаю, кто я,

Но знаю, что жизнь нам дана для познания.

Когда мы добрались до Вудстока,

Нас стало уже полмиллиона.

Повсюду звучали песни и радость

И мне приснилось, что я вижу бомбардировщики,

Пронзающие пушками небо.

Но прямо над головами нашего народа

Они превращались в бабочек

Мы звездная пыль,

Сплав миллиардов лет.

Мы злато,

Пойманное в дьявольской сделке.

Но нам нужно вернуться в сад.

Тот факт, что на сам фестиваль Митчелл не попала, дал ей ключ к тому мистическому, почти потустороннему взгляду со стороны, который и насытил песню столь глубоким, символическим, выходящим далеко за рамки сиюминутного наблюдения смыслом.

«Я была одним из тех, кто поехать туда не смог, но писала песню от имени того, кто там все же оказался. Будь я там со всей той фигней самолюбования, которая обычно царит за кулисами, у меня бы такого взгляда не было».

В принципе человек нерелигиозный, она, по собственным словам, в период написания песни проходила через период некоего христианского возрождения.

«Внезапно мы, рок-музыканты, вдруг оказались для многих людей в роли духовных пастырей, – рассказывала она. – Я по какой-то причине восприняла это серьезно, решила, что мне и самой нужен поводырь и обратилась к Богу. То есть в тот момент я была как бы одержима Богом. И все время спрашивала себя: «Где же в наше время чудеса?» И Вудсток вдруг стал для меня тем самым чудом, как евангельское чудо пяти хлебов и двух рыб, которыми Иисус накормил толпу страждущих. В нем было что-то совершенно невероятное, что внушало мне огромный оптимизм. Именно с таким чувством я и писала “Woodstock”».

В 1970 году в интервью Би-би-си она сказала, что писала песню для друзей, правда тут же добавив: «и для себя». Оказалось, впрочем, что друзья ее опередили.

Митчелл впервые исполнила песню в сентябре 1969 года на фолк-фестивале в Биг-Сур, живописном уголке тихоокеанского побережья в центральной Калифорнии, но в записи она появилась впервые именно в исполнении друзей – на вышедшем в марте 1970-го дебютном альбоме CSN&Y Déjà vu.

Самым большим энтузиастом песни в звездном квартете был Стивен Стиллз. Более того, прежде чем принести ее в лос-анджелесскую студию, где в течение осени 1969 года записывался Déjà vu, он умудрился сделать еще одну запись. 30 сентября, находясь в Нью-Йорке, он пришел в студию к Джими Хендриксу, и там за одну сессию с участием барабанщика Хендрикса Бадди Майлса они втроем с вокалом Стиллза записали “Woodstock”. Запись эта лежала под спудом почти полвека и увидела свет только в 2018 году на одном из многочисленных посмертных альбомов Хендрикса Both Sides of the Sky.

Версия CSN&Y, опять же таки с лидирующим вокалом Стиллза, звучит в не очень характерной для этого по большей части все же акустического состава довольно жесткой роковой аранжировке. Одновременно с выходом Déjà vu в марте 1970 года вышел и сингл “Woodstock”. Версия самой Митчелл появилась месяц спустя и также сразу в двух форматах – на ее третьем альбоме Ladies of the Canyon и в виде сингла.

Трудно представить себе более разные исполнения одной песни. Вместо рок-задора CSN&Y с барабанами и пронзительным электрогитарным соло Янга в устах Митчелл песня звучала как раздумчивая меланхоличная баллада в сольном исполнении, даже не под привычную гитару, а под мягкое переливающееся электропиано.

То ли потому, что сингл CSN&Y вышел первым, то ли потому, что они как супер-группа были более известны, то ли потому что их версия по звучанию больше соответствовала рок-пафосу Вудстока, но именно их исполнение стало хитом, и долгие годы для многих песня “Woodstock” была именно песней CSN&Y, и лишь со временем справедливость стала восстанавливаться.

Сегодня “Woodstock” Джони Митчелл – такой же фирменный знак и такой же звуковой символ легендарного фестиваля и такой же символ эпохи, кульминацией которой стал фестиваль, как и пронзительная гитарная импровизация Хендрикса на тему американского гимна. Только если Хендрикс вольно или невольно[85] взрывал сознание, бунтовал, протестовал, призывал чуть ли не идти на баррикады, то Митчелл заставляла задуматься. Задуматься даже не столько о самом фестивале, хотя песня вроде бы о нем. А о судьбе поколения, поколения, которое так ярко и мощно о себе заявило, но в итоге так и осталось с неотвеченными главными вопросами.

1969 год, высшая и одновременно низшая точка развития 1960-х, породил целый шквал музыкальной символики. Хендриксовский “Star Spangled Banner”; неразрывно связанная со зловещим убийством актрисы Шэрон Тейт «семьей» Чарльза Мэнсона битловская “Helter Skelter”; “Sympathy for the Devil” Rolling Stones, не менее неразрывно связанная с не менее зловещим убийством студента Мередита Хантера на рок-фестивале в Альтамонте.

На этом фоне “Woodstock” Джони Митчелл – самое чистое, самое светлое и в том же время необычайно глубокое отражение эпохи.

В своей вышедшей в 2005 году книге, анализе нескольких веков развития поэзии в западном мире, известный американский критик, эссеист, исследователь сексуальности, феминистка и художественный провокатор Камилла Палья называет «Вудсток» Джони Митчелл в числе «самых популярных и самых влиятельных стихотворений англоязычной поэзии ХХ века». «Песня, – продолжает Палья, – стала гимном, который показал понимание того, что для тысяч и тысяч людей означает единение без насилия. Из этого единения вырастает мистическая мечта о восстановлении наших связей с природой, с нашей Землей».

В то же время в представлении другого критика Дэвида Яффе, автора книги «Отчаянная дочь: Портрет Джони Митчелл», картина, которую она рисует в песне, выглядит далеко не столь радужной: «Это очищение. Это знак того, что, когда на вудстокском поле высохнет грязь, и хиппи разъедутся по домам, произойдет что-то очень-очень страшное. Мир и любовь для Митчелл – вещи очень серьезные. И возвращение в сад – наш единственный способ уберечься от Гоморры»[86].

MY SWEET LORD

Гордость и слезы Джорджа Харрисона

К 1969 году пребывание Джорджа Харрисона в Beatles становилось все более и более нестерпимым. Группа была на грани распада. В сентябре, сразу после записи Abbey Road, Леннон заявил на встрече с руководством EMI, что покидает Beatles. Его к этому подстегнул очень успешный концерт Plastic Ono Band на рок-фестивале в Торонто – первое публичное сольное выступление битла. Его сумели уговорить не делать свое решение публичным, чтобы не портить кампанию паблисити перед выходом альбома. Спустя полгода, 10 апреля 1970 года, в пресс-релизе к выходу своего первого сольника Маккартни заявил, что в связи с «личными, деловыми и музыкальными разногласиями» он не видит возможности продолжения существования Beatles, чем забил окончательный гвоздь в гроб великой группы.

Леннон был тогда в ярости – к выходу готовился Let It Be, и Маккартни в точно такой же обстановке, в какой Леннон был несколькими месяцами раньше, пренебрег интересами группы во имя своих собственных.

Как это нередко бывало и раньше, вновь два главных битла затмили своего младшего товарища. А ведь именно Харрисон, еще 10 января 1969-го, первым среди всех битлов заявил о своем уходе из группы. Через неделю после начала работы над Let It Be он взорвался и со словами «Можете публиковать объявление о вакансии» хлопнул дверью студии. «Если к понедельнику не вернется, позовем Эрика», – бесстрастно прокомментировал вслед ему Леннон. Beatles дружили с Клэптоном, он принимал участие в записи «Белого альбома» и вскоре стал членом ленноновской Plastic Ono Band.

Спустя несколько дней Харрисона все же удалось вернуть в студию, и инцидент, казалось, был исчерпан. Поводом для него было бесконечное помыкание Маккартни Харрисоном в студии, но для Джорджа начальственный тон Пола был всего лишь очередным подтверждением давно копившегося у него недовольства своим положением в группе. Харрисон был самым младшим из битлов и много позже Леннона-Маккартни стал сочинять собственные песни. Он считал, что Джон и Пол относятся к нему снисходительно, его авторский дар не ценят и песни его в альбомы Beatles пускают далеко не в той мере, как они того заслуживают.

Доказательством тому, что его обиды на старших товарищей были не паранойей, а имели под собой основания, стал выплеск спустя буквально шесть месяцев после распада накопившихся за эти годы песен. Их хватило на вышедший уже в ноябре 1970-го великолепный тройной альбом All Things Must Pass.

Справедливости ради надо сказать, что, несмотря на его собственное субъективное ощущение парии в великой группе, репутация Харрисона в мире росла. Он первым из Beatles еще в ноябре 1968 года выпустил сольный альбом Wonderwall, за которым через полгода последовал и второй Electronic Sound. Оба были главным образом психоделическими инструментальными композициями, в записях которых принимали участие столь милые его сердцу индийские музыканты. В декабре 1969-го он отправился в турне с группой Delaney & Bonnie, в которое вместе с ним поехал и его друг Эрик Клэптон – превратив таким образом скромный американский дуэт в мирового уровня супергруппу.

Однако нужен был мощный песенный альбом, который укрепил бы его репутацию великолепного композитора-песенника, способного не только на одиночные разрозненные шедевры типа “Something”, “Here Comes the Sun” и “While My Guitar Gently Weeps”, но и на цельную программно-концептуального уровня работу.

All Things Must Pass блестяще выполнил эту задачу. Он был переполнен замечательными песнями: “What Is Life”, “Isn’t It a Pity”, “Wah-Wah”, “I Dig Love”, “Hear Me Lord” и многими другими. Некоторые, как “Isn’t It a Pity”, годами тщетно дожидались своей очереди быть включенными в альбомы Beatles. “Wah-Wah” была написана сразу после того самого дня 10 января 1969 года и стала высказанным в поэтически-музыкальной форме упреком товарищам по группе (You made me such a big star/Being there at the right time/Cheaper than a dime – Вы сделали из меня звезду/Я все время там, где нужно/Дешевле гроша).

Альбом пользовался грандиозным коммерческим успехом, возглавив альбомные чартс во многих странах мира. Не менее впечатляющими были и оценки критики. «Вагнеровский, брукнеровский размах, музыка горных вершин и бескрайних горизонтов» – писал журнал Rolling Stone о харрисоновских композициях и знаменитой технике «стена звука», которую применил на альбоме его продюсер Фил Спектор. А изданная в 2011 году «Энциклопедия популярной музыки» без обиняков назвала All Things Must Pass лучшим из всех сольных альбомов Beatles.

Но подлинной вишенкой на торте и кульминацией не только альбома, но и всех предшествующих духовных исканий Джорджа Харрисона стала изданная практически одновременно с альбомом в виде сингла песня “My Sweet Lord”.

Религиозное сознание было куда более значимым для Харрисона, чем для остальных Beatles. Пробудилось оно у него благодаря любви к индийской музыке, а через нее к священным, духовным и философским постулатам индуизма. Зерно интереса к индийской музыке и к индийской культуре в Харрисона заронил Дэвид Кросби из The Byrds во время одного из первых ЛСД-трипов Beatles в Лос-Анджелесе в августе 1965 года, затем он укрепился знакомством с основателем Шивананда-Йоги Свами Вишнудевананда и встречей с великим Рави Шанкаром. Плоды этого интереса вызревали постепенно и с каждым разом становились все более и более весомыми: сначала просто ситар в “Norwegian Wood” на Rubber Soul (1965), затем индийский композиционный строй и индийские музыканты на “Love You To” (Revolver, 1966) и, наконец, погружение уже не только в индийскую музыку, но и в ведантическую философию в “Within Without You” (Sgt. Pepper’s Lonely Hearts’ Club Band, 1967). Молодой рок-музыкант стал в один ряд с такими признанными проповедниками ориентальной культуры в мире классики и джаза, как Филипп Гласс и Джон Колтрейн.

В “My Sweet Lord” Харрисон решил выйти за узкие рамки индуизма и прийти к единению религий и универсальности духа. И хотя формально песня остается воспеванием индуистского бога Кришны, в ней наряду с «Харе Кришна» и «Харе Рама», звучит иудаистское «Алилуйя», а Lord в названии – обращение к Богу, характерное для христианских гимнов и негритянских спиричуэлс.

По мелодике песня ближе к традициям европейского христианского гимна – не случайно некоторые группы христиан-евангелистов сделали ее своим гимном, что не помешало, впрочем, христианским фундаменталистам из-за припева «Харе Кришна» объявить песню «сатанинской».

Вдохновением написать “My Sweet Lord” для Харрисона стала услышанная им в исполнении американского госпел-хора Эдвина Хокинса версия христианского гимна XVIII века «Oh Happy Day». Более того, поначалу он и не предполагал записывать песню сам – тому же Эдвину Хокинсу она изначально и предназначалась. Однако в первой записи песни в январе 1970 года хор оказался только на подпевках, а главным исполнителем стал Билли Престон – чернокожий вокалист и клавишник, которого Харрисон годом раньше привел в студию Beatles во время записи Let It Be и который сыграл в записи альбома настолько важную роль, что Леннон даже предлагал включить его в состав группы.

Изданная в Америке в конце ноября авторская версия песни с мощным звучанием спекторовской «стены звука» и звездным аккомпанементом Клэптона, Старра, Престона и уникальной слайд-гитары самого Харрисона уже через месяц попала на первое место в чартс, где оставалась в течение четырех недель – в то же время, как All Things Must Pass безраздельно господствовал в списках самых популярных альбомов. Концертных выступлений у Харрисона тогда не было, и успех зиждился исключительно на радиоэфире. «Стоит мне включить радио, как я слышу “My Sweet Lord”. Я начинаю думать, что, может быть, Бог на самом деле существует», – со свойственным ему сарказмом, но и не без подспудной ревности вспоминал об этом времени Леннон.

И сингл, и альбом опередили и превзошли по популярности вышедшие в том же году Ram Маккартни и Imagine Леннона. Харрисон стал самым успешным рок-музыкантом на планете.

Радость, однако, была недолгой. Уже 10 февраля Харрисону и выпустившей сингл битловской Apple Records был предъявлен иск в плагиате за использование в “My Sweet Lord” темы из вышедшего в 1963 году хита американской женской вокальной группы The Chiftons “He’s So Fine”.

Аллен Клейн, менеджер и Beatles, и Apple Records, предложил владевшей песней “He’s So Fine” компании Bright Tunes выкупить у нее авторское право. Те отказались. Харрисон в свою очередь предложил им 40 % от всех авторских поступлений за песню. Тоже отказ. Чтобы подлить масла в огонь разгорающегося скандала, The Chiftons в 1975 году записали свою версию “My Sweet Lord”, ехидно пропев припев “He’s So Fine” в самом конце.

Завершившееся в сентябре 1976 года судебное слушание признало Харрисона виновным в «неосознанном плагиате». В медицинской психологии для описания этого явления существует специальный термин – криптомнезия, обозначающий неосознанное присвоение себе чужого интеллектуального творения: мелодии, стихотворной строчки, сюжета. Осознанный или неосознанный, но плагиат остается плагиатом, и, по решению суда, Харрисон и Apple должны были возместить Bright Tunes ущерб в размере 1,5 млн долларов – три четверти всех авторских отчислений, полученных за “My Sweet Lord” в Америке. Новый текст песни, ее новое гуманистическое содержание, уникальные аранжировка и исполнение – все осталось без внимания.

Харрисон был подавлен и сокрушен. Его охватила паранойя. «После этого очень трудно опять начать писать песни, – говорил он в интервью журналу Rolling Stone. – Стоит мне включить радио, каждая мелодия, которую я слышу, напоминает мне что-то еще». В выпущенном в 1976 году сингле “This Song” он сардонически комментирует: “This tune has nothing Bright about it”, обыгрывая двойное значение слова bright – яркий, светлый и как название засудившей его компании Bright Tunes.

Однако, несмотря на поражение в суде, Харрисон не был сломлен. Спустя несколько лет в 1979 году он говорил: «Я не чувствую вины, и у меня нет дурного осадка от всей этой истории. Я знаю, что песня вернула к жизни многих людей, страдавших от героиновой зависимости. Мотивы мои при создании этой песни были правильными, и эффект ее многократно превосходит всю юридическую тяжбу».

Все последующие годы Харрисон неизменно исполнял “My Sweet Lord” на концертах. Песня осталась – как и было задумано – гимном светлой любви к Богу и доброте и самым знаменитым творением младшего битла.

У нее существует бесчисленное количество кавер-версий: от Энди Уильямса до Пегги Ли, от оркестра Рэя Кониффа до Бой Джорджа, от Брайана Уилсона до Нины Хаген.

Самая яркая из них – почти 19-минутное концертное исполнение Нины Симон вместе с церковным хором перед солдатами-афроамериканцами на военной базе Форт Дикс в ноябре 1971 года, перед отправкой их во Вьетнам. Соединив “My Sweet Lord” со стихотворением “Today Is a Killer” Дэвида Нельсона из группы The Last Poets она превратила песню в апокалиптический антивоенный эпос.

В апреле 2002 года на мемориальном концерте памяти Джорджа Харрисона в нью-йоркском Карнеги-холле песню исполнял звездный состав: Элтон Джон, Стинг, Джеймс Тейлор, Рави Шанкар, Анушка Шанкар.

А после смерти Харрисона от рака в декабре 2001 года поспешно переизданная “My Sweet Lord” вновь взошла на первое место в британском хит-параде.

IMAGINE

Как Джон Леннон подарил миру мечту

Весной 1971 года у Джона Леннона поводов для благостности и умиротворенности было немного. В лондонском Высоком суде шел затеянный его многолетним другом и соратником Полом Маккартни тяжелый и болезненный процесс, который должен был поставить окончательную, уже юридическую точку в расторжении единства Beatles. Американский журнал Rolling Stone начал публикацию огромного интервью «Леннон вспоминает», которое в декабре 1970 года взял главный редактор журнала Ян Веннер и в котором Леннон, дав волю накопившимся за годы раздражению и желчи, высказывал все свои справедливые и нередко несправедливые упреки в адрес как отдельных битлов, так и изрядно ему надоевшего имиджа группы в целом. В марте вышла инспирированная его давним другом, радикальным журналистом и политическим активистом крайне левого, троцкистского толка Тариком Али агрессивно-революционная песня “Power to the People”, марксистское название-лозунг которой («Власть народу!») подкреплялось откровенным воинственным призывом к рабочим выходить на улицы (см. главу Revolution в этой книге).

Кто знает, быть может, именно в качестве отдохновения, разрядки от охватившей его негативной энергии однажды весенним утром в своем загородном поместье Титтенхерст-парк, приобретенном двумя годами ранее после развода с Синтией, Джон сел за роскошный белый рояль, который он только-только купил в подарок Йоко к ее дню рождения. Йоко вспоминала впоследствии, что вся песня – ее простая, незамысловатая, но столь чарующая мелодия и 22 строчки вдохновенной мечты о лучшем мире – была сочинена тут же, на ее глазах, практически в один присест.[87]

На самом деле, зерна “Imagine”, как признавался потом сам Леннон, посеяла в нем именно Йоко. Слово “imagine” врезалось ему в память еще во время их самой первой, знаменательной (кто-то скажет роковой) встречи в лондонской галерее Indica в ноябре 1966 года, когда Джон карабкался по стремянке, чтобы рассмотреть своими подслеповатыми глазами нанесенную на потолок надпись: «Представь себе, как с неба стекает облако. Вырой в саду ямку, чтобы оно там укрылось». Это короткое, в духе японского хокку, стихотворение из датированного 1963 годом поэтического сборника Йоко «Грейпфрут» Леннон, отдавая дань вкладу своей жены, поместил на оборотную сторону обложки альбома Imagine. Однако духу признать ее соавторство ему тогда не хватило. В одном из последних интервью в 1980 году он говорил о песне: «Вдохновлена она была книгой Йоко «Грейпфрут». Многие стихотворения в ней начинались со слова “imagine”: представь себе то, представь себе это. Йоко на самом деле сильно помогала мне с текстом, но мне не хватило мужества указать ее соавторство. Я был тогда слишком эгоистичен, считал только самого себя крутым мужиком. Мне все еще хотелось застолбить свое собственное место после многих лет необходимости делить все, что я делаю, с парнями в группе». В 2017 году Национальная Ассоциация музыкальных издателей США изменила авторство песни на Леннон-Оно. В 2018-м Йоко записала свою собственную версию “Imagine”.

Еще одним источником вдохновения, во всяком случае в том, что касается строчки “and no religion too”, по признанию Леннона, стала христианская книга, описывающая концепцию так называемой «позитивной молитвы». Вот что он говорил в декабре 1980 года в интервью журналу Playboy: «Концепция позитивной молитвы… если вы можете представить себе мир без войн и раздоров, без разграничения на религиозные конфессии. Нет, не без религии, но без «мой Бог главнее твоего Бога» – тогда может наступить истина. Мне как-то позвонили из Всемирной церкви[88] и попросили разрешения использовать текст “Imagine”, заменив в нем слово “no” на слово “one”, так чтобы получилось «представь себе одну религию». Мне стало ясно, что ничего в песне они не поняли. Это просто уничтожит весь ее смысл, всю ее идею».

Так из созерцательно-импрессионистических поэтических строк и из идеалов, вскормленных эрой мира, любви и цветов, о которых погруженный было в пафос революционных иллюзий Леннон на время забыл, родилась песня, которую сам автор называл «антирелигиозной, антинационалистической, антикапиталистической…». «Но будучи обернутой в сладкую, сахарную оболочку, – продолжил он, – она оказалась принятой. Теперь я понимаю, что нужно делать. Приправь свою политическую идею чуть-чуть сахарком и все сработает». В опубликованном в газете Melody Maker открытом письме к Маккартни он писал: «”Imagine” – это “Working Class Hero”, подслащенная для таких консерваторов, как ты».

Слова о сахарной оболочке – ключевые в понимании отношения самого Леннона к своей песне. Идеи идеями, но он был все же (и, возможно, в первую очередь) поп-музыкант, то есть артист, успех для которого, успех коммерческий был если не самым главным, то очень и очень важным. Понимая, что агрессивные политические эскапады последнего года-двух, равно как и обнаженная, кровоточащая искренность и музыкальный аскетизм предыдущего альбома John Lennon Plastic Ono Band находят пусть и огромную по меркам любого другого артиста, но относительно скромную по меркам гигантского эго бывшего битла аудиторию, он решил сгладить остроту. Отсюда и та самая «сахарная оболочка» – не только и быть может не столько в приглаженности и идейной благостности текста, сколько в умиротворенной красивости мелодии, разукрашенной мягкой, гладкой, «подслащенной» струнной аранжировкой Фила Спектора[89].

И – сработало! И вышедший в сентябре 1971 года альбом и месяц спустя сингл стали самыми коммерчески успешными в карьере Джона Леннона.

Но все же, при всей сглаженности общего звучания песни, заложенные в ней идеи, были, по представлению самого автора, достаточно радикальными: «”Imagine”, в которой говорится: «Представьте себе, что больше нет религии, нет стран, нет политики», есть не что иное как Коммунистический манифест, хотя сам я никакой не коммунист, и ни к какому движению не принадлежу. Настоящего коммунистического государства в мире нет, это нужно понимать. Социализм, о котором я говорю, это не то, что осуществили какие-то полоумные русские или китайцы. Им это, может быть, и подходит. Мы же должны создать наш, прекрасный британский социализм».

Иллюзорность и несбыточный идеализм, а то и циничное лицемерие некоторых ленноновских мечтаний не ускользнули от внимания придирчивых критиков. Автор одной из посвященных Beatles энциклопедий Крис Ингхэм иронично писал о живущем в роскошном особняке миллионере рок-звезде, призывающем своих поклонников «представить себе мир без собственности». С таким же сарказмом отозвался об этой же строчке из песни в своем сингле “The Other Side of Summer” Элвис Костелло: “Was it a millionaire who said ‘imagine no possessions’?” (это ведь миллионер сказал: представьте себе, что нет собственности?). Надо сказать, что и сам Леннон прекрасно отдавал себе отчет в двусмысленности этой своей строчки. Когда он как-то стал жаловаться старинному другу Beatles, их первому роуд-менеджеру, а впоследствии главе фирме Apple Нилу Аспиналлу о трудностях управления своей разросшейся бизнес-империей, тот саркастически заметил: «Представь себе, что нет собственности», на что Леннон раздраженно буркнул: «Да брось ты, это всего лишь гребаная песня».

Иронизировали над двусмысленностью песни даже вполне доброжелательные друзья. Элтон Джон рассказывает в автобиографии, что, впечатленный количеством дорогущего антиквариата, бесценных произведений искусства и дизайнерской одежды, которыми были заполнены несколько квартир Леннона, он отправил ему на день рождения поздравительную открытку с издевательским перепевом текста самой знаменитой ленноновской песни:

“Imagine six apartments, it isn’t hard to do, one is full of fur coats, another’s full of shoes”. (Представь себе шесть квартир, не так уж трудно это сделать, одна заполнена шубами, другая обувью).

Но миллионы людей по всему миру, слушая Imagine, всего этого не знают, и, по большому счету, знать не хотят. Джон Леннон, каким бы он ни был, подарил миру мечту – о мире, в котором «не за что будет убивать и умирать, о мире, в котором не будет алчности и голода, не будет рая и ада и в котором будет братство людей, мирно живущих на одной планете». Мечта эта, как написал журнал Rolling Stone, – его величайший дар человечеству. «Ты можешь сказать, что я мечтатель», – признавался он. И тут же с надеждой добавил: «Но я такой не один».

И действительно мечта его покорила мир и стала трубным зовом к миру во всем мире. Американский президент Джимми Картер как-то сказал: «Во многих странах по всему миру песня Джона Леннона “Imagine” исполняется наряду с национальным гимном».

Джон в конечном счете прекрасно осознавал, что он сделал. В одном из последних интервью он говорил, что “Imagine” не уступает ни одной из лучших его песен, созданных во времена Beatles.

“Imagine” на самом деле стала гимном мира – в обоих смыслах этого русского слова. Она по-прежнему звучит повсюду – и голосом самого Джона, и в сотнях кавер-версий, и на открытии Олимпийских игр в Лондоне в 2012 году, и ежегодно на самом знаменитом праздновании наступающего Нового года на нью-йоркской Таймс-сквер.

Сегодняшний мир представить себе без “Imagine” невозможно.

STAIRWAY TO HEAVEN

Как Джимми Пейдж и Роберт Плант создавали “Stairway to Heaven”, что стоит за ее смыслом, как они отбивались от обвинений в плагиате и почему так по-разному относятся к самой популярной песне своей группы

5 марта 1971 года в концертном зале Ulster Hall в Белфасте Led Zeppelin впервые исполнили свою новую песню “Stairway to Heaven”. Никто тогда – ни музыканты, ни зрители – не мог предполагать, что ей суждено стать гимном и визитной карточкой группы, одной из самых известных, любимых и популярных песен в истории рок-музыки и, заодно, предметом одного из самых громких скандалов и судебных разбирательств по обвинению в плагиате.

В обширном и по-настоящему величественном музыкальном наследии Led Zeppelin у “Stairway to Heaven” сложная, двойственная репутация – и вовсе не из-за омрачившего ее историю скандала и суда вокруг так и не подтвержденных обвинений в плагиате.

Причина этой двойственности – именно в этой самой раздувшейся до подлинной мегаломании популярности песни. Популярности такого масштаба и такого размера, что бесконечное ее звучание и упоминание становится настолько вездесущими, что вольно или невольно при первых же узнаваемых аккордах ты не можешь не ощущать уже давным-давно набитой оскомины. Оскомина эта приводит к тому, что художественные достоинства песни оказываются затерты, а то и вовсе теряются в нашем восприятии, уступая место раздражению: «Ну сколько можно…»

В популярной американской молодежной комедии «Мир Уэйна» есть характерная сцена. Главный герой Уэйн в исполнении комика Майка Майерса приходит в магазин музыкальных инструментов, желая подобрать себе гитару. Он берет в руки инструмент, но не успевает издать и звука, как продавец, не говоря ни слова, сурово указывает ему на висящую на стене предупредительную надпись огромными буквами: «Только НЕ “Stairway to Heaven!»».

“Stairway to Heaven” – не единственная песня с такой печальной судьбой. В этом же ряду рядом с нею стоят обреченные на такой же удел “Yesterday”, “Imagine”, “Satisfaction”, “Bohemian Rhapsody”.

Еще бы, судите сами. Уже теперь в далеком 1991 году, к 20-летнему юбилею песни, кто-то подсчитал, что она звучала в радиоэфире ни много ни мало 2 874 000 раз, что в общей сложности равноценно 44 годам непрерывной “Stairway to Heaven”. Да и без непрерывного звучания не обошлось. В 1990 году некая радиостанция в городе Санкт-Петербург во Флориде запустила свой месячник Led Zeppelin 24-часовым непрерывным проигрыванием легендарной песни.

Даже Роберт Плант, вокалист Led Zeppelin и соавтор вместе с Джимми Пейджем песни, чувствовал пресыщенность ею. До такой степени, что однажды, едучи в автомобиле в штате Орегон и слушая общественное радио, диджей которого играл по большей части некоммерческую музыку и призывал слушателей делать пожертвования в фонд радиостанции, он тут же внес свои 10 тысяч долларов. С условием, что станция никогда не будет ставить в свой эфир “Stairway to Heaven”. Когда же его спросили, почему он так сделал, он ответил: «Дело не в том, что мне не нравится песня, просто я ее уже слышал».

Однако злополучная сверхпопулярность сама по себе не есть ни доказательство, ни опровержение художественных достоинств произведения искусства. Есть смысл на мгновение от нее отрешиться, взглянуть в историю песни и попытаться понять, что же за ней стоит и в чем же, наконец, причина этой самой ее вездесущей известности.

К моменту премьерного исполнения “Stairway to Heaven” в марте 1971 года замыслу грандиозного опуса был уже почти год. Идея песни появилась в начале 1970 года, когда Led Zeppelin решили создать новую величественную композицию, которая должна был занять центральное место в их концертах вместо уже несколько приевшейся “Dazed and Confused” из первого альбома группы. В апреле в интервью газете New Musical Express Пейдж говорил, что новая песня может быть растянута на неслыханные до тех пор в поп-музыке 15 минут и что барабаны Джона Бонэма появятся только ближе к середине. «Мы хотим попробовать что-то новое, с органом и акустической гитарой, так, чтобы напряжение нарастало и лишь со временем выливалось в полноценное электрическое звучание».

Интенсивную работу над песней Пейдж и Плант начали в октябре 1970 года, уединившись вдвоем после длительного тура в старинном, XVIII века, купленном семьей Планта еще 1950-е годы деревенском доме в западном Уэльсе. Дом назывался по-валлийски Bron-yr-Aur, что значит «золотой холм» и был излюбленным местом творческих поисков двух главных сонграйтеров группы. Именно здесь, в деревенской тиши, создавались проникнутые фольклорным духом песни из Led Zeppelin III, одна из которых так и называлась “Bron-yr-Aur Stomp”, увековечив тем самым имя дома.

Пейдж рассказывал, как они вдвоем сидели у камина, время от времени подбрасывая в него дрова, – он наигрывал мелодию, а Плант набрасывал карандашом на листке бумаги текст. Эта романтическая история придавала песне мистический характер, как будто сами духи диктовали музыкантам песню.

Затем они перебрались в не менее старинный, тоже XVIII века, и не менее деревенский дом Headley Grange, уже в английском графстве Гэмпшир. В огромном, пыльном и затхлом особняке не было особых удобств, но была прекрасная акустика. И были уединение и тишина, мягкая английская природа и единственные живые существа вокруг – пасущиеся овцы. Дом пользовался любовью и популярностью у английских рок-музыкантов 1960–1970-х годов – для репетиций и записи сюда регулярно приезжали Fleetwood Mac, Genesis (здесь был полностью написан легендарный альбом группы The Lamb Lies down on Broadway), Bad Company и многие другие.

Здесь к Пейджу и Планту присоединились и двое остальных музыкантов Led Zeppelin – басист Джон Пол Джонс и барабанщик Джон Бонэм, и песня постепенно стала принимать свою более или менее законченную форму. Записывали ее уже в декабре 1970-го в лондонской студии фирмы Island.

Чтобы сохранить фольклорный характер песни, в ее растянувшемся почти на четыре минуты (!) акустическом вступлении было решено отказаться не только от барабанов, но и от бас-гитары. Мультиинструменталист Джонс предложил сопроводить гитарные переборы блок-флейтами, сам и записал наложенные друг на друга четыре их партии. Получившееся звучание вместе с акустической гитарой Пейджа придавало развернутому началу песни, как говорил он сам, «баховский», барочный, если не сказать средневековый характер. И начиная лишь с пятой минуты – в полном соответствии с замыслом Пейджа – напряжение нарастало, инструментальные и эмоциональные слои накладывались один на другой, достигнув в конце могущественного крещендо с торжественно, «фанфарно», как говорил Пейдж, вступающей парящей электрогитарой, яростными барабанами Бонэма, пульсирующим басом Джонса и устремленным в небеса истеричным фальцетом Планта. Заключительную часть – всю ту беспрецедентную до появления Led Zeppelin ансамблевую мощь, которую уже успели полюбить поклонники группы и которая по праву завоевала ей титул родоначальников тяжелого рока и провозвестников «тяжелого металла», и ее финал, ниспадающие проникновенные вокальные фразы Планта – Пейдж сравнивает с оргазмом.

До обещанных Пейджем 15 минут песня не дотянула, но и получившиеся восемь с секундами далеко выходили за пределы привычного и для радиоэфира, и для выпуска в виде сингла формата. На концертах песня нередко звучала и того дольше – до десяти и даже тех самых пятнадцати минут.

Надо сказать, что на том самом белфастском концерте, где она прозвучала впервые, публика встретила новую песню довольно прохладно. Как всегда, она ожидала старых хитов. «Они откровенно скучали и ждали, когда же мы, наконец, заиграем то, что они хорошо знают», – вспоминал Джон Пол Джонс.

Однако уже меньше чем через месяц, 1 апреля 1971 “Stairway to Heaven” была записана специально для радиоэфира и стала кочевать по радиостанциям Европы и Америки. Параллельно Led Zeppelin исполняли ее практически на всех своих концертах, и песня быстро стала самым популярным и самым востребованным номером группы.

Законы шоу-бизнеса требовали естественного в этой ситуации шага – выпуска сингла. Да, чрезмерная длина была препятствием для привычного к жесткому формату радиоэфира. Но, во-первых, она и так уже была в эфире, а, во-вторых, в исключительных случаях для сверхпопулярных исполнителей и песен и рекорд-компании, и радиостанции охотно шли на уступки – достаточно вспомнить вышедшую двумя годами ранее битловскую “Hey Jude”, длительность которой – 7 минут 11 секунд – лишь немногим уступала “Stairway to Heaven”.

На выпуске сингла настаивала издающая Led Zeppelin американская фирма Atlantic. Но тут и музыканты, и их упрямый менеджер Питер Грант уступать не хотели. В том, что касается паблисити, Led Zeppelin с самого начала своей карьеры заняли довольно жесткую, резко отличающуюся от привычных поп-музыкальных канонов позицию. На обложках их альбомов почти не было фотографий музыкантов, они почти не давали интервью и не выпускали синглов. Если поклонники группы хотели получить хит, они должны были покупать альбом.

Впервые на пластинке “Stairway to Heaven” появилась почти через год после записи, на вышедшем 8 ноября 1971 года альбоме Led Zeppelin IV. И несмотря на то, что на альбоме были и могущественные рок-номера – “Black Dog” и “Rock’n’Roll”, и завораживающая фолк-баллада “The Battle of Evermore”, и гипнотический блюз “When the Levee Breaks”, центральное место “Stairway to Heaven” было очевидно. Это была единственная песня, удостоенная публикации текста – вычурным готическим шрифтом – на вкладыше.

Текст Планта, по его собственному признанию, был «циничной ремаркой о женщине, которая покупает все, что только взбредет ей на ум, ни на секунду не задумываясь ни о цене, ни о последствиях. Она получает все, не отдавая в ответ ничего». Это «все» включает в себя и «лестницу в небо» – давший название песне метафоричный и красивый образ. Поэтому, не углубляясь в дебри реальных или надуманных ассоциаций, ее можно рассматривать просто как критику консюмеризма и алчности.

Однако на самом деле не все так просто. В лучших (или худших) традициях английского рока рубежа 60-70-х годов тексты песен нарочито затуманивались, насыщались смутной символикой, разгадыванию которой преданные фаны посвящали многие и многие часы, погружаясь в самые различные первоисточники – от Библии до Толкина и восточной мудрости, пытаясь отгадать в словесной эквилибристике скрытые смыслы, о которых нередко не догадывались сами авторы текстов. Отчасти такому мифотворчеству потворствовали и сами музыканты, прекрасно осознавая, что, чем больше загадочности, мистики и туману они подпустят и в свои песни, и в историю их создания, тем более привлекательными они окажутся для погруженных в мистицизм их поклонников-хиппи.

Плант рассказывал о зарождении текста: «У меня в руках был карандаш и бумага, и почему-то настроение в ту минуту у меня было препаршивое. И вдруг рука моя сама начала выводить слова: «Есть леди, которая знает: все что блестит – золото/И она может купить лестницу на небо». Я взглянул на эти слова и подпрыгнул от изумления». Этот его рассказ о руке, которая сама выводила слова, породил легенду о том, что текст песни ему ниспослало некое сверхъестественное существо: то ли Бог, то ли Дьявол, то ли какой-то потусторонний дух.

Надо отдать должное Планту. Со временем он достаточно скептически относился к любым попыткам нагрузить его текст какими-то потайными смыслами, осознавая при этом, откуда исходят такие попытки. «Если вы терпеть не можете “Stairway to Heaven”, – говорил он в интервью журналу Q в 1988 году, – то вас легко можно понять. Она ведь такая… помпезная». Десятилетиями ему приходится отвечать на вопросы о смысле песни и причинах ее популярности. «Может быть дело в том, что смысл ее слишком абстрактный. Всякий раз, задумываясь о нем, я могу истолковывать его по-разному. А я ведь ее написал».

Бог не Бог, Дьявол не Дьявол, но толкиновские мотивы – а Плант, как и многие образованные хиппи его поколения, был поклонником автора «Хоббита» и «Властелина кольца» – в тексте песни прослеживаются совершенно очевидно. Строчка «In my thoughts I have seen rings of smoke through the trees» (я мысленно видел кольца дыма сквозь деревья) соотносится с кольцами дыма, которые выдувает Гэндальф, ну а загадочная леди вполне может быть Леди Галадриэль, владычица эльфов, живущая в золотом лесу Лориэн. И у нее, как и у героини “Stairway to Heaven”, все, что блестит – золото, ведь листья в ее лесу – золотые.

Ну и далее: «лестница в небо» может быть истолкована как библейская «лестница Иакова»; «sign on the wall» («знак на стене») – аллюзия на зловещее пророчество о гибели Вавилона, начертанное, согласно Библии, на стене во время пира персидского царя Валтасара. Все это плюс в большей или меньшей степени скрытые цитаты из Библии, английского поэта Уильяма Вордсворта, легенды о Гамельнском крысолове, песен Боба Дилана – таков далеко не полный перечень улова всевозможных интерпретаторов текста и смысла “Stairway to Heaven”.

Дальше всех в подобного рода подлинных, а чаще надуманных и ни на чем не основанных догадках зашел американский телевизионный проповедник-евангелист Пол Крауч, провозгласивший в 1982 году, что строчка из песни «if there’s a bustle in your hedgerow, don’t be alarmed, now it’s just a spring clean for the May queen» («если услышишь шорох в саду, не пугайся, это весна идет, майская царица»), будучи проигранной задом наперед, будет звучать как «Приветствую тебя, мой славный Сатана, ты, кто принесет нам 666 и кто отведет нас туда, где все мы будем страдать».

Надо сказать, что связанные с Led Zeppelin сатанинские аллюзии выросли не совсем на пустом месте. Джимми Пейдж был и остается страстным поклонником английского мистика, оккультиста Алистера Кроули, который не скрывал своих симпатий к Дьяволу и сам себя называл «Зверь 666». Пейдж даже купил принадлежавший мистику дом на берегу знаменитого озера Лох-Несс в Шотландии. А обложка Led Zeppelin IV, на котором была опубликована “Stairway to Heaven”, была испещрена таинственными магическо-руническими символами, смысл которых Пейдж так до сих пор никому не раскрыл.

Что, впрочем, не делает «разоблачения» проповедника менее абсурдными. «Это всего лишь начало весны, птицы вьют гнезда, приходит надежда и новая жизнь. И ничего общего с той ерундой, о которой вам говорят в Америке!», – с негодованием отверг утверждения Крауча Плант. И добавил: «Кому в голову могла бы прийти столь дурацкая идея? Видимо, надо совсем уж сойти с ума от безделья, чтобы даже предположить подобное! Я понимаю, что кому-то неймется заработать денег на чем угодно, но оставьте, пожалуйста, мои тексты в покое. Мне они слишком дороги».

Но, как говорится, плохого паблисити не бывает. Все это лишь еще больше привлекало внимание к песне, повышая ее полумифический статус.

То же самое относится и затеянному в 2014 году судебному процессу по обвинению Джимми Пейджа в плагиате мелодии “Stairway to Heaven”.

В 1968–1969 году во время первого тура по Америке тогда еще совсем начинающие Led Zeppelin несколько раз выступали в одном концерте с малоизвестной американской группой Spirit. В ее репертуаре была инструментальная пьеса “Taurus”, изданная на вышедшем в 1968 году дебютном альбоме группы. Своим мелодическим строем “Taurus” действительно отдаленно напоминает интродукцию на акустической гитаре к “Stairway to Heaven”.

Лидер Spirit и автор “Taurus” – гитарист-вундеркинд Рэнди Калифорниа (настоящее имя – Рэнди Крэг Вулф), еще в 15 лет сотрудничавший с Джими Хендриксом, – осознавал родство между двумя темами («меня часто спрашивают, почему “Stairway to Heaven” звучит так похоже на “Taurus»», – писал он в сопроводительном тексте к переизданному в 1996 году первому альбому Spirit), но никаких юридических претензий к Led Zeppelin не предъявлял.

В 2002 году, через пять лет после смерти Калифорниа, бывший музыкальный журналист Майкл Скидмор приобрел права на наследие покойного музыканта и в 2014 году подал иск против Пейджа и Планта по обвинению их в плагиате. В 2016 году суд отверг его притязания, но Скидмор не успокоился, подав на апелляцию на основании того, что в суде рассматривались не звукозаписи, а только ноты двух композиций. Повторные слушания в судах различных инстанций тянулись вплоть до октября 2020 года, когда Верховный суд США наконец-то утвердил решение первого суда 2016 года, положив тем самым окончательный конец всем судебным претензиям и утвердив полноценное авторство музыкантов Led Zeppelin своей самой знаменитой песни.

Все это время название “Stairway to Heaven” постоянно мелькало в сообщениях новостных агентств и во всевозможных комментариях, вновь и вновь укрепляя и без того всемирную известность песни.

При всем культовом статусе “Stairway to Heaven” и ее беспримерной популярности у песни, наряду с миллионами поклонников, благодаря любви которых она не раз побеждала в опросах самых главных песен рока, есть и вполне убежденные противники, в том числе весьма авторитетные.

Один из самых уважаемых рок-критиков Лестер Бэнгз назвал перегруженную и музыкально, и поэтически песню «беспорядочным нагромождением сваленной в кучу мешанины».

Более того, единства в оценке песни нет и у ее авторов. Пейдж считает ее шедевром, в котором «в кристально чистом виде выражена вся суть группы. В ней есть всё, группа в своем лучшем виде, как ансамбль, как единое целое». Плант куда более сдержан. Я уже упоминал его пожертвование американской радиостанции при условии, что она воздержится от проигрывания песни, и его слова о ее «помпезности». В другом интервью он не без пренебрежения отозвался о ней как о «свадебной песне», и явно в противовес своему бывшему товарищу по группе своей любимой песней Led Zeppelin назвал «Kashmir». Во всех своих сольных выступлениях он ни разу не исполнил “Stairway to Heaven”.

Зато, несмотря на композиционную сложность, песня стала предметом многочисленных и самых разных кавер-версий – от изысканного сольного фортепиано Рика Уэйкмана до совершенно неожиданного исполнения ее, казалось бы, максимально далекой от тяжелого рока кантри-певицей Долли Партон. И, разумеется, как подтверждение ее неумирающего статуса – множество пародий, самая яркая из которых – от известного пересмешника Фрэнка Заппы.

Полвека – срок для песни достаточный, чтобы считать его заявкой на бессмертие.

Со временем даже непримиримый Плант смягчился. В недавнем интервью, отвечая на вопрос, что значит для него сегодня “Stairway to Heaven”, он ответил: «Не знаю… для меня она как давно уехавший родной человек. Он лежит где-то на пляже, закинув руки за голову, наслаждаясь морем и солнцем, и говорит: “Любите меня!”».

AMERICAN PIE

Как «большая американская песня» Дона Маклина в восьми минутах нарисовала яркий и образный портрет бурного десятилетия 1960-х

В одном интервью американского певца и сонграйтера Дона Маклина как-то – наверное, уже в тысячный раз – спросили, что же все-таки означает вышедшая еще в 1971 году и ставшая с тех пор классической его песня “American Pie”. «Она означает, что больше никогда в жизни мне не придется работать», – со здоровым цинизмом ответил Маклин.

Эта, пусть и шутливая, реплика безусловно отражает реальность. Изданный в конце октября 1971 года сингл четыре недели провел на первом месте в чартс американского журнала Billboard, равно как и в аналогичных чартс в Британии, Австралии, Канаде и Новой Зеландии. Не говоря уже об авторских отчислениях за изданную в 2000 году кавер-версию Мадонны, которая также взлетела на первую строчку списков популярности практически во всех странах Запада. Ежегодный доход, который Маклин получает за очень разумно сохраненные за собой авторские права на “American Pie”, составляет ни много ни мало 400 тысяч долларов – вполне достаточно, чтобы на самом деле никогда больше не иметь необходимости работать. А в 2015 году рукописный листок с текстом песни был продан на аукционе Christie’s за 1,2 млн долларов. Более того, Маклин не менее разумно запатентовал название “American Pie” как торговую марку и, хотя в одноименной молодежной комедии «Американский пирог» песня его не звучит, продюсеры растянувшейся на два десятилетия и разросшейся до десятка фильмов суперпопулярной кинофраншизы заплатили ее обладателю за право использовать название пусть и не разглашаемую, но, по всей видимости, очень внушительную сумму.

И все же за этим ответом кроется долгое, на протяжении десятилетий упорное нежелание Маклина раскрывать подлинный смысл всех зашифрованных им в песне образов и символов. Ни одна другая песня в истории поп-музыки, за исключением, возможно, дилановской “Like a Rolling Stone”, не породила такое бесчисленное количество страниц интерпретаций и толкований. Есть целые веб-сайты, где буквально каждая строчка, каждое слово разобрано, истолковано, расшифровано. Некоторые образы позволяют находить множество иногда чуть ли не противоречащих друг другу интерпретаций, иные не поддаются объяснению вовсе.

В 2015 году – почти через полвека после создания песни – Маклин стал соглашаться давать более развернутые ответы на извечный вопрос. Но и эти ответы прояснили немногое: «В фолк-музыке есть множество песен и стихов, которые не поддаются прозаическому объяснению – поэтому они и есть поэзия». Чуть более внятно звучит другое его высказывание: «Я хотел написать «большую» песню об Америке, песню, в которой музыка и политика текут параллельными потоками в общем движении истории».

При всей богатой аллюзиями и зачастую трудно разгадываемой многозначности Маклину удалось-таки создать «большую американскую песню», растянутую на восемь с половиной минут, полную трагедии и горести по утраченным невинности и оптимизму молодости балладу. Через пунктирно обозначенные ключевые точки истории духовной доминанты 60-х – популярной музыки – он сумел передать историю главного десятилетия ХХ века, с рубежа 1950–1960-х до рубежа 1960–1970-х. Именно эта история – эмоциональная, до предела насыщенная смыслом, глубоко прочувствованная и поэтически воссозданная в незамысловатой, захватывающей и легко запоминающейся поп-мелодии с ее привязчивым припевом “Bye-bye, Miss American Pie” сделала песню не только неувядающей и любимой поколениями рок-фанов, но и бесконечно значимой во всей истории популярной музыки ХХ века. В списке «Песен века», составленном в 2001 году Американской Ассоциацией звукозаписывающих компаний, “American Pie” стоит на пятом месте. Чтобы понять, почему это так, стоит вслед за многочисленными интерпретаторами попытаться все же разобраться, о чем, собственно, поет в своем “American Pie” Дон Маклин.

Сначала о названии. American Pie – родом из устойчивого американского выражения “As American as apple pie” – американский, как яблочный пирог. Яблочный пирог пришел в Америку с первыми эмигрантами-пионерами, стал с тех пор неотъемлемой частью не только повседневной американской кухни, но и символом Америки – таким же как День Благодарения, национальный гимн или высеченные в горе Рашмор лица президентов. American Pie – это сама Америка. Неслучайно он стал названием суперпопулярного фильма, и неслучайно в приступе патриотизма песню в стиле техно и на фоне американского флага спела Мадонна, сократив ее до неприличных трех минут и, по сути дела, выхолостив ее содержание. «Счастье, что она не удосужилась записать ее целиком» – безжалостно написал в своей рецензии журнал New Musical Express. Великодушный Маклин, правда, назвал ее версию «даром богини».

Точка отсчета, начало изложенной Маклином истории десятилетия, – 3 февраля 1959 года, the day the music died, «день, когда умерла музыка», день, когда в снежной буре над Айовой потерпел крушение самолет, на борту которого был кумир 13-летнего Дона Маклина, герой рок-н-ролла 1950-х 22-летний Бадди Холли и две летевшие с ним в качестве сопровождающих его на разогреве во время турне молодые восходящие рок-звезды Ричи Валенс и Джайлс Перри Ричардсон по прозвищу Биг Боппер. Бесконечно повторяющаяся в песне строка “this will be the day that I die” – прямая аллюзия на название самого известного хита Бадди Холли “That’ll Be the Day”.

Спустя десятилетие, создавая свою песню, взрослый Маклин вспоминает это уже давнее-давнее время (long long time ago), вспоминает о своей мечте стать музыкантом и приносить людям счастье (I knew if I had my chance/that I could make those people dance/and maybe they’d happy for a while), собственное радужное счастливое ощущение от музыки, которая приносила улыбку и заставляла танцевать (how that music used to make me smile) и крах этого ощущения тем самым роковым февральским утром, когда он, мальчишка-разносчик газет, увидел в утреннем выпуске заголовок, заставивший его содрогнуться (but February made me shiver with every paper I delivered) и заплакать от горя по погибшему кумиру и его внезапно овдовевшей беременной невесте (his widowed bride). Что-то в нем глубоко перевернулось (something touched me deep inside the day the music died). Умерла музыка. Точнее, умерло то ощущение невинности и радужного счастья, которое сопровождало Америку 1950-х. Это был роковой рубеж, возвестивший о начале новой, трудной, переломной эпохи.

Он взывает к «Книге любви» и к вере в Бога (Did you write that book of love/And do you have faith in God above?). Что это – Библия? Или вера в рок-н-ролл, музыку, которая спасет наши смертные души? (Now, do you believe in rock’n’roll? Can music save your mortal soul?)

«Теперь, – почти в отчаянии поет он, – мы уже десять лет одни, и катящийся камень – не то, что раньше – зарос густым мхом» (Now for ten years we’ve been on our own/And moss grows fat on a rolling stone/But that’s not how it used to be). Катящийся камень, тот самый rolling stone, который по пословице не обрастает мхом (rolling stone gathers no moss), – один из основополагающих символов рок-культуры, перекочевавший из пословицы в название блюза Мадди Уотерса, оттуда в название группы Rolling Stones, затем в дилановскую “Like a Rolling Stone” и, наконец, в название созданного в 1967 году и ставшего библией контркультуры журнал Rolling Stone.

Далее идут многозначные и жесткие строки: “When the jester sang for the King and Queen/In a coat borrowed from James Dean/And a voice that came from you and me”. Jester, то есть, шут, паяц, фигляр – это почти безусловно Боб Дилан. Да и сам Маклин этого не отрицал: «Из Дилана получился бы неплохой шут, не правда ли?» – говорил он в одном интервью. Дилан – тот самый jester еще и потому, что «куртка, которую шут одолжил у Джеймса Дина», – это куртка, в которой Дилан запечатлен на обложке ставшего для него прорывом альбома 1963 года Freewheeling Bob Dylan и которая один в один повторяет куртку, в которую был облачен в своем самом знаменитом фильме «Бунтарь без причины», снятом за год до его трагической гибели на автогонках, главный кумир молодежи 1950-х актер Джеймс Дин. И потому, что «голос, который шел от тебя и от меня» – это голос Дилана, прозванного «голосом поколения», того самого поколения Маклина, которое Дилан воспитал. Король, для которого пел шут, – по всей видимости «король рок-н-ролла» Элвис Пресли. Хотя титул «королевы рок-н-ролла» ни одной певице не присваивался, в качестве возможной королевы толкователи называют и Джоан Баэз, и Конни Фрэнсис, и Арету Франклин. Есть даже версия, что король и королева – президент Кеннеди и его жена Жаклин.

Дальнейшие строки лишь подтверждают идентичность Элвиса-короля: And while the King was looking down/The jester stole his thorny Crown. (И пока Король снисходительно взирал сверху вниз, шут украл его тернистую корону). Действительно, когда Пресли к середине 60-х забронзовел и закоснел в своей казавшейся несокрушимой славе, Дилан подобрал сползшую с головы короля «тернистую» корону лидера поколения. Хорошо известно, как Дилан избегал навязываемого ему титула «голоса поколения». Впрочем, и эта «победа» еще не утверждена: The courtroom was adjourned/No verdict was returned (Суд свое заседание отложил/Приговор так и не вынесен). Приговор этот – вовсе не только о судьбе заочного спора за пресловутую «корону» между Диланом и Пресли. Это спор – воплощение охватившего 60-е и так и неразрешенного (неразрешимого?) конфликта между поколениями и мировоззрениями: чистой и невинной ясностью Пресли и Холли и пришедшими ей на смену сложной поэтической образности и политической ангажированности Дилана.

В следующей строчке Маклин нарочно «наводит тень на плетень»: And while Lennin read a book of Marx/The quartet practiced in the park. (И пока Леннин читал Маркса, квартет вовсе репетировал в парке). Имя Lennin совершенно сознательно и, безусловно, неслучайно пишется с удвоенным “nn” – прозрачный и недвусмысленный намек на Джона Леннона, который как раз тогда, в середине 60-х, начал увлекаться марксистскими революционными идеями (см. главу Revolution в этой книге). А репетирующий в «парке» квартет – сами Beatles, последний публичный концерт которых на стадионе Candlestick Park (парк!) в Сан-Франциско 29 августа 1966 года стал переломным моментом в истории группы, который привел к окончательному и бесповоротному отказу от веселых, беззаботных песен первой половины десятилетия и переходу к сложной, насыщенной сюрреалистической, психоделической и временами откровенно политической образностью музыке его второй половины.

Следующий, четвертый куплет – картина радикально меняющейся во второй половине 1960-х рок-музыки и столь же радикально, чем дальше, тем более трагично меняющимся вместе с нею идейным и духовным настроем общества. Открывается он вновь ассоциацией с Beatles, перехватившими к тому времени у Дилана корону «лидеров поколения»: “Helter Skelter in a summer swelter (Helter Skelter в летнем зное)”. Сам Маклин в 2015 году признавал ставшее к тому времени давно уже очевидным: строчка эта – о зловещем убийстве знойным лос-анджелесским летом, 8 августа 1969 года, так называемой «семьей» Чарльза Мэнсона беременной на девятом месяце голливудской звезды Шэрон Тейт и нескольких ее друзей и об утверждении Мэнсона, что убийства эти, ставшие началом конца идеалистической эпохи 60-х, были вдохновлены битловской “Helter Skelter” (См. главу Helter Skelter в этой книге).

Дальше – больше: The birds flew off with a fallout shelter/Eight miles high and falling fast/It landed foul on the grass. Birds здесь – вовсе не просто птички, улетающие в зловещий символ холодной войны, убежище от радиоактивных осадков (fallout shelter), это еще и калифорнийская группа The Byrds. В своей песне “Eight Miles High” «птички» Byrds взлетели не столько на небесную высоту в восемь миль, сколько – одними из первых – в заоблачные выси психоделии. Многозначность слова high, обозначающего на хиппистском сленге состояние наркотического возбуждения, приподнятости, не ускользнула от внимания бдительных цензоров, и сразу после выхода в мае 1966 года “Eight Miles High” была запрещена для передачи по радио – то есть «быстро рухнула, сбитая, на траву» (falling fast/It landed foul on the grass). Что, впрочем, не остановило остальных в их движении вперед (The players tried for a forward pass) – не только в бурном развитии музыки во второй половине десятилетия – Beatles, Beach Boys, Джими Хендрикс, Фрэнк Заппа, но и в не менее бурном расцвете политических, идеологических, общественных проявлений контркультуры – антивоенное движение, студенческие демонстрации, феминизм, «Черные пантеры», «новые левые» и т. п. И все это – with the jester on the sidelines in the cast: тот самый jester-шут, еще недавний лидер и «голос поколения» Боб Дилан оказался на обочине (on the sidelines) всего этого движения, закованный в гипс (in the cast) после страшной мотоциклетной катастрофы, в которую он угодил 29 июля 1966 года, сломав себе позвоночник. И дело было не только в аварии. Оправился от нее Дилан довольно быстро, но она радикально изменила его. Он ушел «на обочину»: и идеологически-политический радикализм его протестного периода, и эстетический радикализм “Like a Rolling Stone” и “Blonde on Blonde” остались в прошлом, уступив место обращению к традиционной американской музыке и, в конечном счете, к христианству.

Следующий образ – sweet perfume, сладкий аромат (the half time air was sweet perfume) позволяет по меньшей мере двоякое толкование. С одной стороны – это пропитавший весь воздух зенита (half time) контркультурного движения 60-х сладкий дымок марихуаны, с другой – такой же сладковатый, но куда более зловещий аромат слезоточивого газа, которым полиция и национальная гвардия разгоняли студенческие демонстрации протеста.

Строчка “While the sergeants play their marching tune” кажется прямым указанием на ознаменовавший своим выходом 1 июня 1967 года начало легендарного «лета любви» битловский Sgt. Pepper с сержантами-битлами на обложке и маршеобразным, в стиле военного оркестра, звучанием заглавной песни. Однако продолжение “We all got up to dance/Oh, but we never got the chance/Cause the players tried to take the field/The marching band refused to yield/Do you recall what was revealed/The day the music died?” («Мы все вскочили танцевать/Но шанса у нас не было/Игроки захватили всю поляну/Оркестр отказался отступать/Помнишь ли ты, что вскрылось/В день, когда музыка умерла?») вновь дает возможность многозначного толкования. То ли Маклин имеет в виду, что новая психоделическая музыка, проявленная в битловском «Сержанте» и других не менее радикальных альбомах их современников-единомышленников, уже не давала, как раньше, возможности весело и беззаботно под нее танцевать. То ли – что звучит куда более зловеще – marching band здесь вовсе не разряженные в свою цветастую сержантскую униформу битлы, а те же заурядные полицейские и национальные гвардейцы, которые «захватили всю поляну» студенческих кампусов и, отказываясь отступать, лишили всех «шанса танцевать» и таким образом вновь напомнили о трагическом дне, «когда музыка умерла».

Пятый куплет обращает нас к двум кульминационным событиям 60-х, их зениту и надиру, случившимся по иронии судьбы практически в одно время, с интервалом всего лишь в четыре месяца. “And there we were all in one place/A generation lost in space/ With no time left to start again – «И вот мы все собрались вместе/ поколение, затерянное в пространстве/ И нет времени, чтобы начать все заново». Первое впечатление – речь идет о Вудстоке, август 1969-го, «фестиваль мира, любви и музыки», эйфорический триумф поколения. Но тут же наступает отрезвление: “So come on, Jack be nimble, Jack be quick, Jack Flash sat on a candlestick/Cause fire is the devil’s only friend”. Персонаж известной еще с начала XIX века невинной английской детской песенки Jack Be Nible мгновенно превращается в своего тезку Jack Flash – героя песни Rolling Stones “Jumping Jack Flash”, то есть заигрывающего с образом дьявола и с огнем (fire is the devil’s only friend) Мика Джаггера (см. главу Sympathy for the Devil в этой книге) на сцене рок-фестиваля в калифорнийском Альтамонте 6 декабря того же 69-го, когда нанятые в качестве охраны «Ангелы ада» (angel born in hell) устроили во время выступления Stones, по зловещей иронии судьбы на следующий день после выхода их альбома Let It Bleed («Пусть льется кровь») кровавое побоище, убив одного из зрителей и подтвердив тем самым, вслед за бесчинствами распоясавшихся хиппи из семьи Мэнсона, зловещий конец идеалистической эпохи 60-х. Маклин не скрывает своего гнева, горечи, грусти и разочарования: «Я смотрел на него на сцене/И кулаки сжимались в ярости/Никакой рожденный в аду ангел/Не сможет снять заклятия Сатаны/Огонь вздымался в небо/Освещая этот жертвенный ритуал/И я видел, как Сатана хохочет в восторге/В день, когда умерла музыка».

В последнем, шестом куплете мажорный, динамичный, отражающий то ли энтузиазм повествователя, то ли его гнев настрой сменяется грустным меланхоличным минором, превращая конец песни в реквием поколению: «Я повстречал девушку, которая пела блюз/И попросил ее поведать мне хорошие новости/Но она лишь улыбнулась и отвернулась/И я отправился в то святое место, где годами раньше я слушал музыку/Но мне сказали, что музыка больше не играет». «Девушка, которая поет блюз» – по всей видимости, Дженис Джоплин. А музыка больше не играет потому, что, вслед за Бадди Холли, на рубеже нового десятилетия и Джоплин, и Хендрикс, и Джим Моррисон ушли из жизни.

Картина, которую нам рисует Маклин, полна грусти и разочарования: «На улице шумят дети/Влюбленные плачут, а поэты мечтают/Но не слышно ни слова/Церковные колокола все разбиты/А те трое, кем я восхищался больше всего/Отец, сын и святой дух/Уехали на последнем поезде/В день, когда умерла музыка». Кто кроется за святой троицей «отец, сын и святой дух» – тоже предмет самых разных толкований. По одной версии – это ушедшие из жизни непосредственно в период написания песни Джоплин, Моррисон и Хендрикс. По другой – символизировавшие политический оптимизм десятилетия и убитые один за другим Джон Кеннеди, его брат Роберт Кеннеди и Мартин Лютер Кинг. Или же Маклин вновь возвращается к тому, с чего начал, и эти трое – трагически погибшие 3 февраля 1959 года Бадди Холли, Ричи Валенс и Дж. П. Ричардсон «Биг Боппер».

В 2015 году, когда рукопись “American Pie” была выставлена на аукцион, выяснилось, что в ней есть еще один, не включенный в песню и никогда Маклином не певшийся куплет. Куплет этот – разговор с Богом – вновь возвращает автора и нас заодно с ним в скорбный день февраля 1959-го: «Я стоял, один и в страхе/Упал на колени и стал молиться/И пообещал Ему все, что я смогу отдать/Если только Он даст музыке жить/И Он пообещал, что я смогу жить дальше/Но что в этот раз один будет равен четырем/И что через пять лет траура/Музыка возродится»

«Один» здесь – герой молодости Бадди Холли. «Четверо», которые будут ему равны, – Beatles, пришедшие в Америку в 1964 году, через пять лет траура по погибшему Холли в 59-м. А имя, которое они взяли себе – слегка переиначенное слово «жуки» – было вдохновлено названием группы Бадди Холли The Crickets – «Сверчки». Музыка возродилась.

В нескольких куплетах и в восьми минутах, подыгрывая себе на гитаре простую мелодию с веселым, незамысловатым припевом, Дон Маклин поэтическим языком рассказал в “American Pie” о главном десятилетии рок-культуры больше, чем сотни книг и энциклопедий.

REVOLUTION WILL NOT BE TELEVISED

Как джазовый поэт Гил Скотт-Херон, сам того не ведая, посеял первые зерна и стал отцом-основателем и «крестным отцом» рэпа и хип-хопа

Как и у всякой другой музыкальной формы, выросшей спонтанно из гущи народных масс, из низов, у хип-хопа множество отцов-прародителей. Но, как это нередко бывает даже у кажущегося чистым фольклором культурного явления, среди прародителей этих – вполне конкретные имена артистов, музыкантов, поэтов, которые, иногда сами того не осознавая, давали толчок, импульс будущему массовому жанру.

Истоки хип-хопа – в блюзе, джазе и ритм-энд-блюзе 1950-х и начала 1960-х годов. Черты будущего жанра, еще за несколько лет до того, как он выкристаллизовался в самом начале 1970-х в первых опытах работавших на улицах Бронкса диджеев Грандмастер Флэш и Африка Бамбаатаа, можно найти и в ранних рок-н-роллах Бо Дидли, и в вышедшем в 1963 году альбоме I Am the Greatest тогда еще не взявшего себе имя Мохаммед Али и еще не ставшего чемпионом мира чернокожего боксера Кассиуса Клея, и в некоторых других появившихся на рубеже 1960-х и 1970-х годов записях афроамериканских музыкантов.

Главная из них – изданная в апреле 1971 года, положенная на ритмическое джазовое музыкальное сопровождение и пропетая, точнее продекламированная в ставшем характерным для будущего хип-хопа стиле рэп (буквальный перевод слова rap – откровенный, неформальный разговор, резкое высказывание, брань) яростная и откровенно политически заряженная поэма “Revolution Will Not Be Televised” («Революцию не покажут по телевизору») афроамериканского поэта и музыканта Гила Скотт-Херона.

Хотя и тут следует оговориться – “Revolution Will Not Be Televised” стала прямым откликом на изданный годом ранее, в 1970-м, трек группы The Last Poets “When The Revolution Comes” («Когда придет революция»). The Last Poets («Последние поэты») – не имеющая постоянного состава группа радикально-революционно настроенных чернокожих поэтов, назвавших себя так потому, что, как они говорили, наступила последняя эра поэзии – дальше действовать будет оружие. The Last Poets считали себя и свое искусство поэтическим выражением идеологии Black Power, «Черных пантер». Музыкальная форма была для них вторичной, они работали в жанре spoken word, устного слова, сопровождая свои декламации лишь простейшим ритмическим постукиванием, что, конечно, сильно ограничивало и снижало их популярность среди привыкшей к музыкальному воплощению идей аудитории.

Гил Скотт-Херон, хоть и считал себя, да и был в первую очередь поэтом, в отличие от The Last Poets, с самого начала ориентировался на музыкальное воплощение своих поэтических идей. Сам себя он называл «блюзоведом», то есть «ученым, занимающимся происхождением блюза». И хотя, как и The Last Poets, начинал он в жанре spoken word, уже на первом же своем альбоме в качестве основополагающих для себя влияний наряду с радикальными активистами черного движения Малькольмом Иксом и Хьюи Ньютоном и поэтом «Гарлемского ренессанса» Лэнгстоном Хьюзом он назвал и музыкантов – Ричи Хейвенса, Джона Колтрейна, Отиса Реддинга, Хосе Фелисиано, Билли Холидей, Нину Симон.

Еще в ориентированном преимущественно на афроамериканцев Линкольн-университете в штате Пенсильвания, куда Скотт-Херон пошел учиться потому, что его заканчивал его кумир Лэнгстон Хьюз, он познакомился и близко сошелся с музыкантом-мультиинструменталистом, композитором и продюсером Брайаном Джексоном. Отставив в сторону свои незаконченные романы, он создал с Джексоном группу Black & Blues и полностью сосредоточился на музыке.

“Revolution Will Not Be Televised” открывала первый, вышедший в апреле 1971 года студийный альбом Скотт-Херона Pieces of Man. Сам Скотт-Херон играл на гитаре и фортепиано, а Джексон, кроме собственного фортепианного сопровождения, привлек к записи и нескольких джазовых музыкантов, в числе которых были и звезды первого ряда: флейтист Хьюберт Лоз и контрабасист Рон Картер. Продюсировал запись известный и авторитетный джазовый продюсер Боб Тиль, в послужном списке которого была работа с Джоном Колтрейном, Чарльзом Мингусом, Диззи Гиллеспи и который был соавтором главного хита Луи Армстронга “What a Wonderful World”.

Музыкальная ткань песни была, действительно, скорее джазовой, а еще точнее джаз-роковой, вполне в русле очень актуального тогда слияния джаза и рока, дорогу которому годом-двумя ранее проложил своими экспериментами Майлс Дэвис.

Но главным в песне была не музыка. “Revolution Will Not Be Televised” («Революцию не покажут по телевизору») был популярный в движении Black Power политический лозунг. Текст песни отталкивался от саркастической строчки из поэмы Last Poets «Когда придет революция, некоторые из нас увидят ее всего лишь по телеку».

Ты не сможешь сидеть дома, брат мой,

Ты не сможешь включиться, завестись и вырубиться,

Ты не сможешь закинуться героином и выбежать

за пивом во время рекламы,

Потому что революцию не покажут по телевизору.

Пространная и яростная рэп-тирада Скотт-Херона (я привел лишь первый ее куплет) переполнена аллюзиями на политиков, военных, телепрограммы, рекламные ролики, популярных актеров, певцов и даже мультипликационных персонажей того времени. Их слишком много, и многие из них слишком укоренены в далеких теперь от нас реалиях американской жизни и медиа начала 1970-х, чтобы нам стоило углубляться в подробный анализ всего этого калейдоскопа.

В момент появления песни многие воспринимали ее как призыв к войне, призыв к революции, хотя сам Скотт-Херон считал ее скорее сатирой, и революция, которую он имел в виду, была для него скорее ментальной, чем воинственной.

«Революция происходит у нас в сознании, – говорил он. – Как только ты понимаешь, что есть что-то неправильное, что ты хочешь изменить – это и есть революция, тогда ты и становишься революционером».

Трудно сказать, в какой степени революция, будь то воинственная, о которой говорили вдохновлявшие его лидеры Black Power, будь то ментальная, о которой говорил он сам, состоялась. Для нас сегодня главное не в этом. Главное – в том толчке, том импульсе, которым для зарождающегося хип-хопа стала песня, ее энергия, ее стиль, ее политическая ангажированность, и ее неуемная страсть.

Влияние это было осознано не сразу. В 1970-80-90-е годы Скотт-Херон активно записывался, хотя большим коммерческим успехом и широкой известностью не пользовался. Однако по мере роста популярности рэпа и хип-хопа неуклонно возрастали и его статус, и репутация крестного отца жанра. Интересно при этом, что сам он и к этому своему статусу, как, собственно, и к самой музыке, отцом-основателем которой его стали единогласно считать, относился довольно скептически.

«Не знаю, можно ли меня считать ответственным за рэп, – говорил он. – Это музыка для детей… У меня у самого есть дети, и я слушаю ее. Но я не сказал бы, что это музыка для меня, я предпочитаю слушать джазовое радио».

С не меньшим скепсисом он относился и к музыкантам хип-хопа: «Им нужно изучать музыку. Прежде чем начать свою карьеру поэта, я играл в нескольких группах. Одно дело – придумать слова на музыку, другое – добиться органичного слияния тех же слов с музыкой. У них полно слэнга и разговорных выражений, а человека за этим зачастую не видно. Вместо этого – сплошная поза».

Сама фраза «Революцию не покажут по телевизору» с легкой руки Гила Скотт-Херона вошла в широкое обращение, в особенности в том, что касается телевидения и массмедиа в целом. В 2003 году ирландские кинодокументалисты так назвали свой фильм о политике правительства Уго Чавеса в Венесуэле, ее оценке в обществе, попытке переворота в 2002 году и его освещении венесуэльскими СМИ. В 2004 году американский политический журналист Джо Триппи опубликовал книгу «Революцию не покажут по телевизору: демократия, интернет и свержение всего» о президентской кампании 2004 года. А уже после смерти Скотт-Херона на телевидении Би-би-си была запущена сатирическая телепрограмма с таким же названием.

В начале 2000-х Скотт-Херон отсидел несколько сроков в тюрьме за владение наркотиками. В 2010 году, после 16-летнего перерыва он издал свой последний альбом I’m New Here. Год спустя, в 2011-м, он умер в возрасте 62 лет. В предсмертном интервью он признал, что инфицирован ВИЧ.

Смерть Гила Скотт-Херона вновь всколыхнула поток признания в адрес «отца рэпа» со стороны критиков и ведущих артистов хип-хопа. На поминальной церемонии его памяти Канье Уэст исполнил несколько его песен. В 2012 году ему посмертно была вручена премия «Грэмми».

«Уникальный прото-рэп Скотт-Херона оказал определяющее влияние на несколько поколений артистов хип-хопа, – писала газета Washington Post. – Он был предтечей не только сознательного рэпа и поэтического слэма, но и эсид-джаза, в особенности в его сотрудничестве с Брайаном Джексоном».

Лидер одной из самых известных и авторитетных хип-хоп групп Public Enemy Chuck D написал после его смерти у себя в Твиттере: «Покойся с миром, ГСХ. Всем, что мы делаем, и тем, как мы это делаем, мы обязаны тебе».

А Эминем сказал еще проще: «Он повлиял на весь хип-хоп».

CANDLE IN THE WIND

От Мэрилин к Диане: свеча многоразового использования

Вышедший в октябре 1973 года альбом Goodbye Yellow Brick Road – творческая кульминация и вершина Элтона Джона, музыканта и композитора. Среди 17 песен двойного альбома практически нет слабых мест, но даже в этом калейдоскопе проникновенных изящных лирических мелодий и задорных, брызжущих энергией и страстью рок-н-роллов, написанных на умные тонкие тексты его постоянного партнера и соавтора Берни Топина, выделяется “Candle in the Wind” – полная грусти и почтительного преклонения поминальная элегия памяти великой Мэрилин Монро.

«Мне всегда нравилась фраза «Свеча на ветру», – говорит Топин. – А в 1973 году она вдруг стала постоянно попадаться мне на глаза. Сначала я увидел ее в названии пьесы Александра Солженицына[90]. Затем кто-то употребил ее, говоря о Дженис Джоплин. Мне эта фраза крепко запала в душу. Какой прекрасный образ для описания человеческой жизни!».

Песня стала прощанием с Нормой Джин – так подлинным, настоящим, а не выдуманным, навязанным ей Голливудом звездным именем называет автор песни, а точнее ее лирический герой, своего кумира. Он прощается с нею, «хотя никогда и не знал» ее, а был всего лишь «мальчишкой в 22 ряду». Он с восторгом говорит о ее «изяществе и достоинстве» рядом с теми, кто пресмыкался вокруг», теми, кто загнал ее в «бесконечную карусель Голливуда», сделал из нее суперзвезду, невзирая на всю ту боль, которой ее пришлось заплатить за славу, и теми, кто даже после смерти преследовал ее, смакуя новость о том, как ее нашли мертвой и обнаженной.

Он понимает, что одиночество было суровой расплатой и жизнь звезды – самая трудная роль, которую ей довелось сыграть. Но для него она – романтическая «свеча на ветру», «много больше, чем просто секс-символ Мэрилин Монро».

Берни Топину было всего 12 лет, когда 4 августа 1962 года Мэрилин Монро умерла загадочной, так никогда до конца и не разгаданной смертью в возрасте 36 лет. Элтону Джону – тогда еще Реджинальду Дуайту – было 15. И, хотя ни слава, ни имидж Монро не померкли ни 11 лет спустя, когда создавалась песня, ни даже сейчас, спустя вот уже почти шесть десятилетий, “Candle in the Wind” – куда больше, чем ода Мэрилин Монро. Она стала размышлением о славе и о той цене, которую приходится платить за славу.

«Было бы большой ошибкой, – уже много позже признавался Топин, – считать, что я написал “Candle in the Wind”, потому что был страстным фанатом Мэрилин Монро. Ничего подобного. Я отношусь к ней с уважением, но песня с таким же успехом могла бы быть о Джеймсе Дине или Джиме Моррисоне или Курте Кобейне. Она могла бы быть о Сильвии Плат[91] или Вирджинии Вулф[92]. О любом писателе, актере или музыканте, молодом и превратившемся, таким образом, в своеобразный «портрет Дориана Грея», замерший во времени и никогда не стареющий облик[93]. И еще она о том, как слава звезды влияет на простого человека, на юношу или девушку «в 22 ряду», о бездумном преклонении и фанатизме, которыми окружены звезды. Мне странно и дико видеть, как люди верят в то, что звезды – какие-то другие люди, иные чем мы все. Эта тема проходит через многие наши песни, и, думаю, мы еще не раз к ней обратимся».

Элтон, получив от Берни текст, написал мелодию довольно быстро. Он уже вполне вкусил славы, а заодно в полной мере ощутил на себе стресс, который сопровождает постоянное, безостановочное внимание прессы и прекрасно понимал и сумел и в музыке, и в голосе выразить ту боль, которая сопровождала Норму Джин – Мэрилин Монро практически всю ее жизнь.

Писал мелодию Элтон прямо в студии, в замке XVIII века Шато д’Эрувиль в деревушке Эрувиль под Парижем, который еще в 1962 году купивший замок французский композитор Мишель Мань реконструировал и построил там прекрасно оборудованную современную студию[94]. «Обычно написание музыки для меня – процесс интимный, и я не могу это делать в присутствии посторонних, – рассказывал он в интервью британскому журналу Mojo в 1997 году. – Но на этот раз я все делал прямо в присутствии группы. Они устроились на завтрак в столовой замка, а я сидел в уголке за электропиано и быстро сочинил мелодию».

Предельно простая аранжировка – Элтон за роялем, Дэвид Джонстон на гитаре, Ди Мюррей на бас-гитаре и Найджел Олсон на барабанах – вполне соответствовала воздушному, парящему строю мелодии и элегическому настрою текста. Уже поздно ночью, без Элтона, трое музыкантов записали бэк-вокал – с пронзительным фальцетом Найджела и возвышенным торжествующим крещендо в финале.

Общий уровень музыкального материала на Yellow Brick Road был таков, что в Америке “Candle In The Wind” была даже не удостоена релиза в виде сингла. Да и в Британии вышедший в феврале 1974 года сингл не добрался даже до топ-10.

Так, наверное, “Candle In The Wind” и осталась бы в истории как трогательная, прочувственная, но не слишком успешная элегия в память о давно умершей кинозвезде. Но в 1997 году ее ожидала вторая жизнь. Поводом для этой второй жизни, как, впрочем, и для первой, стала тоже смерть. На сей раз, правда, не давняя, не отнесенная далеко в историю, а мгновенная, неожиданная и трагическая гибель принцессы Дианы в автокатастрофе в парижском туннеле 31 августа 1997 года, в те же 36 лет, которые успела прожить и Мэрилин.

Мало кто из ныне живущих помнит шок, которым сопровождалось известие о неожиданной смерти Мэрилин Монро в 1962 году. Но в 1997 году я уже год как жил в Британии и хорошо помню состояние оцепенения и ужаса, в который поверглась на многие дни вся страна при новости о гибели принцессы. В шоке и оцепенении был и Элтон Джон. Он к тому времени был уже вхож во все высшие светские и аристократические круги, и его связывали тесные и нередко дружеские отношения даже с членами королевской семьи – в особенности с Дианой. Познакомились и подружились они в 1981 году, когда Диана была еще даже не принцессой, а всего лишь невестой принца Чарльза. Всего за месяц до гибели Дианы, 22 июля 1997 года, вместе с нею Элтон был на похоронах их общего друга, известного кутюрье Джанни Версаче.

В этой связи естественным казалось выступление Элтона Джона на отпевании принцессы в Вестминстерском аббатстве 6 сентября 1997 года. Хотя, как известно, отношения королевской семьи и Дианы в последние годы были напряженными, и неудивительно потому, что просьба спеть на траурной церемонии, как вспоминает сам музыкант в автобиографии, поступила ему через миллиардера и владельца компании Virgin Ричарда Брэнсона от брата Дианы, графа Спенсера.

Было очевидно, что за остававшиеся до церемонии считаные дни новую песню не написать. Поминальная элегия “Candle in the Wind” годилась для прощальной церемонии как нельзя лучше. Топин буквально за пару часов переделал текст. Параллели между Мэрилин и Дианой, погибшей в том же возрасте 36 лет, были очевидны. «Как только я написал первые строчки, остальное быстро стало на свои места», – вспоминал потом Топин. Норма Джин стала England’s Rose. «Роза Англии» или «Английская роза» – введенный еще в начале ХХ века по ассоциации с национальным цветком Англии поэтический, метафорический образ для обозначения элегантных, притягательных своей чистотой и нежным, светлым цветом кожи девушек или молодых женщин, красота которых воспринимается как символ Англии. К «английским розам» принято причислять известных и любимых всеми красавиц: Джули Эндрюс, Киру Найтли, Кейт Уинслет. И первая в этом ряду, конечно, Диана.

Сочиняя новый текст, Топин не ограничился красотой трагически погибшей принцессы. В его строках – дань сделанным ею добрым делам. «Ты была грацией, которая сумела объединить разорванные жизни. Ты утешала тех, кто страдал от боли. Твои шаги всегда будут отдаваться по зеленым холмам Англии. Твоя свеча сгорела много раньше, чем погаснет твоя легенда».

Новая песня, несомненно, отдавала неприкрытым мелодраматизмом и сентиментальностью. Тем, что по-английски называется полупрезрительным термином cheesy – слащавый, безвкусный, на грани, а то и за гранью пошлости. Трудно сказать, в какой степени Топин и Джон отдавали себе в этом отчет. Но даже если и отдавали, то они выполняли заказ. И заказ не столько королевской семьи, сколько огромной части британского общества, которое совершенно искренне и безутешно лило слезы по безвременно погибшей «народной принцессе»[95]. «Я хотел, чтобы песня звучала так, будто поет ее вся страна», – говорил Топин.

Свое ощущение от исполнения песни во время траурной церемонии в Вестминстерском аббатстве Джон назвал «нереальным»: «Я думал только об одном: как бы не ошибиться, как бы не сфальшивить. И главное: как бы не сорваться, не расплакаться, спеть и сыграть как можно лучше, не выдавая при этом своих чувств. Сердце у меня колотилось, как безумное».

Песня срезонировала со всеобщим настроением. Осознавая общественный запрос, Элтон чуть ли не в тот же день отправился в студию, где в сопровождении струнного квартета и духовых, под руководством легендарного битловского продюсера Джорджа Мартина записал новую версию. «Время было тяжелое и трагическое для всего мира, и тем более для Англии, – вспоминал год спустя Мартин. – Для меня была большая честь работать с Элтоном над этой записью. Она стала моим последним number one в чартс, да и вообще, наверное, моим последним синглом. Неплохое завершение карьеры».

13 сентября, всего через две недели после гибели Дианы и через неделю после исполнения в Вестминстерском аббатстве сингл, получивший название “Candle in the Wind 1997”, поступил в магазины. Я помню сюжеты теленовостей, где покупатели, главным образом женщины, нещадно и бесцеремонно отталкивая друг друга, пробивались к прилавку и покупали по 10-15-20 дисков сразу.

В Америке еще до релиза, который там был назначен на 22 сентября, было получено 12 миллионов предзаказов. В первый же день сингл взлетел на первое место в чартах журнала Billboard. Кто-то подсчитал, что в первые дни диск продавался со скоростью шесть экземпляров в секунду. В 2006 году он стал самым продаваемым CD-синглом в истории, уступая, правда, по числу продаж виниловому синглу “White Christmas” Бинга Кросби.

Элтон Джон не стал включать “Candle in the Wind 1997” ни в один из своих альбомов. Ни разу после 6 сентября 1997 года он не исполнял ее и на концертах, хотя оригинальная, посвященная Норме Джин – Мэрилин Монро версия 1973 года звучит в его выступлениях регулярно. По его словам, он готов будет спеть песню в память Диане только по просьбе ее сыновей.

Пока такой просьбы не поступало.

AUTOBAHN

Kraftwerk – на электронном «автобане» из прошлого в будущее

Таково было общее англосаксонское снобистское отношение к любым проявлениям исходящей не из двух главных рок-стран музыки, подогреваемое к тому же сохранявшимся в Британии в течение нескольких послевоенных десятилетий презрительно-враждебным отношением к недавно поверженному во Второй мировой войне врагу[96], что внезапно проникшая в 1970-е годы на Британские острова новая музыка из Германии получила снисходительно-ироничное название Krautrock. Словом Kraut, обозначавшим в немецком языке популярное и считающееся национальным блюдом в Германии кушанье – подававшуюся в качестве гарнира к сосискам тушеную квашеную капусту – еще со времен Первой и во время Второй мировой войны британские солдаты называли находившихся по другую линию фронта солдат противника.

Однако, чем бы – высокомерным снобизмом или добродушным юмором-иронией – ни руководствовались при изобретении термина Krautrock британцы (в числе возможных изобретателей называют известного ди-джея Джона Пила или авторитетный в 1970-е годы журнал Melody Maker), никаких оснований ни для снобизма, ни для снисходительного отношения к себе эта музыка не давала.

Выросшая из студенческого движения и широко распространенной в конце 1960-х в Западной Германии контркультурной идеологии новая экспериментальная музыка, называвшаяся поначалу просто «Deutsch-Rock» (немецкий рок) стала амальгамой целого ряда актуальных для рубежа 1960–1970 годов музыкальных явлений: англо-американский психоделический и «прогрессивный» рок (Beatles, Pink Floyd, Фрэнк Заппа, Beach Boys); американский и западно-европейский фри-джаз (Орнетт Колмен, Альберт Эйлер, Питер Бротцманн, первые пластинки фирмы ECM); джаз-роковые эксперименты Майлса Дэвиса; активно развивавшийся в 1950–1960-е годы в Германии и других странах Западной Европы академический авангард и академическая электронная музыка (Карл-Хайнц Штокгаузен, Маурисио Кагель, Пьер Булез, Пьер Шеффер) и возникший в первой половине 1960-х в США минимализм (Ла Монт Янг, Терри Райли, Стив Райх, Филип Гласс). Впитавшие в себя в разных пропорциях все эти разнообразные влияния группы Can, Faust, Tangerine Dream, Amon Düül, Neu! Ash Ra Tempel и некоторые другие были кумирами радикально настроенной западногерманской молодежи, оставаясь при этом до поры до времени почти незамеченными в Британии и США.

Ситуация радикально изменилась с выходом в 1974 году альбома Autobahn группы Kraftwerk. Основанная в 1970 году флейтистом и скрипачом Флорианом Шнайдером и клавишником Ральфом Хюттером группа поначалу выглядела и звучала как типичная команда «немецкого рока»: длинноволосые хиппи с пространными тягучими инструментальными полуимпровизационными пьесами, главным образом на акустических инструментах, с эпизодическими вкраплениями только появившихся тогда синтезаторов и драм-машин. В 1991 году Хюттер назвал первые три альбома Kraftwerk «историей, археологией» и даже отказался включать их в ретроспективное переиздание накопившегося к тому времени наследия группы.

В 1974 году, в соответствии с заложенной в самом названии тягой к техницизму (Kraftwerk по-немецки означает «электростанция»), имидж и звук группы радикально изменились. На смену бородам, длинным волосам и неряшливым хиппистским одеждам пришли гладко выбритые лица, аккуратные короткие прически и деловые костюмы – строгий германский стиль, в котором серьезные художественные амбиции подавались с таким невозмутимым, бесстрастным видом, что за ним невозможно было не разглядеть постмодернистскую иронию. Позиционируя себя как элегантную антитезу англо-американской рок-гегемонии, Kraftwerk опирались на богатую культурную традицию Германии – от Баха и Вагнера до Штокгаузена и Бойса[97]. «Ральф хотел, чтобы мы воплотили немецкий дух, – рассказывал о намерениях главного идеолога группы Ральфа Хюттера игравший в Kraftwerk c 1973 по 1986 год Вольфганг Флюр. – Германия после двух ужасных войн, которые наши отцы и деды навязали миру, нуждалась в свежем голосе, в новом самосознании и безукоризненной подаче, в чем-то молодом и позитивном, что избавило бы нас от зловонного наследия прошлого».

Привлеченный в качестве продюсера страстный поклонник новых электронных звучаний Конрад «Конни» Планк сделал главный упор на синтезаторы. Однако, в отличие от столь же приверженных синтезаторному звучанию Tangerine Dream с их отраженными в названии психоделическими «мандариновыми снами», новая музыка Kraftwerk была не расплывчато-космической, а такой же, как и их внешний облик, – строго рассчитанной, репететативно-ритмичной, за внешней суровой монотонностью тевтонского духа в ней крылась лукавая усмешка. «В нашем облике и в нашем звучании были ирония, флирт, провокация», – говорил годы спустя Флюр.

Само название вышедшего в ноябре 1974 года четвертого альбома группы было программным, в свете того самого радикального переосмысления имиджа Германии, который задумал осуществить Хюттер. Автобанами назывались объединенные в единую сеть скоростные автомобильные магистрали-шоссе, главная часть которых была построена еще в годы нацизма и, несмотря на свою бесспорную и внеидеологичную функциональность и футуристически-модернистскую эстетику, с нацизмом по-прежнему ассоциирующиеся. В составившую главное музыкальное содержание и занявшую всю первую сторону альбома 22-минутную заглавную композицию наряду с монотонным ритмом неуклонного движения автомобиля по гладкому шоссе Kraftwerk впервые в своей истории привнесли вокал, разумеется, пропущенный через один из первых вокальных синтезаторов Robovox. Они пели по-немецки: “Wir fahr’n fahr’n fahr’n auf der Autobahn” («Мы едем, едем, едем по автобану»), но не знающей немецкого языка англоязычной аудитории слышалось “fun, fun, fun on the Autobahn” («кайф, кайф, кайф на автобане»). Пелась эта регулярно повторяющаяся строчка в вокальной манере, очевидно и даже демонстративно заимствованной у обожаемых Kraftwerk Beach Boys, и таким образом монотонно-автомобильная песня, символизирующая движение по построенному нацистами шоссе, внезапно обретала легкомысленно-веселый флер пляжно-океанского серфинга.

Хюттер и Планк – достойные ученики основателя «конкретной музыки» Пьера Шеффера – насытили звуковую ткань всевозможными автомобильными звуками – шум двигателя, сигнал клаксона, переключение коробки передач, скольжение колес по асфальту и т. п. Все эти звуки были запущены в петли. «Бесконечная музыка Kraftwerk, звуковая поэзия», – так характеризовал получившееся Хюттер.

Что же касается самой поэзии, то есть текста песни, он был предельно коротким и в высшей степени непритязательным. Кроме уже упомянутой строчки «Мы едем, едем, едем по автобану» были еще две-три: «Перед нами широкая долина, солнце бросает на нас свои сверкающие лучи, дорога – серое полотно, белые полосы, зеленая трава на обочине. Мы включаем радио и слышим: Мы едем, едем, едем по автобану».

Сочинил этот незамысловатый текст друг музыкантов Эмиль Шульт. Он же стал автором украсившей обложку и альбома, и сингла картинки: уходящий в освещенную закатным солнцем заманчивую горную даль аккуратно размеченный автобан с «Мерседесом» на переднем плане и примостившимся где-то с краю дороги серым, едва заметным «Фольксвагеном»-жуком Хюттера. Картинка в точности передавала эстетику Kraftwerk – смесь футуризма и ностальгии, сочетание современного, в духе поп-арта, коллажа с традицией героической пейзажной живописи немецкого романтизма. Шульт – ученик Бойса – говорил, что хотел создать «нечто вневременное, универсальное».

Оказалось, однако, что визуальным символом творения Kraftwerk стала помещенная на обложку пластинки – по решению, принятому где-то в недрах их британского лейбла Vertigo, уже без художника и без музыкантов – прямо поверх картинки Шульта существовавшая еще с 1930-х годов конструктивистская, в духе «Баухауса»[98] эмблема германских автомагистралей: синий фон, две уходящие в даль белые полосы и перекинутый через них такой же белый мост. На первых изданиях Autobahn эта эмблема была в виде стикера, а потом прочно срослась не только с самим альбомом и синглом, но и с имиджем группы в целом и неизменно воспроизводилась на всех последующих переизданиях.

«Восприняв автобан как символ современной Германии и, тем самым, как нечто положительное, чем можно гордиться, Kraftwerk выражали ощущение, свойственное их сверстникам, молодым немцам – желание не только отбросить прошлое, но и активно включать его в будущее», – писал в своей книге о Kraftwerk исследователь их творчества Тим Барр.

Опровергая пренебрежительное отношение к «краутроку», изданный в Британии и в США Autobahn – и альбом, и выкроенный из него сингл – неожиданно для всех уверенно взобрался в верхние части альбомных и сингл-чартс по обе стороны океана. Весной 1975 года они отправились в турне по США, осенью – по Британии, обрастая по дороге растущим, как снежный ком, количеством восторженно внимающих их механистическому, роботоподобному звучанию фанов. Среди фанов оказалось немало известных – либо уже тогда, либо в ближайшем будущем – музыкантов. Непосредственно или через своих многочисленных последователей Kraftwerk оказали определяющее воздействие на формирование практически всей популярной музыки последующих десятилетий. Влияние Kraftwerk ощутимо слышно и в записанной во второй половине 1970-х и вдохновленной поиском новых звучаний и новой эстетики «берлинской трилогии» Дэвида Боуи – Брайана Ино[99], и в революционно-новаторской “I Feel Love” Джорджио Мородера-Донны Саммер, впитавшей в себя электронную пульсацию Kraftwerk и породившей захватившую весь мир во второй половине 1970-х вакханалию диско (см. главу I Feel Love в этой книге), и в жанрово-определяющих первых записях пионера электро-фанка и электронного рэпа Африки Бамбаатаа, и в монотонном электропопе Depeche Mode, не говоря уже о техно – возникшей в начале 1980-х годов в той же Германии и ставшей звуковой и эстетической доминантой всего десятилетия электронно-танцевальной музыке, насквозь пронизанной воспринятым у Kraftwerk механистически-тевтонским звучанием.

Успех Kraftwerk проложил дорогу к международному признанию и других групп краут-рока. Вслед за своими соотечественниками-первопроходцами Can, Faust, Tangerine Dream вошли в пантеон классики рока.

Сами музыканты Kraftwerk и сегодня, вот уже почти полвека спустя, остаются не только верны, но и доводят до тотального абсолюта избранные ими имидж, звучание и эстетику. На концертах четыре статичные фигуры, облаченные либо в такие же строгие деловые костюмы, либо в люминесцирующие комбинезоны роботов неподвижно стоят, возложив руки на расположенные перед ними стойки с компьютерами. Играют ли они в реальном времени, или же мы слышим исключительно предзаписанную фонограмму – определить невозможно. Но это на самом деле и неважно. Каждый концерт – захватывающее мультимедийное шоу, на огромном экране за спинами музыкантов разворачиваются грандиозные футуристические видеопроекции, которые вместе с физически охватывающей, пробирающей до костей и полностью втягивающей в себя электронной музыкой превращаются в тот самый Gesamtkunstwerk – сформулированную еще в первой половине XIX века их соотечественником Рихардом Вагнером концепцию тотального всеобъемлющего искусства.

Эстетика и общекультурный вклад Kraftwerk, зерна которых были посеяны в вышедшем в 1974 году альбоме и сингле Autobahn, давно призваны выходящими за пределы поп- и рок-музыки и даже музыки как таковой и считаются определяющими для всей культуры второй половины ХХ века. Не случайно серия из восьми ретроспективных концертов Kraftwerk в Лондоне в феврале 2013 года проходила не в концертном зале, не на стадионе, а в Tate Modern – крупнейшем и самом авторитетном в мире музее современного искусства. Огромный турбинный зал превращенной в музей бывшей тепловой электростанции (Kraftwerk!) стал идеальным местом для группы, которая эстетику прошлого преобразует в искусство будущего.

BOHEMIAN RHAPSODY

От шокирующей новизны к навязчивой вездесущности – причудливая траектория главного хита Queen

Есть песни, вездесущая навязчивая популярность которых настолько приелась, настолько набила оскомину, что серьезно воспринимать их и их художественные достоинства становится очень трудно, если и вовсе не невозможно. Однако нередко ни сами песни, ни их авторы и исполнители в этой достигающей подлинной мегаломании популярности в общем-то совершенно не повинны. И какой бы доставучей со временем эта популярность ни становилась, сама по себе она эти художественные достоинства нисколько не умаляет. Более того, именно она зачастую и наделяет эти песни теми самыми уже экстрахудожественными качествами, которые и превращают песню в важный социокультурный феномен, благодаря которому она – при наличии, разумеется, художественных достоинств – и попадает в избранное число «главных песен века», которым и посвящена эта книга. К числу таких песен относятся “Yesterday”, “Imagine”, “Satisfaction”, “Summertime”.

В этом же ряду стоит и “Bohemian Rhapsody”, несмотря на свою доставучесть, и выдающееся достижение песенной культуры ХХ века, и значимый социокультурный артефакт.

Не будет преувеличением сказать, что появление песни в октябре 1975 года было шоком. Радикальный отход от традиционной куплетно-припевной формы, могучий оперный вокал, грандиозные стилевые, темповые, композиционные, мелодические, инструментальные перепады, которыми она изобиловала, – все это начисто выбивало ее из привычного поп-формата и, казалось, делало проникновение песни в хит-парад какой-то парадоксальной случайностью, аберрацией, исключением из поп-правил.

Не говоря уже о ее длине – длилась она совершенно невероятные для сингла шесть минут. Не говоря уже о маловразумительном тексте, в котором мелькали загадочные и непонятно каким образом связанные друг с другом Галилей, Фигаро, Скарамуш, фанданго и Вельзевул, а чуть ли не единственная поддававшаяся восприятию фраза звучала более чем зловеще: «Mama, just killed a man, put a gun against his head, pulled my trigger, now he’s dead» (Мама, я только что убил человека. Приставил к голове пистолет, нажал курок, и теперь он мертв).

Однако, появившись в британском топ-20 9 ноября, “Bohemian Rhapsody” оттуда не только не исчезала, но и уверенно карабкалась по его ступеням на вершину: 9 ноября – 17 место, 16 ноября – 9 место, 23 ноября – вожделенный Number One, первый в истории группы и крупное достижение для любого поп-рок-артиста.

Дальше – больше. Из недели в неделю, на протяжении девяти (!) недель, заведомо и нарочито неформатная песня упорно держалась на вершине списка популярности, в том числе и в рождественскую неделю. Ну а по сложившейся десятилетиями в британской поп-музыке традиции Christmas Number One – это просто Священный Грааль, борьбу за который артисты и крупные компании грамзаписи ведут чуть ли не с лета, тщательно планируя свои релизы, чтобы самая мощная и потенциально ударная песня подоспела как раз к Рождеству.

В принципе проявленные Queen в “Bohemian Rhapsody” изобретательность, вычурный композиционно-мелодический строй и стремление нашпиговать песню самыми необычными музыкальными, поэтическими, мифологическими образами были для рока середины 70-х не таким уж исключением. На фоне растянутых на целую сторону, а то и на всю альбомную пластинку грандиозных сюитно-симфонических опусов монстров прог-рока Jethro Tull, Yes, Genesis, Pink Floyd или Рика Уэйкмана шестиминутная “Bohemian Rhapsody” выглядела даже куце. Однако группы эти синглов либо не выпускали вовсе, либо подбирали для них песни хоть и яркие, но попроще, как например “Time” и “Money” у Pink Floyd. Но и тем до заветных вершин хит-парадов было никак не добраться.

По словам друга Меркьюри Криса Смита, клавишника из предтечи Queen, группы Smile, составившие сложную композицию “Bohemian Rhapsody” темы зародились еще в конце 1960-х годов в виде отдельных песен. Это же подтверждал и сам Меркьюри: «Это были три песни, которые поначалу существовали сами по себе, а затем я просто решил соединить их в одно целое».

Как говорит гитарист Брайан Мэй, большая часть материала Queen сочинялась обычно в студии, но в данном случае «все сложилось в готовую песню уже в голове Фредди». По его словам, даже сами музыканты, когда услышали ее первые фортепианные наброски, были ошарашены крайне необычной структурой четырехчастной сюиты – и «это еще до того, как началась опера».

Несмотря на то, что Меркьюри очень четко представлял себе всю линеарную (горизонтальную) последовательность различных частей песни и всю ее полифоническую (вертикальную) инструментальную и вокальную структуру, сложность построения была такова, что для сложения десятков разнородных элементов потребовался месяц напряженных репетиций и еще месяц не менее напряженной работы в студии. Точнее, в четырех студиях. Некоторые фрагменты включали в себя до 180 наложений. В то время (лето 1975 года) максимально возможное количество каналов даже в лучших студиях не превышало 24, поэтому трем вокалистам (Меркьюри, Мэю и барабанщику Роджеру Тейлору) приходилось многократно перезаписывать свои партии. Были дни, когда они пели по 10–12 часов. Слоев вокального и инструментального материала было столько, что, как вспоминает Мэй, однажды, посмотрев пленку на свет, он увидел, что она стала практически прозрачной от бесконечной прогонки.

В компании EMI, с которой у Queen был контракт, столь громоздкая, сложная и по меркам необходимого для продвижения песни радиоэфира непомерно длинная вокально-инструментальная композиция вызывала серьезные сомнения в ее коммерческом потенциале. О выпуске ее в качестве сингла там и слышать не хотели. Максимум, на что были готовы пойти боссы компании, – урезать песню примерно вдвое, довести ее до приемлемого трехминутного формата, оставив лишь самые простые, легкие для восприятия фрагменты. Но тут уперся уже Меркьюри: либо полностью, либо никак.

Выход из возникшей, как казалось, неразрешимо-патовой ситуации нашелся простой и вместе с тем хитроумный. Как вспоминает продюсер записи Рой Бейкер, они в какой-то момент поделились проблемой с диджеем лондонской коммерческой радиостанции Capitol Кенни Эвереттом. Тот попросил дать ему запись. «У нас была бобина с лентой, и мы ему ее дали с условием, что передавать по радио он ее не будет», – рассказывает Бейкер. «Конечно, не буду», – подмигнув, заверил их диджей. У Эверетта был большой опыт радиопиратства – он был ветераном легендарных, курсировавших вокруг берегов Британии в 60-е годы так называемых «пиратских радиостанций». Прекрасно знающие об этом Queen сделали вид, что подмигивания не заметили. По правилам Capitol диджеи не имели права выводить в эфир неизданные записи.

Эверетт начал с немногого, сыграв лишь фрагмент песни, объяснив своим боссам, что «случайно нажал не на ту кнопку» На станцию посыпались звонки с просьбой повторить и сыграть песню полностью. В итоге за уикенд в программах Кенни Эверетта “Bohemian Rhapsody” прозвучала 14 раз. В понедельник возбужденные фаны ринулись в магазины, чтобы услышать, что сингла такого в продаже еще нет. В этот же уикенд в программе Эверетта песню услышал и находившийся в Лондоне директор крупного американского радиотелевизионного концерна RKO. Он раздобыл копию пленки, и песня зазвучала на американском радио, что конечно же не осталось без внимания издававшей пластинки Queen в Америке фирмы Elektra. «Возникла странная ситуация, – вспоминает Бейкер, – по обе стороны Атлантики по радио звучала песня, которой, как утверждали нам боссы рекорд-бизнеса, в эфир никогда не пробиться». Но тут в EMI, наконец, сообразили, что в руках у них потенциальный хит, и “Bohemian Rhapsody” была мгновенно издана.

Беспрецедентный коммерческий успех сопровождался и неизбежным пристальным вниманием со стороны критики и коллег-музыкантов. Лидер Beach Boys Брайан Уилсон, посвятивший всю вторую половину 1960-х соперничеству с Beatles в преобразовании поп-музыки, с которой он и его сверстники начинали, в высокое искусство, назвал песню «высшим достижением» и «ответом на юношескую молитву о создании музыки как искусства». Он тут недвусмысленно ссылался на свое собственное определение высших достижений Beach Boys – альбома Pet Sounds и в свое время так и не реализованного альбома Smile – как «обращенной к Богу юношеской симфонии» (teenage symphony to God).

Не обделили вниманием “Bohemian Rhapsody” и серьезные академические музыковеды. Ведущий программ классической музыки на Би-би-си Том Сервис писал:

«Предтечи Bohemian Rhapsody можно в равной степени найти с одной стороны в классической музыке XIX века с ее возвышенными, рапсодическими, квазиимпровизационными фантазиями, как, скажем в фортепианных произведениях Шумана или Шопена или в симфонических поэмах Штрауса и Листа, и с другой стороны – в современном ей прог-роке середины 70-х. С ловкостью и умением, свойственными только настоящим мастерам, песня создает иллюзию широчайшего стилевого разброса: вступление, баллада, оперное пиршество, хард-рок, раздумчивая кода. Все слито воедино, в цельную композицию, которая каким-то чудодейственным образом вдруг обретает смысл. Это классический пример единства разнообразия, которое впору сравнить с симфониями Бетховена или операми Моцарта. Именно так и воспринимается “Bohemian Rhapsody”: как миниатюрная оперно-рапсодийная симфоническая поэма».

Но если в музыке, при всем ее гигантском стилистическом разбросе, цельность и единый смысл все же возникали, то с названием и текстом было явно сложнее. Рапсодия – эпическая, полуимпровизационная музыкальная форма, популярная во второй половине XIX века, у венгерского композитора Ференца Листа есть сочинение «Венгерская рапсодия»[100]. По этой географической ассоциации с Центральной Европой некоторые были склонны считать, что Bohemian относится к исторической области Богемия на территории нынешней Чехии. Это скорее всего заблуждение, которому поддались российские прокатчики, переведшие на русский язык данное по песне байопику о Меркьюри название как «Богемская рапсодия». Была еще и трактовка, исходящая от значения слово bohemia как обозначение цыган с их бродячим, авантюрным, вполне совпадающим с духом песни образом жизни. Но наиболее вероятным кажется все же наиболее очевидное: «богемная рапсодия» – фантазия людей богемы, к коим совершенно очевидно причислял себя и Фредди Меркьюри.

Сам Меркьюри категорически отказывался растолковывать то нагромождение имен, символов и образов, которыми насыщен текст песни. «Она означает то, что вы хотите в ней услышать», – говорил он. И даже когда его удавалось чуть-чуть разговорить и его ответ о смысле песни был не таким односложным, прояснял он все равно немного: «Это одна из тех песен, в которых главное – ощущение фантазии. Пусть люди слушают ее, думают о ней и сами решают, что, собственно, она им говорит. “Bohemian Rhapsody” не родилась на пустом месте и не высосана из пальца. Я много думал и перерыл много материала, когда писал ее, хотя в ней явно много иронии, и звучит она как пародия на оперу. А почему бы, собственно, и нет?». Хотя и есть приписываемое Меркьюри диаметрально противоположное высказывание о содержании песни, которое, как он признался Кенни Эверетту, является ничем иным как «беспорядочно срифмованной бессмыслицей», что роднит ее с другой знаменитой песней – битловской “Come Together”.

Что не мешало, конечно, многочисленным интерпретаторам искать самые разные в ней смыслы: от поэтического осмысления романа французского экзистенциалиста Альбера Камю «Посторонний» до исповедального выражения детских психологических травм Меркьюри и до его раннего завуалированного каминг-аута[101]. Последнюю версию, в частности, весьма аргументированно, разбирая строчку за строчкой, изложил в связи с 40-летием выхода песни друг Меркьюри известный либреттист Тим Райс. В частности, строчка «Мама, я только что убил человека», по его мнению, – расставание Меркьюри со своим прежним, гетеросексуальным «я».

Еще одна любопытная интерпретация смысла песни появилась на языке фарси в сборнике Greatest Hits Queen, изданном в Иране[102] в 2000 году. Разумеется, ни о какой гомосексуальности в фундаменталистском Иране и заикаться было бы немыслимо, и от имени группы текст песни интерпретируется следующим образом: «”Bohemian Rhapsody” – история молодого человека, который случайно убивает другого и, как Фауст, продает душу дьяволу. В ночь перед казнью он взывает к Богу «Бисмилла!» (что по-арабски означает «именем Бога») и с помощью ангелов вызволяет свою душу из рук шайтана».

Впрочем, в 1975 году, когда песня безраздельно господствовала в британском хит-параде о подобных тонкостях интерпретаций мало кто задумывался. Задачи у группы были вполне практическими. Игнорировать телевидение было непозволительной роскошью, и любой артист с песней в верхней части Top-20 обязательно появлялся в телевизионной программе Би-би-си Top of the Pops. Раскрывать рты под фонограмму – как это делали большинство участников программы – в таком сложном номере как “Bohemian Rhapsody” было бы очевидной профанацией. Чтобы избежать ее, а заодно и запастись заготовкой для будущих концертных исполнений песни, где опять же таки сложная «оперная» часть живому воспроизведению не поддается, 10 ноября 1975 года наскоро, за четыре часа (сравните с временными затратами на запись самой песни!) в студии был снят видеоклип, фрагменты которого сопровождали группу на концертных исполнениях песни вплоть до смерти Меркьюри. Более того, считается, что клип “Bohemian Rhapsody” положил начало эре MTV.

Интересно, что визуальной основой снятого без каких бы то ни было ухищрений клипа стала фотография группы с обложки альбома Queen II.

Воспользовавшись в качестве образца иконической фотографией Марлен Дитрих из фильма 1932 года «Шанхайский экспресс», художник Мик Рок разместил лица четырех музыкантов в ромбовидном сочетании на черном фоне, а оказавшийся на переднем плане Меркьюри скрестил руки так же, как это делала на своем знаменитом снимке великая актриса. «Имидж этот претендовал на звездность, которой они в тот момент еще не обладали», – признавал много лет спустя в своих мемуарах Рок. Что, впрочем, самих музыкантов нисколько не смущало. Рок вспоминает, что в этой связи Меркьюри любил цитировать Оскара Уайльда: «Зачастую то, что сегодня кажется претенциозным, завтра становится эталоном вкуса. Главное быть замеченным».

Заимствованная Миком Роком у Марлен Дитрих композиция фотографии стала для Queen не менее иконической, чем для нее самой. Именно этот увеличенный до гигантских размеров снимок был главным имиджем клипа, и он же проецировался на экраны во время концертного исполнения “Bohemian Rhapsody” – в тех фрагментах песни, где сверхсложное многократное студийное наложение не поддавалось живому воспроизведению.

С тех пор, вот же скоро полвека, “Bohemian Rhapsody” везде и всюду: на концерте Live Aid в помощь голодающим детям Эфиопии, в дурацкой молодежной эксцентрической комедии «Мир Уэйна» с участием известного комика Майка Майерса, которая в начале 1990-х привела к новому всплеску популярности песни в Америке. Вновь о ней вспомнили в связи с 40-летием в 2015 году, и опять в связи с выходом в 2018 году байопика о Меркьюри, который назывался… конечно же “Bohemian Rhapsody”. Даже детское телевизионное кукольное шоу «Маппеты» не обошлось без “Bohemian Rhapsody”.

Для перечисления бесконечных наград песни и ее кавер-версий потребуется отдельная статья. Скажу в заключение только, что в 2018 году после выхода одноименного фильма корпорация Universal Music Group объявила, что по числу онлайн-стримингов “Bohemian Rhapsody” опередила все остальные песни ХХ века.

WAR/REDEMPTION SONG

Как на первый взгляд расслабленные песни Боба Марли стали призывом к равенству и свободе и превратили никому не известный религиозный культ небольшого острова в Карибском море чуть ли не в мировую религию

Боб Марли не был ни основателем регги, ни первым артистом, прославившим эту музыку за пределами породившей ее Ямайки. Но именно Марли закрепился в нашем сознании как провозвестник, глашатай и символ регги, именно его песни стали музыкальным лицом и визитной карточкой жанра, захватившего в 1970-80-е годы мир, и кому, как не ему, представлять регги в книге о главных песнях века.

При всем тематическом и идейном разнообразии песен Марли (или, шире, песен регги) для большинства из нас все они слились в единый, раскачивающийся, свингующий, погруженный в сладкую негу сладкого дыма ганджи регги-ритм, регги-поток, регги-праздник, в котором беззаботно, расслабленно, в вечном ямайском лете, сливаясь с природой, живут и музыканты, и их слушатели.

Лишь вслушавшись даже только в некоторые из самых известных его песен, понимаешь, что в них, наряду действительно с умиротворением от расслабленного созерцания природы (“Three Little Birds”) и любовной лирикой (“Stir It Up”, “Is This Love”), есть и воспевающий саму музыку регги ее гимн (“Roots, Rock, Reggae”); и описание жизни в далеких от тропической идиллии, построенных на месте снесенного ураганом его родного Тренчтауна[103] бетонных джунглях (“Concrete Jungle”); и урок истории, рассказывающий соплеменникам о том, как привезенные в Америку из Африки чернокожие были облачены в военную форму и отправлены в середине XIX века воевать с индейцами (“Buffalo Soldier”); и прямой, незамысловатый призыв к борьбе за свои права (“Get Up, Stand Up”); и несгибаемые, несмотря на все трудности, нищету и лишения вера и оптимизм, выраженные в обращенных к любимой простых словах “No Woman, No Cry”; и, наконец, пророческое, мессианское приятие выпавшей на его долю судьбы в написанной вскоре после неудавшегося покушения на его жизнь “Natural Mystic”.

И это я, как говорят по-английски, лишь scratched the surface, чуть-чуть царапнул по поверхности оставленного безвременно умершим артистом, бунтарем, поэтом, мистиком песенного наследия.

Идейной основой, духовным стержнем как самого Боба Марли, так и многих его коллег и единомышленников по музыке регги, да и многих жителей Ямайки было растафарианство, полнее всего воплотившееся в двух подлинных гимнах: “War” и ставшей его духовным завещанием “Redemption Song”.

Растафарианство – одно из самых молодых, самых раскованных и самых свободных религиозных учений в мире. Зародившись на Ямайке в 30-е годы прошлого века, оно и сегодня, спустя вот уже почти век, насчитывает всего лишь около миллиона приверженцев или, как они сами себя называют, «растаманов». У него нет четкой организованной структуры, которая, в их восприятии, стала бы воспроизведением отвергаемого ими погрязшего в коррупции и упадке капиталистического мира, который они называют «Вавилон». Нет единого лидера, как нет и специальных молельных домов – люди собираются во дворе, играют на барабанах, читают стихи, поют песни и курят ганджу. Нет и миссионерства. И, тем не менее, благодаря гигантской популярности музыки регги и, в первую очередь, Боба Марли, растафарианство в 1970-е годы распространилось по всей планете, хотя для большинства вновь обращенных растаманов оно ограничивалось по большей части упоительным балдежом под раскачивающий свингующий музыкальный ритм и усиленным потреблением марихуаны.

Растафарианство глубоко укоренено в иудео-христианских верованиях. Есть единый бог Джа (Яхве), есть его сын Иисус Христос – только не тот белокожий Христос, в которого верят белые христиане и которого растаманы считают дьяволом, а Христос, вышедший из Африки, чернокожий. Афроцентризм – основополагающий постулат растафарианства. Растаманы, как и иудеи, верят в Землю Обетованную и называют ее так же – Сион. Только если для иудеев Земля Обетованная, Сион – это Святая Земля, Палестина, откуда их изгнали тысячелетия назад, то для растаманов Сион – Эфиопия, откуда их вывезли рабами в зловещий и проклятый «Вавилон».

Довольно смутные и слабо сформулированные представления, не имевшие даже еще и названия, оформились в некое подобие религии в 1933 году, когда ямайский религиозный проповедник Леонард Хауэлл провозгласил взошедшего тремя годами ранее на императорский престол Эфиопии Хайле Селассие I «Черным Мессией», воплощением Бога, предсказанным в библейских пророчествах. Новый император происходил из легендарной династии потомков царя Соломона, и его появление было провозглашено как второе пришествие Христа. А его прежнее, доимператорское имя Рас Тафари Маконнен (рас – титул, более или менее соответствующий европейскому герцогу) и стало названием для новой религии. Сам же он, хоть и находился в тысячах километров от своих поклонников, превратился для них в подобие верховного божества.

Хайле Селассие I был в первую очередь политиком. За годы своего правления (он был свернут в результате коммунистического военного переворота в 1974 году и год спустя убит повстанцами) он возглавлял борьбу против итальянского вторжения во время итало-эфиопской войны 1935–1936 годов. В 1963 году он был одним из инициаторов создания Организации африканского единства. Что не мешало последователям растафарианства поклоняться ему как Богу, к чему он относился с уважением, хотя сам считал себя христианином, человеком и свою божественную сущность отрицал. Он принимал в Аддис-Абебе посланцев растаманов и вел с ними переговоры об их возможной репатриации в Сион, на Землю Обетованную, в Эфиопию. В 1966 году он посетил Ямайку, встреченный восторженными толпами поклонников. Тогда, собственно, и произошло обращение 21-летнего Боба Марли и его жены Риты в растафарианство. Марли стал не только ярым сторонником, но и пропагандистом, миссионером растафарианства по всему миру.

Отвечая в одном из интервью на вопрос, что означает быть растаманом, Марли сказал: «Быть в мире и знать, что Его Императорское Величество Хайле Селассие из Эфиопии – Всемогущий. Так говорит Библия, так говорят газеты Вавилона, так же говорю я и его дети. Какая еще правда нужна? Чего они хотят? Белого бога? Но Бог черный. И в этом правда».

Понятно, что растафарианство в целом и поклонение Хайле Селассие не могло не отразиться в песнях Марли. Тем более что пацифистские, антирасистские устремления императора в полной мере отвечали социальным и политическим взглядам музыканта.

Песня “War” («Война») появилась на вышедшем в 1976 году на фирме Island Records альбоме Марли и его группы The Wailers Rastaman Vibrations. Текст песни является почти дословным переложением речи Хайле Селассие I, которую он произнес 4 октября 1963 года на заседании Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, спустя несколько недель после инициированной императором конференции в столице Эфиопии Адис-Абебе, на которой было провозглашено создание Организации Африканского Единства. Вот как отрывисто, четко чеканя каждое слово, под раскачивающийся свингующий ритм регги Марли излагает речь императора:

До тех пор,

Пока философия,

Считающая одну расу высшей,

А другую низшей,

Не будет окончательно

И бесповоротно

Дискредитирована

И отброшена,

Повсюду будет война.

Я говорю «война».

До тех пор,

Пока больше не будет

Граждан первого и второго класса в любой нации,

До тех пор, пока

Цвет кожи человека

Будет значить не больше,

Чем цвет его глаз,

Я говорю «война».

До тех пор, пока

Основные права человека

Не будут гарантированы всем

Вне зависимости от расы,

Это война.

И пока не наступит день,

Когда мечта о вечном мире,

Мировом гражданстве,

Верховенстве международной морали

Будет оставаться всего лишь

Призрачной иллюзией,

За которой мы гонимся,

Но которую никак не можем достичь,

Везде будет война,

Война.

И пока позорные и несчастные режимы,

Держащие в недостойных человека узах

Наших братьев в Анголе,

Мозамбике

И Южной Африке,

Не будут свергнуты

И полностью уничтожены,

Повсюду будет война.

Я говорю: «война»

Война на востоке,

Война на западе,

Война на севере,

Война на юге —

Война, война

И до того дня,

Пока на африканском континенте

Не наступит мир,

Мы, африканцы,

Будем сражаться —

Это для нас необходимо,

И мы знаем,

Что мы победим.

Мы уверены

В победе

Добра над злом,

Да, добра над злом,

Добра над злом.

Вышедшая на пике мировой славы Марли, насыщенная столь мощным и значимым содержанием песня мгновенно превратилась в один из его самых знаменитых классических шедевров, который к тому же нес идеи и месседж растафарианства словами самого Верховного Божества – Хайле Селассие I.

Уже после смерти Марли, в 1997 году, на Ямайке на принадлежащем французскому музыканту, продюсеру и музыковеду Бруно Блуму по прозвищу «Доктор Регги» лейбле Human Race вышел ремикс песни, в который Блум включил голос самого Хайле Селассие, произносящего в 1963 году на амхарском языке свою историческую речь в Нью-Йорке. В результате получился дуэт Бога растаманов и его главного апостола.

Для самого Марли “War” стала неотъемлемой часть его концертов, начиная с первого мирового тура в 1977 году вплоть до его последнего выступления в Питтсбурге 23 сентября 1980 года.

Преклонение Марли перед Богом растаманов было настолько велико, что он, не отказываясь от идеалов растафарианства, в ноябре 1980 года, за полгода до смерти, принял крещение в Эфиопскую православную церковь и получил имя Берхане Селассие.

За месяц до этого последним треком на последнем прижизненном альбоме Боба Марли и The Wailers Uprising вышла песня “Redemption Song” – «Песня искупления». Когда Марли писал ее, он уже знал о своем смертельном диагнозе рака пальца ноги[104], который в конечном счете и привел к его смерти в мае 1981 года. Как говорила его жена Рита, «он, никому об этом не говоря, сильно страдал от боли и еще больше от осознания близкой смерти. Эти ощущения пронизывают весь альбом и особенно эту песню».

“Redemption Song” – очень необычная для Марли песня. Лишенная каких бы то ни было музыкальных признаков регги баллада, которую он исполняет один, в собственном сопровождении на акустической гитаре, без привычного и, казалось, неотъемлемого сопровождения The Wailers. Биограф Марли Тимоти Уайт назвал ее «акустическим спиричуэлом», а другой биограф Стивен Дэвис считает ее «полным отходом» от привычной формы, глубоко личным высказыванием. И по музыкальной форме, и по поэтическому содержанию, она куда ближе песням его тезки Боба Дилана, чем любым другим его собственным песням с неизбежным пульсирующим ритмом регги.

Поможешь мне спеть

Песни свободы?

А то у меня остались только

Песни искупления.

Освободись от ментального рабства —

Только мы сами можем освободить свое сознание.

Не бойся атомной энергии.

Ничто не сможет остановить время.

Сколько еще они будут убивать наших пророков,

Пока мы стоим в стороне и смотрим?

Кто-то скажет, что так было всегда,

Но мы должны исполнить пророчество.

Все, что у меня есть, —

Это песни искупления,

Песни свободы.

Если “War” была просто слегка измененным и положенным на музыку текстом речи Верховного Бога растаманов – Хайле Селассие, то для “Redemption Song” Марли взял в качестве отправной точки слова другой основополагающей фигуры растафарианства, Маркуса Гарви.

Гарви, ямайский политический активист, писатель и оратор, еще в 1916 году провозгласил: «Смотрите на Африку, там будет коронован Черный король. Он станет искупителем». Коронация Хайле Селассие в 1930 году была воспринята только-только зарождавшимся растафарианством как исполнение пророчества Гарви. А еще двумя годами ранее, в 1914-м, вернувшись после опыта тред-юнионистской борьбы в Америке и Англии на Ямайку, Гарви основал Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров. Именно он впервые употребил термин “redemption”, который Марли и воспринял у него для названия своей песни.

«Посвящается подлинным и верным членам Всемирной ассоциации по улучшению положения негров в их деле африканского искупления» – написал Гарви на титульном листе вышедшей в 1923 году своей книги «Философия и мнения Маркуса Гарви».

А главные слова песни «Освободись от ментального рабства» – прямая цитата из речи, которую Гарви произнес на митинге в 1937 году: «Мы освободимся от ментального рабства. Если тело наше могут освободить другие, никто кроме нас самих не освободит наше сознание».

Гарви умер в 1940 году, за пять лет до рождения Марли. Он был противоречивой фигурой, многие деятели зарождающегося движения за гражданские права негров в Америке считали его демагогом, его панафриканизм сочетался с откровенным антисемитизмом, и однажды он был приговорен к тюремному заключению за мошенничество. Однако к 1960-70-м годам, когда поднявшаяся в США волна антирасистского движения достигла Ямайки и слилась там с растафарианством, для политически ангажированных молодых растаманов, к числу которых принадлежал и Боб Марли, Гарви стал одним из духовных лидеров, а его книги и основанный им журнал Black Man были настольным чтением. Именно в журнале Black Man Марли и нашел столь вдохновившие его слова об освобождении от ментального рабства.

Когда песня была написана и Марли принес демо в студию, The Wailers начали работать над записью. Было сделано по меньшей мере пятнадцать различных версий, некоторые в весьма быстром темпе, другие, как это было принято в ямайской музыке, специально для исполнения на так называемых саунд-системах, популярных на острове мобильных дискотеках.

Однако владелец и продюсер Island Records англичанин Крис Блэкуэлл, работавший с ямайкскими музыкантами еще с конца 1950-х, первым представивший и регги, и Марли с его группой западной аудитории и прекрасно чувствовавший и музыку, и поэтику Марли, настоял на издании именно акустической, предельно простой и потому предельно трогательной и проникновенной соло-версии.

На сингле была издана версия с группой, но слушая обе, понимаешь, насколько прав был Блэкуэлл.

“Redemption Song”, последняя песня на последнем альбоме Боба Марли, с ее заключительной строчкой «Все, что у меня есть/Это песни искупления/Песни свободы», – духовное завещание и эпитафия великого музыканта. Это один из главных свободолюбивых гимнов популярной музыки, смысл и значение которого выходит далеко за пределы породивших его музыки регги и идеологии растафари. Пронизанная пацифизмом песня стала орудием в политической борьбе.

«Я брал “Redemption Song” с собой на все встречи с политиками, премьер-министрами и президентами, – говорил ставший политическим активистом лидер U2 Боно. – Для меня она стала пророчеством».

GOD SAVE THE QUEEN

Как панки-анархисты Sex Pistols испортили юбилей королевы, сами того не ведая, объявили войну Британии и создали издевательскую альтернативу национальному гимну

Название “God Save the Queen” относится к двум принципиально разным, даже противоположным по музыке, тексту, интенциям и исторической судьбе музыкально-поэтическим произведениям. Одно из них – прославляющий королеву (или короля, в зависимости от того, кто в данный момент восседает на троне) торжественный гимн Великобритании. Второе – наглая, насмешливая, полная дерзкого бунта и протеста издевка анархистов из Sex Pistols.

Второй сингл Sex Pistols вышел в свет 27 мая 1977 года, в самый разгар подготовки королевского дома и всей страны к торжественному празднованию серебряного юбилея, 25-летия пребывания королевы Елизаветы Второй на троне.

Текст «юбилейной» песни анархической панк-группы гласил:

Боже, храни королеву

И ее фашистский режим.

Из тебя делают кретина

И пушечное мясо.

Боже, храни королеву.

Да она ведь не человек,

И нет у нас будущего

Среди грез Англии.

Боже, храни королеву.

Да, именно это мы и хотим сказать:

Мы любим нашу королеву.

Боже, храни!

Мы цветы на помойке,

Мы – яд в вашей человеческой мясорубке,

Мы – будущее,

Ваше будущее.

Будущего нет.

Будущего нет.

Будущего нет для тебя.

«Мы не писали песню специально к юбилею королевы. Мы тогда об этом даже не знали и уж точно не думали. Мы просто хотели всех шокировать, “God Save the Queen” написана не из ненависти к Англии. Наоборот, написана она из любви к ней и от злости от того, как обращаются с ее людьми», – объяснял песню солист группы и автор текста Джонни Роттен[105]. По его словам, смысл ее был в том, чтобы пробудить сочувствие к рабочему классу Англии и выразить недовольство монархией. «Но мы никак не думали, что ее воспримут как объявление гражданской войны», – добавил он.

На самом деле ее трудно было воспринимать иначе.

1 декабря 1976 года, за полгода до выхода “God Save the Queen”, на популярном телешоу, куда Sex Pistols были приглашены в связи с выходом своего первого сингла с красноречивым названием “Anarchy in the UK”, пьяный гитарист группы Стив Джонс грязно обругал известного ведущего Билла Гранди нецензурными словами, что вызвало всеобщее возмущение во всей стране и провозгласило пришествие панка на Британские острова.

Уже 6 января 1977 года фирма EMI, издавшая их первый скандальный сингл “Anarchy in the UK”, вынуждена была расторгнуть контракт с группой. В ответ в адрес боссов компании была написана песня-филиппика “EMI”, в которой они были названы «идиотами и тупицами» (stupid fools).

Возмущение действиями Sex Pistols ширилось. Концерты отменялись даже в университетах. В университете Лидса половина студентов во время концерта в гневе вышли из зала.

Тем временем началась запись альбома – первого и единственного альбома группы Never Mind the Bollocks, в который и должна была войти “God Save the Queen”.

Как объяснял Роттен, идея песни зародилась у него много раньше: «“God Save the Queen” уже несколько месяцев крутилась у меня в голове, еще до того, как образовались Sex Pistols. Главная идея ее была – злость и ярость. Злость на безразличие королевы к людям, надменное равнодушие к тому, как живет страна. Я работал на стройке, чтобы заработать деньги на колледж, так как хотел получить образование, и все равно меня, как липку, обдирали налогами. Какого черта я должен оплачивать эту глупую корову, которой до меня нет ни фига никакого дела? Ну, а когда уже появились Pistols, то я и написал ее в один присест за завтраком на кухне, рядом с мамой и папой».

10 марта Pistols подписали новый контракт с американской фирмой A&M Records. Подписание происходило в 8 утра на площади перед Букингемским дворцом – явный и недвусмысленный вызов истеблишменту. A&M намерены были немедленно выпустить сингл “God Save The Queen” и даже отпечатали 25 тысяч экземпляров пластинки.

Празднование подписания контракта в офисе A&M превратилось, как признавали сами музыканты группы, в «полный бедлам». Водка лилась рекой, Сид Вишес, только недавно сменивший в группе басиста Глена Мэтлока, поранил ногу и разукрасил все комнаты и коридоры офиса кровавыми следами. Раковина в туалете была выдернута с корнями.

Из офиса все отправились в студию в графстве Уэссекс, которая, по несчастливому совпадению, находилась рядом со школой. Привлеченные шумом и гвалтом дети взобрались на забор школьного двора и увидели выбиравшихся из Бентли панков, поливавших все вокруг водкой из открытых бутылок. Директор школы вызвал полицию.

Напуганные боссы A&M последовали примеру своих коллег из EMI и тоже расторгли контракт. Большая часть 25-тысячного тиража “God Save The Queen” была уничтожена. Немногие уцелевшие экземпляры относятся сегодня к числу самых дорогих пластинок на рынке коллекционеров.

Однако без лейбла Sex Pistols оставались недолго. 18 мая контракт с ними подписал будущий миллиардер, владелец Virgin Records Ричард Брэнсон. Он поспешно – аккурат к юбилею королевы – повторно напечатал “God Save The Queen”. В первый же день было продано 150 тысяч экземпляров.

Би-би-си – из-за содержания песни и оформления обложки, на которой глаза и рот королевы Елизаветы Второй были заклеены лентой с названием песни и именем группы – отказалась пускать ее в эфир.

К выходным “God Save The Queen” добралась до второго места в британских чартс, не сумев опередить песню Рода Стюарта “I Don’t Want to Talk About It”. Pistols и их менеджер Малькольм Макларен заподозрили жульничество и обвинили рекорд-бизнес в сговоре с целью не допустить крамольную песню на вершину хит-парада.

Скандал разгорался не на шутку. На 9 июня был назначен торжественный юбилейный водный парад, в ходе которого королева и члены ее семьи должны были в полном церемониально-праздничном облачении проплыть мимо торжествующих подданных по Темзе. За два дня до этого, 7 июня Брэнсон нанял свой кораблик, на палубе которого Sex Pistols устроили громогласный концерт, кульминация которого “God Save The Queen” пришлась как раз на момент проплытия мимо Вестминстерского дворца – места заседания британского парламента. Когда кораблик наконец пристал к берегу, все участники панк-празднования были арестованы.

Общественное негодование большинства было буквально разлито в воздухе, и музыканты совершенно явственно его ощущали. «Если бы нас тут же повесили на Воротах изменников в Тауэре, то все 56 миллионов жителей страны радостно аплодировали бы… Сами того не желая, мы объявили Англии войну», – вспоминал об этих днях Джон Лайдон-Роттен.

Однако их не повесили, более того, своим дерзким, наглым, вызывающим жестом Sex Pistols произвели революцию и вошли в историю.

Значение песни для группы было таково, что записывавшийся тогда их первый и так и оставшийся единственным альбом поначалу предполагали назвать God Save Sex Pistols.

Журнал Sounds дважды – в 1977 и 1989 годах называл “God Save the Queen” песней года. Она входит во все составляемые всеми музыкальными изданиями и энциклопедиями списки важнейших песен всех времен. Даже серьезный политический журнал New Statesman включил ее в число 20 важнейших политических песен.

Сделанное художником Джеми Ридом оформление обложки сингла – портрет королевы на фоне британского флага с заклеенными названием песни “God Save the Queen” глазами и названием группы Sex Pistols ртом – стало одним из важнейших дизайнов ХХ века, повлиявшим на все визуальную культуру нашего времени.

Значение и влияние “God Save the Queen” и шире Sex Pistols выходит далеко за пределы музыки, дизайна и даже культуры в целом.

Взрывная, анархистская, конфронтационная природа песни забыта, и она (парадокс!) стала одним из краеугольных камней британского самосознания – чуть ли не вровень с давшим ей название национальным гимном.

В 2012 году к Олимпийским играм в Лондоне, открывала которые Ее Величество королева, режиссер-постановщик церемонии Дэнни Бойл подготовил двухминутный фильм «Путешествие по Темзе». Когда корабль проплывает мимо Вестминстерского дворца, мы слышим за кадром “God Save the Queen” – нет, не национальный гимн, а Sex Pistols.

В ноябре 2016 года парламентарий-консерватор Эндрю Росинделл внес в парламент законопроект, по которому в ознаменование победы сторонников «брексита» в референдуме и в честь предстоящего выхода страны из Евросоюза Би-би-си должна была завершать свой ежедневный телеэфир трансляцией национального гимна “God Save the Queen”. Ведущая флагманской новостной программы Би-би-си Newsnight Кёрсти Уок, прощаясь с телезрителями, рассказала им об этой инициативе политика и, сказав: «Мы рады удовлетворить эту просьбу», запустила в эфир… “God Save the Queen” Sex Pistols.

I FEEL LOVE

Как Джорджио Мородер и Донна Саммер совершили революцию в диско и изобрели современную танцевальную музыку

«Бросай все, что ты делаешь, и послушай вот это! Вот оно, будущее! Этот сингл изменит звучание клубной танцевальной музыки на ближайшие 15 лет!» – так, в состоянии невероятного возбуждения и восторга, прервал своего товарища Дэвида Боуи Брайан Ино, ворвавшись в июле 1977 года в студию в Западном Берлине, где ставшие друзьями и партнерами музыканты вместе работали над альбомом Боуи Heroes – второй частью знаменитой «берлинской трилогии» Боуи, самого авангардного и наиболее далеко отходившего от привычных поп-музыкальных канонов цикла песен и инструментальных пьес к тому времени уже всемирно известного рок-музыканта.

Сингл, который Ино держал в руках, был, на первый взгляд, максимально далек от тогдашних авангардных устремлений Боуи и, тем более, Ино, привлекшего для записи заглавной песни альбома Heroes гитариста Роберта Фриппа, лидера чуть ли не самой радикальной рок-группы авангардистов King Crimson.

Сингл этот был “I Feel Love” – четырехминутная диско-песня чернокожей американки Донны Саммер, написанная и спродюсированная тандемом «отца диско», немецкого продюсера итальянского происхождения Джорджио Мородера и его постоянного партнера британского сонграйтера Пита Белотта.

Пророчество Ино сбылось лишь отчасти – “I Feel Love” действительно определила будущее танцевальной музыки. Он не угадал лишь степень ее влияния – 15 лет с момента выхода песни в свет давно миновали, а заложенные ею основы электронной танцевальной ритм-пульсации и до сих пор, спустя вот уже четыре с лишним десятилетия, практически безраздельно господствуют на танцполах всего мира.

В истории танцевальной музыки “I Feel Love” – такой же переломный, революционный момент, как “Rock Around the Clock” Билла Хейли в истории рок-н-ролла или “Anarchy in the UK” Sex Pistols в истории панка.

На рубеже 1960–1970-х годов Мородер и Белотт обосновались в Мюнхене, и, хотя к середине десятилетия они уже могли похвастаться взобравшимся на вершину британских чартс хитом “Son of My Father” в исполнении британской поп-группы Chicory Tip, ничто не предвещало той революционной роли, которую эта пара сыграет в развитии электронной танцевальной музыки.

В 1974 году они познакомились с Донной Саммер, тогда еще малоизвестной чернокожей американкой, переехавшей в Германию и переделавшей на английский манер фамилию своего австрийского мужа актера Гельмута Зоммера. В Европе она выступала главным образом в различных мюзиклах, в том числе в венской постановке гершвиновской «Порги и Бесс» и в мюнхенской знаменитого Hair. Были не ее счету и пара средней успешности синглов, самым заметным из которых был “Aquarius” – главная тема из того же Hair.

В 1975 году Мородер и Белотт сумели продать главному производителю диско-музыки американской фирме Casablanca записанный с вокалом Саммер грандиозный 17-минутный трек “Love to Love You Baby”. Извечно консервативная Би-би-си насчитала на протяжении этих 17 минут в придыханиях и стонах Саммер 23 оргазма и отказалась передавать ее в своем эфире. Несмотря на запрет, сроднивший “Love to Love You Baby” со скандальным хитом Сержа Гейнсбура и Джейн Биркин “Je t’aime… moi non plus”, песня стала грандиозным международным хитом, взлетела на верхние строчки хит-парадов в Европе и Америке, положила начало формату 12-дюймовых синглов и стала одним из гимнов вытеснившей рок на обочину поп-культуры диско-музыки. Донна Саммер превратилась в звезду мирового уровня, а Джорджио Мородера провозгласили создателем «мюнхенского звучания» и «отцом диско».

“Love to Love You Baby” несла в себе все традиционные приметы диско, характерные для любых проявлений жанра – будь то американских, вышедших из негритянского стиля соул, или европейских, корни которых лежали в итальянской, немецкой или французской поп-музыке. Главная из них – пышные, цветастые аранжировки, обеспечивали которые либо приглашенные на запись полноценные оркестры со струнными и духовыми, либо, как это было на “Love to Love You Baby”, уже вполне вошедшие в арсенал поп-музыкантов синтезаторы. В этом треке при всей его грандиозности невозможно было еще услышать зерна того революционного прорыва, который Мородер, Белотт и Саммер совершили в “I Feel Love”.

Зато ретроспективно зерно это прекрасно слышно в вышедшем в 1975 году – за два года до “I Feel Love” – и прошедшем почти незамеченным сольном альбоме Мородера Einzelgänger, воспринявшем тогда еще очень свежие и находившиеся на самой границе авангарда и популярной музыки электронные эксперименты немецкой группы Kraftwerk, воплотившиеся всего годом ранее, в 1974-м, в их альбоме Autobahn (см. главу Autobahn в этой книге).

Вслед за Kraftwerk Мородер в “I Feel Love” практически полностью отказался от традиционных инструментов. Единственный «живой» акустический звук в аранжировке – бас-барабан. Все остаточные элементы диско, связывавшие его с поп-традицией – мелодия, пышные цветастые оркестровки, виртуозные инструментальные соло – были безжалостно изгнаны во имя брутального футуризма: монотонная механистическая репетативность, ледяная бездушная электроника, бесстрастный сверхчеловеческий ритм. Ритм – 125 ударов в минуту – был скрупулезно точно рассчитан. Он превышает нормальный ритм биения человеческого сердца и соответствует сердечному ритму любви – эмоциональному или сексуальному возбуждению.

Подчеркнуто электронное звучание монотонно пульсирующего бита усилено остроумной продюсерской находкой – оригинальный бит удвоен с небольшим дилэем. Удвоенный пульсирующий бас-ритм был разнесен по разным каналам стереозвучания, создавая в танцзале ощущение полного погружения в звуковое пространство. Электронную подкладку обеспечила целая команда музыкантов и инженеров, но, как говорил один из них, оперировавший драм-машиной Кит Форси, «бесспорным лидером всего процесса был Джорджио, мы следовали его командам. Он был босс».

Таким же механистичным, лишенным привычной для Донны Саммер страстной «черной» чувственности был и ее вокал. «Ее фальцет был тоже каким-то нечеловеческим, не имевшим ничего общего с традицией соул, из которой она выросла, – говорил Белотт. – Если бы она пела полным, открытым голосом, то мы бы не получили нужного эффекта».

Однако парадоксальным образом и вокал, и обретшая сексуальное ритмическое пульсирование электронная подкладка источали невероятный эротизм, которого начисто были лишены оказавшие определяющее влияние на Мородера Kraftwerk. “I Feel Love” Мородера, Белотта и Саммер, равно как и выросший примерно в то же время и тоже под сильным влиянием Kraftwerk хип-хоп, стала синтезом Европы и Америки, слиянием технологии и чувственности.

Песню записали за три часа, вокал Саммер был записан с первого же дубля. Зато на сведение ушло несколько недель. Песня была частью альбома Саммер I Remember Yesterday, в котором каждый трек отражал тот или иной музыкальный стиль прошлого, оказавший влияние на формирование певицы. Замыкающая альбом “I Feel Love” должна была символизировать будущее.

Впервые песня увидела свет в качестве стороны B (!) вышедшего 1 мая 1977 года, за две недели до выхода альбома, сингла «Can’t We Just Sit Down (And Talk It Over)». Спустя два месяца сингл был переиздан, и стороны поменялись местами. «I Feel Love» взлетела на первые места хит-парадов в Британии, Австралии, Австрии, Бельгии, Голландии и многих других стран. В чартс американского журнала Billboard она дошла до шестого места.

Влияние Kraftwerk на “I Feel Love” не ускользнуло от внимания критиков. Уже в августе 1977 года историк диско Винс Алетти, назвав полностью синтезаторную музыку главным успехом года в диско-звучании, писал в журнале Record World: «заложенный Kraftwerk в “Trans-Europe Express” импульс подхвачен и развит Донной Саммер в ее “I Feel Love”. Синтезаторный ритм сжат и усилен до такой степени, что он становится физически ощутимым – ты как будто оказываешься в поле высокого напряжения, и в то же время он остается невероятно притягательным».

Песня породила шквал ремиксов. Оригинальный сингл звучал довольно коротко – положенные синглу 3 минуты 45 секунд. Альбомная версия была уже почти шесть минут, ремикс на 12-дюймовом сингле был растянут до 8 минут 15 секунд. Сегодня в YouTube можно найти бесчисленное количество ремиксов разной длины – вплоть до получаса. И – можете убедиться сами – звучание это и сейчас, спустя четыре с лишним десятилетия совершенно не утомляет и слушается актуально и современно.

Однако какими бы впечатляющими не казались хит-парадные достижения “I Feel Love”, они меркнут перед тем влиянием, которое песня оказала на последующее развитие популярной музыки. Один из критиков очень точно сказал, что если есть песня, с которой можно начинать вести отсчет 80-х, то это “I Feel Love”.

Найденное Мородером и Белоттом звучание породило целый сонм жанров электронной танцевальной музыки. Из него выросли техно, амбиент, хаус, транс, хай-энержи (Hi-NRG) и еще множество ее поджанров.

И не только чисто танцевальной. Я уже упоминал Боуи и Ино. Еще никому неизвестные Human League под влиянием “I Feel Love” полностью отказались от прежних расплывчатых, в духе Tangerine Dream, пространных композиций и стали одной из определяющих электронную новую волну британских синти-поп-групп 1980-х. Дебби Харри из Blondie в интервью New Musical Express в 1978 году, говоря о звучании Мородера, сказала: «это то, что я хочу делать». Вскоре Blondie исполняли кавер-версию “I Feel Love”, и еще долго, отставив свой первоначальный панк, находились под влиянием диско.

New Order, Visage, Eurhythmics, Depeche Mode – все эти группы британской электронной новой волны в немалой степени вышли из звучания Мородера. Влияние его проникло в самые неожиданные места. Даже воплощенный прог-рок – группа Soft Machine – выпустила в 1978 году пронизанный этим звучанием сингл “Soft Space”. Даже апокалиптические готы из Killing Joke пропитали несколько своих синглов пульсирующим ритмом евродиско.

Появившись на пике дискомании, в самый расцвет ставшей Меккой диско нью-йоркской дискотеки Studio 54 с ее безудержным гедонизмом и пансексуальной раскрепощенностью, “I Feel Love” превратила Донну Саммер в гей-икону, а сама стала одним из ярчайших гимнов гей-культуры.

«Даже сегодня миллионы геев по всему миру обожают Донну и считают, что именно благодаря этой песне они сумели по-настоящему ощутить себя свободными и наслаждаться правом любить так, как им этого хочется. Для них она – гимн», – говорил Мородер в интервью в связи с 40-летием песни.

Статус гей-гимна был укреплен в 1985 году, когда две самые известные гей-поп-звезды Британии – Джимми Соммервилл из группы Bronski Beat и Марк Алмонд из Soft Cell записали попурри из “I Feel Love” и “Love to Love You Baby”. «Джимми говорил мне, что именно из-за I Feel Love он решил стать певцом. Он услышал это «у-у-у-у» и понял: «Я тоже хочу так!», – рассказывал Мородер.

Джорджио Мородер стал одним из самых известных продюсеров популярной музыки, диско-эквивалентом Фила Спектора. Тогда, в 1977 году, на волне успеха “I Feel Love”, его фотография была помещена на обложку британского журнала New Musical Express. Его мюнхенскую фабрику хитов сравнивали со знаменитой кузницей соул и диско американской фирмой Motown, а Донну Саммер – с ее главной звездой Дайаной Росс. Теперь он легенда. В 2013 году французские электронщики Daft Punk привлекли 73-летнего продюсера к записи его воспоминаний о становлении танцевальной электронной музыки и о создании “I Feel Love”. Запись эта так и называется: “Giorgio by Moroder” – «Джорджио о Мородере».

У песни есть десятки кавер-версий, но ни одна не может сравниться с гипнотической силой оригинала.

Солидная и не склонная легко разбрасываться комплиментами британская Financial Times назвала “I Feel Love” «одной из важнейших записей в истории популярной музыки». В 2011 году американская Библиотека Конгресса включила песню в Национальный регистр аудиозаписей, как обладающую «культурной, исторической и эстетической важностью».

Она неизменно входит в списки лучших песен, регулярно составляемые самыми разными музыкальными изданиями по всему миру.

В 2018 году журнал Time Out, комментируя появление “I Feel Love” в своем списке, написал:

«Время от времени вдруг появляется песня настолько новаторская, что она на десятилетия меняет весь музыкальный ландшафт, умудряясь при этом заставить вас вскакивать с места и танцевать при первых же ее звуках. Именно таков спродюсированный в 1977 году Джорджио Мородером диско-гимн – первый добившийся глобального успеха электронный джем, который попутно еще и изобрел современную танцевальную музыку».

HEROES

Как напряженная атмосфера разделенного зловещей Стеной города, увлечение краут-роком и ненароком подсмотренное тайное свидание влюбленных породили самую знаменитую песню Дэвида Боуи

В обширном наследии Дэвида Боуи “Heroes” занимает особое место. Изданная впервые в виде сингла 23 сентября 1977 года, за три недели до выхода одноименного альбома песня большим успехом поначалу не пользовалась, скромно добравшись всего лишь до 24 места в британском хит-параде. С годами, однако, и статус, и популярность ее постоянно и неуклонно растут. В день смерти Боуи 10 января 2016 года стриминговый сервис Spotify сообщил, что спрос на песни артиста – совершенно предсказуемо – вырос в 27 раз больше обычного. Из всех знаменитых хитов наибольшим спросом пользовалась именно “Heroes”, обогнав и задорно-танцевальный “Let’s Dance”, и иконический “Life on Mars?”, и «космические» “Space Oddity” и “Starman”, и только-только изданную, пропитанную ощущением близкой смерти и потому особо актуальную “Blackstar”.

“Heroes” входит практически во все списки «лучших песен всех времен и народов», регулярно публикуемые самыми разными музыкальными изданиями, журналами и энциклопедиями. Она уверенно заняла первое место в списке лучших песен Боуи, составленным британским журналом Uncut в результате опроса целого ряда признанных авторитетов, среди которых были Джимми Пейдж, Кит Ричардс, Джонни Марр, Джон Кейл, Тони Висконти и многие другие. На церемонии открытия Олимпийских игр в Лондоне в июле 2012 года ее постановщик знаменитый режиссер Дэнни Бойл решил именно песней “Heroes” сопроводить выход на стадион британской олимпийской команды.

Поначалу довольно смутный и неопределенный смысл песни – о любовниках, которые «никак не могут быть вместе», «слившихся в поцелуе у стены под звуки гремящих у них над головами выстрелов» и потому обреченных быть «героями всего на один день» с годами прояснился. Благодаря многочисленным интервью и самого Боуи, и работавшего с ним в момент записи “Heroes” продюсера Тони Висконти постепенно стало достаточно широко известно, что непосредственным поводом для текста стала внезапно подсмотренная Боуи из окна студии Hansa в Западном Берлине, где шла работа над одноименным альбомом, в непосредственной близости от еще неразрушенной стены, сцена слившихся в поцелуе двух любовников.

«Я подумал: почему во всем огромном городе для встречи нужно было выбрать скамейку прямо под сторожевой башней у Стены? – рассказывал о своем впечатлении от увиденного Боуи. – Я решил, что в свидании этом было что-то запретное, что они испытывали чувство вины, и сами себя обрекли на это испытание, дав себе таким образом повод для героизма. Именно это и стало основой песни».

Боуи был прав – свидание было запретным. Любовниками этими были выскользнувшие из студии сам Тони Висконти и работавшая на записи бэк-вокалисткой берлинская певица Антониа Маасс. Висконти был тогда женат, и чтобы не выдать товарища, Боуи всячески завуалировал личности влюбленных.

В то же время совершенно очевидно, что идиллическая любовная сцена наложилась на глубокий политический контекст разделявшей два мира стены, ставшей символом ненависти, вражды и смерти. К лету 1977 года, когда записывалась песня, Боуи прожил в Западном Берлине уже год и не мог не только не осознавать, но и просто физически не ощущать этот контекст – окруженный со всех сторон зловещей стеной город буквально дышал атмосферой тревоги и опасности. Собственно строчкой “Standing by the wall/And the guns shot above our heads” (Cтоя у стены под выстрелами над головой) Боуи и передает это ощущение. В феврале 1977 года, за несколько месяцев до появления “Heroes”, при попытке перейти границу восточногерманские пограничники застрелили 18-летнего гражданина ГДР Дитмара Швицера. В мае еще один житель Восточной Германии 23-летний Генри Вайзе, отчаявшись после многочисленных безуспешных попыток эмигрировать в ФРГ и отсидевший за одну из них несколько месяцев в тюрьме, решился переплыть через разделяющую две части Берлина реку Шпрее и утонул. Да, для песни Боуи выбрал красивую романтическую сценку об отважных влюбленных и их героической запретной любви, но в подтексте ее – зловещая Стена, и настоящие герои – ее жертвы.

«Каждый день, сидя за пультом и бросая взгляд в окно, я видел восточногерманских пограничников с автоматами и колючую проволоку, – рассказывал Висконти. – Мы знали, что подходы к Стене заминированы. Атмосфера была напряженной, пугающей, но в то же время она вбрасывала в нас столько адреналина, что играли все с невероятной энергией».

Изолированный от внешнего мира почти искусственный город был погружен, с одной стороны, в атмосферу страха и отчаяния, с другой – в царящий в нем дух богемного, декадентского разгула и полной творческой свободы. Кроме этого, он находился на символическом пересечении Востока и Запада, где западноевропейская культура сближалась не только со славянской, но и с восточной – город был полон турок и арабов, и рано утром на улице можно было услышать пение муэдзинов. Вся эта причудливая, почти потусторонняя смесь прекрасно схвачена и передана в снятом пусть и десятилетием позже, но еще не утратившем это ощущение фильме Вима Вендерса «Небо над Берлином». Вместе с открывшими для него новые музыкальные горизонты поисками западногерманских рок-групп Берлин предопределил настроение Боуи, пытавшегося найти здесь новый источник вдохновения и выход из затяжного личного и творческого кризиса.

Предшествовавшие переезду в Берлин два года жизни Боуи в Лос-Анджелесе были буквально пропитаны кокаином. Несколько раз за это время у него были передозировки, рассудок его, по его собственному признанию, сильно помутился. Он признавался впоследствии, что из-за «астрономического» количества потребляемого кокаина он практически не помнит процесс создания записанного там альбома Station to Station. Физически он был истощен, и его новый артистический облик Thin White Duke («Изможденный белый герцог») пугал своей почти скелетообразной худобой и мертвенной бледностью.

Он близко сошелся в Лос-Анджелесе с Джимми Пейджем, давним поклонником британского мистика, мага и оккультиста первой половины ХХ века Алистером Кроули, вместе они проводили немало времени в обществе еще одного поклонника Кроули – авангардного кинорежиссера и художественного провокатора Кеннета Ангера. В каком-то смысле это новое увлечение стало продолжением глубокого интереса Боуи к Ницше и его идее сверхчеловека, столь явственно проявлявшегося в его песнях рубежа 60-70-х (см. главу Space Oddity/Starman в этой книге).

В высказанных еще в самом начале века идеях Кроули, как и в увлекавшем Боуи ницшеанстве, можно было проследить зерна фашизма. На гастролях в Стокгольме Боуи заявил, что «Британии не повредит фашистский лидер», а на советско-польской границе, когда в мае 1976 года вместе с Игги Попом он отправлялся в свое второе путешествие по Транссибирской магистрали, его задержали таможенники, обнаружившие у него в багаже нацистскую символику. Неудивительно, что, когда на фоне всего этого по приезде в Лондон в том же мае 1976 года он на вокзале Виктория приветствовал из салона открытого «Мерседеса» встречавшую его толпу поклонников вскинутой вверх правой рукой, пресса немедленно интерпретировала этот жест как нацистский салют. Боуи оправдывался, говоря, что фотограф схватил его руку в движении. Впоследствии он объяснял в интервью New Musical Express свои профашистские заявления и поведение того времени кокаиновой зависимостью и погруженностью в имидж Изможденного белого герцога. «Я был совершенно вне себя, полностью безумен и по уши погружен в мифологию… все вокруг Гитлера и правых идей». Всю вину он валил на Лос-Анджелес: «Это гребаное место нужно просто стереть с лица Земли. Быть связанным с рок-н-роллом и отправиться жить в Лос-Анджелес – прямой путь к катастрофе». Годы спустя он называл этот период «самыми мрачными днями моей жизни», а Изможденного белого герцога – «довольно мерзким типом». «Это было опасное время для меня, я был на физическом и эмоциональном пределе и всерьез опасался, что сойду с ума».

Берлин, куда он приехал в июне 1976 года и где поселился в одной квартире со своим другом Игги Попом, который сопровождал его в туре Station to Station и так же стремился избавиться от кокаиновой зависимости, должен был стать для Боуи ключом к радикальному обновлению и образа жизни, и подпорченного имиджа. Он конечно же осознавал, что и в Берлине недостатка в наркотиках нет: «Я переехал из кокаиновой столицы мира в героиновую. Но, по счастью, к героину тяги у меня никогда не было, так что с этой точки зрения угрозы я не ощущал».

«Берлин притягивал меня своим ощущением убежища, – говорил он. – Это один из немногих городов, где я мог жить и передвигаться, почти полностью сохраняя анонимность. Денег у меня было тогда мало, а жизнь там была дешевая. По каким-то причинам берлинцам было наплевать. Во всяком случае на английского рок-певца».

По Берлину он передвигался на велосипеде, и эта «спартанская», по его собственному признанию жизнь, должна была стать импульсом и к «достойной новой музыке», которая по его представлению должна была отвергнуть привычные стандарты англо-американского рока. Из этого стремления и родилась так называемая «Берлинская трилогия» Дэвида Боуи – созданные в Западном Берлине в 1977–1979 годах альбомы Low, Heroes и Lodger.

Боуи уже знал о новой германской музыке – Tangerine Dream, Kraftwerk, Can, Faust – которая, несмотря на прилепившийся к ней в Британии несколько презрительный ярлык «краут-рок» (см. главу Autobahn в этой книге) пробуждала в нем жгучее любопытство и желание и самому попробовать подобные, по большей части электронные эксперименты. Он связался с Kraftwerk в Дюссельдорфе, но те после всемирного успеха своего альбома и сингла “Autobahn” уже успели «схватить звезду славы» и, сославшись на занятость, от обсуждения каких бы то ни было планов сотрудничества отказались.

Боуи узнал, что в Германии находится Брайан Ино, связался с ним, и Ино тут же пригласил его приехать в Кельн, где он тогда работал в студии «отца германской электроники», известного продюсера Конни Планка.

Боуи и Ино сблизились годом ранее, в 1976-м, когда Ино приходил на все концерты турне Station to Station в Лондоне, и в их тогдашних разговорах зародилась идея о совместной работе. Они неплохо знали друг друга еще с тех времен, когда Roxy Music, в которых тогда играл Ино, выступали «на разогреве» у Боуи в ходе тура Ziggy Stardust. Ну а первое знакомство произошло еще в 1970-м – символически! – на редком тогда еще в Лондоне концерте Филиппа Гласса, где всегда тяготевший к минимализму Ино с удивлением увидел уже прославленную благодаря “Space Oddity” восходящую звезду британского рока.

Идеи и музыка Филиппа Гласса и его соратников по минимализму Ла Монта Янга, Терри Райли, Стива Райха оказали огромное влияние на Ино, и в 1975 году он основал свой лейбл Obscure Records, где издавал британских авангардистов-минималистов Гэвина Брайарса, Майкла Наймана, Харольда Бадда, Penguin Café Orchestra ну и, разумеется, собственную музыку. Все это для тяготевшего к новым звучаниям Боуи было невероятно интересно.

«Я думаю, что именно существовавшие между Дэвидом и Брайаном различия так притягивали их друг к другу, – говорил о создавшем «Берлинскую трилогию» творческом альянсе Джон Кейл. – Точно так же как это было в Velvet Underground у нас с Лу [Ридом]: два человека из совершенно разных сред встречаются вместе и рождают нечто третье. Именно так и произошло у Дэвида и Брайана».

Возникший в 1976 году между двумя музыкантами контакт кто-то из критиков впоследствии остроумно назвал «обществом взаимной лести». Они всячески хвалили друг друга, и потому, когда Боуи узнал, что Ино в Кельне работает с группой Harmonia, собранной из членов двух не столь известных как Kraftwerk, но по музыке не менее интересных германских групп Cluster и Neu! он немедленно отправился в Кельн.

Вышедшая в 1975 году песня Neu! “Hero” считается тоже одним из вдохновений для “Heroes” Боуи.

Михаэль Ротер, член Neu! и основатель Harmonia, вспоминает, что после короткой встречи в Кельне Боуи звонил ему, они говорили о совместной работе. Потом Дэвид исчез, и лишь через некоторое время позвонил какой-то его представитель, сообщив, что совместного проекта не получится. Самое любопытное, что впоследствии, говоря в каком-то интервью об истоках «Берлинской трилогии», Боуи выразил сожаление в том, что Ротер и его Neu! отказались с ним сотрудничать. Ротер связался с Боуи, и они выяснили, что причина крылась в менеджменте звезды, который опасался связи своего подопечного со слишком уже авангардными и никому не известными немецкими музыкантами. Ротеру они сообщили об отказе Боуи, Боуи – об отказе Ротера.

Брайан Ино, обладавший статусом звезды, пусть и с неоднозначной еще со времен своей работы в Roxy Music музыкальной репутацией, менеджмент Боуи, по всей видимости, устраивал, и уже в сентябре 1976 года, буквально через пару месяцев после переезда в Берлин, началась работа над первым альбомом трилогии Low.

По сложившейся за минувшие десятилетия рок-мифологии Брайан Ино считается продюсером всех трех альбомов «Берлинской трилогии». Что на самом деле неверно. Это признавал и сам Ино, об этом говорил и Боуи: «Как-то сложилось, что в течение многих лет в создании этих альбомов роль Тони Висконти преуменьшалась. Звук, фактура, общее ощущение – от барабанов до звучания моего голоса – все было дело рук Тони». «Брайан прекрасный музыкант, он сыграл огромную роль в создании этих трех альбомов, но он не был продюсером», – вторил ему сам Висконти.

Тем не менее, и Low, и Heroes (Lodger в меньшей степени) полны инструментальных пьес, которые по своей фактуре, звучанию, композиционному строю, амбиентно-минималистской эстетике куда ближе музыке самого Ино или тех германских групп, которыми не без влияния Ино был в то время очарован Боуи, чем ко всему его прежнему практически исключительно песенному творчеству.

Даже предмет и тема этой главы, сама песня “Heroes”, к истории создания которой мы подбираемся столь долгими путями, возникла поначалу как чисто инструментальная пьеса, и ставшую непосредственным поводом для текста сценку тайного свидания у подножия Берлинской стены Боуи подсмотрел и тут же выразил в поэтических строках уже тогда, когда длившаяся три недели работа над инструментальной основой песни подходила к концу.

«Началось все с того, – рассказывает Висконти, – что Боуи и Ино провели пару недель, разрабатывая основную структуру песни. Дэвид играл на рояле, Брайан сидел за пультом рядом со мной. Еще не было ни текста, ни даже толком мелодии, не говоря уже о названии».

Этот зародыш структуры Боуи предложил своей сплоченной группе, с которой он работал уже много лет – гитаристу Карлосу Аломару, басисту Джорджу Марри и барабанщику Деннису Дэвису. Аломар придумал основной рифф, Ино в своей манере создавал странные космические синтезаторные звуки. С самого начала Ино описывал получавшуюся фактуру как «величественную и героическую», и говорит, что слово «герои» уже тогда крутилось у него в голове. Все было вроде уже хорошо, но чего-то еще не хватало.

И тогда Ино предложил позвать Роберта Фриппа. Гитарист и лидер King Crimson после распада первого состава группы в 1974 году находился в подавленном состоянии и намеревался и вовсе забросить музыку. С Ино его связывала общая работа – в 1973 и 1975 годах они выпустили два совместных альбома No Pussyfooting и Evening Star. Боуи конечно же об этом знал и с восторгом воспринял идею. Ино позвонил Фриппу в Лондон, тот начал отнекиваться, но Брайан тут же передал трубку Боуи, который без лишних церемоний говорит: «Роберт, бери гитару, покупай билет и прилетай, я все оплачу». Такому давлению ошарашенный Фрипп противостоять не мог. Он взял свой Gibson и больше ничего – ни усилителей, ни эффектов. Добрался до студии глубокой ночью, и ему тут же говорят: «Играй!» – «Что играть?» – «Играй!». Несмотря на крайнюю неопределенность задачи, Фрипп увлекся. Обычно очень сдержанный, внешне статичный – настолько, что даже на концертах играет всегда сидя – он разметил студию, обозначил в ней три точки на полу и передвигался между ними, меняя свое положение по отношению к усилителю и таким образом тон гитары. В итоге он записал три трэка, которые все вошли в окончательную версию. Тогда еще думали, что получится инструментальная пьеса, и массированная инструментальная насыщенность не казалась излишней. В итоге, как говорит Висконти, «Фрипп у нас звучит повсюду, небесный звук фрипповской гитары». Все вместе – и Боуи, и Ино, и сам Висконти наполняли звуковое пространство самыми разными трюками – от взвизгов фальшивых медных духовых, имитируемых простеньким аналоговым сэмплером, до звука колокольчика, который за неимением настоящего колокольчика Висконти изображал, колотя вилкой по металлической бобине. И лишь в самом конце этого увлекательного процесса Боуи записал вокал только что родившегося текста.

7 сентября, за две недели до выхода сингла, Боуи впервые спел “Heroes” «живьем» – в телевизионной студии в Манчестере для еженедельной телепрограммы “Marc”, которую вел на канале Granada его ближайший друг и соратник еще со времен общей безденежной и еще не достигшей славы молодости Марк Болан. Эфир был запланирован на 28 сентября – через пять дней после релиза. 16 сентября Болан погиб в автокатастрофе, ошеломленный Боуи был на похоронах, помог сыну Марка Ролану деньгами, а программа 28 сентября с публичной премьерой Heroes стала последним выпуском “Marc”.

Поначалу успех песни, несмотря на видеоклип, 12-дюймовый ремикс и релиз немецко- и франкоязычных версий, был более чем скромным. Сингл даже не добрался до британского топ-20, а в Америке и вовсе остался незамеченным. Реакция критики была тоже более чем прохладной: «Время его [Боуи] скорее всего прошло, этот трек звучит просто вымученно. Возможно, тяжеловесный рифф будет воспринят на радио, а монотонность сумеет загипнотизировать публику настолько, что она станет покупать этот сингл. Надеюсь все же, это не произойдет», – безжалостно писал в своей рецензии ведущий критик журнала New Musical Express Чарли Гиллет. Однако общее восприятие стало меняться очень быстро: уже в конце года в итоговом опросе критиков того же NME в списке синглов года “Heroes” оказался на шестом месте.

С тех пор репутация и статуc “Heroes” неуклонно растут, достигнув невероятных высот.

В 1996 году произошло событие и вовсе для популярной музыки беспрецедентное. Ставший к тому времени уже признанным классиком минимализма Филипп Гласс – тот самый, на концерте которого в 1970 году познакомились Боуи и Ино, написал симфонию “Heroes”, основанную на альбоме Боуи – Ино. Это была уже его вторая крупная дань «Берлинской трилогии» – в 92-м он написал симфонию “Low”, включив таким образом эксперименты британских рок-музыкантов в пантеон высокой классической музыки.

Роберт Фрипп, для которого участие в записи “Heroes” было поначалу полуслучайным эпизодом, со временем стал очень дорожить этой своей работой – настолько, что в 2010-е годы песня вошла в постоянный репертуар обновленного King Crimson, и с особым пиететом группа исполняла ее на концерте в Берлине, с кадрами Стены на экране.

Сам Боуи до конца дней хранил самые теплые чувства и к альбому Heroes, и ко времени, проведенному во время создания «Берлинской трилогии» в разделенном Стеной городе. Для оформления своего вышедшего в 2013 году, за три года до смерти, предпоследнего альбома он просто взял обложку Heroes, наложив на нее белый квадрат с надписью названия The Next Day. А в видеоклипе к песне “Where Are We Now?” из этого альбома мы видим черно-белую берлинскую хронику 70-х – любимые места музыканта: дом, где он жил, студия Hansa, где записывалась музыка.

Как нельзя кстати “Heroes” прозвучала в 2001 году в Нью-Йорке на организованном Полом Маккартни концерте в память героев-пожарных, погибших при спасении людей во время обрушения башен-близнецов Всемирного торгового центра 11 сентября.

Но ни симфония Гласса, ни концерт в Нью-Йорке, ни торжественный выход олимпийцев под звуки “Heroes” не могут сравниться с тем эмоциональным накалом и поистине историческим эффектом, который произвела песня на трехдневном рок-фестивале «Концерт для Берлина» летом 1987 года. Город был еще разделен, Стена еще стояла нерушимой, но в Советском Союзе уже началась перестройка, и еще робкое движение перемен с каждым шагом набирало силу. Трехдневный фестиваль проходил у здания Рейхстага, прямо у Стены, с восточной стороны которой собрались несколько тысяч человек, которым было прекрасно слышно не только то, что поют музыканты, но и то, что они говорят.

«Мы передаем наши самые лучшие пожелания нашим друзьям по ту сторону Стены», – сказал Боуи и запел “Heroes”, песню, написанную десятью годами раньше тут же в Берлине, городе, пронизанном страхом и насилием.

Строчка «I wish you could swim / Like the dolphins, like dolphins can swim,» (Хотел бы я, чтобы ты умел плавать, как умеют плавать дельфины) напомнила всем о трагической судьбе утонувшего при попытке переплыть Шпрее Генри Вайзе.

«Это был один из самых волнующих концертов в моей жизни, я буквально плакал, – вспоминал потом Боуи. – Нам говорили, что какие-то жители Восточного Берлина могут услышать нас, но мы понятия не имели, сколько их будет. Оказалось, что их там тысячи. То есть у нас получился такой двойной концерт, мы даже слышали, как они кричат и подбадривают нас с другой стороны Стены. Бог мой, у меня был комок в горле. Ничего подобного со мной не было и вряд ли когда-нибудь еще будет».

На следующий день в третий из серии из трех концертов во время выступления Genesis у властей ГДР лопнуло терпение. Полиция обрушилась на собравшуюся у Стены молодежь с дубинками и разгоняла их водометами, своими собственными действиями превратив любителей рок-музыки в политических демонстрантов. 200 человек были арестованы.

Спустя неделю в Западный Берлин с визитом приехал президент США Рональд Рейган. Стоя у Бранденбургских ворот, он сказал: «Господин Горбачев, снесите эту стену». Обращенные к советскому лидеру слова, равно как и бесчинства восточногерманской полиции, заставили весь мир в очередной раз ощутить чудовищную природу Стены.

Спустя два года она таки была сломлена. Трудно сказать, какую роль сыграла в этом историческом процессе песня “Heroes”. Но 11 января 2016 года в день смерти Боуи министерство иностранных Германии опубликовало такой твит:

«Прощай, Дэвид Боуи. Ты навсегда останешься среди наших «Героев». Спасибо тебе за то, что помог снести Стену».

ANOTHER BRICK IN THE WALL

Как школьные фрустрации Роджера Уотерса, неожиданный детский хор и нелюбимое группой диско породили самый популярный сингл Pink Floyd

В моей собственной табели о рангах альбомов Pink Floyd The Wall по своим музыкальным качествам значительно уступает и захватывающему воображение многоцветью The Dark Side of the Moon, и величественной монументальности и проникновенной лиричности Wish You Were Here. Однако невозможно не признать, что по произведенному им общественному, социально-политическому резонансу и историческому символизму – фильм Алана Паркера, грандиозное сценическое шоу сначала группы, а затем и единоличного автора The Wall Роджера Уотерса, включая эпохальный концерт на месте только что снесенной Берлинской стены летом 1990 года, и бесчисленные возвращения к нему с наполнением этих шоу всякий раз новым, актуальным с точки зрения Уотерса политическим содержанием – именно The Wall является самой мощной работой группы. А“ Another Brick in the Wall” стал символом и самым знаменитым его треком.

Истоком альбома, по собственному признанию Уотерса, стал постыдный для него самого эпизод во время первого в истории группы стадионного тура 1977 года. Pink Floyd были на вершине славы и коммерческого успеха, и беснующаяся публика меньше всего пыталась проникнуться смыслом и содержанием глубоко личных и болезненно-проникновенных песен группы.

«Вместо диалога между музыкантами и зрителем наши концерты превратились в какую-то вакханалию. Первые ряды ничего не слушали, а просто орали, визжали, раскачивались и пытались запрыгнуть на сцену. Выносить это я больше не мог», – вспоминал Уотерс. В итоге в июле 1977 года на Олимпийском стадионе в Монреале он прекратил играть, стал пререкаться с особо зарвавшимися фанами и в итоге плюнул одному из них в лицо. «Отчуждение между нами и публикой достигло предела, я почувствовал, что нас разделяет стена, и альбом стал выражением этого ощущения», – рассказывал он в одном из интервью.

Образ, родившийся в результате внутреннего конфликта художника, вызванного острым неудовлетворением своими отношениями с привычной к безудержному поп-разгулу публикой, стал основой для куда более глубокой, но такой же личной истории.

Как и “Tommy” группы The Who десятилетием раньше, The Wall – рок-опера, хотя, в отличие от опуса Пита Таунсенда, формально таковым альбом не считается. Как и в “Tommy”, главный герой – одинокий, отрешенный, потерянный и отгороженный от мира стеной отчуждения и непонимания подросток. Как и Таунсенд, Уотерс основывался на собственном трудном военном и послевоенном детстве без отца (его отец погиб во время войны в 1944 году, когда Роджеру было пять месяцев) в холодной Британии, с параноидальной матерью, с бездушной школьной системой подавления, с детскими кошмарами о летящих с неба бомбах и страхом перед куда более чудовищной бомбой – атомной, который пронизывал все детство его росшего в 1950-е годы поколения.

Как и Томми, Пинк (своему герою Уотерс дал имя, совпадающее с названием группы – Пинк Флойд) становится преуспевающей знаменитостью – только не игры в пинбол, а рок-звездой. Имя было выбрано не случайно – оно отражает личный опыт не только самого Уотерса, но и основателя группы Сида Баррета, с которым Pink Floyd вынуждены были расстаться еще в 1968 году. Тогда погрузившийся в галлюциногены Баррет практически утратил способность работать, и Уотерс всю жизнь испытывал перед товарищем комплекс вины. Еще до The Wall он посвятил Баррету грандиозную композицию “Shine On You Crazy Diamond” из альбома Wish You Were Here.

Точно так же, как многочастная “Shine On You Crazy Diamond” пронизывает весь Wish You Were Here, трехчастная “Another Brick in the Wall” пронизывает весь The Wall. Каждая часть, каждый травматический эпизод сначала детства, а потом взросления – another brick in the wall, «еще один кирпич в стене» растущего обособления героя от внешнего мира.

Первая часть – потеря отца: Папа улетел далеко за море/От него только фотография в семейном альбоме/Папа, что еще ты оставил мне?/ Папа, ради чего ты оставил меня?/Вот он и есть, еще один кирпич в стене.

Вторая часть – школа: Нам не нужно образование/Нам не нужен контроль над мыслью/Нам не нужен мрачный сарказм учителей/Учитель, оставь детей в покое!/ Вот он и есть, еще один кирпич в стене/Неправильно! Переделывай!/ Не съешь мясо, не получишь пуддинг!/Эй ты, что там прячешься за великами! Стой спокойно!/ Вот он и есть, еще один кирпич в стене.

Третья часть – предпоследний трек альбома, печальный итог жизни. Детские травмы и страхи не помешали Пинку стать звездой, но успех не делает его счастливым. Жена изменяет ему, он погружается в наркотики и, в конечном счете, сходит с ума. Вызванный на помощь врач помочь ему не в состоянии, он все больше и больше замыкается в построенной вокруг себя Стене. В кошмарах его выступления на сцене видятся ему как нацистские сборища, а он сам – как фюрер. Он сам подвергает себя суду и находит себя виновным во всех своих бедах. Он должен разрушить Стену. Стена рушится, но, оказывается, и сам он без Стены существовать уже не может. Разрушенная Стена несет ему освобождение, но с нею и смерть. Умирает он уже вне стены.

Самой яркой музыкально, самой выразительной и потому самой знаменитой стала часть вторая. “Another Brick in the Wall Part 2” с детским хором, задорными голосами поющим: “We don’t need no education! We don’t need no thought control!”

«Трудно найти человека, более приверженного идее образования, чем я, – пояснял свою идею Уотерс. – Но то образование, которое я получал в школе 50-х, было сплошным подавлением и вызывало единственное желание – протестовать и бунтовать. Учителя были слабые, и ничего кроме критики не заслуживали. Эта песня – бунт против бездумного контроля, неразумных властей, которые не хотят и не умеют ничего, кроме как подавлять. И у тебя остается единственный выход – бунтовать».

Детский хор нашли в соседней со студией школе в лондонском районе Излингтон. Он состоял из 23 детей в возрасте от 13 до 15 лет. Идея детского хора принадлежала продюсеру альбома Бобу Эзрину. Он уже использовал детский хор и раньше, в 1972 году, при записи песни Элиса Купера “School’s Out”.

Однако вряд ли затея Эзрина возымела бы успех, попадись ему не такой учитель музыки, как Алан Реншо. Воспитанный на идеях 1960-х и собственном интересе к неортодоксальной, авангардной музыке молодой человек был совсем нестандартным школьным учителем: носил длинные волосы, джинсы, курил на уроках и детям рассказывал о самых необычных способах звукоизвлечения для создания музыки. Неудивительно, что к идее Эзрина он отнесся с энтузиазмом: «Мне хотелось, чтобы дети почувствовали близость к музыке, которой они занимаются, а не просто пассивно слушали Чайковского. Слова «Нам не нужно образование/Нам не нужен контроль над мыслью» показались мне прекрасными, и для детей, я был уверен, это будет прекрасный опыт».

Тем не менее, хотя директор школы Маргарет Мейден к его стремлению к прогрессу относилась благосклонно, показать текст песни ей Реншо не решился, не без оснований опасаясь, что та запретит детям участвовать в записи. Позднее Мейден рассказывала: «Я узнала о записи только когда она уже произошла, и, признаюсь, была этим не очень довольна. Но в целом должна признать, что для детей это был полезный и интересный музыкальный опыт».

Именно детский хор убедил Уотерса в том, что песня получилась. «Внезапно она зазвучала как надо», – говорил он в интервью журналу Rolling Stone.

Эзрин же предложил придать песне популярный в конце 1970-х диско-ритм. Для музыкантов группы такое предложение было шоком – они привыкли делать музыку для слушания, а не для танцев. Снабдив трек придававшими ему неожиданную свежесть детскими голосами и заводным диско-битом, Эзрин понял, что у него в руках – готовый хит. Однако, чтобы она стала хитом, песню надо было издать в виде сингла – что для настроенных на крупную форму и концептуальное альбомное мышление музыкантов Pink Floyd тоже было почти анафема. Синглы они не любили, но Эзрин их уговорил.

Сингл “Another Brick in the Wall Part 2” вышел 30 ноября 1979 года, в один день с альбомом. Это был первый британский сингл Pink Floyd со времен вышедшего более десятью годами ранее, еще в 1968 году, “Point Me at the Sky”. (Все выходившие за эти годы синглы, в том числе “Money”, издавались в других странах). Он почти мгновенно стал хитом, а к Рождеству достиг «Священного Грааля» британской поп-музыки, заняв вожделенное первое место в рождественском хит-параде. Он так и остался единственным number one в истории группы и разошелся тиражом четыре миллиона экземпляров.

За свое участие в записи каждый член детского хора получил билет на концерт Pink Floyd и по экземпляру альбома и сингла. Однако директор школы запретила группе снимать видеоклип с детьми, им самим появляться в телепрограмме Top Of The Pops и публиковать их фотографии в газетах. Школа за запись получила 1000 фунтов, но контракта, предусматривающего выплату детям потиражных, заключено не было. С изменением в 1996 году британского закона об авторских правах в 2004 году действующий от имени выросших детей агент подал иск и добился от фирмы EMI соответствующих выплат.

И хотя ситуацию в школе удалось уладить, недовольных острокритическим настроем песни было немало. Департамент образования города Лондона назвал ее содержание «скандальным». Сама премьер-министр Маргарет Тэтчер, по словам Реншо, выразила резкое недовольство. «Песня вызвала реакцию резкого отторжения, хотя на самом деле к системе образования она никакого отношения не имела. Она была всего лишь рефлексией Уотерса на свою собственную жизнь и на то, какую роль в его детстве сыграла школа», – рассказывал он.

В 1980 году в расистской Южной Африке песню в своей борьбе использовали противники системы апартеида в школьном образовании. В результате и сингл, и весь альбом The Wall были в стране запрещены.

Звучала она, конечно, как один из главных номеров и в историческом концерте Роджера Уотерса The Wall летом 1990 года на месте только-только снесенной Берлинской стены. Пели ее там от имени учителя Томас Долби, а от имени детей – Синди Лаупер.

“Another Brick in the Wall” принесла Роджеру Уотерсу приз Британской Академии киноискусства за лучшую оригинальную песню в фильме «Стена» – сделанной Аланом Паркером экранизации альбома.

Она была номинирована на премию Грэмми и входит в почетный список «500 лучших песен всех времен».

А для тех, кто не относит себя к поклонникам сложной, навороченной музыки Pink Floyd, песня – самая им известная, самая легкая для восприятия и самая любимая часть музыкального наследия великой группы.

А в 2017 году оригинальная идея Роджера Уотерса об эволюции главного героя его опуса Пинка и его растянувшейся на всю жизнь борьбе со Стеной получила и другое музыкальное воплощение. Канадский композитор Жюльен Билодо решил написать на этот сюжет оперу и пригласил Уотерса стать автором либретто. Тот поначалу решительно отказался, написав в письме, что любые попытки превращения рок-музыки в оркестровые партитуры неизбежно заканчиваются «полной катастрофой». Однако услышав отправленные ему композитором фрагменты музыки, он сказал, что был «тронут» музыкой, смягчился и согласился работать над либретто. Премьера в Оперном театре Монреаля была приурочена к 375-й годовщине города. Называлась опера “Another Brick in the Wall”.

O SUPERMAN

Как странная песня авангардной художницы Лори Андерсон стала символом нового синтеза между поп-музыкой и «серьезным» искусством и поставила острые вопросы о взаимодействии человека, технологии и природы

На рубеже 1970–1980-х годов, как и десятилетием раньше в прог-роке, вновь стали актуальными поиски синтеза между поп-музыкой и «серьезным» искусством. Но это был уже совершенно новый поиск. Ведущие группы прог-рока к тому времени либо распались, либо превратились в бледную тень своего былого величия. Бешеная энергия панка и реинкарнированный им дух первозданного, незамутненного рок-н-ролла отбросили их на обочину рок-мейнстрима. Прежний пафос грандиозных, насыщенных симфоническим величием и отсылами к классическому наследию прошлого опусов ELP, Yes, Рика Уэйкмана и многих других казался безнадежно устарелым и чем дальше, тем больше стал оправдывать придуманное по отношению к ним презрительное прозвище «рок-динозавры»[106].

Поиск нового синтеза был потому устремлен теперь уже не в прошлое, а в будущее, не столько в классику, сколько в авангард. Как очень точно заметил один из самых чутких и проницательных рок-критиков Грейл Маркус, панк открыл миру звучания, которые, хоть сами по себе панковскими, быть может, и не были, но и родиться без панка тоже не могли бы.

Еще до появления панка покинувший Roxy Music Брайан Ино увлекся минимализмом и сначала в союзе с разочаровавшимся в первом составе King Crimson Робертом Фриппом, а затем и в собственных альбомах стал творить свой лишь весьма отдаленно связанный с роком амбиент. К концу 70-х Фрипп, наоборот, зарядившись от Ино новой энергией, пошел по пути сочетания своего уникального, сложного композиторского языка с панковско-постпанковской энергетикой и собрал новый состав King Crimson с Адрианом Белью. Тот же Ино, поработав в качестве продюсера на нескольких альбомах Talking Heads, заразил своим «авангардизмом» лидера группы Дэвида Бирна. Сначала они записали насыщенный новой сэмплинговой техникой и пронизанный экзотическими этническими влияниями дуэтный альбом My Life in the Bush of Ghosts, после чего Бирн и сам ринулся в экспериментальные поиски нового языка в сочиненной им музыке для балета “The Catherine Wheel” авангардного хореографа Твайлы Тарп и в альбоме Music for the Knee Plays с музыкой для спектакля “The Civil Wars” не менее авангардного театрального режиссера Роберта Уилсона. Вместе с Бирном над музыкой к спектаклю Уилсона работали такие признанные мастера классического минимализма, как Филип Гласс и Гэвин Брайарс. А еще через десятилетие, уже в 90-е, Гласс и вовсе пошел «на поклон» к року, написав две симфонии “Low” и “Heroes” на темы из двух альбомов «берлинской трилогии» Боуи – Ино. И это не говоря уже об экспериментальном германском краут-роке и таком творчески невероятно интересном, но и вовсе маргинальном движении, как объединившиеся под эгидой Rock-in-Opposition группы европейского авант-рока (Cassiber, Universe Zero, Art Bears, This Heat, Art Zoyd и др.), у которых панковский подход и нередко панковская манера звукоизвлечения сочетались с самым серьезным классическо-авангардным методом композиции. Все это роскошное музыкальное пиршество, как бы оно ни тешило слух продвинутых меломанов, оставалось, однако, на периферии популярной культуры. В отличие от «динозавров» десятилетием раньше, в хит-парады – что альбомные, что уж тем более сингловые – музыка эта совершенно не попадала и для широкой публики оставалась terra incognito.

До тех пор, пока в октябре 1981 года в британский хит-парад на почетное второе место не проникает сингл “O Superman” никому не известной не только в Британии, но и у себя на родине 34-летней американки Лори Андерсон.

Сингл представлял собой в высшей степени необычную, растянутую на восемь с половиной минут (!) авангардную композицию, которая, как ничто другое, символизировала весь по большому счету только начавший проявляться новый тренд.

Лори Андерсон, несмотря на полученное в престижных американских университетах серьезное академическое образование (скрипка, скульптура, история искусств), с молодости была увлечена авангардом. Ее кумирами и образцами для подражания были самые радикальные экспериментаторы из очень влиятельного в середине и второй половине 1960-х в Нью-Йорке авангардного движения Fluxus, в которое входили и с которым были связаны Джон Кейдж, Джон Кейл, Терри Райли, Йоко Оно.

Ее первые работы были вполне в духе Fluxus: симфония для автомобильных гудков или перформанс «Дуэты на льду», в ходе которого она играла на скрипке, обутая в ботинки с коньками, ножи которых были вмерзнуты в ящик со льдом; перформанс продолжался до тех пор, пока лед не растает. Скрипка у нее тоже была крайне необычная, собственного изобретения: вместо конского волоса в смычке была магнитная лента, а в подструнник была вмонтирована магнитная головка, и она таким образом могла на скрипке с усилением манипулировать предзаписанными звуками.

В конце 70-х Андерсон выступала и записывалась со всеми звездами музыкально-поэтического контркультурного авангарда: Уильям Берроуз, Джон Джорно, Филип Гласс, Фрэнк Заппа, Тимоти Лири, Джон Кейдж, Аллен Гинзберг. Тем временем она разработала и собственный грандиозный восьмичасовый музыкально-поэтический перформанс с элементами театра, кино и анимации. Перформанс, премьера которого прошла в 1979 году на сцене нью-йоркского Карнеги-холла, назывался United States и представлял собой развернутое аллегорическую картину страны – ее истории и культуры.

Именно в United States впервые и прозвучал будущий хит “O Superman”.

Как это ни парадоксально, но отправной точкой для музыкальной структуры песни была – так же как и у ориентирующихся на классику XIX века прог-рокеров, – классическая музыка. Только не широко известная поп-классика Баха, Бетховена, Чайковского, Грига или Мусоргского, а относительно малоизвестная, написанная в 1885 году опера «Сид» французского композитора Жюля Масне. Начальные строчки одной из арий оперы «Ô Souverain, ô juge, ô père» (O Господин, о Судья, о Отец) в слегка переработанном виде стали и начальными строками песни Андерсон: «O Superman / O Judge / O Mom and Dad» (О Супермен, о Судья, о Мама и Папа). В полном названии песни “O Superman (For Massenet)” стоит указанное в скобках и часто опускаемое посвящение Масне.

Несмотря на заимствованный из столетней давности классической оперы текстуальный зачин, сама песня звучит в высшей степени современно: минималистическая, насыщенная синтезаторными звучаниями и звуковыми петлями музыкальная структура с бесстрастным, пропущенным через многочисленные электронные эффекты вокалом.

Текст – причудливая смесь остроактуальной современности с аллюзиями к эзотерической древности.

Записанные на только-только появившихся в начале 80-х автоответчиках обращения к лирическому герою то от имени матери, то от имени неизвестного ей человека. И голос этот говорит: «Летят самолеты, будьте готовы. Это американские самолеты. Сделанные в Америке». А потом этот голос говорит: «Ни снег, ни дождь, ни ночной мрак не остановит этих курьеров от исправного исполнения намеченного ими маршрута». Для американцев это известная цитата, красующаяся на фронтоне построенного в начале ХХ века грандиозного здания почты в центре Манхэттена, являющаяся, в свою очередь, переложением слов древнегреческого историка Геродота, которыми он описывал почтовую службу древней Персии.

Далее идут преисполненные мудрости слова: «Когда умирает любовь, остается справедливость, когда умирает справедливость, остается сила. А когда умирает сила, остается мать». И тут дотошные исследователи выяснили: текст этот тоже цитата, на сей раз из древнекитайского трактата «Дао Дэ Цзин» («Книга пути и достоинства»).

А завершается песня призывом: «Так держи же меня, мать, в своих длинных объятьях, в своих автоматических объятьях, в своих электронных объятьях, в своих нефтехимических объятьях, в своих военных объятьях».

Воспринимаемая в общем эпическом контексте грандиозного опуса United States песня – не что иное, как аллегорическое обращение к Супермену, к матери-Америке.

«Это молитва к власти, поэтому она и начинается словами из оперы Масне. Это разговор, которые остается без ответа, как молитва к Богу. Он звучит зловеще, но, когда ты говоришь со властью, разговор неизбежно становится зловещим. Зловещее идет рука об руку с обыденным. Нам всегда говорили, что Америка – наша родина, наша мать, что к ней можно воззвать как к матери или отцу, но на самом деле это не так», – рассказывала Андерсон в интервью британской газете Guardian в 2016 году.

Как это нередко бывает, поводом для подобного рода эпических обобщений был вполне конкретный исторический эпизод.

«В 1979 году [с началом Исламской революции в Иране] иранские студенты взяли штурмом посольство США [и захватили в качестве заложников 52 американских дипломата]. Америка тут же решила ответить и отправила на их спасение военный самолет и вертолеты. Несколько вертолетов потерпели крушение, их экипажи погибли. Мы получили мертвые тела и груду горящих обломков, а заложники так и остались в плену. Вот я и решила написать песню о крахе технологий», – рассказывала она в том же интервью.

Несмотря на апокалиптическое видение и непривычную музыкальную форму в песне был завораживающий магнетизм. Знакомый Андерсон по имени Би Джордж из небольшой независимой фирмы One Ten Records уговорил ее сделать запись и выпустить песню в виде сингла. На полученный небольшой грант организовали запись – прямо в прихожей квартиры Андерсон, это было самое тихое место, которое им удалось найти. Напечатали тысячу экземпляров пластинки и, как рассказывает Андерсон, она сама паковала и отправляла по почте каждый экземпляр.

Таким образом пластинка попала в руки известного пропагандиста неортодоксальной музыки британского диджея Джона Пила. Она зазвучала у него в программе на BBC Radio One и – о чудо! – последовал звонок от британского дистрибьютора, готового закупить 80 тысяч экземпляров пластинки.

«Я была артистом перформанса, и поп-мир меня совершенно не интересовал, – рассказывает Лори Андерсон. – Ко мне и раньше приходили на концерты люди из Warner Brothers, но я отказывалась от их предложений. Когда же я услышала о том, что произошло после программы Джона Пила в Англии, то спросила у Warner Brothers, готовы ли они напечатать 80 тысяч пластинок. Они тут же предложили мне контракт на восемь альбомов».

В октябре 1981 года раскрученный Джоном Пилом сингл взлетел на второе место в британском хит-параде. На следующий год, в 1982-м, Warner Brothers издали ее дебютный альбом Big Science, а еще через год – четверной альбом с записью шоу United States.

В 1997 году к “O Superman” обратился Дэвид Боуи. Его версия, известная только по концертам, была дуэтом с его постоянной бас-гитаристкой, магнетической фигурой с бритым черепом Гейл Анн Дорси. Основной текст поет Дорси, Боуи вступает лишь изредка, вместе они поют: “Here come the planes, they’re American planes”, вздымая руки вверх и размахивая ими, как самолетными крыльями.

Еще через четыре года после трагедии 11 сентября 2001 года строчка о приближающихся самолетах звучала пророчески. Выступая неделю спустя в нью-йоркском Town Hall, Андерсон включила “O Superman” в программу. «Такое ощущение, что я написала песню вчера», – сказала она залу перед тем, как начать ее петь. И хотя истоки песни были в далеком 1979 году в Иране, она, по словам Андерсон, воспринималась «как отражение долгого конфликта, который продолжает сотрясать два мира – Запад и ислам».

Лори Андерсон стала звездой. Не поп-звездой, но известным уважаемым художником, который не идет на компромиссы со своими принципами. Она выпускает альбомы, хотя больше теперь сосредоточена на том, с чего начинала – мультимедийных спектаклях-перформансах, теперь уже, правда, не вызывающе авангардных, а глубоко продуманных, тонких и умных размышлениях о человеке, его отношениях с миром и природой.

В 2008 году, вспоминая о своем внезапном и неожиданном поп-хите, она говорила: «Я была частью арт-мира, в поп-мир не стремилась, но о том, что случилось, я не сожалею. Это помогло мне понять, насколько нереален и абсурден такого рода успех. Как антропологу, он был мне забавен и интересен, но не думаю, что я хотела бы его повторить или что его можно повторить. Это не мой мир, и я видела, какой ловушкой он становится для многих. Я росла в обеспеченной семье, и очень благодарна за это. Главным образом потому, что еще в раннем детстве я поняла, что деньги вовсе не обязательно помогают тебе в жизни. Они не делают тебя счастливее или умней или свободней. Часто они приводят как раз к противоположному результату».

В 1992 году она познакомилась с бывшим лидером Velvet Underground Лу Ридом. Они начали работать вместе и в конце концов стали партнерами не только по творчеству, но и по жизни. В 2008-м они поженились, и оставались вместе вплоть до его смерти в 2013 году.

В 2003 году Андерсон стала первым artist-in-residence – художником, приглашенным сотрудничать с американским космическим агентством NASA. В 2005-м она создала несколько выставок и написала музыку для Всемирной выставки Экспо-2005 в Японии. В том же 2005-м она была гостем российского Центра подготовки космонавтов имени Гагарина, на основе чего создала специальное космическое шоу Space Soon. Она участвовала в создании культурной программы церемонии открытия Олимпийских игр 2004 года в Афинах и в том же году написала музыку для балета “O Composite”, поставленного на сцене парижской Гранд Опера в декабре 2004 года.

Зерно, из которого выросла эта успешная и респектабельная карьера художника, композитора и музыканта – странный сингл “O Superman”, странным образом ставший хитом в 1981 году.

«”O Superman” был написан по следам «техно-унижения», когда люди поняли: “Бог мой, технологии, так называемая великая американская технология, не способны нас спасти”», – говорила Лори Андерсон в одном из интервью.

Уже совсем недавно в эссе, приуроченном к переизданию в честь 40-летия “O Superman” дебютного альбома Андерсон Big Science, известная канадская писательница и литературный критик Маргарет Этвуд пишет:

«Лори Андерсон – беженец, но беженец не в Америку, а от Америки, от Америки-матери и ее яблочного пирога, от Америки прошлого, которая быстро трансформируется материальными изобретениями: автомобильными шоссе, моллами, банками «драйв-ин», обслуживающими клиентов прямо в автомобиле, о которых она поет в песне Big Science. Что исчезнет дальше? Что останется от первозданной ткани природы? Не приведет ли американское преклонение перед техникой к полному уничтожению Америки? И, главное, в чем состоит наша человечность? По мере того как век ХХ перерастает в век XXI, и последствия разрушения природного мира становятся катастрофически ясны, когда на смену аналогу приходит цифра, возможности слежки возрастают в тысячи раз, а фантастические киборги благодаря онлайн-медиа все больше и больше превращаются в реальность, тревожные ощущения Андерсон становятся пророческими. Хотим ли мы оставаться людьми? И остаемся ли мы ими уже сейчас? И что это такое – человек? Или нам нужно просто сдаться и замереть в электронных нефтехимических объятьях нашей ложной матери?»

THRILLER

Как песня о фильме ужасов превратилась в грандиозный видеоклип, совершивший революцию в музыкальном видео, а Майкла Джексона сделала «королем поп-музыки»

Вышедший в 1982 году альбом Майкла Джексона Thriller – самый знаменитый, коммерчески успешный альбом музыканта, превративший известного и популярного 24-летнего артиста, любимого, главным образом, поклонниками непритязательных жанров бабл-гам и диско, в «короля поп-музыки», мегазвезду планетарного масштаба, игнорировать, которого никто, хоть сколько-нибудь интересующийся бытованием и судьбами популярной культуры, был уже не в состоянии. В течение года после своего выхода он стал самым коммерчески успешным альбомом в истории популярной музыки, обогнав таких непререкаемых гигантов прошлого как Beatles, Элвис Пресли, Бинг Кросби и Фрэнк Синатра. Одним этим он, как говорится, «уважать себя заставил» и даже меня, в те годы весьма скептически относившегося ко всяческого рода «попсе», вынудил обратить на себя самое пристальное внимание.

Песня “Thriller” – вершина коммерческого успеха Джексона, грандиозный мощный трек, прославленный к тому же фантастически изобретательно поставленным и снятым режиссером Джоном Лэндисом видеоклипом, поднявшим музыкальное видео на немыслимый до того технический и художественный уровень.

“Thriller” – нисколько не преуменьшая вклад самого артиста – все же во многом плод творчества автора музыки и текста британца Рода Темпертона и великого продюсера Квинси Джонса. Квинси Джонс – один из самых известных, опытных и авторитетных продюсеров американской популярной музыки. К началу работы с Джексоном у него была уже безукоризненная репутация успеха как в джазе, так и в популярной музыке: в его послужном списке числились альбомы Луи Армстронга, Фрэнка Синатры, Каунта Бейси, Эллы Фитцджеральд, Рэя Чарльза, Литтл Ричарда, Ареты Франклин и многих других звезд самого первого уровня.

Джексон и Джонс познакомились в 1978 году на съемках фильма «Виз», очередной музыкальной интерпретации сказки о волшебнике из страны Оз, где Майкл играл Страшилу, а Джонс писал музыку. Практически сразу они начали работать вместе, и их первый совместный альбом Off the Wall вышел в 1979 году. Пятая сольная работа тогда еще совсем молодого 21-летнего певца ознаменовала собой решительный и бесповоротный отход от привязанности к семейной группе Jackson Five, с которой до тех пор по-прежнему прочно ассоциировался юный Майкл, и заодно от укорененной в традиции негритянского соул эстетики детройтской фирмы Motown, на которой записывались и издавались и Jackson Five, и до поры до времени по инерции и сам Майкл.

Off the Wall, вышедший уже не на относительно нишевой Motown, а на входящей в могущественный концерн Columbia Epic Records, пользовался колоссальным успехом и у публики, и у критики. Пестрая, но органично сплетенная продюсерским талантом и мастерством Джонса музыкальная палитра из диско, традиционной поп-музыки, фанка, ритм-энд-блюза, софт-рока и бродвейских баллад, к сочинению которых были привлечены среди прочих Стиви Вандер и Пол Маккартни, утвердила Майкла Джексона как мощный самостоятельный голос на американской поп-сцене.

Успех лишь разогрел аппетит молодого амбициозного артиста. В следующем альбоме, говорил он Джонсу, каждая песня должна быть «киллером».

Вновь, как и на Off the Wall, хотя четыре песни были авторства Джексона, были привлечены сонграйтеры со стороны, в том числе и для ставшей заглавной песни “Thriller”. Британец Род Темпертон, хоть и не был широко известен, в кругах профессионалов пользовался прочной репутацией. Его фанк-группа Heatwave, в которой он играл на клавишах и был основным сонграйтером, привлекла внимание Джонса, который и пригласил Темпертона в качестве автора некоторых песен на альбомы Джексона – сначала на Off the Wall, а затем и на Thriller.

«Я к тому времени уже довольно хорошо знал Майкла, – рассказывает Темпертон, – и знал, что он любит фильмы ужасов. Мне и хотелось создать нечто театральное, захватывающее, с мощной, драматичной мелодической структурой».

Темпертон жил тогда в Германии, и основную структуру песни – басовые и барабанные партии, а также гитары и клавиши – записал у себя на обычном двухдорожечном магнитофоне Revox. «Мне хотелось постоянного нарастания, так чтобы на протяжении песни напряжение нагнеталось – как будто растягиваешь эластичную ленту».

С готовыми демо он отправился в Лос-Анджелес. У песни не было еще ни текста, ни названия. Поначалу он предполагал назвать ее “Starlight”, но Джонс, впечатленный созданной Темпертоном музыкальной структурой, чувствовал, что песня должна стать на новом альбоме заглавной, а название “Starlight” («Звездный свет») казалось ему слишком мягким для альбома, каждая песня которого, по задумке Джексона, должна была стать «киллером». Хотелось, как говорил Джонс, найти «что-то загадочное, что соответствовало бы меняющейся личности Майкла». Темпертон стал перебирать возможные варианты. “Midnight Man” («Полуночник») показался Джонсу «шагом в нужном направлении». И в конце концов появился “Thriller”. «Звучало ужасно, – говорил Темпертон, – однако мы попросили Майкла «выплюнуть» это слово в микрофон несколько раз и поняли: годится!».

С готовым названием Темпертон написал текст буквально за пару часов. Он придумал историю, сюжет которой разворачивается по ходу песни, с каждым шагом вслед за мелодической структурой нагнетая напряжение. Немудреная история состояла в том, что парень приглашает девушку в кино на фильм ужасов – триллер – в надежде, что она, напуганная происходящим на экране, прильнет к нему как к защитнику. История излагается беспрерывно – три куплета, три припева и декламация привлеченного к записи известного по хоррор-фильмам актера Винсента Прайса. На протяжении всего шестиминутного трека нет ни единого инструментального проигрыша, напряжение все время нарастает, обогащая историю все новыми леденящими кровь деталями. И хотя все это – всего лишь кино, парню удается всерьез напугать свою девушку:

Приближается полночь,

Что-то зловещее кроется в темноте под лунным светом.

Сердце замирает.

Ты хочешь кричать, но ужас поглощает звук.

Ты холодеешь – кошмар стоит прямо у тебе перед глазами.

Ты парализована.

Ведь это триллер, ночь триллера.

Ничто не спасет от готового напасть чудовища.

Ты цепляешься за жизнь внутри этого триллера, ночи триллера.

Хлопает дверь – ты понимаешь, бежать некуда.

Ты чувствуешь холодную руку и думаешь – удастся ли тебе еще увидеть солнце.

Закрываешь глаза, надеешься, что все это лишь твое воображение.

Но чудище подкрадывается сзади – все, времени нет.

И шансов нет против этого сорокоглазого чудовища.

Мертвецы выходят в своем страшном маскараде.

На сей раз от широко раскрытой пасти зверя тебе не скрыться —

Тебе конец.

Бесы подбираются со всех сторон —

Пора нам с тобой прижаться друг к другу.

Я спасу тебя от этого ужаса на экране,

Дай мне только обнять тебя покрепче.

Кроме основной мелодии звуковую дорожку песни насытили самыми разнообразными немузыкальными эффектами, которые должны были многократно усилить зловещую атмосферу происходящего на экране и в воображении напуганных героев. Чтобы получить собачий вой, звукорежиссер Брюс Свиден установил включенные микрофоны у будки своего немецкого дога. Собака, однако, выть отказалась, и в итоге выть пришлось самому Джексону. Для зловещего скрипа дверей у киностудии Universal взяли напрокат специально сконструированные для этого эффекта двери с громким, оглушающим скрипом петель.

Особую роль Темпертон отводил специально написанному, самому страшному, не вокальному, а речитативному фрагменту. Для пущего эффекта произносить его должен был не Джексон, а актерский голос, хорошо знакомый зрителям фильмов ужасов. Жена Джонса Пегги Липтон предложила своего приятеля Винсента Прайса. Известный актер, которому к тому времени было уже за 70, был славен ролями в таких иконических ужастиках, как «Дом восковых фигур», «Падение дома Ашеров», «Ворон» по Эдгару Алану По и «Муха», прославленная сделанным в 1986 году римейком Дэвида Кроненберга[107].

Прайс блестяще справился со своей ролью, еще больше нагнетая ужас на бедную девушку и заодно на слушателя:

На землю cпускается тьма,

Полночь близится,

Чудища выползают в охоте за кровью.

От них не спрячется никто.

Всякий, кто попадется им на пути,

Будет найден бездыханным.

Исчадия ада восстанут из гниющих трупов.

Воздух пропитан гнилью и смрадом,

Накопившимися за сорок тысяч лет.

Жуткие упыри выползают из каждой могилы,

Окружают тебя.

Ты борешься, цепляешься за жизнь,

Вся дрожишь,

Но ни один смертный не сможет устоять

Перед злом триллера.

Завершалась вся эта поэтически-музыкальная фантасмагория раскатами маниакального, поистине дьявольского смеха.

“Thriller”, как и предполагалось, стал заглавным треком одноименного альбома, который и вынес Майкла Джексона на вершину мировой славы. Он до сих пор, вот уже сорок лет спустя, уверенно занимает первую строчку в списке самых коммерчески успешных альбомов в истории музыки, распространившись по миру в количестве 66 миллионов только легально проданных экземпляров.

Действительно, как Майкл и задумывал, практически каждая песня на альбоме стала «киллером» – не случайно семь из девяти песен на альбоме вышли в виде синглов. Самым успешным из них, как это ни может показаться парадоксальным, оказался вовсе не заглавный трек, а “Billy Jean” – самая мелодичная, самая музыкально интересная и изобретательная из всех песен Майкла Джексона, причем в отличие от “Thriller” и многих других в репертуаре певца – плод его собственного композиторского творчества. В отличие от “Thriller”, “Billy Jean” сумела взобраться на первую строчку хит-парада журнала Billboard, видеоклип сумел прорвать расовую завесу еще только недавно образованного MTV, став одним из первых клипов афроамериканского артиста, получившим регулярную ротацию на канале – до этого его боссы считали черную музыку недостаточно «ро`ковой». Ну и, наконец, “Billy Jean”, уже, правда, не в клипе, а в живом концертном исполнении Джексона на праздновании 25-летия фирмы Motown возродил, а по сути дела открыл для нового поколения меломанов так называемый танец moonwalk, или по-русски «лунная походка». Такого рода движение, «скольжение назад», существовало еще с 1930-х годов. Его применяли в своих танцах Кэб Кэллоуэй, Джуди Гарланд, Марсель Марсо. Джексон вернул его в популярную культуру и сделал своим фирменным знаком. А сам он, благодаря “Billy Jean” даже в большей степени, чем “Thriller”, вошел в пантеон самых выдающихся танцоров популярной культуры – наряду с Фредом Астером и Джином Келли.

Саму песню “Thriller”, как это ни невероятно может сейчас показаться, поначалу в качестве сингла выпускать даже не планировали. «Кому нужен сингл о монстрах?», – говорил глава Epic Уолтер Йетникофф. Однако к середине 1983 года, спустя полгода после выхода альбома, продажи его стали спадать, и Майкл, одержимый коммерческим успехом, призывал Йетникоффа и руководство Epic придумать что-нибудь, что поможет удержать альбом на вершине альбомных чартс. Менеджер Джексона Фрэнк Дилео предложил выпустить песню “Thriller” в виде сингла и поддержать ее новым видеоклипом.

Идея Майклу понравилась, и он сам в качестве режиссера предложил 32-летнего американца Джона Лэндиса. Нет, он не видел ни «Зверинец» 1978 года, ни еще более знаменитых «Братьев Блюз» 1980-го, но зато видел последний на тот момент фильм Лэндиса «Американский оборотень в Лондоне». Изобретательный в постановке и съемке ужастик был при этом не лишен юмора и показался Джексону идеальной моделью для его «Триллера». Лэндис был в это время в Лондоне, и не отдающий себе отчет в разнице во времени Джексон разбудил его в два часа ночи. Спросонья Лэндис пытался делать вид в разговоре, что понимает, о чем идет речь, хотя на самом деле не только не слышал песню, но и не имел о ней ни малейшего понятия. Они договорились созвониться через пару недель, когда Лэндис вернется в Лос-Анджелес.

Не имея никакого опыта съемок музыкальных видео – сам жанр только-только появился – Лэндис согласился работать над клипом, если он будет превращен в короткий фильм. Майклу понравилась идея возможности проката этого фильма в кинотеатрах по всему миру, и он загорелся. Он хотел, чтобы его герой, как и персонаж «Американского оборотня в Лондоне», превращался из человека в четвероногое чудище. Однако быстро стало понятно, что на четырех ногах танцевать будет трудно, и от этой идеи пришлось отказаться.

Составили бюджет – намного превосходящий все то, во что обычно обходились в то время видеоклипы. Однако Йетникофф и Epic финансировать эту идею категорически отказались. Альбом и так находился на первом месте уже почти год, и им казалось, что пик популярности миновал.

Общий бюджет составил 900 тысяч долларов – сумма совершенно колоссальная по тем временам. Чтобы их отбить, была придумана идея фильма о фильме, который можно будет продавать телеканалам. MTV заплатили за право показа 250 тысяч, канал Showtime – 300 тысяч. На 100 тысяч удалось все же раскрутить Epic. Остальное Джексон заплатил сам. Когда фильм о фильме вышел на видеокассетах ценой 30 долларов, только предварительные заказы на него превысили 100 тысяч штук.

На роль подружки главного героя – той самой, которую он пугает ужастиком в кинотеатре – была приглашена 23-летняя модель и начинающая актриса Ола Рей, на тот момент известная, пожалуй, лишь как Playmate of the Month – модель месяца в журнале Playboy, где она постоянно снималась. Как вспоминает Лэндис, выбрали ее потому, что она была «без ума» от Майкла и у нее была «чудесная улыбка». Режиссер побуждал двух своих главных актеров импровизировать на съемках, а Джексона – быть «секси» и демонстрировать многочисленным поклонницам мужскую силу. Рей впоследствии рассказывала, что «химия» между ними на съемках была вполне настоящей и у них было даже несколько «интимных моментов».

Хореографию танца зомби Джексон разрабатывал сам вместе с хореографом Майклом Питерсом. Движения должны были быть совершенно оригинальными, не напоминая ни традиционный балет, ни джазовый танец. Над костюмами работала жена Лэндиса Дебора Надулман. Именно она придумала красную куртку Джексона, которая ярким пятном выделялась на ночном фоне.

В крупное событие музыкального и киномира видео “Thriller” превратилось еще во время съемок в октябре 1983 года. Гостями на площадке побывали Марлон Брандо, Фред Астер, Рок Хадсон и Джеки Кеннеди-Онассис. На частной премьере 14 ноября были Эдди Мерфи, Принс и Дайана Росс. Для того чтобы клип мог претендовать на Оскар, он должен был иметь по меньшей мере недельный прокат в кинотеатрах. Лэндис договорился об эксклюзивном показе перед диснеевской «Фантазией» в одном из кинотеатров Лос-Анджелеса. И, наконец, после длительной рекламной кампании и трейлеров, в полночь 2 декабря канал MTV показал видео “Thriller” – в котором нос Майкла Джексона выглядел уже иначе, чем на обложке пластинки, – всему миру. И Джексон, и Epic, и все остальные участники процесса свои расходы отбили с лихвой – в течение недели после выхода клипа альбом Thriller был продан дополнительным тиражом миллион экземпляров.

Именно “Thriller”, как никакой другой видеоклип, утвердил статус и репутацию MTV как нового значительного феномена в глобальном медиамире и шоу-бизнесе. Именно он сыграл решающую роль в создании рынка продаж и проката музыки на кассетах VHS – поклонники Джексона хотели наслаждаться любимым артистом тогда, когда им этого хочется, а не тогда, когда им его покажет тот или иной канал. В 2009 году он стал первым музыкальном видео, включенным Библиотекой Конгресса США в Национальный реестр фильмов, имеющих культурное, историческое или эстетическое значение.

А для Майкла Джексона именно Thriller – и альбом, и синглы из него, в особенности “Billy Jean” и сама песня “Thriller”, и, главное, наверное, грандиозное музыкальное видео – стал вершиной его творческой карьеры, тем самым, что останется в памяти об этом артисте.

HALLELUJAH

Как интимный разговор Леонарда Коэна с Богом постепенно терял религиозное содержание и превратился в универсальный общечеловеческий гимн

Объявленная в октябре 2016 года новость о присуждении Бобу Дилану Нобелевской премии по литературе была встречена, мягко говоря, неоднозначно. Многие из тех, для кого рок-музыка по-прежнему оставалась низменной, площадной, недостойной горних высот литературного Олимпа формой развлечения не слишком образованной толпы, были откровенны возмущены: как можно поставить рок-певца, пусть и умеющего небесталанно складывать поэтические строки, в один ряд с титанами литературы ХХ века?! Но даже и среди тех, кто давно уже понимал, что рок-музыка и рок-поэзия достойны самого высокого признания, кандидатура Дилана – при всем к нему почтительном уважении – не вызывала единодушного одобрения. И главный вопрос в этой среде звучал так: почему не Коэн? Нобелевка, как известно, вручается только при жизни, Леонард Коэн на семь лет старше Дилана, в 2016 году ему исполнилось 82 года, и ясно было, что во второй раз отметить своей почетной наградой рок-поэта Нобелевский комитет решится не скоро, если вообще когда бы то ни было решится. Так что Коэн будет обойден. Что со всей трагичной очевидностью подтвердила пришедшая буквально через две недели, 1 ноября 2016 года, новость о его кончине, лишь усугубив горечь его многочисленных поклонников.

Меньше всего хочется теперь заочно мерить таланты и достижения этих двух великих. Искусство не спорт, абсолютных величин здесь нет, но Леонард Коэн действительно крупный, очень серьезный поэт. И хотя он на добрые шесть-семь, а то и все десять лет старше большинства музыкантов первого рок-поколения, в рок-музыку он пришел много позже своих младших коллег, поющих поэтов Боба Дилана, Джона Леннона, Пола Саймона или Лу Рида. В отличие от них пришел не от рок-н-ролла и блюза, а от книг. Пока его младшие коллеги слушали Элвиса Пресли, Литтл Ричарда, Чака Берри или даже Вуди Гатри, он читал Уильяма Йейтса, Уолта Уитмена и Генри Миллера.

К моменту его музыкального дебюта, вышедшего в конце 1967 года альбома Songs of Leonard Cohen, рок уже был вполне серьезен, уже вышли и дилановские Highway 61 Revisited и Blonde on Blonde, и битловский Sgt. Pepper, и Velvet Underground and Nico, и The Sounds of Silence Саймона и Гарфанкеля. У Коэна за спиной зато были несколько поэтических сборников и романов, заставивших критиков говорить о нем как о новом серьезном голосе в англоязычной литературе его родной Канады. Его песенное наследие чисто количественно не так уже и велико – за более чем полвека работы в музыке он записал всего полтора десятка студийных альбомов. Но среди его песен есть настоящие жемчужины, вошедшие в золотой канон рок-музыки. Тут и пронзительная лирика (“Suzanne”, “I’m Your Man”, “So Long, Marianne”, “A Thousand Kisses Deep”), и едкий социально-политический комментарий (“The Future”, “First We Take Manhattan”, “Democracy”) и, наконец, его собственная эпитафия-завещание “You Want It Darker”, увидевшая свет за 19 дней до его кончины.

Однако только одна песня Коэна может претендовать на то, чтобы войти в число главных песен века, и это, конечно, “Hallelujah”. И не потому, что она лучше других. И не потому – во всяком случае, не только потому, что она, безусловно, самая популярная и самая известная из коэновских песен. А потому, что в ней поэт ведет трудный, болезненный разговор с Богом, ищет ответы на мучительные главные вопросы: нужен ли он Богу, и соответственно людям, со своими песнями, можно ли ставить на одну доску любовь и веру, и, наконец, самый сакраментальный: что есть Бог? И пусть далеко не все те, кто слушает “Hallelujah” и, ритмично подпевая, раскачивается в такт плавному течению ее мелодии и завораживающему баритону певца, в полной мере осознают смысл коэновских строк, это все равно великая песня. Великая потому, что жизнь, пусть и не сразу, дала ему ответ на эти вопросы. “Hallelujah”, песня о любви, о вере, о разочаровании и вновь о вере, больше других песен Коэна, нашла отклик в мире, срезонировала с миллионами людей, стала самой знаменитой его песней и в многочисленных интерпретациях других, самого высшего уровня артистов вскрыла свои потаенные до поры до времени смыслы. Самая непростительная ошибка – воспринимать “Hallelujah”, обманувшись прямолинейностью названия, всего лишь как славословие, слепо-благоговейное восхваление Бога.

Песня выстроена вокруг истории библейского царя Давида, знавшего «тайную песнь» (secret chord) и сыгравшего ее на арфе, чтобы ублажить Бога, который к музыке оказался равнодушен (But you don’t really care for music, do ya?). В то же время Давид, автор многочисленных псалмов, воспылал любовью к увиденной им купающейся на крыше нагой красавице Вирсавии (You saw her bathing on the roof). Любовь оказалась роковой, Вирсавия украла у Давида и его сына трон (she broke your throne), воцарив на царство собственного сына, а самого Давида оставив только с восхвалением Бога (And from your lips she drew the Hallelujah). Он повержен и разбит, и имя Божье упоминает всуе (You say I took the name in vain). Но он и имени даже не знает, а если бы и знал, то что с того? (I don’t even know the name/But if I did, well really, what’s it to you?) Свет есть в каждом слове (There’s a blaze of light in every word), и, в конце концов, неважно, поешь ли ты святую или изломанную Алилуйю (It doesn’t matter which you heard/The holy or the broken Hallelujah).

А в одном из последних куплетов, в студийную запись не включенных, он даже бросает упрек Богу: «Были времена, ты объяснял мне, что происходит, но теперь я в неведении» (There was a time you let me know/What’s really going on below/ But now you never show it to me, do you?) И, более того, даже осмеливается усомниться в его существовании, ибо та боль, которую приносит любовь – может ли эта боль быть божественной?

Быть может, над нами и есть Бог,

Но все, чему научила меня любовь:

Обидь того, кто обидел тебя.

И крик, который ты слышишь в ночи, —

Не крик того, кто увидел свет.

Это холодная, изломанная Аллилуйя.

Для Коэна, родившегося и выросшего в ортодоксальной еврейской семье (его дед по материнской линии был талмудист, а по отцовской – основатель и первый президент Канадского еврейского конгресса), прекрасно с детства знавшего все сказания Ветхого Завета и трепетно относившегося к Богу, вся песня не столько его восхваление, сколько свидетельство тяжелых мучительных сомнений и разочарований умного, думающего, чувствующего современного человека в постулатах традиционной иудео-христианской религии, сомнений, которые в итоге, спустя почти десятилетие, привели Коэна в буддистский монастырь. Пять лет с 1994 по 1999 года Леонард Коэн провел в уединении в дзэн-буддистском ритрите Mount Baldy возле Лос-Анджелеса. Там он принял имя Jikhan, означающее «молчание», и стал дзэнским монахом. Он намеревался провести в монастыре остаток своих дней, однако недобросовестность, точнее откровенное воровство, его финансового менеджера привели к тому, что он остался без средств к существованию и в 1999 году вынужден был вернуться на сцену. Возвращение оказалось поистине триумфальным, на восьмом десятке Коэн вкусил успех, равного которого он не знал и в пору своего расцвета в молодости. И в центре этого успеха была широко прославленная к тому времени “Hallelujah”.

Вернемся, однако, к ее созданию. Коуэн мучился с песней несколько лет, в какой-то момент число куплетов достигало 80. «Я помню, как сидел на полу, в одних трусах, колотясь головой о пол, и в отчаянии повторял: «Я не могу закончить эту песню», – признавался он в одном интервью. «Чтобы найти эту песню, выявить в ней то, что так меня мучало, потребовались многие и многие версии, много-много работы и много-много пота», – говорил он в другом.

Песня впервые появилась на вышедшем в 1984 году альбоме Various Positions. Альбом знаменовал собой определенный перелом в звучании коэновских песен – вместо привычной акустической гитары акцент был сделан на недавно приобретенном им простеньком синтезаторе Casio. Изменился за прошедшие с предыдущего Recent Songs (1979) пять лет и голос, он стал гораздо ниже и глубже, из-за, как говорил сам Коэн, «50 тысяч выкуренных сигарет и нескольких плавательных бассейнов выпитого виски».

Как ни трудно сейчас в это поверить, и несмотря на осовремененный синтезаторный звук, но крупная Columbia, с которой у Коэна был контракт, не увидела в альбоме достаточно коммерческого потенциала и выпускать его отказалась. «Леонард, ты велик, но ты недостаточно хорош», – пересказывал Коэн слова главы фирмы Уолтера Йетникоффа. В итоге альбом вышел на небольшой независимой фирме Passport, о сингле “Hallelujah” даже не было и речи, и поначалу песня была просто незамеченной.

Коэн, однако, вовсю исполнял ее на концертах, в том числе и в расширенных— пусть не 80 куплетов, но все же куда более полных, чем запись на пластинке – вариантах. Даже тот факт, что на песню обратил внимание Дилан и спел ее в 1988 году, ситуацию значительно не изменил. Первый прорыв наступил только в 1991-м, когда на изданном во Франции трибьют-сборнике песен Коэна I’m Your Fan[108], где среди исполнителей были R.E.M., Ник Кейв, Pixies и многие другие. “Hallelujah” спел обладавший еще со времен Velvet Underground культовым статусом Джон Кейл. Кейл слышал концертные выступления Коуэна и решил включить в свою версию и другие куплеты, в том числе и тот самый, с вызовом Богу. Он попросил Коуэна отправить ему полный текст и, получив 15-страничный факс, «выбрал самые дерзкие».

Именно Кейл вдохновил взяться за “Hallelujah” и молодого Джеффа Бакли, сына умершего в 1975 году в возрасте 28 лет от передозировки героином блестящего певца и тяготевшего к авангарду композитора Тима Бакли. Версия “Hallelujah” Джеффа Бакли вошла в его единственный альбом Grace, вышедший в 1994 году, за три года до трагической гибели певца[109]. И вот тут у всех будто открылись глаза. «Если у Коэна “Hallelujah” звучала как погребальный марш, то у Бакли она превратилась в капсулу человечности, его голос летит от славословия к печали, от красоты к боли. Это великая песня», – писал журнал Time.

Сам Бакли, впрочем, в первую очередь отдавал должное не своему вокалу[110], а гуманистическому смыслу песни: «Любой человек, внимательно слушающий песню, поймет, что она о сексе, о любви, о жизни на земле. Аллилуйя здесь – не восхваление объекта преклонения, идола или бога, это аллилуйя оргазму. Это ода жизни и любви».

Это понимание близко пониманию самого Коэна, чем дальше, тем больше отдалявшегося от чисто религиозного толкования песни.

«Да, в ней есть библейские аллюзии, но чем дальше она движется от начала к концу, тем этих аллюзий становится меньше. В конечном счете я понял, что ссылаться на Библию вовсе не обязательно, и песня стала «светской аллилуйей». Мне важно было сделать ее доступной и понятной светскому миру, сказать, что истоком «аллилуйи» могут быть вещи, к религии не имеющие никакого отношения».

Интересно, что такая трактовка встретила понимание и в кругах христианских священнослужителей. В специальной программе радио Би-би-си о песне епископ Англиканской церкви Ник Бейнс говорил: «Коэн избавил слово “аллилуйя” от его чисто религиозного смысла. Мы все люди, все можем быть сломаны и повержены, и нечего притворяться. Мы все можем говорить “аллилуйя”, потому что, когда оно рождается из открытости и прозрачности перед собой и Богом, мы понимаем: “Так тоже бывает, дружище”».

Именно такой универсальный, общечеловеческий смысл – вместе, конечно, с завораживающей мелодией – и превратил “Hallelujah” в вездесущий стандарт. Она попадала в чартс в исполнении его канадских соотечественников певца Руфуса Уйэнрайта и певицы Кэтрин Ланг (k.d.lang), которая спела ее на открытии Зимних Олимпийских игр в Ванкувере в 2010 году, и в версии победительницы “X Factor” британской чернокожей певицы Александры Берк. Среди других ее известных исполнителей можно назвать Боно, Нила Даймонда, Bon Jovi. По количеству записанных за эти годы кавер-версий (свыше 300) Hallelujah может соперничать теперь с такими мировыми рекордсменами, как “Yesterday”, “My Way” или “Summertime”.

В самых разных интерпретациях песня звучала в многочисленных кинофильмах и телесериалах, но, наверное, самый примечательный эпизод случился с ней во время президентской избирательной кампании США в 2020 году. В августе, перед началом национального съезда Республиканской партии, на котором утверждали кандидатуру Дональда Трампа, оргкомитет съезда обратился к наследникам Коуэна за разрешением использовать на съезде “Hallelujah”. Полученный отказ их не остановил, на что последовала немедленная реакция с угрозой судебного преследования. Но при этом наследники не преминули саркастично добавить:

«Если бы национальный съезд Республиканской партии запросил бы у нас другую песню “You Want it Darker” («Вы хотите еще больше тьмы»), за которую Леонард был удостоен посмертной премии «Грэмми» в 2017 году, то на нее мы могли бы дать свое согласие».

BORN IN THE USA

Что хотел сказать Брюс Спрингстин, что понял Рональд Рейган и как политикам следует быть очень осторожными с рок-музыкантами

В сентябре 1984 года, в преддверии предстоящих в ноябре очередных президентских выборов, Рональд Рейган, добиваясь переизбрания на второй срок, вел активную избирательную кампанию. Выступая на очередном митинге в городе Хэммонтон, штат Нью-Джерси, он, желая сыграть на патриотических чувствах жителей штата, воздал хвалу их известному на всю страну земляку: «Будущее Америки зависит от тысяч мечтаний, которые таятся в ваших сердцах. Оно зависит от той надежды, которую мы слышим в песнях человека, которым восхищаются многие молодые американцы, – вашего земляка, выходца из Нью-Джерси Брюса Спрингстина. Помочь вам осуществить эти мечты и эти надежды – именно в этом я вижу свою задачу».

Вспомнить Спрингстина и столь одобрительно отозваться о нем президента – ни до, ни после в симпатиях к рок-музыке и рок-музыкантам не замеченного – заставил громкий успех той осенью изданного в июне альбома Born in the USA и его заглавной песни. Буквально за неделю до митинга в Нью-Джерси Спрингстин выступал в Вашингтоне, и консервативный обозреватель Джордж Уилл отреагировал на концерт восторженной рецензией под заголовком «Спрингстин “Янки Дудл”[111]», в которой назвал певца носителем «классических американских ценностей»: «Я ничего не знаю о политических взглядах Брюса Спрингстина, не знаю даже, есть ли они у него. Но я видел, как на концерте развевались американские флаги, хотя поет он о трудных временах. Он не ноет и не стонет, и рассказы о закрытых фабриках и других проблемах завершаются бодрящим, жизнеутверждающим финалом».

Уилл на самом деле ничего не знал о политических взглядах Спрингстина, но они у него были и были далеки от поддержки консервативного республиканского президента. Не удосужившись справиться о симпатиях-антипатиях музыканта и основываясь исключительно на, как ему показалось, патриотическом подъеме и порыве, который он наблюдал на концерте, Уилл, пользуясь своими связями в Белом доме, рекомендовал советникам президента заручиться согласием Спрингстина выступить в его поддержку. На что был получен вежливый отказ. Рейган, тем не менее, решил сыграть на имени и популярности рокера, патриотические чувства которого – и многократно, громогласно повторяемый припев песни «Рожденный в США», и развевающиеся на концерте флаги, да и сама обложка и альбома, и сингла, на которых Спрингстин красовался на фоне звездно-полосатого флага, – сомнения не вызывали.

Спрингстин не замедлил откликнуться на «высочайшее одобрение». «Президент, – язвительно заметил он на следующем концерте, – тут упомянул мое имя, и мне интересно, какой у него мой любимый альбом. Этот он, скорее всего, не слышал». И запел песню “Johnny 99” – мрачную, полную безысходности балладу об уволенном рабочем из его родного Нью-Джерси, который в отчаянии от ожидающей его безнадеги напивается, убивает по пьяни менеджера завода и получает приговор – 99 лет тюрьмы. Песня “Johnny 99” – из вышедшего двумя годами ранее альбома Nebraska. Nebraska – необычный, «случайный» альбом в дискографии Спрингстина. Набор демозаписей, записанных в домашних условиях на четырехдорожечный кассетник, в одиночестве, под гитару и губную гармошку. Предполагалось, что впоследствии они будут перезаписаны полноценным составом спрингстиновской группы E Street Band, но в итоге они были изданы в первозданном виде. Все песни на альбоме – под стать “Johnny 99”: истории об отверженных, потерянных, не нашедших себя в жестокой и безучастной реальности парнях. Именно эта «случайность», неброскость, подкупающая и незадавленная рок-грохотом искренность делают Nebraska лучшим, на мой взгляд, альбомом Спрингстина, во всяком случае, моим любимым.

Именно для Nebraska и планировалась “Born in the USA”. Ее первоначальное, тихое звучание под гитару, без акцентированного, даже, наоборот, приглушенного и потому не столько патриотично-громогласного, сколько печально-разочарованного припева куда больше соответствовало содержанию песни. Песня – история простого рабочего парня, родившегося в «мертвом городке», вечно битого, угодившего в мелкую уголовную передрягу, и, чтобы избежать тюрьмы, отправившегося во Вьетнам. Вернувшись, работу найти он не может, вспоминает о погибшем во Вьетнаме брате, с тоской смотрит то на трубы отказывающегося принять его на работу нефтезавода, то на возвышающееся поблизости здание тюрьмы: «некуда бежать, некуда идти». И после каждого куплета: «Рожденный в США! Рожденный в США! Рожденный в США!».

В итоге в альбом песня не вошла. Nebraska была восторженно встречена критикой, по оценке Village Voice была признана третьим лучшим альбомом 1982 года, а в 2003-м журнал Rolling Stone включил его в число лучших 500 альбомов всех времен. Однако коммерческому успеху меланхоличный, депрессивный настрой пластинки и непривычно тихое, акустическое звучание никак не способствовали, и Nebraska стала единственным альбомом Спрингстина, за которым не последовало ставшее уже привычным после громогласного успеха Born to Run в 1975 году стадионное турне.

Истосковавшись по восторженному приему публики, к своему следующему альбому Спрингстин решительно переделал ставшую заглавной “Born in the USA”. На смену тихой акустической гитаре пришло яркое, броское, динамичное и ритмичное звучание полноценной группы. Задавленный, отчаянный, полный ироничной грусти припев теперь звучал громогласно, оптимистично, победно, почти радостно. Трудно было представить себе, что так поет человек, которому «некуда бежать, некуда идти». Бравурный припев полностью подавил негативистское содержание основных куплетов песни, и мрачная баллада превратилась в торжествующий гимн. Да, вслушавшись в текст, можно было за этой бравурностью уловить и сарказм, и никуда не девшуюся горечь. Но кто особенно вслушивается в тексты песен? Есть бравурно патриотически звучащий припев, его и достаточно.

Неудивительно, что за песню ухватились воспевающие американский патриотизм политики: сначала Рональд Рейган, а затем и Дональд Трамп, который ничтоже сумняшеся, невзирая на осечку своего республиканского предшественника, тоже включал песню Спрингстина в состав музыкального сопровождения своих политических митингов.

А что же Спрингстин? Он не скрывал намеренной двойственности, сложности содержания и проистекающей от этой сложности двусмысленности в возможности толкования песни. «В припеве – гордость, духовность, надежда. В куплете – блюз и печаль повседневной реальности», – говорил он в одном из интервью.

Судя по его заявлениям, эта двусмысленность толкования песни – с одной стороны, скрытая в ней критика американской реальности, с другой – выпяченный напоказ патриотизм, который принес ему признание не только консервативных политиков, но и широких, по большей своей части консервативных американских масс, его полностью устраивала.

«После того как песня вышла, – говорил он публике на концерте в 1995 году, – мне повсюду доводилось читать, что никто не мог понять, о чем же, собственно, в ней говорится. Теперь, я уверен, все это понимают. Ну а если нет, если до сих пор остаются недопонимания, то мама моя благодарит вас за них, отец мой благодарит, и дети мои благодарят. Я понял, что именно в этом кроются деньги».

Было бы, впрочем, досадным упрощением, считать, что за этой нарочитой двойственностью кроется холодный, направленный на коммерческий успех расчет. На том же концерте 1995 года, когда после его откровенного признания стихли аплодисменты, он добавил: «Но у автора всегда есть возможность заставить песню звучать как надо». И он этой возможностью не преминул пользоваться. На многих концертах он играет акустическую – в изначальном, в духе Nebraska – версию, а то и вовсе опускает ставший почти одиозным припев.

В 2003 году, накануне становящегося все более и более очевидным американского вторжения в Ирак, он сказал публике на концерте, что песня – молитва за мир.

Видимо в этой сложности – в диалектическом осознании контраста и в то же время единства между удручающей, достойной жесткой критики реальности американской жизни и в то же время гордости за свою страну – ключ к пониманию не только песни, не только противоречивой личности ее автора, но и всей Америки. Эта сложная двойственность роднит “Born in the USA” с другой, тоже попавшей в нашу книгу классической американской песней – “This Land Is Your Land” Вуди Гатри.

То же чувство кроется и во вдохновленной Спрингстином и практически заимствовавшей у него название песне Юрия Шевчука «Рожденный в СССР».

Ну, а возвращаясь к Рейгану, Born in the USA вошла в историю как хрестоматийный пример неумелой, недальновидной и непросвещенной экспроприации политиками не до конца понятых ими рок-песен.

LIKE A PRAYER

Как Мадонна – искренне или по расчету – слила воедино секс и религию и породила один из самых громких скандалов в истории поп-музыки

В январе 1989 года Pepsi, компания, умудрившаяся к тому времени заполучить в число своих рекламоносителей крупнейших поп-звезд эпохи – Дэвида Боуи, Тину Тернер, Майкла Джексона, Уитни Хьюстон, Принса – заключила контракт и с Мадонной. За плечами у Мадонны к тому времени было два десятка синглов, добрая половина которых взбиралась на первые места хит-парадов не только в ее родной Америке, но и по всему миру. Некоторые из них – “Like a Virgin”, “Material Girl” – стали синонимом ее всемирной популярности. Она выпустила три альбома, снялась в четырех фильмах, породила «мадоннаманию» и была провозглашена «королевой поп-музыки».

Эра MTV, а с нею и эра поп-видео, была в самом разгаре, и в недрах рекламного отдела Pepsi родилась новаторская идея – сотворить гибрид рекламного ролика и видеоклипа. Именно такого рода двухминутный гибрид, основанный на новой песне Мадонны “Like a Prayer” с вкрапленными в него бесчисленными неоновыми огнями рекламы Pepsi и с наслаждением тянущими вожделенный напиток из бутылок детишками и взрослыми, был показан впервые 2 марта 1989 года на суперпопулярном телевизионном Cosby Show. Мадонна представала в клипе в двух обличьях – взрослой 30-летней певицы и празднующей свой день рождения восьмилетней девочки. Два мира пересекаются: девочка попадает в комнату взрослой Мадонны, а взрослая Мадонна – в класс и детские игры себя-ребенка. Кульминация – сцена в церкви, где все танцуют под госпел-хор, после чего две Мадонны, сидя за праздничным столом, протягивают друг другу бутылки с пепси-колой, и взрослая женщина говорит ребенку: «Ну давай, загадывай желание!» и девочка с восторгом задувает свечи на торте.

И для производителя прохладительных напитков, и для самой певицы вся затея – первое в истории популярной музыки промотирование новой, никем еще не слышанной песни с помощью коммерческой рекламы – была делом нешуточным. Контракт измерялся суммой в 5 миллионов долларов и включал в себя спонсирование мирового тура в поддержку намеченного на конец марта выхода одноименного альбома Like a Prayer.

Все были довольны. Глава рекламного отдела Pepsi заявил, что клип успели посмотреть ни много ни мало 250 миллионов человек, что «беспрецедентный дебют этого долгожданного сингла в нашей рекламе навечно зафиксирует образ Pepsi в сознании потребителя». Не остался клип и без благосклонного внимания прессы. Влиятельная газета The Village Voice назвала его «гимном глобальным возможностям нашего века электронного распространения информации. Он в полной мере отвечает пан-культурным амбициям и производителя прохладительных напитков, и поп-звезды». Ну, а сама Мадонна заявила, что ей «нравится задача соединения искусства и коммерции». «Создание видеоклипа, – сказала она – тоже реклама. У компаний в рекорд-бизнесе недостаточно денег, чтобы финансировать такого рода паблисити».

Мадонна лукавила. Ее компания Sire Records, подразделение могущественного концерна Warner Brothers, уже подготовила свой полноценный, не на две, а на пять с половиной минут вариант клипа, не связанный с рекламой Pepsi и соответственно освобожденный от обязательного следования довольно жестким ограничениям того, что может и что не может показываться в прайм-тайм по национальному телевидению.

Клип этот вышел в телеэфир MTV 3 марта 1989 года, буквально на следующий день после премьеры его двухминутного собрата в Cosby Show.

От невинно слащавого духа и содержания гибрида музыкального видео и рекламного ролика не осталось и следа. Мадонна, как пишет в книге «Мадонна: интимная биография» Рэнди Таборелли, с самого начала хотела, чтобы это видео было намного провокативнее всего, что она делала до сих пор. При этом стоит напомнить, что у нее за плечами были уже и скандал с внезапно вскрытыми эротическими фотографиями, которыми она зарабатывала на жизнь в безденежной молодости, и пропагандировавший добрачный секс и чуть было не подвергшийся запрету клип “Like a Virgin”, и клип “Open Your Heart”, в котором Мадонна – танцовщица в стрип-клубе, эдакая амальгама Марлен Дитрих из «Голубого ангела» и Лайзы Миннелли из «Кабаре» – соблазняет и уводит за собой с восторгом и вожделением глядящего не нее мальчика лет десяти.

Была ли провокативна сама песня “Like a Prayer”? Сегодня, тридцать с лишним лет спустя, когда ее содержание неразрывно связано со скандальным видео, трудно ответить на этот вопрос объективно. Однако точно можно сказать, что к осени 1988 года, когда началась работа и над песней, и над получившим от нее название альбомом, Мадонна была в непростом психологическом состоянии. Ей только что исполнилось 30, возраст, когда мать ее умерла от рака груди. Несмотря на, казалось бы, непререкаемый звездный статус, ее последние проекты фильмы «Шанхайский сюрприз» и «Кто эта девчонка?» и бродвейский спектакль «Пошевеливайся» вызвали не только жесткую критику со стороны прессы, но и, по сути дела, провалились у зрителя. Брак с актером Шоном Пенном находился на грани развала, и, в конечном счете, в январе 1989 года они развелись.

Она вдруг ощутила, что и она сама, и ее фаны повзрослели, что и ей, и им становится тесно в прежней заведомо беззаботной и зачастую бездумной детско-подростково-юношеской тематике. «Это был сложный период в моей жизни, – вспоминала она. – Что я хочу сказать своими песнями? Я хотела, чтобы альбом выразил то, что у меня на душе. Он стал песнями о матери, об отце, о семейных связях. Мне потребовалось немало мужества, чтобы говорить об этом».

Мадонна Луиза Чикконе росла в итальянской католической семье, набожность которой граничила с фанатизмом. «Родившись католиком, ты навсегда остаешься католиком, – говорила она в интервью журналу Rolling Stone в марте 1989 года. – Ты всегда ощущаешь вину и раскаяние, и тебя никогда не покидают мысли о том, не согрешил ли ты. Меня мучает чувство вины даже тогда, когда я не должна была бы его испытывать, и это то, что осталось от моего католического воспитания. Потому что в католицизме ты рождаешься грешником и остаешься грешником всю свою жизнь. Как бы ты ни пытался от этого избавиться, грех всегда остается с тобой».

Грех, о котором говорит Мадонна, для нее с самого начала носил вполне определенную окраску. В своих песнях и в своем визуальном имидже она всегда нарочито, демонстративно педалировала свою сексуальность, и в содержании “Like a Prayer” воплотилась двойственность ее публичного лица: женщина, пытающаяся совладать со своей сексуальностью перед лицом своего религиозного воспитания. Вся образность песни: «Когда ты зовешь меня/Это как молитва/Я стою на коленях/И хочу принять тебя/В полночный час/Я чувствую твою силу/Ты знаешь, я приму тебя/Я слышу твой голос/Как поют ангелы/У меня нет выбора/Я слышу твой голос/Я чувствую, что лечу/Я закрываю глаза/О Бог мой, я лечу вниз с неба/Я закрываю глаза/Боже, помоги мне» нарочито двусмысленна, она может быть в равной степени истолкована и как религиозный экстаз молящейся женщины, и как ощущение любовного экстаза женщины, испытывающей оргазм.

При этом ничего сверхоткровенного, позволяющего недвусмысленно эротическое толкование и уж тем более выходящего за рамки приличия в песне не было, а даже если и было бы – к концу 1980-х поп- и рок-музыка слыхали и не такое. И никакого скандала не случилось бы, если бы не видео.

Да и в видео опять же таки ничего откровенно сексуального, и уж тем более порнографического не было.

В музыкальную ткань песни стараниями постоянного автора музыки к песням Мадонны Патрика Леонарда, наряду с гитарным соло Принса и церковным органом, был включен значительный фрагмент в стиле госпел – негритянских религиозных церковных песнопений, лежащих в основе всей американской популярной музыки – от джаза и соул до рок-н-ролла и рэпа. Сцена в церкви с поющим хором таким образом стала центральной в видео. Религиозные иконография и символизм далеко не впервые проявились в песнях и имидже Мадонны. В конце концов, чем как не данью католической образности было и само ее имя – не артистический псевдоним, а реальное, данное ей родителями при рождении.

Первоначальная, принадлежавшая самой Мадонне «провокативная» идея видео была не столько религиозной, сколько антирасистской: предполагалось, что в центре его будет смешанная черно-белая пара, павшая жертвой преследования Ку-клукс-клана. «Это история о девушке, влюбляющейся в черного парня. Дело происходит на Юге, где межрасовые отношения – анафема. Парень, которого она любит, поет в церковном хоре, и поэтому она много времени проводит в его церкви. Ну и постепенно разворачивается история о расизме и расовых предрассудках», – рассказывала она в интервью журналу Billboard.

Однако в процессе обсуждения сюжета с режиссером клипа Мэри Ламберт на первый план все больше и больше выдвигались религиозные коннотации. Мадонна становится свидетелем нападения и убийства белой женщины группой бандитов. Проходящий мимо черный парень пытается бедной женщине помочь, но подъехавшие полицейские принимают его за убийцу и арестовывают. Мучимая чувством вины Мадонна идет в церковь и видит там статую святого, который в ее сознании преобразуется в того самого черного парня. Статуя оживает, из глаз у нее текут слезы. Мадонна целует ему ноги, берет в руки нож и видит у себя на ладонях стигматы – кровоточащие, как у распятого Христа, раны. Оживший чернокожий святой сходит с постамента, целует ее в лоб и выходит из церкви. Она бросается вслед за ним и оказывается в окружении горящих крестов Ку-клукс-клана. В конце концов Мадонна и ее черный Христос сливаются уже в отнюдь не целомудренно-христианском поцелуе.

Провокативность зашкаливала. В одном клипе ей удалось коснуться целого букета болевых проблем американского общества: секс, религия, расовая несправедливость, полицейский произвол.

Католическая церковь в те годы обладала еще колоссальной властью. Различные религиозные организации во главе с Ватиканом выступили с немедленным и яростным протестом. Удар обрушился не только на Мадонну, но и на Pepsi, которая не самом деле была тут совершенно ни при чем – ее-то видео было совершенно невинным. Тем не менее католическая церковь призвала к бойкоту не только самой пепси-колы, но и ряда принадлежащих Pepsi популярных сетей фаст-фуда: Kentucky Fried Chicken, Taco Bell и Pizza Hut. Pepsi, совершенно справедливо считая себя к содержанию кощунственного видео непричастной, поначалу пыталась продолжать использовать свой невинный двухминутный ролик. Но шквал скандала разгорелся до такой степени, что им не оставалось ничего иного, как снять свою рекламу с телевизионной ротации. Они даже не стали требовать от Мадонны возвращения полученных ею в качестве аванса пяти миллионов долларов.

Давление на саму Мадонну тем временем продолжалось. Папа Иоанн Павел II призвал правоверных католиков бойкотировать певицу. Общенациональная итальянская государственная телекомпания RAI отказалась выпускать клип в свой эфир. Христианско-фундаменталистская «Американская семейная ассоциация» назвала видеоклип оскорбительным.

Мадонну, при всей ее декларируемой набожности, ни проклятья со стороны ее любимой католической церкви, ни весь разгоревшийся скандал, похоже, нисколько не напугали и не смутили. «Искусство должно вызывать противоречивые отклики, вот и все», – хладнокровно прокомментировала она происходящее в интервью New York Times.

Не склонная к религиозной истерике либеральная критика восприняла и клип, и песню куда более благосклонно, но и она не преминула – опять же таки при всей декларируемой набожности Мадонны – заподозрить ее в хладнокровном расчете, с которым клип был насыщен всей его «провокативной» тематикой. Нью-йоркская The Daily Gazette писала, что клип «бесстыдно провокативен в своем расчетливом смешении секса и религии». А Record Journal писал, что его «можно упрекнуть в эксплуатации символа зла – горящих крестов Ку-клукс-клана – ради продажи пластинок».

Сейчас трудно говорить, в какой степени за песней и тем более за клипом стоял холодный расчет. Во всяком случае, сама Мадонна, даже если это и так, в этом никогда не признается.

«“Like a Prayer” для меня очень важная песня, намного важнее, чем “Like a Virgin”. Я писала ее от чистого сердца, и к моменту начала работы над альбомом я ощущала тесное духовное родство и с музыкой, и с текстом песни», – говорила она. Правда, тут же добавила: «Я отдавала себе отчет в том, какой она вызовет отклик».

В карьере Мадонны песня и особенно клип “Like a Prayer” не только стали знаком ее «взросления», поворотом к «серьезной», полной противоречий и балансирующей на грани скандала тематике. Они положили начало превращению всего лишь модной поп-певички в трезвую, практичную бизнес-вуман, преобразовавшую в конечном счете себя в грандиозную империю шоу-бизнеса, сопоставимую по своим масштабам с любыми гигантами – от Элвиса до Beatles, от Rolling Stones до Майкла Джексона.

“Like a Prayer” по праву считается лучшей песней во всей обширной дискографии Мадонны. Не следует, однако, строить иллюзий: при всей насыщенности и сложности тематики, это не поэтический шедевр, и при всем желании ее никак не поставить в один ряд с полными подлинного чувства и подлинного трагизма песнями Боба Дилана, Леонарда Коуэна или Лу Рида.

Но она сумела нащупать острые болезненные точки общественного сознания и, мастерски воплотив их в совершенную богатую музыкальную форму и острое видео, застолбила себе место в истории популярной музыки.

SMELLS LIKE TEEN SPIRIT

Как Курт Кобейн и его Nirvana создали гимн поколения, которое отказывалось иметь гимны

17 апреля 1991 года группа Nirvana впервые исполнила в музыкальном клубе в Сиэтле песню “Smells Like Teen Spirit”. Спустя несколько месяцев песня не только вознесла молодых малоизвестных музыкантов из маленького городка Абердин недалеко от Сиэтла на вершину мировой славы, не только стала самой знаменитой их песней, но и превратилась в гимн «Поколения Х», поколения 1990-х.

«Я хотел написать идеальную поп-песню. На самом деле, должен признать, я просто хотел содрать то, что делали The Pixies. Даже впервые услышав Pixies, я почувствовал с ними такую связь, что мне нужно было, наверное, играть с ними – или, по крайней мере, играть в группе, которая делает каверы Pixies. Мы использовали их чувство динамики – чередование мягких и тихих фрагментов с жесткими и громкими». Так Курт Кобейн объяснял музыкальные истоки, корни того подхода, из которого выросла в конечном счете на самом деле перемежающая агрессию и меланхолию, мажор и минор, напор-натиск с отстранением-отчужденностью главная песня его группы.

The Pixies – популярная в конце 1980-х годов бостонская группа альтернативного рока, в песнях которой такие вот динамические чередования «громко-тихо-громко» были на самом деле основой их музыкальной структуры. Однако, хотя Кобейн в качестве вдохновения и ссылается на группу с Восточного побережья, и сам он, и созданная им в небольшом городке Абердин, в штате Вашингтон на самом северо-западе США, в 170 км от крупнейшего города штата Сиэтл, группа Nirvana были плоть от плоти зародившегося в конце десятилетия тут же в Сиэтле и захватившего в первой половине 1990-х сначала весь северо-запад Америки, затем всю страну и, в конце концов, благодаря в первую очередь группе Кобейна весь мир музыкального стиля гранж.

Гранж – от английского grunge (грязный, неприятный, отвратительный, отталкивающий) – совместил в себе два самых радикальных направления рок-музыки, панк и хеви-метал. Он был так же агрессивен и так же направлен против музыкального истеблишмента как панк, но, в отличие от панка, и, так же как хеви-метал, не отрицал музыкальной изощренности и инструментального мастерства. Отличалась и тематическая направленность песен: вместо злости и ненависти панка или готически-макабрических ужасов хеви-метал песни групп гранжа были проникнуты чувством отчужденности, социальной и эмоциональной изоляции, неуверенности и отчаяния.

Сиэтл, удаленный не только от расположенного от него через целый континент Нью-Йорка, но и от другой столицы шоу-бизнеса, находящегося на противоположном конце тихоокеанского побережья Лос-Анджелеса, был в немалой степени замкнутой, изолированной средой, и группы гранжа – Soundgarden, Mudhoney, Nirvana и другие – группировались вокруг местного независимого лейбла Sub Pop.

На Sub Pop Nirvana издала в 1989 году свой дебютный альбом Bleach, который, несмотря на благосклонные рецензии критики, коммерческим успехом не пользовался, и Кобейн в поисках прорыва в коммерческий мейнстрим, сумел заручиться рекомендацией басистки группы Sonic Youth Ким Гордон и заключить контракт с крупной лос-анджелесской фирмой Geffen.

Именно для дебюта на крупном лейбле, ставшего прорывным для группы ее второго альбома Nevermind, и готовилась заложившая в итоге основу желанного грандиозного успеха “Smells Like Teen Spirit”.

Когда Кобейн в самом начале 1991 года принес набросок песни своим товарищам по группе, она представляла собой лишь основный гитарный рифф и вокальную мелодию припева. По собственному признанию Кобейна, рифф был ничем иным как клише, позаимствованным из песенки “Louie Louie” популярного в 50-е годы чернокожего ритм-энд-блюзового певца Ричарда Берри. Басист Nirvana Крист Новоселич счел его смешным и даже глупым. Упрямый Кобейн заставил своих товарищей монотонно играть рифф в течение полутора часов, до тех пор пока, как остроумно заметил один из критиков, в результате образовавшегося «стокгольмского синдрома», они к нему не привыкли и даже полюбили. Новоселич снизил темп, барабанщик Дейв Грол придумал ритмический рисунок. В итоге “Smells Like Teen Spirit” стала единственной песней на Nevermind, авторство которой принадлежит не одному Курту Кобейну, а всем трем музыкантам группы.

Названия “Smells Like Teen Spirit” еще, впрочем, не было. Поначалу Кобейн, в полном соответствии с присущей ему манией величия и желанием создать нечто совершенно грандиозное, без лишней скромности хотел назвать песню “Anthem”, то есть «Гимн». Однако тут же вспомнилось, что среди множества других артистов, желавших дать своим песням столь возвышенно-напыщенное название, была и группа в непосредственном окружении Nirvana. Группой эта была принадлежавшая к радикальному феминистскому движению «riot grrrl»[112] и игравшая такой же радикальный хардкор-панк женская группа Bikini Kill, барабанщица которой Тоби Вайл была подругой Кобейна.

И тут Кобейн вспомнил, что несколькими месяцами ранее он и вокалистка Bikini Kill Кэтлин Ханна, нагрузившись виски Canadian Club, болтались по городку Олимпия в поисках приключений. Дальнейшее известно в пересказе Кэтлин Ханны. Наткнувшись на заведение под названием Teen Pregnancy Center – «Центр подростковой беременности», они сообразили, что на самом деле, вместо предоставления абортов забеременевшим девочкам-подросткам, центр этот, в соответствии с широко распространившейся тогда в Америке идеологией «пролайф», то есть борьбы с абортами, всяческими правдами и неправдами уговаривает девушек сохранить ребенка. Будучи, по словам Ханны, «сердитыми молодыми феминистами», они решили выразить к этому свое отношение. Ханна начертала на стене центра слова «Фальшивая клиника абортов», а Кобейн огромными двухметровыми буквами еще более провокационное «Бог – гей!».

Canadian Club к тому времени стал брать свое и, едва добравшись до дома, Курт вырубился. Ханна, увидев в ванной дезодорант Teen Spirit («Подростковый дух»), которым, как она знала, пользовалась ее подруга и возлюбленная Кобейна Тоби Вайл, начертала фломастером на стене: «Курт пахнет как Teen Spirit».

Кобейн совершенно не обратил внимания на тождество красивого словосочетания «teen spirit» с названием косметического средства. Более того, он говорил, что тождество это открылось ему лишь месяцы спустя после выхода песни, когда она уже стала мировым хитом. Яркие и емкие слова “Smells Like Teen Spirit” ужасно понравились ему как воплощение того самого бунтарско-молодежного духа, которое питало его и которое он хотел передать в своей песне. Они, казалось ему, вполне соответствовали настрою песни-гимна. И он не ошибся. Именно это, ставшее идеальной формулой и идеальным выражением настроения нового поколения название заурядного дезодоранта, в не меньшей мере чем само музыкально-поэтическое содержание песни, сделали ее тем, чего он и хотел добиться – превратили ее в подлинный, полноценный гимн. Вот уж поистине, «когда б вы знали из какого сора…»

Ну, а одним из непредвиденных последствий неортодоксального происхождения названия песни стали взлетевшие с достижением ее широкой популярности до небес цифры продаж пресловутого дезодоранта. Армия гранжа перестала дурно пахнуть.

Самое любопытное, однако, состоит в том, что самой этой великолепной формулы “Smells Like Teen Spirit” в тексте песни нет. Текст вообще выглядит крайне невразумительным. Ну, начнем с того, что в той нарочито смазанной, гортанной манере вокальной подачи, в какой песню пел Кобейн, разобрать слова было практически невозможно. Более того, ни сама группа, ни издававшая альбом Nevermind фирма Geffen, в противоречие сложившейся уже к 1990-м годам неукоснительной практике, не сочли нужным поместить текст песни на обложку – за исключением некоторых его фрагментов.

Доходило до того, что некоторые радиостанции просто отказывались по этой причине ставить песню в ротацию. «Мы не можем это играть, – пересказывала сотрудница Geffen слова одного из диджеев, – я совершенно не могу понять, о чем поет этот парень». MTV, чтобы разрешить проблему, подготовили версию видеоклипа в сопровождении титров с текстом. Но и это мало помогало. Как писал, ознакомившись с текстом, американский рок-критик Дейв Марш, «то, что я себе навоображал, было намного лучше, по меньшей мере, намного более убедительным, чем то, что на самом деле заложено в тексте».

Из текста можно вычленить некоторые в большей или меньшей степени осмысленные фразы: “Load up on guns/bring your friends/it’s fun to lose and to pretend” («Заряжай свои стволы/Веди своих друзей/Как классно проигрывать и притворяться»); “With the lights out, it’s less dangerous/Here we are now, entertain us/I feel stupid and contagious/Here we are now, entertain us” («С потушенным светом не так опасно/Вот мы пришли, развлекайте нас/Я чувствую себя заразным дураком»); “I’m worse at what I do best/And for this gift I feel blessed/Our little group has always been/And always will until the end” («Я хуже в том, что делаю лучше всего/И за этот дар я благодарен Господу/Наша маленькая группка всегда была/И всегда будет до конца»).

Объяснения самого Кобейна по поводу текста песни были весьма противоречивы. В одном интервью он всячески пытался сбить приписываемый ей революционный пафос: «Я просто намешал некие поэтические фрагменты с кучей мусора, выплескивая все, что мне приходило в голову. Так часто бывает, я пишу текст в последнюю минуту просто потому, что ленюсь, а потом приходится придумывать всяческие объяснения». В другом он, наоборот, эту идею поддерживал: «Мы все еще чувствуем себя тинейджерами, потому что не хотим идти по пути, предписанному нам взрослыми… В ней есть тема революции, хотя я и не хотел придавать этому слову воинственный смысл. Апатия поколения становится саморазрушительной, и я взываю к ребятам: Проснитесь!».

Автор книги о Nirvana Майкл Аззерад считает “Smells Like Teen Spirit” «типично кобейновским погружением в исследование смысла и бессмыслицы». В песне, по его мнению, «чередуется саркастическая реакция на идею революции и в то же время ее принятие».

Лучше всего, как мне кажется, о смысле песни сказал продюсер ее записи Бутч Виг: «Эта двусмысленность, эта невнятица – в ней все дело. Привлекало к песне не то, что она написана «голосом поколения». Курт, возможно, и сам толком не осознавал, что он имеет в виду, но совершенно очевидны его злость, его раздражение, его отчуждение. Все это работает на другом уровне. “Smells Like Teen Spirit” напоминает мне, как действовали на молодежь 60-х песни Боба Дилана. Это были песни о них».

Ну и в заключение разговора о тексте можно сказать, что именно строчка из “Smells Like Teen Spirit” дала название альбому “Nevermind”: «And I forget just why I taste / Oh yeah, I guess it makes me smile / I found it hard, it’s hard to find / Oh well, whatever, never mind.» («И я забыл, почему я все это пробую/О да, кажется потому, это приносит мне улыбку/Мне трудно, это трудно найти/А, впрочем, какая разница, не обращай внимания»).

Радиопремьера песни состоялась 27 августа 1991 года. Сингл в преддверии выхода альбома Nevermind, который “Smells Like Teen Spirit” открывала, вышел в свет 10 сентября. Первые недели особого коммерческого успеха он не имел, хорошо продаваясь лишь в тех районах страны – главным образом на северо-западе, – где Nirvana была и так уже известна.

Началом прорыва стала премьеры видеоклипа 29 сентября в полуночной программе альтернативного рока на музыкальном канале MTV. Уже в октябре клип был включен в основную ротацию MTV, а к декабрю и сама песня, и музыкальное видео, и альбом Nevermind стали общенациональными хитами. “Smells Like Teen Spirit” крутили по всем музыкальным радиостанциям страны, она стала редким примером песни, сумевшей преодолеть сложившиеся к тому времени в американском музыкальном радиоэфире довольно жесткие барьеры между современным роком, хард-роком, панком, альбомным роком и студенческими станциями.

Ставить видеоклип пригласили режиссера-дебютанта Самуэля Байера. Пригласили, по его собственному признанию, потому что представленное им демо выглядело настолько непрофессионально, что группа решила, что полученный результат будет выглядеть аутентично «панковским», а не искусственно «корпоративным».

За сюжетную основу клипа была взята довольно простая идея – группа исполняет песню на импровизированной сцене в школьном спортзале перед поначалу довольно апатично взирающими на них молодыми людьми, которых пытаются завести пританцовывающие в самом что ни есть своем традиционном стиле девушки-чирлидеры в черных майках с символом анархии – взятой в красный круг большой буквой «А». Снимали клип не в школе, а в лос-анджелесской студии. Для привлечения статистов был отпечатан специальный флайер, в котором на съемку приглашались «молодые люди в возрасте от 18 до 25 лет, готовые предстать в облике того или иного характерного для их возраста типа: элегантно-консервативного ученика частной школы, панка, зубрилы или атлетично выглядящего спортсмена». По задумке группы и режиссера завершаться клип должен был тем, что заведенная песней молодежь совершенно распоясывается и в кульминации крушит все вокруг, включая самих музыкантов, их инструменты и аппаратуру и даже сам зал. Так оно и произошло, правда, на самом деле ярость и выброс энергии статистов были вызваны не столько самой песней сколько несколькими часами тупого бессмысленного сидения, пока режиссер, операторы и музыканты один за другим снимали бесконечные дубли.

Эффект тем не менее получился именно таким, каким его задумывал Кобейн. Как и невинный дезодорант в названии, столь же невинное унылое сидение в студии внезапно породило столь желанный бунтарский молодежный взрыв. Школьный спортзал был подделкой, и собранные на съемку молодые люди были вовсе не все школьного возраста, но переданный в клипе анархический дух группы и ее поклонников был подлинным и по-настоящему будоражащим.

Для перечисления всех титулов и наград, собранных “Smells Like Teen Spirit” за эти три десятилетия, потребуется отдельная статья. Назову лишь самые главные. «Зал славы рок-н-ролла» включил ее в число «Песен, сформировавших рок-н-ролл». Американская ассоциация звукозаписывающих компаний включила ее в свой список «Песни века». Журнал New Music Express поставил ее на второе, а журнал Kerrang! на первое место в своих списках «100 лучших синглов всех времен». В куда более авторитетном списке «500 величайших песен всех времен» журнала Rolling Stone она стоит на почетном девятом месте – единственная в первом десятке, записанная после 1971 года. В 2017 году ее включили в «Зал славы Grammy».

На самом деле важнее другое. В полном соответствии с замыслом Кобейна и несмотря на смутное, не очень четко выраженное, полувнятное ее вербальное содержание, песня почти мгновенно обрела обрушенный на нее прессой титул «гимна поколения», того самого «Поколения Х», которое, придя за поколением идеалистов бейби-бумеров, было крайне скептически настроено к любым музыкально-культурным идеалам. То есть она стала гимном поколения, которое не хотело никаких гимнов.

«Она была призывом к сознанию, – говорил в 2000 году басист Nirvana Крист Новоселич, – гранатой мщения, которую Курт швырнул против захвата молодежной культуры корпоративными ценностями. Именно поэтому он с такой желчью и с такой издевкой пел: Развлекайте нас!».

«“Smells Like Teen Spirit” – необычный гимн, – говорит о песне музыкальный критик американского National Public Radio Энн Паурс. – Необычный потому, что она отказывается от роли гимна. Она идеальна для поколения, которое она представляет, именно в силу его двойственного отношения к любым традиционным ценностям и привычному понятию успеха».

Ей вторит бывший менеджер Nirvana Дэнни Голдберг: «Парадоксальная гениальность песни в том, что она сочетает в себе беспощадную критику пустоты и бессмыслицы массовой культуры с широчайшей массовой притягательностью».

Со временем сама песня с ее колоссальным массовым успехом превратилась в символ того, что сам Кобейн ненавидел и отвергал. Он все больше – сознательно или подсознательно – ощущал эту парадоксальность и эту двойственность. В январе 1994 года, за два месяца до самоубийства, которым Кобейн пополнил печальный и трагический «Клуб-27», в интервью журналу Rolling Stone он говорил:

«Я по-прежнему пою “Teen Spirit”, но чем дальше, тем более мне от этого неуютно и даже просто неловко. Иногда настолько, что хочется просто швырнуть гитару и уйти со сцены».

COMMON PEOPLE

Как Джарвис Кокер и его Pulp вышли победителями в классовой войне между Blur и Oasis, обошли обе группы и создали музыкальный, социальный и политический гимн брит-попа

К середине 1990-х годов Британия была охвачена манией брит-попа. Явившийся как альтернатива засилью на протяжении всех 1980-х китчево-гламурной эстетики «новых романтиков» и искусственной, ненатуральной, электронной музыке синти-попа, брит-поп своим музыкальным пафосом стремился возродить «естественную» прямую гитарную музыку 1960-х, славное наследие своих предшественников и соотечественников Beatles, Rolling Stones, The Who, Kinks и Small Faces.

Брит-поп был изначально инспирирован как симметричный «гитарный» ответ всколыхнувшейся внезапно в начале 1990-х в американском Сиэтле и захлестнувшей весь мир, в том числе и британский поп-рынок, волне гранжа во главе с Nirvana. Но даже если поначалу заложенная в названии движения ориентация на «британскость» казалось всего лишь патриотическим отторжением заокеанских влияний, на самом деле в ней таилась куда более серьезная глубина. Это была подлинно британская музыка, британская не только своими музыкальными корнями, но и укорененностью в социальных проблемах британского общества, волнами накатывающихся на страну и такими же волнами отражающихся в ее популярной музыке.

Прямой, жесткий, примитивный и зачастую нарочито отталкивающий панк двумя десятилетиями раньше был реакцией не только на помпезность и оторванность от жизни «динозавров» прог-рока, но и на промышленный и социальный упадок, крах социального проекта, массовую безработицу и обнищание.

Утрированно пышный гламурный облик «новой волны» и «новых романтиков», эстетика нового богатства были в свою очередь реакцией не только на нарочито скудную, грязную и малообаятельную эстетику панка, но и отражением внезапно наступившего в эпоху тэтчеризма преуспеяния молодежи среднего класса. Преуспеяние это было результатом резкого поворота к ориентированной на жесткую американскую социально-экономическую модель рейганомики[113], а поп-символом его стали выхолощенно гламурные и снимающие свои клипы на роскошных яхтах мальчики из Duran Duran.

К 1990-м в стране наступила усталость от тэтчеровского консерватизма, появился запрос на новую яркую образность и возрождение британскости. Модельер Александр Маккуин и модель Кейт Мосс стали знаменем возвращения британской моды на мировые подмостки, точно так же как изобретательница мини-юбки Мэри Куант и Твигги были ее знаменем в 60-е. Демонстративно назвавшие себя «Молодыми британскими художниками» Дэмиен Хёрст, Трейси Эмин, братья Чэпманы стали не только сенсацией, но и лидерами мирового арт-рынка. Брит-поп, с его показной, пусть и вполне искренней британскостью, идеально вписывался в эту картину. «Юнион Джек», британский флаг, в который была выкрашена гитара лидера Oasis Ноэля Галлахера, вновь, как в 1960-е, когда во флаг заворачивались The Who, стал символом новой патриотически ориентированной поп-культуры. Лондон внезапно вновь стал эпицентром мирового стиля. “London Swings! Again!” «Лондон свингует! Опять!» – вспоминая легендарный «свингующий Лондон» 1960-х, провозгласил на своей обложке американский журнал Vanity Fair.

«Новые лейбористы» во главе с Тони Блэром чутко ощутили этот запрос. В преддверии приведших их, наконец, к власти выборов 1997 года они провозгласили лозунг Cool Britannia, отражавший в равной степени и новые модные британскую культуру и искусство, и новую свежую после почти двух десятилетий правления консерваторов британскую политику. Если у Маргарет Тэтчер ее заокеанским единомышленником, другом и партнером был преклонных лет охранитель традиционных ценностей Рональд Рейган, то у Тони Блэра – ставший президентом в 1993 году молодой и играющий на саксофоне Билл Клинтон. Сам Блэр не уставал напоминать, что в студенческие годы играл на электрогитаре в рок-группе и на один из самых первых приемов на Даунинг-стрит пригласил Ноэля Галлахера.

Но, как и всё в Британии, брит-поп, несмотря на свой единый патриотически-британский идеологический посыл и общее ощущение свежести и крутизны (cool), внутри себя был далеко не однозначным. Два главных знаменосца направления – Blur и Oasis – олицетворяли собой две почти противоположные социально-классово-географически страты британского общества.

Лидеры Blur Деймон Албарн и Грэм Коксон росли на преуспевающем юге Англии, если не в богатых, то вполне обеспеченных семьях, родители обоих принадлежали миру культуры и музыки. Мать Алборна была театральной художницей, а отец одно время менеджировал прог-рок группу Soft Machine, а потом возглавил факультет искусств. Отец Коксона был профессиональным музыкантом, а сам он учился в лондонском университете искусств Голдсмит, где не только познакомился с будущим басистом Blur Алексом Джеймсом, но и плотно общался со всем цветом будущих «Молодых британских художников»: Дэмиеном Хёрстом, Майклом Лэнди, Сэм Тейлор-Вуд. В общем, юноши Blur с детства были приобщены к богемной среде и богемному образу жизни.

Составлявшие ядро Oasis братья Ноэль и Лиам Галлахеры, наоборот, росли в отдаленном районе индустриального Манчестера, на промышленном и небогатом севере, в семье не только из самого что ни на есть рабочего класса, но еще и к тому же откровенно неблагополучной. Мать работала в школьной столовой, а отец был алкоголик, регулярно избивавший детей. Оба брата прогуливали школу, имели неоднократные проблемы с полицией, а Ноэль в возрасте 14 лет даже получил условный тюремный срок за ограбление магазина.

Столь явный контраст в извечно и неизбывно классово структурированном британском обществе неизменно выпирал наружу, сколько бы идеалистически настроенные власти или интеллектуалы-аналитики ни говорили о ставшей модной концепции «бесклассового общества».

До поры до времени Blur и Oasis мирно сосуществовали, более того, публично выражали симпатии друг к другу. Однако в августе 1995 года между двумя группами развязалась Battle of Britpop – «Битва брит-попа». Формальный повод был, на первый взгляд, вполне незначительным. На один день, 14 августа, были назначены релизы новых синглов обеих групп: “Country House” Blur и “Roll With It” Oasis. Стало очевидно, что синглы эти будут отчаянно сражаться за вожделенный number one – первое место в британском хит-параде. Сражение – почти сразу провозглашенное как крупнейшее соперничество в истории британской поп-музыки со времен Beatles и Rolling Stones – выплеснулось в выпуски телевизионных новостей, на страницы газет – не только музыкальных, но и общих, причем как таблоидов, так и серьезных изданий.

New Musical Express с иронией писал: «В неделю, когда мы узнали, что Саддам Хуссейн разрабатывает ядерное оружие, а людей убивают в Боснии, и таблоиды, и серьезные газеты, кажется, полностью свихнулись на теме брит-попа».

И хотя говорили, что поводом для внезапно вспыхнувшей вражды была легкая интрижка, которую Деймон Албарн затеял с подругой Лиама Галлахера, на самом деле чем дальше, тем более становилось очевидно – это классовая война.

Собственно, это не скрывал и сам Ноэль Галлахер: «Я работал на стройке, что делает мою душу фундаментально чище, чем их», – говорил он, под «ними» имея в виду своих соперников из Blur.

В итоге в «Битве брит-попа» победили Blur, в борьбе за number one их сингл опередил сингл Oasis. Хотя считается, что в долгосрочной войне победу одержали все же манчестерцы – они стали в целом куда более коммерчески успешнее своих конкурентов.

Pulp оставались в тени этой «схватки гигантов». Созданная еще в 1978 году группа из Шеффилда в течение десятилетия безуспешно пыталась пробиться хоть на сколько-нибудь заметное место в британской рок-музыке. В 1988 году в возрасте 25 лет ее лидер Джарвис Кокер сдался, распустил группу, уехал в Лондон и поступил учиться кино в знаменитый колледж искусств Сент-Мартин. Пребывание в этом богемно-престижном учебном заведении и дало почву для его песни “Common People”, которая не только наконец-то вознесла все-таки вновь созванную уже в Лондоне группу на самую вершину признания, не только навеки определила почетное место ее автора и группы Pulp в истории британской рок-музыки, но и стала блестящим, остроумным и острым примером социального анализа, беспощадно точным комментарием классового общества, столь неуклюжим отражением которого была война между Blur и Oasis.

Кокер по своему происхождению и по месту в классовой структуре британского общества находился аккурат в «золотой середине» между пролетарскими хулиганами из Oasis и богемными мальчиками из Blur.

Шеффилд, в котором он родился и рос, – город не менее, если не более индустриальный и унылый, чем Манчестер. Отец его был диджеем, но оставил семью, когда Джарвису было семь лет. Мать была мелкой служащей, но ее второй муж, отчим Джарвиса, был музыкант, и в числе его друзей был однофамилец (но не родственник) мальчика знаменитый блюз-роковый певец Джо Кокер, который одно время даже выполнял для него роль бебиситтера. Таким образом, Джарвис с детства рос в музыкальной среде, в доме постоянно проходили репетиции.

Учился он в самой обычной микрорайонной школе, но увлекался кино, сам начал снимать любительские фильмы, с самого детства проявляя таким образом тягу к культуре: кино и музыке. «Но он никогда не хотел играть чужую музыку, всегда хотел делать свою», – рассказывает его мать.

«В Шеффилде, – вспоминал он, – мы росли между двух миров. Выезжая в пятницу вечером куда-нибудь в клуб, ты рисковал быть избитым за свой странный вид, а в то же время приезжие студенты тоже действовали нам на нервы своим выпендрежем».

В начале и середине 1980-х шахтерский Шеффилд, как и вся индустриальная Англия, был охвачен забастовками против затеянной Маргарет Тэтчер тотальной перестройки экономики, в результате которой шахты и многочисленные промышленные предприятия закрывались и люди оставались без работы. Забастовки и демонстрации перерастали в жестокие стычки с полицией, но 20-летний Кокер, несмотря на призывы куда более политически ангажированного и активно участвовавшего в протестах своего товарища по группе гитариста и скрипача Рассела Сениора, держался от них в стороне. «К своему стыду, я должен признать, что политикой я тогда совершенно не интересовался и никоим образом не хотел в этом участвовать», – рассказывал он позднее.

Поступление в лондонский колледж на многое открыло ему глаза. При всех своих художественных амбициях и устремлениях он был все же парень из провинции, из индустриального города, небогатый и в столично-богемной жизни не очень сведущий. В один из первых вечеров в Сент-Мартин, отправившись, как это водится в пятницу после занятий, с группой студентов в паб, он разговорился с девушкой-сокурсницей. Из этого разговора и выросла песня “Common People”:

Она приехала из Греции с жаждой знаний.

Занималась скульптурой в колледже Сент-Мартин.

Там-то я и попался ей на глаза.

Она мне сказала, что у папы ее денег куча.

Я ответил, что пусть в таком случае купит мне ром с колой.

Она говорит: «Хорошо» и еще через полминуты:

«Я хочу жить, как простые люди

Я хочу делать то, что делают простые люди.

Я хочу спать с простыми людьми,

Как ты»

Что я мог сказать в ответ?

«Окей, постараюсь тебе помочь».

Я повел ее в супермаркет,

Уж не знаю почему,

С чего-то надо было начинать?

Вот я и начал оттуда.

Я говорю: «Представь себе, что у тебя нет денег»,

Она только расхохоталась: «Какой ты смешной!»

Я говорю: «Да? Что-то я не вижу, чтобы кто-то здесь улыбался.

Ты уверена,

Что хочешь жить, как простые люди,

Что хочешь видеть то, что видят простые люди,

Хочешь спать с простыми людьми,

Хочешь спать с простыми людьми,

Как я?»

Но она не поняла

Она просто улыбнулась и взяла меня за руку.

Сними квартирку над магазином,

Состриги волосы и найди работу,

Кури дешевые сигареты и играй в пабе на биллиарде.

Представь себе, что в школу никогда не ходила.

Но все равно, тебе никогда не понять,

Потому что, когда ночью ты лежишь в постели

И видишь, как по стене ползут тараканы,

То стоит тебе позвонить, и папа все это мгновенно исправит.

Ты никогда не будешь жить, как простые люди.

Ты никогда не будешь делать то, что делают простые люди.

Никогда не будешь нуждаться, как простые люди.

Никогда не ощутишь отчаяние и безнадегу,

А будешь просто танцевать, и пить, и трахаться,

Потому что больше делать тебе нечего.

Пой с простыми людьми.

Пой и, может, до тебя дойдет.

Смейся с простыми людьми,

Смейся, хотя они смеются над тобой

И над всеми глупостями, которые ты творишь,

Думая, что быть бедным – это круто.

Как собака в углу,

Они укусят без предупреждения.

Смотри, они просто тебя разорвут,

Потому что туристов не любит никто,

Особенно тех, кто думает, что это смешно,

Когда ванна у тебя разбитая и грязная.

Ты никогда не поймешь,

Что это такое – жить без смысла и без контроля,

Когда некуда идти.

Ты поражена тем, что они существуют

И сгорают,

Снимая квартирку над магазином,

Состригая волосы и нанимаясь на работу,

Куря дешевые сигареты и играя в пабе на биллиарде.

Но все равно, тебе никогда не понять,

Потому что, когда ночью ты лежишь в постели

И видишь, как по стене ползут тараканы,

То стоит тебе позвонить, и папа все это мгновенно исправит.

Ты никогда не будешь жить, как простые люди.

Ты никогда не будешь делать то, что делают простые люди.

Никогда не будешь нуждаться, как простые люди.

Никогда не ощутишь отчаяние и безнадегу,

А будешь просто танцевать, и пить, и трахаться,

Потому что больше делать тебе нечего.

Хочешь жить, как простые люди…

Явление, с которым столкнулся Кокер и которое он столь ярко и иронично описал в песне “Common People”, получило в английском языке название class tourism, «классовый туризм» – смешанное со снисходительным высокомерием беззастенчивое любопытство, с которым люди обеспеченные знакомятся с социальной экзотикой, неведомой для них жизнью простых людей. Кокер ощутил его не только в общении с богатой молодой гречанкой, то же ощущение виделось ему в песнях коллег по брит-попу и в некоторых фильмах той поры:

«Этот настрой витал в воздухе, эдакий снисходительный социальный вуайеризм. Я чувствовал его в “Parklife”[114], например, или в «Прирожденных убийцах»[115] – представление о благородных дикарях. Пройдитесь, однако, по гетто муниципальной застройки – дикарства там сколько угодно, а вот с благородством напряг».

“Common People” – гневная песня. Однако эмоции Кокера, точнее, его лирического героя сложнее, чем просто гнев. Он сначала обескуражен, потом заинтригован своей собеседницей. Он начинает петь почти бесстрастным шепотом, и лишь к середине заинтересованность уступает место гневу, и он срывается в крик. Но все равно ярость и обличение «классовой туристки», которая и спать-то с ним хочет лишь как с образчиком тех самых «простых людей», сочетается у него с полуосознанной, но прекрасно выраженной тягой к ней – и не только как к молодой женщине, с которой и он хотел бы переспать, но и с собственным «классовым туризмом» – подспудным желанием приобщиться к ее богатой и обеспеченной жизни. Да он и сам в этом признавался: «Часть песни в том, что я чувствовал к ней сексуальное притяжение. Не то, чтобы я так на нее зол, что хотел убить ее. Я хотел ее трахнуть, и это очень важный аспект песни».

Почти сразу после записи песни в мае 1995 года началась работа над клипом, для участия в котором была приглашена британская актриса Сейди Фрост, к тому времени уже широко известная благодаря своей роли в фильме Фрэнсиса Форд Копполы «Дракула Брэма Стокера». Она активно вращалась в рок-среде, дружила со многими музыкантами и с удовольствием снялась в клипе за символический в 200 фунтов («карманные деньги», как она говорила) гонорар: «Каждый актер в глубине души хочет быть рок-звездой». Сам Кокер при проработке своих танцевальных движений отказался от услуг профессионального хореографа. Всю пластику – и для себя, и для немногочисленной массовки – он придумал сам непосредственно на съемочной площадке прямо в день съемки, и снимали лишь после короткой, наспех, репетиции.

«Если бы мы стали тщательно выстраивать хореографию, то вышла бы натужная ерунда, – говорит режиссер клипа Пол Романи. – А так получилось свежо. Клип, как и песня, отражает мир Джарвиса, и именно этим, своей искренностью, они и нравятся людям. Он сам знал, как придать видео драматизм, и это очень редкое качество».

Песня мгновенно стала популярной, хотя до вожделенного number one, она так и не дотянулась, застряв на четыре недели летом 1995 года на втором месте.

Зато благодаря ей Pulp получили приглашение стать хедлайнерами главного субботнего концерта на фестивале Гластонбери в июне 1995 года, где дружно скандирующая “Common People” стотысячная аудитория превратила песню в настоящий гимн поколения брит-попа.

С годами своей политической актуальности она не утрачивает. В преддверии парламентских выборов 2010 года загадочная группа, взявшая себе название “Common People”, выпустила саркастически-издевательскую версию песню, которая поется якобы от имени желающего «быть, как простые люди» тогдашнего премьер-министра консерватора Дэвида Камерона.

Прошло 25 лет, и песня справедливо считается гимном брит-попа.

Сражавшиеся тем летом в «эпохальной» «битве брит-попа» “Country House” Blur и “Roll With It” Oasis благополучно забыты.

В 2014 году слушатели музыкального канала BBC Radio 6 Music назвали “Common People” своей любимой песней брит-попа. А в 2015-м читатели журнала Rolling Stone в опросе по выявлению «самой великой песни брит-попа» на первое место поставили “Common People”.

STAN

Как маниакальное поклонение фана любимому музыканту в руках рэппера Эминема превратилась в наполненную подлинным трагизмом и глубокими размышлениями историю об ответственности художника перед зрителем и заодно обогатила английский язык новым понятием

В апреле 2020 года 47-летний американец Маршалл Мэтерс, известный всему миру по составленному из инициалов его имени и фамилии (M and M) артистическому имени Эминем, был разбужен в 4 часа утра воем сигнализации у себя в доме под Детройтом. Спустившись из спальни на первый этаж, он столкнулся лицом к лицу с проникшим в его дом незнакомцем. Охрана знаменитого рэппера быстро скрутила его и передала тут же приехавшей по вызову полиции. В результате расследования полиции было выявлено, что в дом арестованный попал с заднего двора, разбив булыжником окно в кухню и забравшись через него вовнутрь. Также было установлено, что человек этот – им оказался 26-летний Мэтью Хьюз – не имел намерений ни убить, ни ограбить знаменитого артиста. Ему просто хотелось поближе познакомиться со звездой. Никто не знает, сколько подобных или, быть может, менее драматичных столкновений с фанатствующими поклонниками Эминему приходилось переносить в прошлом. Точно можно сказать, что феномен этот был ему хорошо знаком – на его основе построена одна из лучших и самых знаменитых песен не только Эминема, но и всего жанра рэп-музыки. Более того, по песне “Stan” подобного рода навязчивых фанов стали называть “stan”. Слово стало нарицательным, в 2017 году было включено в Оксфордский словарь английского языка, сначала как существительное – навязчивый, одержимый своим кумиром поклонник, а потом и как глагол, обозначающий такое же навязчивое поклонение. Тем более, что ему тут же, по удачному совпадению, подобралась Эминемом совершенно не имевшаяся в виду, но оказавшаяся как нельзя лучше соответствующей смыслу понятия расшифровка – stalker fan, от уже существовавшего слова stalker – преследователь, маниакальный поклонник, сталкер.

Выросший без отца, с параноидальной матерью, в нищете черных гетто Детройта, где он был чуть ли не единственным белым, Эминем с детства впитал черную рэп-культуру. В школе он учился плохо (три года отсидел в девятом классе) и в конце концов учебу забросил, перебиваясь случайными заработками типа мытья посуды в дешевых забегаловках.

Все свободное время уходило на одержимое сочинение рифмованных рэп-монологов и попытки пробиться в пристрастно и неприязненно относящуюся к белому парню хип-хоп сцену. «Ты – белый. Какого хрена ты делаешь в рэпе? Иди-ка лучше в рок-н-ролл!» – то и дело приходилось ему слышать в свой адрес слова, которые просто приводили его в ярость. Но он не сдавался. В 1996 году, в возрасте 24 лет, ему удалось даже записать на местном независимом детройтском лейбле свой первый сольный альбом Infinite – до этого была пара релизов групп, в которых он принимал участие. Но и сольный дебют, как и прежние записи, остался, по сути дела, незамеченным. Алкоголь, наркотики, отчаяние от казавшегося беспросветным существования, которое только усугубилось, когда его подруга родила ребенка, чуть было не привели его к самоубийству.

В 1997 году он придумал себе художественное альтер эго Slim Shady («Имя это будто стукнуло меня по башке, и я сразу начал придумывать рифмующиеся с ним слова», – рассказывал он в интервью журналу Rolling Stone) и выпустил на том же детройтском лейбле Web Entertainment крохотным тиражом 500 экземпляров альбом под названием Slim Shady EP[116] – по сути дела демо, полный злости, ярости и раздражения от нищеты, неустроенной жизни и невозможности пробиться в рэп-мир. Несмотря на отчаянное финансовое положение – даже из того нищего жилища в кишащем преступностью районе Детройта, где он жил с женой и новорожденной дочерью, их выгнали – Эминем тем не менее отправился на так называемую Рэп-Олимпиаду, ежегодный общенациональный рэп-бэттл в Лос-Анджелесе. Там его заметили, и экземпляр Slim Shady EP попал в руки Доктору Дре, к тому времени уже очень авторитетному хип-хоп продюсеру. «За всю свою жизнь в рекорд-бизнесе, – вспоминал Доктор Дре, – мне ни разу не попадалось на демо-записи что-нибудь путное. Но, когда я услышал эту запись, я сказал: “Найдите мне этого парня. Немедленно”». Чернокожие коллеги пытались отговорить Дре от работы с белым музыкантом. «Да пусть он хоть серо-буро-малиновый, меня это не колышет. Если он может врубить как надо – а он может – то я буду с ним работать».

Эминем не мог поверить своему счастью. Он боготворил Дре – гангста-рэп группа NWA (Niggers With Attitude), в которой тот играл в 1980-е, была одной из любимейших групп его юности, – и поначалу жутко нервничал. «Я не хотел показать, что я так уж перед ним благоговею и готов пресмыкаться. Но, с другой стороны, я был всего лишь белый мальчишка из Детройта, который никогда не видел звезд, тем более таких, как Доктор Дре», – рассказывал он в интервью Rolling Stone.

Ритм взаимодействия между двумя артистами выстроился довольно легко – Дре придумывал биты, а Эминем писал на них тексты, столь же яростные, насыщенные нецензурщиной и отчаянием и пропитанные общим ощущением хоррора, что позволило некоторым критикам причислить альбом к поджанру хип-хопа хорроркор. Slim Shady LP[117] – названный так, будто он был сиквелом, расширенной версией EP и в то же время художественным портретом придуманного Эминемом себе альтер эго – вышел в феврале 1999 года. Вышел сразу на двух лейблах – основанном Доктором Дре Aftermath Entertainment и принадлежащем продюсеру Джимми Йовину, который, собственно, и представил Эминема Доктору Дре, Interscope Records. Самое важное, однако, состояло в том, что обе фирмы были подразделением одного из гигантов рекорд-бизнеса Universal и пользовались соответственно его практически неограниченными возможностями в паблисити и дистрибуции.

В результате альбом сразу после выхода оказался на втором месте в чартс Billboard и возглавил ар-эн-би и хип-хоп чартс этого же журнала. Он получил «Грэмми» как лучший рэп-альбом 2000 года и сертификат четырежды платинового от Американской ассоциации звукозаписи. В мгновение ока еще недавно прозябающий в нищете и тщетно добивающийся признания андерграундный рэппер превратился в суперуспешную звезду высшего уровня.

Именно рефлексия по поводу нового внезапно обретенного звездного статуса и сложных отношений между кумиром и его поклонниками стала основой песни “Stan”, вошедшей в следующий, третий по счету и второй на большой фирме альбом Эминема. В противовес вымышленному альтер эго Слим Шейди он был назван по его настоящему имени Marshall Mathers LP.

«Почему люди не понимают, что пластинка может быть как кино? Единственная разница между моим рэпом и фильмами заключается в том, что его действие разворачивается не на экране», – говорил он.

В полном соответствии с этой концепцией “Stan” представляет собой развернутую в эпистолярном жанре полную драматизма историю, которая на самом деле была в музыкальном видео экранизирована и превращена пусть и в короткую для кино, но длинную для музыкального видеоклипа (8 минут 15 секунд) полноценную киноисторию с разворачивающимся драматичным сюжетом и трагическим финалом. Постановщики видео – тот же Доктор Дре и режиссер Филипп Этуэлл.

Молодой человек по имени Стэн – одержимый до безумия поклонник Эминема. В видеоклипе его играет канадский актер Девон Сава. В момент съемок ему было едва за 20, и, как и его герой Стэн, он был ярым поклонником Эминема. Стены убогого жилища Стэна обклеены фотографиями кумира, он выкрашивает себе волосы в такой же блондинистый цвет. Причитания и жалобы беременной подруги он не просто игнорирует, они вызывают у него ярость, и свое раздражение он срывает на ни в чем не повинной женщине. А раздражен он тем, что его бесконечные письма кумиру остаются без ответа. Три куплета песни – три письма, отправленные Стэном Эминему, которого он в соответствии с художественным альтер эго артиста называет Слим.

Дорогой Слим, я писал тебе, но ты так и не звонишь.

Мой мобильник, домашний телефон и пейджер все время у меня

под рукой.

Я отправил тебе два письма еще осенью, ты, наверное, их не получил.

Может, проблема с почтой или еще что-то в этом роде.

Или, может, я адрес накарябал не слишком разборчиво.

Да хрен с ним, как дела, дружище? Как дочка?

Моя подруга тоже беременна, и скоро я стану отцом.

Если будет дочка, знаешь, как я ее назову?

Я назову ее Бонни.

Я читал про твоего дядю Ронни, мне очень жаль.

Друг мой тоже покончил с собой из-за какой-то суки, которая

не захотела с ним быть.

Ты, наверное, слышишь такое каждый день, но я твой самый верный фан.

У меня есть даже твои старые андерграундные записи со Скэмом.

У меня вся комната обклеена твоими плакатами и фотографиями.

И то, что ты делал на Rawkus, мне нравится, очень круто, чувак.

Ну ладно, надеюсь, это до тебя дойдет, пиши или звони.

Будет здорово поболтать. Твой вернейший фан, Стэн.

Стэн, хоть слегка и обижается на кумира за то, что тот не отвечает на его письма, но готов объяснить его молчание то ли неполадками на почте, то ли собственным корявым почерком. Он полон симпатии к Эминему, рассказывает о своем восхищении им. Он проявляет осведомленность в семейных делах звезды, спрашивая его о дочурке, и даже говоря о собственной еще не родившейся дочери, готов подтвердить свою преданность, назвав ее Бонни – именно под таким именем в песне “’97 Bonnie & Clyde” из альбома Slim Shady LP Эминем зашифровал свою дочь Хейли, с которой он бежит от не дающей ему видеться с ребенком жены Ким. Он знает о самоубийстве в 1991 году в возрасте 19 лет из-за ссоры с подругой дяди Эминема и его сверстника Ронни Полкингхарна. Ронни и Эминем росли вместе, были в детстве очень близки, и на плече певца есть татуировка: «Ронни, мир твоему праху». Стэн проявляет незаурядную осведомленность и в творческой биографии кумира – он знает о записанных еще в 1998 году, до известности Эминема, песнях вместе с рэппером Скэмом, знает и об одном треке Эминема, попавшем на изданный фирмой Rawkus сборник Soundbombing II.

В самом начале песни и между куплетами звучит припев – тихий меланхоличный женский голос поет:

Чай мой остыл, и я не знаю,

Зачем я вообще встаю с постели.

Утренний дождь застил окно,

Ничего сквозь него не видно.

А даже если бы и было видно,

На что там смотреть?

Но твоя фотография на стене

Напоминает мне, что не так все плохо.

Не так все плохо.

Припев этот – полная тихой грусти эмоциональная противоположность настрою писем Стэна – проходит контрапунктом через всю песню. Придумал этот контрапункт продюсер “Stan” Марк Хауэрд Джеймс, известный в мире хип-хопа под именем The 45 King. Он взял припев из песни “Thank You” британской певицы и сонграйтера Флориан Клу де Буневиаль Армстронг, выступающей под артистическим именем Дайдо. Дайдо же и играет роль беременной подруги Стэна в видео.

Во втором куплете – втором письме – Стэн уже явно раздражен:

Дорогой Слим, ты так и не написал и не позвонил.

Надеюсь все же, найдешь минутку.

Я не злюсь, я просто думаю, это хреново, что ты не отвечаешь своим фанам.

Да, ты не хотел поговорить со мной после концерта, ну да ладно, ты

не обязан,

Но мог хотя бы подписать автограф для Мэтью —

Это мой братишка, ему всего шесть лет.

Мы ждали тебя на гребаном морозе четыре часа, а ты сказал нет.

Хреново это, чувак, ты для него настоящий кумир.

Он хочет быть, как ты, и любит тебя даже больше меня.

Я не злюсь, хотя не люблю, когда мне врут.

Помнишь, когда мы встретились в Денвере,

Ты сказал, что, если я тебе напишу, то ты ответишь.

Понимаешь, я такой же, как ты: я тоже никогда не знал своего отца,

Он изменял маме и бил ее.

Я чувствую все, о чем ты поешь в своих песнях,

И потому, когда мне хреново, я прячусь в уголок и включаю твою музыку,

Потому что больше у меня ни хрена нет,

И когда я совсем в тоске, это мне помогает

У меня на груди имя твое выколото,

Иногда я даже режу себя и смотрю, сколько выльется крови.

Боль заводит, и я оживаю.

Понимаешь, все, о чем ты поешь – это настоящее.

И я уважаю тебя за то, что ты можешь это сказать.

Моя подруга ревнует меня к тебе, потому что я говорю о тебе беспрестанно.

Но она не понимает тебя так, как понимаю тебя я, Слим.

И никто тебя так не понимает

Она не знает, каково это расти таким, как ты и я.

Ты должен позвонить мне, чувак.

Я твой вернейший фан, и тебе не нужно меня потерять.

Всегда твой – Стэн.

P.S. Мы должны быть вместе

Каждая строчка иллюстрируется соответствующей сценой в видео: имя «Слим Шейди», выкалываемое на сердце; восторг вместе с малышом Мэтью на концерте; многочасовое ожидание на морозе; жестокая в своем равнодушном отторжении реакция звезды; мимолетная встреча в Денвере, когда Стэн, один из множества фанов, дождался своей очереди в магазине, чтобы получить автограф на презентации новой пластинки. Письмо заканчивается, по сути дела, признанием в любви, трагическую иронию которого Стэн не осознает – ведь Эминем в своих текстах нередко откровенно гомофобен.

Третье письмо – звуковое. Стэн наговаривает его на диктофон, сидя за рулем автомобиля, в ярости, пьяный, бедная беременная подруга – в багажнике, связанная и с заклеенным скотчем ртом.

Дорогой мистер «Слишком-я-хорош-чтобы-писать-или-звонить-фанам» —

Это последнее послание, которое я тебе отправляю.

Полгода прошло, а от тебя ни слова – что, я не заслужил?

Знаю, что последние два письма до тебя дошли:

Адрес я на них написал четко.

А это пойдет тебе кассетой, надеюсь, ты ее услышишь.

Я в машине, еду по шоссе, 90 миль в час,

Слышь, Слим, я выдул ноль-семь водки, что скажешь, можно мне за руль?

Помнишь песню Фила Коллинза “In the Air of the Night”?

О парне, который мог спасти друга, когда тот тонул.

Но не спас. А Фил это видел, а потом встретил этого парня на концерте?

Так и здесь: ты мог спасти меня от того, чтобы я утонул.

Теперь слишком поздно. Я сожрал кучу транквилизаторов, и у меня глаза закрываются

А все, что я хотел от тебя – вшивое письмо или звонок

Знай, что я сорвал все твои плакаты со стены.

Я любил тебя, Слим, и мы могли быть вместе – подумай об этом!

Ты все порушил, надеюсь, ты не сможешь спать спокойно,

И я приду к тебе во сне,

И ты будешь кричать от ужаса,

И совесть будет мучать тебя, и ты не сможешь дышать без меня.

Слышь, Слим – а ты заткнись там, сука, не видишь, я говорю?!

Слим, это подруга моя визжит в багажнике —

Да нет, горло я ей не перерезал, просто связал, врубаешься?

Я не то, что ты.

Потому что, когда она будет задыхаться, то будет больше мучиться,

А потом тоже помрет.

Ладно, мне пора кончать, я уже почти к мосту подъехал

О, черт, а как же я тебе эту фигню отправлю?!

Здесь уже полное отчаяние. Вместо привычного «дорогой Слим», обиженно-презрительное «мистер Слишком-я-хорош-чтобы-писать-или-звонить-фанам». С ушедшими верой и надеждой на какое-то душевное, а, быть может, и более того единение с превратившимся в далекую, недостижимую любовь кумиром уходит заодно и единственный смысл существования этого обезумевшего от своей неутоленной фанатской страсти теряющего рассудок человека. Жить больше незачем, и, расставаясь с жизнью, он готов самым жестоким образом унести с собой и несчастную женщину, мать его неродившегося ребенка, единственная вина которой в том, что она не смогла разделить его маниакальную одержимость. Упреки, обвинения в адрес далекого Слима, желание отомстить ему за равнодушие своей смертью и угроза являться к нему по ночам в виде чудовищного кошмара совести – это все слова, которые он может теперь адресовать объекту своего поклонения и любви.

И даже тут слова эти облечены когда в явные, когда в скрытые цитаты. «Я выдул ноль-семь водки, что скажешь, можно мне за руль?» – прямой парафраз строчек из песни Эминема “My Name Is” “Am I coming or going?/ I can barely decide/ I just drank a fifth of vodka, dare me to drive?” где “a fifth of vodka” – одна пятая галлона, общепринятой в Америке единицы измерения объема жидкости. Галлон – около четырех литров, то есть одна пятая галлона – большая, 0,7 или 0,75 литра, бутылка.

Отсыл к песне Фила Коллинза “In the Air of the Night” связан с бытовавшей в рок-мире, но так и не подтвержденной легендой о том, что строчка в этой песне “Well, if you told me you were drowning/I would not lend a hand” (Если бы ты сказала мне, что тонешь, я не протянул бы тебе руку) основана на реальном опыте в жизни Коллинза, тем более что песня – первый хит начавшего сольную карьеру барабанщика Genesis – была написана по следам его тяжелого развода с женой. Сам певец какую бы то ни было связь текста песни с реальностью категорически отрицал, но для Стэна, погруженного не столько в реальность, сколько в свои навязчивые, вскормленные рок-мифологией мечты, это не важно. Это для него просто еще один повод выплеснуть свою фрустрацию в адрес Слима и провести тешащую его самолюбие параллель с мифом.

На последних словах этого третьего куплета автомобиль с пьяным Стэном за рулем врезается в заграждение, предупреждающее о ремонте моста, и тонет в воде вместе с водителем и его девушкой в багажнике.

После чего мы видим, как Эминем наконец-то находит время ответить докучливому поклоннику и пишет ему письмо – четвертый заключительный куплет песни:

Дорогой Стэн, хотел написать тебе пораньше, но просто был занят.

Ты говоришь, подруга твоя беременна, какой у нее срок?

Слушай, я прям польщен, что ты так решил назвать свою дочь.

Да, и я посылаю автограф для твоего братишки, я расписался на бейсболке.

Прости, что не поговорил с тобой на концерте, я просто тебя не видел.

Не думай, пожалуйста, что я это нарочно, я никак не хотел тебя обидеть

Слушай, а что это за фигня, что ты тоже руки себе режешь?

Чувак, это же я просто в песне выделываюсь, ты чего?

У тебя проблемы, Стэн, и, думаю, тебе к врачу неплохо бы сходить,

Чтобы не биться головой о стенку в депрессухе.

И что за фигню ты пишешь, что нам надо быть вместе?

Мне из-за этой фигни даже встречаться с тобой не хочется.

Я думаю, что вы с подругой нужны друг другу.

Да и тебе надо получше к ней относиться.

Надеюсь, ты прочтешь это письмо, надеюсь, оно дойдет до тебя вовремя,

Пока ты никаких глупостей с собой не наделал.

Думаю, все у тебя будет в порядке, если ты чуток успокоишься.

Я рад, что вдохновляю тебя, Стэн,

Но скажи, чего ты так бесишься?

Пойми, я хочу сохранить тебя как фана,

Но не хочу, чтобы ты в какое-то дерьмо вляпался.

Я тут видел в новостях на днях,

Что какой-то чувак нажрался и съехал в машине с моста в воду,

А подруга его, беременная его ребенком, была заперта в багажнике.

И рядом с ней нашли скотч, но кто они такие, в новостях не сказали.

Постой-ка… да это ведь был ты…

Черт…

В этот момент – момент осознания Эминемом того, что произошло со Стэном, – у него за окном, в потоках непрекращающегося на протяжении всего фильма дождя, в полном соответствии с пророчеством-угрозой, появляется призрачная фигура Стэна.

Последний кадр видео – с выкрашенными под Эминема блондинистыми волосами шестилетний Мэтью под таким же неизменным, непрекращающимся проливным дождем, стоит на кладбище у надгробного камня с именем брата.

Осмелюсь предположить, что немного найдется в истории популярной музыки песен, сумевших в короткие несколько минут рассказать полную подлинной трагедии историю, в которой встают непростые вопросы о славе, об ответственности художника за те слова, которые он вкладывает в свои творения, об ответственности кумира перед своими поклонниками, о губительности маниакальной одержимости и о пустоте жизни, единственным содержанием которой становится поклонение знаменитости.

Особенно интересен двойной, если не тройной фокус в песне, сложная и отнюдь не однозначная связь между одним из ее героев – поп-кумиром Слим Шейди, ее автором и исполнителем – рэппером Эминемом и стоящим за ними реальным Маршаллом Мэтерсом. Такое, выражаясь заимствованной у Шкловского и Брехта литературоведческой терминологией, «остранение-отчуждение» порождает очень сложную, но вместе с тем вполне доступную, по некоторому размышлению, для восприятия оптику.

Несмотря на очевидный, граничащий с мелодраматизмом эмоциональный перехлест, песня вызвала высокую оценку критики. О рэппере-недоучке в самых превосходных тонах стала писать уже не только специализированная рэп- или поп- и рок-пресса. Британская Guardian, любимая газета либеральной гуманитарной интеллигенции, устами своего литературного критика Джайлса Фодена в анализе “Stan” поставила песню в один ряд с произведениями классического английского поэта XIX века Роберта Браунинга, автора так называемых «драматических монологов». Проводя аналогию с Диланом, Фоден пишет, что в “Stan” Эминем проявил «глубину и фактуру лучших образцов англоязычной поэзии».

Да и сама песня, помимо видео, была осыпана титулами и наградами. Она включена и в иконический список «500 величайших песен всех времен» журнала Rolling Stone и в почетный список «500 песен, сформировавших рок-н-ролл» Зала славы рок-н-ролла.

Конечно же сама песня – при всех ее очевидных драматических, поэтических и музыкальных достоинствах – не сумела бы произвести столь ошеломляющий эффект, не будь она превращена в кино. Высказанная Эминемом еще до “Stan” мысль о родстве рэпа и кино оказалась полностью реализована.

Неудивительно потому, что наибольший шквал наград вылился на видеоклип. По итогам 2000 года MTV вручил его авторам призы за видео года, лучшее рэп-видео, лучшую режиссуру и лучшую операторскую работу.

Я начал с того, что благодаря песне понятие “stan” стало в английском языке нарицательным и вошло в словари. И это еще не все. В Твиттере даже есть взявшее себе самоироничное название Stan Twitter сообщество, главное содержание которого – обсуждение сплетен и новостей вокруг жизни актеров, музыкантов, рэпперов и прочих знаменитостей из мира шоу-бизнеса.

Примечания

1

Сатчмо – укрепившееся за Армстронгом с молодости прозвище происходит от словосочетания “satchel mouth” – рот-мешок. У Армстронга на самом деле был огромный рот. (Здесь и далее примечания автора)

2

В 1913 году, к 30-летию смерти Карла Маркса, Ленин опубликовал статью «Три источника и три составные части марксизма». Тремя источниками марксизма, по Ленину, являются немецкая классическая философия, английская политическая экономия и французский утопический социализм.

3

Район вокруг 28-й улицы в Манхэттене, где с 1900 года гнездились музыкальные издательства и рекламные агентства, специализирующиеся на развлекательной музыке, Розенфельд назвал Tin Pan Alley, то есть улица (Alley), где постоянно что-то стряпают, гремя и дребезжа жестяной посудой (Tin Pan). Название закрепилось и стало метафорическим обозначением музыкальной издательской индустрии Америки.

4

Игры Содружества – международные спортивные соревнования стран, входящих в объединяющее бывшие британские колонии Содружество наций. Проводятся раз в четыре года и по количеству участников и объему выступлений уступают лишь Олимпийским играм.

5

Так называемая Ноябрьская революция 1918 года в Германии вспыхнула с падением кайзеровского режима и поражением страны в Первой мировой войне. Привела к установлению в стране режима парламентской демократии, известного под названием Веймарская республика.

6

Молодому, выросшему в пост-виниловую эпоху читателю термин «сорокапятка» может быть незнаком. В отличие от альбомов (лонг-плеев, или LP), проигрывать которых на проигрывателе нужно было на скорости 33 оборота в минуту, синглы (single play, или SP), проигрывались на скорости 45 оборотов в минуту. Отсюда и название.

7

Очень характерна в этом смысле снятая в 1915 году режиссером Дэвидом Гриффитом грандиозная трехчасовая киноэпопея «Рождение нации». Благодаря своим революционным новациям – монтаж, использование общих планов, массовка – фильм справедливо считается крупным прорывом в истории кинематографа. Тем не менее он был неприкрытой апологетикой расизма, черные в нем были изображены как склонные к беспричинному насилию дикари, а Ку-клукс-клан – как спасающая белых от варварства добрая сила. Благодаря фильму Клан, запрещенный после Гражданской войны, к 1920-м годам возродился.

8

«Хижина дяди Тома» – роман американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу. Написанный в 1852 году роман был пронизан пафосом неприятия рабовладения. Имел широкий общественный резонанс и считается одним из импульсов приведшей к отмене рабства Гражданской войны в США (1861–1865).

9

Пол Робсон (1898–1976) – афроамериканский певец, актер, политический активист, видная фигура «Гарлемского ренессанса».

10

В конце 1950-х начале 1960-х годов Майлс Дэвис записал с оркестром выдающегося джазового композитора, аранжировщика и лидера оркестра Гила Эванса (1912–1988) несколько альбомов (Miles Ahead, Porgy and Bess, Sketches of Spain, Quiet Nights), считающихся одной из вершин не только творчества Дэвиса, но и джазовой музыки в целом.

11

Как обладатели американских паспортов, пуэрториканцы имеют право свободно перемещаться, жить и работать на всей территории Соединенных Штатов. Однако, так как статусом отдельного штата Пуэрто-Рико не обладает, жители острова не имеют своего представительства в федеральных органах власти – Конгрессе и Сенате и не могут голосовать на выборах. Правда, если пуэрториканец поселяется в другом месте Соединенных Штатов, он получает право голосовать.

12

Зурна – язычковый деревянный духовой музыкальный инструмент с двойной тростью, распространённый на Ближнем и Среднем Востоке, Кавказе, Индии, Малой Азии, Балканах, Средней Азии.

13

Exotica – музыкальный жанр, получивший свое название от вышедшего в 1957 году одноименного альбома американского композитора и музыканта Мартина Денни. Exotica построена на имитации стилей и звуков музыки «экзотических» стран – от островов Океании до Африки и Латинской Америки.

14

Не путать с «вуду» – намного шире распространенном и намного более известном тоже мистически-магическом культом, тоже африканского происхождения с примесью так называемого народного католицизма. В отличие от вуду, который практикуют практически во всех странах Карибского бассейна и даже Южной Америки, худу был распространен почти исключительно в южных штатах США.

15

Джон Хэммонд (1910–1987) – один из самых ярких и влиятельных продюсеров в истории джаза и популярной музыки, политический активист в борьбе за гражданские права, музыкальный критик. Работая на крупнейшей звукозаписывающей компании Columbia, сыграл решающую роль в становлении карьеры целого ряда знаменитых музыкантов разных поколений: Бенни Гудмана, Билли Холидей, Каунта Бейси, Пита Сигера, Боба Дилана, Леонарда Коэна, Брюса Спрингстина и многих других.

16

Нью-йоркский саксофонист и композитор Джон Зорн (род. 1953) в 1995 году основал лейбл Tzadik Records, названием которой стало бытующее в иудаизме понятие «цадик» – набожный, благочестивый человек, духовный вождь хасидской общины. Одно из главных направлений деятельности Tzadik Records – серия альбомов под общим названием Great Jewish Music («Великая еврейская музыка»), объединяющая как не имеющую отношения к еврейской мелодике музыку известных музыкантов-евреев (Берт Бахарах, Серж Гейнсбур, Марк Болан), так и эксперименты самого Зорна и его многочисленных единомышленников из разных стран мира по соединению еврейской музыкальной традиции с остросовременным, зачастую авангардным мышлением.

17

Вера Линн (1917–2020) – английская певица, имевшая огромную популярность в годы Второй мировой войны, когда она вела концертную радиопрограмму Би-би-си, адресованную британским военнослужащим за рубежом. Удостоена Ордена Британской империи и считается одной из самых легендарных фигур не только популярной музыки, но и истории Британии ХХ века.

18

Маккартизм – общественное движение в США, существовавшее в разгар холодной войны, с конца 1940-х до середины 1950-х годов. Отличалось резкими антикоммунистическими настроениями и политическими репрессиями против «антиамерикански настроенных» граждан, в первую очередь видных фигур СМИ, культуры и искусства. Свое название получило от имени сенатора Джозефа Маккарти (1908–1957), возглавлявшего Подкомитет по расследованиям Сената США, проводившего постоянные публичные слушания подозреваемых в антиамериканской деятельности.

19

В СССР был широко известен сделанный Александром Волковым в 1939 году и изданный под его же именем пересказ романа с названием «Волшебник Изумрудного города».

20

Relief Office – орган федеральной власти, учрежденный президентом Рузвельтом в 1933 году, проект масштабной правительственной помощи по выходу из Великой депрессии.

21

The Weavers – основанный в 1948 году фолк-квартет, в состав которого входил Пит Сигер.

22

“America the Beautiful” – опубликованная впервые в День независимости 4 июля 1895 года патриотическая песня композитора Сэмюэля Уорда и автора текста Кэтрин Ли Бейтс.

23

Сан Ра (юридическое имя Le Sony’r Ra, при рождении Генри Пул Блаунт, 1914–1993) – американский джазовый пианист, композитор, бэндлидер, один из основоположников джазового авангарда и афрофутуризма. Взял себе имя Сан Ра в честь древнеегипетского Бога Солнца Ра. Утверждал, что в 1936–37 гг. был телепортирован на планету Сатурн, где его настигло божественное просветление, побудившее его заняться музыкой.

24

Дядюшка Том – главный герой опубликованного еще в 1852 году, незадолго до отмены рабства, романа Гарриет Бичер Стоу «Хижина дяди Тома». Добродушный Том, готовый пожертвовать собой ради других, но не готовый бороться за справедливость, стал символом и нарицательным именем для обозначения непротивления расистскому угнетению чернокожих.

25

Карл Май (1842–1912) – немецкий писатель, автор многочисленных приключенческих романов об индейцах, в том числе и серии популярных и в СССР книг о Виннету.

26

“Mother Nature’s Son” вошла в изданный в ноябре 1968 года «Белый альбом» Beatles. “Child of Nature” осталась за его пределами, и через три года ее мелодия уже с другим текстом всплыла под названием “Jealous Guy” на альбоме Леннона Imagine (1971). Демозапись “Child of Nature” с оригинальным текстом была опубликована только в 2018 году в вышедшем к 50-летию юбилейном издании «Белого альбома».

27

Популярные джазовые стандарты

28

Buena Vista Social Club – вышедший в 1999 году фильм немецкого режиссера Вима Вендерса о музыкальной сцене на Кубе. Фильм был снят по следам записанного в 1997 американским музыкантом и продюсером Раем Кудером одноименного альбома, открывшего всему миру целую плеяду ставших благодаря альбому и фильму мировыми звездами кубинских музыкантов.

29

Президент Джон Кеннеди был застрелен в Далласе 22 ноября 1963 года.

30

Термин “world music” для обозначения этнической музыки, музыкального фольклора разных стран мира был впервые введен американским фольклористом Робертом Брауном еще в начале 1960-х годов. Однако в течение десятилетий он употреблялся лишь в профессиональной музыковедческой среде. В конце 1980-х после широчайшего успеха альбома Пола Саймона Graceland с участием южноафриканских музыкантов и насыщенного этникой саундтрека Питера Габриэля к фильму Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа» появилась необходимость некоего терминологического обозначения для маркетинга стремительно расширяющегося потока музыкальной этники. В июне 1987 года на собрании продюсеров, критиков и представителей музыкального бизнеса в Лондоне было принято решение обозначать этот поток термином “world music”.

31

В 1962 году уже прославленный работой с Фрэнком Синатрой и будущий продюсер легендарного Thriller Майкла Джексона Квинси Джонс записал со своим оркестром альбом Soul Bossa Nova.

32

Джаггер имеет в виду считающееся неправильным в английской грамматике, но очень характерное для речи афроамериканцев употребление двойного отрицания.

33

Лейбл Chess Records основали в Чикаго в 1950 году два брата, иммигранты из Восточной Европы Фил и Леонард Чесс. Специализировался он на блюзе, ритм-энд-блюзе и раннем рок-н-ролле и оказал огромное влияние на формирование этих жанров в 1950-е годы. Rolling Stones с благоговением относились к продукции Chess Records, неоднократно записывались в студии компании и увековечили ее в своей инструментальной композиции «2120 South Michigan Avenue», названной так по адресу студии в Чикаго.

34

Иэн Стюарт (1938–1985) – клавишник, со-основатель Rolling Stones, выведенный из состава группы в мае 1963 года по настоянию ее тогдашнего менеджера Эндрю Луг Олдема, так как он, будучи чуть старше и выглядя вполне заурядно, не вписывался, по мнению Олдема, в общий визуальный имидж Stones. Он был переведен на роль роуд-менеджера и еще довольно долго (правда, наряду с другими музыкантами) играл на клавишах на студийных записях группы. Остальные Stones называли его сокращенно Сту.

35

Серф-рок – возникшая в южной Калифорнии и популярная в начале 1960-х разновидность поп-музыки, тесно связанная с культурой серфинга. Гитарист Дик Дейл – самый яркий представитель инструментального серф-рока. Существует еще и вокальный серф, более всего ассоциирующийся с ранними Beach Boys.

36

В 1991 компания по производству шоколадных батончиков Snickers заплатила 4 млн долларов за использование “Satisfaction” в своей коммерческой рекламе.

37

Густав Метцгер (1926–2017) – немецкий и британский художник и политический активист, автор разработанной им концепции автодеструктивного, или саморазрушающегося искусства. В 1966 году его идея была оформлена на организованном им в Лондоне симпозиуме «Разрушение в искусстве».

38

Bootleg Series – изданные с 1991 по 2019 год в общей сложности 15 «томов» – сборников не вошедших в основные альбомы концертных записей и альтернативных версий студийных треков Боба Дилана за все 60 лет его музыкальной карьеры.

39

Алан Ломакс (1915–2002) – знаменитый американский музыковед-фольклорист, исследователь и собиратель американского фольклора, куратор созданного еще в 1928 году его отцом фольклористом Джоном Ломаксом «Архива американской народной песни».

40

Джо Бойд (род. 1942) – американский продюсер и рок-писатель. Вскоре после описываемого здесь Ньюпортского фестиваля, на котором он работал, переехал в Британию, где живет и работает и по сей день. Был продюсером первого сингла Pink Floyd, затем переключился на зарождавшийся в Британии не без влияния Дилана фолк-рок. Продюсировал многих ведущих артистов этого направления: Fairport Convention, Ричард Томпсон, Сэнди Денни, Incredible String Band, Ник Дрейк. В 1980-е годы заинтересовался советским роком, выпустил на принадлежавшей ему фирме Hannibal Records альбом группы «АВИА», принимал участие как член жюри в проходивших на территории СССР фестивалях world music, помогал Борису Гребенщикову. Его книга «Белые велосипеды: как делали музыку в 1960-е годы» переведена на русский язык.

41

«Вопль» (Howl) – написанная в 1954–1955 гг. и опубликованная в 1956-м поэма американского поэта-битника Аллена Гинзберга (1926–1997). Наряду с романами «В дороге» Джека Керуака и «Голый завтрак» Уильяма Берроуза считается ключевым произведением битнической культуры и одним из самых значимых явлений американской литературы ХХ века. Поэма характеризуется свободной экспрессией, насыщена сексуальной образностью и стала определяющей в формировании идеологии и практики контркультуры.

42

Этот опыт отражен в другой песне Леннона “She Said, She Said”, вошедшей, как и “Tomorrow Never Knows”, в альбом Revolver. Основана она на сказанных тогда во время трипа Питером Фондой Леннону словах «Я знаю, что такое быть мертвым», с которых начинается песня.

43

Спустя несколько месяцев, в ноябре 1966 года, в той же галерее Indica Джона Леннона будет поджидать еще одна судьбоносная встреча. Именно там он увидит впервые работы японско-американской авангардной художницы Йоко Оно и познакомится с их автором.

44

Конкретная музыка (фр. musique concrete) – разработанное в 1940-х годах французским композитором, теоретиком музыки и инженером Пьером Шеффером (1910–1995) направление музыкального авангарда, суть которого в самом упрощенном виде сводилась к различным манипуляциям (ускорение, замедление, изменение направления, обработка различными эффектами и т. п.) магнитной ленты в процессе записи и включению в ткань музыкального произведения различных природных и механических звуков: скрип двери, шум текущей воды, движение поезда, голоса птиц и т. п. Приемами конкретной музыки пользовались многие композиторы ХХ века: Карлхайнц Штокгаузен, Пьер Булез, Эдгар Варез, Янис Ксенакис и др. В рок-музыке особо ощутимое влияние конкретной музыки кроме Beatles (помимо “Tomorrow Never Knows” это еще “Yellow Submarine” и особенно “Revolution 9”) испытали и Pink Floyd (альбомы “Ummagumma”, “The Dark Side of the Moon” и др.) и Фрэнк Заппа.

45

Высказанная Иэном Макдональдом в книге «Революция в голове» связь песни с романом Гончарова основана на том, что с ноября 1964-го по апрель 1966-го – как раз в тот период, когда создавалась проникнутая обломовской ленью и летаргией песня, – в Лондоне одна за другой прошли две ставшие легендарными театральные постановки «Обломова» с участием обожаемого Ленноном актера и комика Спайка Миллигана.

46

Поводом для песни стал детский рисунок четырехлетнего сына Леннона Джулиана, который он принес домой из детского сада. На вопрос «Что это?» Джулиан ответил: «Люси на небе с бриллиантами». Фраза настолько понравилась Леннону своей поэтичностью, что стала отправной точкой для песни. Совпадение начальных букв слов в названии с названием наркотика ЛСД, вовсю употреблявшегося тогда и Ленноном, и остальными Beatles, было, по его утверждению, совершенно случайным, и содержание песни было скорее отражением образности любимой им с детства «Алисы в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла. Маккартни, Старр и многие люди из окружения Beatles подтверждают случайность совпадения. Что не помешало “Lucy in the Sky Diamonds” с ее расплывчатым, психоделическим музыкальным строем и галлюцинаторным текстом долгие годы, да и по сей день считаться чуть ли самой «кислотной» песней в истории рок-музыки.

47

В основу песни “White Rabbit” («Белый кролик») легла образность из книги Льюиса Кэррола «Приключения Алисы в Стране Чудес».

48

Название своего дебютного альбома The Piper at the Gates of Dawn («Трубач на вратах зари») Pink Floyd позаимствовали у одной из глав популярной детской книжки шотландского писателя начала ХХ века Кеннета Грэма «Ветер в ивах».

49

Питер Селлерс в будущем стал известным киноактером, мировую славу которому принесло его участие в трех ролях в фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или как я перестал бояться и полюбил бомбу» и главная роль инспектора Клузо в кинофраншизе «Розовая пантера». Во второй половине 1960-х был близким другом Джона Леннона.

50

Брайан Эпстайн умер 27 августа 1967 года от передозировки лекарственных препаратов. Была ли эта передозировка случайной или же он покончил с собой – до сих пор предмет споров и обсуждений.

51

Макгоф был активным участником и видной фигурой сформировавшейся на рубеже 1950–1960-х годов группы ливерпульских поэтов, испытавших большое влияние американских поэтов-битников и в свою очередь повлиявших на Beatles и британскую рок-поэзию в целом. В частности, к ней принадлежал автор текстов песен группы Cream Пит Браун. Сами поэты сформировали несколько ориентированных больше на поэзию, чем на музыку рок-групп: The Liverpool Scene, The Scaffolds с участием брата Пола Майка Маккартни, Grimms с участием монтипайтоновца Нила Иннеса и др.

52

Фил Спектор (1939–2021) – американский музыкальный продюсер, разработавший в начале 1960-х годов новаторскую технику записи, которая получила название «Стена звука». Суть ее состояла в многократном дублировании отдельных инструментальных и вокальных партий и многослойной их записи. Получавшаяся музыкальная ткань была предельно плотной и насыщенной, отсюда и ее название. Спектор работал со многими известными музыкантами, в том числе Beatles (Let It Be, ленноновский Imagine, All Things Must Pass Харрисона). В 2003 году был арестован по обвинению в убийстве и приговорен к пожизненному заключению. Умер в тюрьме.

53

Фильм «Апокалипсис наших дней» является вольной интерпретацией романа «Сердце тьмы» английского писателя польского происхождения Джозефа Конрада.

54

26 октября 1965 года всей четверке Beatles на церемонии в Букингемском дворце из рук королевы Елизаветы Второй были вручены Ордена Британской империи. Это был беспрецедентный шаг – до этого такие Ордена вручались ветеранам войны и заслуженным деятелям империи. Официальная формулировка гласила: «за увеличение экспортных доходов». Деньги, заработанные на продаже пластинок группы по миру сильно помогли британской экономике. В 1969 году Джон Леннон вернул полученный им орден «в знак протеста против вовлеченности Британии в конфликт в Нигерии, поддержки американской войны во Вьетнаме и падения популярности сингла “Cold Turkey” в хит-параде».

55

4 марта 1966 года Evening Standard опубликовала взятое журналисткой газеты Морин Клив интервью с Ленноном, в котором он дословно сказал: «Христианство уйдет. Оно будет вянуть и в конечном счете исчезнет. Об этом ненужно даже спорить. Я прав, и время подтвердит мою правоту. Мы сейчас популярнее Христа. Не знаю, что исчезнет первым – рок-н-ролл или христианство. С Христом все было в порядке, но последователи его – заурядные тупицы. Именно они все извратили и уничтожили для меня». Слова эти были сказаны в контексте разговора о религии, и в Британии особого внимания к себе не привлекли – спад интереса к церкви в стране был общепризнан, был предметом широкого общественного обсуждения, и Beatles и рок-н-ролл Леннон привел лишь в качестве антитезы падающей популярности христианства. В течение ближайших нескольких месяцев на это интервью ссылались несколько серьезных американских изданий: Newsweek, The New York Times. Эти публикации тоже остались, по сути дела, незамеченными. 29 июля за две недели до начала американского турне Beatles интервью перепечатал подростковый журнал Datebook со словами Леннона «Не знаю, что исчезнет первым – рок-н-ролл или христианство», вынесенными на обложку. И тут внезапно и разгорелся скандал.

56

«Как я выиграл войну» – экранизация одноименного романа Патрика Райана, снятый в жанре «черной комедии» сатирический фильм о Второй мировой войне режиссера Ричарда Лестера, постановщика двух битловских фильмов “A Hard Day’s Night” и “Help!”. Съемки проходили осенью 1966 года в Германии и в Испании. Леннона Лестер пригласил на одну из главных ролей солдата Грипвида.

57

Трубач Дэвид Мейсон, чье соло так впечатлило Маккартни на услышанном им по телевизору исполнении Второго Бранденбургского концерта И. С. Баха, был приглашен и для барочного соло на “Penny Lane”. Пол напел мелодию Джорджу Мартину, который ее расписал по нотам.

58

Группа The Monkees была создана в 1965 году в США для телевизионной программы студии Screen Gems в качестве ответа на успех битловского фильма “A Hard Day’s Night”. В октябре 1966 года вышел их дебютный альбом, в январе 1967-го – второй, и группа стремительно набирала популярность.

59

Махариши Махеш Йоги, более известный как Махариши (1917–2008) – неоиндуистский проповедник, основатель трансцендентной медитации. В 1967 году Beatles познакомились с Махариши и в феврале 1968-го вместе с женами и группой друзей, среди которых были Донован, Миа Фэрроу и другие знаменитости, отправились в город Ришикеш на севере Индии. Этот святой для индуизма город издавна был славен как столица йоги, и именно там Махариши основал ашрам для изучения трансцендентальной медитации.

60

Вышедшая еще в октябре 1966 года песня Simon & Garfunkel “7 O’Clock News/Silent Night” представляла собой звуковой коллаж, в котором на фоне благостной рождественской мелодии «Тихая ночь» звучит сводка новостей – расовые волнения, война во Вьетнаме и т. п.

61

Написанная Стивеном Стиллзом и изданная группой Buffalo Springfield в декабре 1966 года песня «For What It’s Worth (Stop, Hey What’s That Sound)» описывает разгон полицией студенческой антивоенной демонстрации в Лос-Анджелесе.

62

Вышедшая в январе 1968 года, буквально накануне отъезда Beatles в Индию, песня Animals “Sky Pilot” – саркастически-сатирическое описание военного капеллана, благословляющего отправляемых на смерть солдат.

63

Герберт Маркузе (1898–1979) – немецкий и американский философ и культуролог левого толка, главный теоретик движения «новых левых». Его основополагающий труд «Эрос и цивилизация» (1955), сочетавший в себе марксистскую и фрейдистскую теории, оказал формирующее влияние на молодежные движения 1960-х годов в Европе и Америке.

64

Вильгельм Райх (1897–1957) – австрийский и американский психолог, неофрейдист, ученик Зигмунда Фрейда. Его идеи всеобщего сексуального просвещения и, в частности, книга «Сексуальная революция» (1936) легли в основу теории и практики движения хиппи и «новых левых» в 1960-е годы.

65

International Times (сокращенно IT) и OZ – издававшиеся в Лондоне во второй половине 1960-х и в начале 1970-х годов андерграундные, контркультурные журналы, служившие рупором психоделической культуры свингующего Лондона.

66

Именно так воспринимали эту песню и меломаны в СССР: известный своими бунтарскими настроениями лидер «Телевизора» Михаил Борзыкин в середине 1980-х неоднократно включал песню в концертную программу группы

67

Cut-up method или cut-up technique или по-русски «метод нарезки» – впервые примененная в литературе, а затем перешедшая и в другие области искусства техника создания художественного произведения, заключающаяся в разрезании имеющегося текста на фрагменты, перемешивании их и затем случайной перекомпоновке для создания нового текста. Впервые применялся дадаистами (Тристан Тцара) еще в 1920-е годы, но популярность получил благодаря использованию его уже не только в литературе, но и в кино культовым для контркультуры 60-х битником Уильямом Берроузом. Beatles поместили Берроуза среди других важных для себя фигур на обложку Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. В рок-музыке после Beatles метод применяли Дэвид Боуи, Курт Кобейн и Том Йорк в альбоме Radiohead “Kid A” (2000).

68

Помимо «музыки тишины» в своей фундаментальной «пьесе молчания» «4’33» американский композитор Джон Кейдж обогатил философское понимание музыки введением композиционного метода алеаторика (от латинского alea – игральная кость). Хотя алеаторика – намеренное включение элемента случайности (как вброс игральной кости) в создание музыкальной композиции – использовалась и раньше (первые примеры восходят к XV веку), началом алеаторики в современной музыке считается сочинение Кейджа «Музыка перемен» (1951). В нем композитор предписывает исполнителю определять выбор основных элементов музыкальной композиции – длительность, динамика, темп и т. п. с помощью гадания по древнекитайской «Книге перемен» – «И Цзин».

69

Тарик Али (род. 1943) – британский писатель, журналист, историк, политический активист левого толка. В 1960-е годы был дружен с Йоко Оно и Джоном Ленноном. Ему посвящена песня Rolling Stones “Street Fighting Man”. Автор многочисленных книг, в том числе «Троцкий для начинающих» (1980) и «Дилеммы Ленина» (2017).

70

Джерри Рубин (1938–1994) и Эбби Хоффман (1936–1989) – американские левые политические активисты, создатели основанной в 1967 году так называемой Молодежной интернациональной партии «Йиппи» – радикального контркультурного движения, проповедовавшего либертарианский социализм, анархо-коммунизм, зеленый анархизм и свободную любовь. На знамени движения поверх красной звезды красовался зеленый лист марихуаны.

71

“Imagine” была написана и записана еще весной 1971 года в Англии, до переезда в Нью-Йорк и соответственно до знакомства с Рубином и Хоффманом.

72

Анджела Дэвис (род. 1944) – американский политический активист, философ-марксист, член Коммунистической партии США. В 1970 году за соучастие в побеге трех заключенных и убийстве ими тюремного охранника была арестована. Ее арест вызвал бурные протесты среди чернокожих американцев, в СССР Дэвис считалась героем борьбы за гражданские права. В 1972 году суд ее оправдал. Ныне – почетный профессор Калифорнийского университета.

73

Джон Синклер (род. 1941) – американский поэт и политический активист, в середине 1960-х менеджер детройтской рок-группы MC5, сооснователь радикальной антирасистской партии «Белые пантеры». В 1969 году был арестован и приговорен к 10 годам тюремного заключения за владение марихуаной. Его арест и приговор вызвали широкое движение протеста среди радикальной американской молодежи, в том числе специальный митинг-концерт в декабре 1971 г. с участием Джона Леннона, Йоко Оно, Аллена Гинзберга, Арчи Шеппа и др. В 1972 г. освобожден. Выступает и записывается как поэт, часто с музыкальным сопровождением.

74

Дословно он сказал: “It’s just a ridiculous song”.

75

Артур Браун – британский рок-музыкант, лидер группы Crazy World of Arthur Brown. Самый знаменитый его хит – “Fire” (Огонь), во время исполнения которого его голова была украшена специальным приспособлением, из которого вверх извергалось пламя.

76

The Beatles Anthology – изданный в 1995-96 гг. мультимедийный проект, состоявший из шестисерийного документального фильма, трех двойных альбомов с ранее неиздававшимися записями и богато иллюстрированной книги, подробно описывающих историю группы. Пол Маккартни, Джордж Харрисон и Ринго Старр активно участвовали в создании «Антологии», которая таким образом получила авторизованный характер.

77

В некоторых странах, в частности в Южной Африке и в Филиппинах, от «сатанинского» названия пришлось отказаться, и альбом вышел под названием The Stones Are Rolling.

78

Интересно, что публикация первого английского перевода романа по времени практически в точности совпала с первой публикацией романа в СССР в журнале «Москва» в 1966-67 гг.

79

Джаггер имеет в виду увлечение гитариста и идеолога Led Zeppelin оккультизмом и черной магией известного английского поэта, проповедника черной магии и сатанизма Алистера Кроули, проявившееся в том числе и в оформлении альбомов группы, в частности Led Zeppelin IV.

80

Пианино без фетра на молоточках. Поначалу использовалось в классической музыке как замена клавесина. Стало широко распространено в барах «хонки-тонки», популярных на юге США в начале ХХ века. Бары «хонки-тонки» дали название инструменту, а вслед за ним и особому жанру музыки. Rolling Stones питали слабость к «хонки-тонки» и в 1969 году записали песню Honky Tonk Women.

81

Гонзо-журналистика (от слова gonzo – сумасшедший, эксцентричный, безумный) – стиль журналистики, отличающийся отказом от объективного беспристрастного взгляда, вплоть до прямой вовлеченности журналиста в описываемые события. Термин «гонзо» в качестве определения журналистского стиля был впервые применен по отношению к статье Хантера Томпсона «Дерби в Кентукки упадочно и порочно» о конных скачках «Дерби Кентукки» 1970 года, хотя на самом деле он уже в полной мере проявился и в вышедшей в 1967 году книге «Ангелы Ада: странная и ужасная сага о нелегальных мотоциклетных бандах», написанной по следам года, проведенного внутри группировки. В переводе на русский языка под названием «Ангелы ала» книга была опубликована в 2001 г. Томпсон покончил с собой в 2005 году в возрасте 67 лет.

82

В названии своей песни Леннон сознательно и провокационно совместил политический призыв («Соберемся вместе!») с призывом эротическим («Кончим вместе!»). Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что “Come Together” появилась на свет уже после “Je t’aime… moi non plus” Гейнсбура.

83

Томас Гейнсборо (1727–1788) – выдающийся английский художник, портретист и пейзажист, один из основателей Королевской Академии искусств в Лондоне.

84

Сенатор Роберт Кеннеди, брат убитого в 1963 году президента Джона Кеннеди, был застрелен 6 июня 1968 года в Лос-Анджелесе в разгар предвыборной кампании по выдвижению его в качестве кандидата от Демократической партии на президентских выборах 1968 года. Синатра был дружен с братьями Кеннеди.

85

На самом деле отношение Хендрикса к контркультурному протесту, антивоенному движению и государственному гимну было отнюдь не однозначным. Он, по свидетельству друзей (вокалист The Animals Эрик Бёрдон) и некоторым своим публичным высказываниям, скорее поддерживал войну как борьбу против коммунизма в Азии. И в исполнение гимна вкладывал не столько протест, сколько впитанное с детства патриотическое чувство. Что не помешало всему контркультурному движению 1960-х, медиа и последующим комментаторам традиционно воспринимать его версию “Star Spangled Banner” именно как протест.

86

Гоморра – вместе с Содомом один из двух легендарных библейских городов, уничтоженных Богом за грехи его жителей.

87

Йоко Оно в детстве и юности занималась классическим фортепиано. Рояль Steinway Model Z, на котором была написана песня “Imagine”, был в 2000 году на аукционе в лондонском Hard Rock Café продан за 2,1 млн долларов. Покупателем стал поп-певец Джордж Майкл, сумевший победить в аукционной борьбе таких именитых соперников как Робби Уильямс и братья Ноэль и Лиам Галлахеры. Спустя год Майкл передал инструмент в Музей Beatles в Ливерпуле на вечное хранение.

88

Леннон, по всей видимости, имеет в виду Всемирный совет церквей, основанную в 1948 году международную экуменическую организацию, членами которой являются 348 христианских церквей из более чем 100 стран и представляющую около 400 миллионов христиан.

89

В связи со Спектором невозможно не прокомментировать упрек, брошенный Ленноном в открытом письме Маккартни и вспомнить, что именно Маккартни категорически возражал против «подслащенных» струнных аранжировок Спектора на Let It Be, и именно конфликт вокруг них и стал одной из последних соломинок, сломавших спину, казалось бы, непоколебимому битловскому верблюду.

90

«Свеча на ветру» (другое название – «Свет, который в тебе») – ранняя, 1960 года, пьеса Александра Солженицына. Английский перевод был издан в 1973 году.

91

Сильвия Плат (1932–1963) – жившая по большей части в Англии американская поэтесса. Страдала депрессией и покончила с собой в возрасте 30 лет.

92

( Вирджиния Вулф (1882–1941) – британская писательница. Страдала депрессией и покончила с собой.

93

«Портрет Дориана Грея» (1890) – роман ирландского писателя Оскара Уайльда (1854–1900). В романе его главный герой, несмотря на бурную, полную порочных наслаждений жизнь, не стареет. Его возраст и его пороки отражаются только на написанном в молодости его портрете.

94

Здесь же в 1972 году записывался и альбом Элтона Джона Honky Chateau, получивший в честь замка ироничное название, которое можно перевести как «Крутой замок» или «Замок-притон».

95

People’s Princess – народная принцесса, так в своей речи после смерти Дианы назвал ее тогдашний премьер-министр Тони Блэр.

96

Проявлений германофобии в массовом сознании британцев было множество. Популярная комедийная группа «Монти Пайтон» в своих скетчах неоднократно высмеивала ксенофобское отношение англичан к немцам. Пиком враждебного отношения был финальный матч Чемпионата мира по футболу 1966 года, в котором сборная Англии на стадионе «Уэмбли» триумфально обыграла команду ФРГ, и первый и пока единственный раз в своей истории стала чемпионом мира.

97

Йозеф Бойс (1921–1986) – немецкий художник, один из главных теоретиков и практиков постмодернизма.

98

Баухаус (нем. Bauhaus) – существовавшая в Германии (сначала в Веймаре, затем в Дессау и затем в Берлине) с 1919 по 1933 год школа искусств и дизайна. Оказала формирующее влияние на развитие модернистских направлений в искусстве, архитектуре и дизайне ХХ века.

99

«Берлинская трилогия» – три записанных в Западном Берлине альбома Дэвида Боуи: Low (1977), Heroes (1977) и Lodger (1979). Все три создавались при активном участии Брайана Ино и пропитаны элементами электронной музыки, амбиента и в немалой степени краут-рока (См. главу Heroes в этой книге).

100

Концерт Queen в Будапеште в 1986 году и выпущенная его концертная запись получили название Hungarian Rhapsody – «Венгерская рапсодия».

101

В 1975 году Меркьюри был еще далек от афиширования своей гомосексуальности. К моменту написания “Bohemian Rhapsody” уже были на исходе продолжавшиеся семь лет его отношения с Мэри Остин, и начался пока еще тайный роман с американцем Дэвидом Моррисом. В своей гомосексуальности Меркьюри признался Остин только в декабре 1976 года, и только тогда съехал с квартиры, в которой они жили вместе несколько лет. И лишь тогда в его интервью стали мелькать поначалу осторожные, полуигривые намеки на бисексуальность.

102

Меркьюри (настоящее имя Фаррух Булсара) по этническому происхождению принадлежит к парсам, народности, корни которой уходят в Иран.

103

Trench Town – район столицы Ямайки Кингстона, где с 12 лет жил и формировался Боб Марли. Считается родиной регги.

104

Марли отказывался от ампутации – в растафарианстве удаление части тела, «храма» духа, считается грехом.

105

Настоящее имя – Джон Лайдон. Демонстративно панковский псевдоним Роттен взят от слова rotten – гнилой.

106

Первое употребление слова «динозавр» по отношению к гигантам прог-рока и их музыке мне удалось отыскать в статье известного американского рок-критика Лестера Бэнгса. Еще в 1972 году он с издевкой писал об Emerson, Lake & Palmer: «Что на самом деле превращает ELP в могущественного динозавра – так это несусветный объем шума, который они извергают…Это музыка роботов, смикшированная человеческими модулями, которые заслуживают медалей за то, что им хоть как-то удается укротить оказавшиеся в их распоряжении аппараты. Пошел, увидел, утонул…Три эго, взрывающиеся с плотностью ненасытного циклотрона и с эмоциональным теплом фаллоимитатора».

107

Уже после смерти Прайса (он умер в 1993 году) его имя в истории рок-музыки увековечили Deep Purple в одноименной песне Vincent Price, которая вошла в их альбом Now What? (2013). Как говорил вокалист группы Иэн Гиллан, «поскольку эта запись звучала как саундтрек к ужастику, мы назвали ее “Vincent Price”».

108

Название I’m Your Fan («Я твой фан») – рифмующийся парафраз знаменитой песни Коэна “I’m Your Man”.

109

Джефф Бакли (1966–1997) утонул, купаясь в реке Миссисипи 29 мая 1997 года.

110

Я-то как раз считаю, что вокал Коэна куда более органичен для песни, чем до поры до времени куда более известная интерпретация Бакли. Интересно, что со временем именно авторская версия все больше и больше считается основополагающей, канонической.

111

«Янки Дудл» – популярная еще со времен войны за независимость американская патриотическая песня. Ее мотив долгие годы служил музыкальным позывным передач «Голоса Америки».

112

Riot grrrl – возникшее там же, где и гранж, в штате Вашингтон, и в те же ранние 1990-е движение андерграундного феминистского панка. Идеология Riot grrrl сочетала в себе радикальный феминизм, панк-рок и политику. Кроме Bikini Kill к движению принадлежали группы Huggy Bear, Heavens to Betsy, Bratmobile. Некоторые группы Riot grrrl – Tim Dresch и The Thirds Sex – акцентировали свое творчество на ЛГБТ-тематике, и их относят к направлению квиркор. В отличие от своих коллег и друзей-мужчин из групп гранжа, Riot grrrl остался субкультурным явлением и широкой популярности не получил. Влияние Riot grrrl испытали на себе российские Pussy Riot.

113

Сложенное из фамилии президента Рональда Рейгана и слова «экономика» понятие относится к проводимому пришедшей в 1981 году к власти в США республиканской администрацией Рейгана курсу на консервативную, с доминированием рыночных механизмов неолиберальную экономику, в противовес социально-ориентированной политике предыдущего президента-демократа Джимми Картера. Ярым проводником рейганомики в Британии стало и пришедшее к власти в 1979 году консервативное правительство Маргарет Тэтчер – опять же таки в противовес предыдущей полусоциалистической ориентации лейбористского правительства Джеймса Каллагэна.

114

“Parklife” – песня Blur, герой которой в своей праздности со снисходительным любопытством наблюдает за жизнью людей в парке.

115

«Прирожденные убийцы» (1994) – фильм Оливера Стоуна по сценарию Квентина Тарантино.

116

EP (extended play) – промежуточный между синглом (SP – single play) и альбомом (LP – long play) формат аудиорелиза, состоящий из большего чем сингл (одна-две), но меньшего чем альбом количества песен. Обычно на EP содержится четыре-пять песен, и стандарт звукозаписи предполагает его длительность не более 25 минут. Slim Shady EP, несмотря на свое название, был на самом деле ближе к стандартному альбому, на нем было десять песен, а его длительность превышала 36 минут.

117

Slim Shady LP содержал уже вдвое больше – двадцать треков, и длительность его была уже полноценные для CD 60 минут.

Content

Александр Кан
Главные песни ХХ века
От Дикселенда до хип-хопа

От автора

WHEN THE SAINTS GO MARCHIN’ IN Куда маршируют святые

WE SHALL OVERCOME Как христианское религиозное песнопение превратилось в универсальный гимн свободы

THE ENTERTAINER «Король рэгтайма» Скотт Джоплин и его звонкий, иронично-лукавый The Entertainer

JERUSALEM Как Emerson, Lake and Palmer познакомили рок-мир с альтернативным гимном Англии

MACK THE KNIFE Мэкки-Нож – Беня Крик Веймарской республики

THE HOUSE OF THE RISING SUN Двойной бумеранг мифического «Дома восходящего солнца»

SUMMERTIME Непреходящая магия простой песни

CARAVAN Как Дюк Эллингтон и его тромбонист Хуан Тизол посеяли первые зерна world music

CROSS ROAD BLUES Роберт Джонсон и его дьявольский перекресток блюза

BEI MIR BIST DU SCHÖN Как непритязательная песенка на идиш стала всемирным хитом, в том числе в нацистской Германии и в СССР, и благодаря «королю свинга» Бенни Гудману заронила зерно еврейского джаза

LILI MARLENE Как сентиментальная немецкая песенка стала интернациональным гимном Второй мировой

STRANGE FRUIT Билли Холидей и ее «Марсельеза» черного бунта

OVER THE RAINBOW Как непритязательная песенка из детского фильма-сказки помогала солдатам Второй мировой, стала песней века, гимном гей-движения и в конце концов улетела в космос

TAKE THE “A” TRAIN Всемирные позывные джаза

THIS LAND IS YOUR LAND Как социальная сатира-протест Вуди Гатри превратилась в альтернативный гимн Америки

WHITE CHRISTMAS Как Ирвинг Берлин и Бинг Кросби создали рождественскую сказку и превратили ее во всемирный хит

ROUND MIDNIGHT Как модернист-авангардист Телониус Монк создал самую проникновенную лирическую балладу – «национальный гимн джаза»

NATURE BOY Как еще в 1948 году меланхоличный и непритязательный поп-стандарт предвосхитил идеи и практики хиппистской контркультуры, движения нью-эйдж и единения с природой

FOLSOM PRISON BLUES/ SAN QUENTIN Тюремные блюзы Джонни Кэша – «человека в черном»

ROCK AROUND THE CLOCK Билл Хейли и его “Rock Around the Clock” – предтеча, Иоанн Креститель Великой рок-н-ролльной революции

MY FAVORITE THINGS От псевдорождественского китча из сентиментального мюзикла к джазовому шедевру и бесчисленным пародиям

TAKE FIVE/BLUE RONDO A LA TURK Как американский госдепартамент помог Дейву Брубеку и Полу Дезмонду найти новую ритмику и создать самый успешный хит в истории джаза

THE TWIST Как пухленький 18-летний паренек Чабби Чеккер запустил в мир очередное безумие – твистоманию

BLOWIN’ IN THE WIND/HARD RAIN’S GONNA FALL/THE TIMES THEY ARE A-CHANGIN’/MASTERS OF WAR Как Боб Дилан вольно или невольно стал «певцом протеста» и как он тщательно, но по большей части безуспешно, уходил от навязанного ему имиджа

GIRL FROM IPANEMA Как бразильские композитор, поэт и певица и американский саксофонист подарили миру босса-нову

THE SOUND OF SILENCE Как тихие «звуки молчания» Саймона и Гарфанкела стали гимном некоммуникабельности и отразили перелом сознания революционной эпохи 60-х

YESTERDAY Как «яичница-болтунья» стала главной песней века

(I CAN’T GET NO) SATISFACTION Как приснившийся Ричардсу рифф и (сексуальные) фрустрации Джаггера породили одну из самых великих песен в истории рока

MY GENERATION Как увезенный полицией катафалк вдохновил группу The Who на гимн поколения

RESPECT Как соул-дива Арета Франклин стала глашатаем феминизма

LIKE A ROLLING STONE Как выплеснувшийся из раздражения и фрустрации «поток ритмической блевотины» совершил переворот в популярной музыке и стал самой знаменитой песней Боба Дилана

TOMORROW NEVER KNOWS Как Джон Леннон благодаря ЛСД и «Тибетской книге мертвых» обрел психоделический путь в неведомое завтра

YELLOW SUBMARINE Как непритязательная, задорная и веселая битловская песенка стала поводом для революции в анимационном кино и одним из самых узнаваемых символов популярной культуры XX века

GOOD VIBRATIONS Как Брайан Уилсон в состязании его Beach Boys с Beatles создал «юношескую симфонию к Богу»

THE END Как смутно ощущавшийся Джимом Моррисоном эдипов комплекс породил самую страшную и самую сильную песню группы The Doors

STRAWBERRY FIELDS FOREVER/PENNY LANE Психоделическая ливерпульская симфония Beatles, или «поп-пастораль, увиденная детскими глазами»

WATERLOO SUNSET Как Рэй Дэвис, опираясь на детские воспоминания, создал лучшее творение Kinks – песню лондонского рая

ALL YOU NEED IS LOVE Как Beatles создали кульминацию и гимн «лета любви»

VENUS IN FURS/ HEROIN Как Velvet Underground привнесли “sex and drugs” в рок-н-ролл

REVOLUTION/REVOLUTION I/REVOLUTION 9 Джон Леннон и революция: принять нельзя отвергнуть

HELTER SKELTER Как невинное упражнение Пола Маккартни в шумовой музыке стало триггером одного из самых громких преступлений века, превратилось в символ конца эры любви и мира и мимоходом дало толчок возникновению хеви-метала

SYMPATHY FOR THE DEVIL Как вдохновленный булгаковским «Мастером и Маргаритой» Мик Джаггер создал манифест дьявольщины и песню-предупреждение

JE T’AIME… MOI NON PLUS Как благодаря скандально-вызывающей откровенности Сержа Гейнсбура и Джейн Биркин секс вошел в мейнстрим популярной культуры

MY WAY Как написанная другими песня стала авторски исповедальной для Фрэнка Синатры, что сделал из нее разнузданный панк Сид Вишес и почему сам певец был ею недоволен

SPACE ODDITY/STARMAN Как космическая тема вывела молодого Дэвида Боуи на орбиту мировой славы, посеяла зерно всего движения «новых романтиков», прошла с ним через всю жизнь и как его «космическая» песня в конце концов улетела в космос

WOODSTOCK Как Джони Митчелл, не попав на легендарный рок-фестиваль, создала гимн не только его самого, но и всего десятилетия 1960-х

MY SWEET LORD Гордость и слезы Джорджа Харрисона

IMAGINE Как Джон Леннон подарил миру мечту

STAIRWAY TO HEAVEN Как Джимми Пейдж и Роберт Плант создавали “Stairway to Heaven”, что стоит за ее смыслом, как они отбивались от обвинений в плагиате и почему так по-разному относятся к самой популярной песне своей группы

AMERICAN PIE Как «большая американская песня» Дона Маклина в восьми минутах нарисовала яркий и образный портрет бурного десятилетия 1960-х

REVOLUTION WILL NOT BE TELEVISED Как джазовый поэт Гил Скотт-Херон, сам того не ведая, посеял первые зерна и стал отцом-основателем и «крестным отцом» рэпа и хип-хопа

CANDLE IN THE WIND От Мэрилин к Диане: свеча многоразового использования

AUTOBAHN Kraftwerk – на электронном «автобане» из прошлого в будущее

BOHEMIAN RHAPSODY От шокирующей новизны к навязчивой вездесущности – причудливая траектория главного хита Queen

WAR/REDEMPTION SONG Как на первый взгляд расслабленные песни Боба Марли стали призывом к равенству и свободе и превратили никому не известный религиозный культ небольшого острова в Карибском море чуть ли не в мировую религию

GOD SAVE THE QUEEN Как панки-анархисты Sex Pistols испортили юбилей королевы, сами того не ведая, объявили войну Британии и создали издевательскую альтернативу национальному гимну

I FEEL LOVE Как Джорджио Мородер и Донна Саммер совершили революцию в диско и изобрели современную танцевальную музыку

HEROES Как напряженная атмосфера разделенного зловещей Стеной города, увлечение краут-роком и ненароком подсмотренное тайное свидание влюбленных породили самую знаменитую песню Дэвида Боуи

ANOTHER BRICK IN THE WALL Как школьные фрустрации Роджера Уотерса, неожиданный детский хор и нелюбимое группой диско породили самый популярный сингл Pink Floyd

O SUPERMAN Как странная песня авангардной художницы Лори Андерсон стала символом нового синтеза между поп-музыкой и «серьезным» искусством и поставила острые вопросы о взаимодействии человека, технологии и природы

THRILLER Как песня о фильме ужасов превратилась в грандиозный видеоклип, совершивший революцию в музыкальном видео, а Майкла Джексона сделала «королем поп-музыки»

HALLELUJAH Как интимный разговор Леонарда Коэна с Богом постепенно терял религиозное содержание и превратился в универсальный общечеловеческий гимн

BORN IN THE USA Что хотел сказать Брюс Спрингстин, что понял Рональд Рейган и как политикам следует быть очень осторожными с рок-музыкантами

LIKE A PRAYER Как Мадонна – искренне или по расчету – слила воедино секс и религию и породила один из самых громких скандалов в истории поп-музыки

SMELLS LIKE TEEN SPIRIT Как Курт Кобейн и его Nirvana создали гимн поколения, которое отказывалось иметь гимны

COMMON PEOPLE Как Джарвис Кокер и его Pulp вышли победителями в классовой войне между Blur и Oasis, обошли обе группы и создали музыкальный, социальный и политический гимн брит-попа

STAN Как маниакальное поклонение фана любимому музыканту в руках рэппера Эминема превратилась в наполненную подлинным трагизмом и глубокими размышлениями историю об ответственности художника перед зрителем и заодно обогатила английский язык новым понятием

Примечания