Уилла Кэсер

Моя Антония

Optima dies… prima fugit.

Virgil

Лучшие самые дни убегают… ранее всех.

Вергилий. «Георгики»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прошлым летом, в самую жаркую пору, я случайно встретил Джима Бердена в поезде, пересекавшем Айову. Мы с Джимом — старые друзья, вместе росли в маленьком городке штата Небраска, и у нас нашлось, о чем поговорить. Покуда поезд мчал нас мимо бесконечных полей спелой пшеницы и лугов, пестревших цветами, мимо захолустных городишек и дубовых рощ, поникших под солнцем, мы беседовали, сидя у большого окна вагона, где все покрылось толстым слоем красной пыли, а деревянная обшивка до того раскалилась, что к ней нельзя было прикоснуться. Эта пыль, жара и обжигающий ветер воскрешали в памяти многое. Мы толковали о том, как живется детворе в таких вот городках, затерянных среди пшеницы и кукурузы: здешний климат бодрит, он щедр на крайности — лето знойное, кругом все зеленеет и колышется под ослепительным небом, и просто дух захватывает от буйной растительности, от красок и запахов густых трав и тучных хлебов; зима лютая, малоснежная, кругом голые поля, серые, как листовое железо. Мы единодушно решили, что тот, кому не довелось провести детство в таком городке среди прерии, и представить себе всего этого не может. А те, кто здесь рос, как бы члены единого братства.

Хотя и Джим Берден, и я живем теперь в Нью-Йорке, мы почти не видимся. Джим — адвокат крупной компании Западных железных дорог и часто неделями не бывает у себя в конторе. Это одна из причин, почему мы редко встречаемся. Другая — та, что я недолюбливаю его жену. Она женщина красивая, энергичная, деятельная, но, мне кажется, довольно сухая и по своей натуре неспособна на сильные чувства. По-моему, скромные вкусы мужа раздражают ее, и она находит удовлетворение в том, что разыгрывает из себя покровительницу группы молодых художников и поэтов, обладающих весьма передовыми взглядами и весьма средними способностями. У нее есть собственные средства, и она живет своей жизнью. Однако по каким-то соображениям предпочитает оставаться миссис Джеймс Берден.

Что до Джима, разочарования не изменили его. Романтические наклонности, из-за которых в детстве над ним часто посмеивались, как раз и содействовали его успеху. Он страстно влюблен в просторы, по которым ветвится его железная дорога. И благодаря тому, что он верит в эти края и хорошо изучил их, ему удалось немало сделать для их развития.

В тот знойный день, когда мы ехали по Айове; разговор наш все время возвращался к девушке-чешке, которую мы оба когда-то хорошо знали. О ком бы мы ни вспоминали, никто не был так тесно связан со здешними местами, со здешней жизнью, с увлекательной порой нашего детства. Я совсем потерял ее из виду, а Джим через много лет разыскал ее и возобновил эту дорогую для него дружбу. Пока мы ехали в поезде, эта девушка не шла у него из головы. Он и во мне воскресил прежнюю к ней привязанность, я словно видел ее воочию.

— Время от времени я записываю все, что вспоминаю об Антонии, признался Джим. — В долгих разъездах это мое любимое развлечение. Сижу у себя в купе и пишу.

Когда я сказал, что не прочь почитать эти записи, он ответил, что непременно покажет мне их, если только когда-нибудь закончит.

Прошло несколько месяцев, и вот однажды, в непогожий зимний вечер, Джим появился у меня с большой папкой. Он внес ее в гостиную и, грея над огнем руки, сказал:

— Ну вот тебе мои записки об Антонии. Ты еще не потерял охоту с ними познакомиться? Закончил вчера вечером. Приводить их в порядок не было времени, я ведь просто писал подряд обо всем, что вспоминалось, когда я думал о ней. Получилось, наверно, нечто бесформенное. Да и названия нет.

Он прошел в соседнюю комнату, присел за письменный стол и написал на папке: «Антония». Нахмурился, подумал с минуту и прибавил впереди еще одно слово: «моя» — «Моя Антония». Теперь заглавие, видимо, пришлось ему по душе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЕМЕЙСТВО ШИМЕРДОВ

1

Впервые я услышал об Антонии во время бесконечного, как мне тогда показалось, переезда через огромную центральную равнину Северной Америки. В ту пору мне было десять лет, мои родители умерли оба в один год, и родственники отправили меня из Виргинии в Небраску к бабушке и деду. В дороге за мной присматривал уроженец Синих гор Джейк Марпол, один из подручных отца на старой ферме, ехавший теперь работать на Запад к моему деду. Джейк разбирался в жизни немногим лучше меня. До того дня, как мы пустились на поиски счастья в неизведанные края, он ни разу не ездил на поезде.

Весь путь мы проделали в сидячих вагонах, и с каждым днем копоти и грязи на нас прибавлялось и прибавлялось. Джейк покупал все, что предлагали мальчишки-разносчики: сласти, апельсины, блестящие медные пуговицы, брелоки для часов, а мне он купил книгу «Жизнь Джесси Джеймса»[1], и я до сих пор считаю ее самой интересной книгой из всех, что я читал. После Чикаго нас опекал приветливый проводник, который как свои пять пальцев знал места, куда мы ехали, и, когда мы рассказали о себе, дал нам множество советов. Он показался нам человеком бывалым, много повидавшим и объездившим чуть ли не весь свет — он так и сыпал названиями дальних штатов и городов. Бесчисленные брелоки, кольца и булавки свидетельствовали о его принадлежности к различным братствам. Даже на запонках у него красовались иероглифы — словом, знаков на нем было не меньше, чем на египетском обелиске.

Подсев к нам как-то раз поболтать, он сказал, что впереди, в вагоне для иммигрантов, едет семейство «из-за океана», и направляются они туда же, куда и мы.

— Никто из них по-английски ни слова не знает, кроме одной девочки, да и она только и может сказать: «Нам Черный Ястреб, Небраска». Ей лет двенадцать или тринадцать, чуть-чуть постарше тебя, Джим, а шустрая какая! Хочешь, я сведу тебя к ней познакомиться? И глазищи у нее красивые карие.

Последние его слова совсем меня сконфузили, я покачал головой и уткнулся в «Джесси Джеймса». Джейк одобрительно кивнул мне и сказал, что от иностранцев того и гляди подхватишь какую-нибудь заразу.

Я не помню, как мы переправились через Миссури, как целый день ехали по Небраске. Наверно, к тому времени мы пересекли уже столько рек, что я на них и смотреть перестал. Что же до Небраски, то меня поразило одно — мы ехали и ехали с утра до ночи, а Небраска все не кончалась.

Я уже давно спал, свернувшись калачиком на красном плюшевом сиденье, когда мы наконец доехали до Черного Ястреба. Джейк разбудил меня и взял за руку. Спотыкаясь, мы спустились на деревянную платформу, по которой сновали какие-то люди с фонарями. Не видно было ни города, ни даже огней вдали — нас окружала непроглядная тьма. Паровоз тяжело отдувался после долгого бега. Красные отблески топки освещали кучку людей на платформе, рядом с ними громоздились узлы и сундуки. Я понял, что это и есть семья иммигрантов, о которой рассказывал проводник. У женщины голова была повязана платком с бахромой; она прижимала к груди, словно ребенка, небольшую железную шкатулку. Возле нее стоял высокий и сутулый пожилой мужчина. Два подростка и девочка держали узлы, увязанные в клеенку, а младшая дочка цеплялась за юбку матери. К ним подошел человек с фонарем, и начался громкий, шумный разговор. Я навострил уши — ведь я впервые слышал чужую речь.

Еще один фонарь приблизился к нам. Веселый голос окликнул:

— Эй, не вы ли родственники мистера Бердена? Если так, то я за вами. Меня зовут Отто Фукс, я служу у мистера Бердена и сейчас отвезу вас к нему. Ну как, Джимми, не страшно тебе было забираться так далеко на запад?

Я с любопытством смотрел на освещенное фонарем лицо незнакомца. Казалось, он сошел прямо со страниц «Джесси Джеймса». На голове у него было сомбреро с широкой кожаной лентой и блестящей пряжкой, а концы усов, загнутые кверху, топорщились, словно рожки. Он выглядел лихим и свирепым. Наверно, подумал я, прошлое у него темное. Длинный шрам пересекал его щеку, и от этого уголок рта кривился в зловещей ухмылке. Кожа была смуглая, как у индейца, а у левого уха не хватало верхней половины. Словом, по виду — настоящий головорез. Пока он в сапогах на высоких каблуках расхаживал по платформе, подбирая наш багаж, я разглядел, что он довольно худой, но жилистый, быстрый и легкий на ногу. Он сказал, что ехать далеко, а уже ночь, и лучше отправляться поскорее. Вместе с ним мы прошли к коновязи, где стояли две повозки, и я увидел, что в одну из них укладывает вещи семейство приезжих. Другая ждала нас. Джейк сел на козлы рядом с Отто Фуксом, а я примостился на соломе, устилавшей дно повозки, и укрылся бизоньей шкурой. Повозка иммигрантов с грохотом понеслась в темноту, мы тронулись следом.

Я пробовал заснуть, но от тряски чуть не прикусил себе язык, и скоро бока у меня заныли. Когда солома примялась, лежать стало жестко. Я осторожно вылез из-под шкуры, встал на колени и выглянул из повозки. Ничего не было видно — ни деревьев, ни ручьев, ни лугов, ни холмов, ни изгородей. Наверно, впереди вилась дорога, но и ее я не мог различить в слабом свете звезд. Кругом была только земля — не сады, не пашни, а то, на чем их создают. Да, кругом была только земля, и слегка холмистая, это я хорошо чувствовал, потому что часто наша повозка со скрежетом тормозила, когда мы спускались в низину, а потом кренилась, выбираясь наверх. Мне чудилось, что весь мир остался далеко позади, что мы покинули его пределы и очутились в местах, человеку неподвластных. До сих пор я всегда видел на фоне неба знакомые очертания гор. А сейчас перед моими глазами открывался весь необъятный небесный свод, ничем не заслоненный. Мне не верилось, что покойные отец и мать смотрят на меня оттуда, — наверно, они все еще ищут меня у ручья возле овечьего загона или на белой дороге, ведущей к горным пастбищам. Даже души моих родителей остались далеко позади. Повозка громыхала во тьме, увозя меня неведомо куда. Вряд ли мне хотелось обратно домой. Доедем мы или нет, мне тоже было все равно. Между этой землей и этим небом я чувствовал, что исчезаю, превращаюсь в ничто. В тот вечер я не стал молиться, я знал: чему суждено быть, то и будет.

2

Не помню, как уже перед рассветом мы добрались до дедушкиной фермы, проехав на тяжелых рабочих лошадях почти двадцать миль. Проснулся я за полдень. Комната, где я находился, была чуть больше моей кровати, над изголовьем тихо колыхалась от теплого ветра оконная занавеска. Возле кровати, глядя на меня, стояла высокая черноволосая женщина с загорелым и морщинистым лицом; я понял, что это моя бабушка. Видно было, что она плакала, но, когда я открыл глаза, она заулыбалась, с волнением всматриваясь в мое лицо, и присела в ногах постели.

— Выспался, Джимми? — спросила она весело. И совсем другим тоном добавила, будто про себя: — До чего же ты похож на отца!

Тут я вспомнил, что мой отец когда-то был ее маленьким сынишкой, и она, должно быть, часто подымалась сюда по утрам, чтобы разбудить его, если он спал слишком долго.

— Вот тебе чистое белье, — продолжала она, поглаживая загорелой рукой одеяло. — Но сначала давай-ка спустимся в кухню, вымоешься хорошенько в чане за плитой. Одежду бери с собой, мы одни, никого нет.

«Спуститься в кухню» прозвучало для меня непривычно, дома всегда говорили «выйти на кухню». Я подхватил носки, башмаки и пошел за бабушкой через гостиную, а потом по лестнице вниз в подвал. Справа там оказалась столовая, а слева кухня. Обе комнаты были оштукатурены и побелены, штукатурка положена прямо на земляные стены. Пол был цементный. Под деревянным потолком поблескивали маленькие полуоконца с белыми занавесками, на широких подоконниках стояли горшки с геранью и плющом. В кухне вкусно пахло имбирными пряниками. Огромная плита сверкала никелем, а за ней, у стены, стояли широкая деревянная скамья и луженый чан для мытья, в который бабушка налила холодную и горячую воду. Когда она принесла мне мыло и полотенце, я заявил, что привык мыться сам.

— И уши не забудешь помыть, Джимми? Правда? Ну хорошо, ты у нас молодец!

В кухне было очень уютно. Через выходившее на запад окошко солнце освещало воду в чане, о стенку которого, с любопытством меня разглядывая, терся большой мальтийский кот. Я скреб себя щеткой, а бабушка хлопотала в столовой, пока я в тревоге не закричал:

— Бабушка, а пряники не сгорят?

Тогда она со смехом вбежала в кухню, размахивая перед собой передником, будто прогоняя кур.

Бабушка была худая и высокая, она чуть горбилась и всегда немного вытягивала вперед шею, будто прислушивалась или приглядывалась к чему-то. Когда я стал старше, я решил, что просто она постоянно думает о чем-то своем. Она была быстрая и порывистая. Ее высокий голос звучал довольно резко, в нем часто слышалось беспокойство: бабушка вечно пеклась о том, чтобы во всем соблюдались должный порядок и приличия. Смеялась она громко и, пожалуй, немного визгливо, но всегда к месту и от души. Ей было тогда пятьдесят пять лет, она выглядела крепкой и на редкость выносливой.

Одевшись, я осмотрел длинный погреб рядом с кухней. Он был вырыт под крылом дома, тоже оштукатурен и залит цементом, из него можно было по лестнице подняться к двери во двор, через которую входили в дом работники. В погребе, под окном, они мылись, возвращаясь с поля.

Пока бабушка возилась с ужином, я сел на широкую скамью за плитой, чтобы поближе познакомиться с котом — как сказала бабушка, он ловил не только мышей и крыс, но даже сусликов. Желтый солнечный зайчик перемещался по полу к лестнице, и мы с бабушкой беседовали о моем путешествии и о приехавших чехах; она объяснила, что они будут нашими ближайшими соседями. О ферме в Виргинии, где бабушка прожила столько лет, мы не говорили. Но когда мужчины вернулись с поля и все сели ужинать, бабушка начала расспрашивать Джейка о своем прежнем доме, о друзьях и соседях.

Дедушка говорил мало. Войдя, он поцеловал меня и ласково о чем-то спросил, но больше своих чувств не проявлял. Я сразу немного оробел перед ним, такой он был степенный, столько в нем было достоинства. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на деда, — его красивая волнистая, белоснежная борода. Помню, один миссионер сказал, что она совсем как у арабского шейха. Дед был совершенно лыс, и борода от этого казалась еще внушительнее.

Глаза его ничуть не походили на стариковские — ярко-синие, они смотрели зорко и холодно блестели. Зубы были ровные, белые и такие крепкие, что деду ни разу в жизни не понадобился дантист. Его тонкая кожа быстро грубела от солнца и ветра. В молодости дед был рыжий, и сейчас еще его брови отливали бронзой.

За столом мы с Отто Фуксом нет-нет да и поглядывали украдкой друг на друга. Пока бабушка готовила ужин, она успела рассказать мне, что Отто австриец, приехал сюда молодым парнем и вел полную приключений жизнь на Дальнем Западе среди рудокопов и ковбоев. В горах его железное здоровье было подорвано частыми воспалениями легких, и он на время переселился к нам, в места потеплее. В Бисмарке, немецком поселке к северу от нас, жили его родные, но он вот уже целый год работал у дедушки.

Как только ужин окончился, Отто увел меня на кухню и шепотом сообщил, что в конюшне стоит пони, которого купили для меня на распродаже; Отто объезжал его, чтобы выяснить, не водится ли за пони каких-нибудь зловредных фокусов, но тот оказался «настоящим джентльменом», и зовут его Франт. Фукс рассказывал мне про все, что мне было интересно, — и как он отморозил ухо во время бурана в Вайоминге, когда ездил там кучером на почтовом дилижансе, и как бросают лассо. Он пообещал на следующий день к заходу солнца заарканить при мне бычка. Потом принес и показал нам с Джейком свои кожаные ковбойские штаны и шпоры, достал праздничные сапоги: их голенища были расшиты необычными узорами — и розами, и двойными узлами, символами верной любви, — и силуэтами обнаженных женских фигур. «Это ангелы», — пояснил он с серьезным видом.

Перед сном Джейка и Отто позвали наверх в гостиную на молитву. Дедушка надел очки в серебряной оправе и прочел несколько псалмов. Голос его звучал проникновенно, и читал он очень увлекательно; я даже пожалел, что он не выбрал мои любимые главы из Книги царств. Когда он произносил слово «селла»[2], меня в дрожь бросало.

— …Избрал нам наследие наше, красу Иакова, которого возлюбил. Селла!

Я понятия не имел, что это слово значит, и дедушка, наверно, тоже. Но в его устах оно звучало пророчески, как самое заветное из слов.

На другое утро я выбежал пораньше, чтобы осмотреться. Мне уже объяснили, что, кроме нашего, других деревянных домов к западу от Черного Ястреба не увидишь, только дальше в поселении норвежцев есть еще несколько. Все наши соседи жили в землянках и в крытых дерном хижинах — удобных, но не слишком просторных. Наш белый дом, возвышавшийся на полтора этажа над фундаментом, был выстроен в восточном углу усадьбы, а недалеко от входа в кухню стояла ветряная мельница. От мельницы к западу усадьба шла под уклон, и там внизу располагались сараи, амбары и свинарник. Склон этот был голый, утоптанный, по нему вились размытые дождем канавы. За амбарами в неглубокой ложбине виднелся маленький грязный пруд, окруженный ржавым ивняком. Дорога от почты проходила мимо наших дверей, пересекала двор, шла вокруг пруда, а затем поворачивала на запад, вверх по отлогому холму к девственной прерии. Там, на горизонте, она огибала кукурузное поле, такое огромное, каких я раньше не видал. Это поле, да еще делянка за хлевом, засеянная сорго, были единственными возделанными участками. Вокруг, насколько хватал глаз, колыхалась жесткая и лохматая красная трава с меня ростом.

К северу от дома, перед полосой вспаханной земли, защищавшей ферму от пожаров, росли невысокие, густо посаженные развесистые клены, листья на них уже начали желтеть. Эта живая изгородь тянулась почти на четверть мили, но мне пришлось пристально вглядываться, чтобы рассмотреть ее. Низкорослые деревца терялись на фоне травы. Казалось, что трава вот-вот поглотит и эту изгородь, и терновую рощицу со сложенным из дерна курятником.

Я смотрел по сторонам, и у меня было такое чувство, что здешний край это трава, как море — вода. От красного цвета травы вся необозримая прерия казалась залитой вином или устланной только что выброшенными на сушу водорослями-багрянками. Сама трава была в постоянном движении, и мне почудилось, будто вся прерия бежит куда-то.

Я и забыл совсем, что у меня есть бабушка, а она вдруг появилась возле меня в шляпе от солнца, с мешком в руках и спросила, не хочу ли я прогуляться с ней на огород, накопать к обеду картошки.

К моему удивлению, огород оказался в четверти мили от дома, и подниматься к нему надо было по невысокому откосу мимо загона для скота. Бабушка показала мне толстую ореховую палку с медным наконечником, висевшую на кожаной петле у нее на поясе. Это, сказала она, от гремучих змей. Я тоже не должен ходить на огород без увесистой палки или большого ножа; сама она по пути туда и обратно убила этих змей великое множество. А одну девочку, что живет по дороге в Черный Ястреб, змея ужалила в ногу, и девочка проболела все лето.

Я точно помню, какой предстала предо мной прерия, когда в то сентябрьское утро я шагал рядом с бабушкой на огород по едва заметным колеям, оставленным повозками. Не знаю почему, может, я еще не пришел в себя от долгого путешествия в поезде, но только сильнее всего я ощущал вокруг себя движение — оно чувствовалось и в легком, свежем утреннем ветре, и во всем ландшафте: словно лохматая трава была просторной шкурой, под которой мчались вдаль стада диких бизонов…

Один я ни за что не отыскал бы огорода, хотя, вероятно, заметил бы большие желтые тыквы, которые лежали оголенные, так как листья уже высохли; но огород и не интересовал меня нисколько. Мне хотелось идти все дальше и дальше средь красной травы, до самого края света, а до него, казалось, рукой подать. Прозрачный воздух как бы говорил, что здесь кончается все, остаются только земля, солнце и небо, а стоит пройти еще немного вперед — будет только солнце да небо, и можно уплыть туда, подобно рыжевато-коричневым ястребам, которые парили у нас над головами, отбрасывая на траву медленно скользившие тени. И пока бабушка, взяв вилы, воткнутые в одну из борозд, копала картошку, а я выбирал ее из мягкой темной земли и клал в мешок, я все посматривал на ястребов — ведь и я мог бы парить там, наверху.

Когда бабушка собралась уходить, я сказал, что хотел бы остаться здесь ненадолго.

Она посмотрела на меня из-под полей шляпы:

— А змей не боишься?

— Немножко, — признался я, — и все равно мне хочется посидеть тут еще.

— Ну ладно, заметишь змею — не трогай ее. Большие желтые с коричневым не опасны, это ужи, они помогают разгонять сусликов. А увидишь, что из той норы кто-то выглядывает, — не пугайся. Это барсук. Он почти такой же большой, как опоссум, только на морде полоски, черные и белые. Иной раз он, бывает, утащит цыпленка, но я не разрешаю работникам обижать его. На этих новых землях привязываешься к животным. Я люблю, когда он выходит поглазеть на меня, пока я здесь копаюсь.

Бабушка перекинула мешок с картофелем через плечо и стала спускаться с холма, слегка наклоняясь вперед. Тропинка вилась по дну лощины; дойдя до первого поворота, бабушка помахала мне рукой и скрылась из виду. Я остался один, и мне было легко и спокойно — это новое чувство не покидало меня.

Я сел посреди огорода, чтобы змеи не могли незаметно ко мне подползти, и прислонился к нагретой солнцем желтой тыкве. В бороздах росли кустики пузырчатой вишни, усыпанные плодами. Я отвернул тонкие, как бумага, треугольные чешуйки, прикрывавшие ягоды, и съел несколько штук. Вокруг меня среди засохших плетей тыквы выделывали отчаянные трюки гигантские кузнечики, вдвое больше тех, что мне доводилось видеть раньше. Взад и вперед по вспаханной земле сновали суслики. На дне лощины ветер был не такой сильный, но наверху, у ее краев, он пел свою протяжную песню, и я видел, как клонится высокая трава. Земля подо мной была теплая, теплой она была и на ощупь, когда я крошил ее в пальцах. Откуда ни возьмись появились занятные красные жучки и целыми полчищами медленно ползали вокруг. Их пунцовые с черными пятнышками спинки блестели как лакированные. Я сидел тихо-тихо. Ничего не происходило. Я ничего и не ждал. Я просто подставлял себя солнцу, впитывая его тепло, так же как тыквы, и больше мне ничего не хотелось. Я был совершенно счастлив. Наверно, такое чувство мы испытываем, когда, умирая, сливаемся с чем-то бесконечным, будь то солнце или воздух, добро или мудрость. Во всяком случае, раствориться в чем-то огромном и вечном — это и есть счастье. И приходит оно незаметно, как сон.

3

В воскресенье утром Отто Фукс должен был отвезти нас знакомиться с новыми соседями — чехами. Мы решили захватить с собой кое-какие припасы ведь чехи поселились в необжитых местах, у них нет ни огорода, ни курятника, только маленький клочок вспаханной земли. Фукс принес из погреба мешок картошки и копченый окорок, а бабушка уложила в солому, устилавшую повозку, несколько караваев хлеба, который пекла вчера, горшочек масла и пироги с тыквой. Мы взгромоздились на козлы, и лошади затрусили мимо пруда по дороге, подымавшейся к большому кукурузному полю.

Мне хотелось скорее узнать, что откроется за этим полем, но там оказалась только красная трава, и ничего больше, хотя с козел было видно далеко. Дорога петляла, как затравленный зверь, обходя глубокие лощины, пересекая широкие и пологие. А вдоль дороги, на всех ее поворотах, росли подсолнухи — многие высотой с небольшое деревцо — с крупными шершавыми листьями и с множеством побегов, увенчанных цветами. Подсолнухи прорезали прерию золотой лентой. То и дело какая-нибудь из лошадей захватывала губами цветущий стебель и принималась жевать его на ходу, а цветы качались в такт движению ее челюстей, пока не скрывались в пасти.

Дорогой бабушка рассказала мне, что чехи купили участок у своего земляка Питера Крайека, и взял он с них втридорога. Еще живя на родине, они заключили сделку с Крайеком через его двоюродного брата, который приходился родственником и миссис Шимерде. Шимерды были первыми поселенцами-чехами в нашей округе. Только Крайек мог быть им переводчиком, а переводил он как хотел. Они совсем не знали английского, не могли ни совета спросить, ни объяснить, в чем нуждаются. Фукс сказал, что один их сын, уже взрослый и сильный, сможет работать в поле, а вот отец старый, немощный и в земледелии ничего не смыслит. У себя дома он был ткачом, слыл большим искусником по части гобеленов и обивочных тканей. Он привез с собой скрипку, но здесь от нее будет мало проку, хотя в Чехии он прирабатывал, играя на ней.

— Если они приличные люди, жаль мне их, — сказала бабушка, — зимой в этой дыре у Крайека им туго придется. Даже землянкой ее не назовешь, барсучья нора и та лучше. Говорят, Крайек навязал им за двадцать долларов старую плиту, а она и десяти не стоит.

— Так оно и есть, мэм, — подхватил Отто. — Да еще всучил им в придачу своего быка и двух старых кляч и содрал как за хорошую упряжку. Я бы их предупредил насчет лошадей, старик немного понимает по-немецки, да все равно толку не будет. Чехи сроду не доверяли австрийцам.

Бабушка с любопытством посмотрела на него:

— Почему же?

Фукс нахмурился и сморщил нос:

— Да знаете, мэм, это все политика, долго объяснять.

Местность становилась все более холмистой; мне сказали, что мы приближаемся к ручью Скво — он протекает через западную половину участка Шимердов, и земля их поэтому малопригодна для обработки. Вскоре показались неровные, поросшие травой уступы глинистого оврага, по дну которого извивался ручей, и мы увидели блестящие верхушки тополей и ясеней, росших внизу. Многие тополя уже начали по-осеннему желтеть и теперь из-за этих желтых листьев да блестящей коры стали похожими на сказочные деревья из серебра и золота.

Мы подъезжали к жилищу Шимердов, а вокруг, сколько я ни вглядывался, были все те же ощетинившиеся красной травой пригорки и овраги с бугристыми откосами и длинными корнями, свисавшими там, где осыпалась земля. Вдруг на одном из откосов я заметил какое-то подобие сарая, крытого сухой красной, будто вино, травой, что росла повсюду. Рядом с сараем стоял покосившийся остов старой ветряной мельницы без колеса. Мы подъехали к этому строению, чтобы привязать лошадей, и тут я увидел прямо в откосе дверь и окно, глубоко ушедшие в землю. Дверь была открыта, из нее выскочили женщина и девочка лет четырнадцати и выжидающе уставились на нас. За ними следом вышла еще одна девочка, совсем маленькая. Голова женщины была повязана тем же вышитым платком с шелковой бахромой, который я заметил, когда они сошли с поезда в Черном Ястребе. Женщина была не старая, но и не молодая. На ее живом, подвижном лице с острым подбородком хитро блестели маленькие глаза. Она крепко пожала руку бабушки.

— Рада, очень рада, — выговорила она с трудом. Она показала на жилище, из которого появилась, и добавила: — Дом плохо, плохо дом.

Бабушка кивнула и стала ее утешать:

— Ничего, пройдет время, устроитесь, миссис Шимерда, и дом у вас будет хороший.

С иностранцами бабушка всегда разговаривала очень громко, как с глухими. Она объяснила миссис Шимерде наши добрые намерения, и та взяла хлеб, даже понюхала его, а потом с живым любопытством стала рассматривать пироги, приговаривая:

— Много хорошо, много спасибо!

И опять потрясла бабушкину руку.

Из землянки вышел старший сын Шимердов, Амброз — они произносили его имя по-своему: Амброш, — и остановился рядом с матерью. Это был коренастый, широкоплечий парень лет девятнадцати, коротко остриженный, с плоским затылком и широким плоским лицом. Темные маленькие глаза смотрели еще более хитро и подозрительно, чем у матери, он так и впился взглядом в провизию. Семья уже три дня сидела на кукурузных лепешках и сорговой патоке.

Младшая девочка была славная, но Антония — они делали ударение на первом слоге ее имени — показалась мне лучше всех. Я сразу вспомнил, что говорил кондуктор о ее глазах. Они были большие, ласковые, полные света, как темные лесные озера, когда их темная вода оживает под солнечным лучом. На смуглых щеках горел яркий густой румянец. Каштановые волосы вились буйными кудрями. Младшая белокурая девочка по имени Юлька казалась тихой и послушной. Пока я неловко переминался с ноги на ногу перед сестрами, из хлева вышел Крайек — узнать, что происходит. За ним появился еще один сын Шимердов. Даже издали бросалось в глаза, что с ним не все ладно. Он приближался к нам, издавая какие-то нечленораздельные звуки, а потом поднял ладони и растопырил пальцы — на них, как на утиных лапах, были перепонки, доходившие до первого сустава. Заметив, что я отшатнулся, он радостно закукарекал: «Ку-ка-ре-ку» — совсем как петух. Мать нахмурилась, строго прикрикнула: «Марек!» — и быстро заговорила с Крайеком на своем языке.

— Она просит сказать вам, миссис Берден, что он никого не тронет. Такой уж уродился. Остальные дети все нормальные. Вот из Амброша выйдет хороший фермер! — Он хлопнул юношу по спине, и тот самодовольно ухмыльнулся.

В этот момент из вырытой в откосе двери появился мистер Шимерда. Он был без шапки, с зачесанными назад густыми серебристо-седыми волосами. Волосы были такие длинные, что пышно вились за ушами, и, глядя на него, я вспомнил старинные портреты, которые видел в Виргинии. Он был высок, строен, с покатыми узкими плечами. Взглянув на нас с благодарностью, он взял бабушкину руку и склонился над ней. Я тут же заметил, какие у него красивые белые руки. Почему-то они казались спокойными и умелыми. Глубоко посаженные глаза смотрели печально. Лицо было крупное, с резкими чертами, но чем-то напоминало потухший костер — как будто в нем угасли свет и тепло. Все в этом пожилом человеке отвечало его исполненной достоинства осанке. Он и одет был тщательно. Под сюртуком виднелся вязаный серый жилет, вместо воротничка вокруг шеи аккуратно повязан и заколот розовой коралловой булавкой шелковый шарф, зеленый, с бронзовым отливом. Пока Крайек переводил мистеру Шимерде бабушкины слова, Антония подошла ко мне и приветливо протянула руку. Через секунду мы уже мчались по крутому склону, а за нами семенила Юлька.

Когда мы взбежали наверх, нам стали видны золотые верхушки деревьев, я показал на них, и Антония засмеялась, крепко сжав мне руку, будто хотела сказать, как она рада моему приезду. Мы бросились взапуски к ручью Скво и бежали, пока из-под ног у нас чуть не унеслась земля, — обрыв уходил так круто вниз, что, сделай мы еще шаг, мы угодили бы прямо на верхушки деревьев. Запыхавшись, мы остановились на краю обрыва, глядя на деревья и кусты внизу. Ветер был такой сильный, что мне пришлось придерживать шапку, а у девочек раздувались юбки. Видно, Антонии это нравилось, она держала сестренку за руку и тараторила без умолку, и мне казалось, что их речь куда быстрее нашей. Она взглянула на меня, глаза у нее горели — столько ей всего хотелось сказать.

— Имя? Имя как? — спросила она, тронув меня за плечо. Я сказал ей, как меня зовут, она повторила сама и заставила повторить Юльку. Затем указала на золотой тополь, над которым мы стояли, и снова спросила:

— Как имя?

Мы сели, устроившись в высокой красной траве как в гнезде, Юлька поджала ноги, словно зайчонок, и занялась кузнечиками. Антония показала на небо и вопросительно уставилась на меня. Я ответил, что это небо, но она не успокоилась и показала на мои глаза. Я сказал: «Глаза», Антония повторила, и получилось «га-ла-са». Она показала на небо, потом на мои глаза, снова на небо — так быстро и нетерпеливо, что совсем сбила меня с толку, я понять не мог, чего она хочет. Вдруг она привстала на колени и в волнении сжала кулаки. Потом поднесла палец к своим глазам, потрясла головой, показала на мои, опять на небо и горячо закивала.

— А! — догадался я. — Голубое! Небо голубое!

Она захлопала в ладоши и стала твердить: «Небо голубое, голубые га-ла-са!», словно ее это очень забавляло. Пока мы сидели в своем гнезде, укрывшись от ветра, Антония запомнила десятка два слов. Она была смышленая и очень хотела поскорей научиться говорить по-английски. Мы спрятались так глубоко в траве, что видели только синее небо над собой да золотое дерево впереди. Нам было удивительно хорошо. Несколько раз повторив новые слова, Антония вдруг решила подарить мне серебряное резное колечко, которое носила на среднем пальце. Она уговаривала меня и настаивала, но я отказался наотрез. Колечко ее было мне ни к чему, и вообще я считал, что дико и странно дарить его мальчику, которого она видит первый раз в жизни. Неудивительно, что Крайек обманывает этих людей как хочет, раз они так поступают.

Пока мы пререкались из-за кольца, я услышал чей-то грустный голос: «Ан-то-ни-я! Ан-то-ни-я!» Она вскочила как заяц. «Татинек!» — закричала она, и мы побежали навстречу ее отцу. Антония подскочила к нему первая, схватила его руку и поцеловала ее. Когда подошел я, мистер Шимерда коснулся моего плеча и несколько секунд пытливо вглядывался мне в глаза. Я немного сконфузился, я не привык, чтобы взрослые так пристально ко мне присматривались.

Вместе с мистером Шимердой мы вернулись к землянке, где бабушка уже поджидала меня. Перед тем как я сел в повозку, отец Антонии вынул из кармана книжку, раскрыл ее и показал мне — на странице было два алфавита: английский и чешский. Он дал эту книгу бабушке, посмотрел на нее просительно и сказал так проникновенно, что я этого никогда не забуду:

— Учи-те, учи-те мою Антонию!

4

В тот же вечер, в воскресенье, я впервые долго катался на пони под присмотром Отто Фукса. После этого мы с Франтом дважды в неделю отправлялись на почту за шесть миль от нашего дома, и я экономил взрослым немало времени, разъезжая со всякими поручениями по соседям. Когда надо было что-либо одолжить или сообщить, что в крытой дерном школе состоится проповедь, всегда посылали меня. Прежде по таким делам ездил Фукс, закончив работу на ферме.

Сколько лет прошло, а в памяти моей так и не потускнели воспоминания о той первой чудесной осени. Передо мной простиралась невозделанная земля, изгородей тогда не ставили, и я волен был ехать по заросшим травой взгорьям куда глаза глядят, уверенный, что пони все равно привезет меня домой. Иногда я пускался по дорогам, обсаженным подсолнухами. Фукс рассказывал, что подсолнечники завезли сюда мормоны; когда, спасаясь от гонений, они покидали Миссури и уходили в необжитые края в поисках места, где смогут молиться богу по-своему, их первый разведывательный отряд, проходя через прерии в Юту, разбрасывал по дороге семена подсолнухов. А годом позже вслед за мужчинами потянулись фургоны с женщинами и детьми, и подсолнухи указывали им путь. Ботаники, наверно, не подтвердят теорию Отто, а скажут, что подсолнухи испокон века росли на здешних равнинах. И все-таки эта легенда засела у меня в голове, и дороги, обсаженные подсолнухами, всегда кажутся мне дорогами к свободе.

Я любил медленно трусить вдоль бледно-желтых кукурузных полей и выискивать на обочинах сырые места, где рос водяной перец; к осени он сделался ярко-медный, и узкие коричневые листья коконом завились вокруг узловатых стеблей. Бывало, я отправлялся к югу проведать наших соседей немцев, полюбоваться там катальповой рощей или большим вязом, который поднимался из глубокой расселины, а в ветвях его свил гнездо ястреб. Деревья у нас были такой редкостью, и вырасти им стоило таких трудов, что мы беспокоились о каждом и навещали их, как людей. Вероятно, именно потому, что этот однообразный коричнево-ржавый ландшафт не изобиловал примечательными чертами, любая из них была нам дорога.

Иной раз я направлял пони на север, к большой колонии луговых собачек[3], и наблюдал, как вечером возвращаются домой коричневые земляные совы и вместе с собачками скрываются под землей, где у них были гнезда. Антония Шимерда любила ездить со мной, и мы дивились этим странным птицам, привыкшим жить в подземелье. В тех местах приходилось все время быть начеку — вокруг так и кишели гремучие змеи. Здесь, среди совершенно беззащитных луговых собачек и сов, им легко было добыть пищу: змеи забирались в уютные норы и поедали яйца и детенышей. Мы жалели сов. Грустно было видеть, как на закате они спешат к своим гнездам и исчезают под землей. Но в конце концов, решили мы, раз эти пернатые согласны на такую жизнь, значит, они вовсе безмозглые. Поблизости от колонии луговых собачек не было ни прудов, ни ручья. Отто Фукс рассказывал, что видел обширные поселения собачек в пустыне, где на пятьдесят миль вокруг никакой воды не отыщешь; он уверял, что их норы уходят вниз на глубину чуть ли не двухсот футов и достигают подземных источников. Антония говорила, что не верит этому, скорей всего собачки, как кролики, пьют утреннюю росу.

Антония обо всем имела свое мнение и скоро научилась выражать его по-английски. Почти каждый день она прибегала через прерию к нам, и я учил ее читать. Миссис Шимерда ворчала, однако понимала, что хоть кто-то в семье должен знать английский. Часто после урока мы уходили на арбузную делянку за огородом. Я раскалывал арбузы большим старым ножом, мы вытаскивали сахарные середки и уплетали их, а сок струился у нас по рукам. Белые арбузы, предназначенные на рождество, мы не трогали, но присматривались к ним с любопытством. Их сорвут позже, когда ударят морозы, и будут есть зимой. После долгих недель, проведенных в океане, семья Шимердов изголодалась по фруктам. Обе девочки могли часами бродить вдоль кукурузных полей в поисках пузырчатой вишни.

Антонии нравилось помогать моей бабушке на кухне, учиться у нее хозяйничать и стряпать. Стоит, бывало, возле бабушки и следит за каждым ее движением. Мы охотно верили, что у себя на родине миссис Шимерда была хорошей хозяйкой, но в непривычных условиях дела у нее не ладились, да и условия были прескверные, спору нет!

Помню наш ужас, когда мы увидели, каким глинисто-серым, кислым хлебом кормит она своих домочадцев. Оказалось, она замешивает тесто в старой оловянной мере, которой Крайек пользовался в хлеву. Когда она вынимала готовое тесто, часть его приставала к стенкам, и миссис Шимерда прятала меру на полку за плитой — пусть остатки бродят! В следующий раз, собираясь печь хлеб, она соскребала старое тесто, и оно служило ей закваской.

В те первые месяцы Шимерды не отваживались ездить в Черный Ястреб. Крайек поддерживал в них уверенность, что там они каким-то таинственным образом лишатся всех своих денег. Они ненавидели Крайека, но цеплялись за него, ведь только с ним они могли поговорить, узнать новости. Он, мистер Шимерда и мальчики спали в земляном сарае, где держали и быка. Шимерды кормили Крайека и терпели его присутствие по той же причине, по какой луговые собачки и совы терпели гремучих змей: они не знали, как от него избавиться.

5

Мы понимали, что нашим соседям чехам живется трудно, но обе девочки были беспечны и никогда не жаловались. Они с радостью хватались за любую возможность забыть о домашних невзгодах, им хотелось носиться со мной по прерии, вспугивая кроликов и целые выводки куропаток.

Помню, как однажды Антония вбежала к нам в кухню и взволнованно сообщила:

— Папа нашел друзья, русские мужчины. Я ходила вчера с ним и много-много понимала. Они хорошие, миссис Берден. Один толстый всегда смеялся. Мы все смеялись. Я в первый раз смотрела, как папа смеялся в этой стране. Очень хорошо!

Я спросил, не про тех ли русских она говорит, что живут неподалеку от большой колонии луговых собачек. Меня так и подмывало заглянуть к ним, когда я ездил в ту сторону на своем пони, но один из русских казался очень грозным, и я его побаивался. Россия в моем представлении была самой далекой из всех стран — дальше Китая, где-то около Северного полюса. Из всех непонятных, лишившихся родины переселенцев эти двое русских были самыми непонятными, и держались они особняком. Их фамилии никто не мог выговорить, поэтому их называли просто Питер и Павел. Со всеми жителями нашей местности они объяснялись знаками и до приезда Шимердов не имели друзей. Крайек немного понимал их язык, но однажды обманул их в какой-то сделке, и русские его сторонились. Говорили, что высокий русский, Павел, анархист; он, конечно, никому не мог изложить свои взгляды, и решили так, вероятно, из-за его привычки бурно жестикулировать да из-за воинственного и несколько возбужденного вида. Когда-то он, наверно, был очень сильный, но сейчас кожа туго обтягивала его высокие скулы, и весь он, огромный, с длинными костлявыми руками и ногами, выглядел изнуренным. Он хрипло дышал и непрерывно кашлял.

Его товарищ, Питер, был совсем другой: низенький, кривоногий и пухлый, как булка. Он словно всегда радовался, встречая кого-нибудь на дороге, улыбался и снимал шапку перед каждым, будь то мужчина или женщина. Издали, когда он ехал в своей повозке, его можно было принять за старика — светлые, как лен, волосы и борода казались седыми на солнце. Густые и кудрявые, они походили на шелковистую пряжу. Из этих кудрей, будто арбуз из зелени, выглядывало его круглое, курносое розовое лицо. Все звали его Курчавый Питер или Русский Питер.

Оба русских были прекрасными работниками и летом вместе нанимались работать на окрестные фермы. Я слышал, как посмеивались наши соседи над тем, что Питер каждый вечер возвращается домой подоить корову. Другие поселенцы-холостяки обходились консервированным молоком — так было проще. Иногда Питер заглядывал в школу, где читали проповеди. Там-то я в первый раз его и увидел — он сидел у дверей на низкой скамье, смущенно пряча под нее босые ноги, и мял в руках плюшевую шапку.

С тех пор как мистер Шимерда познакомился с русскими, он ходил к ним почти каждый вечер и иногда брал с собой Антонию. Она рассказала мне, что они приехали из той части России, где язык похож на чешский, и, если я хочу побывать у них в гостях, она сможет мне переводить. И вот однажды, пока не наступили сильные морозы, мы поехали к ним на моем Франте.

Русские жили в аккуратном бревенчатом доме, выстроенном на поросшем травой холме, с колодцем сбоку от крыльца. Подымаясь к дому, мы миновали большой участок, засаженный арбузами, и огород, где среди зелени выделялись желтые огурцы и кабачки. Питера мы отыскали во дворе за кухней склоненным над лоханью. Он так усердно тер белье, что не слышал, как мы подошли. Его тело тряслось в такт стирке, и мы, стоя сзади, потешались, глядя на его кудлатую голову и кривые ноги. Он выпрямился, чтоб поздороваться с нами, и с его толстого носа на курчавую бороду заструился пот. Питер вытер руки и, видно, был рад случаю бросить стирку. Он повел нас вниз показать кур, потом на пригорок, где паслась корова. По дороге он объяснял Антонии, что у него на родине коровы есть только у богатых, а здесь каждый может иметь корову, была бы охота за ней ухаживать. Павел часто болеет, и молоко ему очень полезно, из молока можно сделать и масло, если сбивать сметану деревянной ложкой. Питер очень любил свою корову. Переставляя колышек, за который она была привязана, он похлопывал ее по бокам и что-то приговаривал по-русски.

Поводив нас по огороду, Питер навалил на тачку арбузы и повез ее на холм. Павла не было дома. Он помогал кому-то рыть колодец. Русские устроились очень уютно, и меня это удивило, ведь они жили бобылями. В комнате рядом с кухней была пристроена к стене широкая двуспальная кровать, опрятно застеленная, с голубыми ситцевыми простынями и такими же наволочками. Ружья, седла, рабочую утварь, старую одежду и обувь Питер и Павел держали в маленьком чулане с окном. В этот день на полу были разложены пузатые желтые огурцы, кукуруза и бобы — их сушили на зиму. В доме не было ни ставней, ни сеток, все окна и двери стояли настежь, впуская солнечный свет, а заодно и мух.

Питер выложил арбузы в ряд на столе, покрытом клеенкой, и угрожающе занес над ними нож, каким разделывают мясо. Не успевало острие коснуться арбуза, как он с аппетитным хрустом раскалывался от собственной спелости. Питер дал нам ножи, но не поставил тарелок, и скоро весь стол был залит арбузным соком, в котором плавали арбузные семечки. Я в жизни не видел, чтобы кто-нибудь мог съесть столько арбузов, сколько съел Питер. Он уверял, что арбузы очень полезны — лучше всяких лекарств, и у него на родине в это время года многие только ими и держатся. Питер оказался очень веселым и радушным хозяином. Раз, глядя на Антонию, он вздохнул и сказал, что, останься он дома, в России, у него была бы теперь такая же славная дочка, она стряпала бы ему и хлопотала по хозяйству. Он объяснил, что ему пришлось покинуть свою страну из-за «больших неприятностей».

Когда мы собрались уходить, Питер начал растерянно озираться, ища, чем бы нас развлечь. Сбегав в чулан, он принес ярко размалеванную гармошку, сел на скамью и, широко расставив толстые ноги, принялся играть — словно целый оркестр зазвучал. Мелодии были то веселые, то совсем печальные, и Питер время от времени напевал слова.

Перед нашим уходом он насыпал целый мешок спелых огурцов для миссис Шимерды и дал нам молока в банке из-под сала, чтобы их сварить. Я никогда не слышал, что огурцы варят, но Антония уверила меня, что это очень вкусно. Всю дорогу домой мы шли пешком, чтобы не расплескать молоко, и пони вели под уздцы.

6

Однажды после обеда я учил Антонию читать, сидя на теплом травянистом пригорке, где жил барсук. День был пронизан солнечным светом, но в воздухе чувствовалось дыхание зимы. Утром я заметил, что маленький пруд, где купали лошадей, подернулся ледком, а проходя по огороду, мы увидели скользкую зеленую кучу — это полегла высокая спаржа, усыпанная красными ягодами.

Тони была босиком, в легком ситцевом платье и дрожала от холода, пока мы не уселись на припеке в лучах яркого солнца. Она уже могла болтать со мной почти обо всем. В этот раз она рассказывала, как ценится на ее родине наш любимец барсук, как для охоты на него держат особую породу собак с очень короткими лапами. Эти собаки, говорила она, бросаются прямо в барсучью нору, оттуда несется лай и визг, и там в страшной драке они убивают барсука. Потом пес выбирается наружу, весь искусанный, исцарапанный, а хозяин ласкает и хвалит его. Антония видела собаку, которой за каждого убитого барсука вешали на ошейник звезду.

В тот день необычайно разрезвились кролики. То и дело они появлялись рядом с нами и стремглав неслись вниз, в лощину, будто играли в какую-то игру. Но крошечные жужжащие обитатели травы уже все погибли — все, кроме одного. Пока мы лежали на теплом пригорке, из бизоновой травы с трудом выкарабкалось маленькое бледно-зеленое насекомое и попыталось прыгнуть в кустик бородача. Промахнулось, упало на землю, и голова его поникла между длинными голенастыми ногами, а усики так трепетали, словно оно ждало, что вот-вот кто-нибудь его прикончит. Тони осторожно взяла его в руки, согрела и стала весело и терпеливо утешать на своем языке. И вдруг насекомое запело — едва слышно заверещало надтреснутым голосом. Тони рассмеялась и поднесла его к уху, но я заметил, что на глаза у нее навернулись слезы. Она рассказала, что в ее родной деревне жила старая нищенка, которая продавала целебные корни и травы, собранные в лесу. Если ее впускали в дом и позволяли погреться у огня, она пела детям песни таким же надтреснутым голосом. Нищенку звали Старая Гата, дети радовались ей и припрятывали для нее пирожки и сласти.

Когда противоположный склон начал отбрасывать узкую тень, мы поняли, что пора домой: стоило солнцу спуститься пониже, и сразу становилось холодно, а платье у Антонии было совсем легкое. Но что же нам делать с этим хрупким насекомым, которого мы так опрометчиво вернули к жизни? Я предложил спрятать его в карман, но Антония замотала головой, осторожно посадила зеленого прыгуна себе в волосы и накинула сверху большой платок. Я сказал, что провожу ее до места, откуда виден ручей Скво, а потом побегу домой. Мы не спеша зашагали по прерии, залитой волшебным предвечерним светом, и нам было очень хорошо.

Такие дни стояли всю ту осень, а я никак не мог к ним привыкнуть. Перед нами до самого горизонта, на много миль вокруг, отливала медью красная трава, пылавшая в лучах солнца, которое в этот поздний час светило еще неистовей и ярче, чем в остальное время дня. Желтые кукурузные поля блестели червонным золотом, стога порозовели, от них пролегли длинные тени. Казалось, вся прерия горит и не сгорает, словно неопалимая купина. Это был час победного торжества, триумфального завершения, кончины героя юного и увенчанного славой. Час внезапного преображения, высшая точка прошедшего дня.

Сколько раз мы с Антонией бродили по прерии посреди всего этого великолепия! И две длинные тени — два темных пятна на ржавой траве двигались перед нами или бежали следом.

В тот день мы долго шагали молча, а край солнца спускался все ниже к горизонту, и тут мы увидели на гребне холма человека с ружьем на плече. Он медленно брел, словно сам не зная — куда. Мы бегом бросились за ним вдогонку.

— Папа все время болеет, — запыхавшись, сказала Антония, — посмотри, Джим, его вид плохой.

Когда мы приблизились к мистеру Шимерде, она окликнула его, он поднял голову и огляделся. Тони подбежала к отцу, схватила его руку и прижалась к ней щекой. Только ей удавалось вывести мистера Шимерду из состояния отрешенности, в котором он, по-видимому, постоянно находился. Он отцепил от пояса сумку, показал нам трех подстреленных кроликов и, глянув на Антонию с бледным подобием улыбки, начал что-то объяснять ей по-чешски. Антония обернулась ко мне.

— Татинек делает мне маленькая шапка из меха, маленькая шапка к зиме! радостно воскликнула она. — Мясо — кушать, мех — для шапки. — Она стала загибать пальцы, перечисляя все блага, которые принесут им кролики.

Отец хотел погладить ее по голове, но Антония перехватила его руку и осторожно отвела ее, что-то быстро говоря. Я расслышал имя: «Старая Гата». Мистер Шимерда развязал платок, раздвинул волосы дочери и загляделся на зеленого певца. Когда тот неуверенно застрекотал, мистер Шимерда стал слушать с таким выражением на лице, словно раздалась прекрасная музыка.

Я поднял с земли его ружье — тяжелое и короткое, с головой оленя на курке, — диковинная штука, вывезенная мистером Шимердой с родины. Заметив, что я рассматриваю ружье, он перевел на меня отсутствующий взгляд, и мне, как всегда, показалось, что он смотрит так, будто я где-то на дне колодца. Потом он заговорил серьезно и ласково, и Антония стала переводить:

— Татинек говорит, когда ты большой, он дает тебе свое ружье. Хорошее ружье из Чехии. Оно было у большого человека, очень богатого, таких здесь нет, тот человек имел много поля, много леса, много дома. Папа играл ему на свадьбе, он дает папе красивое ружье, а папа дает его тебе.

Я порадовался тому, что эта затея откладывается на будущее. Шимерды готовы были раздать все, что имели, других таких людей я не встречал. Даже мать Антонии вечно предлагала мне что-нибудь, правда, я знал, что в ответ она ждет чего-то существенного. Так мы стояли мирно втроем, а обессиленный артист, спрятанный в волосах Антонии, все тянул свою скрипучую песенку. Мистер Шимерда, слушая его, улыбался так грустно, с таким сочувствием к бедным тварям, что мне никогда этого не забыть. Солнце зашло, и сразу стало холодно, запахло землей и высохшей травой. Антония и ее отец, держась за руки, пошли к себе, а я застегнул куртку на все пуговицы и наперегонки со своей тенью побежал домой.

7

Я очень любил Антонию, но терпеть не мог, когда она иной раз разговаривала со мной свысока. Ведь я все-таки был мальчик, а она девчонка, хотя на четыре года старше и больше повидала; от ее покровительственного тона меня просто коробило. Однако еще до конца осени Антония стала относиться ко мне как к ровне и прислушивалась к моим словам теперь уже не только во время наших уроков. Случилось это из-за пережитого нами приключения.

Как-то раз я ехал проведать Шимердов и встретил по дороге Антонию, которая бежала к русским одолжить для Амброша лопату. Я предложил подвезти ее на пони, и она уселась позади меня. Ночью опять выдались заморозки без снега, и чистый воздух пьянил, как вино. Дороги, обсаженные подсолнухами, за неделю утратили всю свою красоту — на много миль впереди вместо золотых цветов торчали бурые, колючие шуршащие стебли.

Русский Питер копал картошку. Мы с удовольствием вошли в дом, погрелись в кухне у плиты, полюбовались в чулане на груду кабачков и арбузов, заготовленных на зиму. Когда, прихватив лопату, мы ехали обратно, Антонии пришло в голову остановиться возле колонии луговых собачек и раскопать одну из нор. Мы сможем проверить, как идут ходы, прямо вниз или горизонтально, как и у кротов, сообщаются ли они между собой и устилают ли совы перьями свои подземные гнезда. А может быть, нам даже удастся раздобыть совиные яйца, змеиную кожу или маленьких щенков.

Поселение луговых собачек занимало акров десять. Общипанная грызунами трава на всем этом пространстве была короткой и ровной, так что среди красной лохматой равнины выделялось серое бархатистое пятно. Норы находились на равных расстояниях одна от другой, как городские дома, разделенные улицами и проспектами. Сразу чувствовалось, что все здесь добрые соседи и жизнь у них течет размеренно.

Я привязал Франта внизу в ложбине, и мы с Антонией пошли осматривать норы, выбирая, какую из них легче разрыть. Десятки собачек, как обычно, спокойно сидели на задних лапках у входа в свои жилища. Едва мы подходили ближе, они начинали тявкать, трясли хвостами и спешили юркнуть под землю. Рядом с норами виднелись кучки песка и гравия, нарытого, как мы решили, глубоко под землей. Там и сям мы натыкались на большие кучи мелких камней, а никаких нор поблизости от них не было. Если весь этот гравий нарыли собачки, то как им удалось оттащить его так далеко? На одной из этих куч меня и подстерегала опасность.

Мы осматривали большую нору с двумя входами. Ходы спускались под землю отлого, и нам было видно, как они соединяются и какая внутри пыль, словно на узкой проселочной дороге, по которой много ездят. Пригнувшись, я попятился от норы и вдруг услышал отчаянный вопль Антонии. Она указывала на что-то за моей спиной и кричала по-чешски. Я круто повернулся и на куче сухого гравия увидел огромнейшую змею. Она грелась на солнце после морозной ночи, и, наверно, крик Антонии ее разбудил. Когда я обернулся, змея лежала свободно, изогнувшись в виде буквы «W». Но вот по телу ее прошло движение, и она начала медленно сворачиваться в клубок. Тут я увидел, что это не просто громадная змея, а настоящее чудище, каких показывают в цирке. От отвратительных, словно переливающихся движений ее скользкого тела меня замутило. Змея была толщиной с мою ногу, и казалось, ее жерновами не задавишь — такая она живучая. Змея подняла мерзкую головку и загремела трещоткой. Я не бросился бежать, у меня этого и в мыслях не было, будь у меня прямо за спиной каменная стена, хуже бы мне не стало — я все равно был в ловушке. Увидев, что кольца змеи напряглись, я понял, что сейчас она кинется на меня, кинется, развернувшись во всю длину. Я бросился вперед и замахнулся лопатой, удар пришелся как раз по тому месту, где кончается голова, и змея кольцами рухнула к моим ногам. Я продолжал молотить ее уже от ярости. Антония, забыв, что она босиком, подбежала ко мне. Хотя безобразная голова змеи была раздроблена, тело продолжало корчиться, извиваясь петлями и распрямляясь, вздымаясь и снова падая на землю. Я отошел и отвернулся. Меня тошнило. Антония с криком кинулась ко мне:

— Джимми, Джимми, она тебя кусала? Не кусала, нет? Почему ты не убегал, когда я кричала?

— А зачем ты кричала на своем чешском? Не могла по-человечески предупредить, что позади змея? — обиженно огрызнулся я.

— Я знаю, Джим, я плохая! Я так испугалась. — Она вынула у меня из кармана платок и хотела обтереть мне лицо, но я вырвал платок. Думаю, что по виду моему было ясно, как мне скверно.

— Я не знала, что ты храбрый, Джим, — твердила свое Антония, — храбрее больших мужчин. Ты подождал, когда она подняла голову, тогда ударил! Ты совсем-совсем не испугался? Теперь берем эту змею домой и всем показываем! Такую большую змею, как ты убил, здесь не видели!

Она продолжала в том же духе, пока я и сам не возомнил, будто только и ждал этой встречи и рад случившемуся. Мы осторожно приблизились к змее она все еще била хвостом, подставив солнцу безобразное брюхо. От нее исходил слабый тошнотворный запах, а из разбитой головы тонкой струйкой сочилась зеленоватая жидкость.

— Гляди-ка, Тони, вот ее яд, — сказал я.

Тони подняла лопатой голову змеи, а я достал из кармана большой кусок бечевки и затянул змеиную голову в петлю. Мы распрямили ее туловище и измерили хлыстом; длиной она была почти пять с половиной футов. Мы обнаружили у змеи двенадцать трещоток, но все с обломанными верхушками, и я утверждал, что когда-то их, значит, было двадцать четыре. Я объяснил Антонии, что, выходит, змее было не меньше двадцати четырех лет и она сохранилась со времен индейцев и бизонов, видела, как пришли сюда первые белые. Рассматривая свою добычу со всех сторон, я начал гордиться змеей, исполнился почтением к ее величине и возрасту. Змея казалась мне самим Злом, изначальным и вечным. Неудивительно, что такие, как она, вызывают инстинктивный ужас у всех теплокровных обитателей земли. Когда мы стащили змею в ложбину. Франт отпрянул, насколько позволяла веревка, и весь задрожал — ни за что не подпускал нас к себе.

Мы решили, что на пони поедет Антония, а я пойду домой пешком. Она медленно поехала вперед, болтая босыми ногами, но ежеминутно оборачивалась ко мне и кричала, как все удивятся. Я шел за ней с лопатой на плече и волочил по земле змею. Восторг Антонии передался и мне. Никогда еще огромная прерия не казалась мне такой вольной и просторной. И пусть красная трава кишит змеями, мне они нипочем! Тем не менее украдкой я все время оглядывался: не гонится ли за мной одержимая жаждой мести вторая змея, еще больше и старше моей!

Солнце уже село, когда мы добрались до нашего огорода и начали спускаться к дому. Первым нам повстречался Отто Фукс. Он сидел на берегу пруда и мирно курил трубку перед ужином. Антония закричала, чтоб он скорее шел к нам. Увидев змею, Отто сперва ничего не сказал, только поскреб затылок и перевернул ее носком сапога.

— Где это ты нашел такую красотку?

— В колонии собачек, — кратко ответил я.

— Сам убил? А чем? Где взял, чем ее стукнуть?

— Мы ездили к Русскому Питеру за лопатой для Амброша.

Отто вытряхнул из трубки пепел и присел на корточки пересчитать трещотки.

— Повезло тебе, что была лопата, — сказал он сдержанно. — Не хотел бы я повстречаться с этой образиной, будь у меня даже хороший кол! А та палка, что твоя бабушка носит от змей, такую громадину только пощекотала бы! Если б эта тварь встала на хвост да вытянулась, она бы тебе показала, будь спокоен! Долго ты с ней возился?

Тут вмешалась Антония:

— Она ужас как злилась! Так и бросилась Джимми на ноги. Я кричу ему: «Беги», а он все бьет и бьет, как с ума сошел.

Отто подмигнул мне. Когда Антония проехала к дому, он сказал:

— Попал по голове с первого раза? Твое счастье!

Мы повесили змею на мельницу, а войдя в дом, я услышал, как Антония, стоя посреди кухни, уже рассказывает о нашем приключении, не жалея красок.

Последующие встречи с гремучими змеями убедили меня в том, что в первый раз мне просто повезло. Моя великанша была дряхлой, давно разучилась сражаться, и сил у нее осталось мало. Наверно, она уже долгие годы блаженствовала в собачьей колонии: когда хотела, съедала на завтрак жирную собачку, имела уютное жилье, может, даже нежилась в гнезде, устланном совиными перьями, и совсем забыла, что гремучим змеям даром на земле ничего не дается. С такой громадной змеей, да будь она еще в боевой форме, мальчишке не справиться. Значит, на самом деле подвига никакого и не было — обстоятельства случайно сложились в мою пользу, как, впрочем, вероятно, бывало со многими победителями драконов. Благодаря Русскому Питеру я был во всеоружии, змея мне попалась ленивая и старая, а рядом оказалась Антония, чтоб оценить и восславить мою доблесть.

Змея несколько дней провисела на ограде нашего загона для скота, соседи приходили поглядеть на нее и единодушно признавали, что такой большой гремучей змеи в здешних краях еще никто не убивал. Для Антонии этого было довольно. С тех пор она стала относиться ко мне иначе и больше никогда не задирала нос. Я убил большую змею — значит, я и сам уже большой.

8

Поздней осенью, когда трава и кукуруза поблекли, дела у наших друзей русских пошли совсем плохо. Питер рассказал мистеру Шимерде о своих заботах: он не смог заплатить по долговому обязательству, срок которого истек первого ноября, пришлось внести непомерную сумму, чтобы его продлить, и он заложил всех своих свиней, лошадей и даже корову-кормилицу. Кредитором его был Уик Каттер — безжалостный ростовщик из Черного Ястреба, о котором по всей округе ходили недобрые слухи, о нем я еще расскажу позже. Питер не умел толком объяснить про свои расчеты с Каттером. Он знал только, что в первый раз взял у него в долг двести долларов, потом сто, потом еще пятьдесят, каждый раз к основной сумме добавлялись какие-то проценты, и долг рос куда быстрее, чем хлеб в поле. Теперь все имущество русских оказалось заложенным.

Вскоре после того, как Питер продлил долговое обязательство, Павел надорвался, подымая бревна при постройке нового амбара, упал прямо на стружки, кровь хлынула у него из горла, и те, с кем он работал, испугались, как бы он тут же не умер. Его принесли домой, уложили в постель, и с того дня он не вставал, совсем расхворался. Казалось, несчастье, словно зловещая птица, уселось на крыше бревенчатого дома русских и бьет крыльями, отпугивая от него людей. Русским так не везло, что все их избегали и старались о них не думать.

Однажды после обеда Антония с отцом зашли к нам за пахтаньем и, как всегда, засиделись до заката. Только они собрались уходить, как к нашему дому подъехал Русский Питер. Он сказал, что Павлу совсем плохо, он хочет поговорить с мистером Шимердой и его дочкой, вот Питер и поспешил за ними. Антония с отцом уселись к нему в повозку, а я принялся умолять бабушку отпустить и меня к русским: я обойдусь без ужина, переночую в хлеву у Шимердов, а утром прибегу домой. Наверно, мои уговоры казались бабушке глупыми, но она умела быть великодушной, когда дело шло о желаниях других. Она попросила Питера минутку подождать и вынесла нам из кухни пакет с бутербродами и пончиками.

Мистер Шимерда и Питер сели на козлы, а мы с Антонией расположились сзади в соломе и, подпрыгивая на ухабах, ели свои бутерброды. Солнце село, и над прерией жалобно загудел холодный ветер. Переменись погода раньше, мне не удалось бы уехать из дому. Мы глубже зарылись в солому, прижались друг к другу потесней и смотрели, как на западе догорает яростный багровый закат и на холодном ясном небе зажигаются звезды. Питер все вздыхал и охал. Тони зашептала, что он боится, говорит, Павлу уже не выздороветь. Мы притихли и перестали болтать. Звезды над нами пылали все ярче. И хоть мы с Антонией выросли в разных концах земли, в глубине души у нас обоих таилось суеверное представление, что от этих сверкающих созвездий зависит, чему с нами суждено случиться. Вероятно, и Русский Питер, живший раньше совсем далеко, дальше всех нас, привез со своей родины такое же поверье.

Маленький дом на пригорке сливался с ночной темнотой, и, даже поднимаясь по склону, мы не могли его разглядеть. Путь нам указывали лишь светившиеся красным окна — в кухне топилась печь, а лампа не горела.

Мы тихо вошли. Павел лежал на широкой кровати и казался спящим. Антония и я сели на скамью у стены и облокотились на стол. Отблески огня играли на тесаных бревнах потолка, поддерживавших соломенную крышу. Павел дышал хрипло и беспрестанно стонал. Мы ждали. Ветер нетерпеливо сотрясал двери и окна, потом снова мчался прочь, распевая свою песню над бескрайними просторами. Порыв за порывом обрушивались на дом так, что дребезжали стекла, а ветер взвивался и улетал. На ум невольно шли мысли об отступающих разбитых армиях или о привидениях, которые тщетно ищут приют под крышей и со стенаниями уносятся дальше. Вдруг в этот заунывный гул между двумя порывами ветра вплели свой голос койоты, зайдясь визгливым воем, — сперва один, потом второй, третий, — и вот уже вся стая выла, давая нам знать, что приближается зима. В ответ на эти звуки с кровати раздался крик, долгий и жалобный: не то Павлу привиделся страшный сон, не то он вспомнил о какой-то давней беде. Питер прислушался, но не шелохнулся. Он сидел на полу перед плитой. Койоты завели свое тявканье снова, а потом завыли пуще прежнего. Павел что-то выкрикнул, силясь приподняться на локте.

— Он волков боится, — зашептала мне Антония, — в его стране их много-много, они всех едят, мужчин и женщин.

Мы придвинулись на скамье поближе друг к другу.

Я не мог оторвать глаз от больного. Рубашка у него распахнулась, и видно было, с какой натугой подымается и опускается иссохшая, покрытая редкими белесыми волосами грудь. Он закашлялся. Питер тяжело поднялся, взял чайник и приготовил смесь виски с горячей водой. Нас обдало резким запахом спиртного.

Павел жадно схватил чашку, проглотил питье, заставил Питера отдать ему бутылку и спрятал ее под подушку, мрачно ухмыльнувшись, словно сумел кого-то перехитрить. Его глаза неотступно следили за Питером, взгляд был недобрый, насмешливый. Я подумал, что он презирает Питера за простоту и покорность.

Наконец Павел едва слышно заговорил, обращаясь к мистеру Шимерде. Рассказ его был долгим, и, пока он говорил, Антония крепко держала меня за руку под столом. Она подалась вперед и напряженно вслушивалась. Павел приходил все в большее возбуждение и показывал куда-то за кровать, словно видел там что-то и хотел, чтоб мистер Шимерда тоже это увидел.

— Это он про волков, Джимми, — прошептала Антония. — Ужас, что говорит!

Больной буйствовал и грозил кулаком. Похоже было, он осыпает проклятиями кого-то, кто нанес ему обиду. Мистер Шимерда обхватил его за плечи, с трудом удерживая в постели. Кончилось тем, что у Павла случился новый приступ кашля, от которого он едва не задохнулся. Он вытащил из-под подушки тряпку и прижал ее к губам. На ней тотчас же проступили яркие красные пятна — я никогда не видел такой алой крови. Когда он в конце концов улегся, отвернувшись лицом к стене, от его ярости и следа не осталось. Он лежал тихо, силясь вздохнуть поглубже, как больной крупом ребенок. Отец Антонии откинул одеяло с длинных костлявых ног Павла и принялся мерно их растирать. Мы с нашей скамьи ясно видели, что от Павла остались только кожа да кости. Ребра и лопатки проступали, как скелет из-под шкуры мертвого вола, брошенного в поле. Наверно, из-за выпирающих позвонков Павлу больно было лежать на спине.

Постепенно все мы успокоились. Что бы там ни было, но он уж хоть не кричал. Мистер Шимерда знаками показал нам, что Павел уснул. Питер молча встал и зажег фонарь. Он собрался за лошадьми, чтоб отвезти нас домой. Мистер Шимерда вышел вместе с ним. Мы сидели затаив дыхание, не отрывая взгляда от длинной худой спины под голубой простыней.

По дороге домой, лежа в соломе на дне грохочущей и подпрыгивающей повозки, Антония рассказала мне, что смогла, из услышанного. А то, чего не рассказала в тот вечер, досказала позже — много дней мы ни о чем другом и не говорили.

Когда Павел и Питер были молоды и жили у себя на родине, в России, один их приятель, собиравшийся жениться на красавице из соседней деревни, попросил их быть шаферами на его свадьбе. Стояла глухая зимняя пора, и жених с гостями поехали на свадьбу в санях. Питер и Павел правили санями жениха, а в других шести санях разместились его родственники и друзья.

После венчания в церкви все пошли к родителям невесты на обед. Обед затянулся, перешел в ужин и продолжался до поздней ночи. Много пили и плясали. В полночь родители невесты распрощались с дочерью и перекрестили ее на дорогу. Жених подхватил невесту на руки, отнес в сани и закутал в полость. Потом вскочил в сани сам, а Питер и Павел (наши Питер и Павел!) сели впереди. Павел правил лошадьми. Сани тронулись под громкое пение и звон бубенцов, жених ехал первым. Все возницы были навеселе, кто больше, кто меньше, а жених, кроме невесты, никого не видел.

В ту зиму лютовали волки, все знали об этом, однако, когда в первый раз услышали волчий вой, никто не насторожился. Слишком все были сыты и пьяны. На голос первого волка отозвались другие, и вой стал раздаваться все чаще и чаще. Волки сбивались в стаю. Луны в ту ночь не было, но звезды ярко освещали снег. Вдруг черные пятна появились на холме за свадебным поездом. Волки неслись по снегу словно тени, с виду они были не больше собак, но их оказались сотни.

С задними санями что-то стряслось — возница не справился с лошадьми, может, был слишком пьян, лошади сбились с дороги, сани налетели на дерево и опрокинулись. Седоки вывалились на снег, и самые проворные из волков накинулись на них. Раздались душераздирающие крики, и все мигом протрезвели. Возницы вскочили и начали нахлестывать лошадей. У жениха кони были самые резвые и сани легче — в других сидело по шесть, а то и по десять человек.

Еще один возница не сладил с лошадьми. Лошадиный храп казался даже страшнее, чем крики людей. Казалось, волков теперь уже ничто не остановит. Трудно было судить, что происходило позади, отставшие взывали о помощи так же громко, как и те, кто уже погибал. Юная невеста рыдала, спрятав лицо на груди жениха. Павел не оборачивался и не спускал глаз с лошадей. Светлая белая дорога стелилась перед ним, и тройка вороных летела как ветер. Главное было не терять присутствия духа и править внимательно.

Наконец сани начали подниматься на высокий холм, тут Питер осторожно привстал и поглядел назад.

— Всего трое саней осталось, — прошептал он.

— А волки? — спросил Павел.

— Сколько хочешь! На нашу долю хватит!

Лошади Павла взлетели на гребень холма, но на другую сторону следом за ним спустилось только двое саней. Позади на снежной вершине они увидели копошащийся черный клубок. Жених закричал. Он понял, что перевернулись сани с его отцом, матерью и сестрами. Он вскочил, как будто хотел выпрыгнуть, но невеста с плачем удержала его. Да и было поздно. Стелющиеся по земле черные тени налетели на людей в снегу, и одна лошадь уже мчалась через поле, волоча за собою упряжь, а волки ее настигали. Но попытка жениха выскочить из саней подсказала Павлу, что делать.

До их деревни было всего несколько миль. Еще одни уцелевшие сани отстали совсем немного, а коренник у Павла начал слабеть. Возле замерзшего пруда настал черед предпоследних саней, Питер ясно видел, как все случилось. Три больших волка помчались бок о бок с лошадьми, и те обезумели. Тесня друг друга, они запутались в постромках и повалили сани.

Когда крики позади смолкли, Павел понял, что на подъезде к деревне они остались одни.

— Все еще гонятся? — спросил он Питера.

— Да.

— Сколько?

— Двадцать, тридцать! Хватит с лихвой!

Теперь уже пристяжные почти волокли коренника. Павел отдал вожжи Питеру и осторожно перелез назад. Он крикнул жениху, что надо сбросить лишний груз, и указал на невесту. Жених разразился проклятиями и крепче прижал девушку к себе. Павел стал отрывать их друг от друга. Обороняясь, жених приподнялся. Павел вытолкнул его из саней, а следом выбросил и невесту. Он говорил, что сам не помнит, как все произошло и что было потом. Скорчившийся на козлах Питер ничего не видел. Первое, что дошло до сознания обоих, был новый звук, раздавшийся в морозном воздухе, — то звонил колокол в монастыре возле их деревни, сзывая прихожан к заутрене; никогда раньше его звон не казался им таким громким.

Павел и Питер вернулись в деревню одни и с тех пор всегда оставались одни. Из деревни их выгнали. Родная мать и та не хотела видеть Павла. Питер и Павел переезжали из города в город, но стоило кому-нибудь проведать, откуда они, как начинались расспросы, не знают ли они тех двоих, что скормили волкам невесту. Куда бы они ни подались, слухи о случившемся настигали их. Пять лет они копили деньги, чтоб уехать в Америку. Они работали в Чикаго, Де-Майне и в Форт-Уэйне, но им всюду не везло. Когда у Павла стало совсем плохо со здоровьем, они решили попытать счастья на ферме.

Павел умер спустя несколько дней после того, как поведал свою историю мистеру Шимерде, и его похоронили на норвежском кладбище. Питер все продал и уехал из наших мест — нанялся поваром на строительстве железной дороги, где работало много русских.

Когда Питер распродавал свое имущество, мы купили у него тачку и кое-что из упряжи. Во время торгов он ходил повесив голову, ни на кого не глядя. Казалось, ему все стало безразлично. На распродажу явился из Черного Ястреба и тот ростовщик, что держал закладные на всю скотину Питера, он скупил долговые расписки за полцены. Все рассказывали, что, когда новый владелец уводил корову, Питер ее поцеловал. Я этого не видел, но знаю другое: когда уходившие с распродажи унесли с собой всю мебель, утварь, даже плиту с горшками и сковородками и в доме Питера остались одни голые стены, он сел на пол, раскрыл складной нож и съел все арбузы, оставленные на зиму. Когда мистер Шимерда и Крайек заехали за ним в своей повозке, чтоб подвезти к поезду, они увидели, что борода Питера промокла от сока, а весь пол завален арбузными корками.

Мистер Шимерда совсем пал духом, потеряв друзей. Уходя на охоту, он часто наведывался в пустой бревенчатый дом русских и подолгу сидел там, погруженный в свои мысли. Этот дом служил ему прибежищем, пока морозы не заперли всех Шимердов в землянке. Мы же с Антонией забыть не могли про ту свадьбу. Тайну Павла мы не открыли никому, мы ревностно оберегали ее, как будто все события той далекой украинской ночи — и нападение волков, и принесенная им в жертву свадьба — случились только для того, чтобы у нас сладко замирало сердце от ужаса, когда мы об этом толковали. По вечерам, перед тем как заснуть, я часто представлял себе, что лечу в санях, запряженных тройкой лошадей, по неизвестному краю, похожему то ли на Небраску, то ли на Виргинию.

9

Первый снег выпал в начале декабря. Помню, какой вид открылся мне в то утро из окна нашей гостиной, когда я одевался за печкой: небо нависло, словно лист свинца, светлые кукурузные поля выцвели настолько, что стали совсем призрачными, маленький пруд под замерзшими ивами затянуло льдом. А надо всем кружились большие белые хлопья и, упав, исчезали в красной траве.

За прудом, на склоне, ведущем к кукурузному полю, виднелся едва заметный в траве большой круг — по нему когда-то скакали на лошадях индейцы. Джейк и Отто уверяли, что в центре круга индейцы привязывали к столбу пленных и пытали их, но дедушка считал, что индейцы устраивали на кругу скачки или просто объезжали лошадей. Под вечер, если смотреть на склон против солнца, круг всегда проступал в траве, а в то утро, припорошенный первым легким снегом, он вырисовывался удивительно четко словно мазки китайских белил на холсте. Ни разу прежде этот след прошлого не волновал меня так сильно, и я решил, что он предвещает хорошую зиму.

Как только снег слежался, я начал разъезжать по округе в неуклюжих санях, которые Отто Фукс смастерил мне, приладив полозья к большому ящику. У себя на родине Фукс учился у краснодеревщика и ловко управлялся с инструментами. Если б я не торопил его, сани получились бы еще лучше. В первый раз я поехал за почтой, а на другой день — к Шимердам, покатать в санях Антонию с Юлькой.

Стоял яркий морозный день. Я постелил в ящик солому, прикрыл ее бизоньей шкурой и закутал в старые одеяла два горячих кирпича. Добравшись до жилища Шимердов, я не пошел к землянке, а, сидя в санках внизу, в лощине, стал громко звать девочек. Антония и Юлька выбежали в маленьких кроличьих шапках, сшитых отцом. Они уже слышали от Амброша о моих санях и поняли, зачем я приехал. Обе плюхнулись рядом со мной, и мы помчались вперед, на север, по дороге, которая как раз оказалась расчищенной.

Небо ярко синело, а белые просторы прерии, сверкая на солнце, слепили глаза. Как сказала Антония, от снега весь мир стал другим, напрасно мы искали знакомые приметы. Глубокий овраг, по дну которого бежал, извиваясь, ручей Скво, занесло снегом, и он превратился в узкую щель — темно-голубую, если заглянуть в глубину. Верхушки деревьев, всю осень блестевшие золотом, теперь пригнулись к земле, словно им уже никогда не суждено было ожить. А несколько кедров, казавшихся раньше унылыми и сумрачными, сейчас притягивали взгляд густой темной зеленью. Ветер нес с собой обжигающий привкус свежего снега — у меня уже першило в горле и щипало в носу, будто рядом раскупорили флакон с нюхательной солью. Мороз покусывал, но и веселил. Из ноздрей пони валил пар, а едва мы останавливались, как весь он начинал дымиться. В ослепительном блеске дня даже кукурузные поля снова стали чуть ярче и под лучами солнца еле уловимо отсвечивали на снегу золотом. Вокруг нас снег смерзся пологими уступами, по краям которых, будто рябь по воде, шли извилистые борозды — следы беспощадно секущего ветра.

Под шалями на девочках была плохонькая одежонка, и, даже укрытые бизоньей шкурой, они дрожали от холода и теснее жались друг к дружке, стараясь согреться. Однако они были рады, что удрали из своей убогой землянки от ворчливой матери, и уговаривали меня ехать все дальше и дальше, хоть до самого дома русских. Вырвавшись из одуряющей домашней духоты на простор, на свежий ветер, они совсем потеряли голову. Они хохотали, шумели и говорили, что не вернутся к себе никогда. Не поселиться ли нам в доме Русского Питера, предложила Юлька и спросила, не соглашусь ли я ездить в город и закупать, что нужно для хозяйства?

Всю дорогу до дома русских мы захлебывались от удовольствия, но, когда часа в четыре повернули обратно, восточный ветер усилился, засвистел в ушах, солнце перестало греть, а небо сделалось серым и неприветливым. Я снял длинное шерстяное кашне и обмотал им Юлькину шею. Она так закоченела, что мы заставили ее с головой укрыться бизоньей шкурой. Мы с Антонией сидели как прежде, но вожжи меня теперь плохо слушались, а глаза все время слезились от ветра. Уже стемнело, когда мы подъехали к жилью Шимердов, но я отказался зайти погреться. Я знал, что, если посижу у огня, руки у меня разболятся не на шутку. Юлька забыла вернуть мне кашне, а до нашего дома надо было ехать против ветра. Наутро я проснулся с ангиной и почти две недели не выходил из дому.

В эти дни кухня в подвальном этаже казалась райской обителью, словно надежный маленький корабль в холодном море. Работники целыми днями лущили кукурузу, а когда появлялись к обеду — в больших шапках, надвинутых на самые уши, в галошах на красной подкладке, — мне казалось, они похожи на полярных исследователей. По вечерам бабушка наверху штопала носки или шила рабочие рукавицы, а я читал ей «Швейцарское семейство Робинзон»[4] и размышлял о том, что наша жизнь ничуть не легче, чем у этих швейцарцев. Я не сомневался, что для человека нет врага страшнее, чем холод. Меня восхищала бабушка — не теряя бодрости, она старалась окружить нас теплом, уютом и посытнее накормить. Часто, готовясь к возвращению проголодавшихся мужчин, она сетовала, что «кухарке тут не развернуться, это вам не Виргиния». По воскресеньям она потчевала нас цыплятами — ешь сколько хочешь; в другие дни на столе была ветчина, бекон или колбаса. Каждый день бабушка пекла то пироги, то кексы, а иногда, для разнообразия, готовила мой любимый пудинг с коринкой, который варила в мешке, опустив его в кипяток.

Как бы потеплее натопить дом, да поддержать тепло, да забота об обедах и ужинах — вот что нас занимало. В ту зиму мы с бабушкой только и делали, что хлопотали о тепле и пище и с наступлением темноты поджидали мужчин. Когда они возвращались домой, усталые, с онемевшими ногами, с натруженными, потрескавшимися руками, я часто дивился, откуда у них берутся силы, чтобы так добросовестно справляться со своими обязанностями — кормить, поить и чистить лошадей, доить коров, ухаживать за свиньями. После ужина они еще долго не могли как следует отогреться. Пока мы с бабушкой мыли посуду, а дед читал наверху газету, Джейк и Отто сидели на длинной скамье за печкой, сняв сапоги — «давали ногам роздых», — или втирали баранье сало в потрескавшиеся руки.

Субботними вечерами мы жарили кукурузные зерна или делали конфеты из сахара и масла, а Отто Фукс пел нам ковбойские песни «В пустынной прерии меня не хороните», «Ведь я ковбой, хоть натворил я дел!». У него был приятный баритон, и, когда в нашей школе, крытой дерном, собирались на молитву, он обычно вел хор.

Как сейчас вижу этих двух парней на скамье в кухне — коротко остриженного Отто и вихрастого, с приглаженной влажным гребнем челкой Джейка. Вижу, как тяжело опираются на выбеленную стену их усталые плечи. И молодцы же они были — столько всего знали и умели!

Фукс был и ковбоем, и кучером дилижанса, и буфетчиком, и рудокопом, исходил и изъездил весь необъятный Запад и всюду работал не жалея сил, хотя, как говаривала бабушка, ничего от этого не имел. Джейк был менее сообразителен, чем Отто. Он едва умел читать, даже расписывался с трудом и отличался столь буйным нравом, что иногда вел себя как безумный, а потом страдал и мучился угрызениями совести. Но он был такой добрый, что каждый мог из него веревки вить. Если ему случалось «забыться», как он выражался, и выругаться при бабушке, он целый день ходил расстроенный, и все валилось у него из рук. И он, и Фукс никогда не унывали — ни в зимние морозы, ни в летнюю жару, всегда были готовы работать дольше положенного и помочь в случае беды. Не щадить себя было для них делом чести. И оба, к сожалению, принадлежали к той породе людей, кому никак не удается преуспеть, кто обречен всю жизнь тяжко трудиться за один-два доллара в день.

В морозные вечера мы собирались вокруг нашей старой плиты, которая нас кормила, обогревала и подбадривала; снизу от хлева до нас долетал вой койотов, и, слушая их голодный жалобный плач, Отто и Джейк вспоминали всякие диковинные истории о зверях: один — о серых волках и о медведях в Скалистых горах, другой — о диких кошках и пантерах в горах Виргинии. Иной раз мы уговаривали Фукса рассказать о преступниках, скрывающихся от закона, и всяких головорезах, с которыми ему довелось повстречаться. Помню его потешный рассказ о себе самом; слушая его, бабушка, месившая тесто, смеялась до слез, так что ей пришлось утирать глаза локтем — руки были в муке. Вот что случилось с Отто.

Когда он уезжал из Австрии в Америку, какой-то родственник попросил его помочь в пути женщине, которая плыла на том же пароходе к мужу в Чикаго. Женщина отправлялась в путь с двумя детьми, но было ясно, что по дороге семейство ее может увеличиться. Фукс вспоминал, что «с ребятишками он поладил», и мать была славная, хоть и сыграла с ним скверную шутку! Посреди океана она разрешилась, да не одним младенцем, а сразу тремя! Это событие незаслуженно сделало Отто героем дня, поскольку он путешествовал вместе с ней. Горничная четвертого класса злилась на него, врач подозрительно косился. Пассажиры первого класса, собравшие для роженицы деньги, проявляли к Отто назойливый интерес и приставали с расспросами о его подопечных. Когда высаживались в Нью-Йорке, Отто пришлось, как он сказал, «переправлять тройню на берег». Но поездка в Чикаго оказалась еще сложней морского путешествия. Добывать в поезде молоко для детей и содержать в чистоте их рожки было сущим мучением. Мать старалась изо всех сил, но ни одна женщина не может прокормить троих. Муж ее, скромный рабочий мебельной фабрики, увидев своих домочадцев на вокзале, был потрясен их количеством. Почему-то он тоже склонен был винить во всем Фукса. «Я, конечно, рад был, — заключил Отто, — что он хоть на бедняжке жене не вымещал досаду, но зато на меня как он злобно смотрел! Нет, скажите, миссис Берден, где это слыхано, чтоб молодому парню так не везло?»

Бабушка утешала его, уверяя, что бог, несомненно, все это держит в памяти и не раз приходил ему на помощь в разных переделках, когда Фукс и не подозревал, что его охраняет рука господня.

10

Несколько недель после той поездки на санях мы ничего не слышали о Шимердах. У меня болело горло, и я не выходил из дому, а бабушка простудилась, и у нее едва хватало сил на хозяйство. В воскресенье она радовалась возможности отдохнуть. Как-то вечером, за ужином, Фукс сказал, что встретил мистера Шимерду, когда тот охотился.

— Знаешь, Джим, он смастерил себе кроличью шапку и воротник. Воротник пристегивает прямо к сюртуку. Видно, пальто у них на всех одно, и они носят его по очереди. По-моему, морозы их сильно напугали, и они отсиживаются в своей норе, как барсуки.

— Только дурачок выходит из дому, — подхватил Джейк. — Этот всегда без пальто. Крайек говорит, он такой здоровый, что его мороз не берет. Похоже, вокруг нас кроликов поубавилось. Вчера работаю я в поле, вдруг подходит Амброш и показывает трех луговых собачек, он их подстрелил. Спрашивает, едят ли их. Я сплюнул и скривился, чтобы его напугать, а он хоть бы что, спрятал тушки в мешок и ушел с умным видом.

Бабушка с тревогой подняла глаза на деда:

— Как ты думаешь, Джошуа, неужто Крайек допустит, чтобы эти несчастные ели луговых собачек?

— Хорошо бы тебе, Эммелайн, завтра же проведать наших соседей, поглядеть, как они, — серьезно сказал дед.

Фукс внес в разговор веселую нотку, заметив, что луговые собачки зверьки чистые и, наверно, превкусные, вот только с родственничками им не повезло. Я спросил, что это значит, и Отто с усмешкой объяснил, что луговые собачки сродни крысам.

Когда на следующее утро я спустился в кухню, бабушка с Джейком уже упаковывали большую корзину.

— Вот что, Джейк, — говорила бабушка, — поди-ка посмотри, не попадется ли тебе тот старый петух с отмороженным гребешком. Сверни ему шею, мы его тоже прихватим. Не могу понять, почему миссис Шимерда не взяла осенью у соседей пару кур, был бы у нее сейчас свой курятник. Верно, растерялась и не знала, с чего начать. Я сама когда-то была новичком в здешних краях, но одно помнила твердо: что бы ни было, а куры никогда не помешают.

— Как прикажете, мэм, — сказал Джейк, — только мне даже думать тошно, что нога нашего петуха достанется Крайеку.

Стуча сапогами, он прошел через подвал, и тяжелая дверь с шумом захлопнулась за ним.

После завтрака Джейк, бабушка и я закутались потеплее и уселись в настывшую повозку. Приближаясь к Шимердам, мы услышали пронзительный на морозе визг насоса и увидели, как Антония в платке, наброшенном на голову, в ситцевом, треплющемся на ветру платье, изо всех сил налегая на рычаг, качает воду. Услышав скрип повозки, она оглянулась, подхватила ведро с водой и бегом бросилась в землянку.

Джейк помог бабушке слезть с сиденья и сказал, что принесет корзинку с провизией, только сперва укроет лошадей. Мы медленно поднялись по скользкой тропке к двери, глубоко ушедшей в землю. Из трубы, торчавшей среди снега и сухой травы, вырывались струйки голубоватого дыма, и ветер тут же уносил их прочь.

Не успели мы постучать, как дверь открыла миссис Шимерда и схватила бабушку за руку. Она не произнесла своего обычного «Здра-сте», а сразу залилась слезами, быстро заговорила по-своему и, указывая себе на ноги, обмотанные тряпьем, обвела нас взглядом, исполненным упрека.

Ее муж сидел на чурбане за печкой, съежившись, точно хотел от нас спрятаться. У ног его на полу примостилась Юлька с котенком на коленях. Она высунулась, улыбнулась мне, но, взглянув на мать, снова спряталась. Антония в темном углу мыла посуду. Дурачок лежал под единственным окном, вытянувшись на джутовом мешке, набитом соломой. Как только мы вошли, он бросил под дверь тряпку, пытаясь прикрыть щель. В землянке было душно и совсем темно. Над плитой горел фонарь, и от него падали кругом слабые желтые отблески.

Миссис Шимерда сдернула крышки с двух кадушек у двери и заставила нас заглянуть в них. В одной была мороженая подгнившая картошка, в другой горстка муки. Бабушка в растерянности что-то пробормотала, но чешка только презрительно усмехнулась — верней, фыркнула — и, схватив с полки пустой кофейник, потрясла им у нас перед носом с видом явно угрожающим.

Бабушка продолжала что-то говорить с виргинской учтивостью, будто не замечала их вопиющей нищеты и не признавала за собой никакой оплошности, пока, словно в ответ на упреки миссис Шимерды, не появился Джейк с корзиной продуктов. Тут бедная женщина не выдержала. Опустившись на пол рядом с дурачком, она уткнулась лицом в колени и горько заплакала. Бабушка, не обращая на нее внимания, попросила Антонию помочь разобрать корзину. Тони неохотно вышла из угла. Я никогда не видел ее такой подавленной.

— Не сердитесь на бедную маменьку, миссис Берден. Она так расстраивается, — прошептала Антония, вытерев руки об юбку и принимая от бабушки провизию.

Увидев еду, дурачок начал тихо ворковать и поглаживать себя по животу. Снова вошел Джейк, на этот раз с мешком картошки. Бабушка озабоченно огляделась.

— Нет ли у вас какого-нибудь погреба или ямы поблизости? Здесь овощи держать нельзя. Как это вы умудрились заморозить картошку?

— Мы подобрали ее у мистера Буши на почте. Он выбросил. Своей у нас нет, миссис Берден, — с убитым видом призналась Антония.

Когда Джейк вышел, Марек прополз по полу к дверям и опять заткнул щель. Тут бесшумно, как тень, из-за плиты появился мистер Шимерда. Он стоял, проводя рукой по гладким седым волосам, будто какой-то туман мешал ему и он хотел от него освободиться. Как обычно, он был аккуратно и чисто одет, на шее — всегдашний зеленый шарф с коралловой булавкой. Мистер Шимерда взял бабушку за руку и повел ее в угол за плитой. Там в стене была вырыта как бы маленькая пещера: круглое углубление в темной земле, величиной не больше бочонка для масла. Когда я влез на табуретку и заглянул внутрь, я увидел стеганые одеяла и ворох соломы. Мистер Шимерда поднял фонарь.

— Юлька, — сказал он тихо и с отчаянием. — Юлька и моя Антония.

Бабушка отпрянула.

— Вы хотите сказать, что ваши дочери спят здесь?

Он опустил голову.

Из-под его руки высунулась Тони.

— На полу холодно, а здесь — как барсучья нора. Мне нравится здесь спать, — тараторила она быстро, — у маменьки хорошая кровать и подушки хорошие, перья от наших гусей из Чехии. Видишь, Джим? — Она показала на узкую койку, пристроенную к стене еще Крайеком, когда он спал здесь до приезда Шимердов.

Бабушка вздохнула.

— Конечно, Антония, где же тебе еще спать, милая. Я верю, тебе тут тепло. Ничего, немного погодя вы построите настоящий дом, а про нынешние тяжкие времена и думать забудете.

Мистер Шимерда попросил бабушку сесть на единственный стул и показал жене на табуретку рядом. Сам он встал перед ними, положив руку на плечо Антонии, и тихо заговорил, а Антония переводила. Он хочет, чтоб мы знали: у себя на родине они не были нищими, он хорошо зарабатывал, и все их уважали. Когда он заплатил за билеты, уезжая из Чехии, у него осталось еще сбережений больше чем на тысячу долларов. Часть накопленных денег он каким-то образом потерял при обмене в Нью-Йорке, и билеты на поезд до Небраски обошлись дороже, чем они рассчитывали. Когда же он уплатил Крайеку за участок, купил у него быка, лошадей и всякую старую утварь, денег осталось совсем мало. Однако он хочет, чтобы бабушка знала: кое-какие деньги у него есть. Если они продержатся до весны, они купят корову, кур, разведут огород и заживут как нельзя лучше. Амброш и Антония уже большие и могут работать в поле, они работы не боятся. Просто все приуныли от снега и морозов.

Антония объяснила, что отец собирается весной построить новый дом, они с Амброшем уже срубили деревья внизу у ручья, но сейчас бревна занесло снегом.

Пока бабушка старалась их подбодрить и давала им всякие советы, я присел на полу рядом с Юлькой и стал играть с ее котенком. К нам осторожно подполз Марек и растопырил свои пальцы с перепонками. Я понимал, что ему не терпится показать мне, как лает собака, как ржет лошадь, но он не решается при родителях. Бедняга Марек всегда старался позабавить нас, будто хотел чем-то загладить свою убогость.

Миссис Шимерда тем временем совсем успокоилась, взяла себя в руки и, когда Антония переводила, тоже нет-нет да и вставляла слово в разговор. Она была женщиной сметливой и быстро подхватывала английские выражения. Наконец мы поднялись уходить, и тогда миссис Шимерда открыла деревянный сундучок и достала оттуда туго набитый тиковый мешок, в каких держат муку, только не такой широкий. Увидев его, дурачок зачмокал губами. Миссис Шимерда развязала мешок, порылась в нем, и по землянке, и без того полной всяких запахов, распространился новый — терпкий, солоноватый, острый дух. Миссис Шимерда отмерила целую чашку каких-то корешков, завязала их в тряпку и с поклоном преподнесла бабушке.

— Варить! — сказала она. — Сейчас мало, варить — станет много! — И она раскинула руки, как бы объясняя, что пинта превратится в галлон. — Хорошая еда. Вашей стране такой нет. Моей стране вся еда вкусней!

— Может быть, миссис Шимерда, — сухо отозвалась бабушка, — не берусь судить, только я-то предпочитаю наш хлеб вашему.

Антония тоже принялась объяснять:

— Это очень вкусно, миссис Берден. — Она сжала руки, будто не в силах объяснить, как это вкусно. — Сварите, будет много-много, как маменька говорит. С кроликом варите, с курицей, подливку — все вкусно!

По дороге домой бабушка и Джейк рассуждали, как легко добрые христиане забывают, что они должны заботиться о своих ближних.

— Только вот что я скажу, Джейк: кое о ком из наших братьев и сестер заботиться трудновато. Возьми, например, этих — что с ними поделаешь? У них ничего нет, а главное — нет здравого смысла. Ну, тут уж, боюсь, им никто не поможет. Да и в хозяйстве они разбираются не больше, чем наш Джимми пока что. Как ты считаешь, из этого Амброша выйдет что-нибудь путное?

— Работник-то он хороший, мэм, и вроде своего не упустит, только уж больно хитрый. Немного хитрости никому не повредит, без нее в жизни ничего не добьешься, но если парень чересчур хитер, это плохо.

Вечером, когда бабушка готовила ужин, мы развязали узелок, подаренный ей миссис Шимердой. В нем оказались маленькие коричневые кусочки, напоминающие какой-то наструганный корень. Они были легкие, как перышко, и единственное, чем привлекали внимание, так это своим острым, крепким запахом. Мы не могли понять, растения они или что-то другое.

— Может, это сушеное мясо какого-то неизвестного зверя, Джим. Только это не рыба, да и на стеблях или ветках эти стружки вряд ли растут. Что-то я их боюсь. Во всяком случае, у меня нет охоты пробовать то, что полгода пролежало в сундуке среди подушек и старого тряпья.

Бабушка бросила узелок в огонь, но я успел отщипнуть кусочек от одной стружки, которая оказалась у меня в руке, и старательно разжевал его. Я надолго запомнил этот странный вкус, хотя только много лет спустя узнал, что мелкие коричневые стружки, которые Шимерды привезли издалека и так бережно хранили, были сушеными грибами. Наверно, их собрали где-то в глухом богемском лесу.

11

Всю неделю перед рождеством самой важной фигурой в доме был Джейк ведь ему предстояло отправиться в город за рождественскими покупками. Однако двадцать первого декабря пошел снег. Он падал такими густыми хлопьями, что из окон нашей гостиной дальше ветряной мельницы ничего не было видно, да и она казалась расплывчатой, зыбкой, серой, как привидение. Снег сыпал весь день и всю следующую ночь. Большого мороза не было, но снег валил со спокойным упорством. Кроме хлева и конюшен, никуда нельзя было пройти. Работники почти весь день просидели дома, словно в воскресенье; смазывали салом сапоги, чинили подтяжки, плели кнуты.

Двадцать второго, за завтраком, дедушка объявил, что поездку в Черный Ястреб придется отменить. Джейк уверял, что сумеет добраться до города верхом, а рождественские покупки привезет, приторочив мешки к седлу, но дедушка был тверд, он сказал, что дороги замело и Джейк — новичок в здешних местах — заблудится в два счета. К тому же дед не позволит так мучить лошадей.

Мы решили отпраздновать рождество по-деревенски и обойтись без городских покупок. Мне хотелось подарить Антонии и Юльке книжки с картинками; теперь уже и Юлька кое-что разбирала по-английски. Бабушка повела меня в холодную, как ледник, кладовку, где хранились рулоны ситца и простынного полотна. Она накроила квадратами кусок материи, и мы сшили из них книжку. Потом переплели эту книгу в картон, и я обклеил его ярким ситцем с узором, изображавшим цирк. Два дня я не вставал из-за обеденного стола, все наклеивал в книгу картинки для Юльки. У нас было много старых хороших журналов для семейного чтения, где обычно печатались цветные репродукции с известных картин, и мне разрешили вырезать все, что я захочу. Для титульного листа я выбрал «Наполеона, объявляющего Жозефине о разводе с ней». Белые страницы украсил открытками воскресной школы и рекламными картинками, которые привез с собой из своей родной Виргинии. Фукс раскопал какие-то приспособления и начал отливать сальные свечи. Бабушка достала фигурные формочки для теста и напекла имбирных человечков и петушков, а мы украсили их жженым сахаром и корицей.

За день до рождества Джейк упаковал все, что мы посылали Шимердам, в седельные мешки и на сером дедушкином мерине поехал к соседям. Когда он у крыльца садился на лошадь, я заметил у него за поясом топорик, поймал многозначительный взгляд, который он бросил бабушке, и догадался, что мне готовится какой-то сюрприз. После обеда я не отходил от окна гостиной и пристально вглядывался в даль. Наконец на западном холме, у полузанесенного снегом кукурузного поля, над которым медленно разливался красноватый отблеск солнца, пытавшегося пробиться сквозь тучи, я различил темное движущееся пятно. Я надел шапку и помчался навстречу Джейку. Добежав до пруда, я увидел, что через луку седла у него перекинут маленький кедр. В Виргинии Джейк всегда помогал моему отцу выбирать для меня елки к рождеству и, видно, не забыл, как я им радовался.

Пока мы устанавливали холодное, пахнущее свежестью деревце в углу гостиной, наступил сочельник. После ужина мы все собрались у кедра, и даже дедушка, читавший за столом газету, нет-нет да поглядывал на нас с добродушным любопытством. Кедр был высотой футов пять и очень стройный. Мы повесили на него имбирных зверушек, цепи из кукурузных зерен и прикрепили к ветвям свечки, которые Фукс вставил в картонные подсвечники. Но самые замечательные рождественские украшения оказались там, где никто не ожидал, — в ковбойском сундуке Отто. Раньше я никогда не видел в этом сундуке ничего, кроме старых сапог, шпор, пистолетов и таких завлекательных вещей, как патроны, вакса да желтые кожаные ремни. И вдруг Отто достал из-под подкладки целую коллекцию ярко раскрашенных бумажных фигурок: ростом они были в несколько дюймов и такие плотные, что могли стоять, ни на что не опираясь. Отто получал их каждый год от своей старушки матери из Австрии. Тут было истекающее кровью сердце в пене бумажных кружев, и волхвы в роскошных одеждах, и бык, и осел, и пастухи, был тут и младенец Христос в яслях, и поющие ангелы, и даже верблюды и леопарды, сдерживаемые черными рабами волхвов. Наш кедр сразу превратился в сказочное говорящее дерево на его ветках, как птицы, примостились предания и легенды. Бабушка сказала, что таким она представляет себе древо познания. Вместо снега мы положили к его подножию хлопья ваты, а карманное зеркальце Джейка изображало замерзшее озеро.

Как сейчас вижу Отто и Джейка, склонившихся над столом в свете лампы: лицо Джейка слеплено грубо, будто кто-то начал работу над ним и не закончил; у Отто не хватает половинки уха, а верхняя губа под закрученными усами из-за страшного шрама как бы искривилась в свирепой усмешке. Вспоминая их, я думаю, до чего же они были беззащитны, ведь именно грубоватость и неуравновешенность делали Отто и Джейка особенно уязвимыми. Они не научились вести себя так, чтобы не выдавать своих чувств и держать людей на расстоянии. Кроме крепких кулаков, им нечем было обороняться от жизни. И вот Отто уже стал закоснелым бродягой-поденщиком, из тех, кто никогда не обзаведется семьей. А он так любил детей!

12

На рождество, когда я утром спустился в кухню, мужчины как раз возвращались со двора: лошадям и свиньям завтрак всегда подавали раньше, чем нам. Джейк и Отто крикнули мне: «Веселого рождества!» — и подмигнули друг дружке, заметив на плите вафельницу. Дед спустился вниз в белой рубашке и воскресном сюртуке. В то утро молились мы дольше обычного. Дедушка читал главы из Евангелия от Матфея о рождении Христа, и нам представлялось, будто все это случилось где-то поблизости и совсем недавно. Дед поблагодарил господа за первое рождество и за все, что оно принесло людям. Поблагодарил бога за пищу и наше благополучие, а потом помолился за бедных и страждущих в больших городах, где жить куда трудней, чем здесь, у нас. Дедушкины молитвы всегда были очень интересные. Он умел подбирать простые и трогательные слова. И оттого, что вообще он говорил мало, слова его отличались особой силой, они не успевали наскучить от слишком частого повторения. В его молитвах отражалось то, о чем он думал в это время, и часто только по ним мы догадывались, как он к чему-то относится и что у него на душе.

Пока мы ели колбасу и вафли, Джейк рассказывал, как обрадовались Шимерды нашим подаркам, даже Амброш расчувствовался и сходил с ним к ручью за кедром.

Стоял мягкий пасмурный день, по небу ползли тяжелые тучи, время от времени поднимался ветер и сыпал снег. В конюшне дел всегда хватало даже по праздникам, и мужчины были заняты до самого обеда. Потом мы с Джейком играли в домино, а Отто долго корпел над письмом к матери. Он говорил, что, куда бы его ни занесло, на рождество он всегда отправляет ей письмо, пусть перед этим писал совсем недавно. Несколько часов он просидел в столовой. Попишет немного, а потом сидит неподвижно — перо зажато в кулаке, глаза прикованы к узору на клеенке. Ему так редко приходилось говорить и писать на родном языке, что теперь он с трудом подбирал немецкие слова.

Около четырех часов к нам пришел гость — мистер Шимерда в кроличьей шапке, с кроличьим воротником и в новых рукавицах, которые связала ему жена. Он хотел поблагодарить нас за подарки и за то, что бабушка делала для его семьи. Джейк и Отто тоже поднялись в гостиную из кухни, и, сидя у печки, мы все любовались быстро наступающими зимними сумерками, наслаждались теплом и уютом дедушкиного дома. Мистер Шимерда, казалось, целиком отдался этому чувству. Наверно, в своей тесной, неприбранной лачуге бедняга стал понемногу привыкать к мысли, что нигде на земле нет больше порядка и покоя, разве только на его далекой родине. Он сидел тихо, не шевелясь, прислонившись головой к спинке деревянного кресла-качалки, руки покоились на подлокотниках. Лицо его было усталым и довольным, как у больных, когда им полегчает. Бабушка настояла, чтоб он выпил стаканчик виргинского яблочного бренди, ведь он проделал такой путь по морозу; и когда на щеках мистера Шимерды выступил слабый румянец, они засветились, как прозрачная раковина. Он больше молчал и изредка улыбался, но мы чувствовали, что он упивается отдыхом.

Стемнело, и я спросил, можно ли зажечь свечи на елке, пока не внесли лампу. Острые желтые язычки пламени взвились над свечками, и на фоне зелени выступили присланные из Австрии цветные украшения, каждое исполненное особого смысла. Мистер Шимерда поднялся с кресла, перекрестился и, склонив голову, тихо встал перед деревом на колени. В этом положении его длинная фигура сделалась похожа на букву «S». Я заметил, как бабушка с опаской покосилась на деда. Он был довольно суров, когда дело касалось религии, и иногда своими высказываниями обижал других. Только что наш кедр был обыкновенной рождественской елкой, но сейчас, с теплящимися на нем свечами, с картинками из Писания, да еще когда перед ним застыла коленопреклоненная фигура… Однако дедушка только поднял пальцы ко лбу и склонил седую голову, сразу придав происходящему протестантскую умеренность.

Мы пригласили нашего гостя поужинать с нами. Впрочем, долго уговаривать его не пришлось. За столом я заметил, с каким удовольствием он смотрит на нас, и подумал, что наши лица для него — словно открытая книга. Когда его проницательные глаза остановились на мне, у меня возникло такое чувство, будто он ясно видит все мое будущее, весь путь, который мне предстоит пройти.

В девять часов мистер Шимерда взял один из наших фонарей, надел пальто и пристегнул кроличий воротник. Стоя в нашей маленькой прихожей с меховой шапкой под мышкой и с фонарем, он попрощался со всеми за руку. Когда дошла очередь до бабушки, он, как всегда, склонился над ее рукой и медленно выговорил: «Добрый жен-щи-на!» Потом перекрестил меня, надел шапку и шагнул в темноту. Мы вернулись в гостиную, и дед, испытующе посмотрев на меня, тихо сказал:

— Все молитвы хороши, если люди хорошие.

13

На следующей после рождества неделе началась оттепель, и к Новому году все вокруг нашего дома расползлось в серую кашу, а по изрытому водой склону между мельницей и конюшней побежали грязные ручьи. Вдоль дороги проглянули полоски мягкой черной земли. Я снова взялся за свои обязанности — носил в дом воду, дрова и растопку, а то часами пропадал в амбаре, где Джейк лущил кукурузу на ручной машине.

Как-то утром, воспользовавшись потеплением, к нам в гости на одной из своих жалких кляч приехали Антония с матерью. Миссис Шимерда попала к нам впервые, она обежала весь дом, рассматривая ковры, занавеси, мебель, и при этом все время говорила что-то дочери с завистливым и обиженным видом. В кухне она схватила с плиты котелок и объявила:

— У вас много, у Шимердов нет.

По-моему, бабушка поступила малодушно, отдав ей этот котелок.

После обеда, помогая мыть посуду, миссис Шимерда тряхнула головой и сказала:

— Сколько у вас для варки, у меня бы столько, я бы еще лучше варила!

Самодовольная, хвастливая старуха! Даже беды, выпавшие на ее долю, не смогли ее утихомирить. Я до того разозлился, что мне и Антония сразу стала неприятна, поэтому я без всякого сочувствия выслушал ее рассказ о том, что старому мистеру Шимерде не по себе.

— Папа грустный по родине. Вид плохой. На скрипке не играет. Дома все играл — на танцах играл, на свадьбах. Здесь — нет. Я прошу играть, трясет головой: нет. Другой раз вынет скрипку из коробки, гладит струны вот так, но не играет никогда. Ему не нравится ваша страна.

— Раз не нравится, нечего было сюда ехать, — сурово отрезал я, — мы никого не заставляли.

— Папа не хотел ехать, нет! — вспыхнула Антония. — Маменька заставила. Все дни она говорила: «Америка большая, денег много, земли много — хватит нашим сыновьям, много женихов нашим дочкам». А папа — он плакал, не хотел ехать от своих друзей, с кем играл на скрипке. Одного друга больше всех любил, тот играл на такой длинной трубе, — она изобразила руками тромбон, — они в школе вместе учились, совсем маленькие дружили. Но мама хотела, чтоб Амброш был богатый, имел много-много скота.

— Твоя мама, — сердито огрызнулся я, — хочет все, что видит у других!

— Но твой дедушка богатый, — набросилась Тони на меня. — Почему не поможет папе? Амброш скоро тоже будет богатый, тогда отдаст. Он очень умный. Мама из-за Амброша сюда приехала.

Амброш считался в их семье важной персоной. Миссис Шимерда и Антония постоянно на него ссылались, хотя с ними он держался грубо, а отца презирал. Амброш с матерью все поворачивали по-своему. И хотя Антония никого так не любила, как отца, старшему брату она не противоречила.

Проводив взглядом Антонию и миссис Шимерду, скрывшихся за холмом и увозивших на своей убогой лошаденке наш котелок, я повернулся к бабушке, которая опять взялась за штопку, и сказал, что надеюсь, эта противная старуха, всюду сующая свой нос, к нам больше не приедет.

Бабушка хмыкнула, поддев блестящей иглой края большой дыры на носке Отто.

— Вовсе она не старуха, Джимми, хоть тебе-то, конечно, кажется старой. Я тоже не стану печалиться, если она к нам больше не заедет. Только, видишь ли, никто не знает, что с ним сделает нищета. У любой женщины глаза станут завидущие, если бедствуют ее дети. А теперь прочти-ка мне главу из Евангелия. Забудем этих чехов.

Мягкая сырая погода продержалась три недели. Мужчины едва успевали лущить кукурузу для скота, животные разом пожирали все, что им давали, и мы надеялись, что сможем продать их уже ранней весной. Однажды утром два больших быка — Гладстон и Брайхам Янг — решили, что наступила весна, и начали дразнить и задирать один другого поверх колючей проволоки, которая их разделяла. Скоро они пришли в ярость. Ревели, рыли копытами рыхлую землю, закатывали глаза и трясли башками. Пятились к дальним углам своих загородок, а потом галопом бросались друг на друга. Трах, трах! доносилось до нас, когда они сшибались могучими лбами; от их рева дрожали кастрюли на кухонной полке. Не будь рога у них обрезаны, они разорвали бы друг дружку в клочья. Вскоре и жирные волы тоже принялись наскакивать один на другого и бодаться. Пора было их утихомирить. Мы столпились вокруг загона и с восхищением наблюдали, как Отто въехал к быкам на коне и начал работать вилами, пока в конце концов не оттеснил драчунов в разные стороны.

Самый сильный снегопад пришелся в эту зиму на двадцатое января — мой одиннадцатый день рождения. Утром, когда я спустился к завтраку, Джейк и Отто, топая ногами и отряхиваясь, ввалились в дом все белые, словно снеговики. Увидев меня, они громко захохотали.

— Ну и подарочек тебе, Джим, на день рождения! Вот уж метель так метель, словно для тебя заказана!

Вьюга бушевала весь день. Снег не просто падал, а валил стеной, будто там, наверху, вспороли тысячи пуховых перин. Вечером кухня превратилась в столярную мастерскую, мужчины принесли сюда инструменты и сделали два огромных скребка на длинных ручках. Ни бабушка, ни я в такую метель не могли выйти из дому, пришлось Джейку кормить кур, он же принес из курятника жалкую кучку яиц.

На следующий день Отто и Джейк до полудня расчищали проход к хлеву, а снег все сыпал! За десять лет, которые дедушка прожил в Небраске, такого снегопада еще не было. Когда сели обедать, он сказал, что нечего и пытаться пройти сегодня в загон, скот и так хорошо отъелся, обойдется денек без кукурузы, но завтра нужно все же покормить быков и лошадей и разморозить кран, чтобы дать им напиться. Загонов даже видно не было, но мы знали, что в них, под северным склоном, сгрудились волы. А наши задиры быки сейчас поди совсем угомонились и греют друг другу бока.

— Да уж теперь небось поостынут! — злорадно заметил Фукс.

Кур в тот день не было слышно. После обеда Джейк и Отто, одежда которых едва успела просохнуть, расправили занемевшие плечи и снова нырнули в сугробы. Они прорыли в снегу коридор до самого курятника с такими крепкими стенками, что мы с бабушкой могли спокойно ходить по нему туда и обратно. Оказалось, куры спали — видно, вообразили, что ночь затянулась. Бодрствовал только один старый петух, он долбил клювом толстый лед в поилке. Когда свет нашего фонаря ударил курам в глаза, поднялось оглушительное кудахтанье, и они, неуклюже хлопая крыльями, закружили по курятнику, роняя перья. Крапчатые безмозглые цесарки, которые вечно рвались на волю, квохча, высыпали в коридор, пытаясь пробить снежные стены пестрыми уродливыми лбами. Мы управились с делами только к пяти часам, когда впору было все начинать сначала. Удивительный выдался день, ни на что не похожий!

14

Двадцать второго января я проснулся будто от толчка. Я еще не раскрыл глаза, но почувствовал: что-то стряслось. Из кухни доносились возбужденные голоса, бабушкин звучал необычно громко, и я сразу понял, что она в крайнем волнении. Я с восторгом встречал любые события. Интересно, что могло случиться, гадал я, поспешно натягивая одежду. Вдруг конюшня сгорела? А может, весь скот замерз до смерти? Или кто-то из соседей заблудился в метель?

В кухне у плиты, заложив руки за спину, стоял дедушка. Джейк и Отто сидели, скинув сапоги, и растирали ноги в шерстяных носках. От их обуви и одежды валил пар, оба выглядели измученными. На скамье за плитой кто-то лежал, укрывшись одеялом. Бабушка выпроводила меня в столовую. Я неохотно повиновался. Пока она с посудой сновала из кухни ко мне, я не сводил глаз с ее лица. Губы бабушки были плотно сжаты, но время от времени она шептала:

— Боже правый! Боже милостивый!

Потом в столовую вошел дед и сказал:

— Джимми, сегодня мы не будем молиться, нам некогда. Мистер Шимерда умер, и семья его в большом горе. Среди ночи пришел Амброш, и Джейк с Отто ездили туда с ним. Они очень устали за ночь, так что не приставай с расспросами. Это Амброш спит в кухне. Джейк, Отто, идите завтракать!

После первой чашки кофе Отто и Джейк начали возбужденно рассказывать, хоть бабушка и глядела на них предостерегающе. Я помалкивал, но навострил уши.

— Нет, сэр, — сказал Фукс в ответ на вопрос дедушки, — выстрела никто не слыхал. Амброш, взяв быков, ушел расчищать дорогу, а женщины сидели взаперти в своей норе. Когда Амброш вернулся, было уже темно, и он ничего не заметил, только быки вели себя странно. Амброш хотел их привязать, так один даже вырвался и бросился прочь из хлева. У Амброша руки в пузырях от веревки. Ну, он сходил за фонарем, а когда вернулся обратно, тут отца и увидел. Мы его тоже потом видели на том же месте.

— Бедный, бедный! — вздохнула бабушка. — Я даже представить не могу, что он это сделал. Ведь такой он был совестливый, все боялся кого-нибудь побеспокоить. Видно, совсем потерял голову, что решился всем столько горя причинить.

— Не похоже, миссис Берден, что он потерял голову, — возразил Фукс, он все честь честью подготовил. Вы же знаете, какой он был аккуратный, таким и остался до последнего часа. После обеда побрился, а когда девочки убрали посуду, он сам вымылся с ног до головы. Антония грела ему воду. Потом надел чистую рубаху и чистые носки, а когда оделся, поцеловал Антонию и младшую, взял ружье и сказал, что идет охотиться на кроликов, а сам пошел, видно, прямиком в хлев и сотворил задуманное. Он лежит на койке, где всегда спал по ночам, возле стойла с быками. И все в полном порядке, кроме… — Фукс запнулся и наморщил лоб, — кроме того, с чем он уж ничего не мог поделать. Пиджак висит на гвозде, сапоги под кроватью. Шелковый шарф, что всегда был у него на шее, он снял, сложил аккуратно и воткнул в него булавку. Ворот рубашки отогнул и рукава закатал.

— В толк не возьму, как он смог, — опять повторила бабушка.

Отто не понял ее:

— Да что вы, мэм! Это же проще простого — он спустил курок большим пальцем ноги. Лег на бок, взял дуло в рот, потом подогнул ногу и стал нащупывать курок. Ну и нащупал!

— Может, оно и так, — мрачно вставил Джейк, — только дело это темное.

— Что ты хочешь сказать, Джейк? — резко спросила бабушка.

— Видите ли, мэм, я заметил под яслями топор Крайека, ну я взял его, поднес к покойнику, и, хотите верьте, хотите нет, он в точности подошел к ране, что у мистера Шимерды через все лицо. Крайек этот все шнырял по хлеву, бледный такой, тихий, а как увидел, что я разглядываю топор, начал скулить. «Что ты там делаешь?» А я говорю: «Хочу разобраться хорошенько». Так он принялся пищать, ровно крыса, и руки ломать. «Меня, — кричит, повесят! Меня повесят!»

Фукс нетерпеливо прервал его:

— Крайек просто спятил, да и ты, видать, тоже! Что ж, по-твоему, старый Шимерда все приготовил, чтобы Крайек его зарубил? Ерунда это! Ружье лежало рядом с ним, когда Амброш его увидел.

— Ну, ружье-то и Крайек мог подложить, разве нет? — не сдавался Джейк.

Тут решительно вмешалась бабушка:

— Слушай, Джейк Марпол, уж не хочешь ли ты к самоубийству еще и убийство приплести? Хватит того, что есть! Слишком много тебе Отто всяких книжек про убийства читает!

— Разобраться в этом нетрудно, Эммелайн, — тихо сказал дед, — если он сам в себя выстрелил, как они говорят, края у раны должны быть вывернуты наружу.

— Так оно и есть, мистер Берден, — подтвердил Отто. — А к стропилам и к соломе на потолке пристали пучки волос и кусочки мозга, их туда метнуло выстрелом, это ж ясно!

Бабушка сказала деду, что поедет к Шимердам вместе с ним.

— Тебе там нечего делать, — с сомнением ответил он, — тело все равно нельзя трогать, пока не приедет следователь из города, а по такой погоде его раньше чем через несколько дней ждать нечего.

— Я им свезу кое-что из провизии да хоть как-нибудь постараюсь утешить бедных девочек. Старшая ведь была его любимица, он в ней души не чаял. О ней бы подумал! Оставил ее мыкаться одну-одинешеньку!

Бабушка покосилась в сторону Амброша, который как раз завтракал на кухне.

Фукс, хоть и пробыл на морозе почти всю ночь, собирался теперь в город за священником и следователем. На сером мерине — нашей лучшей лошади — он хотел проехать напрямик через прерию, так как дороги замело.

— Обо мне не беспокойтесь, миссис Берден, — весело говорил Отто, натягивая вторую пару носков. — У меня такой нюх — выведет куда надо. А спать я никогда много не сплю. Вот Серый меня тревожит. Постараюсь поберечь его, как смогу, но перетрудится он, это уж точно!

— Не время сейчас думать о лошади, Отто, заботься лучше о себе. Пообедай у вдовы Стивенс, она женщина добрая и тебе поможет.

После того как Фукс уехал, мы остались в доме вдвоем с Амброшем. Я впервые увидел его совсем с другой стороны. Он оказался очень набожным, чуть ли не фанатичным. Все утро не промолвил ни слова, сидел, перебирая четки, и молился то про себя, то вслух. Он не поднимал глаз и отрывал руку от четок, только чтобы перекреститься. Несколько раз бедняга засыпал, потом, вздрогнув, просыпался и снова принимался за молитвы.

Добраться к Шимердам в повозке нечего было и думать, на расчистку дороги ушел бы целый день. Поэтому дедушка выехал из конюшни верхом на одном из наших могучих вороных, а Джейк поднял бабушку на руки и подсадил ее в седло сзади. Бабушка укуталась в несколько шалей и надела на голову черный капор. Дед заправил пышную белую бороду за воротник. Они напомнили мне каких-то библейских персонажей, когда верхом тронулись в путь. Джейк и Амброш на второй нашей вороной лошади и на моем пони ехали следом — они везли одежду, которую мы собрали для миссис Шимерды. Я видел, как они обогнули пруд, поднялись на холм, а потом скрылись за покрытым сугробами кукурузным полем. Только тут я понял, что остался дома совсем один.

Я сразу почувствовал себя облеченным властью и ответственностью, и мне захотелось как можно лучше выполнить свой долг. Я наносил дров и растопки из нашего длинного подвала и забил ими обе печки. Вспомнил, что среди утренних треволнений все позабыли о курах и не собрали яйца. Пройдя по снежному коридору, я насыпал птицам корм, выкинул лед из поилок, налил туда свежей воды. Потом дал молока коту и, не в силах придумать, что бы еще сделать, присел погреться. В доме стояла благостная тишина, а лучшего собеседника, чем тикающие часы, трудно придумать. Я попробовал читать «Робинзона Крузо», но его жизнь на острове показалась мне куда более скучной, чем наша. И вдруг, когда я с удовольствием оглядывал нашу уютную гостиную, меня поразила мысль, что если душа мистера Шимерды еще витает над землей, то она наверняка залетела сюда, в наш дом, который ему так нравился. Я вспомнил, какое счастливое было у него лицо, когда он сидел здесь с нами на рождество. Если б он мог тогда остаться и жить у нас, он не сотворил бы такое страшное дело!

Я был уверен, что мистера Шимерду погубила тоска по родине, и задумался, сможет ли его душа, вырвавшись на свободу, отыскать дорогу в любимый край. Я представил, как далеко от нас Чикаго, а там еще Виргиния, потом Балтимор, а дальше — огромный холодный океан. Нет, сразу в такой длинный путь пускаться нельзя. Конечно, измученная душа мистера Шимерды, настрадавшегося от холода, тесноты и постоянной борьбы со снегом, отдыхает сейчас здесь, в нашем мирном доме.

Мне не было страшно, но я старался не шуметь. Я боялся потревожить душу мистера Шимерды. Я тихонько спустился в кухню — надежно укрытая под землей, она всегда казалась мне сердцем нашего дома. Сел на скамью за плитой и стал думать о мистере Шимерде. За окном над необозримыми снежными просторами пел ветер. У меня было такое чувство, будто я впустил мистера Шимерду в дом, укрыв, его от мучительного холода, и теперь мы сидим вместе. Я припомнил все, что мне рассказывала Антония о его жизни до приезда сюда, о том, как он играл на скрипке на всех праздниках и свадьбах. Вспомнил о его друзьях, с которыми ему так не хотелось расставаться, о его старом друге тромбонисте, вспомнил о густом лесе, где полным-полно зверей, да только принадлежит он, как говорила Антония, «благородным». Они с матерью в лунные ночи воровали там дрова. В этом лесу жил белый олень, и тому, кто посмел бы его застрелить, грозила виселица. Я видел все эти картины так ярко, будто воспоминания, преследовавшие мистера Шимерду, все еще витали здесь.

Уже начало смеркаться, когда вернулись мои домашние; бабушка так устала, что сразу легла. Мы с Джейком поужинали, и, пока убирали посуду, он громким шепотом рассказывал мне, что делается у Шимердов. До покойника не велено дотрагиваться, пока не приедет следователь. Если кто ослушается, тому плохо будет, не иначе! А труп совсем замерз, «застыл, как заколотая индейка, когда ее на мороз вывесят», сказал Джейк. До этого, пока не улетучился запах крови, лошадей и быков не удавалось загнать в хлев. Сейчас они стоят там рядом с умершим, больше их девать некуда. Над головой мистера Шимерды висит зажженный фонарь. Антония, Амброш и их мать по очереди читают над покойником молитвы. Дурачок тоже с ними, ему ведь холод нипочем. Но я-то, слушая Джейка, подумал, что Марек страдает от холода не меньше других, просто ему хочется казаться храбрецом. Бедняга из кожи вон лезет, чтобы как-нибудь отличиться!

Амброш, продолжал Джейк, оказался куда добрее, чем он, Джейк, ожидал; только печется он больше о том, как бы раздобыть священника, да о душе мистера Шимерды, которая, по его мнению, пребывает сейчас в муках и не получит избавления, пока родные и священник хорошенько за него не помолятся.

— Я так понял, — заключил Джейк, — что отмаливать его душу надо много лет, а сейчас она покоя себе не находит в чистилище.

— Я в это не верю, — твердо сказал я, — ручаюсь, что это неправда.

Конечно, я не стал говорить Джейку, что, по моему убеждению, душа мистера Шимерды весь день пробыла в этой самой кухне, завернув сюда по пути на родину. И все же, когда я улегся спать, меня одолели мысли о чистилище и вечных муках. Я вспоминал о терзаниях богача из притчи о Лазаре и содрогался. Но ведь мистер Шимерда не был ни богачом, ни себялюбцем, он просто был так несчастен, что не мог больше жить.

15

Отто Фукс вернулся из Черного Ястреба на другой день к обеду. Он сказал, что следователь доберется до Шимердов к вечеру, а священник сейчас в другом конце прихода, за сто миль отсюда, и поезда не ходят. Сам Фукс поспал несколько часов в городе в платной конюшне, но беспокоился за серого мерина, ему кажется, лошадь надорвалась. И правда, мерина с той поры стало не узнать. Дальняя дорога по глубокому снегу совсем его изнурила.

Вместе с Фуксом приехал незнакомец — молодой чех, который жил недалеко от Черного Ястреба, — и поспешил на своей единственной лошади к соотечественникам, чтобы помочь им в беде. Так я в первый раз увидел Антона Елинека. Это был рослый молодой человек лет двадцати с небольшим, красивый, сердечный и жизнерадостный; его появление у нас, среди всех наших печальных хлопот, казалось просто чудом. Хорошо помню, как он вошел в нашу кухню — в войлочных сапогах, в шубе из волчьего меха, глаза блестят, щеки разгорелись от мороза. Увидав бабушку, он снял с головы меховую шапку и глубоким раскатистым басом, который больше подходил бы человеку постарше, произнес:

— Разрешите выразить вам, миссис Берден, большую благодарность за вашу доброту к моим бедным землякам.

Он не мялся, как парень с фермы, а открыто смотрел в глаза собеседникам. Чувствовалось, что он человек искренний и добрый. Елинек объяснил, что давно бы приехал к Шимердам познакомиться, да нанялся на всю осень лущить кукурузу, а когда пришла зима, стал вместе с детьми ходить в школу, что возле мельницы, и учиться английскому. Он сказал мне, что у него хорошая «леди учительница» и в школе ему очень нравится.

За обедом дед долго разговаривал с Елинеком, хотя обычно неохотно вступал в беседу с незнакомыми людьми.

— Шимерды, наверно, очень расстроятся, что не удалось привезти священника? — спросил дед.

Елинек сразу стал серьезным.

— Да, сэр, для них это очень плохо. Их отец сделал большой грех. — Он прямо посмотрел на дедушку. — Так считает наш господь.

Видно было, что деду его откровенность понравилась.

— Мы тоже так считаем, Елинек. Но мы думаем, что душа мистера Шимерды вернется к создателю и без помощи священника. Мы верим, что единственный наш заступник — Христос.

Молодой человек покачал головой:

— Я знаю, ваша вера так учит. Учительница в школе объясняла. Но я много чего повидал. И верю, что за мертвых надо молиться. Я видел всякое.

Мы спросили, что он хочет сказать.

Он оглядел сидящих за столом.

— Вам интересно? Слушайте: когда я был маленький, как он, я стал помогать священнику в службе. К первому причастию пошел, можно сказать, еще мальчишкой; чему учит церковь, мне было вроде бы понятно. Началась война, на нас напали австрияки. В военном лагере возле нашей деревни было много солдат, и там началась холера, люди мерли как мухи. Наш священник проводил там все дни — причащал умирающих, а я помогал ему, носил святые дары. Все, кто подходил к лагерю, сразу заражались, только я да священник не заболели. Мы с ним ничего не боялись, потому что с нами были тело и кровь Христовы, они нас хранили. — Он помолчал, глядя на дедушку. — Я это знаю, мистер Берден, ведь это со мной случилось, не с кем другим. И все солдаты это понимали. Когда мы входили в лагерь — старый священник и я, по пути встречали и солдат, и офицеров на лошадях. И как увидят эти офицеры, что у меня под покрывалом, остановят лошадей, встанут на колени прямо на дороге и стоят так, пока мы не пройдем. Вот почему я жалею, что мой земляк умер без святого причастия, да еще нехорошей смертью, и семью его мне жалко.

Мы внимательно слушали Елинека. Его мужественная, искренняя вера невольно вызывала уважение.

— Мне всегда приятно встречать молодых людей, которые серьезно относятся к таким делам, — сказал дед, — и я не сомневаюсь, что, когда вы были среди солдат, вас охраняла господня воля.

После обеда решили, что Елинек впряжет двух сильных лошадей в скребок и проложит дорогу к Шимердам, чтобы по ней, когда понадобится, могла проехать повозка. Фукс, единственный столяр в нашей округе, остался дома делать гроб.

Елинек надел свою длинную волчью шубу и, когда мы начали восторгаться ею, объяснил, что настрелял койотов, снял с них шкуры, а его приятель — Ян Боушка, меховщик из Вены, с которым они жили вместе по-холостяцки, — сшил из них эту шубу. Стоя у ветряка, я смотрел, как Елинек вывел из конюшни вороных и стал медленно прокладывать дорогу по холму к большому кукурузному полю. Облака снега, вздымавшиеся от скребка, иногда скрывали его с головой, а потом он и лошади появлялись снова, все трое черные и лоснящиеся.

Тяжелый верстак пришлось перенести из амбара в кухню. Из кучи досок, которые дед привез осенью из города, чтобы настелить новый пол в закромах, где хранили овес. Фукс отобрал самые подходящие. Когда наконец и доски, и инструмент были подготовлены, двери закрыли, и сквозняки перестали гулять по комнатам; дедушка уехал к Шимердам, чтобы встретиться со следователем, а Фукс снял сюртук и принялся за работу. Я уселся рядом на верстак посмотреть. Отто не сразу взялся за инструменты, сперва он долго подсчитывал что-то на клочке бумаги, измерял доски и делал на них пометки. При этом он тихо насвистывал и то и дело подергивал свое изуродованное ухо. Бабушка ходила мимо тихонько, боясь помешать ему. Наконец он сложил рулетку и поднял к нам повеселевшее лицо.

— Ну, самое трудное позади, — объявил он, — не так-то просто изготовить головную часть, а уж коли этим делом давно не занимался — и подавно. Знаете, миссис Берден, — продолжал он, разбирая стамески и пробуя, острые ли они, — в последний раз я брался за такую работу, когда хоронили одного парня с шахты «Черный тигр» в Сильвертоне, Колорадо. Вход в нее был в скале, и нас сажали в клеть, переправляли на тросе и спускали в шахту. Клеть болталась над каньоном, а глубина в нем футов триста, и на треть он наполнен водой. Однажды из клети вывалились два шведа — прямо в воду ногами вниз. И, верите ли, миссис Берден, на другой день они уже снова работали. Не так-то легко прикончить шведа! А при мне решил нырнуть один маленький итальяшка, но с ним-то вышло иначе. Нас тогда как раз завалило снегом, в точности как теперь, и оказалось, что, кроме меня, никто в лагере не может сколотить гроб. Это ремесло всегда пригодится, особенно когда шатаешься по свету, как я.

— И не говори, Отто! Если б не ты, что бы мы сейчас делали, — сказала бабушка.

— Да, мэм, — со смиренной гордостью согласился Фукс, — мало кто знает, как смастерить гроб крепкий, прочный, чтобы воду не пропускал. Иной раз я думаю: а кто же мне-то гроб сколотит? Ну да я не слишком об этом тревожусь.

Весь день по дому разносились прерывистый визг пилы и уютное мурлыканье рубанка. Звуки были такие радостные, будто сулили живым что-то новое, и становилось обидно, что эти свежевыструганные доски так скоро закопают в землю. Работать с деревом было нелегко — оно промерзло, от досок сладко пахло сосновым лесом, а вокруг них росла гора желтых стружек. Я удивлялся, почему Фукс не пошел по столярной части, так легко и самозабвенно он работал. Казалось, ему приятно держать в руках инструменты, а когда он строгал, руки его так истово и любовно двигались над досками, будто он благословлял их. Время от времени Отто начинал напевать по-немецки церковные гимны, точно эта работа напоминала ему прежние дни.

В четыре часа к нам заглянули погреться почтмейстер мистер Буши и еще один сосед, который жил к востоку от нас. Они направлялись к Шимердам. Хоть снег отрезал всех друг от друга, весть о случившемся каким-то образом разнеслась по округе. Бабушка подала гостям горячий кофе с сахарными пряниками. Не успели они уйти, как к нашим дверям подъехал брат вдовы Стивенс, жившей по дороге к Черному Ястребу, а следом появился наш ближайший сосед с юга, глава немецкого семейства. Они спешились и тоже сели к столу. Соседям не терпелось услышать подробности про самоубийство, и всех заботило, где похоронят мистера Шимерду. Ближайшее католическое кладбище было в Черном Ястребе, а проехать туда, вероятно, еще несколько недель не удастся. К тому же и мистер Буши, и бабушка считали, что самоубийцу на католическом кладбище хоронить не разрешат. Возле норвежской церкви было свое кладбище, недалеко от ручья Скво, — может быть, норвежцы приютят прах мистера Шимерды?

Потом наши гости уехали, скрывшись цепочкой за холмом, а мы вернулись в кухню. Бабушка занялась глазурью для шоколадного торта, а Отто снова склонился над верстаком, и по дому зазвучала задорная, бодрящая песенка рубанка. Одно было приятно в эти дни: все стали гораздо разговорчивей. От почтмейстера, например, я никогда не слышал других слов, кроме как «Только газеты сегодня» или «Вам мешок писем». Бабушка, правда, всегда любила поговорить, то сама с собой, то с богом, если других слушателей не находилось, но дед был молчун от природы, да и Джейк с Отто часто так уставали к ужину, что мне временами казалось, будто меня окружает стена молчания. Но сейчас всем хотелось поговорить. В этот день Фукс рассказывал одну историю за другой: про шахту «Черный тигр», про насильственные смерти и поспешные похороны, про странные причуды умирающих. Он заметил, что никогда по-настоящему не узнаешь человека, пока не увидишь, как он умирает. Большинство умирает безропотно и мужественно.

Почтмейстер снова заглянул к нам на обратном пути — передать, что дед приедет со следователем и тот останется ночевать. Он сказал, что пастор норвежской церкви созвал целый совет, и на нем решили, что норвежцы не могут предоставить свое кладбище для мистера Шимерды.

Бабушка вспылила:

— Ну, если эти иностранцы так боятся чужих, придется нам, мистер Буши, устроить здесь американское кладбище; мы-то не будем так разборчивы! Я непременно добьюсь от Джошуа, чтобы весной отвели под кладбище место. Не хочу, чтоб норвежцы, если со мной что случится, судили да рядили, достойна ли я лежать среди их покойников.

Скоро вернулся дедушка, а с ним Антон Елинек и эта важная птица следователь. Он оказался добрым суматошным старичком, ветераном Гражданской войны, с пустым рукавом вместо руки. По-видимому, дело Шимердов представлялось ему очень запутанным, и он сказал, что, если бы не дедушка, он получил бы ордер на арест Крайека.

— Он так себя ведет, и топор так подходит к ране — вполне достаточно, чтоб его засудить.

Хотя было совершенно ясно, что мистер Шимерда покончил самоубийством, Джейк и следователь думали, что Крайека надо поприжать, раз он держится как виноватый. Крайек и верно перепугался до смерти, да и совесть, пожалуй, начала его мучить оттого, что он был так равнодушен к одиночеству и отчаянию мистера Шимерды.

За ужином мужчины ели, как викинги; напрасно я надеялся на то, что шоколадный торт, пусть уже и не такой красивый, сохранится на завтра, после второго круга от него не осталось ни крошки. Все горячо обсуждали, где похоронить мистера Шимерду; я заметил, что наши соседи чем-то встревожены и смущены. Оказалось, миссис Шимерда и Амброш хотят похоронить покойного в юго-западном конце своего участка, как раз под столбом, что отмечает угол. Дед объяснил Амброшу, что недалек тот день, когда огородят участки и начнут прокладывать новые дороги, тогда две дороги пересекутся именно в этом углу. Но Амброш твердил свое: «Ну и пускай!»

Дед спросил Елинека, нет ли у них на родине какого-нибудь поверья, что самоубийц надо хоронить на перекрестке дорог.

Елинек сказал, что точно не знает, хотя в Богемии был, кажется, когда-то такой обычай.

— Миссис Шимерда так решила, — добавил он, — я старался ее убедить, говорил, что соседям это не понравится, но она толкует одно: «Похороню его только здесь, пусть хоть сама буду землю копать». Пришлось пообещать, что завтра я помогу Амброшу рыть могилу.

Дед пригладил бороду и сказал рассудительно:

— Ну что ж, кому еще решать, как не ей. Но зря она думает, будто мы позволим себе когда-нибудь топтать землю над головой усопшего. Не бывать этому!

16

Мистер Шимерда пролежал мертвый в хлеву четыре дня, на пятый его хоронили. Всю пятницу Елинек с Амброшем рубили старыми топорами смерзшуюся землю — готовили могилу. В субботу мы позавтракали до рассвета и уселись в повозку, где уже стоял гроб. Джейк и Елинек поехали вперед верхом, чтобы высвободить тело покойного, вмерзшее в лужу крови.

В землянке у Шимердов мы с бабушкой застали только женщин; Амброш и Марек были в хлеву. Миссис Шимерда, сгорбившись, сидела у плиты, Антония мыла посуду. Увидев меня, она выскочила из темного угла и бросилась мне на шею.

— Ох, Джимми, — заплакала она, — что вы теперь думаете про моего бедного папу!

Она прижалась ко мне, я услышал, как бьется ее сердце. Я испугался, как бы оно не разорвалось от горя.

Миссис Шимерда, не вставая с чурбана у плиты, все поглядывала через плечо на дверь, в которую один за другим входили соседи. Все приехали верхом, только почтмейстер привез семью в повозке по единственной расчищенной дороге. Вдова Стивенс проскакала на лошади от своей фермы восемь миль. Мороз загнал женщин в землянку, и скоро в ней ступить было негде. С неба начал падать мелкий мокрый снег, и собравшиеся сразу встревожились, что опять разыграется метель; всем хотелось, чтоб похороны поскорее закончились.

Дед и Елинек пришли сказать миссис Шимерде, что пора начинать. Закутав мать а теплую одежду, подаренную соседями, Антония накинула наш старый плащ и надела кроличью шапку, сшитую для нее отцом. Четверо мужчин несли гроб с телом мистера Шимерды на холм, за ними плелся Крайек. Гроб был широкий и в дверь землянки не проходил, поэтому его поставили на склоне. Я тихонько вышел из лачуги посмотреть на мистера Шимерду. Он лежал на боку, поджав ноги. Тело было прикрыто черной шалью, голова забинтована белым муслином, как у мумии; из-под шали выглядывала рука с длинными красивыми пальцами — вот и все, что я увидел.

Миссис Шимерда положила на тело мужа раскрытый молитвенник, осенив его перевязанную голову крестным знамением. Амброш опустился на колени и тоже перекрестил отца, за ним Антония и Марек. А Юлька попятилась. Мать подталкивала ее к гробу и что-то говорила. Юлька опустилась на колени, зажмурилась, протянула было руку, но тут же отдернула ее и громко заплакала. Ей было страшно дотрагиваться до забинтованной головы отца. Миссис Шимерда схватила дочку за плечи и толкнула к гробу, но тут вмешалась бабушка.

— Нет, миссис Шимерда, — твердо сказала она, — я не допущу, чтобы ребенка так пугали, у нее еще припадок сделается. Она слишком мала и не понимает, чего от нее хотят. Оставьте ее.

Дедушка обменялся взглядом с Фуксом и Елинеком, они накрыли гроб крышкой и начали заколачивать его. Я боялся смотреть в сторону Антонии. Она обняла Юльку и крепко прижала ее к себе.

Гроб поставили на повозку. Мы медленно двинулись к могиле, в лицо сыпал мелкий, холодный, колючий, как песок, снег. Могила, когда мы к ней подошли, показалась мне такой маленькой среди снежной пустыни! Мужчины поставили гроб на край ямы и начали на веревках спускать его. Мы стояли вокруг и смотрели, а снежинки падали на шапки и плечи мужчин, на платки женщин и не таяли. Елинек что-то настойчиво говорил миссис Шимерде, потом обернулся к деду:

— Мистер Берден, она будет вам очень благодарна, если вы прочтете над ним молитву по-английски, чтоб всем соседям было понятно.

Бабушка с тревогой посмотрела на деда. Он снял шапку, и другие мужчины тоже. Эта молитва очень меня тронула. До сих пор помню каждое слово. Дед начал:

— О боже, великий и справедливый, никому из нас не дано знать, что было на душе у покойного. Это ведомо лишь тебе и ему. Не нам судить об этом.

Дед попросил бога, чтоб он простил тех, кто, быть может, не протянул руку помощи одинокому чужеземцу в далекой стране, и смягчил их души. Дедушка напомнил, что все должны заботиться о вдове и сиротах, и просил бога облегчить их удел, а также «склонить сердца окружающих, чтобы поступали с ними по справедливости».

В заключение он сказал:

— Мы оставляем усопшего на твой суд, на твое милосердие.

Пока дед читал молитву, бабушка пристально следила за ним, прикрыв лицо рукой в черной перчатке, и, когда он произнес «Аминь!», мне показалось, что она им довольна. Повернувшись к Отто, она прошептала:

— Не начнешь ли гимн. Фукс? А то будет как-то не по-христиански.

Фукс оглянулся, словно хотел проверить, согласны ли остальные, и запел: «Иисус, возлюбленный души моей!», а стоявшие кругом подхватили — и мужчины, и женщины. И теперь, когда я слышу этот гимн, я сразу вспоминаю маленькую кучку людей среди белого простора, голубоватый воздух и клубящийся, как вуаль, легкий, непрестанно падающий снег.

Прошли годы, пора свободных пастбищ миновала, красная трава полегла под плугом, и ее почти не увидишь в прерии, все поля обнесли изгородями, и дороги не петляют больше, как затравленные, а идут по межам, намеченным землемерами, но могила мистера Шимерды все же уцелела, ее окружает провисшая проволочная ограда, а над холмиком высится некрашеный деревянный крест. Как и предсказывал дед, напрасно миссис Шимерда думала, что над головой ее мужа поедут повозки. Именно в этом месте дорога, ведущая с севера, делает небольшой поворот к востоку, а дорога с запада слегка отклоняется к югу, так что могила, окруженная высокой красной травой, которую никогда не косят, кажется маленьким островом; в сумерках, в новолуние или в ясном свете вечерней звезды пыльные дороги похожи на тихие серые реки, медленно текущие мимо. Когда бы я ни очутился здесь, сердце у меня всегда щемит и во всей прерии нет для меня места дороже. Мне мил этот чужой, не совсем понятный обычай, это стремление искупить грех самоубийцы, похоронив его на перекрестке дорог, но еще милее мудрость, не позволившая привести приговор в исполнение, — эта «ошибка» в планах землемеров, эти милосердно изогнувшиеся мягкие грунтовые дороги, по которым после захода солнца тарахтят, возвращаясь домой, повозки. И я уверен: ни один усталый возница не проезжает мимо деревянного креста, не пожелав спокойного сна тому, кто лежит под ним…

17

Когда после той трудной зимы наступила весна, мы не могли надышаться легким пьянящим воздухом. Просыпаясь по утрам, я каждый раз по-новому ощущал, что зима миновала. Здесь, в прерии, не было тех примет весны, к которым я привык в Виргинии, — ни оживающих лесов, ни зацветающих садов. Но здесь была сама весна — весенний трепет, веселое беспокойство чувствовались всюду: в небе, в быстром полете облаков, робком свете солнца и легком теплом ветре — он то налетал, то успокаивался, порывистый и игривый, точно большой щенок, который норовит цапнуть и тут же припадает к земле, ожидая ласки. Да очутись я в этой красной прерии с завязанными глазами, я и то понял бы, что началась весна.

Повсюду теперь пахло горелой травой. Наши соседи жгли ее у себя на выгонах, чтобы дать простор новой, чтобы прошлогодняя, мертвая трава не мешала свежей поросли. Быстрые летучие пожары, вспыхивавшие то тут, то там, казалось, занимаются от искрящегося воздуха.

К этому времени Шимерды перебрались в новый бревенчатый дом. В марте соседи помогли им его построить. Дом стоял прямо перед их старой землянкой, которая теперь служила погребом. Нынешней весной семья была во всеоружии и могла вступить в единоборство с землей. У Шимердов теперь были четыре удобные комнаты, новая ветряная мельница, купленная в кредит, курятник и птичник. Миссис Шимерда заплатила деду десять долларов за дойную корову и должна была заплатить еще пятнадцать, как только они соберут первый урожай.

Однажды в солнечный ветреный апрельский день я подъезжал к Шимердам; навстречу мне выбежала Юлька. Теперь я учил читать ее: Антонии было не до уроков. Я привязал пони и вошел в кухню, где миссис Шимерда пекла хлеб, жуя при этом мак. За прошедшие месяцы она уже так преуспела в английском, что могла вдосталь выспрашивать меня, как идут у нас работы в поле. По-видимому, ей мерещилось, что мои домашние скрывают от нее какие-то полезные сведения, а у меня можно выпытать все секреты. В тот день она одолевала меня расспросами, когда дедушка начнет сеять кукурузу. Я сказал ей и добавил, что, по мнению деда, весна в этом году будет сухая, не в пример прошлой, дожди не задержат всходы.

Она бросила на меня хитрый взгляд.

— Что, твой дедушка — Иисус Христос? — насмешливо спросила она. Откуда знает, когда будет сухо, когда дождь?

Я не стал отвечать ей — что толку? Сидя в кухне и поджидая, когда вернутся с поля Антония и Амброш, я смотрел, как миссис Шимерда хлопочет по хозяйству. Она сняла с плиты коврижку и, чтоб сохранить ее к ужину теплой, закутала в стеганое пуховое одеяло. Я уже видел однажды, как она укрывала этим одеялом целого жареного гуся. Когда соседи помогали им строить новый дом, они тоже заметили, как она это делает, и распустили слух, будто Шимерды хранят еду в постелях.

Солнце уже начало садиться, когда с южной стороны на крутой холм поднялась Антония с лошадьми. Как повзрослела она за эти восемь месяцев! Приехала сюда совсем ребенком, а теперь стала рослой сильной девушкой, хотя ей только-только исполнилось пятнадцать. Я выскочил из дому и встретил ее, когда она подвела лошадей к ветряку, чтобы напоить их. На ногах у Антонии были те самые сапоги, которые ее отец так предусмотрительно снял, перед тем как застрелиться, а на голове — его старая меховая шапка. Ситцевое платье, из которого она выросла, едва прикрывало ей икры и как раз доходило до края сапог. Она все время ходила с закатанными рукавами, и руки у нее загорели, как у моряка. Сильная шея поднималась над плечами, как стройный ствол дерева над торфом. Она весело поздоровалась со мной и сразу начала рассказывать, сколько земли вспахала за день. Амброш, сообщила она, остался с быками на северном участке, там, где дерн.

— Джим, спроси Джейка, сколько он сегодня напахал. Я хочу каждый день пахать, сколько он! Надо, чтоб осенью у нас было много-много кукурузы!

Пока лошади пили, терлись мордами друг о дружку и снова пили, Антония присела на ступеньку ветряка и подперла рукой голову.

— Видал вчера большой пожар в прерии? От вас было видно? У твоего дедушки ничего не сгорело, нет?

— Да нет, ничего. Слушай, Тони, я приехал спросить вот о чем. Бабушка хочет узнать, не сможешь ли ты ходить в школу? На той неделе у нас начинаются занятия. Бабушка говорит, что учитель будет хороший — и ты многому научишься.

Антония встала и повела плечами, словно хотела размяться.

— Нет у меня времени на школу. Я теперь работаю как мужчина. Маменька может не ворчать, что все один Амброш и некому помочь. Я работаю не меньше. Школа хороша для маленьких. А я помогаю, чтобы наш участок стал хорошей фермой.

Она кликнула лошадей и погнала их в конюшню. Я шел рядом и злился. Неужели и она вырастет такой же хвастливой, как ее мать? Молчание Тони, пока мы шли к конюшне, показалось мне подозрительным, и, взглянув на нее, я увидел, что она плачет. Она нарочно отвернулась от меня и не сводила глаз с красной полоски заката, догоравшего над темной прерией.

Я залез на сеновал и сбрасывал оттуда сено, покуда Антония распрягала лошадей. Потом мы медленно пошли к дому. Амброш уже вернулся с северного участка и поил быков у мельницы.

Антония взяла меня за руку.

— Будешь мне кой-когда рассказывать про то интересное, что узнаешь в школе, ладно, Джим? — попросила она, и голос ее вдруг задрожал. — Мой папа много ходил в школу. Сколько он знал! Умел всякую материю ткать — у вас здесь такой и нет. И на скрипке играл, и на рожке, и столько книг прочел, что у нас в Чехии священники ходили говорить с ним. Ты не забудешь моего отца, Джим?

— Нет, — ответил я, — никогда.

Миссис Шимерда пригласила меня поужинать. Амброш и Антония смыли с себя пыль над тазом у дверей кухни, и мы сели за стол, покрытый клеенкой. Миссис Шимерда разложила всем кукурузную кашу из чугунного котелка и полила ее сверху молоком. После каши мы ели свежий хлеб с патокой и пили кофе с коврижкой, которая не успела остыть в одеяле. Антония и Амброш спорили на своем языке, кто больше вспахал за день. Миссис Шимерда подзадоривала их и посмеивалась, быстро и жадно поглощая еду.

В конце концов Амброш обиженно проговорил по-английски:

— Вот бери завтра быков да иди паши дерн! Тогда не будешь умничать!

Антония рассмеялась:

— Не злись! Я знаю, пахать целину очень трудно. Давай лучше завтра я подою за тебя корову.

Миссис Шимерда быстро обернулась ко мне:

— У вашей коровы молока мало. Твой дедушка обещал много. Если он вспоминает про пятнадцать долларов, я отсылаю корову назад.

— Он и думать забыл про эти пятнадцать долларов, — рассердился я, — он не мелочный.

— Ну да, а говорит, что я сломал его пилу, когда строил дом, а ломал не я, — проворчал Амброш.

Но я знал, что он и впрямь сломал пилу, а потом спрятал ее и что-то наврал. Я уже не рад был, что остался ужинать. Все меня раздражало. Антония теперь чавкала, как мужчина, зевала за столом и все время потягивалась, словно у нее затекли руки. Бабушка не зря говорила: «Работа в поле не для девушки. Антония огрубеет, вся ее прелесть исчезнет».

Так оно и случилось.

После ужина я возвращался домой в грустных и мягких весенних сумерках. С тех пор как кончилась зима, я почти не видел Антонию. С восхода до заката она пропадала в поле. Когда я заезжал на пони туда, где она пахала, она останавливалась в начале борозды, перебрасывалась со мной двумя-тремя словами, потом снова хваталась за ручки плуга, покрикивала на лошадей и тяжело двигалась дальше, давая понять, что она взрослая и болтать со мной ей некогда. По воскресеньям она помогала матери на огороде или с утра до вечера шила. Дедушка очень хвалил Антонию. Когда мы сокрушались о ней, он улыбался и говорил:

— Вот увидите, придет время, она еще поможет какому-нибудь парню выйти в люди.

Тони теперь только и говорила что о ценах, да какие она тяжести может поднять, какая выносливая. Уж слишком она похвалялась своей силой. Я знал, что Амброш поручает ей работу, какую девушки никогда не делают, и на окрестных фермах отпускали по этому поводу всякие шуточки. Каждый раз, когда я видел, как она идет по борозде, покрикивая на лошадей, загорелая, потная, с распахнутым воротом, вся в пыли, я вспоминал бедного мистера Шимерду, который знал так мало английских слов и так много сумел вложить в свой возглас: «Моя Антония!»

18

Начав ходить в нашу сельскую школу, я стал еще реже видеть Шимердов. В крытой дерном хижине нас училось шестнадцать человек, все мы приезжали на уроки верхом и привозили с собой завтраки. Мои школьные товарищи не вызывали у меня особого интереса, но мне почему-то казалось, что, заведя с ними дружбу, я поквитаюсь с Антонией за ее безразличие. После смерти мистера Шимерды Амброш совсем прибрал к рукам своих домашних и, казалось, распоряжался не только их судьбами, но даже чувствами. Антония то и дело повторяла всякие его замечания, давая понять, что восхищается старшим братом, а я для нее всего лишь маленький мальчик. К концу весны отношения между нами и Шимердами вовсе испортились. И вот почему.

Однажды в воскресенье я вместе с Джейком поехал к ним за хомутом, который Амброш одолжил у нас и все не возвращал. Утро выдалось голубое, ясное. Вдоль дороги розовыми и фиолетовыми островками цвел мышиный горошек; жаворонки, примостившись на сухих, прошлогодних стеблях подсолнухов, запрокинув головки к солнцу, заливались песнями, и их желтые грудки трепетали от напряжения. Теплыми порывами налетал душистый ветер. Мы ехали не торопясь, радуясь воскресной праздности.

Шимердов мы застали за работой, словно был будний день. Марек чистил стойла, Антония с матерью в лощине за прудом копали огород. Амброш, сидя на верху ветряка, смазывал колесо. Он не больно охотно спустился к нам. Услышав от Джейка про хомут, Амброш присвистнул и почесал голову. Хомут, разумеется, был дедушкин, и Джейк, считая себя за него в ответе, сразу вспылил:

— Только не вздумай говорить, что у тебя его нет; я знаю, что он у тебя! Если сейчас же не пойдешь его искать, я сам найду.

Амброш пожал плечами и нехотя спустился с холма в конюшню. Я понял, что мы выбрали неудачное время, он был не в духе. Вернулся он с хомутом, но истрепанным до крайности: во все стороны торчал конский волос — видно, он валялся в грязи, и его проели крысы.

— Этот? — спросил Амброш угрюмо.

Джейк спрыгнул с коня. Я видел, как вспыхнуло его лицо под жесткой щетиной.

— Я тебе давал другой хомут, не этот. А если этот тот самый, так ты его вконец испортил! Я не повезу мистеру Бердену такой хлам.

Амброш бросил хомут на землю.

— Дело твое, — сказал он невозмутимо, поднял жестянку с маслом и стал взбираться на мельницу.

Джейк схватил его за ремень и сдернул вниз. Едва коснувшись ногами земли, Амброш бросился на Джейка и чуть не лягнул его в живот. К счастью, Джейк успел увернуться. Наши парни даже в кулачных боях таких приемов не допускали, и Джейк рассвирепел. Он размахнулся и нанес Амброшу такой удар по голове, что раздался треск, словно обухом ударили по тыкве. Амброш упал навзничь, оглушенный.

Мы услышали вопли и, подняв глаза, увидели, что к нам мчатся Антония и ее мать. Не сворачивая на тропку, огибавшую пруд, они перебрались вброд по грязной воде, даже не приподняв юбок. Они подбежали, громко крича и потрясая кулаками. Амброш уже пришел в себя, из носа у него текла кровь. Джейк вскочил в седло.

— Поехали отсюда, Джим! — крикнул он мне.

Миссис Шимерда воздела руки, будто хотела призвать молнию на наши головы.

— Закон! Где закон? — вопила она нам вслед. — Закон! Они зашибли моего Амброша!

— Больше я вас знать не хочу! — задыхаясь кричала Антония. — Джим Берден и Джейк, мы больше не друзья!

Джейк остановился и круто повернул лошадь.

— А вы все — неблагодарные скоты! Все до одного! — крикнул он. Бердены без вас проживут, не бойтесь! Им и так от вас одно беспокойство!

Обратно мы ехали разъяренные, воскресное утро было испорчено. У меня слова не шли с языка, а бедный Джейк был белый как бумага, его прямо-таки колотило. Он делался совсем больным, когда вот так выходил из себя.

— Они не как мы, Джим, — оскорбление твердил он. — Одно слово иностранцы. На них нельзя полагаться. Лягать в живот — это уж последняя подлость! А как женщины на тебя набросились? После того, что мы для них делали, всю ведь зиму о них заботились! Нет, им доверять нельзя. И мне тошно смотреть на твою дружбу с ними, Джим!

— Теперь, Джейк, дружба врозь, — горячо заверил я его, — видно, на самом деле они все как Крайек и Амброш.

Дедушка выслушал наш рассказ, лукаво блестя глазами. Он дал Джейку совет завтра же поехать в город к мировому судье, рассказать, что в драке сбил с ног младшего Шимерду, и уплатить штраф. Тогда, если миссис Шимерда вздумает подавать в суд — ведь сын ее несовершеннолетний, — обнаружится, что ее опередили. Джейк сказал, что в таком случае он поедет в повозке и отвезет на рынок поросенка, которого откармливал зимой. В понедельник, спустя час после того, как Джейк уехал, мимо нашего дома, не глядя по сторонам, торжественно проследовали миссис Шимерда с Амброшем. Когда повозка, тарахтя по дороге, ведущей к Черному Ястребу, скрылась из виду, дедушка усмехнулся и сказал, что был уверен: миссис Шимерда так дела не оставит.

Джейк отдал судье десять долларов, которые получил для этого от деда. Но едва Шимерды услышали о проданном поросенке, Амброш все прикинул и решил, что Джейк расстался со своим питомцем ради уплаты штрафа. Эта мысль явно доставила Шимердам большое удовольствие. Где бы мы с Джейком потом ни встречали Антонию — ехала ли она на почту или возвращалась на лошадях с поля, она начинала хлопать в ладоши и ядовито дразнить нас:

— Джей-ки! Джей-ки! Поросенка про-дал, на штраф на-брал!

Отто делал вид, что поведение Антонии его нисколько не удивляет. Он только поднимал брови и говорил:

— О чехах вы мне ничего нового не скажете, ведь я австриец!

Дедушка не принимал участия в нашей «войне с Шимердами», как называл эту ссору Джейк. Амброш и Антония всегда почтительно с ним здоровались, а он по-прежнему расспрашивал их, как идут дела, давал советы. Дед считал, что виды на будущее у них хорошие. Амброш оказался сметливым, он скоро сообразил, что его быки годятся только на такую тяжелую работу, как вспашка целины, и сумел продать их недавно приехавшему немцу. На вырученные деньги дедушка помог ему купить еще одну упряжку лошадей. Амброш не давал передышки Мареку, ведь тот был сильный, только, помнится, никак не мог научиться обращаться с культиватором. Бедняга твердо усвоил своей глупой головой одно: не приналяжешь — не похвалят. Вот он и нажимал на рукоятки и загонял лапы культиватора глубоко в землю, так что лошади быстро выбивались из сил.

В июне Амброш на неделю нанялся к мистеру Буши и взял Марека с собой, тому тоже платили, как взрослому работнику. Пришлось миссис Шимерде встать за второй культиватор; день-деньской они с Антонией трудились в поле, а по вечерам возились со скотиной. И вот, пока женщины управлялись с хозяйством без Амброша, у одной из новых лошадей начались колики — натерпелись они тогда страху!

Однажды вечером, перед тем как лечь спать, Антония заглянула в конюшню проверить, все ли в порядке, и вдруг увидела, что их чалая стоит повесив голову, а брюхо у нее раздулось. Антония тут же вскочила на другую лошадь прямо без седла, чтоб не терять времени, и забарабанила в нашу дверь, как раз когда мы укладывались спать. На ее стук открыл дедушка. Он не стал подымать работников, а поехал с Антонией сам, прихватив шприц и кусок старого ковра, служившего для припарок, когда болели наши лошади. Возле чалой они нашли миссис Шимерду: сидя у фонаря, она ломала руки и громко причитала. Дедушке понадобилось всего несколько минут, чтобы помочь бедной лошади избавиться от распиравших ее газов; женщины услышали, как воздух с шумом вышел из нее, и бока сразу опали.

— Ох, мистер Берден, — воскликнула Антония, — если б я потеряла эту лошадь, я бы не стала дожидаться Амброша. Я бы сразу утопилась в пруду!

Нам рассказали, что Амброш, кончив работать у мистера Буши, отдал полученные Мареком деньги священнику в Черном Ястребе, чтобы тот служил мессы за упокой души его отца. Бабушка полагала, что не так нужны эти молитвы, как туфли для Антонии, но дед сказал снисходительно:

— Ну, раз он при своей-то нужде может обойтись без этих шести долларов, значит, свято верит в то, что исповедует.

Именно дедушка помирил нас с Шимердами. Однажды утром он объявил, что хлеб созревает дружно, и, пожалуй, первого июля можно начинать уборку пшеницы. Ему понадобятся помощники, и, если никто не возражает, он хотел бы нанять Амброша и на жатву, и на молотьбу, ведь Шимерды хлеб не сеяли.

— А в помощь тебе, Эммелайн, — заключил он, — я думаю пригласить Антонию. Она будет рада немного заработать, и вообще пора покончить со всеми этими раздорами. Съезжу-ка я к ним прямо сегодня и обо всем договорюсь. Поедешь со мной, Джим?

По голосу его чувствовалось, что он уже решил за меня.

После завтрака мы тронулись в путь. Когда миссис Шимерда увидела нас, она выбежала из дома и скрылась в лощине за конюшней, будто не желала иметь с нами дела. Дед, улыбаясь в усы, привязал лошадь, а потом и мы направились в лощину.

За конюшней мы застали странную сцену. Видно, здесь всегда паслась корова. Миссис Шимерда подбежала к ней, выдернула из земли колышек, к которому та была привязана, и, когда мы подошли, пыталась спрятать корову в старой землянке. Вход туда был узкий, темный, корова упиралась, а миссис Шимерда била ее по бокам и подталкивала, стараясь загнать внутрь.

Дедушка сделал вид, что не замечает, чем она занята, и вежливо поздоровался:

— Доброе утро, миссис Шимерда! Не скажете ли, где Амброш? На каком поле?

— Где дерн. — Она махнула рукой на север, все еще стоя перед коровой, будто надеялась заслонить ее своим телом.

— Его кукуруза с дернины хорошо пойдет зимой на корм скоту, одобрительно сказал дедушка. — А где Антония?

— Где он. — Миссис Шимерда беспокойно переступала босыми ногами в пыли.

— Прекрасно, я к ним съезжу. Хочу пригласить их в будущем месяце помочь мне убрать овес и пшеницу. За плату. До свидания, миссис Шимерда! Да, между прочим, — сказал он, уже шагнув на тропинку, — давайте-ка договоримся, что за корову мы с вами в расчете.

Миссис Шимерда вздрогнула и еще крепче сжала веревку. Видя, что она не поняла его, дедушка обернулся:

— Больше мне ничего не платите, денег больше не нужно. Корова ваша.

— Платить не надо? Корова моя? — озадаченно переспросила миссис Шимерда, и ее узкие, сощуренные от солнца глазки так и впились в нас.

— Вот-вот, платить не надо, а корова ваша. — Дедушка кивнул.

Миссис Шимерда выпустила из рук веревку, бросилась к нам и, склонившись перед дедушкой, прижала его руку к губам. Не знаю, бывал ли он когда-нибудь еще так смущен. Я тоже немного испугался. Мне показалось, будто мы вдруг перенеслись в Старый Свет.

На обратном пути мы все смеялись, и дедушка говорил:

— Она, видно, решила, что мы пришли забирать корову. А знаешь, она бы нас с тобой исцарапала, вздумай мы дотронуться до коровьей привязи.

Наши соседи были явно не прочь помириться. В следующее воскресенье миссис Шимерда приехала к нам и привезла носки для Джейка, которые сама связала. Она вручила их ему с таким видом, словно великодушно отпускала грехи, и сказала:

— Ну что, больше не будешь бить моего Амброша?

Джейк смущенно усмехнулся.

— Я и не думаю ссориться с Амброшем. Он меня не будет задевать, и я его не трону.

— Ну а если он тебя побьет, чем платить штраф? Свиней у нас нет, сказала миссис Шимерда с намеком.

Джейк ничуть не обиделся.

— Пусть последнее слово будет за вами, мэм, — весело ответил он. — Ведь вы дама.

19

В июле ослепительно сияло солнце, установилась та безветренная, жаркая погода, благодаря которой Канзас и Небраска считаются лучшими в мире местами для кукурузы. Казалось, по ночам слышно было, как она растет; в свете звезд на увлажненных росой полях, где стеной стояли пахучие и сочные зеленые стебли с пушистыми метелками наверху, раздавалось легкое потрескивание. Если бы даже всю эту великую равнину, протянувшуюся от Миссури до Скалистых гор, заключили под стеклянную крышу и температуру регулировали по термометру, то и тогда желтым початкам, которые зрели и наливались здесь с каждым днем, вряд ли было бы лучше. В те дни кукурузные поля далеко отстояли друг от друга, между ними простирались невозделанные пастбища. Только мудрый и ясный взор моего дедушки мог предвидеть, что полям этим суждено шириться и множиться, пока в один прекрасный день они перестанут быть участком мистера Буши или участком Шимердов и превратятся во всемирный питомник кукурузы, а урожаи, выращенные здесь, станут так же влиять на экономику, как урожаи хлеба в России, от которых и в пору мира, и в пору войны зависит жизнь и деятельность ее населения.

Несколько недель подряд пылало солнце, а по ночам время от времени выпадали дожди, и судьба урожая была решена. Как только образовались молочные початки, нам и засуха стала не страшна. Мужчины усердно убирали пшеницу и даже не замечали зноя — правда, я без устали возил им воду, — а бабушке и Антонии так доставалось на кухне, что они перестали понимать, какой день жарче, какой — прохладней. По утрам, пока траву еще покрывала роса, мы с Антонией ходили за ранними овощами для обеда. Бабушка заставляла Антонию носить шляпу от солнца, но, как только мы попадали на огород. Тони сбрасывала ее на траву и подставляла голову ветру. Помню, что, когда мы склонялись над плетями гороха, над верхней губой у нее, словно усики, поблескивали капельки пота.

— Люблю работать на воле! Здесь куда лучше, чем дома! — весело напевала она. — Твоя бабушка говорит, я стану похожа на мужчину, пускай! Я хочу быть как мужчина.

Она встряхивала головой и предлагала мне пощупать мускулы на ее загорелых руках.

Все в доме ей радовались. Она была такая веселая, такая участливая, что мы и не замечали, как порывисто она двигается, как неуклюже гремит кастрюлями. Все то время, что Антония работала у нас, бабушка была в прекрасном настроении.

Ночи в пору уборки хлеба стояли жаркие и душные. Жнецы спали на сеновале, там было прохладнее, чем в доме. Я подолгу лежал в постели у открытого окна, любуясь бледными зарницами на горизонте или глядя на угловатые очертания ветряной мельницы, упиравшейся в синее ночное небо. Однажды вечером разразилась буйная гроза, но дождь был несильный и не попортил сжатый хлеб. Мужчины сразу после ужина ушли в конюшню, а мы с Антонией, вымыв посуду, залезли на покатую крышу курятника полюбоваться тучами. Оглушительно гремел гром, точно грохотали листы железа на крыше, молнии длинными зигзагами прорезали небо, на мгновение выхватывая из темноты и приближая к нам окружающие предметы. С одной стороны на небе чернели грозовые тучи, но на западе оно оставалось ясным и чистым: при вспышках молний эта спокойная половина неба казалась глубоким синим морем, залитым лунным светом, а часть, покрытая тучами, напоминала мраморную набережную в некоем прекрасном приморском городе, обреченном на гибель. На наши поднятые к небу лица упали крупные теплые капли дождя. Черная туча, не больше лодки, выплыла в светлое пространство и одиноко устремилась на запад. Вокруг уже слышался мягкий стук капель, падающих в густую пыль, устилавшую двор. Бабушка подошла к дверям и крикнула, что мы вымокнем, да и поздно уже.

— Сейчас, — отозвалась Антония. — Я люблю твою бабушку и все здесь люблю. — Она вздохнула. — Как бы я хотела, чтобы папа жил и видел это лето! Вот бы никогда не наступала зима!

— Ничего, лето еще не скоро кончится, — утешил я ее. — Тони, почему ты не всегда такая?

— Какая?

— Ну как сейчас, такая, как ты есть. Почему ты все время стараешься быть вроде Амброша?

Она легла, заложив руки за голову и глядя в небо.

— Если бы я всегда жила здесь, как ты, — другое дело. Тебе все будет легко. А нам трудно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЕВУШКИ-СЛУЖАНКИ

1

Уже почти три года я прожил у дедушки, когда он решил перебраться в Черный Ястреб. Тяжелая работа на ферме становилась им с бабушкой не под силу, а мне исполнилось тринадцать, и они считали, что я должен ходить в приличную школу. И вот мы сдали нашу ферму в аренду той самой «доброй женщине вдове Стивенс» и ее брату холостяку, а себе купили дом священника Уайта на северной окраине Черного Ястреба. Дом этот стоял первым при въезде в город, и сельские жители, завидя его, радовались, что их долгое путешествие подошло к концу.

Мы собирались переехать в Черный Ястреб в марте, и дедушка, наметив этот срок, сразу сообщил о своем решении Отто и Джейку. Отто ответил, что ему вряд ли удастся сыскать для себя другое такое место, да и надоело копаться в земле — пора, наверно, как он сказал, «обратно на Дикий Запад». Джейк, соблазненный рассказами Отто о тамошней полной приключений жизни, решил ехать с ним. Чего мы только не делали, чтобы отговорить Джейка! Ему так мешала его неграмотность, он был так доверчив — лучшей добычи для жуликов не найти. Бабушка убеждала Джейка остаться здесь, где все его знают, среди порядочных людей, добрых христиан, но он слышать ничего не хотел. Он мечтал сделаться старателем. Джейк верил, что в Колорадо его ждут серебряные залежи.

Джейк и Отто помогали нам до последнего дня. Они перевезли нас в город, застелили коврами полы в новом доме, смастерили полки и шкафы в бабушкиной кухне — видно было, что им не хотелось разлучаться с нами. Но в конце концов они уехали, даже не сказав нам заранее о дне отъезда. Эти два парня служили нам верой и правдой и в зной, и в стужу, они дарили нам то, чего не купишь ни за какие деньги. Для меня они были как старшие братья: при мне вели себя сдержанно, смиряли языки, никогда не отказывали в дружбе. Но вот однажды утром, подхватив свои клеенчатые чемоданы, принарядившись, они сели в поезд, идущий на запад, — и больше я их никогда не видел. Много месяцев спустя мы получили от Фукса открытку; он писал, что Джейк слег было с воспалением легких, но теперь они уже работают вместе на шахте «Невеста янки» — и дела у них идут хорошо. Я написал на эту шахту, но письмо мое со штампом «невостребованное» вернулось обратно. Больше мы о них не слыхали.

Черный Ястреб, этот новый мирок, куда мы переселились, был чистым, зеленым городком с просторными дворами вокруг домов, с белыми заборами, с широкими пыльными улицами, на которых вдоль деревянных тротуаров росли стройные молодые деревца. В центре в два ряда стояли новые кирпичные магазины, кирпичная школа, здание суда и четыре побеленные церкви. Наш дом был расположен в верхней части города, и из окон второго этажа виднелись извилистые крутые берега речки, протекавшей двумя милями южнее. Этой речке предстояло стать мне утешением в те дни, когда я тосковал по вольной жизни в прерии.

Переехав в Черный Ястреб в марте, к концу апреля мы уже чувствовали себя завзятыми горожанами. Дедушка был теперь старостой в новой баптистской церкви, бабушка устраивала ужины для церковной общины и хлопотала по миссионерским делам, а я стал совсем другим, хотя, может быть, мне это только казалось. Очутившись неожиданно в обществе сверстников, я выяснил, что много чего не знаю. Но в конце весны, перед роспуском на каникулы, я уже умел драться, ругаться, играть в шарики и дразнить девчонок не хуже других в нашем классе. Совсем отбиться от рук мне мешало лишь то, что за мной присматривала миссис Харлинг, наша ближайшая соседка, и если мое поведение ее не устраивало, она не позволяла мне приходить к ним во двор и играть с ее детьми, с которыми мне было очень весело.

Живя в городе, мы чаще, чем прежде, виделись с нашими бывшими соседями — фермерами. Им было удобно заезжать к нам. Они могли оставить лошадей в нашей просторной конюшне, да и жены их охотней пускались в город, зная, что всегда найдут где передохнуть, пообедать и привести себя в порядок, прежде чем отправиться за покупками. Чем больше наш дом напоминал постоялый двор, тем больше мне это нравилось. Я сразу веселел, если, идя в полдень из школы, замечал на нашем заднем дворе фермерскую повозку, и всегда охотно бежал в лавку за мясом или в пекарню за свежим хлебом для неожиданных гостей. Всю ту первую весну и лето я надеялся, что Амброш привезет Антонию с Юлькой посмотреть наш новый дом. Мне не терпелось показать им мебель, обитую красным плюшем, и трубящих херувимов, которыми немец-обойщик разукрасил потолок в нашей гостиной.

Но Амброш всегда приезжал один и, хоть ставил лошадей в нашу конюшню, обедать никогда не оставался и ничего не рассказывал о матери и сестрах. Если же мы выбегали ему навстречу и пытались разузнать что-нибудь, он спешил прочь со двора и только пожимал плечами, говоря:

— Живут, что с ними сделается!

Зато миссис Стивенс, поселившаяся на нашей ферме, полюбила Антонию не меньше нашего, и от нее мы узнавали все новости. Пока шла уборка хлеба, рассказывала миссис Стивенс, Амброш посылал Антонию наниматься то на одну ферму, то на другую, будто мужчину-поденщика, там она вязала снопы или помогала молотить. На фермах все ее любили, относились к ней по-доброму и говорили, что лучше иметь в помощниках ее, чем Амброша. Когда наступила осень, Антония, как и год назад, подрядилась до самого рождества лущить кукурузу на соседней ферме; но тут ее выручила бабушка — она нашла ей место у наших соседей Харлингов.

2

Бабушка часто говорила, что, раз уж ей пришлось жить в городе, надо благодарить небо за таких соседей, как Харлинги. Подобно нам, Харлинги прежде были фермерами, они и здесь устроились, как на маленькой ферме, рядом с домом большая конюшня, фруктовый сад, огород, лужайка для скота и даже ветряк. Харлинги были норвежцы, и миссис Харлинг прожила в Христиании до десяти лет. Муж ее родился в Миннесоте. Харлинг торговал зерном, скупал скот и считался в наших краях одним из самых оборотистых дельцов. Он владел всеми элеваторами в городках, расположенных вдоль железной дороги к западу от нас, и часто бывал в отъезде. А без него домом заправляла жена.

Миссис Харлинг была невысокая, приземистая, основательная — совсем как ее дом. Энергия била в ней ключом — вы сразу чувствовали это, стоило ей войти в комнату. Лицо у нее было розовое, с тугими щеками, блестящими живыми глазами и маленьким упрямым подбородком. Она легко сердилась, легко радовалась, и характер у нее был превеселый. Хорошо помню ее заразительный звонкий смех: сверкнет вдруг глазами в знак одобрения и тут же расхохочется. От ее быстрых шагов половицы в их доме дрожали, и, где бы она ни появилась, мигом исчезали усталость и безразличие. Она ни к чему не относилась равнодушно или спустя рукава. Ее пыл, ее страстные привязанности и неприязни сказывались даже в самых будничных занятиях. Стирка у Харлингов становилась делом увлекательным, а вовсе не скучным. Консервирование продуктов превращалось в затяжной праздник, а уборка дома — прямо-таки в революцию. Когда той весной миссис Харлинг сажала огород, мы через плетень, отделявший нас от них, чувствовали, в каком азарте наши соседи.

Трое из детей Харлингов были в общем-то моими ровесниками. Их единственному сыну Чарли — старшего они потеряли — исполнилось шестнадцать. Джулии, считавшейся музыкантшей, — четырнадцать, как мне, а сорванец Салли с коротко подстриженными волосами была на год моложе. Почти такая же сильная, как я, она необыкновенно ловко играла во все мальчишеские игры. Озорная Салли никогда не носила шляп, поэтому лицо у нее загорало, а белокурые, вьющиеся на висках волосы выцветали от солнца. Она гоняла по всему городу на одном роликовом коньке и часто жульничала, когда играли в шарики, да так ловко, что никто не мог ее уличить.

Взрослая дочь Харлингов — Френсис — занимала важное место в нашей жизни. Она была главной помощницей отца и управляла конторой, когда он уезжал. Зная ее недюжинные способности, мистер Харлинг и взыскивал с нее строго. Он платил дочери хорошее жалованье, но свободные дни ей выпадали редко, и отвлечься от дел Френсис никогда не удавалось. Даже по воскресеньям она заглядывала в контору, чтобы просмотреть почту и, ознакомиться с курсом цен. К сыну, который ничуть не интересовался делами, а готовился поступать в военно-морскую академию в Анаполисе, мистер Харлинг относился крайне снисходительно: покупал ему ружья, инструменты, батарейки и никогда не спрашивал, что тот с ними делает.

Френсис была в отца — темноволосая и такого же роста. Зимой она носила котиковую шубу и котиковую шапку, и по вечерам они с мистером Харлингом часто вместе возвращались из конторы, рассуждая, как равные, о скоте и перевозках зерна. Иногда после ужина Френсис забегала к дедушке, и эти посещения очень ему льстили. Не раз они вместе ломали голову, как вызволить из беды еще одного невезучего фермера, попавшего в лапы к Уику Каттеру, ростовщику из Черного Ястреба. Дедушка говорил, что Френсис Харлинг разбирается в кредитах не хуже банковского служащего. Двое или трое наглецов, решивших надуть ее при заключении какой-то сделки, сели в лужу и только ославили себя. Она знала всех фермеров в округе — кто сколько земли возделывает, у кого сколько голов скота, у кого какие долги. Эти люди интересовали Френсис не только из-за деловых связей. Они занимали ее, словно герои книги или пьесы.

Во время своих поездок по округе Френсис не раз делала крюк, чтобы проведать стариков или побеседовать с женщинами, которые редко попадали в город. Она с полуслова понимала древних старушек, не знающих английского, и даже самые скрытные и недоверчивые из них незаметно для себя рассказывали ей о своих заботах. В любую погоду она ездила на все похороны и свадьбы. Если дочь какого-нибудь фермера выходила замуж, она знала, что получит свадебный подарок от Френсис Харлинг.

В августе от Харлингов собралась уходить кухарка-датчанка. Бабушка уговаривала их нанять Антонию. Дождавшись, когда Амброш снова приехал в город, она изловила его и стала втолковывать, как выгодны для него любые связи с Кристианом Харлингом, как это укрепит его кредит. В одно из воскресений миссис Харлинг и Френсис отправились в долгий путь — к Шимердам. Миссис Харлинг сказала, что хочет посмотреть, «из какой семьи эта девушка», и обо всем договориться с ее матерью. Я был во дворе, когда вечером на закате они возвратились домой. Проезжая мимо, они засмеялись и помахали мне, и я понял, что они в прекрасном настроении. После ужина дедушка ушел в церковь, а мы с бабушкой, не теряя времени, через дыру в живой изгороди перебрались к соседям, чтобы узнать, как они съездили к Шимердам.

Миссис Харлинг сидела на веранде с Чарли и Салли, отдыхая после утомительной поездки. Джулия покачивалась в гамаке — она любила понежиться, а Френсис, не зажигая огня, играла в соседней комнате на пианино и через открытое окно переговаривалась с матерью.

Увидев нас, миссис Харлинг рассмеялась.

— Так и знала, миссис Берден, что сегодня вы бросите посуду грязной! — воскликнула она.

Френсис закрыла крышку пианино и вышла к нам.

Антония понравилась им с первого взгляда, они сразу поняли, какая это прекрасная девушка. Что же до миссис Шимерды, то она показалась им очень забавной. Миссис Харлинг не могла говорить о ней без смеха.

— Я, наверно, лучше вас знаю эту породу, миссис Берден. Вот уж два сапога пара, этот Амброш и его матушка!

Они долго торговались с Амброшем из-за того, сколько денег выдавать Антонии на одежду и карманные расходы. Он считал, что весь месячный заработок Антонии до последнего цента должен выплачиваться ему, а уж он будет покупать ей ту одежду, какую сочтет нужной. Когда миссис Харлинг твердо заявила, что намерена удерживать пятьдесят долларов в год и отдавать их самой Антонии, Амброш возразил, что они просто хотят забрать его сестру в город, разодеть в пух и прах и потешаться над ней. Миссис Харлинг живо изображала, как вел себя Амброш во время переговоров, как он то вскакивал, то снова садился, как нахлобучивал шапку, давая понять, что покончил с этим делом, как дергала его за полу мать и уговаривала по-чешски. В конце концов миссис Харлинг согласилась платить Антонии три доллара в неделю — хорошее жалованье по тем временам — и покупать обувь. Насчет обуви снова вспыхнул горячий спор, пока миссис Шимерда не решила, что будет каждый год посылать миссис Харлинг трех откормленных гусей, «чтобы быть квиты». В следующую субботу Амброш обещал привезти сестру в город.

— На первых порах она, наверно, покажется неловкой и неотесанной, — озабоченно заметила бабушка, — но, если тяжелая жизнь ее вконец не испортила, лучшей помощницы вам не найти, уж такая она по натуре.

Миссис Харлинг рассмеялась быстрым, решительным смехом.

— Да я нисколько не беспокоюсь, миссис Берден! Я сумею сделать из этой девушки то, что надо. Ей всего семнадцать, еще не поздно учиться новому. А ведь она прехорошенькая! — горячо добавила она.

Френсис обернулась к бабушке:

— Да-да, миссис Берден, об этом вы нам не сказали. Когда мы туда приехали, она работала в огороде — босая и оборванная. Но какие у нее красивые руки и ноги! И такие загорелые! А щеки будто темно-красные персики!

Нам было приятно это услышать. Бабушка сказала с чувством:

— Когда она только приехала сюда, Френсис, и ее воспитывал отец, человек добрый и благородный, она была прелесть какая хорошенькая. Но что за тяжкая доля ей досталась — вечно под открытым небом с этими грубиянами жнецами! Бедная Антония! Она выросла бы совсем другой, будь ее отец жив!

Харлинги попросили рассказать о смерти мистера Шимерды и о тогдашнем буране. К тому времени, как показался идущий из церкви дедушка, мы успели сообщить им почти все, что знали о Шимердах.

— Вот увидите, Антонии здесь будет хорошо, она позабудет прежние беды, — уверенно сказала миссис Харлинг, когда мы поднялись и стали прощаться.

3

В субботу к задним воротам нашего дома подкатил Амброш; Антония, соскочив с повозки, бросилась прямо к нам в кухню, совсем как раньше. Она была в чулках, в туфлях и очень волновалась, даже голос прерывался. Тони шутливо потрясла меня за плечи:

— Небось забыл меня, Джим?

Бабушка расцеловала ее.

— Благослови тебя бог, дитя! Теперь смотри старайся и не подведи нас.

Тони с жадным интересом оглядывала дом и всем восхищалась.

— Может, теперь я стану такой, какие вам нравятся, раз буду жить в городе, — сказала она с надеждой.

До чего же приятно было, что Антония снова рядом, что можно видеть ее каждый день, почти каждый вечер! Миссис Харлинг находила у нее только один недостаток: уж слишком она увлекалась игрой с детьми, могла и работу забросить. Тони носилась с нами по саду, следила, «чья берет», когда мы сражались, бросаясь сеном в конюшне, изображала медведя, спустившегося с гор, и утаскивала Нину. С каждым днем она все лучше говорила по-английски и к началу занятий в школе болтала не хуже нас.

Я досадовал, видя, с каким восторгом Тони относится к Чарли Харлингу. Только потому, что он учился лучше всех в классе, мог починить водопровод, дверной звонок или разобрать часы, она, казалось, считала его чуть ли не принцем. Ни одна просьба Чарли не была ей в тягость. Она заворачивала ему завтраки, когда он собирался на охоту, чинила его перчатки, пришивала пуговицы к охотничьей куртке, пекла его любимые ореховые торты и кормила его сеттера, когда Чарли уезжал с отцом. Антония сшила себе из остатков старых вещей мистера Харлинга домашние туфли и шлепала в них по пятам за Чарли — ну просто не знала, как ему еще угодить.

Если не считать Чарли, то больше всех, я думаю, она любила Нину. Нине было всего шесть лет, но чувствовалось, что характер у нее посложнее, чем у брата и сестер. Она была капризной, обидчивой, одно любила, другое неизвестно почему терпеть не могла. От малейшей досады или огорчения ее карие бархатные глаза наливались слезами, она вздергивала подбородок и молча уходила. Напрасно мы кидались за ней и пытались ее уговорить. Она была непреклонной. В ту пору я считал, что только Нинины глаза могут становиться такими большими от слез и только она умеет так много плакать. Миссис Харлинг и Антония неизменно вставали на ее защиту. Нам даже не давали оправдаться. Обвинение звучало кратко:

— Вы довели Нину до слез. Ступай-ка, Джимми, домой, а ты, Салли, займись арифметикой.

Мне самому нравилась Нина, она была такой необычной, неожиданной, и глаза у нее были красивые, но часто мне хотелось задать ей хорошую взбучку.

Когда мистер Харлинг уезжал, мы проводили в их гостиной веселые вечера. Если же он был дома, детей рано укладывали спать — или они приходили играть к нам. Мистер Харлинг не только требовал, чтобы в доме было тихо, он хотел, чтобы жена занималась им одним. Обычно он уводил ее к себе в комнату в западной пристройке и целый вечер обсуждал с ней свои дела. А для нас, хоть мы и не сознавали этого, миссис Харлинг была необходима как зрительница, ведь, играя, мы всегда поглядывали на нее, не подскажет ли она нам чего. Ничто не льстило нам так, как ее короткий смешок.

В спальне мистера Харлинга стоял письменный стол, а у окна — кресло, в которое никто, кроме него, не садился. По вечерам, когда он бывал дома, я видел его тень на шторе, и даже тень казалась мне высокомерной. Миссис Харлинг никого вокруг не замечала, если муж был рядом. Перед тем как он ложился спать, она всегда относила ему пиво с кусочком семги или анчоусами. Он держал у себя в комнате спиртовку и французский кофейник, там жена и варила для него кофе, когда бы он ни пожелал, даже среди ночи.

Отцы семейств в Черном Ястребе по большей части ничем, кроме своих домашних дел, не интересовались: платили по счетам; отсидев в своих конторах, гуляли с младенцами, катая их в детских колясках; поливали газоны из распрыскивателя, а по воскресеньям вывозили на прогулку домочадцев. По сравнению с ними мистер Харлинг казался мне исполненным величия и власти. Он разговаривал, натягивал перчатки, здоровался с видом человека, сознающего свое превосходство. Роста он был невысокого, но ходил с надменно поднятой головой, что придавало ему важный вид, а глаза его всегда смотрели дерзко и вызывающе. Именно такими я представлял себе тех «благородных господ», о которых постоянно вспоминала Антония; так же, как Христиан Харлинг, они, наверно, носили пальто с пелериной, и так же поблескивал у них на мизинце перстень с бриллиантом.

Но если отца не было дома, у Харлингов всегда царило оживление. Одни только Нина, Антония и миссис Харлинг подымали такой шум, будто в доме полно детей, да еще обычно кто-нибудь играл на пианино. Джулия единственная — занималась музыкой в определенные часы, но понемножку играли все. Когда Френсис приходила днем из конторы, она не отрывалась от пианино, пока не подавали обед. Салли, прибегая из школы, прямо в пальто и шляпе усаживалась за пианино и барабанила на нем мелодии, занесенные в наш город с плантаций бродячими певцами-неграми. Даже Нина умела играть «Шведский свадебный марш».

Сама миссис Харлинг когда-то училась музыке у хорошего учителя, и теперь она ухитрялась каждый день выкраивать время, чтобы поиграть. Я скоро усвоил, что если миссис Харлинг сидит за пианино, когда я появляюсь у них с каким-нибудь поручением, то надо сесть и тихо ждать, пока она не обернется. Как сейчас вижу: плотная, маленькая миссис Харлинг уверенно сидит за инструментом, ее короткие, пухлые пальчики быстро и ловко бегают по клавишам, серьезный, сосредоточенный взгляд устремлен на ноты.

4

Не надо мне вашей трухлявой пшеницы,

И мне ваш ячмень не мил,

А спеку я пирог из лучшей муки,

Чтобы Чарли доволен был.

Мы распевали эту песенку, чтобы подразнить Антонию, которая сбивала в большой миске крем, готовя любимый торт Чарли. В этот осенний вечер стоял такой бодрящий холодок, что было приятно, наигравшись в пятнашки, вернуться со двора на кухню. Мы скатывали шарики из жареной кукурузы с сиропом, когда в заднюю дверь кто-то постучал, и Тони, выронив ложку, бросилась открывать. На пороге стояла пухлая розовощекая девушка. Она была хорошенькая, скромная с виду и очень мило выглядела в своем синем кашемировом платье, маленькой синей шляпке и аккуратно накинутой на плечи клетчатой шали; в руках она держала неказистую сумочку.

— Здравствуй, Тони! Не узнаешь? — спросила она приятным низким голосом, лукаво взглянув на нас.

Антония ахнула и отступила:

— Да это Лена! Конечно, не узнала, ишь как ты разодета!

Лена Лингард рассмеялась — видно, ей приятно было это слышать. Я тоже в первую минуту не узнал ее. Раньше я никогда не видел Лену в чулках и туфлях, не говоря уж о шляпе. А тут она стояла перед нами причесанная, наглаженная, одетая по-городскому и улыбалась без малейшего смущения.

— Здравствуй, Джим, — небрежно кивнула она мне, входя в кухню и оглядываясь. — Знаешь, Тони, я тоже буду работать в городе.

— Да что ты! Вот хорошо! — Антония, по-видимому, чувствовала себя неловко и не знала, что делать с гостьей.

Дверь в столовую, где читала Френсис и вышивала тамбуром миссис Харлинг, была открыта. Френсис пригласила Лену войти.

— Ты ведь Лена Лингард, правда? Я как-то заезжала к твоей матери, но ты тогда пасла скотину. Мама, это старшая дочка Криса Лингарда.

Миссис Харлинг опустила вышивание и окинула гостью быстрым проницательным взором. Лена ни капельки не смутилась. Она села на стул и аккуратно положила на колени серые нитяные перчатки и сумочку. Захватив свою кукурузу, мы тоже двинулись в столовую, но Антония осталась в кухне сказала, что ей нужно ставить торт в духовку.

— Значит, и ты перебралась в город? — спросила миссис Харлинг, все еще смотря на Лену. — А где же ты устроилась?

— У миссис Томас, у портнихи. Она будет учить меня шить. Говорит, что я способная. На ферму я больше не вернусь. Работы там невпроворот и вечно что-нибудь случается. Я стану портнихой.

— Что ж, портнихи всегда нужны. Это дело хорошее. Но я бы на твоем месте ферму не бросала, — довольно строго сказала миссис Харлинг. — А как твоя мать?

— У мамы всегда что-нибудь болит, слишком много она работает. Она бы и сама сбежала с фермы, если б могла. Это она хотела, чтоб я уехала. Вот выучусь шить, начну зарабатывать, буду ей помогать.

— Смотри только не забудь потом, — недоверчиво сказала миссис Харлинг, снова берясь за вышивание, и тамбурный крючок опять замелькал в ее быстрых пальцах.

— Нет, мэм, не забуду, — вежливо ответила Лена. Она взяла несколько зерен сладкой кукурузы, которой мы изо всех сил ее потчевали, и стала осторожно класть их в рот, стараясь не запачкать пальцы.

Френсис придвинулась к ней ближе.

— А я думала, Лена, что ты замуж собралась, — сказала она лукаво. Разве мне неправду говорили, будто Ник Свенсен тебе проходу не дает?

Лена посмотрела на нее и улыбнулась с подкупающей доверчивостью.

— Он ухаживал за мной. Только его отец такой шум поднял, грозился лишить Ника земли, если он меня возьмет в жены, вот он и женится теперь на Анне Иверсон. Я ей не завидую: Ник ведь злющий, Анне с ним несладко будет. Он и с отцом своим не разговаривает с тех самых пор, как пообещал, что женится на Анне.

— Ну а ты что? — рассмеялась Френсис.

— За Ника я не хочу, да и ни за кого другого тоже, — тихо проговорила Лена. — Нагляделась на семейную жизнь, даром мне ее не надо. Я хочу помогать матери и ребятишкам, ни от кого не зависеть.

— Ну что же, ты права, — согласилась Френсис. — А миссис Томас считает, что портниха из тебя выйдет?

— Да, мэм. Шить я всегда любила, только мало приходилось. А какие миссис Томас шьет красивые наряды всем здешним дамам! Вы слышали, миссис Гарднер заказала себе костюм из фиолетового бархата? Бархат покупали в Омахе. Ах, до чего красивый! — Лена тихо вздохнула и разгладила складки кашемирового платья. — Тони знает, я работу в поле всегда терпеть не могла, — добавила она.

Миссис Харлинг подняла на нее глаза:

— Надеюсь, ты и правда научишься шить, Лена, только смотри не потеряй голову, не начни бегать по танцам, позабыв про все. С вами, сельскими девушками, такое случается.

— Постараюсь, мэм. Тина Содерболл тоже скоро сюда приедет. Она будет работать в гостинице. Вот уж всякого люда насмотрится! — мечтательно проговорила Лена.

— Больше, чем нужно, — возразила миссис Харлинг, — по-моему, гостиница не слишком подходящее место для девушек. Правда, миссис Гарднер хорошо смотрит за своими служанками.

Бесхитростные глаза Лены, всегда казавшиеся немного сонными под длинными ресницами, разглядывали уютные комнаты с наивным восхищением. Немного погодя она натянула нитяные перчатки.

— Пожалуй, мне пора, — сказала она нерешительно.

Френсис пригласила ее заходить, если ей станет скучно или понадобится совет. Лена ответила, что в Черном Ястребе вряд ли соскучишься.

Она замешкалась у кухонных дверей и стала уговаривать Антонию почаще навещать ее:

— Миссис Томас отвела мне отдельную комнату, и ковер есть.

Тони неловко топталась в своих матерчатых шлепанцах.

— Приду как-нибудь, — сказала она уклончиво, — правда, миссис Харлинг не любит, чтобы я отлучалась.

— Но когда ты свободна, ты ведь можешь делать что хочешь? — осторожно спросила Лена шепотом. — Тебе небось тоже нравится в городе? Пусть меня осуждают, но на ферму я больше не вернусь. — Она оглянулась на столовую, где сидела миссис Харлинг.

Когда Лена ушла, Френсис спросила, почему Антония не слишком радушно ее встретила.

— Я не знала, понравится ли вашей маме, если она начнет приходить, — озабоченно сказала Антония. — На фермах о ней много чего болтали.

— Это верно. Но если Лена будет вести себя хорошо, мама прежнее не вспомнит. Только детям не надо ничего говорить. Хотя Джимми-то, наверно, все сплетни слышал.

Я кивнул, а Френсис взлохматила мне волосы и сказала, что я вообще слишком много знаю. Мы с ней были добрые друзья.

Я побежал домой сообщить бабушке, что Лена Лингард приехала в город. Мы порадовались за нее, ведь на ферме ей приходилось несладко.

Лена жила в норвежском поселении к западу от ручья Скво и обычно пасла отцовское стадо в прерии между своим участком и полем Шимердов. Когда бы мы ни проезжали мимо, мы всегда видели ее — босоногая, простоволосая, едва прикрытая каким-то тряпьем, она, не выпуская из рук вязанья, присматривала за скотом. Пока я с ней не познакомился, я думал, что она дикарка и всегда живет в прерии, ведь я ни разу не видел ее под крышей. На голове у нее была будто копна соломы, так выгорали ее белокурые волосы, но руки и ноги, вечно подставленные солнцу, непонятным образом сохраняли удивительную белизну, и, наверно, поэтому Лена всегда выглядела полуодетой, хотя другие девушки тоже ходили в лохмотьях. Когда я в первый раз заговорил с ней, меня поразили ее негромкий голос и мягкое, непринужденное обращение. Девушки, пасшие скот, обычно становились грубыми и мужиковатыми. Лена же пригласила нас с Джейком спешиться и посидеть с ней, то есть вела себя так, словно была дома и привыкла принимать гостей. Она не стеснялась своего рваного платья и разговаривала с нами как со старыми знакомыми. Уже тогда я заметил, какого редкого цвета у нее глаза — точно темные фиалки и какой ласковый, доверчивый взгляд.

Крису Лингарду не слишком везло с хозяйством, а семья у него была большая. Лена беспрерывно вязала носки младшим братишкам и сестренкам, и даже осуждавшие ее соседки-норвежки признавали, что дочь она хорошая. Тони правду сказала — о Лене болтали всякое. Ей ставили в вину, что из-за нее — девчонки, которой в пору ходить в детских передничках, — Оле Бенсон потерял последние остатки разума.

Оле жил в протекавшей во время дождя землянке где-то на самом краю селения. Он был толст, ленив, давно на все махнул рукой и свыкся со своими неудачами. В довершение ко всем его бедам жена его — Дурочка Мери — попыталась однажды поджечь соседскую конюшню, и ее отправили в Линкольн, в сумасшедший дом. Там ее продержали несколько месяцев, а потом она сбежала и, пройдя пешком почти двести миль, вернулась домой — по ночам она шла, а днем пряталась в конюшнях и стогах сена. Когда несчастная добрела до норвежского поселения, ступни ее ног стали твердыми, как копыта. Она пообещала хорошо себя вести, и ей разрешили остаться дома, хотя все понимали, что рассудок у нее вряд ли прояснился, — так она и бегала босиком по снегу, и докладывала соседям о своих домашних неурядицах.

Вскоре после возвращения Мери из лечебницы я услышал, как молодой парень Дан, помогавший у нас молотить, рассказывал Джейку и Отто, что старшая дочка Криса Лингарда совсем свела с ума Оле Бенсона и он теперь не лучше своей рехнувшейся жены. Обрабатывает в поле кукурузу, и вдруг все начинает валиться у него из рук; он тогда привязывает лошадей и бредет туда, где Лена пасет свое стадо. Усядется рядом с ней на пригорке и помогает смотреть за скотом. Все в селении только об этом и говорили. Жена норвежского пастора пришла к Лене и сказала, что пора положить этому конец, пригласила ее ходить по воскресеньям в церковь. Лена ответила, что в церковь ходить ей не в чем, все платья у нее рваные, вроде того, какое на ней сейчас. Тогда жена пастора перерыла свои сундуки и подобрала кое-что из одежды, которую носила до замужества.

В следующее воскресенье Лена, с небольшим, правда, запозданием, явилась в церковь — в чулках, в туфлях и в новом платье, которое она подогнала по себе, с аккуратно причесанными, как у взрослой молодой женщины, волосами. Прихожане при виде ее рты разинули. До сих пор никто, кроме Оле, не замечал, какая она хорошенькая, и как выросла. Мешковатые дерюжки, которые она носила, скрывали округлые линии ее фигуры. Когда допели последний гимн и прихожане стали расходиться, Оле подскочил к коновязи и подсадил Лену на лошадь. Это было неслыханно — женатый человек и такое себе позволяет! Но дальше последовало нечто и вовсе неописуемое. От группы женщин, выходивших из церкви, к Лене стремглав бросилась Дурочка Мери, выкрикивая безобразные угрозы:

— Берегись, Лена Лингард! Берегись! Я до тебя доберусь! Обстругаю кукурузным ножом так, что смотреть будет не на что! Забудешь, как красоваться да строить мужчинам глазки!

Норвежки не знали, куда деваться от стыда. Все они были добропорядочные матери семейств и всегда свято соблюдали приличия. Но Лена Лингард только лениво, добродушно рассмеялась и поскакала своей дорогой, оглядываясь через плечо на взбешенную жену Оле.

Однако пришло время, когда Лене стало не до смеха. Уже не раз Дурочка Мери охотилась за ней по прерии, гоняла Лену вокруг поля Шимердов. Лена никогда не жаловалась отцу — может, стеснялась, а может, боялась его гнева больше, чем ножа. Как-то я сидел у Шимердов, и вдруг в прерии показалась Лена, во всю прыть неслась она по красной траве, только белые ноги мелькали. Влетев в дом, она нырнула под перину Антонии. Мери следовала за ней чуть ли не по пятам, она подбежала прямо к двери, заставила нас пощупать, какой острый у нее нож, и красноречиво изобразила, что она собирается сделать с Леной. Миссис Шимерда, высунувшись в окошко, от души наслаждалась этой сценой и была раздосадована, когда Антония, насыпав Мери целый фартук мелких помидоров, смягчила ее гнев и отправила домой. Лена вышла из комнаты Тони в кухню, раскрасневшаяся под теплой периной, но совершенно спокойная. Она попросила нас с Антонией проводить ее и помочь собрать стадо: скот разбежался и мог потравить чужую кукурузу.

— Вот потеряешь бычка, тогда забудешь, как глазеть на женатых мужчин, с издевкой сказала миссис Шимерда.

Лена только сонно улыбнулась:

— Я и не думала глазеть на Оле. Что же мне делать, если он от меня не отстает? Не прогонять же его — прерия не моя.

5

Когда Лена переехала в Черный Ястреб, я стал часто встречать ее в центре города, где она выбирала шелковые нитки для миссис Томас или покупала приклад. Если нам было по дороге, она рассказывала мне о платьях, которые помогала шить, или о том, что видела и слышала в гостинице у Тины Содерболл по субботам.

Гостиница «Приют холостяка» считалась лучшей на нашей ветке Барлингтонской железной дороги, и все, кто оказывался по делам в наших местах, старались на воскресенье непременно попасть в Черный Ястреб. В субботу после ужина постояльцы обычно собирались в зале. Энсон Киркпатрик, работавший у Маршалла Филда, играл на рояле и пел модные сентиментальные песенки. Тина, перемыв с кухаркой посуду, усаживалась с Леной в столовой у широких дверей, ведущих в зал, они слушали музыку и хихикали над разными историями и шутками. Лена часто говорила, что, когда я вырасту, хорошо бы мне стать коммивояжером. Вот у кого веселая жизнь — знай себе разъезжай целыми днями на поезде да ходи по театрам, когда очутишься в большом городе. За гостиницей была пустующая старая лавка, там коммивояжеры раскрывали свои объемистые чемоданы, раскладывали на прилавках образцы товаров. В лавку приходили владельцы магазинов Черного Ястреба, рассматривали образцы и заказывали себе что нужно; допускалась туда и миссис Томас, хотя ее относили к «торгующим в розницу», — здесь она и черпала свои «идеи». Коммивояжеры всегда были щедры и задаривали Тину носовыми платками, лентами, перчатками, полосатыми чулками, а уж духов и ароматного мыла ей доставалось столько, что часть она уступала Лене.

Однажды, за неделю до рождества, я наткнулся на Лену и ее забавного круглоголового братишку Криса у аптеки; они стояли перед витриной и разглядывали сквозь замерзшие стекла Ноевы ковчеги, восковых куколок и кубики. Криса привез в город один из соседей-фермеров — в этом году у мальчика завелись собственные деньги и он хотел купить всем подарки к рождеству. Ему было только двенадцать, но в ту зиму его наняли подметать норвежскую церковь и каждое воскресенье с утра топить в ней печку. Наверно, не слишком жарко ему было за такой работой!

Мы вместе зашли в галантерейную лавку Дакфорда, и Крис развернул и показал мне все, что уже купил, — он не забыл никого из шести своих младших братьев и сестер, даже для самого маленького, еще грудного, у него был припасен резиновый поросенок. Лена отдала ему для матери флакончик духов, полученный от Тины Содерболл, и Крис решил приложить к нему еще носовые платки. Платки стоили недорого, а у него как раз денег осталось совсем мало. У Дакфорда носовые платки заполняли целый прилавок. Крису понравились те, на которых были вышиты инициалы; таких он никогда еще не видел. Он сосредоточенно рассматривал их, а Лена заглядывала через его плечо и советовала выбрать с красными буквами — они меньше линяют. Крис выглядел таким растерянным, что я подумал: вдруг у него не хватает денег? Но тут он рассудительно сказал:

— Сестренка, маму ведь зовут Берта. Вот я и не знаю, с какой буквой выбрать — с «б» — Берта, или с «м» — мама?

Лена погладила его по вихрастой голове:

— Я бы купила с буквой «б», Крисси. Маме будет приятно, что ты вспомнил ее имя, ее ведь давно никто по имени не зовет.

Это решило дело. Лицо Криса сразу просияло, и он выбрал три платка с красными инициалами и три с голубыми. Когда в лавку зашел фермер, привезший Криса, и сказал, что пора трогаться, Лена потуже завязала кашне на шее братишки, подняла воротник его куртки — пальто у мальчика не было, — и мы подождали, пока он заберется в повозку и двинется в дальний путь по морозу. Когда мы шли по насквозь продуваемой ветром улице, Лена вытирала глаза шерстяной перчаткой.

— Все равно я ужасно по ним скучаю, — бормотала она будто в ответ на упреки, о которых вдруг вспомнила.

6

На маленький городок в прерии зима обрушивается свирепо. Налетает с открытой равнины ветер, срывает листья с изгородей, скрывающих соседние дворы, и дома словно жмутся друг к другу. Крыши, казавшиеся далекими, когда они виднелись из-за крон деревьев, теперь вызывающе смотрят прямо на вас, и сейчас, когда ни листва, ни вьющиеся лозы не смягчают их резких очертаний, они выглядят довольно уродливыми.

Утром, когда я, преодолевая ветер, спешил в школу, я не видел перед собой ничего, кроме дороги, но, возвращаясь под вечер домой, замечал, каким унылым и пустынным стал город. Его не красил бледный свет заходящего зимнего солнца — холодный, как сама правда. А когда красный шар опускался в низкие дымные тучи, оставляя лишь розовый отблеск на заснеженных крышах и голубых сугробах, снова подымался ветер и заводил свою горькую песню, будто говоря: «Вот как все выглядит на самом деле, по душе это вам или нет! Эти летние забавы — тени, свет, зеленая трепетная вуаль, накинутая на все вокруг, — только ложь, вот что под ними скрывалось! Вот она, правда!» Казалось, зима наказывает нас за то, что мы так любим прекрасное лето.

Стоило мне после школы замешкаться на площадке для игр или забежать на почту за письмами и послушать, о чем толкуют у стойки с сигарами, и домой я возвращался в сумерках. Солнца уже не было, промерзшие улицы, голубея, уходили вдаль, в окнах кухонь слабо мерцал свет, и, пробегая мимо, я слышал запах еды, которую готовили на ужин. Прохожие на улицах попадались редко — все спешили поскорей очутиться в тепле. Горячие печки притягивали как магнит. У стариков, которых вы встречали на улице, виднелись только красные носы, торчавшие между заиндевевшими бородами и большими плюшевыми шапками. Молодые люди проносились вприскочку, засунув руки в карманы и норовя прокатиться по ледяной дорожке вдоль тротуара. Ребятишки в ярких шапках и шарфах, не успев переступить порог, пускались бегом, похлопывая себя по бокам руками в варежках. Когда я приближался к методистской церкви, до дома оставалось ровно полпути. Помню, как я радовался, если в церкви горел свет и цветные стекла сияли навстречу, пока мы шли по замерзшей улице. В мрачную зимнюю пору люди испытывают ту же потребность в ярких красках, что лапландцы в жирах и сахаре. Сами не зная почему, мы обычно останавливались у церкви, если она была освещена по случаю спевок хора или проповеди, и, дрожа от холода, болтали под ее окнами, пока ноги наши не превращались в ледышки. Нас манили пестрые зеленые, красные и синие стекла витражей.

Не меньше этих цветных стекол влекли меня к себе в зимние вечера огни в окнах Харлингов. В их теплом просторном доме тоже все радовало глаз. После ужина я хватал шапку, засовывал руки в карманы и поспешно, будто за мной гналась нечистая сила, нырял в дыру в изгороди. Конечно, если мистер Харлинг был дома и на шторе в западной пристройке я замечал его тень, я поворачивал и возвращался к себе кружным путем, через улицу, обдумывая, что бы мне почитать, раз придется сидеть с моими стариками.

Но после таких разочарований еще праздничней казались вечера, когда мы разыгрывали шарады или устраивали костюмированные балы в задней гостиной, причем Салли всегда наряжалась мальчишкой. В ту зиму Френсис учила нас танцевать и после первого же урока сказала, что у Антонии получается лучше всех. По субботам миссис Харлинг проигрывала нам старые оперы — «Марту», «Норму», «Риголетто» — и тут же рассказывала их содержание. Каждый субботний вечер походил на праздник. Гостиная, задняя гостиная и столовая были натоплены, сияли огнями, кругом стояли удобные кресла и диваны, на стенах висели яркие картины. У Харлингов всем было легко и уютно. Антония подсаживалась к нам с работой — она уже научилась шить себе красивые платья. После долгих зимних вечеров в прерии, которые она просиживала с угрюмо молчавшим Амброшем и ворчливой матерью, дом Харлингов, по ее словам, казался ей просто раем. Как бы она ни устала, она всегда была рада наготовить нам домашних конфет или шоколадного печенья. Стоило Салли пошептать ей на ухо или Чарли мигнуть три раза, и Антония срывалась с места и снова раздувала огонь в плите, хотя уже приготовила на ней в этот день завтрак, обед и ужин.

Пока мы сидели в кухне, ожидая, когда будет готово печенье или остынут конфеты, Нина подговаривала Антонию что-нибудь рассказать — про теленка со сломанной ногой, про то, как Юлька спасла индюшат, которые чуть не утонули в половодье, или про то, как справляют рождество и свадьбы в Чехии. Нина переиначила по-своему историю рождества Христова и, несмотря на все наши насмешки, была уверена, что Христос родился в Чехии незадолго до того, как Шимерды оттуда уехали. Мы все любили слушать Тони. У нее был на редкость своеобразный голос: низкий и хрипловатый, в нем словно билось ее дыхание. О чем бы она ни говорила, слова, казалось, шли от самого ее сердца.

Однажды вечером, когда мы чистили грецкие орехи для конфет, Тони рассказала нам такую историю.

— Миссис Харлинг, а вы слышали, что случилось прошлым летом у норвежцев, когда я там молотила? Мы работали у Иверсонов, я возила зерно на телеге.

Миссис Харлинг вошла в кухню и подсела к нам.

— Неужели ты сама и зерно в закрома закладывала, Тони? — Она знала, какая это тяжелая работа.

— Ну, а как же, мэм, конечно. У меня получалось не хуже, чем у толстяка Андерна, что возил на другой телеге. Один день был страшно жаркий. Когда мы вернулись в поле после обеда, спешить никому не хотелось. Мужчины впрягали лошадей и запускали молотилку, а Оле Иверсон наверху резал перевесла. Я сидела у стога соломы — пряталась от солнца. В тот день я прямо задыхалась от жары, да и лошадь моя шла не первой. Солнце так пекло, будто решило спалить землю. Вдруг вижу, по стерне к нам идет какой-то человек, и, когда он подошел, я сразу поняла, что это бродяга. Башмаки у него прохудились, пальцы торчали наружу, не брился, видно, уже давно, а глаза красные, страшные, словно он больной. Подходит прямиком ко мне и заводит разговор, точно давно меня знает. «Пруды, — говорит, — в этой округе обмелели, так что в них и утопиться нельзя».

Я ему отвечаю, что никто, мол, топиться и не думает, но если дождя не будет, придется для скота качать воду.

«Для скота! — говорит. — Все вы только о скоте и беспокоитесь. А что, пива здесь у вас не найдется?»

Я ему объяснила, что за пивом надо идти к чехам, — норвежцы, когда молотят, пиво не пьют.

«Ну и ну! — воскликнул он. — Здесь, выходит, норвежцы! Я-то решил, это американцы».

Потом подошел к молотилке и кричит Оле Иверсону: «Слушай, приятель, пусти-ка меня наверх. Я умею резать, и бродяжить мне надоело. Дальше не пойду».

Я делала Оле знаки, потому что видела — бродяга не в себе и может повредить машину. Но Оле был рад спуститься, передохнуть от солнца и стряхнуть мякину, она ведь попадает за шиворот да так и впивается в тело, особенно когда жарко. Вот Оле и спрыгнул на землю, забрался в тень под телегу, а бродяга влез на машину. Сперва он и правда резал перевесла, а потом, представляете, вдруг помахал мне рукой да как бросится головой вниз, в самую молотилку, прямо вместе с пшеницей.

Я давай кричать, мужчины кинулись придержать лошадей, но его уже засосало, и, когда машину остановили, он весь был искромсан и искорежен. Его так зажало, что с трудом вытащили, а молотилку с тех пор так как следует и не наладили.

— Значит, он умер, Тони? — воскликнули мы.

— Умер? Еще бы! Ну вот, Нина уже расстроилась. Ладно, не будем больше об этом. Не плачь, Нина! Пока Тони с тобой, тебя никакой бродяга не тронет.

Миссис Харлинг строго сказала:

— Перестань реветь, Нина, а то я буду отправлять тебя наверх, когда Антония рассказывает о прерии. И что же, Антония, так и не узнали, откуда он взялся?

— Нет, мэм. Его видели только в одном маленьком городке, Конвей называется. Он спрашивал там пиво, но у них нет салуна. Может, он приехал на товарном, но тамошний кондуктор его не помнил. Никаких документов при нем не было, только в кармане старый перочинный нож, куриная дужка, завернутая в бумагу, да какие-то стихи.

— Стихи? — удивились мы.

— Помню, помню, — сказала Френсис. — Это был клочок газеты со стихами о старой дубовой бадье, совсем истрепанный. Оле Иверсон привозил их в контору и показывал мне.

— Ну подумайте, мисс Френсис, разве это не странно, — задумчиво сказала Тони, — с чего ему взбрело кончать с собой летом? Да еще во время молотьбы. Ведь самая хорошая пора!

— Ты права, Антония, — горячо подхватила миссис Харлинг. — Пожалуй, на будущее лето я поеду, помогу вам молотить. Ну что конфеты? Еще не готовы? А аромат какой, я уж давно принюхиваюсь.

Антония и ее хозяйка были в чем-то очень похожи друг на друга. Обе натуры сильные, независимые. Обе знали, что им нравится, и не старались никому подражать. Обе любили детей, животных, музыку, шумные игры, землю и всякую работу, с ней связанную. Любили стряпать вкусную сытную пищу и смотреть, как ее едят, любили готовить мягкие свежие постели и смотреть, как засыпает в них детвора. Они высмеивали заносчивых и спешили на помощь неудачливым. В душе каждой таился неистощимый запас жизнерадостности и веселья, не слишком утонченного, но заразительного. Я всегда это чувствовал, хоть не умел толком объяснить. И представить себе не мог, чтобы Антония прожила хоть неделю в Черном Ястребе у кого-то другого, а не у Харлингов.

7

В городках, затерянных в прерии, зима продолжается долго, тянется, пока не выбьется из сил, не станет угрюмой, хмурой, вялой. На фермах главное погода, к ней приковано все внимание, а жизнь людей течет незаметно, как вода подо льдом. Но в Черном Ястребе жизнь зимой была вся на виду жалкая, съежившаяся, до костей скованная морозом.

В январе и феврале тихими вечерами мы с Чарли и девочками ходили на реку, добегали на коньках до большого острова и жгли костры на смерзшемся песке. Но ближе к марту лед на реке сделался неровным и ломким, снег на крутых берегах почернел и наводил тоску. Мне надоела школа, надоело кутаться, надоели изрытые колеями улицы, грязные сугробы и кучи залежавшейся во дворах золы.

В тот месяц унылое однообразие жизни нарушилось только раз, когда в город приехал Слепой Д'Арно — негр-пианист. В понедельник вечером он давал концерт в городском театре, а субботу и воскресенье вместе со своим импресарио провел в нашей уютной гостинице. Миссис Харлинг давно знала этого пианиста. Она посоветовала Антонии наведаться в субботу к Тине, так как в «Приюте холостяков» наверняка будет вечером музыка.

В субботу после ужина я тоже поспешил в гостиницу и тихо пробрался в зал. Все кресла и диваны уже были заняты, приятно пахло сигарами. Когда-то здесь было две комнаты, и там, где раньше стояла перегородка, пол слегка прогнулся. От ветра, задувавшего с улицы, по длинному ковру пробегала рябь. В зале с двух сторон пылали печки, а посредине стоял большой раскрытый рояль.

В этот вечер в гостинице царило особенно непринужденное настроение, потому что хозяйка, миссис Гарднер, на неделю уехала в Омаху. Ее муж, Джонни, уже выпил разок-другой с гостями и стал несколько рассеянным. Заправляла всеми делами и следила за порядком в гостинице миссис Гарднер. Муж ее только приветствовал приезжающих, стоя за конторкой. Все его любили, но хозяин он был никудышный.

По общему признанию, миссис Гарднер одевалась лучше всех в городе, ездила на лучших лошадях в щегольской двуколке, а зимой — в легких, белых с золотом санях. Но она, казалось, не дорожила своим богатством и относилась к нему гораздо равнодушнее, чем ее друзья. Это была высокая, черноволосая, суровая женщина, и ее строгое лицо напоминало своей неподвижностью лица индейцев. Держалась она холодно, говорила мало. Приезжим давали понять, что не они делают честь, останавливаясь в ее гостинице, а им оказывают милость. Даже самые бывалые коммивояжеры считали себя польщенными, если миссис Гарднер задерживалась на минутку поболтать с ними. Завсегдатаи гостиницы делились на две группы: одни видели бриллианты миссис Гарднер, другие — нет.

Когда я тихонько вошел в зал, за роялем сидел Энсон Киркпатрик, служивший у Маршалла Филда, и наигрывал песенки из оперетты, шедшей в те дни в Чикаго. Энсон был верткий маленький ирландец, страшно тщеславный, уродливый, как обезьянка, но с кучей друзей, а уж возлюбленных он заводил себе везде и всюду, словно матрос. Я знал не всех, кто находился в зале, но заметил торговца мебелью из Канзас-Сити, торговца лекарствами и Уилли О'Рейли — агента ювелирной фирмы, который заодно продавал и музыкальные инструменты. Шел разговор о плохих и хороших гостиницах, об актерах, актрисах и знаменитых музыкантах. Я узнал, что миссис Гарднер поехала в Омаху посмотреть Бута[5] и Баррета[6], которые должны выступить там на будущей неделе, и что Мери Андерсон[7] имела шумный успех в Лондоне, играя в «Зимней сказке».

Дверь хозяйского кабинета открылась, и появился Джонни Гарднер, он подсказывал Слепому Д'Арно, куда идти, — тот не терпел, чтобы его водили за руку. Д'Арно был грузный, плотный, коротконогий мулат, на ходу он постукивал по полу тростью с золотым набалдашником. На поднятом к свету желтом лице блестели в улыбке белые зубы, а незрячие глаза были прикрыты неподвижными, сморщенными, тонкими, как бумага, веками.

— Добрый вечер, джентльмены! Дам здесь нет? Добрый вечер, джентльмены! Ну что, поиграем немного? Может, кто из вас сыграет мне?

Голос у д'Арно был мягкий, приветливый, я с раннего детства привык к таким негритянским голосам, в них всегда звучала нотка покорной услужливости. И голова у него была, как у всех негров, — будто совсем без затылка: сразу за ушами она переходила в шею, покрытую складками и заросшую коротко остриженной шерстью. Он выглядел бы отталкивающе, если бы не его лицо — счастливое и доброе. С тех пор, как я уехал из Виргинии, я не видел таких счастливых лиц.

Постукивая палкой, он прошел прямо к роялю. Как только он сел, я заметил то нервное подергивание, о котором мне говорила миссис Харлинг. Сидел ли он или стоял, он все время то наклонялся, то распрямлялся, как заводная игрушка. За роялем он покачивался в такт музыке, а когда переставал играть, тело его продолжало двигаться, словно жернова на холостом ходу. Он нащупал педали, надавил на них, несколько раз пробежал желтыми пальцами по клавишам, прогремев гаммы, и повернулся к слушателям:

— Рояль, кажется, в порядке, джентльмены. Ничуть не изменился с тех пор, как я был здесь прошлый раз. Миссис Гарднер — молодец, всегда настраивает его к моему приезду. Ну, джентльмены, надеюсь, голоса у вас у всех хорошие. Давайте-ка вспомним добрые старые песни, что пели на плантациях.

Гости окружили его, и он заиграл «Мой старый дом в Кентукки». Хор начинал одну негритянскую песню за другой, а мулат покачивался в такт мелодии, откинув голову, обратив желтое лицо к потолку, и его сморщенные веки ни разу не дрогнули.

Он родился далеко на юге, на плантации Д'Арно, где рабства уже не было, но дух его сохранялся. Трех недель от роду мальчик заболел и ослеп на оба глаза. Когда он подрос и смог сам сидеть и ползать, оказалось, что он страдает еще и нервным тиком. Его мать Марта, крепкая молодая негритянка, служившая у Д'Арно прачкой, думала, что ее сын «не в себе», и стыдилась его. Она нежно любила мальчика, но он был так уродлив — глаза запали, сам весь дергается, — что она старалась прятать его от людей. Слепому доставались все сласти, которые она приносила из господского дома, и она шлепала других своих детей и награждала их подзатыльниками, если замечала, что они дразнят брата или хотят отнять у него куриную косточку. Он рано начал говорить, запоминал все, что слышал, и мать стала думать, что не такой уж он убогий. Она дала ему имя Самсон, раз он был слепой, но все на плантации звали его просто Желтый Недоумок. Он был покорный и смирный, но с шести лет завел привычку удирать из дому — и всегда в одну и ту же сторону. Он ощупью пробирался сквозь кусты сирени и вдоль самшитовой изгороди, подходил к южному крылу господского дома, где по утрам мисс Нелли Д'Арно играла на рояле. Это сердило мать; стыдясь уродства сына, она больше всего боялась, что его увидят белые. Каждый раз, заметив, что он пытается улизнуть из хижины, она нещадно порола его и запугивала тем, как расправится с ним старый мистер Д'Арно, если хоть раз застанет у господского дома. Но чуть только представлялся случай. Самсон убегал снова. Стоило мисс Д'Арно на минутку прервать упражнения на рояле и подойти к окну, она тут же видела на лужайке между рядами шток-роз этого уродливого маленького негритенка, одетого в какую-то старую мешковину, который раскачивался, как заведенный, с выражением глупого блаженства на задранном к солнцу слепом лице. Ей часто хотелось сказать Марте, чтобы та не выпускала мальчишку из дому, но воспоминание о его дурашливой, счастливой физиономии почему-то ее удерживало. Она говорила себе, что слух — единственное, что у него осталось, хотя ей в голову не приходило, что слух этот совсем иной, чем у других детей.

И вот однажды Самсон, по своему обыкновению, стоял у господского дома, когда мисс Нелли занималась с учителем музыки. Окна были открыты. Он услышал, что они встали из-за рояля, поговорили немного и ушли. Услышал, как дверь за ними закрылась. Самсон подкрался к окну и сунул голову в комнату: там никого не было. Он всегда чувствовал, если кто-нибудь находился рядом. Он занес ногу на подоконник и сел на него верхом. Мать много раз пугала его, что, если он будет «шляться» возле дома, хозяин спустит на него огромного мастиффа. Как-то Самсон слишком близко подошел к собачьей конуре и ощутил на своем лице свирепое дыхание пса. Он вспомнил об этом, но перенес через подоконник вторую ногу.

В темноте он нашел ощупью «ту вещь», ее пасть. Он тихонько коснулся ее, и она тихонько, ласково отозвалась. Он вздрогнул и замер. Потом стал ощупывать ее всю, пробежал кончиками пальцев по гладким бокам, погладил изогнутые ноги, попробовал определить ее форму и величину, место, которое она занимает в сплошной непроглядной ночи. Вещь эта была холодная, твердая и ни на что другое в окружавшем его черном мире не похожая. Он снова сунул пальцы ей в пасть и прошелся ими из одного конца в другой — оттуда раздался густой рокот. Почему-то он понимал, что нажимать надо пальцами, а не кулаками или ногами. Повинуясь чутью, он постигал этот предмет, не имеющий ничего общего с живой природой, и сливался с ним, как будто зная; что благодаря этому инструменту он станет человеком, прославится. Перепробовав все звуки, он начал подбирать отрывки из пьес, которые разучивала мисс Нелли, они уже принадлежали ему, уже засели в его жалкой, вытянутой головенке, настойчивые, как инстинкты животных.

Открылась дверь; мисс Нелли и ее учитель застыли на пороге, но слепой Самсон, такой чуткий к присутствию посторонних, даже не заметил их. Он подбирал мелодию, которая сама ждала его на этих больших и маленьких клавишах. Когда он на секунду запнулся, потому что звук показался ему неверным и он хотел найти другой, мисс Нелли тихонько его окликнула. В ужасе он круто повернулся, метнулся вперед в темноту, ударился головой об оконную раму и с отчаянным воплем, обливаясь кровью, упал на пол. С ним случилось то, что его мать называла «падучей». Позвали врача, и тот дал ему опиум.

Когда Самсон очнулся, молодая хозяйка снова подвела его к роялю. С ним пробовали заниматься разные учителя. Они находили у него абсолютный слух и удивительную память. Совсем маленьким он мог на свой лад повторить любую услышанную им мелодию. Пусть он брал не те ноты, основной мотив никогда не ускользал от него, и он передавал его по-своему — необычно и не так, как полагалось. Он приводил своих учителей в отчаяние. Д'Арно не в состоянии был учиться, как другие, его игра не поддавалась шлифовке. Так он навсегда и остался негритянским самородком, играющим варварски, но несравненно. С точки зрения фортепианной техники, он и впрямь играл прескверно, но зато это была подлинная музыка, пронизанная безупречным чувством ритма; развитое у него сильнее остальных чувств, оно обуревало его погруженную во тьму душу и ни на секунду не давало покоя телу. Слушая и наблюдая Д'Арно, вы видели негра, наслаждающегося так, как умеют наслаждаться только негры. Казалось, все радостные ощущения, доступные созданиям из плоти и крови, разбросаны по этим черно-белым клавишам, и он, смакуя, вбирает их своими желтыми пальцами.

В самый разгар бравурного вальса д'Арно вдруг перешел на тихую медленную мелодию и, обернувшись к одному из стоявших сзади, прошептал:

— Там кто-то танцует. — Он мотнул круглой головой в сторону столовой. Верно, девушки: слышно, что ножки маленькие.

Энсон Киркпатрик забрался на стул и заглянул в окно над дверью. Спрыгнув, он распахнул двери и выскочил в столовую. Там кружились в вальсе Тина с Леной и Антония с Марией Дусак. Они тотчас отскочили друг от друга и со смехом бросились на кухню.

Киркпатрик поймал Тину за локоть:

— В чем дело, девушки? Что же это вы танцуете одни, когда рядом полно умирающих от скуки мужчин? Ну-ка, Тина, представь меня своим подружкам.

Девушки, все еще смеясь, пытались удрать. Тина казалась встревоженной:

— Миссис Гарднер это не понравится, — возражала она. — Знаете, как она рассердится, если вы будете тут танцевать с нами?

— Миссис Гарднер в Омахе, детка. Вас, кажется, зовут Лена, да? А вы Тони и Мария? Ну что, угадал?

О'Рэйли и другие гости уже ставили стулья на столы. Джонни Гарднер выскочил из кабинета.

— Тише, тише! — умолял он. — Разбудите кухарку, тогда я пропал. Музыки она не слышит, но стоит передвинуть что-нибудь в столовой, она уже тут как тут.

— Чего ты волнуешься, Джонни? Уволишь кухарку и пошлешь Молли телеграмму, пусть везет другую. Успокойся, все будет шито-крыто.

Джонни качал головой.

— Нет, вы не знаете, — доверительно сказал он. — Стоит мне здесь, в Черном Ястребе, выпить лишнего, Молли это учует даже в Омахе!

Гости смеялись и хлопали его по плечу:

— Ничего, с Молли мы сами все уладим. Не вешай нос, Джонни.

Молли — это была, разумеется, сама миссис Гарднер. «Молли Боун» — было выведено большими синими буквами на блестящих белых боках гостиничной тележки, «Молли» — было выгравировано на кольце Джонни, на крышке его часов и на сердце, несомненно, тоже. Он был любящим мужем и считал свою жену удивительной женщиной; он твердо знал: не будь ее, сидеть бы ему всю жизнь простым служащим в чьей-нибудь гостинице.

По сигналу Киркпатрика Д'Арно распростерся над клавишами и заиграл какой-то веселый танец; его короткие шерстистые волосы взмокли от пота, поднятое кверху лицо лоснилось. Этакий сияющий африканский бог радости хмельная горячая кровь пульсировала в его жилах. Чуть только пары останавливались перевести дух или поменяться партнерами, как он тихо гудел:

— Кто там сзади ленится? Бьюсь об заклад, кто-нибудь из городских джентльменов. Ну-ка, девушки, покажите ему, что значит — пол горит под ногами!

Антония сначала, как видно, струхнула и через плечо О'Рэйли вопросительно поглядывала на Лену и Тину. У худенькой аккуратной Тины Содерболл были прелестные ножки со стройными щиколотками, и платья она носила очень короткие. Тина никогда за словом в карман не лезла и держалась непринужденней, чем другие девушки. У Марии Дусак широкое смуглое лицо было слегка тронуто оспой, но это ее ничуть не портило. Густые каштановые волосы Марии вились кольцами над низким гладким лбом, а решительные темные глаза смотрели на мир спокойно и бесстрашно. Она казалась смелой, ловкой, не слишком щепетильной, что, впрочем, соответствовало действительности. Все четверо были хороши собой: яркий румянец играл у них на щеках — недаром они выросли в прерии, а глаза сияли тем блеском, который — увы, не метафорически — принято называть «блеском молодости».

Д'Арно все играл, пока не появился его импресарио и не захлопнул крышку рояля. Перед уходом слепой показал нам золотые часы, отбивавшие каждый час, и кольцо с топазом, которое подарил ему какой-то русский дворянин поклонник негритянской музыки, услышав его игру в Новом Орлеане. В конце концов, постукивая по полу тростью, Д'Арно ушел наверх, раскланявшись со всеми, кроткий и счастливый. Я возвращался домой с Антонией. Мы были так возбуждены, что и думать не могли о сне. Долго-долго стояли мы у ворот Харлингов, тихонько перешептываясь, пока холодный воздух не отрезвил нас.

8

И я, и дети Харлингов себя не помнили от радости и блаженства, когда на смену длинной зиме пришла весна. Целые дни мы проводили на нежарком еще солнце, помогая миссис Харлинг и Тони рыхлить землю, устраивать грядки, окапывать фруктовые деревья, подвязывать лозы, подстригать живую изгородь. Каждое утро, проснувшись, но еще лежа в постели, я слышал, как Тони распевает в саду. Когда зацвели яблони и вишни, мы бегали по саду, разыскивая новые птичьи гнезда, кидались комьями земли, играли в прятки с Ниной. А между тем лето, которому суждено было все переменить, приближалось с каждым днем. Когда дети растут, жизнь не стоит на месте даже в самых тихих, захолустных городках, а растут дети неизбежно, хочется им того или нет. Только их родители всегда об этом забывают.

Стоял, вероятно, июнь, потому что миссис Харлинг с Антонией заготавливали на зиму вишню, когда однажды утром я заглянул к ним сказать, что в городе появился танцевальный павильон. Я только что видел, как две подводы провезли со станции парусину и пестро раскрашенные шесты.

В тот же день на улицах Черного Ястреба я увидел трех веселых любопытных итальянцев и с ними статную черноволосую женщину с длинной золотой цепочкой для часов на шее и черным кружевным зонтиком. Итальянцы с особым интересом приглядывались к детям и незастроенным участкам. Когда я догнал их и заговорил, они отвечали очень любезно и охотно. Объяснили, что зимой работают в Канзас-Сити, а летом разъезжают по маленьким городам, разбивают свой павильон и дают уроки танцев. Когда дела начинают идти хуже, перебираются на новое место.

Танцевальный павильон поставили рядом с Датской прачечной на свободном участке, окруженном высокими, развесистыми тополями. Павильон напоминал карусель — по бокам открыт, на шестах полощутся веселые флаги. Не прошло и недели, как все тщеславные мамаши начали водить детей на уроки танцев. В три часа дня по дорожкам, ведущим к павильону, спешили девочки в белых платьях и мальчики в рубашках с круглыми воротниками по моде того времени. У входа их встречала миссис Ванни в неизменном бледно-лиловом платье, щедро украшенном черными кружевами, с внушительной золотой цепью на груди. Волосы у нее были зачесаны наверх, наподобие черной башни, укрепленной красными коралловыми гребнями. Улыбаясь, она обнажала два ряда крепких неровных желтых зубов. Младших учила танцам она сама, старших — ее муж, игравший на арфе.

Мамаши часто брали с собой рукоделье и во время урока сидели в тени навеса. Торговец воздушной кукурузой подкатывал ближе тележку, ставил ее под большим тополем и грелся на солнышке, зная, что когда урок кончится, от покупателей отбоя не будет. Хозяин Датской прачечной, мистер Йенсен, приносил со своей веранды стул и усаживался на лужайке. На углу, под белым зонтом, торговали шипучкой и лимонадом со льдом мальчишки-оборванцы со станции, строя рожи чистюлям; обучающимся танцам. Скоро эта лужайка стала самым веселым местом в городе. Даже в жару шелестевшие тополя отбрасывали прохладную тень, пахло воздушной кукурузой, растаявшим маслом и увядающими на солнце мыльнянками. Эти отважные цветы сбежали из сада хозяина прачечной и розовели в траве посреди лужайки.

Супруги Ванни во всем соблюдали образцовый порядок, и каждый вечер танцы оканчивались точно в назначенный городскими властями час. Когда по знаку миссис Ванни арфист начинал наигрывать «Дом, милый дом», все в Черном Ястребе знали, что уже десять. По арфе можно было проверять часы так же спокойно, как по гудку паровозного депо.

Наконец-то молодым людям было куда пойти в длинные свободные летние вечера, когда супружеские пары, точно изваяния, сидят на своих верандах, а юношам и девушкам остается только слоняться взад-вперед по деревянным тротуарам — к северу, до самой прерии, к югу — до станции и обратно, мимо почты, мясной лавки, киоска с мороженым. Наконец появилось место, где девушки могли щегольнуть новыми платьями, где можно было громко смеяться, не боясь услышать в ответ осуждающее молчание. Молчание, которое, казалось, сочится из самой земли и повисает в темной листве кленов среди теней и летучих мышей. Теперь его нарушали легкомысленные звуки. Сперва раздавался глубокий рокот арфы мистера Ванни, серебристые трели рассыпались в пахнущей пылью ночной темноте, их подхватывали скрипки одна из них пела совсем как флейта. Они зазывали так лукаво, так соблазнительно, что ноги сами несли нас к павильону. И почему супруги Ванни не приезжали в Черный Ястреб прежде?

Этим летом танцы стали таким же общим увлечением, как в прошлом году катание на роликах. «Клуб игроков в покер» договорился, что по вторникам и пятницам в павильоне танцуют только они. В другие дни здесь могли танцевать все, кто внес плату за вход и вел себя прилично — служащие железной дороги, механики из паровозного депо, мальчишки — разносчики, мороженщик, работники с ближайших ферм, кому не трудно было добраться до города после работы.

Я не пропускал ни одной субботы. В эти дни павильон был открыт до полуночи. Парни съезжались со всех ферм, расположенных в восьми или десяти милях от города; приходили и все девушки-служанки — Антония, Лена, Тина, девушки из Датской прачечной со своими подругами. Не один я находил, что танцы здесь куда веселей, чем в других местах. Не пропускали суббот и молодые люди из «Клуба игроков в покер», они приходили в павильон попозже и кружились в вальсе с девушками-служанками, рискуя навлечь на себя гнев своих невест и общее осуждение.

9

Странное создалось положение в Черном Ястребе. Все молодые люди потянулись вдруг к свежим, здоровым девушкам, которые приехали в город на заработки. Чуть ли не каждой из них нужно было помочь отцу выпутаться из долгов или дать образование младшим детям.

Эти девушки росли в трудные времена, и самим им учиться не довелось. Однако, когда теперь я встречаю их «образованных» младших братьев и сестер, они кажутся мне далеко не столь интересными и содержательными, какими были девушки-служанки, приносившие ради них такие жертвы. Старших сестер, помогавших родителям распахивать целину, учила сама жизнь, их учила бедность, они многое почерпнули у матерей и бабок, души их, так же, как у Антонии, рано созрели, а восприятие обострилось из-за того, что все они еще детьми, покинув родину, переселились в незнакомую страну. За годы, прожитые в Черном Ястребе, я хорошо узнал многих девушек, находившихся в услужении, и о каждой из них могу припомнить что-нибудь необычное и занятное. Внешне они казались чуть ли не существами другой породы — работа на воздухе закалила их, а когда, пожив в городе, они преодолели первую робость, в них появились та живость и уверенность, что сразу отличали их от других жительниц Черного Ястреба.

В те времена в школах еще не увлекались спортом. Если какая-нибудь из учениц жила дальше, чем в полумиле от школы, все ее жалели. В городе не было теннисных кортов, и считалось, что девушкам из состоятельных семей не пристало заниматься физическими упражнениями. Многие школьницы были хорошенькие и веселые, но зимой они безвылазно сидели дома из-за холода, а летом — из-за жары. Танцуя с ними, вы не чувствовали их движений; казалось, их мышцы просят лишь об одном — чтобы не нарушали их покоя. В памяти моей запечатлелся этакий сонм херувимов — одни только лица веселые, румяные или бледные и сонные лица, да плечи, будто срезанные крышками парт, которые были заляпаны чернилами и такие высокие, что, казалось, их специально поставили, чтобы грудь у нас сделалась впалой, а спина ссутулилась.

Дочери лавочников в Черном Ястребе были свято уверены, что они «тонкие натуры», и деревенским девушкам, «зарабатывающим на хлеб», до них далеко. В наших краях фермерам-американцам приходилось так же трудно, как их соседям, приехавшим из других стран. И те, и другие очутились в Небраске с небольшими деньгами, ничего не зная о земле, которую им предстояло покорить. И те, и другие занимали под землю деньги. Но как бы туго ни было выходцу из Виргинии или Пенсильвании, он не допускал, чтоб его дочери шли в услужение. Если они не становились учительницами в сельской школе, то прозябали дома в нищете. Скандинавские же и чешские девушки учительницами стать не могли, ведь у них не было возможности овладеть английским языком. Если они хотели помочь родителям рассчитаться за участок, у них был один выход — наняться в прислуги. Некоторые из них и в городе оставались такими же скромными и тихими, как в те дни, когда ходили за плугом или пасли скот на отцовской ферме. Другие, подобно трем Мариям-чешкам, старались наверстать упущенное. Но все они делали свое дело и посылали домой доллары, достававшиеся им так тяжело. Девушки, с которыми я был знаком, только и думали, как бы побыстрей заплатить за плуги да жатки, как откормить быков и свиней.

В результате этой семейной сплоченности фермеры-иммигранты в нашей округе первыми добились успеха. Когда отцы рассчитались наконец с долгами, дочери вышли замуж за сыновей соседей, за парней обычно той же национальности. Так девушки, служившие когда-то кухарками в Черном Ястребе, стали хозяйками больших ферм, у них прекрасные семьи, и дети их обеспечены лучше, чем дети тех жительниц Черного Ястреба, у кого они прежде находились в услужении.

Отношение горожан к этим девушкам казалось мне совсем неумным. Если я рассказывал однокашникам, что дедушка Лены Лингард был в Норвегии всеми уважаемым священником, они недоумевающе смотрели на меня. Ну и что из того? Все равно, мол, все иностранцы невежды, раз не умеют говорить по-английски. В Черном Ястребе не было никого, кто по уму, образованности, не говоря уже о душевном богатстве, мог бы сравниться с отцом Антонии. Однако для горожан, что она, что три Марии, были просто «чешками», «девушками-служанками».

Я всегда предчувствовал, что доживу до тех дней, когда эти девушки-служанки возьмут свое, и не ошибся. Лучшее, на что сейчас могут надеяться неуверенные в завтрашнем дне торговцы из Черного Ястреба, это поставлять продукты, сельскохозяйственные машины и автомобили зажиточным фермам, где хозяйками стали те самые стойкие чешские и скандинавские девушки из первого поколения приезжих.

Юноши в Черном Ястребе знали, что их ждет женитьба на девушках из Черного Ястреба и жизнь в новеньком домике с дорогими стульями, на которых не положено сидеть, и с ручной работы фарфоровым сервизом, которым не положено пользоваться. Но иной раз такой молодой человек подымал голову от бухгалтерских книг или бросал взгляд сквозь решетку в окне отцовского банка и уже не мог оторвать глаз от Лены Лингард, когда она проплывала мимо своей ленивой, покачивающейся походкой, или от Тины Содерболл, пританцовывавшей по тротуару в короткой юбочке и полосатых чулках.

Девушек с ферм считали прямо-таки угрозой общественному порядку. Уж слишком ярко сверкала их красота на фоне скованной условностями городской жизни. Но встревоженные матери напрасно волновались. Они переоценивали пыл своих сыновей. В юношах из Черного Ястреба почтение к установленному порядку вещей было сильнее любых соблазнов.

В нашем городе молодой человек из хорошей семьи был вроде наследного принца: мальчишка, подметавший пол у него в конторе или развозивший его товары, мог сколько угодно дурачиться с веселыми девушками-служанками, ему же самому приходилось проводить вечера в гостиной среди обитой плюшем мебели, где разговоры тянулись до того вяло, что на помощь являлся глава семьи и неуклюже пытался оживить обстановку. Возвращаясь домой после такого унылого свидания, наш молодой человек встречал на дороге о чем-то шепчущихся Тони и Лену или трех чешек Марий в длинных плюшевых пальто и в капорах, шествующих с таким достоинством, что слухи о них представлялись ему еще пикантнее. Заходил молодой человек в гостиницу поговорить с приезжим коммивояжером, а там его встречала грациозная кошечка Тина. Забегал за воротничками в прачечную — ему улыбались склонившиеся над гладильными досками четыре юные датчанки — розовощекие, с белыми шейками.

Три Марии были героинями скандальных историй, которые любили рассказывать старики, сидя в аптеке возле стойки с сигарами. Мария Дусак служила экономкой у приехавшего из Бостона скотовода-холостяка и, проработав несколько лет, вынуждена была на время скрыться от людских глаз. Потом она снова появилась в городе и устроилась на место своей подруги Марии Свободы, с которой случился такой же конфуз. Считалось, что взять к себе в услужение одну из трех Марий, все равно что держать на кухне взрывчатку, и тем не менее этим Мариям не приходилось долго искать себе место — уж очень хорошо они готовили и вели хозяйство.

В танцевальном павильоне Ванни девушки-служанки и городские юноши встречались на нейтральной почве. Сильвестр Ловетт, служивший кассиром в банке у своего отца, не пропускал ни одной субботы. Он танцевал с Леной все танцы, которые она соглашалась оставить для него, даже набирался смелости и провожал ее домой. Если в такие «общедоступные» вечера среди публики в павильоне оказывались его сестры или их подруги, Ловетт не танцевал, а, стоя в тени тополей, курил и не сводил с Лены страдальческих глаз. Я несколько раз натыкался на него в потемках, и мне становилось его жаль. Он напоминал мне Оле Бенсона, который когда-то, сидя на пригорке, смотрел, как Лена пасет свое стадо. Летом Лена на неделю поехала домой проведать мать, и Ловетт, как я узнал от Антонии, отправился в такую даль за ней следом и катал ее по прерии на дрожках. Я наивно считал, что Сильвестр женится на Лене, и всем девушкам-служанкам сразу станет легче жить в городе.

Сильвестр так увлекся Леной, что в конце концов начал делать на службе ошибки, и ему приходилось допоздна сидеть в банке и выправлять счета. Он совсем потерял голову, и это знали все. Чтобы как-то выпутаться из этого сложного положения, Ловетт удрал с одной вдовой, владелицей порядочного земельного участка, которая была на шесть лет старше его. Судя по всему, это его излечило. Больше он не смотрел на Лену, а встретившись с ней случайно на улице, не поднимая глаз церемонно касался шляпы кончиками пальцев.

Так вот они какие, негодовал я, эти клерки и бухгалтеры — белоручки в крахмальных воротничках! Я издали прожигал взглядом молодого Ловетта и жалел только об одном, что никак не могу дать ему почувствовать мое презрение.

10

Вот в этом-то павильоне Ванни Антонию и заметили! До сих пор ее не причисляли к девушкам-служанкам, считая скорее воспитанницей Харлингов. Она жила в их доме и почти не выходила со двора, казалось, ее мысли не устремляются за пределы этого маленького мирка. Но когда к нам приехал павильон Ванни, она зачастила туда с Леной, Тиной и их подружками. Сами Ванни часто говорили, что Антония танцует лучше всех. Я иногда слышал, как шептались в толпе, глазевшей на танцы: мол, доставит эта девушка Харлингам хлопот. Молодые люди, перекидываясь шуточками, уже называли ее Тони Харлингов, как остальных — Анна Маршаллов, Тина Гарднеров.

Антония теперь бредила танцами. С утра до ночи она напевала танцевальные мотивы. Если ужин запаздывал, она так торопилась поскорее вымыть посуду, что роняла и била тарелки и чашки. При первых же долетавших до нее звуках музыки она становилась сама не своя. Если у нее не хватало времени переодеться, она просто срывала, с себя фартук и кидалась за дверь. Случалось, и я сопровождал ее; стоило ей завидеть огни павильона, она, как мальчишка, пускалась бежать во всю прыть. Кавалеры всегда поджидали ее, и она начинала танцевать, не успев отдышаться.

Успех Антонии не остался без последствий. Теперь мороженщик, завозя Харлингам лед, мешкал в коридоре и никак не мог уйти. Мальчишки-разносчики, доставлявшие продукты, застревали в кухне. Молодые фермеры, приезжавшие в город по субботам, шагали через двор Харлингов к заднему крыльцу, чтобы условиться с Тони о танцах или пригласить ее на пикник или на вечеринку. Лена и норвежка Анна частенько забегали помочь Тони по хозяйству, чтобы вечером она пораньше освободилась. Парни, провожавшие ее домой после танцев, бывало, болтали и смеялись у задней калитки, и будили едва успевшего заснуть мистера Харлинга. Надвигалась гроза.

В один из субботних вечеров мистер Харлинг спустился в погреб за пивом. Поднимаясь в темноте обратно, он услышал на заднем крыльце какую-то возню, а потом звонкую пощечину. Он выглянул за дверь в тот миг, когда две длинные ноги перемахнули через забор. Антония стояла на ступеньках взволнованная и рассерженная. В эту субботу в павильон Ванни явился с друзьями молодой Гарри Пейн, который в понедельник должен был жениться на дочери своего хозяина, и танцевал весь вечер. После танцев Гарри попросил у Антонии разрешения проводить ее домой. Она подумала, что раз он знакомый мисс Френсис, значит, порядочный молодой человек, и согласилась. На крыльце он полез целоваться, а когда она воспротивилась — ведь у него в понедельник свадьба, — Гарри сгреб ее в объятия и стал целовать так, что она с трудом высвободила руку и влепила ему пощечину.

Мистер Харлинг поставил бутылки на стол:

— Я этого ждал, Антония. Ты водишься с девушками, о которых по городу идет дурная слава, видно, теперь и о тебе так же говорят. Я не потерплю, чтоб такие вот молодцы толклись у меня во дворе. После сегодняшнего баста! Надо с этим кончать. Или ты больше не ходишь на танцы, или ищи себе другое место. Решай.

Наутро миссис Харлинг и Френсис пытались урезонить Антонию, но она, хоть и была расстроена, слушать ничего не захотела.

— Бросить танцы? — задыхалась она от возмущения. — Даже не подумаю! Меня бы и родной отец не остановил. После работы мистер Харлинг мне не хозяин. И от подруг своих не подумаю отказываться. Парни, что с нами танцуют, ведут себя прилично. Я думала, и мистер Пейн порядочный, он ведь к вам в дом ходит. Ничего, зато на свадьбе у него будет отличный румянец! — кипятилась Антония.

— Придется тебе сделать выбор, Антония, — твердо сказала миссис Харлинг. — Я не могу отменять распоряжения мистера Харлинга, это его дом.

— Ну так я уйду, миссис Харлинг, Лена уже давно просит, чтоб я перебралась к ней поближе. Мария Свобода как раз переходит от Каттеров в гостиницу, а я займу ее место.

Миссис Харлинг встала:

— Запомни, Антония, если ты пойдешь к Каттерам, к нам больше не показывайся. Ты сама знаешь, что за человек этот Каттер. Погубишь себя.

Тони схватила чайник и, возбужденно смеясь, начала обливать кипятком стаканы.

— Не беспокойтесь, я себя в обиду не дам. Я посильнее Каттера. Зато они платят четыре доллара и детей у них нет. Делать там нечего, все вечера свободны и даже днем можно отлучиться.

— Тони, что на тебя нашло? Я думала, ты любишь детей.

— Ничего не нашло, — Антония вздернула голову и выпятила подбородок. — Надо же и мне повеселиться, раз подвернулся такой случай. А вдруг на будущий год Ванни к нам не приедут! Мне тоже хочется развлечься, чем я хуже других?

Миссис Харлинг рассмеялась коротко и резко:

— Ну, если ты пойдешь к Каттерам, там тебе будут такие развлечения — не скоро опомнишься!

Рассказывая бабушке и мне об этом разговоре, Френсис добавила, что, когда ее мать выходила из кухни, все кастрюли, сковородки и миски задребезжали на кухонной полке. Миссис Харлинг горько сетовала, что так полюбила Антонию.

11

Уик Каттер был тот самый ростовщик, который пустил по миру Русского Питера. Стоило кому-нибудь из фермеров хоть раз заглянуть к Каттеру, и обойтись без ростовщика он уже не мог — в трудную минуту фермер снова спешил к нему, это затягивало, как азартная игра или лотерея.

Каттера звали Уиклиф[8], и он любил хвастаться своим благочестивым воспитанием. Регулярно щедро жертвовал на протестантскую церковь — «по велению сердца», как он объяснял, делая широкий жест рукой. Он вырос в маленьком городишке, в штате Айова, где было много шведов, и научился говорить по-шведски, что весьма облегчало ему ведение дел с первыми поселенцами-скандинавами.

В каждом городке, основанном пионерами, встречались люди, приехавшие в новые края, чтобы пожить в свое удовольствие. И в Черном Ястребе некоторые дельцы любили покутить. Каттер принадлежал к их числу. Он был заядлый игрок, хотя ужасно не любил проигрывать. Если в окне его конторы свет горел за полночь, значит, там шла игра в покер. Каттер хвалился, что крепче шерри ничего в рот не берет, и утверждал, будто начал преуспевать в жизни оттого, что экономил деньги, которые другие молодые люди тратили на сигары. Он всегда был рад поучить молодежь уму-разуму. Приходя к нам по делу, он цитировал мне «Альманах Бедного Ричарда»[9] и говорил, что счастлив видеть городского мальчика, умеющего доить корову. Он был особенно почтителен с бабушкой и, где бы ни встретил ее, тут же заводил беседу про «добрые старые времена» и «простую жизнь на природе». Я терпеть не мог его розовую плешь и желтые бакенбарды, всегда пушистые и блестящие. Говорили, что он каждый вечер подолгу расчесывает их, как женщина волосы. Его белые зубы казались искусственными. Кожа всегда была обветренной и красной, будто он постоянно находился на солнце; он часто ездил на горячие источники и принимал там грязевые ванны. О его беспутстве шла громкая молва. Две работавшие у него девушки-шведки горько поплатились за знакомство с Каттером. Одну из них он увез в Омаху и пристроил к ремеслу, для которого сам подготовил. И продолжал навещать ее там.

С женой Каттер вел постоянную войну, и тем не менее, супруги, по-видимому, не думали разводиться. Их белый дом был весь в каких-то нелепых украшениях и вместе с белой конюшней прятался за густыми вечнозелеными деревьями и за оградой, тоже белой. Каттер воображал себя большим знатоком лошадей и обычно держал жеребца, которого готовил к бегам. По воскресеньям на ярмарочном поле можно было видеть, как он рысью носится в своих дрожках по скаковому кругу — на голове черное кепи в белую клетку, на руках желтые перчатки, баки развеваются на ветру. Если на глаза ему попадался кто-нибудь из мальчишек, он просил его понаблюдать за ездой по секундомеру, обещал за это четверть доллара, а потом поворачивал домой, говоря, что не захватил мелочи и «расплатится в следующий раз». Если надо было подстричь газон у Каттера или вымыть его дрожки, никто не мог ему угодить. Он так дотошно следил за порядком и чистотой на своем участке, что мальчишки из кожи вон лезли, лишь бы забросить ему на задний двор дохлую кошку или рассыпать перед входом мешок пустых консервных банок. В нем странным образом уживались чопорность старой девы и полная безнравственность, и от этого он казался еще более отвратительным.

Женившись на миссис Каттер, он, несомненно, обзавелся достойным противником. Вид у нее был устрашающий — высоченная, просто великанша, ширококостная, седая, с истерическими выпученными глазами и красными пятнами на лице. В тех случаях, когда она хотела выказать приветливость и расположение, она пожирала вас глазами и беспрестанно кивала головой. Зубы у нее были кривые и длинные, как у лошади; говорили, что от ее улыбки младенцы принимаются плакать. Я обычно глаз не мог отвести от ее лица — красное и уродливое, оно казалось мне воплощением злобы. В ее выпуклых горящих глазах мелькало что-то близкое к безумию. Держалась она всегда очень церемонно и визиты наносила только в шуршащих парчовых платьях стального цвета и в высокой шляпе с эгреткой.

Миссис Каттер так усердно расписывала фарфор, что на всех ее кувшинах, тазах для умывания, даже на кружке, которой ее муж пользовался во время бритья, красовались лилии и фиалки. Однажды, желая продемонстрировать кому-то из гостей разрисованный женой фарфор, мистер Каттер уронил одну из вещиц. Миссис Каттер поднесла платок к губам, будто ей стало дурно, и величественно проговорила:

— Мистер Каттер, вы растоптали все заповеди, пощадите хоть эти чашки!

С той минуты, как Каттер входил в дом, они начинали ссориться и ссорились, пока не укладывались спать, а девушки, бывшие у них в услужении, разносили сплетни об этих скандалах по всему городу. Миссис Каттер часто вырезала из газет сообщения о неверных мужьях и, надписав конверт измененным почерком, отправляла вырезки мистеру Каттеру. Каттер, приходя домой обедать, обнаруживал на столике изрезанную газету и, торжествуя, прикладывал вырезку на место. Эта парочка могла браниться все утро из-за того, какое белье ему надеть, легкое или теплое, и весь вечер спорить, простудился он из-за этого или нет.

Для раздоров у Каттеров имелись и более важные темы. Главным был вопрос о наследстве: миссис Каттер всю вину за то, что у них нет детей, возлагала на мужа. Он же говорил, что миссис Каттер не хочет иметь детей, чтобы, пережив его, разделить имущество со своими «родственничками», которых он не выносил. На это миссис Каттер заявляла, что она, конечно, его переживет, если он не переменит образ жизни. Наслушавшись издевок жены насчет своего здоровья, мистер Каттер вдруг брался за гантели и упражнялся с ними целый месяц или по утрам подымался чуть свет, когда жена еще наслаждалась сном, шумно одевался и уезжал на рысаке на ярмарочное поле.

Однажды, когда супруги поссорились из-за расходов по хозяйству, миссис Каттер надела серое платье и обошла всех знакомых, умоляя их дать ей на роспись фарфор, так как мистер Каттер вынуждает ее «зарабатывать на пропитание кистью». Но она ошиблась в расчете — Каттер ничуть не устыдился, он был только рад!

Каттер часто грозился срубить кедры, заслонявшие их дом. Жена отвечала, что, если он это сделает, она тут же его покинет, она не желает «жить на глазах у всех». Вот бы ему и поймать ее на слове, но почему-то он не рубил деревьев. По-видимому, напряженные отношения между супругами казались им самим увлекательными и волнующими, а обо всех нас уж и говорить нечего! Уик Каттер был своего рода уникум — ни один из проходимцев, которых я встречал потом, не имел с ним сходства, но таких женщин, как его жена, я повидал на своем веку достаточно, — одни основывали новую религию, других приходилось кормить насильно, и все же распознать их было нетрудно, хоть некоторые из них и казались с виду совсем смирными.

12

С того дня как Антония перешла к Каттерам, она словно позабыла обо всем на свете, кроме пикников да вечеринок, и веселилась напропалую. Если она не шла на танцы, то до полуночи сидела над шитьем. Ее новые платья служили предметом едких пересудов. Под наблюдением Лены она сшила себе из дешевой материи вечернее платье и уличный костюм точь-в-точь как у миссис Гарднер и миссис Смит, да так искусно, что обе дамы были крайне раздосадованы, а миссис Каттер, всегда им завидовавшая, тайно ликовала.

Тони теперь носила перчатки, туфли на высоких каблуках, шляпки с перьями и почти каждый день уходила в центр города с Тиной, Леной и норвежкой Анной, служившей у Маршаллов. Мы, старшеклассники, во время перемены обычно болтались на площадке для игр, выжидая, когда они парами, пританцовывая по дощатому тротуару, спустятся с холма. Девушки хорошели с каждым днем, но, глядя, как они проходят мимо, я с гордостью отмечал, что Антония «всех милее», точно Белоснежка из сказки.

В старших классах уроки кончались рано. Иногда мне удавалось нагнать девушек в городе и уговорить их зайти поесть мороженого, и, пока мы сидели, болтая и смеясь, они рассказывали мне, что нового у них на фермах.

Помню, как рассердился я однажды на Тину Содерболл. Она объявила, будто слышала, что бабушка хочет сделать меня священником-баптистом.

— Придется тебе тогда распрощаться с танцами и надеть белый галстук. А ему пойдет, правда, девушки?

Лена расхохоталась.

— Только уж поскорее, Джим, — сказала она. — Если ты станешь пастором, я буду венчаться только у тебя. Обещай, что ты всех нас выдашь замуж, а потом будешь крестить наших детишек.

Спокойная, сдержанная норвежка Анна посмотрела на нее укоризненно:

— Баптисты крестят не детей, а взрослых. Правда, Джим?

Я ответил, что не знаю и знать не хочу, да к тому же и не собираюсь становиться священником.

— Как жаль, — притворилась огорченной Тина. Ей явно хотелось меня подразнить. — Из тебя получился бы прекрасный священник. Ты такой прилежный. А может, ты решил стать учителем? Ведь ты учил Тони, правда?

Тут вмешалась Антония:

— Нет-нет, я давно мечтаю, что Джим станет доктором. Ты будешь очень добрый к больным, Джим. Твоя бабушка хорошо тебя воспитала. А мой папа всегда говорил, что ты очень толковый.

Я ответил, что стану, кем сам захочу.

— А что вы скажете, мисс Тина, если я вырасту просто гулякой?

Они залились смехом, но взгляд норвежки Анны остановил их: в лавочку как раз вошел директор школы купить хлеба к ужину. Анна знала, что и так уже по городу обо мне шепчутся: мол, в тихом омуте черти водятся. Людям казалось странным, что я не интересуюсь своими сверстницами, а в обществе Тони, Лены или трех Марий сразу оживаю.

Увлечение танцами, вызванное павильоном Ванни, улеглось не сразу. Когда павильон уехал, «Клуб игроков в покер» переименовали в «Клуб сов», и он стал раз в неделю устраивать танцы в масонском зале. Меня пригласили вступить в клуб, но я отказался. Всю эту зиму у меня было скверно на душе, я не находил себе места, и мне надоело изо дня в день видеть одни и те же лица. Чарли Харлинг уже учился в Анаполисе, а я все торчал в Черном Ястребе, каждое утро отзывался в классе на перекличке, по звонку вставал из-за парты и выходил из школы — совсем как приготовишка. Миссис Харлинг была со мной довольно сдержанна, ведь я по-прежнему защищал Антонию. Что же мне оставалось делать после ужина? Уроки к следующему дню я готовил еще в школе, а сидеть все время дома и читать я не мог.

Вот я и слонялся вечерами по городу в поисках развлечений. Передо мной тянулись знакомые улицы, то замерзшие и заснеженные, то покрытые жидкой грязью. Вдоль улиц стояли дома добропорядочных горожан, которые в это время укладывали спать детей или просто сидели в гостиных у камина и переваривали ужин. В Черном Ястребе было два салуна. Один из них одобряла даже примерная церковная паства, считавшая, что он вполне приличен. Хозяином его был красавец Антон Елинек — он уже давно сдал свой участок в аренду и перебрался в город. За длинными столами в его салуне фермеры немцы и чехи — могли позавтракать захваченной из дому снедью и запить ее пивом. Для тех, кто любил иноземную пищу, Елинек всегда держал наготове ржаной хлеб, копченую рыбу и острые сыры, привозившиеся из-за границы. Мне нравилось заглядывать сюда и слушать разговоры. Но однажды Елинек догнал меня на улице и хлопнул по плечу.

— Слушай, Джим, — сказал он, — мы с тобой друзья, и я всегда тебе рад. Только ты сам знаешь, как смотрят на салуны богомольные люди. Твой дедушка всегда был со мной добр, поэтому лучше ты ко мне не ходи, я уверен, что ему это не по душе, и боюсь, как бы нам с ним не рассориться.

Так что в его салун путь мне был заказан.

Приходилось проводить время в аптеке и слушать, как старики завсегдатаи этого места — рассказывают сальные анекдоты или говорят о политике. Можно было заглянуть в табачную лавочку и поболтать со старым немцем, разводившим канареек на продажу, поглазеть на его чучела птиц. Только о чем бы с ним ни говорили, он все сводил к набивке чучел. Конечно, оставалась еще станция; я часто брел туда, встречал вечерний поезд, а потом сидел с безутешным телеграфистом, который все надеялся, что его переведут в Омаху или Денвер, там «хоть похоже на жизнь». Наши разговоры всегда кончались тем, что он вытаскивал фотографии актрис и балерин. Их присылали в обмен на сигаретные купоны, вот он и накуривался до полусмерти, чтобы получить возможность созерцать эти обожаемые черты и формы. Можно было поболтать с кассиром, но он тоже оплакивал свою участь и все свободное время строчил письма начальству, ходатайствуя о переводе. Этот мечтал вернуться в Вайоминг и по воскресеньям ловить форель. Он всегда приговаривал, что с тех пор, как умерли его близнецы, «кроме как у речки с форелью, для него радости нет».

Вот такой богатый был у меня выбор развлечений! В других местах все огни гасли в девять часов. Звездными вечерами я часто бродил по длинным холодным улицам, с досадой глядя на маленькие спящие домики с двойными рамами и крытыми задними верандами. Все это были хлипкие убежища, построенные в большинстве случаев кое-как, из непрочного дерева, с витыми, уродливыми столбиками крылечек. Но сколько ревности, зависти и горя таили часто эти строения, такие хрупкие с виду! Жизнь в них, казалось, состояла из запретов и уверток, из стараний сэкономить на еде, на стирке и уборке, из попыток умилостивить языки сплетников. А вечно оглядываться — это все равно, что жить под властью тирана.

Разговоры людей, их голоса и даже взгляд делаются потаенными, сдержанными. Все склонности и влечения, даже самые естественные, из предосторожности обуздываются. И мне представлялось, что люди, спящие под этими крышами, стремятся жить в собственных домах тихо, как мыши: не шуметь, не оставлять следов, крадучись скользить в потемках, ни во что не вникая. Только растущие на задних дворах груды золы и шлака говорили о том, что здесь еще продолжается жизнь — бесплодный и расточительный процесс потребления. По четвергам в «Клубе сов» устраивали танцы; тогда улицы немного оживали, там и сям в окнах горел свет чуть ли не до полуночи. Но на следующий вечер город опять погружался во тьму.

Отказавшись присоединиться к так называемым «Совам», я принял смелое решение ходить по субботам на танцы в зал пожарных. Я понимал, что посвящать моих стариков в эти планы не стоит. Дедушка вообще не одобрял танцев и сказал бы, что, уж коли мне хочется танцевать, лучше ходить в масонский зал, где бывают «известные нам люди». А я как раз считал, что этих известных нам людей я и без того вижу слишком часто.

Моя спальня помещалась в первом этаже, а так как я и занимался там же, в ней была печка. По субботам я пораньше уходил к себе, надевал свежую рубашку, пристегивал чистый воротничок и облачался в парадный костюм. Потом, дождавшись, когда все затихнет, а дед и бабушка уснут, открывал окно, вылезал наружу и тихо крался через двор. Когда я обманул своих в первый раз, мне было немного не по себе; второй раз, пожалуй, тоже; но скоро я и думать об этом перестал.

Всю неделю я только и мечтал что о танцах в зале у пожарных. Там я встречался с теми, кто бывал летом у Ванни. Иногда появлялись чехи из Уилбера, иногда немецкие парни, приезжавшие с дневным товарным поездом из Бисмарка. Тони, Лена, Тина, три чешки Марии и девушки-датчанки из прачечной не пропускали ни одной субботы.

Четыре девушки-датчанки жили в доме за прачечной, вместе с хозяином и его женой; дом стоял в большом саду, где всегда сушилось белье. Владелец прачечной был добрый и мудрый старик, он хорошо платил своим помощницам, приглядывал за ними и заботился, чтоб им жилось как дома. Он рассказал мне однажды, что похоронил дочь как раз такого возраста — она уже могла помогать матери, — и старается с тех пор «хоть чем-то восполнить свою потерю». Летом он целыми днями просиживал на улице перед прачечной, развернув на коленях газету и наблюдая, как за большими открытыми окнами его девушки гладят и болтают по-датски. Его ничуть не смущали ни клубы белой пыли, подымавшейся над улицей, ни порывы знойного ветра, от которого никли растения у него в огороде. Его улыбчивое лицо, казалось, говорило, что он открыл секрет, как всегда быть довольным. Утром и вечером он проезжал в своем фургоне на рессорах по Черному Ястребу, развозя свежевыглаженное белье и забирая мешки с грязным, которому пора было окунуться в мыльную пену и повиснуть на веревках под солнцем. Его помощницы даже на танцах не бывали так хороши, как за гладильными досками или когда, стирая тонкое белье, склонялись над корытом, — их обнаженные белые руки и шеи сверкали, щеки пылали ярче диких роз, а золотистые волосы, влажные от жары и пара, завивались колечками вокруг ушей. Они так и не научились как следует говорить по-английски: их меньше, чем Тони или Лену, подхлестывало честолюбие, — это были простодушные, добрые девушки, вполне довольные жизнью. Танцуя с ними, вы чувствовали запах чистого, только что выглаженного белья, переложенного листьями розмарина из сада мистера Йенсена.

На танцах в зале пожарных девушки всегда были нарасхват, но все кавалеры особенно рвались потанцевать с Леной и Тони. Лена кружилась легко, чуть-чуть лениво, и часто рука ее тихонько отбивала такт на плече партнера. Она улыбалась, когда с ней заговаривали, но отвечала редко. Казалось, музыка нагоняла на нее легкую дрему, и ее синие как фиалки глаза сонно и доверчиво глядели из-под длинных ресниц. Когда она вздыхала, от нее веяло пряным запахом сухих духов. Если вы танцевали с Леной под мелодию «Дом, милый дом», вас словно укачивало на волнах прибоя. Каждый танец она танцевала как вальс — всегда один и тот же, — вальс предрешенного, неизбежного возвращения к родной пристани. От этого вас скоро охватывало беспокойство, как бывает иногда в знойный и душный тихий полдень.

Если вы кружились посреди зала с Тони, вы никогда никуда не возвращались. Вы каждый раз пускались на поиски новых приключений. Мне нравилось танцевать с ней шотландские танцы; в Тони было столько огня и живости, она всегда придумывала какие-то новые шаги и повороты. Она учила меня танцевать в лад и наперегонки с горячим ритмом музыки. Да, если бы старый мистер Шимерда не отправился туда, где кончалась железнодорожная ветка, а остался бы в Нью-Йорке и зарабатывал игрой на скрипке, насколько иначе сложилась бы жизнь Антонии!

Часто она приходила на танцы с Ларри Донованом, кондуктором Пассажирского поезда, известным дамским ухажером, как мы тогда выражались. Помню, с каким восторгом смотрели на нее все молодые люди, когда однажды она появилась в вельветиновом платье, сшитом в точности как черный бархатный туалет миссис Гарднер. Очень она была хороша, когда танцевала, глаза сияли, губы чуть приоткрывались. И всегдашний смуглый румянец не сходил с ее щек.

Раз, когда Донован был в отъезде, Антония пришла на танцы с норвежкой Анной и ее кавалером, и в тот вечер провожал Тони я. Когда мы остановились во дворе Каттеров, скрытом от улицы кедрами, я сказал, что она должна поцеловать меня на прощание.

— С удовольствием, Джим. — Но через секунду Тони отпрянула и негодующе зашептала: — Ты что, Джим! Да как ты смеешь целовать меня так! Я твоей бабушке скажу!

— А вот Лена Лингард позволяет мне целовать ее, — ответил я, — но ведь тебя я люблю гораздо больше.

— Ты целуешься с Леной? — ахнула Тони. — Если она начнет с тобой свои шуточки, я ей глаза выцарапаю!

Она снова взяла меня под руку, мы вышли за ворота и начали прохаживаться по тротуару.

— Джим, не вздумай задурить и сделаться таким, как здешние парни! Тебе тут засиживаться нечего — пусть они всю жизнь выпиливают свои копилки и рассказывают анекдоты. Ты должен ехать учиться и добиться чего-то. Я ужасно горжусь тобой. Только не впутайся в какую-нибудь историю с этими шведками.

— Да я ни о ком из них и не думаю, только о тебе, — сказал я, — а ты, наверно, всю жизнь будешь считать меня младенцем.

Она рассмеялась и обняла меня:

— Наверно, но до чего же мне этот младенец нравится! Можешь любить меня сколько угодно, но, если я увижу, что ты водишься с Леной, я тут же пойду к твоей бабушке, это так же точно, как то, что тебя зовут Джим Берден! Лена хорошая… Но ты же знаешь, какая она податливая. Она с этим ничего сделать не может. Такая у нее натура.

Вероятно, Тони на самом деле гордилась мной, но как же горд был я, как высоко нес голову, когда вышел из-под кедров и тихо закрыл за собой калитку Каттеров. Я вспоминал ее милое, живое лицо, ее добрые руки — да, это была все та же верная душа, все та же моя Антония! Идя по улице, я с презрением глядел на молчаливые темные домики и думал, как глупы молодые люди, что сейчас спят за этими стенами. А я, хоть еще и мальчишка, уже понимаю, из каких девушек вырастают настоящие женщины, и когда сам стану взрослым, не буду их бояться.

После танцев мне страшно не хотелось возвращаться в наш тихий дом, и я долго не мог заснуть. Но под утро мне снились приятные сны: вот мы с Тони снова на ферме и, как бывало раньше, скатываемся со стогов, то взбираемся выше и выше по желтому соломенному склону, то соскальзываем вниз в рыхлые кучи мякины.

Другой сон — всегда один и тот же — снился мне из ночи в ночь. Я на убранном поле, кругом копны, и я лежу, прислонясь к одной из них. А по стерне босиком идет ко мне Лена Лингард в коротенькой юбке, в руке серп; она разрумянилась как заря, и все вокруг нее словно розовеет. Она садится рядом со мной, тихонько вздыхает и говорит:

— Ну вот, все ушли, можно целоваться, сколько захочется!

Я все время мечтал, чтоб такой же сон приснился мне про Антонию, а не про Лену, но он не снился.

13

Однажды днем я заметил, что у бабушки заплаканные глаза. Мне показалось, что она с трудом передвигает ноги, и я встал из-за стола, где готовил уроки, и пошел спросить, не заболела ли она и не нужно ли ей чем-нибудь помочь.

— Нет, Джим, спасибо. Я расстроена, но со здоровьем моим, надеюсь, все благополучно. Кости, может, немного заржавели, — добавила она с горечью.

Я стоял в нерешительности.

— Что тебя тревожит, бабушка? Может, у деда неприятности с деньгами? — спросил я.

— Нет, деньги здесь ни при чем. Уж лучше бы дело было в деньгах. Просто до меня дошли кое-какие слухи. Ты мог бы догадаться, что рано или поздно я обо всем узнаю.

Она опустилась в кресло и, закрыв лицо фартуком, разрыдалась.

— Джимми, — проговорила она, — я всегда знала, что старикам не под силу растить внуков. Но так уж случилось — кроме нас, некому было тебя взять.

Я обнял ее. Я не мог видеть ее слез.

— Про что это ты, бабушка? Про танцы у пожарных?

Она кивнула.

— Прости, что я убегал тайком. Но в этих танцах нет ничего дурного, и я ничего дурного не сделал. Мне нравятся все эти девушки с ферм, и я люблю танцевать с ними. Только и всего.

— Но ведь нехорошо, сынок, обманывать стариков — и так уж нас винят во всем. Говорят, из тебя вырастет повеса, разве это не укор нам?

— Мне дела нет, что обо мне говорят, но раз тебя это огорчает — кончено. Больше я к пожарным не пойду.

Разумеется, я сдержал слово, но те весенние месяцы показались мне невыносимо скучными. По вечерам я сидел дома со стариками и зубрил латынь, которую мы не изучали в школе. Я решил за лето подготовиться и осенью поступить в университет без дополнительных экзаменов. Мне хотелось как можно скорее уехать из Черного Ястреба.

Я обнаружил, что неодобрение, даже со стороны людей, которых я не уважаю, меня задевает. С каждым весенним днем мне становилось все тоскливее и тоскливее, так что пришлось снова искать приюта у телеграфиста или у табачника с его канарейками. Помню, с каким грустным удовольствием готовил я тогда майскую корзинку для Нины Харлинг. Купил цветы у старухи немки, в окнах у которой горшков с цветами было больше, чем у других, и просидел целый день, украшая ими маленькую рабочую корзинку. Когда стемнело и на небе появился молодой месяц, я тихо прошел к дверям Харлингов со своим подношением, позвонил и убежал, как того требовал обычай. Услышав радостные вопли Нины за ивовой изгородью, я почувствовал себя вознагражденным.

В эти тихие, теплые вечера я часто задерживался в городе, чтобы вернуться домой вместе с Френсис, и делился с ней своими планами, рассказывал, как идут мои занятия. Однажды Френсис сказала, что миссис Харлинг вовсе не так уж сильно сердится на меня.

— По-моему, мама великодушна, как мало кто из матерей. Но она очень обижена на Антонию и не может понять, почему тебе больше нравится встречаться с Тиной и Леной, чем с девушками нашего круга.

— А вы понимаете? — напрямик спросил я ее.

Френсис засмеялась.

— Пожалуй, да. Ты знал их еще в прерии, потому и держишь их сторону — ты иначе не можешь. В чем-то ты старше своих сверстников. Думаю, мама сразу изменится, когда увидит, что ты окончил школу и цели у тебя серьезные.

— Если бы вы были молодым человеком, — настаивал я, — вы бы тоже не пошли к «Совам». Вы поступали бы, как я.

Френсис покачала головой:

— Может быть, а может быть, и нет. Мне кажется, я разбираюсь в этих девушках с ферм лучше, чем ты. Тебе всегда хотелось их как-то возвысить. Вся беда, Джим, что ты романтик. А знаешь, мама собирается прийти на ваш выпускной акт. Недавно она меня спрашивала, о чем твоя речь. Ей хочется, чтобы у тебя все прошло хорошо.

Мне самому моя выпускная речь очень нравилась. Я с жаром излагал в ней множество вещей, которые узнал в последнее время. Миссис Харлинг и в самом деле была в Городском театре на нашем выпуске, и, пока я говорил, я почти все время смотрел на нее. Она не сводила с меня умных, проницательных глаз. Потом она заглянула в заднюю комнату, где мы все собрались, получив дипломы, подошла ко мне и сердечно сказала:

— Ну, Джим, ты меня удивил. Я и не думала, что ты можешь так выступить. Все говорил от себя, а не по книжкам.

Среди подарков, полученных мной по случаю окончания школы, был шелковый зонтик от миссис Харлинг с моим именем на ручке.

Я возвращался из театра один. Поравнявшись с методистской церковью, я заметил впереди три белые фигуры; девушки прогуливались под раскидистыми кленами, сквозь пышную июньскую зелень которых пробивался лунный свет. Они поджидали меня и бросились мне навстречу — Лена, Тони и Анна Хансен.

— Ох, Джимми, ты выступал замечательно! — Тони, как всегда, запыхалась от избытка чувств. — Да ни один здешний адвокат не смог бы придумать такую речь. Я так и сказала твоему дедушке. Тебе-то он не проговорится, а нам признался, что и сам не ожидал от тебя ничего подобного. Правда, девушки?

Лена бочком подошла ко мне и шепнула лукаво:

— А почему ты был такой важный? Я решила, ты трусишь. Я все боялась, вдруг ты забудешь, что говорить.

Анна произнесла с легкой завистью:

— Счастливый ты, Джим, вон сколько у тебя хороших мыслей — и ты умеешь высказать их. Знаешь, мне тоже всегда хотелось учиться в школе.

— А я все сидела и думала: вот если б мой папа тебя слышал, Джим! Антония взяла меня за лацканы сюртука. — Когда ты говорил, я почему-то все время думала о папе.

— И я, Тони, думал о твоем отце, когда готовил свое выступление, — сказал я. — Я посвятил эту речь ему.

Тони крепко обняла меня, и слезы полились по ее милому лицу.

Когда они уходили, я долго стоял, глядя, как постепенно сливаются с темнотой их белые фигуры. Никогда больше ни один успех не затрагивал так глубоко мою душу.

14

На другой день после выпуска я перетащил свой стол и книги в пустую комнату наверху, где мне никто не мог помешать, и начал заниматься всерьез. Летом я проштудировал годовой курс тригонометрии и самостоятельно принялся за Вергилия. Каждое утро я мерил шагами свою залитую солнцем комнатку и, глядя вдаль на крутые берега реки и холмистые светлые пастбища, громко декламировал «Энеиду», зубря большие отрывки. Когда по вечерам я проходил мимо дома Харлингов, миссис Харлинг, случалось, окликала меня и звала послушать ее игру на пианино. Она говорила, что скучает по Чарли и ей приятно поглядеть на мальчишеское лицо. А когда мои дед с бабушкой начинали сомневаться, не слишком ли я молод, чтобы ехать в университет, миссис Харлинг горячо меня поддерживала. Дед так уважительно относился к ее мнению, что я был уверен: он никогда не поступит вопреки ее совету.

В то лето я позволил себе отдохнуть только один день. Это было в июле. В субботу я встретил в городе Антонию и узнал, что завтра она, Лена и Тина собираются поехать вместе с Анной Хансен на реку за бузиной — бузина как раз цвела, и Анна хотела сделать из нее вино.

— Анна отвезет нас туда в фургоне Маршалла, в котором он развозит заказы, мы прихватим завтраки повкуснее и устроим пикник. Мы едем одни, никого с собой не берем. Поехали с нами, Джим? Будет совсем как прежде!

Я на минутку задумался.

— Ну что ж, поедем, если я вам не помешаю.

В воскресенье я поднялся спозаранку и вышел из города, когда высокая трава на лугах была еще тяжелой от росы. Стояла пора летнего буйства полевых цветов. Вдоль песчаных обочин поднимался розовый пчельник, там и сям виднелись золотые шары и красные мальвы. За проволочной изгородью в траве я разглядел кустик пылающего ярко-оранжевого ваточника — редкого в нашей части штата. Я сошел с дороги и пустился напрямик через пастбище, летом всегда ощипанное скотом; сейчас полевая гайлардия, год за годом всходившая на нем, стелилась по земле, темно-красная, бархатистая, точно узор бухарского ковра. В это воскресное утро вокруг было пустынно, нигде никого, одни только жаворонки заливались; и казалось, земля приподымается и хочет приблизиться ко мне. Река была не по-летнему полноводна — ее питали ливни, выпавшие к западу от наших мест. Я перешел через мост и двинулся лесистым берегом вверх по течению к уютному местечку в кизиловых зарослях, затененному диким виноградом, где можно было укрыться и раздеться. Я решил поплавать и начал снимать одежду. Выкупаюсь, пока подоспеют девушки. Впервые мне пришло в голову, что, уехав отсюда, я буду скучать по этой реке. Ее отмели с чистыми белыми пляжами, кое-где поросшие ивняком и тополиными побегами, были как бы ничейной землей, — эти недавно возникшие мирки принадлежали нам, мальчишкам из Черного Ястреба. Мы с Чарли Харлингом часто охотились в здешних зарослях и удили рыбу с поваленных стволов, так что я наизусть знал каждый изгиб реки и как на старых друзей смотрел на каждый уступ, на каждую впадину берега.

Наплававшись, я лениво плескался в воде и тут услышал стук копыт и поскрипывание колес на мосту. Я поплыл вниз по течению и окликнул девушек, когда открытая повозка выехала на середину моста. Они остановили лошадь, и сидящие сзади привстали, опираясь на плечи подруг, чтобы получше меня разглядеть. Они были очень милы, когда, сгрудившись наверху в повозке, глазели на меня, словно любопытные лани, вышедшие из чащи на водопой. Нащупав дно неподалеку от моста, я встал и помахал им рукой.

— Какие вы хорошенькие! — прокричал я.

— Ты тоже! — отозвались они хором и залились смехом. Анна Хансен натянула вожжи, и они поехали дальше, а я зигзагами поплыл обратно к своему убежищу и вскарабкался на берег под укрытием склонившегося к воде вяза. Обсохнув на солнце, я не спеша оделся: мне не хотелось уходить из этой зеленой беседки, куда сквозь листья винограда так весело заглядывало солнце, а с кряжистого вяза, опустившего ветви к самой воде, доносился громкий стук дятла. Идя обратно к мосту, я то и дело отколупывал маленькие чешуйчатые кусочки известняка в руслах пересохших ручейков и крошил их в пальцах.

Когда я дошел до лошади Маршалла, привязанной в тени, девушки уже разобрали корзинки и отправились вниз по восточной дороге, которая вилась по песку среди кустов. Я слышал, как они перекликались. Бузина не любит тенистых расселин, она росла внизу, на горячем песке вдоль реки; там ее корни всегда оставались влажными, а верхушки грелись на солнце. В то лето она цвела необыкновенно обильно и пышно.

По тропинке, проложенной скотом, я прошел через густую низкую поросль и остановился на краю отвесного обрыва. Добрый кусок берега здесь был отхвачен весенним паводком, и кусты бузины, прикрывая рану, цветущими террасами спускались к самой воде. Я не стал рвать цветы. Знойная тишина навевала на меня покой и сонливость. Кроме громкого монотонного жужжания диких пчел да веселого плеска воды внизу, ничего не было слышно. Я наклонился над обрывом, чтобы выяснить, какой это ручеек так звенит, оказалось, прозрачная струйка бежала по песку и гравию, отделенная от мутного русла реки длинной отмелью. Там, на берегу, сидела Антония, одна среди похожих на пагоды кустов бузины. Услышав меня, Антония посмотрела наверх и улыбнулась, но я заметил, что она плачет. Я быстро съехал вниз и, усевшись на теплом песке рядом с ней, спросил, в чем дело.

— Эти цветы так пахнут — я вспомнила родину, Джим, — тихо сказала она. — Дома у нас их было много-много. Они росли прямо во дворе, и папа поставил под кустами зеленую скамейку и стол. Летом, когда кусты цвели, он любил сидеть под ними со своим другом, тем, кто играл на тромбоне. Когда я была маленькая, я всегда подходила поближе, чтобы послушать, о чем они говорят — интересные у них были разговоры! Здесь таких не услышишь.

— О чем же они говорили? — спросил я.

Она вздохнула и покачала головой.

— Ну, мало ли о чем! О музыке, о лесе, о боге и о своей молодости. Внезапно Антония повернулась и заглянула мне в глаза: — Слушай, Джимми, а может, папина душа теперь там, дома?

Я рассказал ей, как почувствовал, что душа ее отца рядом со мной в тот зимний вечер, когда дедушка с бабушкой уехали к ним, узнав, что мистер Шимерда умер, а меня оставили одного. Рассказал, как решил, что душа возвращается к себе на родину, и признался, что даже сейчас, когда я проезжаю мимо его могилы, я всегда представляю, что он где-то в своих родных полях и лесах.

Ни у кого не видел я таких добрых и доверчивых глаз, как у Антонии; казалось, они, не таясь, излучали любовь и преданность.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? Мне было бы спокойней за него. — Немного помолчав, она продолжала: — Ты знаешь, Джим, отец и мать у меня совсем разные. Он мог не жениться на ней, все его братья поссорились с ним из-за этой женитьбы. Я слышала, как старики там, дома, об этом шептались. Говорили, что надо было ему откупиться от матери и не брать ее за себя. Но он был старше ее и очень добрый, не мог он так поступить. Он жил со своей матерью, а моя мать была бедная девушка и приходила к ним помочь по хозяйству. Когда отец женился на ней, бабушка перестала ее даже на порог пускать. Я была в доме у бабушки всего один раз, когда ее хоронили. Правда, странно?

Пока она рассказывала, я улегся на горячий песок и сквозь плоские зонтики бузины глядел в синее небо. Было слышно, как, жужжа, выводят свой напев пчелы, но они оставались на солнце, над цветами, и не спускались в тень листвы. Антония в этот день казалась мне совсем прежней, как в ту пору, когда девочкой приходила к нам с мистером Шимердой.

— Тони! Когда-нибудь я поеду на твою родину и отыщу тот городок, где ты выросла. Ты его хорошо помнишь?

— Знаешь, Джим, — сказала она серьезно, — если бы я очутилась там глубокой ночью, я все равно разыскала бы дорогу куда угодно и даже в соседний городок, дальше по реке, где жила бабушка. У меня ноги сами помнят все тропинки в лесу, все корни, о которые можно споткнуться. Я никогда не забуду родные места.

Ветки наверху затрещали, и над краем обрыва показалось лицо Лены Лингард.

— Эй вы, лентяи! — крикнула она. — Здесь столько бузины, а они разлеглись на песке! Вы что, не слышите, как мы вас зовем?

Разрумянившаяся, совсем как в моих снах, она склонилась с обрыва и принялась разрушать наши цветущие пагоды. Я впервые видел ее такой усердной, она даже запыхалась, а на пухлой верхней губе выступили капельки пота. Я вскочил и бегом взобрался наверх.

Уже наступил полдень и стоял такой зной, что листья карликовых дубов и кизила начали сворачиваться, показывая серебристую изнанку, и поникли, будто увянув. Я втащил корзинку с нашими завтраками на вершину одного из меловых утесов, где даже в самые тихие дни дул ветерок. Корявые низкорослые дубы с плоскими кронами отбрасывали легкую тень на траву. Внизу виднелись извивы реки. Черный Ястреб, приютившийся среди деревьев, а дальше равнина мягко холмилась, пока не сливалась с небом. Мы различали даже знакомые фермы и ветряки. Девушки показывали мне, где фермы их родителей, и наперебой рассказывали, сколько земли в этом году отведено под пшеницу, сколько под кукурузу.

— А мои старики, — сказала Тина Содерболл, — засеяли двадцать акров рожью. Ее перемалывают на мельнице, и хлеб из нее очень вкусный. С тех пор как отец взялся выращивать рожь, мать стала вроде меньше тосковать по дому.

— Вот, верно, досталось нашим матерям, когда они сюда переехали и надо было приучаться ко всему новому, — подхватила Лена. — Моя раньше жила в городе. Она говорит, что слишком поздно начала хозяйничать на ферме, так до сих пор и не привыкла.

— Да, многим старикам тяжело пришлось здесь, в чужой стране, задумчиво сказала Анна, — моя бабушка теперь совсем слабая, и в голове у нее мутится. Она забыла, где она, ей чудится, что она дома, в Норвегии. Все просит мать отвести ее к морю, на рыбный базар. И все время требует рыбы. Я, как еду домой, всегда везу ей какие-нибудь консервы — макрель или лосося.

— Фу, ну и жарища, — зевнула Лена. Сбросив туфли на высоких каблуках, которые она имела глупость надеть, она лежала под дубом, отдыхая после яростной атаки на бузину.

— Иди-ка сюда, Джим, у тебя в волосах полно песка, — позвала она меня и начала медленно перебирать мои волосы.

Антония оттолкнула ее.

— Так песок не вытряхнешь, — резко сказала она. Тони задала мне настоящую трепку, а под конец даже слегка шлепнула по щеке. — Не носи ты больше эти туфли, Лена. Они же тебе малы. Отдай их лучше мне для Юльки.

— Пожалуйста, — добродушно согласилась Лена, подбирая под юбку ноги в белых чулках. — Ты Юльку с головы до ног одеваешь, да? Жаль, отцу не повезло с машинами для фермы, а то и я могла бы больше покупать своим сестричкам. Только к осени все равно куплю Мери пальто, даже если мы за этот несчастный плуг не расплатимся!

Тина спросила, почему бы ей не подождать до рождества, когда пальто подешевеют.

— Что же мне-то говорить, — добавила она, — дома без меня шестеро, мал мала меньше. И все воображают, что я богачка, ведь я всегда приезжаю к ним нарядная. — Она пожала плечами. — Но вы же знаете, как я люблю игрушки. Вот я их и покупаю, а не то, что моим нужно.

— Я тебя понимаю, — сказала Анна. — Когда мы сюда приехали, я была совсем маленькая, и жили мы в такой нужде, не до игрушек было. Как я убивалась, что сломали мою куклу — мне подарили, когда мы уезжали из Норвегии. Какой-то мальчишка на пароходе разбил ее, я его до сих пор ненавижу.

— Ну зато здесь на тебя, как и на меня, живые куклы посыпались — только успевай нянчить, — насмешливо заметила Лена.

— Да уж, младшие рождались один за другим. Но мне это нравилось. Я в них души не чаяла. Самый маленький, которого мы так не хотели, теперь у нас любимец.

Лена вздохнула.

— Вообще-то дети ничего, если только они не зимой родятся. Наши почти все как раз на зиму угождали. Прямо не знаю, как мать выдержала. Вот что я вам скажу, девушки, — она вдруг решительно села, — хочу забрать мать из нашей старой лачуги, где она живет уже столько лет. Мужчины ничего не сделают. Джонни — старший брат — надумал жениться, так он будет строить новый дом, но уж не для матери, а для невесты. Миссис Томас говорит, что я скоро смогу переехать в другой город и начать там собственное дело. Ну, а если не обзаведусь мастерской, возьму и выйду замуж за богатого игрока!

— Нашла выход, — ехидно сказала Анна. — А я бы хотела учить в школе, как Сельма Крон. Подумать только! Сельма, первая из скандинавских девушек, станет здесь учительницей! Мы должны гордиться ею!

Сельма была прилежная, и ей не слишком нравилось легкомыслие Тины и Лены, но обе они всегда восхищались ею.

Тина заерзала на траве, обмахиваясь соломенной шляпой:

— Если бы я была такая способная, я бы от книг день и ночь не отрывалась. Сельма родилась способной, да еще и отец ее учил. Он был какой-то важный человек у себя на родине.

— Отец моей матери тоже был важный, — тихо сказала Лена, — а что толку! И у отца отец был способный, только непокорный очень. Взял и женился на лапландке. Вот, верно, почему я такая — говорят, лапландская кровь всегда скажется.

— Как, Лена? — поразился я. — Твоя бабушка — настоящая лапландка? И ходила в шкурах?

— Не знаю, в чем она ходила, но лапландка она самая настоящая, и родня деда просто взбесилась! А дед влюбился в нее, когда его отправили на север по службе. Ну и женился!

— А я всегда думал, что лапландки толстые, уродливые и раскосые, как китаянки, — заметил я.

— Может, так и есть. Только, видно, чем-то эти лапландские девушки к себе притягивают. Мать говорит, что норвежцы, которые живут на севере, всегда боятся, как бы их сыновей не окрутили лапландки.

К вечеру, когда жара стала спадать, мы поиграли на плоской вершине уступа в веселую игру «уголки»; уголками нам служили низкорослые деревья. Лена так часто оставалась «без угла», что в конце концов отказалась играть. Запыхавшись, мы бросились на траву отдохнуть.

— Джим, — мечтательно сказала Антония, — расскажи девушкам, как сюда пришли первые испанцы, вы с Чарли Харлингом когда-то столько об этом говорили. Я пробовала сама рассказать, да половину не помню.

Они уселись под низким дубом, Антония прислонилась к стволу, другие прилегли возле нее, а я стал рассказывать им то, что сам знал о Коронадо[10], и о том, как он искал Семь Золотых Городов. В школе нам объясняли, будто так далеко на север — в Небраску — Коронадо не добрался, а повернул обратно еще из Канзаса. Мы же с Чарли Харлингом были уверены, что он дошел до нашей реки. Один фермер, живший севернее Черного Ястреба, распахивал целину и нашел металлическое стремя тонкой работы и шпагу с испанской надписью на клинке. Он отдал эти реликвии мистеру Харлингу, а тот привез их домой. Мы с Чарли начистили их до блеска, и они красовались у мистера Харлинга в конторе все лето. Священник Келли нашел на шпаге имя испанского мастера и сокращенное название города, где она была сделана — в Кордове.

— Я видела надпись своими глазами, — с торжеством вставила Антония, выходит, правы Джим с Чарли, а не учитель.

Девушки затараторили наперебой. Для чего испанцам понадобилось забираться так далеко? Какими были в те времена наши края? И почему Коронадо не вернулся в Испанию к своему королю, богатству и замкам? Этого я не мог им объяснить. Я знал только то, что говорилось в учебниках: «Умер в пустыне от разрыва сердца».

— Не он один так кончил, — печально сказала Антония, и девушки, вздыхая, согласились с ней.

Мы сидели, глядя вдаль и любуясь заходом солнца. Кудрявая трава кругом словно огнем горела. Кора дубов стала медно-красной. Коричневая вода в реке золотилась. Ниже по течению песчаные отмели блестели, как стекло, а в зарослях ивняка от игры света будто вспыхивали огоньки. Легкий ветерок совсем стих. В лощине печально жаловалась горлинка, а где-то в кустах заухала сова. Девушки сидели молча, прижавшись друг к другу. Солнце длинными пальцами касалось их волос.

Вдруг мы увидели странное зрелище: облаков не было, солнце спускалось в прозрачном, будто омытом золотом небе. И в тот миг, когда нижний край пылающего круга слился с вершиной холма, на фоне солнца возникли очертания какого-то огромного черного предмета. Мы вскочили на ноги, пытаясь разглядеть, что это. И через секунду поняли. Где-то вдали, на взгорье, фермер оставил среди поля плуг. Солнце садилось как раз за ним. Потоки горизонтального света увеличили плуг в размерах, и он вырисовывался на солнечном диске во всех деталях — рукоятки, лемех, дышло — черные на раскаленно-красном. Словно гигантский символ, запечатленный на лике солнца.

Пока мы перешептывались, глядя на него, видение стало исчезать; раскаленный шар опускался все ниже и ниже, пока верхний багровый край не ушел за горизонт. Поля сразу потемнели, небо начало бледнеть, а забытый кем-то в прерии плуг снова уменьшился и стал совсем незаметным.

15

В конце августа Каттеры на несколько дней собрались в Омаху, а Антонии поручили караулить дом. После скандала с прежней служанкой-шведкой Уику Каттеру никак не удавалось выпроводить куда-нибудь жену.

На другой день после их отъезда Антония пришла к нам. Бабушка заметила, что она расстроена и озабочена.

— Что-нибудь случилось, Антония? — спросила она с тревогой.

— Да, миссис Берден, я почти всю ночь не спала.

Она поколебалась, а потом рассказала, как странно вел себя перед отъездом мистер Каттер. Он сложил все серебро в корзину и спрятал ее у Антонии под кроватью, туда же засунул коробку с бумагами, предупредив, что им цены нет. Он взял с Антонии слово, что она никуда не уйдет на ночь в их отсутствие и не будет поздно возвращаться. Строго-настрого запретил приглашать кого-нибудь из подруг ночевать у нее. Сказал, что ей нечего бояться, ведь он недавно поставил на парадную дверь новый замок.

Каттер так настаивал на всех этих мелочах, что теперь Антонии было не по себе одной в доме. Ей не понравилось, как он то и дело появлялся у нее в кухне с новыми распоряжениями, как смотрел на нее.

— Боюсь, не задумал ли он опять какой-нибудь фокус, еще напугает меня.

Бабушка сразу заволновалась.

— Нечего там оставаться, раз ты тревожишься. Но уж коли дала слово, то бросать дом без присмотра тоже нельзя. Может, Джим не откажется переночевать у Каттеров, а ты приходи сюда. Я вздохну спокойно, если буду знать, что ты под моей крышей. А их старое серебро да его несчастные закладные и Джим постережет.

Антония радостно повернулась ко мне:

— Ты согласишься, Джим? Я тебе постель перестелю, устрою помягче. В комнате у меня прохладно и кровать под самым окном. Прошлой ночью я и открыть-то его боялась.

Я любил свою комнату, а дом Каттеров мне не нравился, но Тони казалась такой встревоженной, что я согласился. Впрочем, спалось мне там не хуже, чем дома, а когда утром я вернулся к себе. Тони уже приготовила для меня вкусный завтрак. После того, как мы помолились, Антония уселась за стол вместе с нами, совсем как в прежние дни в прерии.

Я уже в третий раз ночевал у Каттеров, когда меня вдруг что-то разбудило, мне послышалось, что открылась и снова затворилась дверь. Однако в доме стояла тишина, и я, по-видимому, тут же снова заснул.

Проснулся я оттого, что кто-то присел рядом со мной на край кровати. Я еще не вполне очнулся, но решил, что, кто бы это ни был, пусть себе уносит серебро Каттеров. Если я не пошевельнусь, он, быть может, найдет его и благополучно уберется. Я затаил дыхание и замер. На плечо мне осторожно легла чья-то рука, и я тут же почувствовал, как что-то волосатое и пахнущее одеколоном коснулось моего лица. Если бы в эту секунду комнату залил яркий электрический свет, я и тогда не смог бы отчетливей увидеть отвратительную бородатую рожу того, кто, как я сообразил, склонился надо мной. Я схватил его за бакенбарды, рванул их и что-то закричал. Рука, лежавшая у меня на плече, мгновенно стиснула мне горло. Каттер обезумел стоя надо мной, он одной рукой продолжал душить меня, а другой бил по лицу, шипя, давясь и изрыгая ругательства.

— Вот, значит, чем она занимается, когда меня нет! Ах ты паршивый щенок! Где она? Где? Под кровать спряталась, потаскуха? Знаю я твои фокусы! Сейчас до тебя доберусь! Вот только расправлюсь с этим крысенышем! Он от меня не уйдет!

Пока Каттер держал меня за горло, я ничего не мог сделать. Наконец мне удалось ухватить его за большой палец, и я начал отгибать его назад, Каттер не выдержал и с воплем отдернул руку. Одним прыжком я вскочил на ноги и повалил его на пол. Потом бросился к открытому окну, вышиб проволочную сетку и выскочил во двор.

И вот я, как бывает в кошмарных снах, несся по северной окраине Черного Ястреба в одной ночной рубашке. Прибежав домой, я залез внутрь через кухонное окно. Из носа и из разбитой губы текла кровь, но мне было так скверно, что я не стал смывать ее. Схватив с вешалки пальто и шаль, я повалился на кушетку в гостиной и, несмотря на сильную боль, тут же уснул.

Утром меня обнаружила бабушка. Я проснулся от ее испуганного восклицания. Еще бы — я был весь в синяках. Пока бабушка помогала мне перебраться в мою комнату, я успел взглянуть на себя в зеркало. Разбитая губа отвисла, как хобот. Нос напоминал большую синюю сливу, а один глаз совсем заплыл и отливал всеми цветами радуги. Бабушка хотела тотчас же послать за доктором, но я умолил ее не делать этого — наверно, я никогда ни о чем так не просил. Я уверил, что снесу любую боль, лишь бы никто меня не видел и не знал, что произошло. Я упросил ее не пускать ко мне в комнату даже дедушку. Видимо, она все поняла, хоть от слабости и стыда я не в силах был вдаваться в объяснения. Когда она сняла с меня ночную рубашку, на моих плечах и на груди оказались такие синяки, что бабушка разрыдалась. Все утро она провозилась со мной, обмывала раны, прикладывала примочки и смазывала арникой ушибы. Я слышал, как всхлипывала под дверью Антония, но велел бабушке отослать ее. Мне казалось, что я никогда больше не захочу ее видеть. Пожалуй, она была противна мне не меньше, чем Каттер. Ведь из-за нее я угодил в эту пакость. А бабушка все повторяла: какое счастье, что вместо Антонии Каттер нашел меня. Но я лежал, отвернув разбитое лицо к стене, и никакого счастья не испытывал. Мне нужно было только одно — чтобы бабушка никого ко мне не пускала. Ведь если кто-нибудь узнает о случившемся, разговоров хватит до конца моих дней. Я живо представлял себе, как разукрасят эту историю старики — завсегдатаи аптеки.

Пока бабушка старалась чем-то помочь мне, дед сходил на станцию и узнал, что Уик Каттер вернулся с востока вечерним скорым поездом, а в шесть утра снова отбыл на поезде, идущем в Денвер. Кассир рассказал, что физиономия у Каттера была заклеена пластырем, а левую руку он держал на перевязи. Вид у него был такой жалкий, что кассир спросил, не случилось ли с ним чего с тех пор, как они в последний раз виделись в десять часов вечера, а Каттер в ответ начал чертыхаться и пообещал добиться, чтобы кассира уволили за неучтивость.

В тот же день, пока я спал, Антония вместе с бабушкой пошла к Каттерам за своими вещами. Дом оказался запертым, им пришлось взломать окно, чтоб попасть в спальню Антонии. Там все было в ужасающем беспорядке. Платья Тони, выкинутые из шкафа, валялись на полу, разорванные и истоптанные. Моя одежда была в таком виде, что мне ее даже не показали; бабушка сожгла ее в плите у Каттеров.

Пока Антония укладывала пожитки и наводила в комнате порядок, кто-то начал отчаянно трезвонить в дверь. Это оказалась миссис Каттер: она не могла попасть в дом, так как ключа от нового замка у нее не было; голова ее тряслась от ярости.

— Я ей посоветовала взять себя в руки, не то, мол, вас удар хватит, рассказывала потом бабушка.

Бабушка не позволила ей встретиться с Антонией, а заставила сесть в гостиной и рассказала обо всем, что случилось ночью. Объяснила, что Антония напугана, хочет уехать домой, на ферму, и говорить с ней бесполезно, она все равно ничего не знает.

Потом начала рассказывать миссис Каттер. Накануне утром они с мужем вместе выехали из Омахи домой. В Уэйморе им предстояло провести несколько часов в ожидании поезда на Черный Ястреб. Пока они ждали, мистер Каттер отлучился в Уэйморский банк, где у него были дела, а миссис Каттер осталась на станции. Вернувшись, он сказал, что ему придется задержаться на ночь, она же может ехать домой. Он купил ей билет и посадил в поезд. Она заметила, что вместе с билетом он сунул ей в сумочку бумажку в двадцать долларов. Тут, добавила она, ей бы самое время заподозрить неладное, но она ничего дурного не подумала.

На маленьких полустанках никогда не объявляют, какой поезд куда следует, все сами это знают. Мистер Каттер показал билет кондуктору, устроил жену в вагоне, и поезд тронулся. Только ближе к ночи миссис Каттер обнаружила, что едет в Канзас-Сити, что билет у нее именно туда и, следовательно, Каттер обдумал все заранее. Кондуктор объяснил ей, что поезд на Черный Ястреб прибывает в Уэймор через двадцать минут после отхода канзасского. Она сразу смекнула, что ее муженек устроил все это, чтобы вернуться в Черный Ястреб без нее. Делать было нечего, пришлось ей ехать до Канзас-Сити и оттуда первым же поездом отправляться домой.

Каттер мог преспокойно приехать на день раньше жены, пусти он в ход куда более простые уловки. Мог, например, оставить ее в гостинице в Омахе, сказав, что ему нужно на денек-другой съездить в Чикаго. Но, очевидно, он не испытал бы подлинного наслаждения, если б ему не удалось уязвить ее как можно больнее.

— Он за это поплатится, миссис Берден, вот увидите! — заверяла миссис Каттер, тряся лошадиной головой и вращая глазами.

Бабушка ответила, что не сомневается в этом.

Каттеру, вероятно, нравилось поддерживать в жене уверенность, что он исчадие ада. Он получал какое-то странное удовольствие, доводя эту истерическую натуру до исступления. Видимо, собственные козни не давали ему так полно почувствовать себя прожигателем жизни, как гнев и попреки миссис Каттер. Пусть даже сам он потеряет вкус к распутству, его супруга не должна подозревать об этом. После очередного похождения он уповал на схватку с женой, как гурман на рюмку крепкого ликера после обильного обеда. Уж без чего он решительно не мог обойтись, так это без скандалов с миссис Каттер!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЛЕНА ЛИНГАРД

1

В университете мне посчастливилось — моим наставником стал блестящий и вдохновенный молодой ученый Гастон Клерик. Он приехал в Линкольн всего на несколько недель раньше меня и возглавил латинскую кафедру. Здоровье Клерика было подорвано длительной болезнью, перенесенной в Италии, и потому врачи посоветовали ему поселиться на Западе. Он принял у меня вступительные экзамены, и сразу было решено, что мои занятия пойдут под его наблюдением.

В первые летние каникулы я не поехал домой, а остался в Линкольне изучать греческий язык — это был единственный экзамен, который я не сдал, поступая на первый курс. Клерик, пробыв только несколько недель в Колорадо, тоже проводил лето в Линкольне — доктор отговорил его от поездки домой в Новую Англию. Мы играли в теннис, читали и совершали далекие прогулки. Об этой поре духовного пробуждения я всегда вспоминаю, как о счастливейших днях моей жизни. Гастон Клерик ввел меня в царство идей, а когда впервые попадаешь туда, все остальное на время меркнет и прошлое как бы перестает существовать. Но странным образом кое-что из моей прежней жизни уцелело, и некоторые старые знакомые, казалось, уже поджидали меня в этом новом мире.

В те времена среди студентов в Линкольне было много серьезных молодых людей, приехавших учиться с ферм или из городков, разбросанных по малозаселенному штату. Кое-кто из них явился в университет сразу после уборки кукурузы, имея в кармане только летний заработок, но они стойко продержались все четыре года, убого одетые, полуголодные, и окончили курс благодаря поистине героической самоотверженности. Преподаватели у нас подобрались самые разношерстные: школьные учителя, бродившие из одного поселения пионеров в другое, проповедники слова господня, оставшиеся не у дел, а иногда и юные энтузиасты, только что окончившие университет. В нашем молодом университете, всего несколько лет назад выросшем в прерии, царила радостная, полная смелых надежд и дерзаний атмосфера.

Ученики у нас пользовались такой же свободой, как и наставники. Общежитии при университете не было, каждый селился где мог и жил как умел. Я снимал комнаты у пожилой четы, давних жителей Линкольна, которые переженили своих детей и теперь тихо коротали дни на самой окраине города, там, где начиналась прерия. Дом был расположен неудобно для студентов, поэтому я снимал две комнаты, а платил за одну. Спальня моя служила прежде кладовкой для белья, она не отапливалась, и в ней с трудом помещалась складная кровать, но зато вторую комнату я мог называть своим кабинетом. Комод и вместительный ореховый гардероб, где хранилась вся моя одежда, даже шляпы и башмаки, я отодвинул в сторону и старался не замечать их — так дети, играя в дочки-матери, закрывают глаза на не относящиеся к игре предметы. Большой, затянутый зеленым сукном стол, за которым я занимался, стоял у окна, выходившего на запад, прямо в прерию. Справа в углу, на полках, которые я сам смастерил и искрасил, размещались все мои книги. На пустой стене слева темные старомодные обои были закрыты большой картой Древнего Рима, выполненной каким-то немецким ученым. Клерик заказал ее специально для меня, когда выписывал книги из-за границы. Над книжными полками висела фотография античного театра в Помпее, которую Клерик подарил мне из своей коллекции.

Наискосок от того места, где я обычно работал, у другого конца стола, стояло придвинутое к стене глубокое кресло с высокой спинкой. Я выбирал его с особой тщательностью. Мой учитель иногда заглядывал ко мне во время своих вечерних прогулок, и я приметил, что он охотнее задерживается и пускается в разговоры, если ему есть, где расположиться с удобством, да еще если под рукой окажется бутылка бенедиктина и его любимые сигареты. Он был, как я обнаружил, скуповат в мелочах — черта, никак не вязавшаяся с его характером. Иногда он приходил молчаливый, хмурый и, отпустив несколько ядовитых замечаний, снова шел бродить по улицам Линкольна, почти таким же тихим и гнетуще добропорядочным, как улицы в Черном Ястребе. Иногда же он мог просидеть до полуночи, рассуждая об английской и латинской поэзии или рассказывая о своей жизни в Италии.

Не могу определить, в чем именно заключалось обаяние и блеск его бесед. На людях он почти всегда был молчалив. Даже читая лекции, не рассказывал банальных историй и анекдотов, как другие преподаватели. Если он чувствовал себя усталым, его лекции были расплывчаты, отрывочны, малопонятны, но если предмет увлекал Клерика, он читал великолепно. Уверен, что Гастон Клерик вполне мог бы стать большим поэтом; иногда мне думалось, что именно такие взрывы вдохновения оказались пагубны для его поэтического дара. Он слишком щедро растрачивал свой пыл в беседах. Часто мне случалось видеть, как он, рассказывая о чем-то, хмурил темные брови, вперив взгляд в какую-нибудь точку на стене или в узор на ковре — и вдруг перед вами в свете лампы возникали картины, только что родившиеся у него в голове. Он мог вызвать для вас из царства теней драматические события времен античности — белые фигуры на синем фоне. Не забуду его лица в тот вечер, когда он рассказывал мне, как в полном одиночестве провел целый день на развалинах приморских храмов в Пестуме: легкий ветер пролетал над обломками колонн, над цветущей болотной травой низко носились птицы, на серебристых, окутанных облаками горах играли свет и тени. Он провел там короткую летнюю ночь и, завернувшись в плащ и пальто, наблюдал, как перемещались по небу созвездия, пока из моря не поднялась «юная супруга старца Титона»[11] и в утреннем свете отчетливо выступили силуэты гор. Там он и подхватил лихорадку, как раз накануне отъезда в Грецию, и долго пролежал больной в Неаполе. В сущности, он и теперь еще расплачивался за ту ночь.

Хорошо помню и другой вечер, когда мы углубились в разговор о том, как Данте боготворил Вергилия. Клерик разбирал одну за другой песни «Божественной комедии», вспоминал беседы Данте с его «возлюбленным учителем», а сигарета, которой он ни разу не затянулся, догорала в его длинных пальцах. Как сейчас, слышу его голос, произносящий слова поэта Стация, обращенные к Данте:

В меня, как семя, искры заронил

Божественный огонь, меня жививший,

Который тысячи воспламенил,

Я говорю об Энеиде, бывшей

И матерью, и мамкою моей

И все, что труд мой весит, мне внушившей[12].

Преклоняясь перед ученостью Клерика, я не заблуждался на свой счет; я понимал, что ученым мне не быть. Я не способен был надолго погружаться в отвлеченные материи. Стоило мне предаться размышлениям, меня тотчас же отбрасывало назад, в родные мне пустынные прерии, к их немногочисленным обитателям. В ту самую минуту, когда я старался постичь новые идеи, которые открывал мне Клерик, мысли вдруг отказывались меня слушаться и выяснялось, что я снова думаю о тех, кого знал в своем ничем не примечательном прошлом. Словно плуг, увеличенный лучами заходящего солнца, четко и ясно проступали они в моей памяти. Лишь к ним возвращался я вновь и вновь в своих исканиях. Я досадовал на Джейка, Отто и Русского Питера, занимавших так много места в моих мыслях, тогда, как мне хотелось заполнить их иным. Но чем ярче вспыхивало мое воображение, тем ярче становились воспоминания о старых друзьях, и каким-то таинственным образом они сопутствовали мне в постижении нового. Они стояли передо мной как живые, хотя я даже не задумывался о том, живы ли они на самом деле и что с ними происходит.

2

Я учился на втором курсе и как-то мартовским вечером сидел после ужина один у себя в комнате. Весь день была оттепель, снег во дворах раскис, а из старых сугробов на мостовую, весело журча, бежали грязные ручейки. Окно было открыто, и пахнувший землей ветер, залетая в комнату, навевал на меня лень. На горизонте, где только что спряталось солнце, небо было словно бирюзовое озеро, пронизанное мерцающим золотом. Выше, там, где небосклон был совершенно прозрачный, сияла вечерняя звезда, словно светильник, подвешенный на серебряных цепях, — светильник с титульных листов старинных латинских книг; эта звезда всегда первой появляется вечером на небе и будит в людях новые порывы. Мне же она напоминала о том, что пора закрыть окно и зажечь мой собственный светильник. Нехотя я сделал это, и едва различимые в темноте вещи, стоявшие в комнате, проступили из мрака и с привычной готовностью заняли свои места вокруг меня.

Я раскрыл книгу и лениво уставился на страницу той главы «Георгик», которая была задана нам на завтра. Она начиналась с меланхолических рассуждений о том, что лучшие дни в жизни смертных пролетают быстрее прочих: «Optima dies… prima tugit». Я вернулся к началу третьей книги, которую мы читали утром на занятиях: «Primus ego in patriam mecum… dedicam Musas». «Первым на родину я — лишь бы жизни достало! — с собою милых мне муз приведу…» Клерик объяснял нам, что под словом «patria» здесь имеется в виду не вся Италия, и даже не одна из ее провинций, а маленький сельский округ у реки Минций, где родился Вергилий. Поэт не хвалился, он только выражал надежду — дерзкую и в то же время смиренную, что ему удастся привести музу (лишь недавно слетевшую в Италию с заоблачных вершин Греции) не в столицу государства, не в palatia Romana, но в родные края, на отчие поля «возле воды, где, лениво виясь, блуждает широкий Минций, прибрежья свои тростником скрывающий мягким».

По мнению Клерика, Вергилий, умирая в Бриндизи, вспоминал эти строки. С горечью убедившись, что ему не суждено окончить «Энеиду», поэт решил предать огню это могучее полотно, населенное полчищами богов и героев, чтобы оно не пережило своего автора незавершенным, и вернулся мыслями к превосходным строфам «Георгик», где его перо двигалось с такой же уверенностью, как плуг по борозде; и, наверное, он сказал себе с радостным удовлетворением честного человека: «Да, я первым привел музу на мою родину».

Мы расходились после этой лекции молча, ощущая, что нас осенило крылом высокое вдохновение, хотя, вероятно, один я настолько хорошо знал Клерика, что мог догадаться, какие чувства двигали им при чтении. И когда я сидел вечером над книгой, с ее страниц до меня доносился его страстный голос. Я раздумывал, не была ли для Клерика его patria узкая полоска каменистого берега Новой Англии, о которой он мне так часто рассказывал. Не успел я снова углубиться в чтение, как раздался стук в дверь. Я поспешно открыл ее и увидел в темном коридоре какую-то женщину.

— Что, Джим, не узнаешь меня?

Голос показался мне знакомым, но только когда гостья ступила на освещенный порог, я понял, что передо мной Лена Лингард! Строгая одежда так преобразила Лену, что она ничем не отличалась от других жительниц Линкольна, и, встреть я ее на улице, я бы прошел мимо. Темный костюм ловко сидел на ее фигуре, а золотистые волосы скромно прятались под черной кружевной шляпкой, украшенной бледно-голубыми незабудками.

Я усадил ее в кресло Клерика — единственное удобное в моей комнате, растерянно задавая какие-то вопросы.

Ее ничуть не смутило мое замешательство. С наивным любопытством, которое я так хорошо помнил, она осматривала комнату.

— Неплохо ты здесь устроился! А знаешь, Джим, я тоже живу в Линкольне. Завела собственное дело. У меня швейная мастерская на Нулевой улице и вроде бы дела идут на лад.

— Когда же ты приехала, Лена?

— Да я здесь уже целую зиму. Разве бабушка тебе не писала? Я столько раз собиралась навестить тебя. Но все шли разговоры, что тебе надо быть старательным и прилежным, вот я и боялась помешать. Да и не знала, обрадуешься ли ты мне.

И она рассмеялась своим мелодичным беззаботным смехом, — то ли этакая простушка, то ли лукавая искусительница — поди разберись!

— Ты все такой же, только повзрослел, конечно. А я изменилась, как по-твоему?

— Разве что похорошела. Да, впрочем, ты всегда была хорошенькая. Видно, все дело в одежде.

— Тебе нравится мой новый костюм? Приходится хорошо одеваться, раз у меня мастерская.

Лена сняла жакет и вздохнула свободно, оставшись в блузке из какого-то мягкого тонкого шелка. Она уже чувствовала себя как дома, безмятежно расположившись у меня в комнате, — так с ней бывало всегда и всюду. Лена рассказала, что дела ее идут хорошо и она скопила немного денег.

— Летом выстрою дом для матери — помнишь, я давно об этом мечтала. Сразу заплатить я не смогу, но пусть она скорей переедет, пока еще не состарилась, пусть порадуется. А к следующему лету привезу туда новую мебель и ковры — будет ей, о чем помечтать зимой.

Я глядел на Лену, так тщательно одетую и причесанную, такую сияющую, и вспоминал, как она когда-то до самого снега бегала по прерии босиком и как Дурочка Мери гонялась за ней по кукурузным полям. Я восхищался тем, что она так многого сумела добиться. И, конечно, этим она была обязана только самой себе.

— Ты можешь гордиться собой, Лена! — от всей души сказал я. — Погляди на меня, я еще ни доллара не заработал, да и не знаю, заработаю ли когда.

— Тони говорит, что ты еще станешь богаче мистера Харлинга. Ты же знаешь, она всегда тобой хвастается.

— Расскажи мне, как Тони.

— У нее все хорошо. Она теперь работает экономкой в гостинице у миссис Гарднер. Сама миссис Гарднер уже не та, что прежде, обо всем заботиться ей не под силу. А Тони она доверяет, как себе. И с Харлингами Тони помирилась. Маленькая Нина так ее любит, что миссис Харлинг готова на все смотреть сквозь пальцы.

— Тони все еще с Ларри Донованом?

— В том-то и дело, Джим! По-моему, они даже обручились. Тони так о нем говорит, будто он президент железнодорожной компании. Все вокруг только посмеиваются да удивляются — Тони никогда размазней не была. А против него слова не дает сказать. Святая простота, да и только.

Я признался, что Ларри мне никогда не нравился. У Лены на щеках проступили ямочки.

— Кое-кто из нас мог бы много порассказать ей о нем, да какой прок? — заметила она. — Тони все равно верит только ему. Ты ведь знаешь, если ей кто по душе, она слышать о нем ничего плохого не хочет. В том-то и беда.

— Похоже, мне надо съездить домой и приглядеть за Антонией, — сказал я.

— Вот-вот, — Лена смотрела на меня, откровенно забавляясь. — Еще хорошо, что она с Харлингами помирилась. Их Ларри побаивается. Они перевозят столько зерна, что на железной дороге с ними считаются. А что это ты учишь? — Она облокотилась на стол и придвинула к себе книгу. На меня пахнуло нежным запахом фиалок. — Это и есть латынь? Наверно, трудная. Впрочем, в театр ты ведь тоже похаживаешь? Я тебя там видела. Ты любишь хорошие пьесы, Джим? Мне просто дома не усидеть вечером, если дают представление. Я бы, наверно, согласилась работать как каторжная, только бы жить там, где есть театры.

— Пойдем как-нибудь вместе? Мне ведь можно к тебе заглядывать?

— А тебе хочется? Я-то рада буду. После шести я всегда свободна, а швеи уходят в полшестого. Я столуюсь на стороне, чтобы не тратить времени, но иногда и сама жарю отбивные, приходи, я тебя угощу. Ну, мне пора! — она начала натягивать белые перчатки. — Ужасно рада была повидать тебя, Джим.

— Да не спеши, куда ты торопишься? Ты же еще ничего не рассказала.

— Поговорим, когда ты ко мне придешь. А дамы у тебя, верно, бывают нечасто. Эта старушка внизу никак не хотела пускать меня. Пришлось сказать, что мы земляки и я обещала твоей бабушке проведать тебя. То-то удивилась бы миссис Берден! — И Лена тихо рассмеялась.

Я схватился за шляпу, но она покачала головой:

— Нет, нет, не провожай меня. Я должна встретиться в аптеке со знакомыми шведами. Тебе они не понравятся. Мне хотелось посмотреть, как ты устроился, чтобы описать все Тони, но я обязана честно доложить ей, что оставила тебя с твоими книжками. Она же вечно боится, что кто-нибудь тебя похитит.

Лена продела обтянутые шелком руки в рукава жакета, который я ей подал, оправила его на себе и медленно застегнула. Я проводил ее до двери.

— Так заходи, когда тебе станет скучно. А может, у тебя и без меня друзей хватает? А? — она подставила мне нежную щеку. — Ну-ка, сознавайся! — лукаво шепнула она мне на ухо. И скрылась в темноте лестницы.

Когда я вернулся к себе в комнату, она показалась мне куда уютнее. Присутствие Лены будто еще согревало ее, даже свет лампы стал приветливей. До чего же приятно было снова услышать Ленин смех! Ласковый, безмятежный, сочувственный — от него сразу делалось радостно. Я закрыл глаза и снова услышал, как заливаются смехом они все — и девушки-датчанки из прачечной, и три чешки Марии. Лена напомнила мне о них. И вдруг я постиг то, чего не понимал раньше: в чем связь между этими девушками и поэзией Вергилия. Если б на свете не было девушек вроде них, не было бы и поэзии! Впервые я осознал это так ясно. Сочтя открывшуюся мне истину невероятно ценной, я повторял ее на все лады, словно боялся, что она вдруг ускользнет от меня.

Когда я наконец снова засел за книги, мне неожиданно почудилось, будто мой давний сон про Лену, идущую ко мне в короткой юбочке по сжатому полю, вовсе не сон, а воспоминание о том, что было на самом деле. Я смотрел на страницу, а перед глазами у меня стояла эта сцена и под ней скорбная надпись: «Optima dies… prima fugit».

3

В Линкольне разгар театрального сезона наступал поздно, когда сильнейшие актерские труппы, окончив долгие гастроли в Нью-Йорке и Чикаго, на один вечер заезжали к нам в город. В ту весну мы с Леной ходили на «Рип Ван Винкля»[13] и на пьесу о Гражданской войне под названием «Шенандоа»[14]. Лена упрямо платила за свой билет сама, говоря, что зарабатывает достаточно и не позволит, чтоб на нее тратился студент. Мне нравилось ходить с ней в театр — ей все казалось необыкновенным и она всему верила. Я словно присутствовал на религиозных бдениях с кем-то, кого каждый раз обращали в новую веру. Как же самозабвенно и истово сочувствовала она актерам, игравшим на сцене! Детали костюмов и декораций значили для нее гораздо больше, чем для меня. Затаив дыхание, смотрела она «Робин Гуда» и не отрывала глаз от актрисы, певшей «Ах, обещай мне!».

Как-то однажды тумбы для объявлений, которые я жадно изучал в те дни, расцвели белоснежными афишами, на которых синим готическим шрифтом было выведено имя известной актрисы и название пьесы: «Дама с камелиями».

В субботу я зашел за Леной, и мы вместе отправились в театр. Вечер был жаркий, душный, но мы оба скоро настроились на праздничный лад. Мы пришли в театр пораньше, потому что Лена любила наблюдать, как собирается публика. В программе значилось, что «музыкальные отрывки» взяты из оперы «Травиата», написанной на тот же сюжет, что и «Дама с камелиями». Мы с Леной эту пьесу не читали и не знали, о чем она, хотя я припомнил, что в ней блистали многие великие актрисы. Мне был известен только один А.Дюма — автор «Графа Монте-Кристо». Оказалось, «Дама с камелиями» принадлежит перу его сына, и я надеялся, что сын пошел в отца. О том, что нас ждет, мы с Леной имели не больше представления, чем парочка зайцев, случись им заскочить в театр из прерии.

Как только поднялся занавес, открыв угрюмого Варвиля, который, сидя перед камином, допрашивал служанку, мы пришли в волнение. Чем-то этот диалог решительно отличался от всего, что мы слышали до сих пор. Никогда еще реплики со сцены не звучали так живо, так правдиво, так убедительно, как в коротком разговоре Варвиля и Маргариты перед появлением ее гостей. А их приход вылился в такую очаровательно веселую, светскую, блестяще сыгранную сцену, каких еще не знал наш театр. Никогда прежде я не видел, чтоб на сцене открывали шампанское, вернее сказать, я вообще не видел, как его открывают. У меня и сейчас разыгрывается аппетит, стоит мне вспомнить тот ужин на сцене, а тогда для студента, столовавшегося у своих хозяев, это пиршество казалось изощренной пыткой. Помню позолоченные стулья и столы (поспешно расставленные лакеями в белых чулках и перчатках), ослепительную скатерть, сверкание бокалов, серебряные блюда, большую вазу с фруктами и ярко-красные розы. Сцену заполняли прелестные молодые женщины и элегантные молодые люди, и все они смеялись и разговаривали. Костюмы мужчин более или менее соответствовали эпохе, отображенной в пьесе, костюмы же дам отнюдь нет. Но я не замечал этой несообразности. Их разговор словно раскрывал перед нами блестящий мир, в котором они жили, от каждого слова ты становился взрослее и умней, каждая шутка дарила что-то новое. Можно было упиваться роскошью и превосходным ужином, не испытывая неловкости от того, что не знаешь, как вести себя за столом. Когда актеры начинали говорить все разом и какое-нибудь замечание в их словесной перестрелке ускользало от меня, я был безутешен. Я напрягал глаза и уши, чтоб ничего не пропустить.

В роли Маргариты выступала знаменитая прежде актриса, но игра ее производила впечатление старомодной. Раньше она состояла в прославленной нью-йоркской труппе Дали и под его руководством сделалась «звездой». Она принадлежала к тем женщинам, которых, как говорят, научить ничему нельзя, но ее врожденный, не отшлифованный талант покорял души людей восприимчивых, с нетребовательным вкусом. Она была уже стара, с морщинистым, увядшим лицом, и двигалась как-то скованно и напряженно. Ноги плохо ей повиновались — по-моему, она даже прихрамывала, помню, ходили слухи, что у нее болит позвоночник. Артист, игравший Армана, был намного моложе, но этот стройный красавец явно робел перед знаменитостью. Кто обращал на это внимание! Я свято верил в неотразимую красоту Маргариты, в ее способность увлечь Армана. В моих глазах она была молодой, пылкой, бесшабашной, сознающей, что смерть ее близка, и лихорадочно жаждущей радостей жизни. Мне хотелось перескочить через рампу и помочь стройному Арману, одетому в сорочку с кружевным жабо, убедить Маргариту, что на свете есть еще верность и преданность. Внезапный приступ болезни в самый разгар веселья, бледность Маргариты, платок, прижатый к губам, смех, которым она пыталась заглушить кашель, пока Гастон перебирал клавиши, сидя за роялем, — все это надрывало душу. Но еще тяжелее был ее цинизм во время долгого объяснения с возлюбленным. Мне и в голову не приходило, что она притворяется. Пока молодой Арман под звуки наигрываемого оркестром популярного дуэта из «Травиаты»: «Misterioso misterios altero!» с подкупающей искренностью убеждал ее в своих чувствах, она отделывалась горькими насмешками, и занавес опускался на том, что Маргарита отсылала Армана с его цветком, а сама, беззаботно кружась, уносилась в танце с другим.

Мы не могли отвлечься от пьесы и в антракте. Оркестр продолжал исполнять мелодии из «Травиаты», то веселые, то грустные, такие незатейливые и мечтательные, такие банальные, и все же хватающие за душу. После второго действия Лена осталась сидеть в зале, устремив полные слез глаза в потолок, а я вышел в фойе покурить. Прогуливаясь там в одиночестве, я радовался, что не пригласил в театр какую-нибудь здешнюю девицу, которая весь антракт трещала бы о танцах или гадала, где будут летние лагеря военных. Лена по крайней мере была взрослой, взрослым чувствовал себя и я.

Пока шло объяснение Маргариты со старшим Дювалем, Лена плакала, не осушая глаз, а я мучился, что не могу предотвратить крушение этой идиллической любви, и со страхом ждал, когда снова появится молодой герой, чье безудержное счастье должно было только ярче оттенить уготованное ему падение.

Думаю, что никакая другая женщина по своему облику, голосу и темпераменту не могла быть дальше от прелестной героини Дюма, чем эта престарелая знаменитость, впервые познакомившая меня с Маргаритой. Ее толкование роли было столь же однообразным и лишенным каких-либо оттенков, как и ее дикция, изо всех сил она налегала на главную идею и на согласные. От начала до конца ее Маргарита была фигурой трагической, снедаемой угрызениями совести. Она не признавала легкости ни в манере, ни в интонациях. Ее низкий голос звучал резко. «Ар-р-р-ман!» — восклицала она, будто призывая его на Страшный суд. Но текст пьесы говорил сам за себя. Актрисе достаточно было только произносить реплики. Образ Маргариты возникал, несмотря на ее игру.

Бездушный свет, в который Варвиль вновь ввел Маргариту, ни в одном акте не казался столь блистательным и беспечным, как в четвертом, когда герои пьесы собрались в гостиной у Олимпии. Помню люстры, спускавшиеся с потолка, множество слуг в ливреях, мужчин у ломберных столов, заваленных золотыми монетами, и лестницу, по которой спускались гости. После того, как все столпились у столов, и после сцены Прюданс с юным Дювалем на лестнице появилась Маргарита с Варвилем — какой на ней был туалет! Какой веер! Какие драгоценности! И какое при этом лицо! Стоило взглянуть на него, и сразу становилось ясно, что творилось в душе у Маргариты. Когда Арман, произнося роковые слова: «Будьте все свидетелями, я ничего больше не должен этой женщине», швырнул теряющей сознание Маргарите золото и банкноты, Лена рядом со мной вся сжалась и закрыла лицо руками.

Затем занавес поднялся, открыв спальню Маргариты. К этому времени нервы мои были взвинчены до предела. Я готов был залиться слезами даже при виде Нанины. Я нежно любил и ее, и Гастона, какой это был добрый малый! Теперь все уже вызывало у меня умиление, даже сцена с новогодними подарками. Я плакал, не таясь. Платок, который я носил в нагрудном кармане лишь для элегантности и которым совсем не пользовался, к концу акта, когда умирающая героиня в последний раз падает в объятия возлюбленного, был мокрый насквозь.

Выходя из театра, мы увидели, что улицы блестят от дождя. Я предусмотрительно взял с собой зонтик, который миссис Харлинг так кстати подарила мне к окончанию школы, и благополучно проводил Лену домой. Расставшись с ней, я не торопясь пошел на свою окраину. Во всех дворах распустилась сирень, и меня обдавал горьковатый и нежный после дождя запах цветов и молодой листвы. Шагая по лужам под деревьями, осыпавшими меня градом капель, я оплакивал Маргариту Готье так, будто она умерла вчера, и вздыхал по далеким, любившим вздохи сороковым годам, чей аромат, сохраненный при переводе с языка на язык и оживший в игре старой актрисы, донесся до меня спустя столько лет. Ничто не в силах исказить суть пьесы Дюма. Где бы и когда бы она ни ставилась, в ней всегда будет дышать апрель.

4

Как хорошо запомнил я маленькую чопорную гостиную, где мне обычно приходилось ждать Лену, — набитые жестким конским волосом кресла и диваны, купленные на каком-то аукционе, большое трюмо, картинки из модных журналов на стенах. Стоило присесть лишь на минуту, и я уже знал, что, уходя, буду снимать с себя приставшие нитки и обрезки цветного шелка. Успех Лены ставил меня в тупик. Ведь она была такой беспечной, в ней не чувствовалось ни самоуверенности, ни упорства, которые помогают преуспеть в делах. Девушка с фермы явилась в Линкольн без всяких рекомендаций, только с письмом к каким-то жившим здесь родственникам миссис Томас, и вот она уже обшивает молодых дам из местного общества. Видно, у нее от природы были способности к шитью. Как она сама говорила, она понимала, что кому пойдет. Ей не надоедало сидеть над модными журналами. Иногда по вечерам я заставал ее одну в мастерской — со счастливым видом она прилаживала на манекене собранный в складки атлас. Мне приходило в голову, что неутомимый интерес Лены к тому, как бы придумать одежду понарядней, связан, наверно, с годами, когда ей самой в буквальном смысле нечем было прикрыть наготу. Заказчицы считали, что у Лены есть стиль, и мирились с ее всегдашней необязательностью. Я узнал, что она никогда не кончает работу к обещанному сроку и часто тратит на материал больше, чем договорилась с заказчицей. Раз, когда я пришел в шесть часов, Лена выпроваживала озабоченную мать с неуклюжей долговязой дочкой. Женщина задержала Лену у дверей и проговорила извиняющимся тоном:

— Вы уж, пожалуйста, постарайтесь, мисс Лингард, чтоб дороже пятидесяти мне не обошлось. Понимаете, она еще слишком молода, чтоб идти к дорогой портнихе, да и вы лучше других справитесь, я знаю.

— Все будет хорошо, миссис Эррон. Уверена, нам удастся сделать что-нибудь нарядное, — ласково отвечала Лена.

Я восхищался ее манерой держаться с заказчицами и дивился, где она научилась так владеть собой.

Иногда после утренних занятий я сталкивался с Леной в городе — в вельветовом костюме, в маленькой черной шляпке с аккуратно опущенной на лицо вуалью, она сияла свежестью, как весеннее утро. Часто она несла домой букетик нарциссов или горшочек с гиацинтами. Если мы шли мимо кондитерской, она замедляла шаги и задерживалась в нерешительности.

— Не пускай меня туда! — бормотала она. — Пожалуйста, уведи меня отсюда!

Лена обожала сладкое, но боялась растолстеть.

По воскресеньям Лена угощала меня восхитительными завтраками. В одном конце ее мастерской было большое окно — фонарь, перед которым как раз помещались тахта и маленький стол. Мы завтракали в этом укромном уголке, задернув занавес, отделявший нас от длинной комнаты, где стояли столы для кройки и манекены, а на стенах висели прикрытые простынями платья. В окно светило солнце, и все на столе горело и сверкало, а язычок спиртовки становился совсем невидимым. Черный курчавый спаниель Лены по кличке Принц завтракал вместе с нами. Он восседал рядом с Леной на тахте и прекрасно вел себя до тех пор, пока живущий через площадку учитель музыки не начинал играть на скрипке, — тут Принц принимался рычать и фыркать от отвращения. Принца подарил Лене ее квартирный хозяин, старый полковник Рэли, и сначала этот подарок ее нисколько не обрадовал. Она не питала слабости к животным — в былые годы они доставляли ей слишком много хлопот. Но Принц знал, как понравиться хозяйке, и Лена привязалась к нему. После завтрака я заставлял Принца проделывать все, что он умел: изображать мертвого пса, подавать лапу, служить. Мы надевали ему на голову мою форменную фуражку — в университете мне приходилось заниматься военной тренировкой, — а в передние лапы вкладывали складной метр. Он стоял с таким серьезным видом, что мы умирали со смеху.

Я всегда с удовольствием слушал Лену. Антония, например, говорила совсем не так, как другие. Даже когда она вполне овладела английским, в ее речи чувствовалось что-то чужеземное, какая-то порывистость. А Лена подхватывала на лету все расхожие выражения, которые слышала в мастерской миссис Томас. Самые чопорные обороты — перлы, порожденные провинциальной погоней за приличиями, самые плоские банальности, продиктованные лицемерием, в устах Лены, произносившей их нежно, с ласкающей интонацией и лукавой наивностью, становились милы и забавны. До чего потешно было, когда Лена, простодушная, как сама природа, вдруг называла грудь бюстом, а белье — предметами туалета.

Мы подолгу засиживались за кофе в этом залитом солнцем уголке. По утрам Лена была особенно прелестна; каждый день она просыпалась свежей, готовой радоваться жизни, и глаза ее в эти ранние часы были яркие, как только что распустившиеся синие цветы. Я готов был все утро сидеть и любоваться ею. Поведение Оле Бенсона перестало удивлять меня.

— Ничего худого у Оле на уме не было, — сказала раз Лена, — зря все так беспокоились. Просто ему нравилось приходить ко мне: сидел на пригорке и забывал, какой он невезучий. И мне нравилось, что он рядом. Когда проводишь все дни со скотиной, любой компании обрадуешься.

— Но он же всегда был такой мрачный, — сказал я, — говорили, что от него слова не дождешься.

— Нет, он любил поговорить, только по-норвежски. Он служил матросом на английском пароходе и повидал разные места! А какая у него была татуировка! Мы ее часами разглядывали — больше-то в поле и смотреть не на что. Он был весь разукрашен, как книжка с картинками. На одной руке корабль и девушка с земляникой, на другой — маленький домик с забором и калиткой, все честь честью, а перед домиком девушка ждет своего милого. Выше на руке картинка, как ее моряк возвращается и она его целует. Так это и называлось — «Возвращение моряка».

Я согласился, что Оле, наверно, приятно было иногда поглядеть на хорошенькую девушку, ведь дома его ждало такое страшилище!

— А знаешь, — проговорила Лена доверительно, — он женился на Мери, потому что думал, у нее сильный характер и она будет держать его в руках. Сам он на берегу никак не мог взять себя в руки. В последний раз он сошел на берег в Ливерпуле после двухлетнего плаванья. Утром на корабле с ним полностью расплатились, а к следующему утру у него уже ни цента не осталось, часов и компаса тоже как не бывало. Он познакомился с какими-то женщинами, и они его обобрали. Тогда он нанялся на маленький пассажирский пароход и добрался досюда. Мери служила на этом пароходе горничной, пока они плыли, она все старалась вернуть его на путь истинный. Вот он и решил, что она сумеет за ним приглядеть. Бедняга Оле! Он, бывало, привозил мне из города сласти, прятал их в мешок с овсом. Ни одной девушке ни в чем отказать не умел. И татуировку свою давно бы подарил кому-нибудь, если б мог. Никого я так не жалела, как Оле.

Если я проводил у Лены вечер и засиживался допоздна, ее сосед, поляк-музыкант, обычно выходил на лестницу и, глядя мне вслед, угрожающе бормотал что-то себе под нос, пока я спускался, так что вот-вот могла вспыхнуть ссора. Лена однажды сказала ему, что ей нравится слушать, как он упражняется на скрипке, и с тех пор он всегда оставлял свою дверь открытой, следя за всеми, кто приходил к Лене.

Этот поляк и квартирный хозяин Лены не ладили между собой из-за нее. Старый полковник Рэли приехал в Линкольн из Кентукки и во время инфляции вложил все доставшееся ему наследство в недвижимость. Теперь он целыми днями сидел в своей конторе и ломал голову, куда исчезли его деньги и как вернуть хотя бы часть. Он был вдовец, и что-то все были ему не по душе в этом беспорядочном западном городе. Миловидность и отзывчивость Лены очень его привлекали. Он говорил, что ее голос похож на голос южанки, и пользовался любым случаем услышать его. В ту весну он распорядился побелить и оклеить обоями комнаты Лены и даже установил у нее фаянсовую ванну вместо жестяной, которой довольствовались прежние жильцы. Пока шел ремонт, старый полковник частенько заглядывал к Лене, чтобы выяснить, чего ей еще хотелось бы. Лена со смехом рассказывала мне, как Ордински — так звали соседа-поляка — однажды вечером предстал перед ней и заявил, что если квартирный хозяин ей досаждает своими заботами, он быстро положит этому конец.

— Прямо не знаю, что делать с этим Ордински, — качала Лена головой, — какой-то странный. Я вовсе не хочу, чтобы он надерзил доброму старичку полковнику. Конечно, Рэли хоть кого заговорит, но ему, наверно, скучно. По-моему, он тоже Ордински недолюбливает. Намекнул, что если кто из соседей мне мешает, я могу жаловаться прямо ему.

Раз субботним вечером Лена угощала меня ужином, как вдруг послышался стук в дверь и в комнату вошел поляк, без пиджака, но в парадной рубашке и при воротничке. Принц припал к полу и зарычал как дог, а гость стал извиняться и сказал, что, вероятно, ему не следовало появляться в таком виде, но он просит Лену одолжить ему несколько булавок.

— Да входите же, входите, мистер Ордински, что у вас там стряслось? Лена закрыла за ним входную дверь. — Ну-ка, Джим, утихомирь Принца.

Я щелкнул спаниеля по носу, а Ордински тем временем начал объяснять, что давно уж не надевал парадный костюм и сегодня, когда ему надо участвовать в концерте, жилет у него на спине лопнул по шву. Может, сколоть его пока что булавками, а потом он снесет его портному.

Лена взяла поляка за локоть и заставила повернуться. Увидев длинную прореху, она рассмеялась:

— Ну нет, тут булавки не помогут! Слишком долго этот жилет лежал у вас сложенный по шву, вот материя и протерлась. Снимайте-ка его. Я подошью кусок шелковой подкладки, это займет минут десять, не больше. — И подхватив жилет, она скрылась в мастерской, оставив меня наедине с поляком, который стоял у двери как истукан. Он скрестил руки на груди и уставился на меня темными горящими глазами, которые чуть косили. Голова его по форме напоминала шоколадное драже, а на заостренной макушке топорщились сухие, желтые как солома волосы. Раньше, когда я проходил мимо него, он только невнятно бормотал что-то, поэтому я крайне удивился, когда он вдруг обратился ко мне.

— Мисс Лингард — молодая дама, к которой я питаю самое, самое глубокое уважение, — надменно произнес он.

— Я тоже, — холодно ответил я.

Он не обратил внимания на мои слова и, стоя по-прежнему со скрещенными руками, начал, будто упражняя пальцы, быстро постукивать ими по предплечьям.

— Сердечная доброта, возвышенные чувства, — продолжал он, устремив взор в потолок, — не находят понимания в здешних местах. Самые благородные качества подвергаются осмеянию. Мальчишки студенты, эти самонадеянные зубоскалы и невежды, знают ли они, что такое деликатность!

Я сдержал улыбку и постарался ответить как можно серьезнее:

— Если вы имеете в виду меня, мистер Ордински, то я уже давно знаком с мисс Лингард и, по-моему, всегда ценил ее доброту. Мы земляки, вместе выросли.

Он медленно перевел взгляд с потолка на меня.

— Должен ли я понять ваши слова так, что вы дорожите честью этой молодой дамы? Что вы не намерены скомпрометировать ее?

— Знаете, мистер Ордински, у нас здесь такие слова не в ходу. Если девушка сама зарабатывает себе на жизнь, почему бы ей не пригласить на ужин студента? Никто не станет говорить о ней дурно. Нас такие вещи не смущают.

— Значит, я неверно судил о вас? Приношу извинения, — он церемонно поклонился. — У мисс Лингард, — продолжал он, — чересчур доверчивая душа. Суровая жизнь ее ничему не научила. Что до нас с вами, то, как говорится, noblesse oblige[15]. — И он пристально посмотрел на меня.

Вернулась Лена с жилетом.

— Когда соберетесь уходить, покажитесь. Я ведь никогда не видела вас при полном параде, — сказала она поляку, прикрывая за ним дверь.

Через несколько минут Ордински появился снова, неся футляр со скрипкой, — шея его была закутана в теплое кашне, на костлявых руках — толстые шерстяные перчатки. Лена сказала ему что-то ободряющее, и он удалился с таким важным видом, будто он знаменитый артист, мы просто со смеху покатились, едва за ним закрылась дверь.

— Бедняга, — снисходительно заметила Лена, — он все принимает близко к сердцу.

С того вечера Ордински стал относиться ко мне по-приятельски и держался так, будто мы понимаем друг друга с полуслова. Он написал гневную статью, в которой бичевал музыкальные вкусы местной публики, и попросил меня оказать ему великую услугу — вручить эту статью редактору утренней газеты. Если же редактор откажется поместить статью, я должен заявить, что ему придется иметь дело «с Ордински лично». Поляк предупредил, что не изменит в статье ни единого слова, даже если из-за этого лишится всех учеников. Когда статья появилась в газете — со множеством опечаток (по мнению Ордински, намеренных), — никто ни разу не упомянул о ней, но он испытывал удовлетворение от мысли, что жители Линкольна покорно проглотили характеристику: «грубые варвары».

— Видите, — говорил он мне, — там, где нет истинного рыцарства, нет и amour-propre[16].

Теперь, когда я встречал его в городе, мне казалось, что он еще высокомерней задирает голову, еще уверенней подымается на крыльцо к своим ученикам и звонит в дверь. Он сказал Лене, что никогда не забудет, как я поддержал его, когда он «был под обстрелом».

И все это время я, разумеется, бездельничал. Лена не давала мне сосредоточиться. Учение перестало меня интересовать. Я развлекался с нею и Принцем, слушал Ордински, катался в коляске со старым полковником, проникшимся ко мне нежностью и любившим поговорить о Лене и о «знаменитых красотках», которых он знавал в молодости. Он, Ордински и я — все мы были влюблены в Лену.

В конце мая Гастону Клерику предложили место преподавателя в Гарвардском университете, и он согласился. Он посоветовал и мне перевестись осенью в Гарвард и закончить университетский курс там. Ему стало известно про Лену — не от меня, конечно, — и разговор у нас был серьезный.

— Здесь вы ничего не будете делать. Вам надо либо бросить занятия и поступить на службу, либо перейти в другой университет и начать учиться заново, но уже как следует. Пока вы развлекаетесь с этой хорошенькой норвежкой, вам не взять себя в руки. Я видел вас с нею в театре. Она очень мила и, насколько я могу судить, крайне легкомысленна.

Клерик написал дедушке, что хотел бы взять меня с собой на Восток. К моему удивлению, дедушка ответил, что я могу ехать, если хочу. В тот день, когда я получил его письмо, я сам не знал, радоваться мне или огорчаться. Весь вечер я сидел дома и размышлял. Я даже постарался убедить себя, что стою у Лены поперек дороги — ведь так хочется чувствовать себя благородным! — не будь меня, ей не с кем было бы проводить время, она вышла бы замуж и обеспечила свое будущее.

На следующий вечер я отправился к Лене. Она полулежала на тахте у окна — одна нога была обута в огромный шлепанец. Неловкая девчушка, которую Лена недавно взяла в мастерскую, уронила ей на ногу утюг. На столе рядом с тахтой стояла корзиночка с первыми летними цветами, ее принес поляк, услышав о происшествии. Он всегда ухитрялся пронюхать обо всем, что случалось у Лены.

Лена рассказывала мне какие-то смешные сплетни об одной из своих заказчиц, но я прервал ее и приподнял корзинку с цветами:

— Смотри, Лена, этот старик в один прекрасный день сделает тебе предложение.

— А он уже делал, и не раз, — промурлыкала она.

— Да что ты? Даже после того, как ты ему отказывала?

— Он не обижается. По-моему, ему просто нравится об этом говорить. Все пожилые такие, поверь мне. Вообразят, что влюблены, и сразу вырастают в своих же глазах.

— Полковник на тебе женился бы завтра же. Но, надеюсь, ты за старика не пойдешь, даже за богатого?

Лена поправила подушку у себя за спиной и посмотрела на меня удивленно:

— С чего ты взял, что я собираюсь замуж? Я и не думаю.

— Чепуха, Лена. Девушки всегда так говорят, но ты сама понимаешь, это ерунда. Все красивые девушки вроде тебя непременно выходят замуж.

Она покачала головой:

— А я не выйду.

— Почему же? Почему ты так уверена? — настаивал я.

Лена засмеялась:

— Да просто-напросто зачем мне муж? Мужчины хороши, пока они ходят в друзьях, а едва женятся, становятся брюзжащими стариками, даже самые ветреные. Начинают учить, что хорошо, а что плохо, и изволь сидеть в четырех стенах. Лучше я буду делать глупости, когда захочу, и ни перед кем не стану отчитываться.

— Скоро ты почувствуешь себя одинокой. Такая жизнь быстро наскучит, и тебе захочется обзавестись семьей.

— Ну нет! Мне нравится быть одной. Ведь когда я поступила к миссис Томас, мне уже девятнадцать исполнилось, а у меня еще не было собственной кровати — мы всегда втроем спали. У меня для себя минуты не оставалось — я только и бывала одна, когда пасла.

Обычно Лена избегала вспоминать свою жизнь на ферме, а если вспоминала, то отделывалась двумя-тремя словами — шуткой или легкой насмешкой. Но в тот вечер ее, видно, одолевали мысли о прошлом. Она рассказала, что, сколько помнит себя маленькой, ей вечно приходилось качать тяжелых малышей, помогать стирать пеленки, отмывать младшим потрескавшиеся ручонки и физиономии. Дом остался в ее памяти местом, где полно детей, отец всегда ворчит, а больная мать завалена работой.

— Мама была не виновата. Она бы все сделала, чтоб нам жилось легче. Но разве это жизнь для девушки? С тех пор как мне пришлось пасти коров и доить их, от меня всегда несло хлевом. Белья у меня почти не было, а держала я его в коробке из-под печенья. Мыться могла только в субботу, когда все улягутся спать, да и то если не устану до смерти. Надо ведь было два раза сходить к ветряку за водой и согреть ее на плите. Пока вода грелась, надо было еще притащить из землянки корыто, в нем я и мылась посреди кухни. А потом надевала чистую рубашку и укладывалась в постель с двумя сестренками, но они-то не мылись, если только я их сама не выкупаю. Нет, не говори мне о семейной жизни: я ее досыта нагляделась.

— Но не все ведь так живут, — стоял я на своем.

— Почти все. Кто-то кому-то всегда житья не дает. А что это на тебя нашло, Джим? Боишься, что я заставлю тебя на себе жениться?

Тут я сказал ей, что уезжаю из Линкольна.

— Чего ты вдруг надумал? Разве тебе со мной плохо, Джим?

— Наоборот, слишком хорошо, — выпалил я. — Я только о тебе и думаю. И пока ты рядом, так и будет. Если я останусь в Линкольне, мне за дело не взяться. Ты сама понимаешь.

Я сел на тахту рядом с ней и уставился в пол. Все разумные объяснения вылетели у меня из головы.

Лена придвинулась ко мне, и на этот раз в ее тоне не было той недосказанности, которая меня задевала.

— Не надо мне было все это затевать, да? — прошептала она. — Не надо было приходить к тебе тогда, в первый раз. Но мне так хотелось! Меня, видно, всегда к тебе тянуло. Не знаю с чего, может, из-за Антонии — вечно она твердила, чтоб я не заводила с тобой ничего такого. Но я долго тебя не трогала, правда?

Очень она была мила с теми, кого любила, эта Лена Лингард!

В конце концов, поцеловав меня нежным, долгим, как бы отстраняющим от себя поцелуем, она велела мне уходить.

— Но ведь ты не жалеешь, что я отыскала тебя? — прошептала она. — Это само собой получилось. Мне всегда хотелось быть твоей первой любовью. Ты был такой занятный мальчуган!

Лена всегда целовала меня будто в последний раз — будто, покорно смирившись, расставалась со мной навсегда. До моего отъезда из Линкольна мы прощались еще много раз, но Лена ни разу не пыталась помешать мне уехать или удержать меня.

— Ты уедешь, но пока ведь ты еще здесь, правда? — приговаривала она.

Глава моей жизни в Линкольне закончилась внезапно. На несколько недель я съездил к деду и бабушке, потом навестил родных в Виргинии, а после этого встретился в Бостоне с Клериком. Мне тогда было девятнадцать лет.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИСТОРИЯ ДОЧЕРИ ПИОНЕРОВ

1

Спустя два года после отъезда из Линкольна я окончил Гарвардский университет. Перед тем как приступить к изучению права, я поехал на летние каникулы домой. В первый же вечер, услыхав о моем приезде, к нам пришли миссис Харлинг, Френсис и Салли. Казалось, все было как прежде. Бабушка с дедом почти не постарели. Френсис вышла замуж, и они с мужем вели дела Харлингов в Черном Ястребе. Сидя с ними в бабушкиной гостиной, я с трудом мог поверить, что уезжал отсюда. Но была одна тема, которую мы обходили весь вечер.

После того как мы расстались с миссис Харлинг у ее калитки, я пошел проводить Френсис, и она спросила без обиняков:

— Ты, конечно, слышал про бедную Антонию?

«Бедная Антония! Только так ее теперь и называют!» — с горечью подумал я. Я сказал, что бабушка написала мне, как Антония собралась замуж за Ларри Донована, как поехала туда, где он служил, как он бросил ее, а у нее родился ребенок. Вот все, что я знаю.

— Да, он на ней так и не женился, — подтвердила Френсис. — Я не видела ее с тех пор, как она вернулась. Она живет дома, на ферме, и в городе почти не бывает. Один раз привозила ребенка показать маме. Боюсь, она теперь всю жизнь будет гнуть спину на Амброша.

Я старался не думать об Антонии. Ведь она так горько меня разочаровала! Мне было обидно, что ее теперь все жалеют, а вот Лена Лингард, которой всегда прочили всякие беды, стала модной портнихой в Линкольне, и о ней в Черном Ястребе говорят с уважением. Лена, если ей приходила охота, могла подарить кому-нибудь свое сердце, но головы никогда не теряла, помнила о деле и пробила себе дорогу в жизни.

В тот мой приезд все отзывались о Лене благосклонно, но осуждали Тину Содерболл, которая год назад, никому ничего не сказав, отправилась искать счастья на Запад. Кто-то из местных молодых людей, вернувшийся недавно из Сиэтла, привез известие, что Тина поехала на океанское побережье вовсе не наобум, как все думали, а с вполне определенными планами. Оказалось, что один делец, обычно останавливавшийся во время своих разъездов у миссис Гарднер, владел несколькими пустующими домами в районе Сиэтлского порта и предложил Тине один из них, чтобы она могла начать дело. Тина устроила в доме меблированные комнаты для моряков. Теперь, говорили в Черном Ястребе, песенка Тины спета. Пусть даже дом этот пока что слывет приличным, долго так не протянется — все матросские ночлежки одинаковы.

Думая об этом, я вдруг сообразил, что знаю Тину гораздо хуже, чем остальных девушек. Я помнил, как она резво порхала по столовой миссис Гарднер на высоких каблучках, разнося большие подносы, заставленные тарелками, довольно-таки дерзко поглядывая на щеголеватых коммивояжеров и презрительно на невзрачных — эти так ее боялись, что не отваживались попросить второй кусок пирога с подноса. Мне подумалось, что матросы в Сиэтле тоже, верно, побаиваются Тину. Но до чего удивились бы мы, если бы, сидя на веранде у Френсис Харлинг и разговаривая о Тине, узнали вдруг, какое ее ждет будущее! Никому из юношей и девушек, выросших вместе с ней в Черном Ястребе, не выпала на долю такая бурная жизнь, никто так разительно не преуспел!

Вот что произошло с Тиной. Пока она в Сиэтле заправляла своим домом для моряков, на Аляске открыли золото. Золотоискатели и матросы возвращались с Севера с удивительными рассказами и с кисетами, полными золота. Тина видела это золото и взвешивала его на ладони. Тогда-то в ней и проснулась отвага, о которой никто раньше не подозревал. Она продала свой приют для моряков и, уговорив какого-то плотника с женой, отправилась с ними в Серкл. В метель они добрались до Скагуэйя; на санях, запряженных собаками, переправились через Чилкут и поплыли по Юкону на плоскодонках. В тот самый день, когда они достигли Серкл, туда пришли индейцы-сиваши и рассказали, что дальше по Юкону у одного из ручьев в Клондайке есть богатая золотая жила. Через два дня Тина, ее друзья и почти все жители Серкл-Сити двинулись в Клондайк на последнем пароходе, который шел вверх по Юкону, пока реку не сковало льдом. Высадившиеся с этого парохода и основали город Доусон. Через несколько недель в лагере было полторы тысячи не имеющих крова золотоискателей. Тина и жена плотника взялись готовить им еду в одной из палаток. Старатели выделили Тине клочок земли, и плотник выстроил из бревен небольшую гостиницу. В ней Тина иногда кормила по сто пятьдесят человек за день. Золотоискатели на самодельных лыжах приходили к Тине со своих участков, расположенных за двадцать миль, покупали свежий хлеб и расплачивались золотом.

В ту зиму Тина приютила у себя в гостинице одного шведа, который отморозил ноги, пытаясь ночью в пургу добраться до своей хижины. Бедняга считал великим счастьем, что о нем заботится женщина, да еще говорящая на его родном языке. Когда ему сказали, что ступни придется ампутировать, он ответил, что лучше бы ему умереть во время операции, — как прожить рабочему человеку в этом суровом мире без ног? Он действительно не перенес операции, но успел завещать Тине Содерболл свою заявку на ручье Ханкер. Тина продала гостиницу, вложила половину денег в строительство, развернувшееся в Доусоне, а на остальные принялась разрабатывать свой участок. Удалившись в глушь, она жила на этом клочке земли. Скупала участки у отчаявшихся, обменивала их или продавала с процентами.

Проведя в Клондайке почти десять лет, Тина нажила значительное состояние и переселилась в Сан-Франциско. В 1908 году я встретил ее в Солт-Лейк-Сити. Это была худощавая, очень хорошо одетая женщина, очень сдержанная, с суровым лицом. Как ни странно, она чем-то напоминала миссис Гарднер из Черного Ястреба, у которой служила много лет назад. Тина рассказала мне кое-какие из своих захватывающих дух приключений в стране золота, но все это ее уже не волновало. Она чистосердечно призналась, что теперь, кроме денег, почти ничем не интересуется. Лишь о двух людях она говорила с теплом — о шведе Йонссоне, завещавшем ей свою заявку, и о Лене Лингард. Она убедила Лену переехать в Сан-Франциско и открыть там мастерскую.

— Линкольн для нее не место, — сказала Тина, — в таком городишке о Лене всегда будут сплетничать. А Сан-Франциско ей как раз подходит. Заказчицы у нее из хорошего круга. Лена все такая же! Бесшабашная, но головы не теряет. Единственная из моих знакомых, кто нисколько не постарел. Я довольна, что Лена здесь: она так умеет всему радоваться. Она и за мной следит, не дает мне ходить обтрепанной. Покажется ей, что мне нужно новое платье, она его смастерит, пришлет мне на дом — и уж счет такой приложит, будьте спокойны!

Тина слегка прихрамывала. Участок на ручье Ханкер взимал дань со своих владельцев. Как и бедняга Йонссон, Тина пострадала от внезапной перемены в погоде. Она лишилась трех пальцев на одной из своих хорошеньких ножек, которые так бойко переступали когда-то по тротуарам Черного Ястреба в полосатых чулках и остроносых туфельках. О своем увечье Тина упомянула вскользь — видно, оно для нее мало значило. Успех принес ей удовлетворение, но не дал счастья. Она казалась человеком, в котором навсегда угас интерес к жизни.

2

В то лето, вскоре после возвращения домой, я уговорил бабушку и деда сфотографироваться и однажды утром пошел к фотографу договориться о съемке. Ожидая, пока он выйдет из своей затемненной рабочей комнаты, я разглядывал снимки на стенах, пытаясь найти знакомых: здесь были девушки, наряженные по случаю окончания школы, женихи и невесты, державшиеся за руки, и целые семьи — по три поколения сразу. В глаза мне бросился один из унылых «цветных портретов» в тяжелой раме, какие обычно висят в гостиной фермерского дома; на нем был изображен большеглазый младенец в коротком платьице. Вышел фотограф и смущенно, как бы извиняясь, засмеялся.

— Это дочка Тони Шимерды. Помните Тони? Ее еще называли когда-то Тони Харлингов. Жаль ее! Но ребенком своим она гордится, о дешевой раме и слышать не хотела. Брат ее, наверно, приедет за портретом в субботу.

Я ушел с мыслью, что мне нужно обязательно повидаться с Антонией. Всякая другая девушка на ее месте скрывала бы своего ребенка, но Тони, разумеется, понадобилось, чтобы портрет ее дочки вывесили в городской фотографии, да еще в золоченой раме! Как это на нее похоже! Я бы ее простил, говорил я себе, но как она могла поступиться всем ради такого ничтожного человека!

Ларри Донован, служивший кондуктором на пассажирских поездах, был из тех железнодорожных «аристократов», кто всегда боится, как бы их не попросили закрыть окно, и если к ним обратятся с просьбой о столь не подобающей их рангу услуге, они молча указывают пальцем на кнопку для вызова проводника. Даже идя по улице, где такие просьбы не могли угрожать его достоинству, Ларри напускал на себя надменный начальственный вид. Когда поездка заканчивалась, он, надев шляпу и спрятав в саквояж из крокодиловой кожи фуражку, независимо выходил из вагона вместе с пассажирами, шел прямо в станционное здание и переодевался. Ему было чрезвычайно важно, чтобы никто не видел его в форменных синих брюках после того, как он покинул поезд. С мужчинами он обычно вел себя холодно и отчужденно, но с женщинами держался с молчаливой проникновенной фамильярностью — для каждой особое рукопожатие и при этом выразительный, неотрывный взгляд. Он ловко завоевывал их доверие — и замужних, и незамужних, прогуливался с ними при луне, сетовал, какую совершил ошибку, не поступив на службу в контору железнодорожной компании, и доказывал, что куда лучше исполнял бы обязанности главного кассира в Денвере, чем грубиян, занимающий эту должность. Всем своим возлюбленным Ларри доверял деликатную тайну о своих неоцененных достоинствах, и ему всегда удавалось пробудить в какой-нибудь наивной душе жалость к себе.

Подходя к дому в то утро, я увидел, что миссис Харлинг окапывает в саду рябину. Лето стояло сухое, сына, который мог бы ей помочь, не было. Чарли служил на военном корабле и плавал где-то в Карибском море. Я вошел в калитку — с каким удовольствием я отворял ее в прежние дни; мне приятно было прикасаться к ней. Взяв лопату, я начал рыхлить землю под деревом, а миссис Харлинг, присев на крыльцо, рассказывала об иволгах, поселившихся на рябине.

— Миссис Харлинг, — прервал я ее, — мне бы очень хотелось узнать, из-за чего все-таки у Антонии расстроилась свадьба.

— Почему бы тебе не съездить к вдове Стивенс, что арендует ферму у твоего дедушки? Она знает об этом больше других. Она помогала Антонии готовиться к свадьбе, она ее и встречала, когда Тони вернулась домой. Помогала и когда родился ребенок. Она тебе обо всем расскажет. Ведь вдова Стивенс любит поболтать, да и память у нее завидная.

3

Первого или второго августа, взяв лошадь с двуколкой, я поехал в прерию проведать вдову Стивенс. Пшеницу уже убрали, и на горизонте там и сям подымались темные дымки — это работали паровые молотилки. Бывшие пастбища теперь распахали и засеяли пшеницей и кукурузой, красная трава начала исчезать, все вокруг выглядело иначе. Там, где раньше стояли старые лачуги, теперь были деревянные дома, большие красные амбары, фруктовые садики — все говорило о том, что дети здесь счастливы, женщины довольны, а мужчины сознают, что наконец-то в их жизнь пришла удача. Ветреные весны и сменявшие их знойные летние месяцы разрыхлили и обогатили почву этого высокого плоского края, и земля платила людям, вложившим в нее столько труда, все более богатыми урожаями. Эти перемены казались мне прекрасными и закономерными, наблюдать их было все равно что следить за развитием великого человека или великой идеи. Я узнавал каждое дерево, каждый песчаный откос, каждую извилистую лощину. Оказалось, я помню мельчайшие особенности этой местности, как помнят черты знакомого лица.

Когда я подъехал к нашей старой ветряной мельнице, вдова Стивенс вышла мне навстречу. Она была высокая, очень крепкая и смуглая, как индианка. В детстве мне всегда казалось, что ее большая голова похожа на голову римского сенатора. Я сразу объяснил ей, зачем приехал.

— Но ты у нас переночуешь, Джимми? Тогда поговорим после ужина. А то покуда я с работой не управлюсь, мне ничто на ум нейдет. Горячий кекс к ужину тебя не отпугнет? Некоторые этого теперь не признают.

Привязывая лошадь, я услышал вопль петуха. Я взглянул на часы и вздохнул: было три, а в шесть меня будут потчевать этим беднягой.

После ужина мы с миссис Стивенс поднялись наверх в нашу старую гостиную, а ее молчаливый, неулыбчивый брат остался внизу читать сельскохозяйственную газету. Все окна были настежь. Бледная летняя луна светила в небе, колесо мельницы лениво качало воду под легким ветром. Моя хозяйка опустила лампу на подставку в углу и прикрутила фитиль — уж очень было душно. Она села в свое любимое кресло-качалку и придвинула под уставшие ноги скамеечку.

— Мозоли мне житья не дают, старею, Джим, — благодушно вздохнула она. Она сидела, чинно сложив руки на коленях, будто на каком-нибудь, собрании.

— Значит, ты хочешь узнать про нашу милую Антонию? Правильно сделал, что ко мне заглянул. Я присматривала за ней, как за родной дочерью.

В то лето, когда она приехала сюда сшить себе кой-чего к свадьбе, она чуть ли не каждый день ко мне бегала. У Шимердов-то швейной машины не было, вот она здесь и строчила. Я показала ей, как подрубать, помогала кроить и делать примерку. Сидит, бывало, за машинкой у окна, жмет на педаль как заведенная — она ведь сильная — и знай распевает свои чудные чешские песни, будто счастливее ее на земле нет никого.

«Антония, — говорила я ей, — не гони ты так машинку! Этим время не ускоришь». Ну, она рассмеется, ненадолго замедлит ход, а потом снова забудется и давай жать на педаль, и опять песню затянет. Никогда не видела, чтоб девушка так старалась, очень уж ей хотелось хорошенько подготовиться к семейной жизни. Харлинги подарили ей красивое полотно на скатерти, а Лена Лингард прислала всякой всячины из Линкольна. Вот мы с ней и подрубали скатерти, наволочки да простыни. А старая миссис Шимерда столько навязала дочери кружев для белья! Тони мне все рассказывала, как и что она у себя в доме устроит. Даже серебряные ложки с вилками купила и хранила их в сундуке. И все-то упрашивала брата съездить на почту. Жених ей тогда часто писал, с разных станций письма приходили — со всего маршрута.

Беспокойства у нее с того начались, что он написал, будто его на другую линию переводят и что им, видно, придется поселиться в Денвере. Тони тогда сказала: «Привыкла я жить на ферме. Вряд ли сумею стать для него хорошей хозяйкой в городе. Я хотела завести цыплят, а может, и корову». Ну, правда, скоро она снова повеселела.

Наконец он написал, когда ей выезжать к нему. Она прямо сама не своя была. Распечатала письмо и прочла в этой самой комнате. Я догадалась, что она уже начала трусить от долгого ожидания, только виду не подавала.

А потом пошли великие сборы. Вроде это в марте было, если память меня не подводит: грязь непролазная, слякоть, дороги развезло, не знали, как ее вещи в город переправить. И тут, я тебе скажу, Амброш сделал все, как положено. Съездил в Черный Ястреб и купил сестре набор столового серебра в красной бархатной коробке — как раз то, что ей надо было. И еще дал денег триста долларов — я сама чек видела. Он все те годы, что она работала, деньги ее не тратил, по справедливости поступал. Я в этой комнате руку ему пожала: «Молодец, Амброш, ведешь себя как мужчина. Рада это видеть, сынок».

В промозглый холодный день повез он Тони с ее тремя сундуками в Черный Ястреб к ночному денверскому поезду, а ящики вперед послали. У нашего крыльца Амброш остановил повозку, и Антония забежала проститься. Обняла меня, расцеловала. «За все, за все, — говорит, — спасибо». До того была счастливая, то смеется, то плачет, а румяные щеки мокрые от дождя.

Оглядела я ее и говорю: «Такая красавица любому под стать».

Она рассмеялась, прошептала: «Прощай, милый дом!» — быстро так — и бросилась к повозке. Это она, видно, не только со мной прощалась, а и с тобой, и с бабушкой твоей, вот почему я тебе так подробно рассказываю. Здесь она всегда находила пристанище.

Ну, а через несколько дней получили мы от нее письмо; писала, что доехала она до Денвера хорошо, он ее встретил. Скоро поженятся. Написала, что сперва он хочет добиться повышения. Мне это не понравилось, но я ничего не сказала. На следующей неделе Юлька получила открытку, что у Тони «все хорошо, и живет она счастливо». А после этого от нее ни слова. Прошел месяц, и миссис Шимерда начала тревожиться. Амброш на меня не глядел, будто это я его сестре жениха подбирала да сватала их.

И вот брат мой Уильям приходит раз вечером домой и говорит, что, возвращаясь с поля, встретил наемную коляску, она быстро катила из города по западной дороге. Рядом с возницей сундук привязан, сзади другой. А в коляске сидела какая-то закутанная женщина, только, хоть она и была вся в шалях, брату показалось, что это Антония Шимерда, или теперь уже Антония Донован.

На другое утро я попросила брата отвезти меня к Шимердам. Я могла бы и пешком сходить, да ноги у меня уже не те, что раньше, вот я и берегу силы. Перед домом Шимердов, вижу, веревки все завешаны бельем, хотя была середина недели. А как мы подъехали ближе, у меня сердце упало — ведь это висит, полощется на ветру белье, над которым мы так старались. Выскочила было Юлька с тазом отжатых простыней, да как увидела нас, будто испугалась, обратно в дом кинулась. Когда я туда вошла, Антония стояла над корытом, кончала большую стирку. Миссис Шимерда занималась своим делом, только все бормотала что-то, ворчала себе под нос. На нас и глазом не повела. А Тони обтерла руки фартуком, протянула мне их и смотрит в глаза твердо, только печально. Я ее обняла, но она сразу высвободилась: «Не надо, — говорит, — миссис Стивенс, не то я расплачусь, а я плакать не хочу».

Я ей шепнула, чтоб она вышла со мной во двор. Знала, что при матери она говорить не станет. Она послушалась и повела меня к огороду, даже головы не покрыла.

Тут она мне так просто и вроде спокойно говорит: «Я, миссис Стивенс, замуж не вышла, а надо было».

«Дитя мое, — ахнула я, — что же стряслось? Расскажи мне, не бойся».

Она села на пригорок, так, чтобы из дома нас не видно было: «Он от меня сбежал, — говорит, — я и не знаю, думал ли он когда-нибудь на мне жениться».

«Так что, он и работу бросил? Уехал совсем из наших краев?» спрашиваю.

«А он уже и так не работал. Его уволили, занесли в черный список за жульничество, он наживался на билетах. Я этого не знала. Все думала, что к нему придираются. Когда я туда приехала, он болел. Только что из больницы вышел. Жил со мной, пока у меня деньги не кончились, и тут я увидела, что он и не думает на работу устраиваться. А потом он однажды ушел и не вернулся ко мне. Я все ходила, искала его, пока один славный парень на станции не посоветовал мне бросить это дело. Сказал, что, видно, Ларри пошел по плохой дорожке и ждать его нечего. По-моему, он уехал в Мексику. Там кондукторы быстро богатеют, местные платят им за полбилета, а они им билеты не дают, деньги оставляют себе, облапошивают компанию. Ларри мне часто рассказывал о тех, кто вот так разбогател».

Я, конечно, спросила, почему она сразу на гражданском браке не настояла, тогда у нее были бы хоть какие-то права. Она, бедняжка, опустила голову на руки и сказала: «Сама не знаю, миссис Стивенс. Видно, у меня терпение кончилось, столько-то ждать! Я все думала — увидит он, как я о нем забочусь, и останется со мной».

— Знаешь, Джимми, села я рядом с ней на пригорке да как заплачу! Разревелась, будто девчонка. Ничего не могла поделать. У меня просто сердце разрывалось. А дело было в мае, и день теплый, погожий, и ветерок, и жеребята на пастбищах скачут, но я себя не помнила от горя. Моя Антония, такая добрая, такая хорошая, вернулась домой опозоренная! А Лена Лингард ведь всегда была непутевая, что ни говори, но теперь вон как изменилась, каждое лето приезжает сюда разодетая в шелка да бархат и матери своей помогает. Конечно, всяко бывает, только ты сам знаешь, Джим Берден, какие разные эти девушки. И вот, нате вам, хорошая-то и попала в беду! Ну чем мне было ее утешить? Я дивилась только, что сама она так спокойна. Когда мы пошли к дому. Тони остановилась пощупать белье, хорошо ли сохнет, и ей, видно, приятно было, что оно такое белое, — сказала мне, что в Денвере они жили в кирпичном доме, там и постирать-то негде.

Когда я Антонию в следующий раз увидела, она пахала участок под кукурузу. Всю ту весну и лето она делала мужскую работу на ферме, как будто так и надо. У Амброша других помощников не было. Бедный Марек уже давно стал буйным, и его отправили в лечебницу. Так мы и не увидели тех красивых платьев, что Тони себе нашила. Она их даже из сундука не вынимала. Держалась всегда ровно, спокойно. Люди уважали ее за усердие и старались делать вид, будто ничего не случилось. Болтать-то, конечно, болтали, но если б она заносилась, судачили бы еще больше. А она была такая тихая, такая прибитая, что ни у кого язык не поворачивался ее попрекать. Никуда она не ходила. Даже ко мне за все лето ни разу не собралась. Я сначала обижалась, а потом подумала, что ей этот дом, верно, слишком многое напоминает. Я старалась сама к ним забежать при случае, да только, когда Тони возвращалась домой с поля, я как раз была здесь занята. Говорила она все о зерне да о погоде, будто у нее других забот и нет, а если я приду, бывало, поздно вечером, она уж прямо с ног валится от усталости. И зубы ее тогда донимали, то один заболит, то другой, так и ходила почти все время с распухшей щекой. А в Черный Ястреб к врачу ехать не хотела, боялась кого-нибудь из знакомых встретить. С Амброша все его благородство давно слетело, он вечно был мрачный. Я ему раз сказала, что Антонии, мол, нельзя столько работать, совсем она умучена. А он ответил: «Если вздумаете вбивать ей это в голову, лучше к нам не ходите». Ну, я и не стала ходить.

Антония проработала всю жатву и всю молотьбу, только к соседям теперь стеснялась наниматься, не то, что раньше, когда была молодая и беззаботная. Я ее почти и не видела до самой осени, а тогда она стала пасти скот на свободных пастбищах к северу отсюда, недалеко от большой колонии луговых собачек. Иногда идет она со стадом через западный холм, я выбегу ей навстречу и провожу немного. В стаде у Амброша было тридцать голов, а осень выдалась засушливая, травы мало, вот она их так далеко и гоняла.

Погода стояла ясная, теплая, и Антония рада была побыть одна. Пока бычки пасутся, она сядет на травку и часами греется на солнце. Иногда я выкраивала минутку проведать ее, если она не слишком далеко забиралась.

Однажды она мне сказала: «Надо бы мне плести кружева или вязать, как Лена, бывало. Но только возьмусь за работу, начинаю глазеть вокруг и забываю про рукоделие. Кажется, совсем недавно мы с Джимом Берденом здесь играли. А тут на холме я и сейчас могу показать те места, где любил стоять отец. Мне иногда думается, я долго не проживу, вот я и стараюсь вдоволь насладиться каждым денечком».

Пришла зима, и Антония стала ходить в сапогах, в длинном мужском пальто и в мужской фетровой шляпе с большими полями. Я, бывало, смотрела, как она проходит мимо, и вот заметила, что походка у нее стала тяжелая. Однажды в декабре посыпал снег. Уже к вечеру вижу — Антония гонит свое стадо домой по холму. Снег валил густо, она шла, наклонившись вперед, и такой казалась одинокой, хуже, чем всегда. «Надо же, — сказала я себе, — что-то Тони припозднилась. Пока она загонит скот в хлев, уже совсем темно будет». Меня прямо за душу взяло, до чего она была несчастная — видно, не могла подняться и собрать стадо вовремя.

В тот самый вечер все и случилось. Пригнала она скот домой, заперла в хлеву, прошла к себе в комнату за кухней и закрылась. И там одна-одинешенька, не позвав никого, не застонав, легла на кровать, да и родила ребеночка.

Я накрывала к ужину, как вдруг старая миссис Шимерда, совсем запыхавшись, скатилась с лестницы в наш подвал и закричала:

«Ребенок! Родила ребенок! Амброш злой, как дьявол!»

Мой брат Уильям — человек, конечно, терпеливый. Он как раз собрался поесть горячего после целого дня в поле. Так он слова не сказал, встал, пошел в конюшню и запряг лошадей. Доставил нас к Шимердам — быстрее нельзя. Я сразу бросилась к Антонии и начала хлопотать вокруг нее, а она лежит, не открывая глаз, и на меня никакого внимания. Старуха налила теплой воды в таз, хотела искупать младенца. Я поглядела, поглядела и говорю ей громко:

«Миссис Шимерда, это едкое желтое мыло и близко к девочке не подносите. У нее вся кожица облезет», — рассердилась даже.

«Миссис Стивенс, — позвала меня Антония, — посмотрите у меня сверху в сундуке, там есть хорошее мыло».

Это были ее первые слова.

Запеленала я девочку и вынесла показать Амброшу. Он бормотал что-то, сидя за плитой, и даже глаз не поднял: «Лучше бы ее сразу кинуть в кадку с дождевой водой», — говорит.

«Вот что, Амброш, — сказала я, — в этой стране есть законы, не забывай об этом. Я свидетель, что ребенок родился здоровый и крепкий, и я пригляжу, чтоб с ним ничего не стряслось».

До сих пор горжусь, что осадила его.

Ну, дети тебя вряд ли интересуют, но дочка у Антонии росла здоровой. Антония сразу полюбила ее и никогда не стыдилась — будто носила кольцо на пальце. Сейчас девочке год восемь месяцев, и я бы хотела, чтоб за другими детьми так ухаживали! Антонию сам бог создал быть матерью. Хорошо бы ей выйти замуж и обзавестись семьей, да не знаю, получится ли что теперь.

Ночь я провел в той самой комнате, где жил мальчиком, в окно веял летний ветер, принося запах созревших хлебов. Я не мог заснуть и смотрел, как луна освещает крышу конюшни, стога и пруд, как черной тенью вырисовывается на синем небе старая ветряная мельница.

4

На следующий день я пошел к Шимердам. Юлька показала мне девочку и сказала, что Антония на южном участке копнит пшеницу. Я полями спустился к ней, и Тони заметила меня еще издали. Она оперлась о вилы и, стоя у копен, смотрела на меня, пока я подходил. Как поется в старой песне, мы встретились молча, едва не заплакав. Ее теплая рука сжала мою.

— Я так и думала, что ты придешь, Джим. Мне вчера сказали, что ты у миссис Стивенс. Я тебя весь день поджидаю.

С тех пор, как я видел ее в последний раз, она похудела и, как выразилась вдова Стивенс, выглядела «умученной», но в лице ее появилась какая-то новая серьезность, а все еще яркий румянец говорил о природном здоровье и силе. Почему «все еще»? — промелькнуло у меня в голове; ведь, хотя и в моей, и в ее жизни столько всего случилось. Тони едва исполнилось двадцать четыре года.

Антония воткнула вилы в землю, и мы, не сговариваясь, двинулись к тому не тронутому плугом клочку земли на перекрестке дорог, где нам легче всего было поговорить друг с другом. Мы сели у провисшей проволоки, которая отделяла могилу мистера Шимерды от остального мира. Высокую красную траву здесь никогда не косили. Зимой она исчезала, а весной поднималась снова и теперь была густая и пышная, словно тропические растения, которыми украшают сад. Я вдруг заметил, что рассказываю Тони обо всем: как решил изучать право и поступил в Нью-Йорке в юридическую контору к одному из родственников моей матери, как прошлой зимой умер от воспаления легких Гастон Клерик и как это изменило мою жизнь. А Тони засыпала меня вопросами про моих друзей, про то, как я живу, про мои заветные мечты.

— Да, значит, ты навсегда от нас уедешь, — со вздохом сказала она. — Но я тебя все равно не потеряю. Вспомни моего отца — вот уж сколько лет он лежит здесь, а я ни с кем так прочно не связана. Для меня он всегда будет живой. Я все время с ним разговариваю, советуюсь. Чем старше делаюсь, тем он мне ближе, тем лучше я его понимаю.

Она спросила, привык ли я к большим городам:

— Я-то мучилась бы в городе. Умерла бы от тоски. Мне нравится жить там, где я знаю каждое дерево, каждый стог, где сама земля для меня как старый друг. Я хочу жить и умереть здесь. Отец Келли говорит, что каждый родится на свет для чего-то, и я знаю, что я должна делать. Буду стараться, чтоб моей дочке жилось лучше, чем мне. Я буду о ней заботиться, Джим.

Я сказал, что не сомневаюсь в этом:

— Знаешь, Антония, с тех пор как я отсюда уехал, я думал о тебе больше, чем о всех здешних знакомых. Как бы мне хотелось, чтоб ты была моей возлюбленной, женой или сестрой, матерью, все равно — кем только бывает женщина для мужчины. Я всегда о тебе помню, от тебя зависят все мои склонности, все, что мне нравится и что нет, — я сотни раз убеждался в этом, хоть сначала и не сознавал. Ты как бы часть меня самого.

Она обратила ко мне блестящие доверчивые глаза, и они медленно наполнились слезами.

— Как это может быть? Ведь у тебя столько друзей, а я так тебя огорчила! До чего же хорошо, Джим, что люди могут столько значить друг для друга! Как я рада, что мы с малых лет росли вместе. Жду не дождусь, чтоб моя дочка стала старше — буду ей тогда рассказывать обо всех наших проделках. Ты всегда будешь вспоминать меня, думая о прошлом, правда? По-моему, о прошлом никто не забывает, даже те, кто счастлив.

Мы возвращались домой полями, солнце громадным золотым шаром висело на западе, над самым горизонтом. Пока оно опускалось, на востоке всплывала луна, похожая на большое колесо, светло-серебряная, отливающая розовым, прозрачная, как мыльный пузырь или собственный призрак. Оба светила, задержавшись на разных концах небосвода, несколько минут взирали друг на друга через огромную плоскую равнину. В этом необычном освещении каждое деревцо, каждая копна пшеницы, каждый подсолнух и кустик молочая вытянулись и устремились к небу, даже борозды и рытвины в полях проступили особенно четко. Я опять услыхал древний зов земли, ощутил таинственные чары, которые исходят от полей, когда наступает ночь. Мне снова захотелось стать маленьким и чтоб мой жизненный путь тут и окончился.

Мы дошли до края поля, где дороги наши расходились. Я взял смуглые руки Антонии, прижал их к груди и опять почувствовал, какие они добрые, сильные и теплые, вспомнил, сколько хорошего они для меня сделали. Я долго стоял, прижав их к сердцу. Вокруг становилось все темней и темней, и мне приходилось вглядываться в ее лицо, которое я хотел навсегда сохранить в сокровенном уголке памяти, не заслоненным воспоминаниями о лицах других женщин, потому что для меня оно было самым дорогим и самым нужным.

— Я вернусь, — убежденно пообещал я, глядя на нее в мягких, сгущающихся сумерках.

— Может быть! — Я скорей почувствовал, чем увидел, что она улыбается. — Но даже если не вернешься, все равно ты всегда со мной, так же как мой отец. С вами мне не будет сиротливо.

Когда я шел домой по знакомой дороге, мне чудилось, что следом за мной бегут мальчик и девочка, как когда-то бежали за нами наши тени, и что я слышу, как они смеются и шепчутся, раздвигая траву.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

СЫНОВЬЯ КУЗАКОВ

1

Я обещал Антонии вернуться, но жизнь решила иначе, и сдержать свое слово я смог только через двадцать лет. Время от времени до меня доходили вести о ней; я узнал, что вскоре после нашей встречи она вышла замуж за молодого чеха, двоюродного брата Антона Елинека, слышал, что живут они бедно и у них много детей. Однажды, находясь за границей, я оказался в Чехии и послал Антонии из Праги открытки с видами ее родного городка. Через несколько месяцев от нее пришло письмо, в котором она писала, как зовут ее детей, сколько каждому из них лет и больше почти ничего; в конце письма стояла подпись — «Твой старый друг Антония Кузак». Когда я встретил Тину Содерболл в Солт-Лейк-Сити, она сказала, что Тони «все не везет», что муж ее не слишком крепкий и жизнь у Тони трудная. Может быть, я не ехал к ней так долго из трусости. Дела по нескольку раз в год приводили меня на Запад, и в каждый приезд меня тянуло задержаться в Небраске и проведать Антонию. Но я все откладывал встречу до следующей поездки. Мне не хотелось видеть ее постаревшей и сломленной; мысль об этом пугала меня. За двадцать лет жизни, полной забот, поневоле расстаешься со многими иллюзиями. Но иллюзий юности я терять не хотел. Некоторые воспоминания навсегда остаются живыми, и что бы ни происходило потом, они все равно самые дорогие для нас.

Наверно, я так и не съездил бы к Антонии, если бы не Лена Лингард. Два года тому назад я побывал летом в Сан-Франциско и навестил ее и Тину. Тина живет в особняке, а мастерская Лены помещается тут же за углом, в большом доме. Мне было интересно спустя столько лет поглядеть, как эти женщины ладят друг с другом. Тина время от времени проверяет финансовые дела Лены и советует ей, куда вложить деньги; Лена, судя по всему, заботится о том, чтобы Тина не стала чересчур скупой.

— Чего не выношу, — заявила она мне в присутствии Тины, — так это плохо одетых богатых женщин.

Тина хмуро усмехнулась и заметила, что сама-то Лена никогда не будет ни плохо одетой, ни богатой.

— И не надо! — благодушно бросила Лена.

Лена охотно рассказывала мне об Антонии и убеждала съездить к ней.

— Непременно съезди, Джим. Для нее это будет такой праздник. Не слушай Тину. Антон Кузак вовсе не так уж плох. Он тебе понравится. Конечно, он не добытчик, но Тони и не подошел бы слишком оборотистый. Дети у нее премилые, сейчас их, верно, уже десять или одиннадцать. По мне, такая громадная семья ни к чему, но для Тони это как раз то, что нужно. То-то она рада будет показать тебе их всех!

Возвращаясь на Восток, я сделал остановку в Хейстингсе, в Небраске, и, наняв вполне сносных лошадей и открытую коляску, пустился разыскивать ферму Кузака. Уже перевалило за полдень, когда я понял, что приближаюсь к цели своего путешествия. На невысоком холме справа я увидел большой фермерский дом, рядом красный амбар, окруженный ясенями, а вниз по холму к проезжей дороге спускались загоны для скота. Я придержал лошадей, размышляя, где мне лучше свернуть к ферме, как вдруг услышал тихие голоса. Впереди, в придорожных зарослях терновника, я увидел двух мальчиков, склонившихся над мертвой собакой. Младший, лет четырех или пяти, стоял на коленях, прижав руки к груди и горестно опустив коротко остриженную голову. Старший, положив руку ему на плечо, утешал его на языке, которого мне уже давно не приходилось слышать. Я остановил лошадей рядом с ними, и старший, взяв младшего за руку, подошел ко мне. Он тоже выглядел удрученным. Ясно было, что день для них выдался грустный.

— Вы сыновья миссис Кузак? — спросил я.

Младший даже головы не поднял, он был слишком подавлен своим горем, но брат его посмотрел на меня умными серыми глазами:

— Да, сэр.

— Вы живете там, на холме? Я еду повидаться с вашей матерью. Садитесь, я вас подвезу.

Старший мальчик посмотрел на хмурого братишку:

— Лучше мы пешими пойдем. Мы вам отворим ворота.

Я свернул на боковую дорогу, а мальчики молча пошли следом. Когда я поравнялся с ветряной мельницей, еще один паренек — кудрявый и босоногий выскочил из конюшни, чтобы привязать моих лошадей. Он был хорош собой, этот мальчишка: краснощекий, веснушчатый, с нежной кожей и рыжеватыми, спускающимися на шею завитками, густыми, как у барашка. В два счета он привязал моих лошадей и кивнул, когда я спросил, дома ли его мать. Потом взглянул на меня: на щеках у него от приступа беспричинного веселья проступили ямочки, и он взмыл на самый верх ветряной мельницы с такой быстротой, что я заподозрил пренебрежение к моей персоне. Идя к дому, я чувствовал, что сверху он следит за мной.

Из-под ног у меня с кряканьем и гоготом разбегались утки и гуси. Белые кошки грелись на солнце среди желтых тыкв, разложенных на ступенях веранды. Сквозь дверную сетку я заглянул в просторную светлую кухню с белым полом. В кухне стоял длинный стол, вдоль стены — ряд деревянных стульев, а в углу сверкала плита. Две девочки, болтая и смеясь, мыли в раковине посуду, а совсем маленькая девчушка в коротеньком фартучке, сидя на табуретке, баюкала тряпичную куклу. Когда я спросил, где их мать, одна из девочек выронила полотенце, пробежала через кухню, бесшумно переступая босыми ногами, и скрылась. Старшая, на которой были чулки и туфли, шагнула к двери мне навстречу. Она была плотная, черноволосая, с темными глазами, и держалась уверенно и спокойно.

— Входите, пожалуйста. Мама сейчас придет.

И не успел я сесть на придвинутый ею стул, как случилось чудо: в кухню вошла и остановилась передо мной Антония — крепкая, смуглая, с легкой сединой в каштановых волосах. Бывают такие тихие минуты, от которых сжимается сердце, и мужества тут нужно куда больше, чем в бурные, насыщенные страстями периоды. Я был потрясен — еще бы! Так всегда бывает, когда встречаешься с людьми через много лет, особенно если их жизнь была трудной и полной испытаний, как у этой женщины. Мы стояли, глядя друг на друга. Глаза, тревожно всматривавшиеся в меня, — это были глаза Антонии. Таких я больше ни у кого не встречал, хотя видел сотни разных лиц. И по мере того, как я вглядывался в Антонию, перемены, происшедшие с нею, становились менее заметными, а сходство с ней, прежней, проступало все отчетливей. Это была Антония — в полном расцвете душевных сил, много пережившая, но не сломленная, она смотрела на меня, и голос ее, столь памятный мне голос, хрипловатый, чуть с придыханием, спрашивал:

— Чем могу служить? Мужа нет дома, сэр.

— Неужели ты не узнаешь меня, Антония? Неужели я так изменился?

Она прищурилась от солнечных лучей, которые, косо падая в окно, золотили ее каштановые волосы. И вдруг глаза ее округлились, все лицо как бы расширилось. Дыхание у нее перехватило, и она протянула ко мне огрубевшие от тяжелой работы руки.

— Да это же Джим! Анна, Юлька! Это Джим Берден! — и не успела она сжать мои ладони, как на лице ее выразилась тревога. — Что случилось? Кто-нибудь умер?

Я похлопал ее по плечу.

— Нет, нет. В этот раз я не на похороны. Просто сошел с поезда в Хейстингсе и приехал сюда, чтоб поглядеть на тебя и на твое семейство.

Она выпустила мою руку и засуетилась:

— Антон, Юлька, Нина, где вы все? Анна, беги за мальчиками! Они ищут где-то свою собаку. И Лео позови. Куда он запропастился, этот Лео?

Она вытягивала детей из углов и тащила ко мне, словно кошка котят.

— Послушай, Джим, тебе не надо сейчас же возвращаться? А то старшего сына нет дома. Они с отцом на ярмарке в Уилбере. Я тебя не отпущу, пока ты не увидишь Рудольфа и не познакомишься с нашим папой, — она смотрела на меня с мольбой, тяжело дыша от волнения.

Пока я успокаивал ее и уверял, что времени у меня много, в кухню тихо входили босоногие мальчики и собирались возле матери.

— Ну, скажи мне, как кого зовут и сколько им лет?

Перечисляя своих сыновей, Антония то и дело путала, кому сколько исполнилось, и они захлебывались от смеха. Дойдя до моего быстроногого знакомца с ветряной мельницы, она сказала:

— А это Лео, он уже совсем большой и мог бы вести себя получше.

Лео бросился к ней и стал шутя бодать ее курчавой головой, будто молодой бычок, но в голосе его слышались слезы:

— Забыла, сколько мне! Всегда забываешь! Ты нарочно! Ну скажи ему, мама, пожалуйста.

Он сжал от обиды кулаки и вызывающе смотрел на мать.

Не спуская с него глаз, она накрутила на указательный палец золотой завиток его волос:

— Ну и сколько же тебе?

— Двенадцать! — выпалил он, глядя на мать, а не на меня. — Мне двенадцать, и я родился на пасху!

Антония улыбнулась мне:

— Так оно и есть, он был нам пасхальным подарком.

Дети дружно уставились на меня, будто ожидая восторга или удивления по поводу этого известия. Было ясно, что они гордятся друг другом и тем, что их так много. Когда я со всеми познакомился, Анна, старшая дочка, встретившая меня у двери, ласково выпроводила всех и, вернувшись в кухню с белым фартуком в руках, повязала его матери.

— А теперь, мама, сядь и поговори с мистером Берденом. А мы тихонько домоем посуду и не будем вам мешать.

Антония растерянно огляделась:

— Ладно, дочка, а может, нам пройти в гостиную, благо теперь у нас есть где посидеть с гостем?

Дочь снисходительно засмеялась и взяла шляпу у меня из рук:

— Стоит ли, раз уж вы здесь, мама: будете разговаривать, и мы с Юлькой послушаем. Гостиную можно потом показать.

Она улыбнулась мне и вместе с сестрой снова принялась за посуду. Младшая девочка, не выпуская из рук куклы, пристроилась на нижней ступеньке лестницы, ведущей наверх, и, поджав ноги, с любопытством смотрела на нас.

— Это Нина, в честь Нины Харлинг, — объяснила Антония. — Правда, у нее глаза как у Нины? Веришь ли, Джим, я вас всех любила, как родных. Мои знают вас так хорошо — и тебя, и Чарли, и Салли, — будто росли вместе с вами. Что-то я хотела сказать — в голове все перепуталось от неожиданности. Да и английский я совсем забыла. Я теперь редко когда говорю на нем. А детям все твержу, что когда-то знала его хорошо.

Она объяснила, что дома они говорят только по-чешски. Младшие совсем не знают английского — вот пойдут в школу, там и выучат.

— Просто поверить не могу, что это ты, и сидишь у меня в моей собственной кухне! А ведь ты меня не узнал бы, правда? Сам-то ты совсем молодой. Но вам, мужчинам, это легче. Мой Антон тоже точь-в-точь такой, как в день нашей свадьбы. И зубы у него крепкие. А у меня их почти не осталось. Но чувствую я себя молодой и работаю не хуже, чем раньше. Да теперь уж какая работа? Вон сколько у нас с Антоном помощников. А у тебя, Джим, много детей?

Когда я сказал, что у меня детей нет. Тони была явно обескуражена:

— Да что ты! Как жалко! Может, возьмешь кого из моих сорванцов? Забирай Лео, он самый непослушный, — она с улыбкой наклонилась ко мне, — и я люблю его больше всех, — шепнула она.

— Мама! — с упреком воскликнули разом обе девочки, занятые мытьем посуды.

Антония вскинула голову и рассмеялась:

— Вы же знаете, я ничего с собой поделать не могу! Верно, потому, что он на пасху родился. Сама не знаю. И вечно он чего-нибудь натворит.

Глядя на нее, я размышлял, как мало все это значит, — например, то, что Антония потеряла зубы. Я знал столько женщин, сохранивших все, что утратила она, но внутренний свет в них погас. И пусть Антония лишилась прежней привлекательности, любовь к жизни горела в ней так же ярко. Кожа ее потемнела от солнца и загрубела, но не обвисла складками, как у других — смотришь на таких и кажется, что из них незаметно ушли все жизненные соки.

Во время нашего разговора в кухне появился младший сын Антонии — его звали Ян — и сел рядом с Ниной на ступеньку под лестницей. Он был в смешном длинном клетчатом переднике, прикрывавшем штанишки, словно халат, а голова его казалась голой, так коротко подстригли ему волосы. Его большие серые глаза грустно следили за нами.

— Мама, он хочет рассказать тебе про собаку. Она сдохла, — сказала Анна, проходя мимо нас к буфету.

Антония поманила сына к себе. Он встал перед ней, оперся локтями об ее колени и, перебирая тонкими пальцами завязки ее фартука, стал тихо говорить по-чешски, а с его длинных ресниц капали крупные слезы. Мать слушала, утешала его, потом пообещала что-то вполголоса, и он сразу просиял сквозь слезы. Отбежав от Антонии, он сел рядом с младшей сестрой и, прикрывая рот ладошкой, стал шептать что-то ей на ухо.

Управившись с посудой и вымыв руки, Анна подошла к нам и остановилась за стулом матери.

— Может, покажем мистеру Бердену наш новый погреб для фруктов? — спросила она.

Мы вышли во двор, а за нами по пятам потянулись дети. Мальчики стояли у ветряка и разговаривали о собаке, кто-то из них побежал вперед открыть дверь в погреб. Когда мы с Антонией спустились туда, они тоже поспешили за нами — видно, гордились этим погребом не меньше сестер.

Амброш, тот задумчивый мальчик, что показал мне дорогу у зарослей терновника, обратил мое внимание на толщину кирпичных стен и на цементный пол.

— Правда, от дома далековато, — заметил он, — но кто-нибудь из нас всегда сбегает, если что надо принести, и зимой тоже.

Анна и Юлька показали мне три небольших бочонка — один с огурцами, засоленными с укропом, другой — с маринованными огурцами, нарезанными кусочками, третий — с солеными арбузными корками.

— Ты не поверишь, Джимми, чего стоит их всех накормить! — воскликнула Антония. — Видел бы ты, как много хлеба мы печем по средам и субботам! Ясное дело, их несчастному отцу никогда не разбогатеть — одного сахара сколько приходится покупать на все эти варенья! Конечно, пшеница на муку у нас своя, но зато на продажу остается мало.

Нина, Ян и младшая девочка — ее звали Люси — застенчиво показывали мне ряды банок на полках. Не сводя с меня глаз, они молча обводили пальцами контуры вишен, яблок и клубники, видневшихся сквозь стекло, изображая на лице блаженство, чтоб я мог представить себе, какие здесь лакомства.

— Мама, покажи ему терн для пряностей, американцы его не едят, — сказал один из старших мальчиков. — Мама кладет его в калачи, — добавил он.

Лео тихо и презрительно пробурчал что-то по-чешски.

Я обернулся к нему:

— Ты думаешь, я не знаю, что такое калачи? Ошибаешься, молодой человек. Я пробовал калачи у твоей матери задолго до той пасхи, когда ты появился на свет.

— Вечно ты дерзишь, Лео, — пожав плечами, заметил Амброш.

Лео спрятался за спиной матери и с ухмылкой смотрел на меня.

Мы повернули к выходу; Антония и я поднялись первыми, дети задержались в погребе. Пока мы стояли и разговаривали наверху, они гурьбой взбежали по лестнице — большие и маленькие, белокурые, рыжие, темноволосые, их голые ноги так и мелькали — казалось, сама жизнь вырвалась на солнечный свет из темного подземелья. У меня даже голова слегка закружилась.

Мальчики проводили нас к парадному крыльцу, которого я еще не видел; почему-то в фермерских домах все входят и выходят через заднюю дверь. Крыша была крутая, и края ее чуть не погружались в заросли высоких мальв, уже отцветших и покрытых семенами. Антония сказала, что в июле дом утопал в цветах, и я вспомнил, что чехи всюду сажают мальвы. Передний двор был окружен колючей живой изгородью из белой акации, а у ворот росли два серебристых, как ночные бабочки, дерева из породы мимоз. Отсюда виднелись загоны для скота с двумя длинными прудами, а за ними большое сжатое поле, где, как мне объяснили, летом росла рожь.

Чуть поодаль за домом была ясеневая роща и два фруктовых сада: вишневый с кустами крыжовника и смородины между деревьями, и яблоневый, укрытый от горячих суховеев высокой живой изгородью. Когда мы дошли до яблоневого сада, старшие дети повернули назад, но Ян, Нина и Люси пробрались через дыру в изгороди, известную им одним, и спрятались под низко нависшими ветками тутовника.

Мы шли по саду, заросшему высоким мятликом, и Антония останавливалась то у одной, то у другой яблони и рассказывала мне историю каждой.

— Люблю их, будто они люди, — призналась она, поглаживая рукой кору. Когда мы сюда приехали, здесь ни одного деревца не было. Каждое посадили своими руками, а сколько поливать пришлось! После целого-то дня в поле! Антон — он ведь городской — частенько падал духом. Ну а я, как бы ни устала, все беспокоилась об этих яблоньках, особенно в засуху. Они у меня из головы не шли, как дети. Сколько раз бывало, муж уснет, а я тихонько встану, выйду из дома и начинаю поливать бедняжек. Зато теперь видишь, они уже дают плоды. Муж работал во Флориде в апельсиновых рощах и понимает в прививках. Ни у кого из соседей сады столько фруктов не приносят.

В глубине сада мы вышли к увитой виноградом беседке, в которой стоял расшатанный деревянный стол, а по бокам его — скамейки. Трое малышей уже поджидали нас здесь. Они робко покосились на меня и начали что-то говорить матери.

— Просят сказать, что учитель каждый год приводит сюда школьников на пикник. Эти-то еще не учатся, вот и думают, будто в школе что ни день, то пикник.

Когда я достаточно полюбовался беседкой, дети убежали на лужайку, густо поросшую васильками, и, присев на корточки, начали ползать среди цветов, измеряя что-то веревкой.

— Ян хочет похоронить здесь свою собаку, — объяснила Антония, пришлось разрешить. Он у меня вроде Нины Харлинг. Помнишь, как она горевала из-за каждой мелочи? У него тоже всякие причуды, совсем как у нее.

Мы сидели и смотрели на детей. Антония облокотилась на стол. В саду царил глубочайший покой. Нас окружала тройная ограда — сначала проволока, потом кусты колючей белой акации, затем тутовник — летом он преграждал доступ в сад горячим суховеям, зимой задерживал снег. Живые изгороди были так высоки, что с нашего места мы не видели ни крыши амбара, ни ветряной мельницы, только синее небо. Сквозь начавшие увядать виноградные листья в беседку глядело солнце. Сад, как налитая до краев чаша, был полон солнечного света и благоухал спелыми яблоками. Ярко-красные райские яблочки унизывали ветки, словно бусины; казалось, они покрыты нежным серебристым глянцем. Куры и утки, пробравшиеся в сад сквозь изгородь, клевали паданцы. У красавцев селезней, серых с розовым отливом, густые пышные перья на голове и шее постепенно переходили из радужно-зеленых в синие, совсем как у павлинов. Антония сказала, что они напоминают ей солдат, — такую форму она видела еще девочкой у себя на родине.

— А куропатки здесь еще водятся? — спросил я. И напомнил ей, как в последнее лето, перед тем как мы переселились в город, она ходила со мной на охоту.

— Ты ведь неплохо стреляла, Тони. Помнишь, как тебе всегда хотелось удрать со мной и с Чарли и поохотиться на уток?

— Помню, но теперь я на ружье и взглянуть боюсь.

Она взяла в руки одного из селезней и взъерошила его зеленый воротник.

— С тех пор как у меня дети, я никого не могу убить. Даже если надо свернуть шею какой-нибудь старой гусыне, у меня сердце заходится. Странно, правда, Джим?

— Как тебе сказать? Молодая королева Италии то же самое говорила одному моему другу. Раньше была страстная охотница, а теперь, так же как ты, только в мишень и может выстрелить.

— Значит, она хорошая мать! — горячо воскликнула Тони.

Она рассказала, как они с мужем приехали сюда, когда земля была еще дешевая и продавалась на выгодных условиях. Первые десять лет им тяжело достались. Муж ее мало смыслит в земледелии и часто впадал в уныние.

— Нам бы никогда не выдержать, если б я не была такой сильной. Но, слава тебе, господи, здоровье у меня крепкое; я помогала мужу в поле, пока не приходило время рожать. И дети мои всегда друг о друге заботились. Марта — ты ее еще малышкой видел — во всем мне помогала, она и Анну этому выучила. А теперь Марта уже замужем, у нее у самой ребеночек. Подумай только, Джим! Да, я никогда не унывала. Антон у меня человек хороший, и детей я люблю, всегда верила, что из них вырастут стоящие люди. А жить могу только на ферме. Здесь мне не бывает тоскливо, как в городе. Помнишь, на меня там находила тоска, и я понять не могла, что со мной. Здесь такого не бывает. А когда не грустишь, никакая работа не страшна!

Она подперла рукой подбородок и устремила взгляд в глубь сада, где солнечный свет все сильней отливал золотом.

— Значит, зря ты переезжала в город? — сказал я, вопросительно глядя на нее.

Она живо обернулась:

— Что ты, я рада, что пожила в городе! Иначе я ничего не смыслила бы ни в стряпне, ни в хозяйстве. Я у Харлингов научилась хорошему обхождению, и мне легче было воспитывать своих детей. Ты заметил — хоть они и родились на ферме, а ведут себя совсем неплохо. Не перейми я столько у миссис Харлинг, они росли бы у меня, как трава. Нет, нет, я рада, что смогла всему научиться, но благодарна и за то, что моим дочкам не нужно идти в услужение. Понимаешь, Джим, я никогда не верила, что те, кого я люблю, могут обойтись со мной плохо, вот в чем беда.

За разговором Антония убедила меня, что я должен остаться у них переночевать:

— Места у нас хватает. Двое мальчиков спят на сеновале до самых холодов, хоть нужды в этом нет. Просто Лео вечно просит, чтоб ему разрешили там ночевать, ну и Амброш идет за ним приглядеть.

Я сказал, что тоже с удовольствием проведу ночь на сеновале.

— Как хочешь. Чистых одеял у нас в сундуке полно, были убраны на лето. А сейчас я пойду, не то дочки всю работу переделают, а я хочу тебе ужин сама приготовить.

По дороге к дому мы встретили Амброша с Антоном — взяв ведра, они шли доить коров. Я пошел с ними, и Лео тоже увязался с братьями, он забегал вперед, прятался в кустах и выскакивал с криками: «А я заяц!» или «А я большая змея!»

Амброш и Антон шагали бок о бок со мной — оба хорошего сложения, высокие, с красиво посаженными головами и ясными глазами. Они рассказывали о школе, о новом учителе, сообщили, как прошла уборка фруктов и урожая, сколько бычков хотят откормить за зиму. Держались они со мной доверчиво и непринужденно, как с другом семьи, и вовсе не таким уж стариком. В их обществе я и сам чувствовал себя мальчишкой, и давно забытые ощущения ожили в моей душе. Мне казалось совершенно естественным идти вот так на закате вдоль изгороди из колючей проволоки к алеющему пруду и смотреть, как справа бежит по пастбищу моя тень.

— А мама показала вам те открытки, которые вы прислали ей с ее родины? — спросил Амброш. — Мы их вставили в рамки и повесили в гостиной. Ох и довольна она была! Не помню, когда она еще так радовалась!

В голосе его звучала искренняя благодарность, и я пожалел, что не дал для этой благодарности больше поводов.

Я положил руку ему на плечо:

— Знаешь, ваша мать была нашей общей любимицей. Она была очень красивая!

— Да, мы слышали, — отозвались оба разом, словно удивленные тем, что я счел нужным напомнить об этом. — Ее все любили, правда? И Харлинги, и ваша бабушка, и все городские.

— Видите ли, — рискнул я пояснить, — мальчикам часто не приходит в голову, что их мать была когда-то молода и красива.

— Да нет, мы понимаем, — горячо заверили они меня, — она и сейчас не старая, — добавил Амброш, — не намного старше вас.

— Ну смотрите, — сказал я, — узнаю, что вы с ней нехороши, возьму палку да задам вам всем взбучку. Я просто подумать не могу, что вы, мальчики, невнимательны к своей матери или воображаете, что она только на то и годится, чтоб за вами ухаживать. Когда-то я был влюблен в нее и знаю, что таких, как она, больше нет.

Мальчики рассмеялись, чувствовалось, что им приятно это слышать, хоть они немного и смущены.

— Об этом она ничего не говорила, — сказал Антон, — но всегда про вас много рассказывала, про то, как вам весело было вместе. Она даже вырезала вашу фотографию из чикагской газеты, и Лео говорит, он сразу вас узнал, когда вы подъехали к мельнице. Только Лео и приврать ничего не стоит, лишь бы поважничать.

Мы загнали коров в угол двора возле амбара, и, пока мальчики их доили, стало смеркаться. Все было, как и положено быть, — терпкий запах смоченных росой подсолнухов и вернонии, чистое синее с позолотой небо, одинокая вечерняя звезда, журчание молока, льющегося в ведра, хрюканье и повизгивание свиней, ссорящихся из-за еды. И я вдруг ощутил, как одиноко мальчишке на ферме вечером — делаешь все одно и то же, а мир где-то далеко-далеко.

Сколько же нас уселось ужинать! Два длинных ряда вертящихся голов, освещенных лампой, и множество блестящих глаз, уставившихся на Антонию, которая, сидя во главе стола, накладывала еду в тарелки и пускала их по кругу. Дети были рассажены в строгом порядке: младшие возле старших, которые следили, чтобы они вели себя как следует и каждый получил свою порцию. Анна и Юлька время от времени выходили из-за стола, чтоб принести еще калачей или крынку молока.

После ужина мы прошли в гостиную, где Юлька и Лео должны были мне поиграть. Антония шла первой и несла лампу. Стульев в гостиной на всех не хватило, так что младшие уселись прямо на голом полу. Маленькая Люси шепнула мне, что они купят ковер, если продадут пшеницу по девяносто центов. Лео долго копался, вынимая скрипку. Оказалось, что это старая скрипка мистера Шимерды, которую Антония сумела сохранить. Лео она была не по росту. Для самоучки он играл очень неплохо. Старания бедной Юльки были менее успешны. Пока они играли, малышка Нина вылезла из своего уголка и начала танцевать посреди комнаты, ловко перебирая босыми ножками. Никто не обратил на нее внимания, и она снова пробралась в угол и села рядом с братом.

Антония что-то сказала Лео по-чешски. Он нахмурился и скорчил гримасу. Видно было, что он решил надуться, но вместо этого на его лице в самых неожиданных местах проступили ямочки. Подкрутив и подергав колки, он, уже без аккомпанемента губной гармошки сыграл несколько чешских мелодий — они прозвучали еще лучше. Лео был так непоседлив, что я только тут смог разглядеть его как следует. Мое первое впечатление оказалось верным: мальчик походил на фавна. Затылок у него был несколько срезан, и густые рыжеватые завитки спускались с головы на шею. У остальных его братьев глаза были широко расставлены и смотрели прямо, его же золотисто-зеленые глаза сидели глубоко и, казалось, прятались от яркого света. Антония сказала, что он обижается чаще, чем все другие. Вечно норовит вскочить на необъезженного жеребенка, дразнит индюков, испытывает красной тряпкой терпение быка и проверяет, остро ли наточен топор.

Когда концерт окончился, Антония принесла большую коробку с фотографиями: она и Антон рука об руку, в свадебных нарядах; ее брат Амброш с толстухой женой, владелицей фермы, — она, что мне было крайне приятно услышать, держит мужа под каблуком; три чешки Марии, каждая со своим огромным семейством.

— Ты не поверишь, какие степенные стали эти девушки, — заметила Антония. — У Марии Свободы лучшее масло в округе, и с фермой она ловко управляется. Ее дети смогут многого добиться.

Молодые Кузаки, стоя за стулом матери, заглядывали ей через плечо, с интересом наблюдая, как она перебирает карточки. Нина и Ян сначала пытались увидеть что-нибудь из-за спин старших, а потом тихонько притащили стул, вдвоем залезли на него и, тесно прижавшись друг к другу, глядели сверху. Ян позабыл свою стеснительность и весело улыбался при виде знакомых лиц. Я ощущал гармонию, царившую в этой группе вокруг Антонии. Дети нагибались, вытягивали шеи, не смущаясь, облокачивались и опирались друг на друга. Разглядывая фотографии, они радовались, узнавая кого-нибудь, кем-то восторгались, будто все эти люди, которых их мать знала в молодости, были выдающиеся личности. Младшие, не знавшие английского, переговаривались на звучном чешском языке.

Антония протянула мне фотографию Лены, которую та прислала из Сан-Франциско к прошлому рождеству.

— Что, она и сейчас такая? Ведь уже шесть лет, как домой не заглядывает.

Да, заверил я ее, Лена тут такая, как есть, — привлекательная, чуть полноватая, в шляпе с полями чуть шире, чем нужно, но глаза прежние ленивые и в уголках рта те же простодушные ямочки.

Была тут и фотография Френсис Харлинг в расшитом сутажом костюме для верховой езды, который я помнил.

— Какая красивая, — зашептались девочки.

Все с ними согласились. Видно было, что Френсис у них — героиня семейных преданий. Только Лео оставался невозмутимым.

— А вот мистер Харлинг в своей роскошной шубе, он был ужасно богатый, да, мама?

— Ну уж не Рокфеллер! — подал голос юный Лео, сразу напомнив мне, как миссис Шимерда когда-то говорила, что мой дедушка «не Иисус Христос». Привычку во всем сомневаться Лео, как видно, унаследовал от бабки.

— Перестань умничать! — строго скомандовал Амброш.

Лео показал ему язык, но тут же фыркнул, увидев ферротипию, изображавшую двух мужчин, застывших в напряженных позах, и неуклюжего мальчика в мешковатом костюме между ними — Джейк, Отто и я! Я вспомнил, что мы снимались в Черном Ястребе в первый праздник Четвертого июля[17], после моего приезда в Небраску. Как я рад был снова увидеть ухмылку Джейка и свирепые усищи Отто! Дети Кузаков знали о них все.

— Это Фукс делал гроб дедушке, да? — спросил Антон.

— Хорошие они были парни, верно, Джим? — сказала Антония, и глаза ее увлажнились. — Мне до сих пор стыдно вспомнить, как я ссорилась с Джейком. Дерзила ему, как ты, Лео, жаль, что некому было меня одернуть.

— Подождите, мы вам еще вас покажем! — тараторили дети.

Они разыскали карточку, снятую перед моим отъездом в колледж, — высокий юнец в соломенной шляпе и полосатых брюках старается изо всех сил придать себе непринужденно развязный вид.

— Мистер Берден, расскажите нам про ту гремучую змею, что вы убили в колонии собачек, — попросил Антон. — Какой она была длины? Мама говорит когда шесть, когда пять футов.

Я подумал, что дети Антонии относятся к ней совсем как когда-то маленькие Харлинги. Они точно так же гордятся ею, и так же ждут от нее всяких рассказов и затей, как мы в прежние времена.

Было уже одиннадцать, когда наконец, взяв саквояж и одеяла, я вместе с мальчиками отправился на сеновал. Антония проводила нас до дверей дома, и мы постояли с минуту, любуясь серебристым склоном, по которому тянулся загон для скота, прудами, дремлющими в лунном свете, и уходящим вдаль пастбищем под звездным небом.

Мальчики предложили мне самому выбрать себе место на сеновале, и я улегся у большого, открытого в этот теплый вечер окна, в которое заглядывали звезды. Амброш с Лео устроились в стороне, в самом углу, выкопали в сене нору и, лежа в ней, шептались и пересмеивались. Некоторое время они щекотали и тузили друг друга и вдруг сразу уснули словно убитые. Только что раздавался их смех — и вот уже оба ровно дышали.

Я долго не мог заснуть, и луна, медленно поднимающаяся в небо, показалась в моем окне. Я думал об Антонии и ее детях, о том, как заботится о матери Анна, с какой сдержанной нежностью относится к ней Амброш, как ревниво, словно маленький зверек, любит ее Лео. А та минута, когда все они высыпали на солнечный свет из темного погреба! Ради одного этого стоило сюда приехать! Антония, как никто другой, оставляла глубокий след в памяти, и воспоминания о ней с годами не тускнели, а становились ярче. Перед моим мысленным взором ясно, словно старинные гравюры из букваря, оживали одна за другой картины: вот Антония пришпоривает босыми пятками моего пони, когда мы победно возвращаемся, волоча за собой убитую змею; вот Антония в метель, укутанная в черную шаль, в меховой шапке склонилась над могилой отца; вот она на фоне вечереющего неба гонит с поля лошадей. Все это были картины извечной человеческой жизни, и вы инстинктивно чувствовали их истинность и естественность. Я не ошибся. Антония сильно поблекла и уже не была прежней красивой девушкой, но и сейчас она могла поразить воображение, и сейчас от какого-нибудь ее взгляда или жеста перехватывало дыхание — так полно раскрывали они суть простых явлений. Стоило ей помедлить в саду, погладить маленькую яблоню, поднять глаза на яблоки — и вы понимали, как прекрасно самому посадить дерево, выходить его и наконец собрать плоды. В движениях ее тела, которое неутомимо повиновалось всем ее благородным порывам, проявлялись сила и красота ее души.

Неудивительно, что сыновья у нее были высокие и стройные. В ней, как в прародительницах древних рас, таилась могучая животворная сила.

2

Утром, когда я проснулся, длинные солнечные лучи били в окно, достигая самой глубины сеновала, где лежали мальчики. Лео не спал и, вытащив из сена сухую былинку, щекотал ногу брата. Амброш отбрыкнулся и перевернулся на другой бок. Я прикрыл глаза и притворился спящим. Лео откинулся на спину и, задрав ногу, начал упражнять мышцы. Он подцеплял босыми пальцами сухие полевые цветы, вытаскивал их из вороха сена и размахивал ими в столбе солнечного света. Позабавлявшись таким образом, он оперся на локоть и украдкой принялся критически разглядывать меня, моргая от солнца. Лицо у него было лукавое; видно, он, не раздумывая, поставил на мне крест: «Этот пожилой дядя такой же, как все. Где ему понять меня?» Вероятно, он сознавал, что наделен способностью острее наслаждаться жизнью, чем другие; Лео схватывал все на лету, и у него не было терпения на долгие размышления. Он и без этого всегда знал, чего хочет.

Одевшись на сеновале, я спустился к ветряку и умылся холодной водой. Когда я вошел в кухню, завтрак был уже готов, и Юлька жарила оладьи. Трое старших мальчиков спозаранку ушли в поле. Лео и Юлька собирались ехать встречать отца, его ждали из Уилбера с дневным поездом.

— В полдень перекусим слегка, — сказала Антония, — а гуся я приготовлю к ужину, когда наш папа приедет. Как бы я хотела, чтоб и Марта была здесь и посмотрела на тебя. У них теперь форд, и мне уже не кажется, что она так далеко от нас. Но муж ее помешан на хозяйстве и хочет, чтоб все было как надо, вот они с фермы почти и не уезжают, разве что по воскресеньям. Он красивый парень и когда-нибудь разбогатеет. За что ни возьмется, все у него ладится. А уж когда они привезут сюда своего сыночка да распеленают — загляденье просто! Марта за ним так ухаживает! Теперь уж я свыклась, что мы с ней врозь, а сперва я так плакала, будто ее в гроб положили.

Кроме нас, в кухне была только Анна, наливавшая в маслобойку сливки. Она подняла на меня глаза:

— Вот-вот, мы прямо со стыда сгорели за маму. Марта была такая счастливая, и все мы радовались за нее, а мама плакала целыми днями. Джо еще терпеливый, не обиделся на тебя.

Антония кивнула и улыбнулась.

— Я знала, что глупо, а удержаться не могла. Хотела, чтобы Марта была рядом. Ведь с тех пор, как она родилась, я с ней не расставалась. Если б Антон стал придираться к ней, когда она была маленькая, или захотел, чтобы я оставила ее у матери, я бы за него не пошла. Не смогла бы. Но он всегда любил ее, как родную дочь.

— А я даже не знала, что Марта мне сестра только по маме, до самой ее помолвки с Джо, — сказала мне Анна.

В середине дня во двор въехала повозка с главой семьи и старшим сыном. Я курил в саду и как раз направился к приехавшим, когда из дому навстречу им выскочила Антония и кинулась обнимать их так, словно они много месяцев не виделись.

Отец семейства сразу мне понравился. Ростом он был ниже своих старших сыновей, сутуловатый, сапоги стоптаны. Но двигался он проворно, и от него веяло беспечным весельем. Кожа у него была обветренная, красная, губы яркие, усы закручены, а в густых черных волосах поблескивала седина. Улыбка обнажала крепкие зубы, которыми так гордилась Антония, и, едва он взглянул на меня, я понял по его живым насмешливым глазам, что он знает всю мою подноготную. Он напоминал веселого философа, который, подставив одно плечо тяготам жизни, шагает своей дорогой, радуясь всякому случаю развлечься. Он подошел ко мне и протянул крепкую руку, дочерна загоревшую и густо поросшую волосами. На нем был воскресный костюм, плотный и теплый не по погоде, белая ненакрахмаленная рубашка и галстук, завязанный свободным бантом, — синий в крупные белые горошки, как у ребенка. Он сразу начал рассказывать, как съездил. Из вежливости говорил по-английски:

— Жаль, мамочка, ты не видела, там одна дама танцевала на проволоке, натянутой через улицу, да еще вечером! В луче света и прямо плывет по воздуху, как птица! И медведь плясал, как у нас на родине, и три карусели, и люди поднимались на воздушном шаре. А как называлось то большое колесо, Рудольф?

— Колесо Ферриса, — отозвался густым баритоном Рудольф. Он был больше шести футов ростом, а грудь, как у молодого кузнеца. — Мы, мама, вчера еще на танцы сходили в зал за салуном. Я со всеми девушками перетанцевал, и отец тоже. Сроду не видел столько хорошеньких девушек! И всюду одни чехи! Даже на улице мы ни одного английского слова не слышали, верно, пап? Разве что от артистов.

Кузак кивнул.

— И многие просили тебе кланяться, Антония. Извините, — обратился он ко мне, — хочется ей все рассказать.

Пока мы шли к дому, он передавал ей приветы и сообщал разные новости уже на своем языке, так ему было проще, а я немного отстал, мне хотелось понаблюдать, какими стали — или остались — их отношения. Похоже, супруги были дружны и смотрели на все с легким юмором. В этой паре идеи, наверное, осеняли ее, а он обдумывал, как их осуществить. Пока они подымались на холм, он то и дело косился на жену, словно хотел проверить, правильно ли она его поняла и как относится к его рассказам. Потом я не раз замечал, что Кузак всегда косится на собеседника одним глазом, будто рабочая лошадь на соседнюю в паре с ней. Даже когда мы разговаривали в кухне и Антон сидел напротив меня, он старался повернуть голову к часам или к печке, чтобы посмотреть на меня сбоку, но всегда добродушно и чистосердечно. Он глядел искоса не от скрытности и не от лицемерия, — просто у него, как у лошади, ходящей в упряжке, выработалась такая привычка.

Кузак привез для семейной коллекции фотографию, изображавшую их с Рудольфом, и несколько бумажных пакетов со сластями для детей. Антония показала ему большую коробку конфет, которую я купил им в Денвере, накануне она не разрешила детям до нее дотрагиваться, и Кузак был несколько разочарован. Он спрятал привезенные им пакеты в буфет:

— Пригодятся, когда дожди пойдут, — потом взглянул на мою коробку и рассмеялся: — Видно, вы уже слыхали, что семейка у меня не маленькая.

Кузак сел в углу за плитой и с удовольствием наблюдал за женой, старшими дочерьми и малышами. Видно было, что ему нравится смотреть на них, что они его забавляют. Он уезжал, плясал в городе с молоденькими девушками и позабыл о своем возрасте, а сейчас смотрел на домочадцев с некоторым изумлением, словно ему не верилось, что вся эта ребячья орава его дети. Когда младшие пробирались к нему в угол, он каждому доставал что-нибудь из кармана — то грошовую куколку, то деревянного клоуна, то резиновую свинью, которая со свистом раздувалась. Поманив к себе маленького Яна, он пошептал что-то ему на ухо, а потом осторожно, чтоб не напугать мальчика, вручил ему бумажного змея. Глядя на меня через голову малыша, он пояснил:

— Этот у нас робкий. Ему всегда достаются остатки.

Кузак привез сверток иллюстрированных чешских газет. Разложив их на столе, он начал рассказывать жене новости, большинство которых касалось, видимо, одной особы. Я то и дело слышал «Васакова», «Васакова»; они то и дело повторяли эту фамилию, и я, не выдержав, спросил, не о певице ли Марии Васак он говорит.

— Знаете ее? Может, даже слышали? — не веря своим ушам, спросил Кузак.

Когда я подтвердил, что слышал, он показал фотографию в газете и сказал, что Васак сломала ногу в Австрийских Альпах и не сможет выступать на гастролях. Ему, видно, было приятно, что я слышал ее и в Лондоне, и в Вене, он даже зажег и раскурил трубку, приготовившись к интересному разговору. Они с Марией из одного района в Праге. Когда она училась, его отец часто чинил ей туфли. Кузак расспрашивал, как она выглядит, какой у нее голос, правда ли, что она пользуется таким успехом, но больше всего его интересовало, заметил ли я, какие у нее маленькие ножки, и удалось ли ей разбогатеть. Мария, конечно, всегда была транжиркой, но он надеется, она не пустит все на ветер и сбережет что-нибудь на старость. Еще молодым он видел в Вене нищих стариков артистов, которые тянули одну кружку пива весь вечер, и «не больно-то приятно было на них смотреть».

Когда мальчики подоили коров и задали корм скоту, был накрыт длинный стол, и перед Антонией поставили двух еще шипящих в жиру румяных гусей с яблоками. Она принялась делить их на порции, а Рудольф, сидевший рядом с матерью, передавал тарелки. Когда каждый получил свою, он посмотрел через стол на меня:

— Скажите, мистер Берден, вы давно не были в Черном Ястребе? Интересно, слышали ли вы о Каттерах?

Я о них ничего не знал.

— Расскажи тогда, сынок, хоть о таких страстях за ужином говорить не стоит. Ну-ка, дети, уймитесь, Рудольф расскажет про убийство.

— Ура! Убийство! — оживились и обрадовались дети.

Рудольф начал рассказывать со всеми подробностями, а отец с матерью вставляли свои замечания.

Уик Каттер с женой продолжали жить в том доме, который был столь памятен мне и Антонии, и вели себя все так же, как прежде. Оба очень состарились. Сам Каттер, по словам Антонии, совсем усох, борода его и вихор на голове так и не изменили цвета, и от этого он походил теперь на дряхлую желтую обезьянку. У миссис Каттер, как и прежде, на щеках пылали пятна, а глаза горели безумием, с годами у нее появился тик, и голова ее уже не просто подергивалась, а тряслась беспрерывно. Руки перестали ее слушаться, так что бедняжка не могла больше уродовать своими рисунками фарфор. Чем больше старели супруги, тем чаще они ссорились из-за того, как распорядиться своим состоянием. По новому закону, принятому в штате, треть имущества, принадлежавшего мужу, после его смерти при всех условиях наследовала жена. Каттер места себе не находил при мысли, что миссис Каттер переживет его, и ее «родственнички», которых он люто ненавидел, станут наследниками. Их громкие скандалы по этому поводу разносились далеко за пределы плотного кольца кедров, окружавших дом, и любой прохожий, имевший время и желание, мог слушать их в свое удовольствие.

Два года назад Каттер в одно прекрасное утро явился в скобяную лавку и купил револьвер, сказав, что собирается застрелить собаку, и добавил: «А заодно, может, и старую кошку прикончу». (В этом месте повествование Рудольфа было прервано сдавленным хохотом детей.)

Купив револьвер, Каттер зашел за лавку, поставил мишень и около часа упражнялся в стрельбе, а потом проследовал домой. В тот же вечер, в шесть часов, в доме Каттера раздался выстрел, его слышали те, кто в это время шел мимо, торопясь к ужину. Прохожие остановились, недоуменно переглянулись, и тут из окна второго этажа прогремел еще один выстрел. Люди бросились в дом и нашли Уика Каттера в верхней спальне — он лежал на диване, и кровь из простреленного горла хлестала на свернутые простыни, которые он положил рядом.

— Входите, джентльмены! — слабым голосом проговорил он. — Как видите, я жив и в твердой памяти. Будьте свидетелями, что я пережил мою жену. Она у себя в спальне. Пожалуйста, убедитесь во всем немедленно, чтоб не возникло никаких недоразумений.

Один из соседей стал звонить доктору, другие поспешили в комнату миссис Каттер. Она лежала на кровати в капоте и в ночной рубашке, выстрел поразил ее в сердце. Должно быть, ее супруг вошел к ней, когда она дремала после обеда, и, приставив к груди револьвер, застрелил. Ночная рубашка оказалась прожженной порохом.

Перепуганные соседи снова бросились к Каттеру. Он открыл глаза и сказал, отчетливо выговаривая слова:

— Миссис Каттер, джентльмены, несомненно мертва, а я в полном сознании. Дела мои в абсолютном порядке.

И тут, сказал Рудольф, он испустил последний вздох.

Следователь нашел у него на столе письмо, помеченное пятью часами того же дня. В письме говорилось, что он, Каттер, только что застрелил свою жену, и посему любое завещание, которое она втайне составила, должно считаться недействительным, поскольку он пережил ее. В шесть часов он намеревается покончить с собой, говорилось дальше, и, если у него хватит сил, выстрелит также в окно, чтобы прохожие могли застать его, пока «жизнь в нем еще не угасла».

— Подумать только, какой безжалостный! — повернулась ко мне Антония, когда рассказ был окончен. — Убить свою бедную жену только для того, чтоб после его смерти ей ничего не перепало!

— А вам, мистер Берден, приходилось слышать, чтоб кто-нибудь покончил с собой назло другим? — спросил Рудольф.

Я сказал, что не приходилось. Каждый юрист знает, на что может толкнуть людей ненависть, но среди известных мне профессиональных анекдотов не было равного случаю с Каттерами. Когда я спросил, о каком же капитале шла речь, Рудольф объяснил, что у Каттера оказалось немного больше ста тысяч долларов.

Кузак лукаво покосился на меня:

— Будьте уверены, львиная доля их досталась законникам, — сказал он весело.

Сто тысяч долларов! Вот, значит, каково было состояние, нажитое Каттером его бесчестными сделками, состояние, из-за которого в конце концов он и сам погиб.

После ужина мы с Кузаком прошлись по саду и сели покурить возле ветряка. Он рассказал мне о себе, будто считал, что я должен узнать о нем все.

Его отец был сапожник, дядя — скорняк, и сам он, будучи младшим сыном, учился ремеслу дяди. Но разве чего добьешься, когда работаешь у родственников, заметил Кузак; поэтому, как только он набил руку, он уехал в Вену и поступил в большую скорняжную мастерскую, где стал хорошо зарабатывать. Однако парню, любящему повеселиться, в Вене денег не скопить, слишком много там соблазнов, за вечер спускаешь все, что заработал за день. Прожив в Вене три года, он перебрался в Нью-Йорк. Кто-то подал ему недобрый совет наняться на меховую фабрику во время забастовки — всем согласившимся пойти на работу платили большие деньги. Но забастовщики одержали победу, и Кузака внесли в черные списки. Несколько сотен долларов у него еще оставалось, и он решил уехать во Флориду выращивать апельсины. Ему всегда казалось, что выращивать апельсины приятно! Но через год сильный мороз сгубил молодую апельсиновую рощу, а его самого свалила малярия. Он поехал в Небраску навестить своего родственника Антона Елинека и присмотреться к тамошним местам. Присматриваясь, он заметил Антонию и понял, что она — та самая девушка, которую он искал. Они сразу поженились, хотя на покупку кольца ему пришлось одолжить деньги у Елинека.

— Досталось нам, пока мы распахивали этот участок да выращивали первые урожаи, — сказал Кузак, сдвинув назад шляпу и запустив пальцы в седеющую шевелюру. — Другой раз меня такая злость брала, бросил бы все и уехал, но жена твердила одно: мы не должны унывать. Да и дети пошли один за другим, куда с ними подашься? Жена, выходит, права была. Теперь мы за наш участок рассчитались. Тогда платили всего двадцать долларов за акр, а теперь мне предлагают сотню. Десять лет назад мы прикупили еще кусок земли, так и он себя уже почти оправдал. Сыновей у нас много, можем и больше земли обработать. Да, для бедняка Антония — клад, а не жена. И не слишком строгая. Другой раз я, может, и выпью пива в городе больше положенного, а вернусь домой, она ни слова. Не спрашивает ни о чем. Мы с ней и сейчас ладим, как в первые годы. Даже из-за детей у нас раздоров не бывает, не то, что у других.

Он снова с удовольствием раскурил трубку.

Кузак был очень любознательным собеседником. Он засыпал меня вопросами о моей поездке в Чехию, о Вене, о Рингштрассе и о театрах.

— Эх! Хотел бы я разок туда съездить, когда мальчишки подрастут и присмотрят за фермой без меня! Бывает, читаю газету с родины и хоть сейчас убежал бы туда, — усмехнувшись, признался он. — В жизни не думал, что так вот осяду на месте.

Он остался, как сказала Антония, «городским». Его влекли театры, освещенные улицы, музыка, а после работы он любил поиграть в домино. Тяга к общению была в нем сильнее приобретательства. Ему нравилось жить как живется — день за днем, ночь за ночью делить веселье с толпой. И все-таки жена сумела удержать его на ферме, в одном из самых уединенных уголков в мире.

Я представил себе, как этот маленький человек вечер за вечером сидит у ветряка, сосет трубку и слушает тишину, скрип насоса, хрюканье свиней да изредка кудахтанье — когда крыса всполошит кур. И мне пришло в голову, что роль Кузака, пожалуй, сводится лишь к тому, чтоб помочь Антонии выполнить ее назначение. Конечно, жизнь на ферме хороша, но сам-то он мечтал об ином. Тут я начал размышлять, случается ли вообще так, чтобы жизнь, устраивающая одного, была по вкусу и другому?

Я спросил Кузака, не трудно ли ему обходиться без веселых товарищей, к которым он так привык. Он выколотил трубку, спрятал ее в карман и вздохнул.

— Сперва я думал, что рехнусь от скуки, — откровенно признался он, — но у жены золотое сердце! Она всегда старается, как бы мне сделать получше. А теперь и вовсе неплохо стало — скоро мои парни составят мне компанию.

Когда мы шли домой, Кузак лихо сдвинул шляпу набекрень и поглядел на луну.

— Надо же, — сказал он приглушенным голосом, будто только что проснулся, — не верится, что уже двадцать шесть лет, как я уехал с родины.

3

На другой день после обеда я распрощался с Кузаками и поехал в Хейстингс, чтобы оттуда на поезде добраться до Черного Ястреба. Антония и дети собрались вокруг моей коляски и все, даже самые маленькие, ласково смотрели на меня. Лео и Амброш бросились вперед открывать слеги. Спустившись с холма, я оглянулся. Все семейство стояло у мельницы. Антония махала мне рукой.

У выезда Амброш задержался возле моей коляски, опершись на обод колеса. Лео пролез через изгородь и помчался по пастбищу.

— Всегда он так, — сказал Амброш, пожав плечами. — Шальной какой-то. То ли ему жалко, что вы уезжаете, то ли ревнует. Если мать с кем-нибудь поласковей, он всегда ревнует, даже к священнику.

Я почувствовал, что мне не хочется расставаться с этим ясноглазым красивым юношей, говорившим таким приятным голосом. Он стоял без шапки, ветер раздувал ворот его рубахи, обнажая загорелую шею, вид у него был очень мужественный.

— Смотри не забудь, будущим летом вы с Рудольфом едете со мной на охоту в Найобрару, — сказал я. — Отец согласился отпустить вас после жатвы.

Он улыбнулся:

— Ну как же я забуду! Мне такого интересного путешествия еще никогда в жизни не предлагали! Прямо не знаю, почему вы к нам так добры, — добавил он, вспыхнув.

— Ну, положим, прекрасно знаешь, — ответил я, натягивая вожжи.

Он ничего не ответил, только улыбнулся мне открыто и радостно, и я уехал.

День в Черном Ястребе принес одни разочарования. Большинство моих старых друзей умерли или уехали. Незнакомые, ничего не говорящие моему сердцу дети играли в просторном дворе Харлингов, когда я проходил мимо; рябину срубили, от высокого ломбардского тополя, охранявшего когда-то калитку, остался только пень, поросший молодыми побегами. Я поспешил прочь. Остаток утра я провел с Антоном Елинеком под раскидистым тополем во дворе за его салуном. Обедая в гостинице, я встретил одного старого адвоката, еще не удалившегося от дел, он пригласил меня к себе в контору и еще раз рассказал про Каттеров. После этого я уже не знал, как убить время до вечера, когда отходил мой поезд.

Я ушел далеко за северную окраину города, на пастбища, где земля была такая бугристая, что ее так и не вспахали, и высокая жесткая красная трава, как в былые дни, росла здесь в лощинах и на пригорках. Тут я снова почувствовал себя дома. Над головой у меня яркое, чистое, твердое, будто эмаль, небо сияло непередаваемой синевой осени. К югу виднелись серовато-коричневые речные обрывы, казавшиеся когда-то такими крутыми, а вокруг тянулись высохшие кукурузные поля знакомого бледно-золотистого цвета. По пригоркам носило ветром перекати-поле, и у проволочных изгородей, где оно скапливалось, вырастали целые баррикады. По краям протоптанных скотом тропок отцветал золотарник, и в его серых бархатистых метелках, нагретых солнцем, поблескивали золотые нити. Я сбросил с себя то странное уныние, которое обычно навевают маленькие городки, и погрузился в приятные размышления: думал о том, как буду ездить с сыновьями Кузака на болота и в заброшенные районы северной Небраски. Кузаков много, и спутников для таких развлечений на мой век хватит. А когда мальчики вырастут, останется ведь сам Кузак! С ним неплохо будет погулять вечером по городским улицам.

Я бродил по одичавшим пастбищам, и вдруг мне повезло — я наткнулся на остатки той дороги, которая когда-то вела из Черного Ястреба на север, к ферме дедушки, к дому Шимердов и дальше к норвежскому поселению. В других местах ее перепахали, когда прокладывали новые дороги, но здесь, на огороженном пастбище, еще сохранилось с полмили старой дороги, которая в давние времена бежала по прерии, то взбираясь на холмы, то кружась и петляя, словно заяц, преследуемый собаками. На ровных местах следы от колес стали едва различимы в траве, чужой в здешних краях их не заметил бы. Но там, где дорога пересекала лощину, колеи виднелись ясно. Дожди превратили их в канавы и промыли так основательно, что дерном их не затягивало. На склонах холма, где лошадям, чтобы вывезти из ложбины тяжелые повозки, приходилось напрягать силы так, что мускулы ходуном ходили на их крупах, колеи напоминали шрамы, оставленные когтями гризли. Я сидел на земле и глядел, как в косых лучах солнца стога становятся розовыми.

По этой дороге мы с Антонией ехали детьми в ту ночь, когда поезд привез нас в Черный Ястреб; ехали, лежа в соломе, всему дивясь, неведомо куда. Стоило мне закрыть глаза, и я снова слышал громыхание повозок в темноте, и снова меня охватывало странное чувство, будто я исчезаю. Впечатления той ночи были так живы, что чудилось — протяни руку и коснешься их. Мне казалось, будто я наконец вернулся к самому себе и отчетливо осознал, как узок круг, очерчивающий жизнь человека. Для Антонии и для меня эта старая дорога была дорогой судьбы, она привела нас к тем давним событиям, которые раз и навсегда предопределили все, что могло с нами статься. Теперь я понял, что эта же дорога должна снова привести нас друг к другу. Быть может, мы что-то упустили в жизни, но с нами осталось бесценное, принадлежащее только нам, прошлое.

Примечания

1

Джесси Джеймс (1847–1882) — во время Гражданской войны, сколотив собственный отряд, сражался на стороне южан; по окончании войны был объявлен вне закона; шестнадцать лет занимался разбоем; за голову его был назначен выкуп; был убит своими же сообщниками; его храбрость и романтические приключения прославлены в ковбойских песнях и преданиях.

2

Древнееврейское слово, вошедшее в текст псалмов неправославных библий и служащее указанием для молящихся к повышению голоса или к паузе.

3

Один из видов североамериканских сусликов.

4

Популярный роман для юношества швейцарского писателя И. Висса (1743–1818), повествующий о приключениях семьи, выброшенной во время кораблекрушения на необитаемый остров.

5

Эдвин Бут (1833–1893) — знаменитый американский трагик; брат его, также актер, стрелял в Авраама Линкольна и убил его.

6

Лоуренс Баррет (1838–1891) — известный американский актер и режиссер, выступал совместно с Бутом.

7

Мери Андерсон (1859–1940) американская актриса, прославившаяся в роли Джульетты.

8

Джон Уиклиф (1320–1384) — английский религиозный реформатор, церковный деятель и переводчик Библии, автор морально-дидактических трактатов и памфлетов.

9

«Альманах Бедного Ричарда» издавался в течение двадцати пяти лет Бенджамином Франклином (1706–1790); сведения по астрономии и метеорологии перемежались в нем с баснями, притчами и поговорками, призывающими к воздержанию и трудолюбию, дабы добиться в жизни счастья и материального благополучия.

10

Франциско Васкез де Коронадо (1510–1554) — испанский исследователь юго-западной части Северной Америки; в своих путешествиях достиг реки Арканзас; в 1539 году возглавил экспедицию, снаряженную на поиски Семи Золотых Городов, якобы виденных, но на самом деле описанных со слов индейцев-проводников итальянским монахом-путешественником Маркосом де Ница (1499–1558); Коронадо обнаружил эти города на севере Мексики и доказал, что слава об их несметных богатствах — миф.

11

Аврора — богиня утренней зари у римлян; по преданию, похитила юношу Титона и, став его женой, вымолила у богов для него бессмертие, забыв испросить вечную юность, поэтому Титон превратился в дряхлого неумирающего старца.

12

Данте Алигьери, «Божественная комедия». Пер. М.Лозинского.

13

Новелла Вашингтона Ирвинга (1783–1859), инсценированная в 1889 году Чарльзом Берком.

14

Пьеса американского драматурга Ховарда Бронсона (1842–1908).

15

положение обязывает (франц.).

16

самолюбие (франц.).

17

День независимости США.

Content

Уилла Кэсер
Моя Антония

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СЕМЕЙСТВО ШИМЕРДОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ДЕВУШКИ-СЛУЖАНКИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЛЕНА ЛИНГАРД

1

2

3

4

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ИСТОРИЯ ДОЧЕРИ ПИОНЕРОВ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ПЯТАЯ СЫНОВЬЯ КУЗАКОВ

1

2

3

Примечания