Алеся Кузнецова

Стамбульский ветер

Глава 1. 22.22

На часах снова было 22:22. Уже два года эти повторяющиеся цифры словно преследуют меня. Лариса, моя подруга из отдела маркетинга, говорит, их часто видят накануне того, как появляется возможность изменить судьбу.

Но судьба – это то, на что мы согласились много лет назад, или то, что выбрали сами. Разве можно ее изменить? Да и зачем? Если наконец твой мир стал простым и понятным. Кому-то покажется немного скучным, зато стабильным и уютным. К тому же я не люблю перемены. Может, для кого-то и нужны новые эмоции, но, как человек двадцать лет работающий на одном и том же предприятии, могу компетентно заявить, что нет ничего лучше уверенности в том, что завтра в 7.40 зазвенит будильник и я выпью чашку кофе, приму душ и в 8.40 выйду на работу. Когда я подойду к перекрестку, загорится зеленый, небольшая прогулка зарядит бодростью и я в прекрасном настроении войду в широкие стеклянные двери кондитерского концерна, известного на всю страну своими конфетами еще со времен союза. Потом будет совещание и наш директор Кирилл Павлович станет эмоционально требовать, чтобы в период подготовки к Новому году все службы работали на пределе и удовлетворили спрос на шоколад.

Приближение Нового года всегда было привычно-запланированной катастрофой, когда цеха не справляются с запросами отдела реализации, а бухгалтерия работает без перерыва на обед, чтобы успеть выписать всем страждущим счета-фактуры и накладные. Это как первый снег в городе: все знают, что где-то в конце осени он обязательно выпадет, но по-настоящему никто к такому все равно не готов. У нас коллапс случается каждую осень и каждую осень Кирилл Павлович нервничает, словно в первый раз. Он вообще в последнее время много нервничает, но кто еще знает директора так, как я, чтобы понимать степень его ответственности и чувство долга?

Я иногда задумываюсь, как бы сложилась моя судьба, не встреть я его тогда? За двадцать лет работы мы давно стали почти родными людьми и он не раз шутил, что я с ним взрослею, а он со мной стареет. Сыну не нравилось наше общение и Тимур не раз выплескивал свое недовольство моей дружбой с начальником на подарки, которые тот передавал. Но с тех пор, как я стала замдиректора и моя зарплата позволила нам время от времени выбираться куда-нибудь из дома, а в нашей типовой двушке появилась красивая новая мебель, Тимур эту тему не поднимал. А моей главной проблемой стала нелюбовь Марины Сергеевны, жены начальника, которая выражалась в мелких придирках по работе. Ей казалось, что между нами что-то было, а главным доказательством она называла назначение меня на должность заместителя. Подозреваю, что раздор внесло даже не мое назначение, а то, что муж с ней не посоветовался по этому поводу. Но как-то ему удалось урегулировать вопрос и мир в семье был восстановлен, а придирок стало меньше. А вчера Лариса, которая всегда была в теме всего, что происходило в стенах нашего концерна, успела шепнуть, что Кирилл Павлович в следующем году уходит на пенсию и сейчас ему нужно подготовить человека, на которого будет не страшно оставить такую махину, считай, детище всей его жизни. Я тогда из всех сил пыталась скрыть улыбку, чтобы Лариса не поняла, что я уже в курсе. Ну не говорить же ей, что шеф не только рассказал мне об этом, но и предложил рекомендовать на его место меня. Потому что если рассказывать, то придется раскрыть и то, что я в свою очередь на свое место порекомендовала ее, Ларису. И не потому, что она была прекрасной подругой столько лет и помогала мне тогда, когда я осталась один на один с … Нет, я не буду вспоминать это. Просто она была хорошей подругой и крестной Тимура, и при этом прекрасным сотрудником и разбиралась во всех компьютерных программах, в которых я ничего не понимала. А когда жена Кирилла Павловича устроила некрасивый скандал мужу на работе, словно его было в чем уличить, Лариса и вовсе стала громоотводом и сама нейтрализовала разбушевавшуюся гарпию. Не знаю, что она ей сказала, но статус-кво был сохранен и Марина Сергеевна даже стала присылать мне открытки к праздникам.

Хотя, если быть честной, я всегда знала, что нравлюсь Кириллу Павловичу, так же, как он знал, что мое сердце вдребезги разбито и в нем не было больше места для кого бы то ни было. Так что Марина Сергеевна могла быть абсолютно спокойна.

В каком-то глупом ток-шоу, что часто идут у меня на кухне в фоновом режиме, я услышала, что кровоточащие душевные раны не заживают, сколько бы времени не прошло, а разбитое сердце никогда больше не получится сделать цельным. С экрана телевизора красиво звучало, но разве можно думать о ранах или разбитом сердце, когда у тебя на руках орет от голода новорожденный ребенок, а тебе всего девятнадцать, ты одна в Москве, у тебя нет работы, нет денег и не к кому обратиться? В этот момент не имеет значения ничего: ни то, что происходит вокруг тебя, ни то, что внутри тебя. Я тогда просто знала, что должна выжить, должна выкарабкаться, должна построить нормальную жизнь, в которой у нас с сыном будет своя крыша, место, где мы укроемся от непогоды и нелюбви. А нелюбовь от любви отличается не оттенками чувств, а только поступками.

Мой отец никогда не совершал ради меня поступков. Но язык не поворачивался назвать его плохим отцом. Странно было сейчас думать о нем. Матери и вовсе не было в моей жизни много лет. Иногда я думала, что ее у меня попросту не было. Если бы не детские воспоминания, я бы могла убедить себя, что меня подбросили на эту планету как мальчика-звезду, которого нашли в зимнем лесу дровосеки. В каком-то смысле, меня тоже нашли. Только не в лесу, а на скамейке и не дровосеки, а летчики. Каждый раз, когда я смотрела на фотографию с Колей, где он в форме пилота нежно обнимал меня за плечи, а я была уже такая большая, что живот буквально еле помещался в кадр, я испытывала нежность вперемешку с тихой грустью. Тимур, Коля, Лариса и Кирилл Павлович были главными и единственными родными людьми в моей жизни. Интересно, какой могла бы быть эта жизнь, если бы Коля остался жив?

Телефон на тумбочке моргнул и высветил сообщение от сына: “Мам, меня не жди, я останусь ночевать у Ванька. А завтра мы с ним сразу в универ на пары и дома буду к вечеру. Нужно будет обсудить мой ДР. Поговорили с ребятами, они предлагают вместе съездить на дачу к Ване в этот день. Ванины родители – за. Ты ж не будешь против?”

“Хорошо, завтра обсудим, спокойной ночи.” – написала я уклончиво, чтобы пока не давать ответа. Остаться в день рождения Тимура совсем одной было бы невыносимо, но парню исполнится девятнадцать через пару дней и вряд ли я могу обижаться на него за то, что он хочет встретить праздник с ребятами с курса. У меня не было нормальной студенческой молодости, пусть у него хотя бы будет по-другому. Мне нравилось, что у них дружный курс, но с того момента, как студенческая жизнь ворвалась в наш уютный мирок, временами, когда Тимур оставался ночевать у друзей, мне было не по себе и одиночество накатывало с новой силой, заставляя вспоминать, что в свои тридцать восемь, мне даже позвонить некому, кроме Ларисы. Но сейчас уже звонить поздно и Ларисе, да и глаза буквально закрываются. Обсудим с ней, что делать завтра. Ее девочки-двойняшки были на год старше и Лариса все, что могло случиться у меня с Тимуром, все это проходила, да к тому же в двойном формате. Поэтому она была моим главным консультантом в семейных вопросах. Вряд ли я могу запретить Тимуру встречать день рождения с друзьями. Просто надо договориться на этот день с Ларисой, чтобы она тоже осталась у меня. Муж ее Павлик скорее всего поворчит, как обычно, но как-то справится с девчонками. А мы с Лариской устроим себе праздник, она же крестная, как-никак. Засыпая, я на всякий случай проверила будильник, который много лет был включен на одно и то же время и убедившись, что он стоит по-прежнему на 7.40 смело врезалась в мягкость подушки и улыбнулась, погружаясь в сон.

В 6.00 я проснулась от вибрирующего на тумбочке мобильника. За окном было темно и желудок скрутило от дурного предчувствия. Тимур! – мысленно я почти закричала, хватая спросонья телефон, но звонок был от Ларисы. Трясущимися руками я постаралась ответить подруге, которая за девятнадцать лет дружбы никогда не звонила мне в такое время, но телефон выскочил из рук и теперь вибрировал где-то под кроватью. Нащупав впотьмах выключатель, я включила ночник и пошарила рукой под кроватью. Телефон больше не звонил, но я уже знала, что случилось что-то непоправимое. На экране было уведомление о новом сообщении от Ларисы Кравцовой. Я открыла его и слезы потекли из глаз сами. Всего три слова: “Кирилл Павлович умер”.

Глава 2. Неожиданные открытия

Я стояла у кухонного окна и смотрела, как капли дождя медленно сползают по стеклу. Плакать больше не хотелось. Казалось, все слезы выплаканы за последние полтора часа. Кирилл Павлович, такой близкий и родной… Он всегда был рядом со мной, ненавязчиво и тихо поддерживая, направляя, просто помогая. Перед глазами возникла его озорная улыбка и наша бессмысленная недавняя беседа:

– Ну что, Даша? На море тебя что ли отправить?

– Кирилл Павлович, ну какое море? У нас столько работы!

– Да, работы много. Жить вот только когда будем? Работаем, работаем… Вот смотри, уже даже Марина Высоцкая на море! А мы с тобой все сидим на фабрике.

– Кто это? Марина Высоцкая… – Я тогда старалась вспомнить из какого отдела может быть эта Высоцкая и Кирилл Павлович, явно забавлялся тем, как я старательно хмурю лоб, но никак не могу вспомнить эту Марину. Сдавшись, я спросила с чувством осознания собственной некомпетентности:

– Кто она? Из какого отдела?

– Да не из какого!

Я тоскливо всхлипнула, вспомнив как шеф весело рассмеялся и протянул телефон с открытой в ленте фотографией загорелой блондинки в пестром бикини:

– Не знаю кто она такая, но лайкает меня уже две недели и при этом она на море! А мы с тобой три года в отпуске не были.

– Шутник вы, однако. Главное, Марине Сергеевне не показывайте, а то будет вам и море и Марина Высоцкая.

– Ну посмотреть же можно. Тебе небось кавалеры пачками сердечки шлют.

– Я не регистрировалась.

– Ты чего? Сейчас все в интернете знакомятся.

– А мне знакомиться не надо. У меня Тимур есть, вы есть, Лариска тоже есть, и квартира в Москве – есть! Что еще надо?

– Даш, ну что ты ей Богу, как маленькая. Сама знаешь, что надо молодой женщине, вырастившей одной сына. Тимур твой скоро свинтит, и останешься куковать в полном одиночестве. Мы с моей Мариной Сергеевной хоть и ругаемся бывает так, что у дома с деревьев листва первой опадает, а все ж живем, считай, душа в душу. А ты столько лет одна. Неужели так своего летчика любила?

– Может и любила, сама уже не помню.

Разве я могла ему рассказать то, что много лет привыкла скрывать и таить? Я даже себе запретила об этом думать. Моя история всегда начинается со скамейки. Как я сидела и думала. Я всегда рассказываю эту историю, пропустив факт, что до того, как “думала”, должно было стоять “плакала”. Потому что ведь я конечно, думала о том, что же теперь делать тоже. Но сперва, конечно, плакала. Стыдно даже вспоминать. Еще я никогда не рассказывала где была скамейка. Просто скамейка в Москве. Интересно, сколько скамеек в Москве? Вот пару лет назад на Арбате появилась самая длинная, например, а в Зарядье стоят геометрические, так похожие на деревянные брусья, а на Лужковом мосту есть даже скамья примирения с бронзовыми крыльями ангелов. Ее открывали в день покровителей семьи святых Петра и Февронии и Тимур тогда все спрашивал, была ли наша похожа на нее? Свою я бы назвала скамьей печали и разочарований, но на мое счастье там я встретила Колю и судьба моя снова изменилась. И кому какое дело, что она стояла прямо в аэропорту. Коля шел как раз после рейса с коллегами. Когда сын спрашивал, как я познакомилась с его отцом, то я всегда рассказывала о том, как сидела на скамейке в задумчивости, а Коля не смог пройти мимо и мы поженились буквально через пару недель после знакомства.

– А я помню, какая ты горемычная была, когда он умер. – сказал тогда Кирилл Павлович. – Молодая вдова с ребенком на руках. Отчаянная и отважная. Только худющая словно тростиночка, но решила всем доказать, что справишься сама. Доказала, Даш, справилась. Теперь пора подумать о себе. Что в твоей жизни есть кроме Тимура и фабрики? Я тоже не вечный. Вот пойду скоро на пенсию. Удочки куплю себе, буду ездить с внуками на рыбалку. А то с такой работой меня в семье, считай, и не видят.

– Будете мне оттуда фото ершей присылать. Я вам тоже на них буду лайкать в мессенджере.

– Разве мне будет время? Нет, Даша, придется тебе зарегистрироваться и в режиме онлайн наблюдать за появлением ершей и окуней в моей ленте. А там глядишь, может и жизнь у тебя новая начнется.

Разве я могла рассказать ему почему так старательно столько лет обхожу все соцсети и прошу не выкладывать нигде фото со мной?

Хотелось зажмуриться от мысли о том, как несправедлива жизнь. Не будет значит ершей. И окуней не будет. И Кирилла Павловича моего не будет. А что теперь будет со мной? И с нашим концерном? Самый пик продаж. Не справиться нам без него. Я же, когда соглашалась, чтобы он меня на свое место рекомендовал, думала, у меня будет хотя бы полгода подготовиться к вступлению в должность. Но я не подведу. Лариса мне поможет.

Ладошки стали холодными и я накинула на плечи шарф. Как это случилось? И почему Марина Сергеевна позвонила именно Ларисе? Было больно от потери, тело сковывало от шока и застывшего в онемевших ватных ногах ужаса, но где-то в груди противно царапала обида на Ларису, которая, конечно, не виновата, что оказалась нужнее жене шефа в такую страшную минуту. Но я чувствовала себя из-за этого, словно посторонняя, хотя это ведь я привела Ларису сюда работать много лет тому назад. Позвонить в такую минуту Марине Сергеевне было страшно, но я все же пересилила себя. Она не могла говорить от душивших слез и я просто выразила соболезнования.

Зазвенел будильник. Машинальные привычные действия: нажала на кнопку чайника и насыпала молотый кофе в чашку. Слезы снова непроизвольно потекли по лицу: чашка была из сервиза, который Кирилл Павлович дарил на прошлое восьмое марта. Отец мне никогда ничего не дарил, он всегда считал глупостью тратиться на бессмысленные сувениры и подарки, а Кирилл Петрович… Я вдруг поняла, почему так больно, что трудно дышать. Просто он был в сто раз ближе, чем отец, который даже, когда выбирался из своего Питера в Москву, не считал нужным мне об этом сообщать и тем более встречаться. Ближе, чем мать, которую я видела в основном в журналах и один раз во взрослой жизни живьем, а еще немного помнила с детства до того, как отец забрал меня жить к себе, а моим воспитанием занялась его новая жена. Я до сих пор звала Любу про себя новой женой отца, хотя женаты они были по меньшей мере уже лет тридцать. Просто так вышло, что фабрика стала мне домом, а Кирилл Петрович практически отцом. И пусть вначале он пытался ухаживать, но быстро принял положения дел и стал по-настоящему проявлять заботу. Наверное, ему тоже не хватало в жизни теплоты простых человеческих отношений, хотя у него и были две дочери.

Главное – делать привычные действия, тогда я справлюсь. И не думать ни о чем. О, в этом я была действительно профи. Я умела не думать о самом главном, о том, что кровоточит и кричит в незалеченной ране.

В 8.20 я вышла из дома, чтобы прийти на двадцать минут раньше, чем обычно, зайти в пустой кабинет и подумать, что теперь делать.

Но на входе в приемную я наткнулась на Ларису:

– Марина Сергеевна поручила организовать все, я уже час здесь. Решили, что прощание проведем на фабрике завтра, а потом повезем на отпевание.

Глупо было бы обижаться на нее, тем более, что Лариса действительно разбирается в организации событий: что праздничных, что драматических.

– Как она? Я не знала, что вы с ней так близки. Даже не замечала никогда, надо же…

– Даша, да ты вообще ничего, что у нас тут происходит, не замечаешь! Иногда мне кажется, что ты даже не понимаешь, как у нас здесь все устроено и как работает.

– Лариса, что произошло?

– Ничего! Просто шеф умер и теперь мне поручили организовать церемонию, как полагается.

– А почему тебе?

– Может потому что я, в отличие от тебя, хорошо понимаю все процессы, действительно знаю практически всех сотрудников и хорошо ориентируюсь в современных технологиях. Напомнить кто у нас тут даже фотографироваться боится?

К боли и шоку прибавилось чувство, будто меня тихо выключили из чего-то важного – из жизни, в которой я еще только вчера была на своем месте. Появилось ощущение, словно я больше не в теме того, что понимают все остальные. Лариса действительно знала на фабрике всех. Только не совсем всех, а исключительно начальников управлений и отделов. То они вместе шутили в приемной, то стояли и шептались в курилке. Я никогда не понимала, зачем она ходит в курилку, если сама не курит. А еще Лариса всегда первая соглашалась поехать, если надо было отвезти документы в министерство. Надо им позвонить, хотя они, наверное, уже в курсе.

– Наталья Семеновна, добрый день. Вы, конечно, уже в курсе трагедии…

– Спасибо, Дарья Олеговна, что позвонили. Да, так скоропостижно и неожиданно… Хороший был человек. Такого руководителя потерять… для нас это, конечно, удар. Министр завтра приедет. До похорон пока не будем назначать нового руководителя. Наверное, представим сразу после. Вот как раз об этом хотела с вами поговорить. Соберите всех в актовом зале на понедельник. Давайте часиков на одиннадцать.

Я отключила звонок и начала по очереди обзванивать отделы. Все уже были в курсе, но на рабочих процессах это не сказалось. Все-таки Кирилл Павлович был хорошим руководителем и за эти годы мы с ним выстроили действительно работающую систему. Жаль им там в министерстве, как же… Сколько крови нам попили только за последний год. А Кирилл Павлович все знал, словно наперед, и так и говорил:

– А случись что… венок привезут и выразят соболезнования. Так что ты, Даша, не заблуждайся, что работа – это самое главное в жизни. Твои стремления и действия похвальны, но в первую очередь нужно о себе думать.

Все знал, вот только сам не делал. Всегда же кажется, что это коснется кого-то другого, но только не тебя.

Я вытерла слезы и пошла в отдел отгрузки. Несмотря на трагедию, я знала с фабрикой все будет хорошо. Я справлюсь, не подведу, мы же столько лет все делали вместе.

Глава 3. Поворот

Спешащие по своим делам люди выглядели пугающе занятыми и уверенными, а я брела по незнакомой улице и не понимала, как теперь жить. Ощущение, словно привычно твердая поверхность земли пришла в движение, превратилась в зыбучие пески и расползалась у меня на глазах, а ноги стали ватными и неподвижными. Как во сне, когда я начинала тонуть в песках. Каждый раз, когда мне это снилось, я просыпалась в холодном поту. Последние несколько месяцев прошли как в тумане. Иногда приходилось даже ночевать в кабинете, правда, об этом знал только вахтер и Тимур. Дурацкое собрание, на котором министр, как и полагается, выразил соболезнования коллективу и вдове, и дал понять, что вмешиваться не будет и пока пусть все остается как и было, прояснило только одно – никому кроме нас самих до фабрики дела нет. Рассчитывать больше было не на кого и я остервенело взялась за работу. Конфеты исправно поступали в магазины городов, система в целом работала, как и прежде, вот только времени больше не оставалось ни на что.

Новый год я встречала в одиночестве. Лариса с мужем не смогли прийти, хоть я и приглашала. В эти месяцы мы немного отдалились друг от друга и мне даже казалось, что она злится на меня, но возможности вникать в это не было. А Тимур отмечал праздник с друзьями. Мы с ним тоже мало общались и Тимур все больше времени проводил с друзьями, на учебе или выполняя небольшие заказы для разных фирм. Его увлечение компьютерами и современными технологиями вкупе со знанием английского делало его довольно привлекательным молодым специалистом и я верила, что после окончания учебы он сможет найти достойное место, а мне станет чуть легче. Хотя чувство вины и сожаления меня накрывали с новой силой и я обещала себе, что как только все вернется в нормальную колею, обязательно налажу снова отношения с сыном и с Ларисой.

Как теперь сказать Тимуру, что меня уволили? Нет, технически я, конечно, уволилась сама. Но по сути, конечно, уволили. Внеплановое собрание сегодня утром, на котором приехавший без предупреждения министр вспомнил добрым словом бывшего директора, как и полагается поблагодарил коллектив за слаженную работу, позволившую не потерять темпы производства, а потом представил нового директора, закончилось всего час назад, а я уже была безработной. Я даже не сразу поняла кто это, когда он назвал имя нового руководителя: Лариса Ильинична Кравцова. В этот момент Миша из отдела снабжения так некстати шепнул, что черное платье очень идет мне, я покраснела и вдруг осознала, что Лариса Ильинична – это же моя Лариска… Но как?

Люди делятся на тех, кто привык улыбаться и жить в лучах солнца, подстраиваясь под ритмы мира, и на тех, кто всегда идет навстречу ветру, иногда бушующему и шквалистому, а иногда ласкающему и согревающему. А еще есть те, кто, как я, замер и всю жизнь боится сделать лишнее движение, зная, что оно может привести к непредсказуемым событиям. Вечный страх заставлял меня старательно сглаживать все конфликты, во многом себе отказывать, всю жизнь прятаться и привычно жертвовать собой. Ради сына, ради Лариски, ради Кирилла Павловича, ради нашей фабрики, ради такого привычного моего мира, сотканного из слез, одиночества, работы и бессонных ночей. И вот теперь… Я зажмурилась, стараясь забыть, как Лариса отчитывала меня в кабинете Кирилла Павловича, куда моментально перенесла свои вещи.

– Ты что, правда, думаешь, что заслуживаешь место замдиректора? Да если бы не … сама знаешь кто, разве ты могла бы мечтать о такой должности? Даша, хочешь по-честному? Ты не справляешься с работой и я не смогу закрывать на это глаза, как делал Кирилл Павлович. Но и выкидывать тебя на улицу никто не собирается, особенно, учитывая что ты здесь столько лет. Мы же все-таки подруги. Поэтому я предложила перевести тебя в отдел снабжения, тем более ты явно имеешь там симпатии у сотрудников отдела. Мы с Мариной Сергеевной обсудили, что на должность замдиректора, конечно, нужен крепкий хозяйственник. Время сейчас такое. А тебе нужно просто спокойное место. Ты не обижайся, ты же сама знаешь, что я всегда тебя везде защищаю.

– Где защищаешь?

– Как где? – Лариса снова терла правое ухо. Каждый раз когда она касалась своего уха, мне казалось, что подруга немного привирает, но я же любила Лариску и относилась к ее особенностям снисходительно. – Как где?! В министерстве, перед Мариной Сергеевной, перед начальниками управлений. Ты хоть представляешь сколько у тебя здесь врагов и недоброжелателей?

– У меня?

– Ну не у меня же! Даша, открой глаза, ты живешь в каком-то своем вымышленном мире. Только ленивый не шептался у тебя за спиной.

– А ты, я так понимаю, ленивой не была…

– Вот только не надо строить из себя жертву. Ты даже не замечала, как всегда обходилась со мной. Словно я здесь, только потому что у меня такая подруга, как ты, но я не сидела сложа руки эти годы. И сумела выстроить со всеми правильные отношения. И мне доверяют. Кирилла Павловича тоже, знаешь ли, наверху не все любили. Ты же понимаешь, все эти проверки просто так не возникают.

– Лариса, ты о чем?

– Ну не знаю, многие и в министерстве сомневались. А когда ты стала заместителем, знаешь сколько разговоров было? Не на пользу это фабрике. Я просто не хотела тебя расстраивать, вот и не говорила. Но я думала, ты и сама все понимаешь.

– Что понимаю?

– Как это выглядело со стороны! Весь этот интерес к тебе со стороны директора, то, что вы часто что-то обсуждали и никого в это не посвящали. Ты же даже мне не хотела рассказывать ничего.

– Так это же по работе, мы же с ним рабочие вопросы обсуждали.

– Даш, со стороны это по-другому выглядело.

– Лариса, но ты-то знаешь, что у нас ничего не было.

– Я знаю, но людям платок на роток не накинешь. Я, кстати, делала все, что могла. Даже зарегистрировала тебя в соцсетях, хоть ты всегда и против была.

– Что?! Как? Зачем? – наверное у меня округлились в этот момент глаза, которые и без того, как любил говорить Кирилл Павлович, были на пол лица. Лариса знала, что я была категорична в этом вопросе. Часто спорила со мной по этому поводу, но, раньше такого себе не позволяла. Что-то изменилось в последнее время, а я не заметила. Я же чувствовала, как странно на меня стали смотреть на работе в последние месяцы, как замолкали при приближении, как переглядывались. Только я думала, что мне кажется, и больше переживала из-за того, справимся ли мы теперь одни, а еще, что Тимур вырос и все чаще остается у друзей.

– Лариса, как ты могла? Ты же знаешь, что я всегда против такого.

– Дурочка, я же тебе помогаю. И разговоров стало меньше, когда твой профиль со статусом “в активном поиске” появился в ленте, и относиться к тебе стали добрее. Это еще когда Кирилл Павлович был жив. А ты не думала почему Марина Сергеевна успокоилась, больше тебя не трогала? И, кстати, там пару мужчин написали. Двое из них очень даже ничего. Я им отвечала от твоего имени, чтобы поддержать интерес. Ты посмотри, вдруг что и выйдет, оба симпатичные довольно. Зайдешь по своему имейлу, а пароль – твой день рождения.

– Лариса?! – мне не хватало воздуха, я задыхалась и тонула в песках из сна. – Что же ты наделала?!

– Вот только не надо этих драм. Ничего не произошло. Просто сейчас удача улыбнулась мне. А тебе пора сфокусироваться на себе самой. Еще спасибо мне потом скажешь. Давай, зайди в отдел кадров и подпиши, что ты не возражаешь против перевода в отдел снабжения. Тебя же никто не увольняет. Просто мы с Мариной Сергеевной подумали, что сейчас нужно заботиться о фабрике, а не о личных амбициях. А для предприятия так будет однозначно лучше. У тебя все-таки довольно консервативное мышление и ты всегда противишься новому, а фабрике требуются свежие решения. И это понимают в министерстве. Так что, не переживай, все будет только к лучшему.

Я давно не чувствовала себя таким пустым местом. Лариса говорила и говорила, а я словно становилась меньше и уже не слышала голос бывшей подруги, а как будто еще довольно молодой отец, нависая надо мной в своей генеральской форме, говорил о том, что я не заслуживаю к себе доброго отношения и такая же пропащая, как и моя мать, но они с Любой любят меня и сделают из меня человека, несмотря ни на что.

Порывы холодного московского ветра подхватывали пожухлые прошлогодние листья, обнажившиеся из-под снега, и кружили их в стремительном танце. Я свернула за поворот и внезапно уперлась взглядом в женщину, которую хотела встретить сейчас меньше всего в жизни. Мне пришлось наклониться к ботинкам и сделать вид, что поправляю отстегнувшийся ремешок на обуви, чтобы остаться незамеченной. Мысли хаотично перескакивали, пока мозг старательно думал, как избежать столкновения. Краем глаза я заметила дверь с вывеской туристической компании. Наставив высокий воротник пальто почти до глаз, я быстро отвернулась, вытерла застывшую в уголках глаз слезу и проскользнула в дверь незнакомой фирмы.

Глава 4. Когда в Стамбуле цветут тюльпаны

В расставленных по периметру комнаты экзотических вазах отражался рассеянный мягкий свет ламп, на стенах в простых светлых рамах висели огромные фотографии с белоснежными пляжами, бирюзовым морем, едва тронутым рябью, и пальмами, подрагивающими от легкого бриза. В воздухе витало ощущение неги и отрешенности от всех проблем. Неторопливые ритмы тихой музыки погружали в мечты о жизни, где не нужно думать, не нужно принимать решения, а стоит просто купить яркий купальник, как у той же Марины Высоцкой из телефона Кирилла Павловича и забыть обо всем.

– Какое направление вам предложить? Вы вдвоем летите? Или в каком составе хотите поехать?

– Я пока хотела бы просто посмотреть и подумать, – не могла же я сказать, что хочу просто спрятаться и переждать это все.

– Буклеты у стойки рядом с диванами. Вы можете полистать и посмотреть. А как определитесь, буду рада вам помочь.

Мягкий диван и вся эта умиротворяющая атмосфера начинала странно действовать на меня и чтобы сосредоточиться хоть на чем-то я перевела взгляд на большое окно. С неба снова посыпал снег и теперь большие хлопья снежинок разбивались о стекло с надписью “У нас лето круглый год”. Я выглянула через окно на улицу и постаралась оценить ситуацию. Кажется, тревога оказалась ложной. А может и правда на море? Я же получила расчет. Хотя, на эти деньги мы с Тимуром сможем жить ближайшие полгода, а судя по ценникам в буклете в Стамбуле мне их хватит примерно на две-три недели.

– Какой отдых вы предпочитаете? Релакс и море? Или предложить вам что-то более активное?

– Я пока посмотрю.

– Ну смотрите, сейчас на акции есть хорошее предложение… К тому же у нас стартовало раннее бронирование. Это вообще самое удачное время, я считаю, – девушка за стойкой явно рассчитывала что-то продать.

Дверь тихонько щелкнула и кто-то вошел. Я вздрогнула и развернулась в напряжении, но с порога улыбалась незнакомая женщина со спортивной сумкой на плече. На какое-то время она отвлечет внимание навязчиво вежливой девушки. Еще минут пять или десять и можно будет тихонечко уходить. Я взяла в руки первый попавшийся буклет и сделала вид, что увлечена. Тюльпаны пестрых расцветок создавали невероятный ковер, словно сотканный из разных оттенков волшебных нитей. Но подпись на буклете сообщала, что эти огромные тюльпановые поля созданы не искусственным интеллектом, а реально существуют где-то в Стамбуле. Три миллиона тюльпанов на берегу Босфорского пролива… Я прикрыла глаза и подумала о том, что никогда не выезжала за пределы страны. Точнее никогда, кроме ТОГО САМОГО раза. Но об этом я старалась не вспоминать. Когда я вернулась мыслями в свое нерадостное настоящее, оказалось, что женщина со спортивной сумкой то ли что-то уже купила, то ли заходила просто спросить, а девушка-консультант с приторной улыбкой нависла надо мной и уже что-то рассказывала. Я попробовала снова сосредоточиться и понять о чем она говорит:

– Стамбул весной – это особая изысканность и настоящая весенняя сказка!

– Я не верю в сказки с самого детства.

– Да, не старайтесь вы, – из-за колонны за плечом консультанта показалась тронутая сединой знакомая голова с идеально уложенной короткой прической. Высокие скулы, как у меня, идеально накрашенные глаза на немолодом, но по-прежнему красивом лице. Я отвернулась к окну и задохнулась от возмущения. Как она смеет снова появляться, да к тому же в самые худшие для меня моменты жизни.

– Обратите внимание, что прямо сейчас у нас есть очень хороший отель В Стамбуле. Это вообще большая удача! Вам повезло, между прочим!

Я отвернулась и продолжала смотреть на падающий снег, разбивающийся о стекло.

– Разве не видите, что она покупать ничего не планирует? Да и отпуска у нее, скорее всего, никакого нет. Ваша вывеска просто оказалась ближайшей и указала на первую открытую дверь, куда можно было забежать, чтобы избежать встречи со мной, – она стянула перчатки с рук и положила их на стол рядом с ворохом буклетов, стряхнула уверенным жестом снежинки с волос и села прямо напротив меня на второй такой же глубокий ярко-оранжевый диван.

Теперь прямо напротив меня сидела ЭТА женщина. Я никогда не могла назвать ее мамой даже в мыслях. Только “ЭТА женщина”. Я привыкла ненавидеть ее с детства. Сперва, потому что на этом настаивал отец с Любой, а потом вроде уже по собственному желанию. Стоило мне случайно наткнуться на ее фото в очередном дурацком журнале, как судьба ни в чем неповинного издания, мгновенно решалась путем отправления его целиком в мусорное ведро.

– Так и будешь всю жизнь от меня бегать? Я могу понять, когда ты была маленьким напуганным ребенком. Я могу понять, что на тебя давил отец и эта его девица. Но теперь ты взрослая и должна понимать, что в жизни бывает по-разному и не всегда мы можем быть … ну в общем такими, как должны, что-ли. Я просто хочу с тобой поговорить. Это ведь ни к чему тебя не обязывает. Мы же можем просто поговорить.

– Ты все сказала при последней встрече.

– Тебе было восемь лет тогда … Я пыталась подобрать слова, чтобы объяснить тебе все.

– Не надо мне ничего объяснять. Ты опоздала, как минимум, лет на тридцать со своими объяснениями. К тому же, мне некогда, я не могу сейчас говорить, я спешу очень. Я… я – я обернулась в отчаянной попытке спасения и уткнувшись взглядом в застывшую в непонимании девушку-консультанта, сама не знаю зачем выпалила:

– Девушка, оформите мне срочно путевку в Стамбул. Только побыстрее, у меня совсем мало времени! И попросите вывести отсюда эту женщину, вы же видите, что она будет мешать нам оформлять.

– Конечно! Это прекрасный выбор. Одно из моих любимых направлений! Я, если честно, сама о нем мечтаю и как раз вчера для родителей тоже забронировала. Сейчас самые лучшие цены на Стамбул.

– В какой период вы планируете поездку? Когда у вас отпуск?

– Я планирую на … , у меня отпуск… Когда в Стамбуле цветут тюльпаны, забронируйте мне на это время!

– Прекрасно, мне понадобится ваш паспорт. Стамбул необычайно хорош в апреле! У вас прекрасный вкус. Только представьте город османских султанов, Босфор, роскошь дворцов и все это утопает в миллионах цветущих тюльпанов! Вы, кстати, знали, что их в Нидерланды на самом деле завезли только в шестнадцатом веке и как раз из Османской империи? Все же думают, что родина тюльпанов Голландия, а на самом деле…

– Даша, давай просто поговорим. Пожалуйста. Нам обоим с тобой нужен этот разговор. – Мое внимание снова попыталась перехватить ЭТА женщина, резко перебив сотрудницу агентства.

Я раздраженно оглянулась и словно в отчаянии поискала глазами выход. Рука с зажатым в ней паспортом непроизвольно снова опустилась в сумку. Девушка-консультант моментально считала мое намерение и встала передо мной на пути отступления:

– Не волнуйтесь, мы сейчас все для вас оформим. И эту женщину, конечно, попросим покинуть помещение.

Она сказала “эту женщину” и это был хороший знак, значит консультант была на моей стороне и я не ошиблась, войдя в эту дверь.

– Буквально минуточку и я все решу, вы только не прячьте паспорт. Он нам сейчас понадобится. Вы одна планируете лететь или забронировать на двоих? – девушка была хорошо обучена продажному делу и явно не намеревалась выпускать готовую купить у нее тур клиентку.

– А вас, женщина, – улыбка исчезла с лица консультанта, а голос стал ниже и чуть строже, стоило ей лишь повернуться в направлении ЭТОЙ женщины, – А вас, женщина, я попрошу покинуть офис, вы сейчас мешаете нам работать. Наше агентство – это не рынок для разборок и не место встреч, у нас приличный офис и интересы наших клиентов – всегда в приоритете. Я уверена, что вы это понимаете и мне не придется вызывать охрану.

Через полчаса я вышла из двери, в которую не планировала заходить, с только что купленным туром в незнакомую страну. У меня не было работы, больше не было денег, зато я держала в руках пухлый пакет с документами и буклет со стамбульскими тюльпанами. А еще думала, как смогу это все рассказать дома Тимуру. Но дома меня ждал сюрприз.

Глава 5. Милена

Я так и не придумала, как все рассказать сыну, потому что встреча с этой женщиной совершенно выбила меня. Мы жили с ней в одном городе по крайней мере лет двадцать и никогда не встретились. Я даже не предполагала, что она знает, как я выгляжу, учитывая что за все взрослые годы мы так ни разу и не виделись. Отец требовал прекратить любое общение, а она не настояла на обратном. Почему она оказалась на моем пути именно в этот день, неужели мало было увольнения?!

Повесив пальто в шкаф и аккуратно сложив большой теплый шарф, я села прямо в прихожей на тумбочку и достала из сумки договор с ваучером на купленный тур. Самое нелогичное и даже пугающее своей реальностью мое решение не было фантазией и подтверждение совершенной покупки я держала сейчас в руках. Сумка завибрировала от звонка и я достала телефон из специального кармашка:

– Привет, сынок. Я сегодня рано дома. Ты во сколько будешь?

– Мам, я скоро, но у меня для тебя сюрприз: я не один еду.

Рядом послышался девичий смех и какая-то возня. Я знала, что однажды это случится и Тимур познакомит меня с какой-нибудь девушкой. Но не рассчитывала, что это произойдет так скоро и тем более в такой день. Мы не раз обсуждали эту тему с Ларисой и она была уверена, что из меня выйдет плохая свекровь. Она заявляла, что я так трясусь над своим Тимуром, что ни одна девушка не сможет сдать экзамен и оказаться достойной моего любимого сына. О статусе свекрови было рано думать, пока речь только о знакомстве. Но это была первая девушка, с которой сын захотел меня познакомить. И я понимала, что это означает. Время от времени Тимур ходил на свидания, но раньше пресекал любые мои вопросы, отмахиваясь тем, что когда встретит “ту самую” обязательно мне об это сообщит. Получается, встретил. А я последние месяцы была так увлечена работой, что даже не заметила.

Для моей тихой размеренной жизни было слишком много изменений, и я уже чувствовала, как рожденный где-то далеко сильный порывистый ветер врывается в мой дом, срывая занавески, сбрасывая дорогие вещи на пол, сбивая меня с ног, диктуя новые порядки и сметая прежний уклад.

Телефон так и остался у меня в руках. Открыв окно поиска в интернете я ввела запрос: “Как не напугать девушку сына при первом знакомстве?” Несмотря на уверенность Лариски в обратном, я собиралась стать самой лучшей образцовой свекровью и начинать стоило со знакомства. Я никогда не позволю каким-то недомолвкам и женской ревности стать между мной и сыном, я слишком его люблю и поэтому смогу принять любой его выбор. Из любви к нему и еще, чтобы не быть, такой как… Много лет назад я поклялась, что никогда не поступлю так со своим сыном.

По комнате разнесся запах яблочного пирога, который я любила за простоту и скорость приготовления. Заварку я делала утром, но решила, что по такому поводу, стоит заварить свежую и уже совсем скоро, я была готова к встрече.

Тимур не стал открывать дверь своими ключами и я поспешила на звонок. Прямо передо мной стояла худенькая серьезная девочка. За ней возвышался мой Тимур, заботливо подталкивая ее внутрь:

– Привет, мам. Это Милена. Давно хотел вас познакомить, а сегодня, мы решили, что время пришло.

– Здравствуй, Милена. Я обняла незнакомую девушку в заснеженной куртке и подумала, что, кажется, смогу ее полюбить.

Сын помог девушке раздеться и повесил ее одежду в наш шкаф. Втроем мы прошли на кухню и я предложила сразу же чай. Тимур поставил на стол купленный торт, а я достала из духовки пирог.

– Милена, говорит, что не надо заморачиваться выпечкой и тратить на это время, когда можно все купить.

– Мне не трудно, к тому же ты любишь этот пирог с самого детства. Ну давайте знакомиться, Милена, – я поставила перед девушкой чашку чая и в нерешительности застыла между тортом и пирогом. Я видела, что она тоже не решается ничего сказать и сделала вывод, что девушка не решается меня обидеть, но хочет торт.

– Давай я тебе кусочек торта положу? Сразу договоримся, что не будем мучать себя и делать что-то из вежливости. Ты не обязана любить мой пирог и я точно не обижусь, если ты выберешь торт.

– Спасибо, тогда я возьму кусочек торта. Тимур говорил, что вы особенная, но мне не верилось, что так бывает.

– Тимур немного преувеличивал. Но я настроена с тобой подружиться, поэтому буду рада немного поближе тебе узнать. Ничего, что я на ты?

– Ничего. То есть, все в порядке.

– Где ты учишься, Милена?

– На экономическом, я будущий менеджер продаж.

– Прекрасная профессия и очень востребованная.

– Точно! – вмешался Тимур, я даже сказал Милене, что ты сможешь устроить ее в концерн. У нее скоро практика, но она бы и на работу там с удовольствием осталась.

Я из всех сил старалась держаться, но понимала, что оттягивать дальше некуда и придется все сказать им обоим сейчас.

– А у меня тоже есть новость. – я широко улыбнулась, словно это было мое сознательное и выпестованное решение, – Я сегодня уволилась!

– Мама! Как это уволилась? Ты же всю жизнь там проработала!

– Видимо, пришло время двигаться дальше.

– Тимур, люди иногда меняют место работы, твоя мама имеет на это право, а практику я где-нибудь найду, не переживайте за меня. – Милена казалась не по годам взрослой девочкой.

– Сколько тебе лет, Милена?

– Девятнадцать, как и Тимуру.

– Какие же вы молодые!

– Я правильно понимаю, что вам было столько же, когда у вас родился Тимур?

– Да, и мне тогда казалось, что я уже очень взрослая.

Не то чтобы я себя чувствовала еще молодой, но на фоне этой девочки, мне показалось, что я какая-то древняя старуха. Она вела себя тактично и сдержанно, задавала мне взрослые вопросы, словно стараясь показать заинтересованность. И совершенно не боялась больных тем. У меня на работе никто не знал особенностей отношений в моей семье, а Милена сразу же рассказала, что не общается со своими родителями с момента переезда в Москву. Я не стала этого говорить, но в голове промелькнула мысль, что мы найдем общий язык, по крайней мере у нас обеих была боль и мы научились с ней жить.

Пирог остался нетронутым и я чтобы поддержать Милену, вслед за Тимуром я тоже выбрала магазинную сладость.

– Я так рад, что вы понравились друг другу. Милене ты и так давно нравишься по рассказам, а вот за твою реакцию, мам, я немного волновался и не хотел тебя напугать. Но раз все так хорошо, мы тогда сейчас съездим в общежитие за вещами Милены. Ты же не будешь против, если мы немного поживем здесь. А потом я найду работу и мы переедем в съемную квартиру.

Я сделала невероятно долгий глоток из чашки, просто чтобы выиграть несколько лишних секунд. Но так и не найдя, что сказать в ответ, лишь кивнула и постаралась улыбнуться.

Глава 6. Письмо

Утром я осталась у себя в комнате, но даже через закрытую дверь голос сына выдавал настоящее нескрываемое счастье. Все правильно, если все решил, чего тянуть. И девочка хорошая, сразу видно. Жаль только, что я не смогу ей помочь теперь с практикой. Может плюнуть на все и попросить Ларису? Не чужой все-таки человек. Хотя столько, сколько она мне всего высказала, близкий никогда себе не позволит. Но как бы я не обижалась на Ларису, мне ее не хватало. В моей жизни произошло столько событий, а обсудить их теперь было не с кем.

Входная дверь хлопнула и молодежь убежала на занятия. А я никак не могла придумать чем себя занять без привычной необходимости идти на работу. Наверное, стоит подумать, что теперь делать и где найти новое дело. Возможно, придется составить резюме и отправить в десятки компаний. Все случилось так внезапно, что я просто не представляла, как смогу жить теперь без своих конфетно-шоколадных цехов, запахов халвы и нуги, согласования разноцветных конфетных оберток и разработки планов по открытию фирменных кондитерских магазинов.

На кухне было чисто убрано, хотя раньше Тимур легко мог оставить ворох немытой посуды. Я отрезала себе кусок нетронутого пирога и потянулась за чашкой. На ее привычном месте стояли незнакомые тарелки ярко-зеленого цвета. А мой сервиз переместился на другую полку. Непривычно и не очень удобно. Почему-то я не подумала о том, что у Милены могут оказаться совсем другие вкусы и взгляды на то, как все должно быть обустроено дома. На подоконнике лежало незаконченное резюме Тимура. Сын серьезно настроен по поводу работы. Я бы очень хотела сказать, что лучше бы сосредоточиться на учебе, пока не защитит диплом, но нынешняя ситуация предполагала, что ему придется стать взрослым уже сейчас.

Я пробежала глазами текст. Тимур Николаевич Личутин смм-специалист, готовый приступить к работе с этого месяца. Когда мой мальчик только успел вырасти? Я бы, конечно, предпочла, чтобы он сперва познакомил меня с Миленой и дал нам время привыкнуть друг к другу, потом бы женился и лишь после этого перевозил к нам ее вещи, но, как я поняла, девушке совсем негде было жить. Общежитие Милены находилось в двух часах езды от университета, в комнатах жило по пять человек и душ был один на этаж с проржавевшими трубами. И я еще когда-то себя жалела! А эта девочка жила вот так и даже не жаловалась. Тимур сам когда узнал, в каких стесненных она условиях, предложил переехать к нам. Я вспомнила, как вчера Милена стыдливо прятала совсем истертые ботинки за тумбу и подумала, что надо помочь молодежи. У меня еще было отложено немного денег. Только надо как-то это сделать, чтобы она не обиделась.

Тимур, мой мальчик и моя жизнь. Мне было девятнадцать, когда я впервые взяла его на руки. Я помнила запах его кожи и чувство страха, наполняющее меня от макушки и до пят. Он так отличался от всех других детей. И у нас с ним была тайна, которую знала только я одна, но хранили мы оба. Я надеялась, что он никогда не узнает об этом.

Отложив незаконченное резюме сына, я взяла ноутбук и устроилась в своем удобном кресле. Стоит проверить, что натворила Лариса и оценить масштаб катастрофы. Зайдя в соцсеть, которой никогда раньше не пользовалась, я ввела адрес имейла в строку логина и свою дату рождения вместо пароля. Как она только пошла на такое? Мы столько раз обсуждали с Ларисой, что я категорически против, но она исподтишка зарегистрировала меня да еще и добавила эту ужасную фразу, которая была абсолютной ложью. Я никогда не была в поиске: ни в активном, ни в каком либо другом. Я выбрала сына и посвятила свою жизнь ему. На экране появился значок загрузки и уже через несколько секунд я оказалась в своем профиле, который никогда раньше не видела.

Сердце трусливо екнуло, но стоило увидеть фото на аватаре, как я немного успокоилась. На фотографии я была вполоборота со спины и волосы, упавшие на лицо, позволяли увидеть лишь линию подбородка. Когда только она успела сделать эту фотографию так, что я и не заметила? Я всегда следила за этим моментом и говорила, что ненавижу фотографироваться.

Я пролистала ленту. Красивая эстетика в перемежку с обезличенными постами про поиск любви и недостижимость счастья. Фотографии рассветов и закатов… Мне почему-то вдруг защемило сердце и стало до одури жаль Ларису. Неужели она так несчастна с Павликом, что нашла отдушину в том, чтобы под чужой маской без лица начать переписку с незнакомыми мужчинами. Как безопасно писать им от моего имени. А если Павлик и увидит, всегда можно отмахнуться, так это ж Дашкина страница, просто у нее нет опыта в таких вещах, вот я и помогаю. Интересно, а что она дальше планировала? Я с любопытством полистала список друзей и к своему стыду обнаружила там кучу сотрудников с нашего завода в перемешку с профилями незнакомых мужчин из разных стран. Статус под аватаркой жег словно клеймо и я первым делом удалила дурацкую надпись про активный поиск.

Проверила сообщения и ахнула. Лариса вела переписку от моего имени сразу с тремя мужчинами, с одним даже обменивалась чересчур откровенными для меня сообщениями. Я почувствовала как вспыхнули щеки и закрыла окошко вкладки. Новое письмо от неизвестного Александра из Владикавказа было просмотрено, но висело без ответа. Это означало, что Лариса заходила сюда утром тоже, но не стала ничего писать в ответ. Я не могу на такое отвечать. Какой ужас. Я пролистала остальные сообщения. Пожелания доброго утра от знойных смуглолицых красавцев для “принцессы” перемежались просьбами о помощи и поздравлениями, с тем что я стала победителем розыгрыша и для получения приза стоит лишь перейти по ссылке. К тому же мне стопками писали вдовцы с детьми и собачками на руках, красавцы-хирурги и даже несколько актеров, у которых среди подписчиков значилось всего по 2-3 человека. Неужели кто-то может думать, что такие мужчины и правда еще обитают на просторах сети? Я не заблуждалась на этот счет и хорошо помнила истории о том, как брачные аферисты выманивали у своих жертв, мечтающих о любви и внимании, последние деньги. Даже не обладая достаточным опытом, я могла легко отличить фейковые аккаунты от настоящих.

В этот момент маякнуло сообщение от кого-то с широкой белоснежной улыбкой. Некто по имени Сафрон. Интересно, настоящее ли это имя? Судя по профилю – дантист из Москвы. Симпатичный. Беглый просмотр переписки вскрыл, что я написала ему первая. Какой стыд, что только будет думать этот Сафрон обо мне?

Полдня я провела, изучая соцсети, о существовании которых я, конечно, знала, но всегда категорически отказывалась ими пользоваться. Было стыдно признаться даже самой себе, но эта тема меня увлекла, а может, просто позволила переключиться с мыслей обо всем случившемся.

Я зажмурила глаза и постаралась набраться смелости, напечатала пару слов в ответ и отправила сообщение Сафрону. Вспомнив, что Лариса тоже может это прочесть, почувствовала, как залилась краской и тут же загуглила как сменить пароль. В имейле тоже поменяла, потому что не помнила вышла ли я из почтового ящика на рабочем столе в кабинете на фабрике.

Со словами о красоте моих глаз, которых, к слову, даже не было видно на фото, ко мне вернулась уверенность и я начала получать странное удовольствие от ничего не значащей переписки с незнакомыми людьми. Это здорово отвлекало и позволяло не думать ни о фабрике, ни об изменениях в нашей размеренной жизни.

Уже через час во мне не осталось ни возмущения, ни страха и я подумала, что, возможно, зря боялась. На этой фотографии меня бы даже отец не узнал. Хотя, он-то узнает по фамилии и утроит очередной скандал, что я позорю фамилию мужа. Ничего же не поменялось. В детстве он переживал за свою фамилию, а после того, как я скоропалительно вышла замуж и также скоропалительно осталась вдовой с ребенком на руках, его еще больше беспокоила честь мужа, с которым он так и не успел познакомиться.

На экране появился значок нового письма. Неужели Сафрон так быстро ответил? Нет, письмо от кого-то нового. Сердце затрепетало от волнения и предвкушения, а может, от азарта, которого я никогда не подозревала в себе раньше. Я открыла письмо. Вместе с ним рядом был запрос в друзья. Поддавшись внезапному куражу я нажала на профиль и на экране появилась большая фотография.

Я выпустила чашку из рук и кофе растекся пятном на белом ламинате, а по комнате разнесся стук покатившейся посуды. Было ощущение, что мне не хватает воздуха. Я задыхалась, а комната наполнялась его присутствием. Я отвернулась от экрана. Закрыла глаза и снова открыла. Сомнений не было. Он был старше, значительно солиднее, чем я запомнила. Лицо стало немного шире и нижнюю часть закрывала аккуратная небольшая борода. Но эти глаза я бы узнала из тысячи. Сердце екнуло и по телу прошла дрожь. Я словно ощутила запах его кожи и соленый привкус морской воды на губах.

“Даша”, – это его голос, чуть хрипловатый мягкий тембр заполнял мои виски, а сердце стучало так, словно колеса паровоза, несущегося на всей скорости к пропасти. Я замерла и несколько секунд сидела не в силах пошевелиться. Пол комнаты с разлитым кофе ускользал и мне казалось, что вместо него я вижу зыбучие пески пустыни, предвещающие скорую погибель. Я словно снова видела поднимающееся над горами солнце и чувствовала его дыхание. Я встала и открыла форточку. Сделав несколько глубоких вздохов, вернулась к экрану ноутбука. Я представляла, каким он стал за эти годы сотни раз и вот теперь видела это лицо на своем экране. Как он меня нашел? А если вся правда выйдет наружу? Я закрыла глаза и почувствовала, как слезы непрошенными ручьями потекли из уголков глаз.

Глава 7. Beaujour! Привет!

“Beaujour! Привет!” – фраза мелькнула на экране и обожгла мое сердце. Это я научила его слову “привет”. Руки жадно потянулись к мышке и на экране открылось новое сообщение, прилетевшее следом за первым почти сразу:

“Меня зовут Эмин, я преподаю французскую литературу. Живу в Париже и уже несколько дней хочу тебе написать, но все не решался”.

Я вскочила и случайно наступила на пролитый кофе на полу.

– Кошмар, что за день! – бросилась вытирать пятно на светлом ламинате, а мысли хаотично плясали в моей голове, наскакивая друг на друга и рождая множество вопросов. Зачем он меня нашел? Неужели как-то обнаружил новую фамилию? Да и мог ли он знать старую? Я не помню. Боже, я только сейчас поняла, что вообще не уверена в том, что он знал мою фамилию. Даша, цветок в пустыни, называл он меня. От этих мыслей и воспоминания о том, как он смотрел, бросило в жар. И все же он меня нашел. Французская литература? Неожиданно… Профессор… надо же… Париж? Еще более странно… Но не более странно, чем то, что я получила от него сообщение спустя почти двадцать лет после расставания. Нет, нельзя назвать то, что случилось, расставанием. Мы разрывали свои чувства по-живому, отрывали кусками себя друг от друга, и из обнаженных ран хлестали литры крови, не меньше. Хотя кому какое дело до того, что случилось с нами столько лет назад.

Эмин, Эмин… Я вспомнила, как убегала в Москву, лишь бы успеть, лишь бы спрятаться навсегда, и не повторить судьбу его матери.

Удалить профиль? Закрыть эту страницу? Исчезнуть – как будто этого не было? Он никогда не найдет меня. Или стоит ответить так, словно ничего не случилось, и та история осталась в прошлом? А мы теперь можем просто болтать о разных неважных вещах. Может я даже спрошу “Как погода в Париже?”, а он ответит, что с утра был дождь и это совсем не похоже на залитый солнцем берег моря. И мы оба вспомним, как боялись разомкнуть объятия, хотя бы на секунду, слушая голос прибоя. И как он все повторял, что ему ночью снилось, что, если он отпустит руки, то волна унесет меня так далеко, что невозможно будет дотянуться. Дрожь пронзила все тело от воспоминаний, как он держал меня так крепко и долго, обняв всю целиком, что я стала смеяться, что скоро мы срастемся, словно сиамские близнецы, а он стал взволнованно говорить, переходя с английского на непонятные мне арабские восклицания и перемежая их выученными русскими словами. Ему приснилось, что он обнял меня и почти сразу разомкнул руки, а в этот момент огромная волна, такая большая какой он никогда не видел, подхватила меня и унесла в море. И сколько он не плыл, никак не мог догнать. Если бы я тогда знала…

Из глаз потекли слезы, но я решительно тряхнула головой, чтобы сбросить это оцепенение, налила себе стакан воды и жадно выпила. Я металась по своей маленькой кухне и не понимала, что сейчас чувствую. Казалось, прошла целая вечность, но часы настаивали, что всего несколько минут. Я вернулась к ноутбуку. Сообщений больше не было, но рядом с его фото мигал значок “в сети”. Он ждал, что я отвечу или вообще отвечу ли. Я зажмурилась, вдохнула полную грудь ворвавшегося в открытую форточку свежего воздуха и написала:

“Привет, меня зовут Даша, я живу в Москве и много лет занималась конфетами, а вчера уволилась”.

“У тебя очень красивое имя и мое воображение рисует черты лица, которые не видно на фотографии”.

Зачем я написала, как меня зовут. Это же глупо, имя написано в профиле и очевидно, что он его знает. Но и он написал свое, словно я не узнаю его и без этого. Какая-то дурацкая переписка, словно чужие люди. А может он хочет сделать вид, что мы знакомимся заново? Я открыла его профиль и сердце защемило от давно спрятанного растоптанного чувства к такому родному, но теперь незнакомому мужчине. Я не знала его таким. Эмин, которого я хранила в своем сердце, был молодым, чуть насмешливым парнем с гладко выбритым лицом. Мужчина с фотографии казался серьезным и чуть отстраненным философом. Профессор Парижского университета … А отец так хотел, чтобы он возглавил семейный бизнес. Что же случилось и почему он оказался так далеко от своей семьи? Как это смогла пережить его бабушка Саида? При мысли об этой женщине, меня всю передернуло, но я заставила себя силой воли вернуться в настоящее и напечатала:

“Ты пишешь мне по-русски?”

“Я изучал язык в университете. Ваша культура всегда была интересна мне.” И почти вдогонку прилетело: “Почему ты уволилась вчера?” и “Как теперь будет без конфет?”

Я рассмеялась. Стало вдруг легко, словно я могу так просто, словно ничего не случилось в нашем прошлом, поделиться с ним тем, что реально меня сейчас мучает.

“Не смогла пережить предательство подруги, которую когда-то и устроила на нашу конфетную фабрику”.

“Классический сюжет. Вся мировая литература построена на историях предательства.”

“Странно, но мне от этого совсем не легче.”

“Ты можешь представить, что совсем не одинока в этом, сколько людей в мире столкнулись с предательством в жизни!”

“От этой мысли должно стать проще?”

“Работает на 100 процентов. Попробуй перечитать что-нибудь с таким сюжетом. Я пришлю тебе пару книг в переводах на русский. Ты любишь читать?”

“Раньше на это не было времени. А сейчас его появилось столько, что я пока не понимаю, что делать.”

“Так это же прекрасно! Ты получила свободу!”

“Я всю свою жизнь провела среди шоколадных чанов и пока не могу расценивать уход оттуда, как что-то хорошее.”

“Могу тебя понять, мне пришлось уехать из страны, где я родился и вырос, оставить семью и построить жизнь заново. Но у меня получилось.”

“Почему ты переехал?”

“Это довольно тяжелая для меня история, ее не рассказать в двух предложениях. Назрело столько сложностей, вранья и непонимания, что мне было все равно, куда ехать. Какие-то вещи, я расценил, как предательство семьи. И просто не смог оставаться больше там. Я искал одного человека и путь привел меня во Францию”.

“И этот человек…?”

“Моя мать. Я не знал матери в детстве, меня воспитала бабушка Саида и отец со своей женой. Я всегда чувствовал себя чужаком в семье, хотя меня очень любили, я же был старшим сыном отца и первым внуком бабушки.”

Он нашел свою мать! Какое счастье, – я почувствовала ликование и настоящую радость за него. Я помнила, какая боль стояла в глазах Эмина, когда он говорил, что с самого детства мечтал ее найти, но в семье скрывали любые упоминания о его матери. Я вспомнила, как он рассказывал, что стоило лишь спросить о ней, как бабушка Саида сперва поджимала губы, а потом выплескивала всю свою ненависть на женщину, посягнувшую на сердце ее сына без ее воли и разрешения. В их доме существовал запрет даже упоминать о ней.

“Как ты узнал, что твоя мать из Франции?”

“Мой отец настаивал на том, чтобы я начал работать в семейном бизнесе. Я был против, но однажды, чувствуя, что всю жизнь иду против ветра и при этом у меня ничего не получается, согласился и начал работать в его фирме. А чтобы поменьше думать о том, что ничего не решаю в собственной жизни и меня удалось сломать и заставить делать то, что требовала семья, погрузился в работу с головой. Я проводил на работе почти все время. В какой-то момент мне захотелось изучить отчеты за прошлый год, чтобы проанализировать и понять, как мы можем увеличить прибыль. В какой-то момент я даже увлекся делами. А потом нашел странный платеж. Я заметил, что довольно крупная сумма была переведена во Францию и заинтересовался этим переводом. Начал проверять счета за предыдущие годы и выяснил, что много лет на счет некой Сесиль регулярно поступали деньги из прибыли отца. А мой отец не из тех людей, которые добровольно расстаются с деньгами просто так.”

“Понимаю, мой отец такой же, тоже не любит тратить на то, без чего можно обойтись.”

“Ты понимаешь, почему меня насторожила его щедрость. Я начал искать любую информацию об этой Сесиль, стараясь не привлекать внимания.”

“И получилось найти?”

“Нет, не сразу. Я видел, что деньги уходят в Париж, но никак не мог найти самого адресата и понять как она связана с моим отцом. И однажды решил задать вопрос отцу. Я был уверен, что мы с ним вдвоем в библиотеке дома и нас никто не слышит. До сих пор не понимаю, как там оказалась бабушка. Она опекала меня с рождения, словно львица своих детенышей. Это был грандиозный скандал! Такого я не мог припомнить за всю свою жизнь, хотя споры у нас возникали нередко и раньше. Я не догадывался, что она полна ненависти ко всем французским женщинам в принципе. Я даже не догадывался, что она знает об их существовании в такой далекой стране, а оказалось, что очень даже в теме. И это навело меня на мысль, что здесь может быть связь с моей матерью, которую она также сильно ненавидела и которую я никогда не знал. В детстве я воспринимал эту ситуацию, как должное. Но по мере того как рос, у меня появлялось все больше и больше вопросов. Я собрал сумку и уехал из дома. В ту минуту, считал, что навсегда.

“Сколько тебе было лет в тот момент?”

“27 только исполнилось. И я задумался, действительно ли знаю дату и место своего рождения. Бабушка Саида всегда говорила, что я родился, когда из пустыни дул самум и это определило мой характер.”

“Самум?”

“Так мы называем горячий шквальный ветер. Она еле справлялась со мной в детстве, а когда я вырос, стало еще труднее. Я так и не смог смириться с традицией, по которой должен был жить, не зная матери. Какое-то время пробовал подчиниться воле семьи, но ничего хорошего из этого не вышло. Я так и не смог. В ту минуту я резко изменил свою судьбу.”

Я отвела взгляд от монитора и задумалась о том, что совсем недавно и сама размышляла о том, возможно ли изменить судьбу. Неужели ему это все же удалось? Мои мысли прервал звонок в дверь и я быстро написала, что не могу сейчас продолжить общение и напишу позже. Я закрыла ноутбук и пошла открывать дверь.

Глава 8. Дамасский шелк

Пришли Тимур и Милена. Теперь они все время были вдвоем. Я обняла первой Милену и заметила, что на ней новые красивые сапожки. Вчера я дала деньги на них Тимуру, не зная, как сделать подарок и не обидеть девочку, которая изо всех сил старалась не показать, в каких стесненных условиях жила до нас. Молодежь прошмыгнула на кухню что-то обсуждая, а я так и застыла у входа. Сколько минут я простояла, прислонившись к двери спиной и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце? Переписка с Эмином перевернула мой мир, вскрывая снова старые раны. Я даже не осознавала, насколько глубоко спрятала воспоминания, пока одно короткое “Привет!” не заставило их вернуться на поверхность. Обрывки воспоминаний с солоноватым привкусом на губах накрывали меня с головой, словно легкий бриз, дующий с Босфора.

–– Мам! – Тимур на кухне не мог найти сахар. Я тоже с утра не смогла его обнаружить, но стараясь понять логику Милены, поняла где теперь он у нас хранится.

– Возьми на верхней полке у окна.

– Все нормально, мам. Милена уже показала. Так действительно удобнее, чем в нижнем шкафчике.

Я не знала, привыкну ли брать сахар у окна или по-прежнему буду искать в нижней полке под чайником, но мне очень хотелось, чтобы мы стали настоящей семьей. Разве стоит говорить о каком-то сахаре? Я привыкну. Я всю жизнь ко всему могла привыкнуть, а это такие мелочи. Мне не хотелось сейчас ни с кем говорить и наконец закрыв входную дверь, я зашла в свою комнату и снова открыла крышку ноутбука. Экран вспыхнул, а я зажмурила глаза, сразу заметив, что в мессенджере висит непрочитанное сообщение. Что же я делаю? Стоит ли продолжать? Сердце требовало немедленно нажать на значок и приникнуть к буквам, набранным его руками с красивыми длинными пальцами где-то в Париже. Но я привыкла жить разумом и знала, что прошлое лучше не трогать. Эти его слова и фразы… такие простые… это все было таким знакомым, родным, что мне не хотелось отпускать этот разговор. Но я знала, что должна.

Я заставила себя встать и убрать ноутбук. Мое тело заполняло нарастающее беспокойство. Слишком много эмоций. Слишком много мыслей, которые не давали сосредоточиться. Я машинально подошла к шкафу и начала перебирать одежду, вытаскивая вешалки с вещами, которые давно не носила.

Темно-синий пиджак. Я купила его для первой важной деловой встречи и провела в нем сотни совещаний, но так и не полюбила. В нем я чувствовала себя чужой. Мне захотелось немедленно выбросить пиджак и я решительно сложила его в пакет.

Бежевый. Его подарил отец, который практически не делал подарков. Но это был особый случай и я запомнила его слова о том, что с таким строгим образом меня будут воспринимать, как серьезного и респектабельного человека. Только что я поняла, что никогда не хотела, чтобы меня воспринимали так.

Еще один, серый, почти новый. Но в нем мне было холодно и неуютно. Словно это была не я, словно он служил мне прикрытием, чтобы спрятать ото всех настоящую Дашу. А какой же была настоящая? Я пока не понимала. Но мне захотелось немедленно выбросить старую одежду из дома. Я накинула куртку и вынесла пакет с вещами к мусорному контейнеру.

Вернувшись я одобрительно окинула шкаф, который по-настоящему не разбирала много лет. Достала раскладной стул-стремянку и полезла за вещами на труднодоступную верхнюю полку, достала пакет с распашонками Тимура, которые сохранила. Возможно скоро нам снова они понадобятся. Тимур и Милена выглядели такими влюбленными и я была бы только рада, чтобы в нашей квартире снова были эти удивительные агу и неповторимый запах от кожи младенца. Дети всегда пахнут счастьем. Я улыбнулась и солнце из окна упало на выпавшую из коробки в шкафу голубую распашонку со львенком. Сколько радости мне подарил мой мальчик! Я машинально потянулась за ней, чтобы окунуться в забытые эмоции материнского счастья. Но прямо за детской кофточкой лежала еще одна вещь, которую много лет назад я убрала подальше лишь потому, что не имела сил выбросить ее, также как и не имела сил смотреть на нее снова и снова, вызывая в памяти тот день. Теперь в моих руках был шелковый бирюзовый платок. Я достала его из шкафа и развернула. Бирюза в моих руках заиграла в лучах солнца, просачивающегося из окна, и я вспомнила то, что старалась забыть. Я спустилась с платком со стула и подошла к окну. Приложила шелк к губам и словно услышала голос Эмина. Он говорил, что от этого платка мои глаза наполняются морем. Платок был надежно спрятан под ворохом других воспоминаний в узких улочках моей памяти, и к нему был запрещен вход на многие годы. А теперь… Одно простое “привет!” и вот я снова касаюсь легкого шелка. Лавина сдерживаемых воспоминаний хлынула, заполняя многолетнюю пустоту в моей душе.

Восточный базар… Низкие каменные своды, торговцы в расшитых жилетках расхваливают свои ковры, кувшины, керамику, сладости, специи и платки… в воздухе ароматы корицы и муската, запах кофе с кардамоном и гвоздикой, бесконечные прилавки, словно одетые в нарядные платья и поражающие буйством красок и вкусов. Я словно попала в восточную сказку из детства. Очень-очень давно, совсем маленькой, я слушал, затаив дыхание, истории восточной красавицы Шехрезады и мое детское воображение рисовало картины, которые теперь наполнились реально существующим волшебством старого стамбульского рынка.

Толпа вокруг бурлила, я вдыхала воздух восточной сказки вместе с ароматами специй, рахат-лукума и свежеиспеченных лепешек. Мне показалось, что я попала в город Шехрезады или в пещеру сокровищ Али-Бабы. Я застыла у лавки с платками. Они были удивительных расцветок: нежные фисташково-яблочные и лилово-розовые, восхитительных оттенков теплого золота и молочного шоколада, фиолетовые и темно-синие, усыпанные, словно ночное небо, вышитыми звездами… До меня донеслись звуки незнакомого мне музыкального инструмента. Восточные напевы будоражили мое воображение и нашептывали свои истории, наполненные интригами, сердечными драмами и любовью. Они словно исполняли неведомый мне доселя танец. Сложные узоры на тонкой полупрозрачной ткани покачивались перед моими глазами и окутывали волшебством, будили в моем воображении картины битв на кораблях в водах открытого моря, создавали истории спасения пленных красавиц загадочными смуглыми восточными принцами. Я ощутила кончиками пальцев нежность бирюзового платка с изящным орнаментом. Среди всей роскоши он показался мне самым красивым, словно выпавшим из башни принцессы.

– Очень хороший платок! Такой красивый! Настоящий шелк! – прервал мои мысли худощавый невысокий мужчина с усами. – Такой красивый дэвушка обязательно должен иметь роскошный платок! – нахваливал он свой товар, а я зачарованно разглядывала узоры на струящемся полотне, чуть покачивающемся от долетавшего и сюда ветра, а может, просто от движения потока разноязычной толпы.

– Всего десять долларов! Это же совсем-совсем дешево за такой дорогой платок!

Я не знала, что сказать. Десять долларов – это все, что я могла потратить. Но ведь нужно купить подарок Любе, новой жене отца, и еще ее дочкам. У меня так и не получилось называть их сестрами, хотя обе родились и выросли буквально у меня на глазах. Я выпустила нежную ткань из рук.

– Дэвушка! Это же дамасский шелк! Самый дорогой в мире! А у меня всего за десять долларов. Ты нигде такого не найдешь. Разве можно сравнить с подделкой, которой торгуют другие? Твоим красивым глазам очень подойдет.

– Дамасский шелк? – словно зачарованная, повторила я.

– Прямо из сердца старинного города, где безмолвные ткачи много столетий создают изящную ткань и никто из европейцев не смог вырвать у них секрета плетения!

Я прикусила губу и достала десять долларов. Продавец уже отстегнул платок от висящей упаковки разноцветных переливающихся тканей и набросил мне на плечи. Я протянула смятую в руке купюру, не зная, что теперь смогу привезти в подарок домой, но не в силах отказаться от шелка, напоминающего переливы драгоценных камней на солнце.

– Десять долларов, – проговорил продавец с улыбкой и поспешно спрятал мою купюру в карман, подарив мне услужливую улыбку.

Прямо рядом со мной раздался чуть насмешливый мужской голос. Я не понимала о чем он говорит, но застыла, словна прикованная, ощущая всем телом, что это что-то касается меня. Продавец замахал руками, начал спорить. Голос настаивал, в нем слышалась мягкая сила и абсолютная уверенность. Продавец стал отвечать с уважением, поддавшись уверенности говорящего. Я очнулась лишь, когда продавец отстегнул целую упаковку разноцветных платков и с почтением передал в мои руки.

– Все для такой красавицы! Вся роскошь Востока и красота нашего шелка— улыбка на его лице стала более натянутой и теперь казалась частью сделки.

Я взяла россыпь платков, обернулась и впервые увидела того, кто говорил. Высокий молодой парень, совсем не похожий на местных, но тоже смуглый и черноволосый. Он улыбался мне, потом показал на платки в моей руке и уверенно произнес на английском:

– Десять долларов – это цена за всю упаковку, понимаешь? Здесь нужно уметь торговаться. А настоящий дамасский шелк продают только в пяти городах мира, и он не может стоить так дешево. Но платки все равно хорошие.

Я рассмеялась и обернулась к продавцу, подарила ему дежурную улыбку – теперь уже по всем правилам восточного базара. Я быстро училась.

– Ты только что сэкономила девяносто долларов благодаря мне, – добавил незнакомец.

Я наконец рассмеялась, ощущая, как от волнения и жары у меня вспыхнули щеки, но при этом наслаждаясь разливающимся по всему телу ощущением счастья.

– Тогда, может, один тебе? В знак благодарности?

Эмин взглянул на меня, затем на платки, и, не сдержав улыбки, взял один мускусно-зеленый.

– Хороший обмен, – сказал он. С этого началась наша история.

Глава 9. Стамбул, 2005 год. Студенческая вечеринка

Я прижимала к себе сверток с платками, ощущая некоторую растерянность и что-то еще: странное чувство, будто этот момент мне запомнится надолго, а может и навсегда. Будто в нем есть что-то очень значимое. Мы всегда отличаем судьбоносные события, но не всегда готовы себе в это признаться. И мне тоже было одновременно очень радостно и страшно из-за того, что я только три дня, как в чужой стране и совсем ничего не знаю о незнакомце, который только что выторговал для меня десять платков вместо одного. Я посмотрела на него. Пару минут назад этот высокий и совсем не похожий на местных парень помог мне заключить самую выгодную сделку в моей небогатой на эмоции жизни. Теперь он стоял прямо напротив меня, небрежно скручивая в руках полученный от меня платок, словно не решался просто уйти.

– Ну что, теперь ты официально прошла мастер-класс и стала профессиональным покупателем. Здесь нужно торговаться! Это закон! Цен не существует. Они зависят только от твоего умения быть убедительной и азарта продавца, – с легкой усмешкой объяснил он.

Я улыбнулась, поправляя ремешок сумки.

– Спасибо! Постараюсь больше не выглядеть, как наивная туристка.

Он качнул головой, явно довольный моими словами, но ничего не сказал. Вокруг нас кипела обычная рыночная жизнь: среди запаха специй, кофе и жареных орехов торговцы зазывали прохожих, спорили, махали руками, предлагали лучшие цены, угощали яблочным чаем туристов. Я улыбнулась ему с благодарностью:

– Ну тогда пора прощаться, раз дело сделано и справедливость восстановлена.

Он пожал плечами, убирая свой платок в карман.

– Похоже на то! Но рекомендую тебе все же научиться торговаться, ты же здесь не на один день?

– Обязательно изучу вопрос и постараюсь освоить эту премудрость. Спасибо еще раз, – я отвернулась и, продолжая глупо улыбаться, зажмурилась от какой-то необъяснимой радости внутри. Надо же! Десять платков словно из сокровищницы восточного падишаха!

Мы разошлись в разные стороны, растворились в толпе, веря, что больше никогда не пересечемся. Но у судьбы были свои планы.

Два дня спустя я сидела в автобусе, который вез нашу летнюю школу на встречу с турецкими студентами. Вечеринка должна была пройти в старом особняке на холме. Моя группа была приглашена в качестве почетных гостей – такое часто случалось, когда иностранцы приезжали по обмену. Наверное, тогда еще студенты филологического факультета Санкт-Петербургского университета были в диковинку в Турции, и наш приезд в Босфорский университет не прошел незамеченным в местных студенческих кругах.

Я села у окна и наблюдала, как за стеклом проплывали вечерние улицы Стамбула. Лампы в переулках разбрасывали мягкий золотистый свет, создавая ощущение уюта и тепла. Я не знала, чего ожидать от этой встречи, но предвкушала атмосферу общения и новых знакомств. Наша старшая объявила, что мы подъезжаем к историческому району Бебек, первые упоминания о котором относятся ко времени падения Константинополя.

Когда автобус остановился, мы вышли в просторный внутренний двор, буквально утопающий в зелени. По периметру прямо над нами были развешаны гирлянды лампочек, озаряющих своим теплым светом лица встречающих. Особняк выглядел внушительно, но внутри царила неофициальная, почти домашняя обстановка: по всему периметру мерцали расставленные фонарики, в воздухе отчетливо слышался аромат мяты и перемешивался с запахом кофе, по центру стояли столы с традиционными турецкими угощениями и я уже знала, что среди них есть мези, сытные лепешки гезлеме, сладкие пахлава и лукум. Из динамиков прямо звучала песня Таркана.

Я взяла бокал с гранатовым соком и осмотрелась. Группа однокурсников почти сразу же смешалась с местными студентами и растворилась в толпе. Кто-то обсуждал литературу, кто-то смеялся в стороне. Я испытала неловкость, оставшись одна и не понимая, что теперь делать. Поправила свой новый платок, который предусмотрительно накинула на плечи, понимая, что он будет бесценен, когда вечерняя прохлада опустится на город. Так я и стояла, переминаясь с ноги на ногу, и чувствуя себя совсем одинокой среди незнакомых людей. Я неуверенно сделала несколько шагов вглубь комнаты и решила осмотреть стены, украшенные красивой красно-желтой майоликой.

– Не думал, что снова увижу тебя, – прямо за спиной раздался знакомый бархатный голос. Он стоял у колонны, опираясь на нее плечом и держа в руке стакан. На его руке вокруг запястья был повязан зеленый шелковый платок. Я подумала, что в средневековье рыцари так завязывали ленточки в честь своих прекрасных дам. Но я не была его дамой, а он не выглядел, как средневековый рыцарь. Потертые светлые джинсы, белая майка и простые кеды. Я улыбнулась:

– Ты снова пришел мне на помощь?

– А она снова тебе требуется?

– Не приложу ума, что здесь делать. Я впервые на таком мероприятии.

– Я Эмин.

– Даша.

– Я тоже не понимаю, что здесь делать, так что давай изучать этот вопрос вместе.

В этот момент из глубины зала вынырнул энергичный чуть взъерошенный парень:

– О! Я смотрю, у тебя уже здесь есть знакомые! – Он хлопнул Эмина по плечу и повернулся к Дарье. – Добро пожаловать на лучшую вечеринку в городе!

Так я познакомилась с другом Эмина. И так началась та ночь, которая изменила все.

– Хотите немного вина?

– Кемаль?!

– У нас уже можно, если немного. У них тоже, – он кивнул на меня и продолжил. – Как тебя зовут? Ты же из России? С теми студентами?

– Да, я Даша.

– Так вот, мы сейчас с Дашей будем пить вино, а, тебе, если семья не разрешает…

– Я сам решаю, что мне делать!

– Твой отец так не думает, к сожалению. Да и бабушка, похоже, тоже.

– У тебя проблемы с семьей? – я заглянула Эмину в глаза и заметила там закипавшую ярость.

– Хочешь, я возьму микрофон и попрошу поднять руку тех, у кого проблемы с семьей? Знаешь, сколько рук будет в этом зале?

– Нет, но моя будет первая.

– Вот видишь. Ничего необычного среди студентов. Разберемся как нибудь.

– Его семье не нравлюсь я, – объяснил мне Кемаль. – Они считают, что Эмин должен общаться только с ровней.

Кемаль развернулся к Эмину и я заметила, что они были очень разными. Кемаль поставил обе руки на пояс и, прямо глядя в глаза Эмину, выпалил:

– Если узнают, что ты прилетел ко мне Стамбул, тебе голову скрутят.

– Я помню, Кемаль. Но я здесь, на вечеринке, которую ты организовываешь для университета, не так ли? И голова моя на месте.

– Если попадешься, зажарят тебя, как барашка на вертеле!

– Давай свое вино. Я сам выбираю друзей. Но семье спокойнее не знать, что я в Стамбуле.

Кемаль извлек из шкафчика спрятанную бутылку вина.

– Извини, что не из карафа.

– Что такое караф? – тихонько спросила я у Эмина.

– Это кувшин. Здесь наливают вино в большой кувшин с узким горлышком и уже потом из него наливают в стаканы.

Кемаль открутил пробку и налил нам немного вина в пластиковые стаканчики, а я поняла почему у большинства в руках были такие же непрозрачные стаканы, хотя везде на столах стояли напитки в стекляной посуде. Я сделала глоток, потом второй. Кемаль снова подскочил ко мне с бутылкой.

– Не надо! Мне хватит! – Наверное, я не рассчитала силы – слишком резко дернула рукой, и Кемаль машинально разлил напиток на светлый ковер.

– Как неловко! Вот скандал-то будет. Мы обещали, что все сдадим в том же виде.

– Кемаль! Ты что пролил? Это же вино? – рядом с нами возник взрослый мужчина.

Кемаль почесал затылок: – Так это же к счастью! Вы знали? Это старая турецкая традиция, которая уходит корнями еще в Османские времена. Если в доме случайно проливают вино на ковер, то все гости должны взяться за руки и хором три раза сказать: Это к счастью и богатству!

– Я что-то слышал про это, вроде, – неуверенно подтвердил парень рядом.

– Точно вам говорю! В моем поселке все только этого и ждали! Гость, разливающий вино на ковер, всегда становился почетным человеком на празднике, ведь его действия приносили удачу хозяину.

Студенческая толпа загудела и дружно заскандировала: “К счастью! И богатству!”

Мужчина, который перед этим хотел разозлиться, рассмеялся:

– Ну, Кемаль! Ну хитрец!

Смех потиху затих и снова включили музыку. Турецкие песни чередовались с европейскими. Эмин сказал, что студенческие вечеринки Турции мало чем отличаются от таких же в других странах. А я подумала, что, наверное, так и есть, но они должны сильно отличаться от наших питерских. Хотя отец и не пускал меня на них никогда, я могла с уверенностью сказать, что здесь все было совсем иначе.

– Ты уже была на набережной в этом районе? – спросил Эмин.

– Нет.

– Тогда что мы здесь делаем? Пошли я тебе покажу, где настоящая красота.

Летняя ночь над Босфором была теплой и какой-то необыкновенной. Воздух Бебека казался чуть солоноватым и словно согретым дыханием моря, он смешивался с легкими ароматами ночных цветов и запахами уличной еды.

Мы гуляли по набережной, где каменные плиты еще хранили дневное тепло, а легкий бриз приносил прохладу от воды. Мне захотелось разуться. Вдалеке мерцали огни яхт, лениво покачивающихся на волнах, и в темной глади отражались золотым свечением фонари. Босфор словно живое существо – он дышал, волновался, укачивал и нашептывал все те истории, свидетелем которых был за эти столетия.

В кафе неподалеку играл гитарист.

– Если спуститься здесь вниз, то можно устроиться довольно удобно и поболтать ногами в воде.

– Мне нравится идея.

Он пошел вперед, а я, наслаждаясь каждым мгновением, растворялась в этом вечере, наполненном тихими всплесками волн, редкими протяжными гудками кораблей и совсем другим течением времени. Здесь оно измерялось не в минутах и секундах, а в мерцающих бликах волн, в порывах ветра с Босфора и в свечении звезд на ночном небе.

Глава 10. Москва, 2025. Семейный вечер

Я стояла у плиты, аккуратно выкладывая мясо с карамелизированным луком и пряностями на тарелку. Горячий соус на ложке обжег мой язык, и мгновенно воскресил в памяти такие же запахи в улочках Стамбула. Воспоминания о прошлом преследовали меня теперь повсюду. Тимур вошел в кухню, устало растирая шею.

– Мам, чем так пахнет?

– Просто захотелось чего-то новенького. Попробуешь? Зови Милену и будем вместе кушать, – я протянула сыну ложку и он аккуратно прикоснувшись к содержимому языком, блаженно прикрыл глаза:

– Только ты так умеешь готовить! Мам, я сейчас, схожу только за Миленой.

Милена вышла в растянутой футболке Тимура с чуть растрепанными волосами, будто только встала из постели.

– Садись, Миленочка. Ты любишь такое мясо?

Девушка села за стол и осторожно попробовала:

– Вкусно.

Я улыбнулась и постаралась добавить голосу теплоты. Мне очень хотелось, чтобы девочка почувствовала себя, как дома:

– Как прошел день?

Милена вздохнула, отложила вилку с ножом и сцепила пальцы в замок – будто собираясь поделиться чем-то тяжелым и неприятным.

– Да так… Если честно, не очень.

– Что случилось? – нахмурился Тимур.

Его забота, звучавшая в голосе была такой искренней и неподдельной, что у меня сжалось сердце. Милена опустила глаза, снова взяла в руки вилку и покрутила ее между пальцев.

– Просто голова кругом. Опять звонили из университета. Им нужна справка с места жительства. А для этого надо ехать туда. С такими родителями, как у меня, и обратиться не к кому. А еще на курсы хотела записаться, но когда узнала цены… Понимаю, что не потяну.

Тимур сжал губы, потом быстро вытащил бумажник и положил несколько купюр рядом с Миленой.

– Возьми. Разберемся с документами и с курсами. Главное, не переживай. Я могу с тобой съездить. И с родителями познакомиться с твоими хорошо бы заодно.

– Нет, даже не настаивай. Я не могу тебя с ними знакомить. – В уголках ее глаз показались слезы.– И деньги забери, они тебе сейчас нужнее. Ты же так и не нашел работу. А резюме уже неделю висит на всех сайтах.

Мне показалось, что что-то неприятно царапнуло меня в груди, и я тут же запретила себе это чувствовать. У меня теперь был не только сын и я очень старалась, чтобы мое отношение к Тимуру и Милене было одинаковым.

– Не переживай, Милена. Справимся. Тимур найдет работу и у меня еще кое-что осталось. Если хочешь идти на курсы, конечно, стоит поднапрячься, это же ваше будущее. У моих внуков должны быть образованные родители, в конце-то концов! – улыбнулась я ей. Мы с Тимуром сбросимся и будут тебе курсы!

Тимур провел рукой по волосам, пытаясь подавить раздражение. Он был зол не на меня, не на Милену, а на себя. На этот тупик, в который его загнала система и отсутствие возможности устроиться. Он всегда гордился своей независимостью, а теперь вынужден брать деньги у матери.

– Ты найдешь работу, – сказала я уверенно. – Просто надо немного терпения.

Тимур поднял на меня недовечивый взгляд, но в глубине глаз мелькнуло тепло. Он не привык жаловаться, но мне было важно, чтобы он знал: в него верят.

– Мам, ты знаешь сколько офисов я обошел за эту неделю? И везде хотят молодого специалиста с трехлетним опытом работы, как минимум. А где ему взяться, если без опыта нигде и не берут? У меня же только разовые подработки были, да и то все неофициальные. Надо было раньше задуматься об этом… – он нервно сжал губы. – Теперь вот, ходишь, показываешь резюме, а тебе вежливо говорят: «Мы вам перезвоним». А потом – тишина.

– Тима, ну… все будет хорошо, – тихо сказала Милена и осторожно положила руку ему на колено.

Я краем глаза заметила этот жест. Заботливый, искренний. Но что-то в нем меня задело. А может все дело было в этом “Тима”? Я всегда называла сына Тимуром, в детстве Тимурушкой, но Тима… что это за имя? Но Тимур, видимо, не возражал и только улыбнулся ей. Мой молодой лев рядом с Миленой становился словно беспомощный котенок.

– Я размещу твое резюме в соцсетях, – сказала я решительно. – У меня много знакомых из разных сфер, кто-то может что-то предложить. А может Лариса увидит и вспомнит, что она твоя крестная.

– Мам, у тебя же нет соцсетей! – Тимур приподнял брови и округлил глаза, словно только что услышал о том, что Марс приближается к Земле и вот-вот произойдет бесконфликтное соединение двух планет.

– Ты же всю жизнь спорила, что соцсети страшное зло и даже мне запрещала регистрироваться!

Я пожала плечами, сдерживая улыбку:

– Теперь есть. Осваиваю современные технологии. Так что перекинь мне резюме, я сделаю пост.

– У меня ощущение, что мою маму украли инопланетяне и подсунули вместо нее какую-то незнакомую.

– Я видела такое в каком-то фильме, так бывает, – рассмеялась Милена.

– Успокоила, называется, – деланно схватился за голову Тимур. – Так что это за история, мам? – в его взгляде были одновременно удивление и благодарность. – Хуже точно не будет. Может, действительно тетя Лариса увидит и поможет… если у нее осталось что-то вроде совести. Давно пора было позвонить и хотя бы извиниться перед тобой.

Я не ответила. У меня не осталось больше заблуждений по поводу бывшей подруги. Лариса всегда жила по принципу «каждый сам за себя», только я этого не замечала. Но, возможно, сейчас она сделает для Тимура исключение.

Милена снова отложила вилку и взглянула на меня с искренней, почти детской благодарностью.

– Вы, правда, особенная, – выдохнула она. – Я никого такого не встречала в своей жизни. Мне даже родные родители никогда не помогали. – Она расплакалась и горячо обняла меня. Я видела как улыбался в этот момент Тимур и ради моего мальчика была готова делать все для Милены. Возможно, даже стоит простить Ларису и позвонить самой попросить ее. Пусть поможет Тимуру и его невесте.

– А знаете что? Я позвоню завтра тете Ларисе и попрошу помочь вам обоим.

– Мам, вы же совсем рассорились. К тому же, если, я все правильно понял, то, как она с тобой поступила… нет, не нужно унижаться!

– Тимур, мама знает, что делает. Ты же не был там, дай ей самой решить, как лучше. – Милена была согласна со мной.

– Спасибо, Милена.

– А с курсами, не переживайте. Я может позже смогу на них накопить. В конце концов, это же только мои трудности…

– Даже не думай! – вскочил Тимур. Он всегда был довольно вспыльчивым, но при этом вдумчивым. Я не понимала, как две такие противоположные черты могли так логично и гармонично уживаться в моем сыне. Мой маленький лев стал большим, а я и не заметила, как он вырос.

– Мы же с вами семья! Значит и трудности у нас общие, – сказала я и краем глаза заметила, как Тимур сжал руку девочки.

Что-то неприятно кольнуло меня в самое сердце. Слишком часто Милена говорила про то, что не встречала таких, как мы, слишком убедительно. Может, я просто не привыкла к благодарности?

В этот момент в комнате зазвонил телефон. Милена вздрогнула так резко, словно ее поймали на чем-то постыдном:

– Простите, забыла звук отключить. Резким движением она перевернула экран вниз и быстро встала из-за стола.

– Извините, я быстро, – пробормотала она и вышла в коридор.

Я посмотрела ей вслед, и внутри шевельнулось неприятное чувство. Что-то было не так. Я чувствовала это. Но была рада хоть на какое-то мгновение остаться снова наедине с сыном.

Тимур вздохнул и снова сцепил пальцы в замок. Я перевела взгляд на него. Я слышала как за стеной Милена ответила на звонок. Слов было не разобрать, она говорила очень тихо, возможно, не желая помешать нам, но я отчетливо различила задержанный вдох. Я отогнала от себя подозрительные мысли и решила, что никогда не уподоблюсь тем женщинам, которые ревнуют сыновей к их девушкам и женам, ищут подвох в каждом слове и портят жизнь себе и окружающим. Тимур любит ее. Он уверен в своем выборе. И я должна быть на его стороне, а не искать тайные знаки в каждом движении его невесты.

Я перевела дыхание и достала ноутбук.

– Давай резюме. Я сделаю пост.

Тимур молча открыл смартфон, переслал мне файл и хмыкнул:

– До сих пор не могу поверить, что ты теперь в соцсетях.

– Мир меняется, – пожала я плечами.

Пока он пересылал файл, я открыла свою страницу. Написала простой текст, без лишних витиеватых подробностей: "Мой сын ищет работу в Москве. Молодой специалист, перспективный, готов учиться. Может, у кого-то есть знакомые, кому нужен ответственный сотрудник?"

Я перечитала, пристегнула резюме и нажала «Опубликовать».

– Готово, – сказала я. – Посмотрим, сколько у меня добрых людей в подписчиках.

Тимур благодарно кивнул, но было видно, что он не слишком надеется на чудо. Он устал от отказов. Я потянулась к чашке с чаем, отгоняя беспокойство. Все образуется. Надо только подождать. Посреди экрана всплыло уведомление: “Вам новое сообщение”.

Глава 11. Печать прошлого

"Bonjour, Dasha."

На этот раз все правильно. Без странностей. Без случайных слов. Без нашего "Beaujour"…"Bonjour, Dasha."

Я невольно улыбнулась и вспомнила, как он пытался учить меня французским словам и мы придумала это "Beaujour"… Именно оно обожгло меня с первого сообщения, словно яркий прожектор выхватил из покрытых тьмой воспоминаний все то, что стояло за этим простым неправильным словом, родившимся из ночных прогулок вдоль Босфора, рассветов жаркого турецкого лета и запахов кардамона, кофе и фисташек. Воспоминания снова накрыли меня.

… – А как сказать по-французски “привет”? – я пробую осторожно мороженое с мастикой на вкус и смотрю на Эмина, растворяясь в его взглядах и звуках голоса. Чувствую на языке освежающую мяту и тягучую, как полуденный зной с ароматом хвои, сладкую смолу из чего-то незнакомого и неуловимо восточного.

– Это мастика, неужели никогда не пробовала такого?

– Нет.

– Ты правда хочешь чтобы я учил тебя французскому прямо на старых улицах Стамбула?

– Я хочу говорить на языке, который так любишь ты и который делает тебя ближе к маме. К той, которую у тебя отняли. Я хочу знать все, что дорого тебе… Любить все, что любишь ты.

Он порывисто обнимает и сглатывает подступивший ком к горлу. Ветер треплет мои волосы и он шепчет мне, касаясь щеки одними губами почти беззвучно:

– Даша … Как я мог встретить тебя? Чем я заслужил столько счастья и любви?..

Я тихонько смеюсь, купаясь в звуках и смыслах его слов:

– Не отлынивай, Эмин. С этой минуты ты учишь меня французскому. Как сказать “привет”?

– Bonjour.

– Beaujour, – пытаясь повторить, выдыхаю я ему в ответ и жмурюсь от солнца и счастья.

– Пусть будет Beaujour, – он смеется и тоже жмурится…

Так родилось наше слово, наш пароль, наш “красивый день”.

Я прижала ладони к лицу, будто могла спрятаться от нарастающей волны чувств. Зачем он написал мне теперь "bonjour"? Почему не "beaujour"? Он разве… не помнит?

Я вернулась к переписке и нашла самое первое сообщение. Он действительно начал с этого. Сам, первым.

Beaujour! – как вспышка. Я тогда замерла, не веря глазам. Сердце сорвалось, словно с горной тропы.

А теперь – bonjour. Четкое, правильное, выверенное. Словно ничего не было. Словно мы… не знали и не любили друг друга двадцать лет назад.

Я перечитала строки еще раз. Пальцы дрожали. Может, это все ошибка? И я придумала себе то, чего не было? Опечатка? Или он нарочно сменил интонацию, чтобы показать, что прошлое осталось давно в прошлом. Я сделала глоток воды, тряхнула головой и написала:

“А где старое доброе "Beaujour"?”

Ответа не было так долго, словно и он вспоминал все то, что вызвало это слово к жизни во мне. Я уже стала нервничать, почему он молчит, как вдруг пришло сообщение:

"Почему ты написала это слово так?"

"Потому что ты начал с него в прошлый раз."

Снова молчание в ответ. Что же происходит, Эмин? Я не понимаю…. Я отмотала назад всю нашу переписку и отправила смайл в ответ на самое первое его “Beaujour! Привет!”

“Прости, я не заметил, что сделал случайно опечатку тогда. Наверное, автозамена.”

Я уставилась на экран. Вот как выглядит боль от холода и отверженности. Самая простая. Самая острая. Когда для тебя это – ключ к сердцу. А для него – случайность, автозамена. Как он мог забыть?

Нельзя плакать от того, что ты одна что-то помнишь. Это… не преступление. Это просто жизнь. Просто прошло так много лет. Слово повисло между нами, как нить, сплетенная из прошлого. Но она не выдержала времени. Я закрыла ноутбук. Комната показалась тише обычного. Даже тиканье часов на стене звучало слишком громко. Слезы подступили совсем близко, но я сдержалась.

Из коридора послышались шаги. Я резко встала, смахнула с лица остатки эмоций, пригладила волосы и вышла на кухню. Милена только проснулась и выглядела в майке Тимура, как всегда, безмятежно:

– Доброе утро, – протянула девушка, пытаясь улыбнуться.

– Привет, – я машинально открыла холодильник, пряча взгляд.

– Что-то случилось? – Она склонила голову набок.

– Да нет… с чего ты взяла? Ты кофе будешь?

– Уже сварила. Тимур еще спит. Он до ночи снова рассылал резюме.

Я кивнула, с трудом удержавшись от вздоха. Рядом закипала еще одна жизнь – молодая, страстная, настоящая. Возникло предательское чувство своей ничтожности, словно я была лишней на этой кухне и в этой квартире, но я быстро справилась и улыбнулась девушке, которую выбрал мой сын:

– Ты молодец, Милена.

– Пойду будить, а то так он может всю жизнь проспать.

– Да, это хорошо, что ты мотивируешь его.

– Пока толку мало, Тимур – немотивируемый. Он так и не нашел работу. – невесело усмехнулась Милена и, забрав две чашки кофе и бутерброды, скрылась в комнате моего сына.

Я тоже сварила себе кофе, который раньше часто делала на двоих с Тимуром, и, немного поразмыслив, решила не возвращаться к ноутбуку. Собственно, ничего не случилось. Призраки прошлого не оживают из-за пары сообщений. Просто два человека случайно пересеклись в пустыне цифрового мира. Пальцы обожгла горячая кружка, но я не чувствовала боли. Мысли еще блуждали по закоулкам памяти, а руки уже перебирали книги на стеллаже в поисках той, которую захочется прочесть сегодня.

Тимур выскочил из комнаты, на ходу заправляя рубашку в джинсы.

– Тимур, ты…

– Мам, не сейчас, я спешу. Давай позже. Он чмокнул меня по привычке в макушку и схватив в прихожей рюкзак и куртку, хлопнул дверью.

Сердце сжалось. Между ними что-то произошло, я это чувствовала. Ничего не сказано, но меня не могли обмануть улыбки Милены и резкость сына. Пару раз днем я пыталась набрать Тимура, но он сбрасывал. Я написала уточнить, все ли у них хорошо и почему Милена не выходит из комнаты. В ответ пришла пара коротких фраз с просьбой не трогать ее и дать отдохнуть. Девочка устала. Конечно, я не буду ни о чем спрашивать. Если бы они жили отдельно, я бы и не узнала о какой-то их размолвке, но у нас квартирный вопрос не позволял им строить свою жизнь самостоятельно. Я понимала, что Милене неловко жить вместе со мной, но решить это пока не представлялось возможным.

К вечеру за окном загорелись фонари, а я все еще сидела в кресле у окна с книгой, которую не читала. Милена вышла из комнаты только к вечеру. Вид у нее был отстраненный, глаза потухшие. Она быстро сделала бутерброды с сыром и снова закрылась. Тимур все не возвращался, и мне уже начинало казаться, что весь день – это какой-то тоскливый сон, вязкий и тягучий.

Дверь хлопнула. Он вошел резко, будто врываясь в квартиру.

– Мам, – начал прямо с порога. – Мне позвонили. Я нашел работу и даже сделал первое тестовое задание. Представляешь? Меня приняли!

Я вскинула на него глаза, но в это же мгновение услышала, как в комнате пришло новое сообщение на ноутбук, который молчал целый день.

Что он мог написать теперь после стольких часов тишины? А может, это и не он вовсе, а какой-нибудь Сафрон. Я подняла глаза. На меня внимательно смотрел Тимур.

– Мам, ты меня слышишь? – сын подошел ближе

–Что? А, да… Ты говорил… что нашел работу. Я так рада за тебя..

Он вдруг взорвался – резко, громко, будто копил это весь день:

– Да, нашел! Я не такой бесполезный, как вы обе думаете! Что я не вижу твоих жалостных взглядов? И не делай вид, что тебе интересна моя работа. Ты же витаешь где-то в своих проблемах и, скорее всего, сейчас мысленно с тетей Ларисой или кем-то из министерства, но точно не со мной.

– Тимур, ты не прав… Я всегда на твоей стороне. И всегда горжусь тобой.

Мын промчал мимо меня, как ураган, я услышала, как хлопнула дверь в комнату и поняла, что Тимур закрылся с Миленой у себя. Я растерянно посмотрела по сторонам. Теперь только куртка в прихожей напоминала о сцене, которая раньше в нашей маленькой семье была невозможна. Я не злилась на сына, материнское сердце подсказывало, что он еле справляется с внутренним давлением и ответственностью, которую на себя взял. Мне было понятно, что ему хочется баловать Милену и я не возражала, когда он за последние деньги, отложенные на вклад ради покупки машины, купил новый телефон для девочки. Но все же была очень рада, что теперь у сына появится наконец стабильный заработок и он сможет позволить им хотя бы самое необходимое.

Мои мысли перескакивали с переживаний о сыне и Милене на вопросы о новом сообщении. Я выключила свет на кухне и вернулась в свою комнату. Несмело открыла экран.

"Даша, ты еще здесь?"

Сердце вздрогнуло. Он снова написал. После того, как мы оба весь день молчали. После холодного пустого утреннего сообщения.

“Я здесь”, – напечатала я дрогнувшими пальцами и почувствовала вдруг странную легкость. Будто внутри меня что-то щелкнуло. Будто я снова смогла дышать.

“Когда-то, много лет назад, я знал одну девочку. Ее тоже звали Даша. Странно, но именно она придумала слово, которое я по ошибке написал тебе. Beaujour… Прости, что исчез. Просто твое сообщение вскрыло то, что я считал давно похороненным в себе”.

Только курсор мигал в углу экрана – живой, напоминающий, что все это происходит на самом деле. Прямо сейчас. Я застыла. Словно комната замерла вместе со мной.

Он помнит. Он не забыл. Но он не знает, что я и есть Даша… Первый шок. Как такое возможно? Он же сам написал и мы уже общались, словно всю жизнь знаем друг друга.

Я еще раз перечитала нашу переписку с самого первого слова. Правда открылась во всей своей неприкрытой обнаженности и только теперь я поняла: он не узнал меня… Погружение в забытые запрещенные на много лет чувства были такими глубокими, что я не заметила того, что теперь стало очевидным: он написал мне не потому, что узнал. Узнать по фотографии на аватарке, где была видна лишь часть спины и волосы, было невозможно. Он ведь даже не знал моей девичьей фамилии и тем более не мог знать фамилию мужа. А имя Даша – это просто обыкновенное имя, которое он принял за совпадение. Он думал, что познакомился со мной в тот момент, когда прислал первое сообщение из Парижа и не знал, что все это время по ту сторону экрана в Москве была не просто незнакомка, с которой он решил поболтать и скрасить скуку, а была его Даша.

Я задохнулась от непонимания что теперь делать: написать ему, что это я или продолжить общаться так, словно не было между нами той любви и тайны?

Мысли перепрыгивали хаотично, глаза блуждали по комнате, руки машинально скручивали распечатку с резюме Тимура, которую я принесла в комнату утром. Взгляд остановился вдруг на часах. На циферблате было 22.22.

Глава 12. Вторая встреча

Я проснулась очень рано. За окном еще было темно, но сон отступил, будто испугавшись того, что ждет меня наяву. Я лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как в груди копится странная, плотная тишина – будто ожидание письма, как в юности. Электронная переписка – это почти как настоящее письмо, которое несет в себе дыхание другого человека. Только вместо почтальона был ноутбук. И я знала, что внутри найду открытый чат. И новое сообщение. От него. Эмин снова писал. И я снова не знала, кем быть: собой или притвориться кем-то другим. Он ведь не узнал меня. Он думает, что просто случайно встретил женщину с похожим именем. И доверяет ей. Мне.

Я тихонько прошла на кухню, стараясь не разбудить молодежь, но за ноутбуком там уже работал Тимур.

Чайник наполнил комнату громкими звуками вскипающей воды и я заварила чай с мятой, как когда-то делала в Стамбуле. Аромат окутал с головы до ног и сердце сжалось. Память не спрашивает, когда ей возвращаться.

– Мам, ты начинаешь день не с кофе?

– Почему-то захотела чая с мятой. А ты встал так рано?

– У меня же теперь работа, надо успевать, чтобы и учебу не забросить.

– Это я тебе должна говорить, я же мама, а не ты.

Мы снова рассмеялись, как раньше. И одновременно оглянулись на дверь, за которой спала Милена.

– Тихо, а то разбудим.

– Ты счастлив? Она точна та самая девушка?

– Я бы не привел домой другую.

– Получается, скоро будет свадьба.

– Видимо, да. Но мне кажется, Милена боится этого. Надо дать ей время, у нее не самая лучшая семья у родителей и поэтому ее немного пугает идея брака, но нам пока не обязательно оформлять отношения. Я и так отношусь к ней, как к жене. И рад, что ты ее приняла.

– Я бы никогда не стала на пути твоего счастья, – я отвела взгляд в окно и сама того не желая вдруг вспомнила разговор с бабушкой Эмина Саидой. Меня передернуло. Я никогда не стану такой, как она. Я все сделаю ради своего мальчика.

– Расскажи о своей работе, – мне пришлось почти физически смахнуть тень возникшего в голове образа женщины в черных длинных одеяниях и сосредоточиться на красивых чертах лица моего Тимура.

– Да что рассказывать? Молодежный интернет-проект, ничего особенного. Просто его весь поручили мне и, кажется, я смогу неплохо зарабатывать, а ты знаешь как мы сейчас в этом нуждаемся.

Мы, не сговариваясь, снова перевели взгляд на закрытую дверь.

– А что это за организация? Расскажи про проект.

– Мам, надо работать, не могу больше. Еще успеть отправить все в офис, а потом быстро на занятия и хочу еще успеть забежать к Диме, я с ним практически и не виделся со своего дня рождения.

Я не могла возражать, Дима был другом детства с самого садика, и они не раз оставались ночевать друг у друга. Я была даже благодарна семье Димы, что свое девятнадцатилетие Тимур отметил у них на даче, ведь я сама тогда буквально провалилась в бездну навалившихся бед после смерти Кирилла Павловича. Но смущало, что раньше мы могли часами обсуждать с сыном все, что волновало. А теперь вся его жизнь была занята кем-то и на меня совсем не было времени.

Ароматом мяты, сочившийся из моей чашки, наполнил комнату и я открыла ноутбук. Сообщение пришло ночью. Интересно, который час сейчас в Париже?

"Не знаю, почему я начал писать тебе изначально, но теперь ты разбудила во мне старые воспоминания и это странно само по себе. Хотя, и глупо – ты ведь совсем другая. В тебе какая-то странная мягкость. Словно ты умеешь хранить. Даже чужие воспоминания."

Я долго смотрела на экран. Он чувствовал меня. Не узнал, но чувствовал. Я решила не разрушать этот хрупкий мост. Пусть так. Пусть думает, что это просто совпадение. Иногда маска позволяет говорить правду, на которую не решишься с открытым лицом.

В груди поднялась какая-то буря – и счастья, и боли. Словно раскрылось окно в прошлое. Окно, через которое снова подул ветер с Босфора.

Он все еще носит меня в сердце, хоть и не знает, что я – здесь, по другую сторону экрана.

Пальцы коснулись клавиатуры, губы тронула улыбка. Может, это и есть второй шанс? Не притворяться. Не спешить. Просто… быть рядом. Узнать его заново. Дать ему узнать меня. Встретиться снова – будто впервые.

Я напечатала:

“ Удивительное совпадение. И ее тоже звали Даша? Расскажешь про нее?”

“Тебе правда интересно? Женщины не любят старых историй любви.”

“Но у нас ведь не роман, и это дает свободу обсуждать все, что угодно. К тому же, мне отзывается твоя история. У каждого в прошлом свои секреты, которые не забыты.”

“И у тебя тоже?”

“И у меня тоже.”

“Расскажешь?”

“Может быть. Но сперва мы договорились послушать твою историю.”

“Тогда давай заварим себе кофе и представим, что я пригласил тебя поболтать, только не в кафе, а в “Shakespeare and Company” – тот самый книжный, где когда-то бывали Хемингуэй, Джойс, Фицджеральд… и где так хорошо говорить о жизни и потерянных в прошлом людях."

“Туда правда заходили Хемингуэй и Фицджеральд?”

“Тебе авторитетно об этом заявляет профессор литературы.”

“ Ух ты. Расскажи про это место, чтобы я могла себе его представить”.

"Дом для душ, потерянных в книгах и времени. Здесь истории дышат сквозь корешки книг и стрелки часов замедляются. Представь старинное здание с потертыми деревянными рамами на окнах и облупившейся зеленой вывеской над входом. Цвет краски на фасаде будто держит в себе запах дождя и сигарет 60-х.

Внутри – узкие проходы между высокими стеллажами, уставленными книгами до потолка. Тут нет симметрии, все неровно, хаотично, будто полки росли сами. Свет теплый, янтарный, как будто он проливается из старых ламп под потолком, а не светит. Пахнет старой бумагой, деревом и кофе.

Мы бы поднялись на второй этаж по красной лестнице со стертыми ступенями и устроились бы у окна… Из него видны шпили Нотр-Дама. Там можно говорить без спешки. О жизни, о потерях, о странных совпадениях. О том, как иногда чужая история отзывается в тебе так, будто была твоей. Там везде стоят старые пишущие машинки, на стенах портреты писателей, пожелтевшие фотографии.

Я по привычке прочту снова название над библиотекой, куда можно принести свои книги и взять чужие, а ты попросишь перевести, что там написано. Это место – убежище для тех, кто верит, что слова могут спасти. “

“Мне уже нравится. Что написано над библиотекой?”

“Там висит табличка с надписью: "Не будь негостеприимным к незнакомцам, ведь они могут оказаться ангелами в маскировке".

Я задохнулась и перевела тему:

“Нас пустят туда сейчас? На моих часах только 8.08, там наверняка закрыто.”

“У меня циферблат показывает 7.07, но это из-за того, что часы отстают на минуту. У нас ведь воображаемая встреча, так что закрытые двери нам не помешают. Зато мы будем там совсем одни.”

“Ты часто приходишь в это место?”

“ Бывает захожу. Иногда один, временами со студентами. ”

“Почему ты выбрал литературу?”

“Это очень долгая история и начинать нужно с самого начала, а мы еще даже не заварили кофе. Встречаемся в кафе через пять минут.”

Все еще продолжая улыбаться я вышла на кухню и отмерила две ложки молотого кофе для турки. Дверь распахнулась и на пороге, разрушая волшебство последних минут, возникла закутанная в плед, как в кокон, девушка Тимура. Уставшая, с растрепанными волосами. Она прошла мимо меня к кофемашине, лишь слегка кивнув. Все в ней говорило: не подходи, не спрашивай.

– Милена, доброе утро.

– Доброе, – пробормотала она в ответ. – Только ночь была адская.

– Что-то случилось? – я все же не удержалась, хоть и решила не вмешиваться.

– Да нет. Просто бессонница.

Я ничего не сказала. Снова. Хотя не понимала, что происходило. Когда мы только начали жить вместе в квартире, которую снял Эмин в Стамбуле, мне кажется, я даже спала, улыбаясь. Счастье захлестывало меня, словно волны, налетающие с Босфора. У них с Тимуром сейчас самое лучшее время, самая влюбленность, а она совсем без настроения…

Милена села на подоконник, медленно пригубила кофе, будто надеяясь проснуться не только физически, но и внутренне. Я смотрела на нее и думала: она совсем девочка. И при этом – непроницаемая. В ней все чаще проступало что-то, чего я никак не могла разгадать. Или не хотела…

– Вы вроде собирались сходить на фабрику к своей Ларисе и поговорить, чтобы устроить туда меня. Не хочется совсем сидеть на шее у Тимура.

– Я пока не решила, смогу ли попросить ее о чем-то. У нас непростые отношения. И к тому же сегодня я занята.

– Заняты? – Милена наморщила лоб и посмотрела на меня с сомнением. Я сосредоточилась на поднимающейся кофейной пене в турке и не стала отвечать. Не могла же я ей в самом деле рассказать, что у меня свидание на левом берегу Сены, в пятом округе Парижа – в самом сердце Латинского квартала, напротив Собора Парижской Богоматери, где сейчас я буду пить кофе с Эмином там, где когда-то сидел у окна Хемингуэй, вспоминая о том, что так и не успел поцеловать девушку.

Глава 13. В книжной тишине на левом берегу Сены

– Ты немного опоздала, – напечатал он. – Но я все еще здесь. В том самом книжном, рядом с окном. У нас с тобой есть полтора часа до того, как сюда нагрянет группа американских или китайских туристов, обожающая фотографироваться на фоне портрета Джойса.

– Как ты узнал, что я люблю сидеть у окна? – набрала я в ответ.

– Мне так показалось. У тебя все-таки встреча со знатоком книг. А значит – с тем, кто умеет читать между строк и замечать то, чего не видят другие.

Я сделала глоток кофе. Улыбнулась. Это была игра – странная, невозможная, нежная. Но, возможно, это единственный безопасный способ снова быть с ним.

– Что за девушка была та Даша? – спросила я.

– Необыкновенно чувствительная. Могла проснуться среди ночи и заплакать, потому что вспомнила детство. А потом записывать в блокнот, как звучит слово «ветер» на турецком и исписать три страницы.

– И как звучит это слово?

Я закусила губу, и в уголках глаз внезапно защипало.

Он ответил почти сразу:

– Rüzgar.

– Ветер… – Я едва слышно повторила это слово. Оно было прохладным и легким, будто скользнуло по коже, как детское воспоминание.

– Она любила ветер. Часто писала или зарисовывала в блокнот, и мы вместе сочиняли фразы, почти как стихи. Она говорила, что у каждого ветра свой голос.

– А у тебя был любимый?

– Да. Вечерний ветер на Босфоре.

– Расскажи о нем, чтобы я тоже смогла его почувсвововать.

–– Он пах морем, солью и чем-то невысказанным. Играл с парусами лодок, сливался с мелодичным звоном колокольчиков, привязанных к мачтам. Приносил с собой аромат чая, мяты и – если прислушаться – звуки далеких песен с азиатского берега. В нем было что-то древнее, словно сам Босфор дышал и шептал на разных языках сквозь него.

– Это было давно?

– Очень.

– Почему ты помнишь ее до сих пор?

– Она подарила мне надежду. С ней я впервые подумал, что мы сможем жить иначе. Не так, как жила моя семья. Мы были вместе всего три месяца, а будто целую жизнь… С годами я научился молчать об этом. Боль притихла, но рана так и не затянулась. И сегодня – впервые за двадцать лет – я рассказываю то, что произошло тогда, под небом Стамбула. В тот момент мне казалось, что я готов уничтожить все вокруг из-за боли, которую испытал. Это были не просто разбитые мечты – это был я, израненный и уничтоженный… Однажды Даша просто исчезла. Оставила записку. В ней было написано, что после встречи с моими родными она поняла: мы слишком разные. Что она никогда не сможет стать частью нашей культуры. Не сможет соблюдать наши традиции. И просто ушла… Я никогда не требовал от нее соблюдать наши традиции, я просто хотел создать с ней наши собственные.

– Мне так жаль… – Я замерла. Он не забыл. Он все еще держит эту боль в себе. И я виновата. Да, виновата. Я ушла. Оставила записку, вырвав нас обоих из сказки, в которую мы так отчаянно верили. Но что я могла тогда? Мне было всего восемнадцать, на год меньше, чем Тимуру сейчас. Слишком мало, чтобы бороться. Слишком много, чтобы забыть.

– Я не понимал, что произошло. Ведь все три месяца она наслаждалась восточной атмосферой и, в отличие от меня, действительно любила это все.

– Иногда любовь – это не остаться, а уйти.

– Не знаю. Она не дала мне шанса поговорить и обсудить это так, как мы обсуждали абсолютно все до этого. Я не понимаю, чем ее так могла напугать моя семья. Бабушка Саида, конечно, не подарок, но она умеет быть любящей и, мне показалось, что она приняла Дашу. Знаешь, я долго винил себе, что, возможно, привез ее слишком быстро и поэтому она испугалась моей непростой семьи.

– Но это ведь не совсем так? – осторожно набрала я.

– Сейчас – не знаю. Тогда я видел все иначе. Я рос в доме, где главной была не мать, а бабушка. Женщина, которая меня вырастила. Жесткая. Правильная. Почти, как скала. В ней было что-то от гор и закона. В ее мире нет полутонов – только честь и стыд, долг и предательство. Она всегда спасала семью, как умела. Но, надо признать, что и ломала она всех, в ком видела угрозу.

– Какой она была в твоем детстве?

– Я боялся ее, когда был маленьким. Но, наверное, и любил. Потому что только она и была рядом. Мою мать… Я не знал. Она исчезла. Просто… исчезла. Мне говорили – умерла при родах. Я долго верил. А потом я рос и по мере того, как начинал задавать вопросы, при которых все замолкали, а бабушка поджимала губы, во мне росли сомнения.

– Почему?

– Потому что в доме о ней не говорили. Все молчали. Отец.. Моего отца зовут Тахир. Я однажды спросил у него почему он так быстро снова женился после смерти моей мамы… На тот момент я уже не верил, что она умерла в родах. Отец словно отрезал и сказал, что мы значимая семья в стране и всегда руководствуемся долгом, а не чувствами. Саида выбрала ему новую жену и он принял условия сделки. С новой женой у него родились Лейла и Фатима… Они обе неплохие. Через пару лет отец привел в дом еще одну жену. У них родились Самира и Дилара. У меня всего четыре сестры. Но мы слишком разные. Только с Самирой мы дружим с детства. Я чувствовал себя чужим в собственной семье.

– Это я могу понять. Мой отец тоже женился во второй раз.

– Твоя мама умерла в детстве?

– Я была маленькой и плохо помню эту историю, – соврала я, как всегда и делала, когда кто-то спрашивал меня о ней. Только один Эмин когда-то знал все. Но теперь, конечно, не стоит и упоминать об этом. – Я понимаю твое отчаяние.

– Я рос, не понимая, кто я. Мне хотелось знать откуда мои корни, на каком языке говорила мать. Но мне запрещали даже думать о ней. Было очевидно, что она была не из местных. Видела бы ты, какой ураган начинался в нашем доме, стоило лишь упомянуть что-либо о европейских женщинах. Бабушка всегда ругалась и сплевывала, словно услышала о чем-то непотребном.

– И это навело тебя на мысль?

– Да, я подумал, что а вдруг это потому, что моя мама была европейкой? Я слышал, как кузины отца обсуждали какую-то старую историю, связанную с мамой бабушки Саиды. Она как-то запятнала себя связями с европейцем. Хотя, возможно, они всего лишь выпили кофе или поговорили о погоде… Но этого было достаточно, чтобы бабушка Саида много лет слышала перешептывания у себя за спиной, а ее мать перестала выходить из дома.

– Суровые обычаи.

– Мне самому всегда их было сложно понять, хоть я и вырос среди песков и гор. Но бабушка Саида в молодости, говорят была очень красива и у семьи с самого детства была договоренность о ее браке.

– Она не хотела замуж за того человека? И поэтому страдала?

– Наоборот. Она с самого детства знала о том, за кого выйдет и уже любила моего деда Нодара. А та история, деталей которой я не знаю, чуть не разрушила все…

– Возможно те переживания, когда она думала, что от нее откажется семья, частью которой она должна была стать, так сильно повлияла…

– Она очень сильно любила мужа, моего деда, которого я не знал. Бабушка всегда следила, чтобы в доме не было ничего, привезенного с запада. А если отец, забыв, вдруг доставал из чемодана какую-то безделицу, эта вещь тут же отправлялась в мусор. Бабушка Саида всю жизнь стоит на страже дома, охраняя его, словно львица.

– Тогда зачем ты повез к ней Дашу?

– Потому что я выбрал ее и решил жениться.

– Но ты же знал, что семья не примет.

– Она была славянкой, а не европейкой, и я был уверен, что к ним у бабушки не будет претензий.

Я вздохнула и отвернулась к окну, вспоминая все еще красивое лицо высокой смуглой женщины, закутанной в облако черных тканей… Она не кричала, она была уверена и страшна в осознании своей силы. Она сказала просто: "Ты никогда не станешь его женой. Пока он учится в Европе, – бабушка Саиды сморщила нос и сплюнула на песок, – ты можешь жить с ним. Если родятся дети, я заберу их и воспитаю так, как воспитала моего Эмина. Но ты никогда не будешь в нашем доме. И твои дети не будут знать твоего имени. Просто реши сейчас, нужно ли тебе это."

Я вернулась мыслями в настоящее:

– Но ты ошибся?

– Да нет, бабушка сказала, что она примет мой выбор, если я решил окончательно, хотя уже и выбрала для меня другую жену.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Даже отец сказал, что ему понравилась Даша и бабушка не против. А Самира и вовсе ждала, что теперь у нее появится еще одна сестра. Отец только хотел, чтобы мы остались жить с ними, но я понимал, что мы бы не смогли и сразу решил, что у нас будет свой дом. Я понимал, что уехать мне никто не позволит из страны, я так и остался единственным сыном и наследником своего влиятельного отца, но тогда верил, что все возможно.

– А ты хотел уехать?

– Я всегда мечтал об этом. С самого детства мне казалось, что где-то очень далеко есть часть меня, которой мне недостает, словно пазла из цельной картинки, и я всю жизнь ищу эту часть и никак не могу найти. Я был уверен, что смогу уехать оттуда и жить по своим правилам. Но я был молод и самоуверен. Думал, что справлюсь.

Он сделал паузу. Я почти осязала, как он медленно вбивает следующую строчку.

– Я впервые сейчас задумался о том, что не знаю о чем с ней говорила бабушка. Когда бабушка захотела поговорить наедине с Дашей, я был счастлив. Это звучало, как благословение. Она улыбалась торжественно и по-особому смотрела на меня, словно только поняла, что я вырос и выбрал свой путь.

Я не ответила. Потому что тоже слишком хорошо помнила эту ядовитую, но казавшуюся сперва такой искренней, улыбку Саиды. Я до сих пор слышу ее голос: спокойный, низкий, как шелест черного шелка, что удавкой скручивается вокруг твоей шеи:

"Ты можешь остаться его любовницей на время учебы. Но я уже выбрала ту, с кем он сохранит наш род. Ты сама выберешь – исчезнуть сейчас или быть стертой потом. И не сомневайся, что я смогу. Думаю, мой Эмин рассказал тебе о своей матери. Она была потаскуой и не достойна была войти в такую семью, где чтут древние традиции."

Догадка пронеслась у меня в голове и разлилась вместе с кровью по венам:

– После того, как Даша ушла… Ты ведь женился, да? Тебе подобрала жену бабушка?

– Да, через два года. Девушка из хорошей семьи, с которой у отца были общие дела.

Глава 14. Приоткрывая завесу семейных тайн

– Ты не стал искать Дашу, ты женился…

– Я был уничтожен ее уходом и очень зол. Я понимал, что она ушла, потому что побоялась стать тенью в доме, где даже ветер подчинен традиции. Но мы бы справились, а она не дала мне шанса. Я искал ее. Даже ездил в посольство России. Тогда я и понял, что пора учить русский. Связывался с университетом в Петербурге. Но она забрала документы из него.

– И тогда?..

– Я остался в Стамбуле у Кемаля еще на два года. Никто больше не узнавал меня, да и сам я тоже забыл, каким был раньше. Каждая улица напоминала о ней. Каждое дерево смеялось ее голосом, море смотрело ее глазами… я не знаю, как выжил. Только семья удерживала меня на плаву. Они буквально вытягивали из бездны. Отец прилетал три раза за полгода, а бабушка, которая выезжала из своего оазиса только несколько раз за всю жизнь, собрала вещи и на полгода переехала ко мне в Стамбул. Это было странно и трогательно. Я ведь ехал туда просто навестить друга, в город, который семья не одобряла. Это был мой маленький протест. Но потом все изменилось… Кстати, за это время Кемаль сумел очаровать бабушку. Он один из немногих, кто не пытался ей понравиться – и, возможно, именно поэтому она приняла его. А сейчас, спустя двадцать лет, у меня порой складывается ощущение, что она любит его даже больше, чем меня.

– Мне кажется, или я слышу, как ты смеешься?

– Да, и, кажется, Джойс подмигивает мне с портрета. Мол, видишь – все проходит. Даже то, что казалось вечным.

– Расскажи о своей жене. Она сейчас с тобой в Париже? – я осмелилась на этот вопрос, хоть и боялась услышать, что у них чудесный дом с садом и трое детей.

– Она была очень красива. Старалась быть для меня хорошей женой. Принимала мою молчаливость, ночные поездки, даже мое равнодушие, хотя я очень хотел ее полюбить. Говорили, что мы – красивая пара. Я старался быть мужем, вникать в дела отца, как он мечтал. Делать все «правильно». Только вот сам я… будто остался в другой стране. Или в другой жизни. Но в целом все стало налаживаться.

– У вас есть дети? – мое сердце сжалось в ожидании ответа.

– Нет. Через три года стало ясно, что Айлин не сможет иметь детей. Она страдала, но ничего не говорила. А бабушка… бабушка Саида стала нападать на нее, словно хищная птица. Ты не представляешь, как она умеет уничтожить человека лишь одним взглядом. А здесь были не только взгляды. Она обвиняла Айлин в бездействии, в слабости, в том, что не оправдала ожиданий рода. Я пытался защитить. Но сам уже не знал – от кого. От бабушки или от нее самой? Ее страдание было невыносимо и я стал засиживаться в офисе до ночи.

– И тогда нашел нити, ведущие к твоей маме? Ты ведь писал об этом в самом начале. Мы тогда отметили, как похожи наши отцы.

– Да, я нашел переводы денег во Францию и задал неудобные вопросы отцу. Это вызвало грандиозный скандал, но в моей голове прочно засело имя Сесиль. Теперь женщина, которую я видел с самого детства во сне, обрела имя. Я понял, что мою маму зовут Сесиль, она француженка и самое удивительное – все эти годы она была жива и жила в Париже.

– Вот и ответ, почему ты стал профессором литературы в Париже. Я права?

– Я же говорил, что это долгая история.

Мне хотелось узнать все то, что было частью ее жизни.и снова уточнила:

– И ты уехал во Францию?

– После смерти Айлин я не мог больше оставаться дома. Не только из-за горя – я вдруг понял, что вся моя жизнь принадлежала другим. Решения принимались за меня: где жить, с кем быть, что носить, что думать, что чувствовать… Я взбунтовался. Не громко. А просто собрал вещи, перевел документы, поступил в университет.

– Твоя жена умерла?

– Она нашла единственно доступную ей форму побега из удушающей реальности и заболела так внезапно, что словно растворилась буквально за год. Непростое было время. Я разрывался между ее отказом от поездок в больницу, молчаливой болью и поисками нитей к своему прошлому, ведь после того, как я впервые задал вопрос отцу, кто такая Сесиль Буве и почему он каждый месяц переводит ей деньги в Париж, мне стало известно уже многое.

– Он рассказал?

– Нет, но я нашел их письма. Они были наполнены нежностью. В них не было слов любви, но это было общение очень близких друг другу людей, у которых было общее прошлое. Первое письмо пришло в год моего рождения. Я восстановил действия. Тогда только умер мой дед и отец провел во Франции целых полгода сразу после того, как только вернулся домой с учебы. Но вместо того, чтобы возглавить семейный бизнес, как требовал долг, он уехал в Париж, а делами занялись братья деда. А потом он вернулся. Не знаю деталей, но он стал у руля семьи. А бабушка, потеряв мужа, который был единственной любовью всей ее жизни, сосредоточила всю себя на моем воспитании, ну и на женитьбе отца, конечно. В этом ей нет равных. Я восстанавливал прошлое по крупицам и обрывкам фраз в старых письмах. После возвращения отца из Парижа, наша компания каждый месяц делала переводы на имя Сесиль.

– Как ты выдержал смерть жены?

– Я просыпался и не знал, кто я. Шел по улице – и ловил себя на том, что вижу мир, будто сквозь чужие глаза. Все, что у меня было – дом, семья, статус, даже жена – оказалось кем-то другим написанным сценарием, в котором я лишь читал чужие реплики. Айлин умирала молча, почти незаметно, и с каждым ее шагом в сторону смерти я все больше понимал, что сам давно мертв. Мы говорили с ней по-настоящему и искренне всего один раз ночью за день до того, как она умерла. И тогда, наконец, честно признались друг другу, что стали оба заложниками чужих ожиданий. Два несчастных человека оказались вместе, но не смогли ничего друг другу дать.

– Как это ужасно.

– После ее смерти я понял: если не уйду сейчас – исчезну окончательно. Не физически. Просто перестану быть собой. И в один день я встал, словно на автомате собрал бумаги, документы, книги. Купил билет. Я не кричал, не обвинял, не требовал. Я просто вышел за дверь и больше не оглядывался. Оставил отцу письмо на рабочем столе. Это не был побег. Это было рождение.

Я долго не отвечала. Просто сидела, держа чашку с остывшим кофе, и смотрела в экран. Мысли путались, а пальцы не слушались. Я ведь тоже когда-то ушла. Только не ради себя… Я убегала, увозя с собой тайну, которая уже жила во мне. Я убегала из-за страха, что повторю судьбу женщины, чье имя тогда не знала. Сесиль…

– Расскажи про свою встречу с матерью. Ты ждал ее столько лет.

– Это было еще более оглушающе, чем те годы, когда я не знал ее имени. Я действительно нашел ее. У меня был только номер банковского счета. Не представляешь чего мне стоило найти ее адрес и узнать место работы. Она была танцовщицей. Работала в балете. Мы были чем-то похожи – в профиле, в форме носа, в выражении взгляда. Я сразу понял, что в нас течет одна кровь, стоило лишь увидеть.

– Ты встретился с ней?

– Нет. Я увидел ее на фотографии. Белое мраморное надгробие на кладбище Монпарнас. Я не успел. Она умерла за два месяца до того, как я приехал в Париж.Слишком поздно. Слишком тихо. Но теперь я хотя бы знал, кем она была. Я ходил туда каждый день и никак не мог найти, хотя заранее выучил план кладбища. Она была не в центральной аллее, а в глубине, среди старых акаций и покосившихся крестов, возле каменной скамьи. Там почти не было цветов, только пара осенних листьев и тонкий солнечный луч, пробившийся сквозь листву. Я сел напротив. И не смог ни заплакать, ни уйти. Просто сидел и смотрел в лицо женщины, которую ждал с детства.

Надо же. – подумала я, – француженка… как удивительно. Эмин был наполовину французом, это объясняло почему он был не похож на всех остальных восточных мужчин. Он вообще был не похож ни на кого. Таких как он в мире больше просто не было. И я потеряла его.

Глава 15. Тот, о ком нельзя говорить

Порыв холодного северного ветра грубо выдернул меня из нашего воображаемого убежища – подоконника в парижском книжном, где только что, казалось, пахло кофе и древними страницами. Этот подоконник стал моей границей – между реальностью и той жизнью, которую мы пишем друг другу между строк. Но Милена снова забыла закрыть окно на кухне. Не понимаю, зачем она его вообще открывает, если на на улице март, а я только что выздоровела. Я вышла и закрыла окно. Милена лишь пожала плечами: "Ой, простите, снова не заметила". Я ничего не ответила, попыталась ей улыбнуться и вернулась в комнату.

Раздражение из-за того, что такая глупость разрушила атмосферу хрупкого воображаемого мира нашей встречи заполняло меня и я не понимала как с ним справиться, чтобы вернуться обратно.

– Куда ты пропала, Даша? Ты здесь? Или я напугал тебя своей историей и ты сбежала в своей московский мир пока я наблюдал за тем, как туман окутывает башни Нотр-дама.

– Прости, я пытаюсь быть хорошей и так стараюсь полюбить девушку сына, что иногда начинаю переигрывать и мне все кажется, что она заметит мое раздражение.

– У тебя есть сын? Мы так много говорили обо мне, а я совсем ничего не знаю о твоей жизни.

Я замерла. Сердце дернулось, будто кто-то резко рванул за тонкую струну, ведущую к самому сердцу. Я же не хотела говорить о Тимуре, но правда вырвалась так случайно и нелепо.

– Да, – написала я, пытаясь унять возникшую дрожь в руках.

– И муж?

– Нет, муж умер, когда сын родился.

– Ты тоже многое пережила и тоже осталась совсем одна… Помнишь у Хемингуэя: «Счастье – это редкость, а вот храбрость – это всегда выбор». И ты выбрала быть храброй. Даже когда у тебя все отняли.

– Теперь мне кажется, что я сама все отдала.

– Мне показалось или в уголках твоих глаз появились слезы? Расскажи мне о твоем сыне. Как его зовут? Сколько ему лет? Опиши его. Так, чтобы я мог представить – словно ты поставила кофе на подоконник рядом с томиком Хемингуэя, в котором я только что нашел фразу для тебя, и достала фотографию – с улыбкой, с гордостью, с любовью. Я уверен: ты гордишься им.

Я сделала паузу. Впервые я не знала, как ответить. Но мне вдруг захотелось, чтобы он увидел Тимура моими глазами. Таким, каким я вижу его каждый день – сильным, тонким, упрямым, удивительно живым.

Я вытерла слезы, набрала в легкие воздух и написала:

– Тимур. Его зовут Тимур.

– Тимур… Красивое имя. В нем – восточный ветер и медное эхо степей или гор. Имя полководца, философа, человека с сильной волей и непростой судьбой. В таких именах, как Тимур, есть вызов. Судьба мальчика с этим именем не может быть обыкновенной.

Я почувствовала, как по спине прошла дрожь.

– Он студент и только что нашел свою первую работу. Он еще не совсем понимает, чего хочет, но я вижу, что он ищет. Не боится пробовать, не боится ошибаться. Он живой. Иногда дерзкий, слишком прямой, но в этом его правда. – Ты улыбаешься сейчас… – Да… – У него твой характер? – Думаю, в чем-то да. Вперемешку с чем-то… не моим. Слишком внутренним, слишком сильным. Как будто в нем есть часть кого-то, кого я давно потеряла.

– Ты говоришь о его отце, который умер. Какая несправедливость…. У меня никогда не было детей. Но есть целая куча племянников.

На этих словах мне стало страшно. Я все ближе подходила к краю правды, за которым – уже не игра. Уже не маска. Я постаралась вернуться к более безопасным темам.

– Он привел мне в дом месяц назад свою невесту и я пытаюсь ужиться с ней в одной квартире. У нас всего две комнаты и маленькая кухня, на которой у каждой вещи было свое место, а теперь я не могу найти иногда даже свою чашку.

– Чашка. Это, действительно, очень важно.

– Не смейся, тебе просто не понять. Ты живешь один и твоя чашка всегда там, где ты ее оставил. Ты ведь живешь один?

– О Боже, Даша! Да это же ревнивые нотки! Я узнаю их, моя бабушка Саида была самой ревнивой женщиной в мире!

– Не выдумывай, я просто попыталась объяснить, почему мне важно чтобы мои вещи были там, где я их оставила. А ты считаешь это ерундой!

– Я почти вижу, что ты надула губы, хотя не знаю даже как выглядит твое лицо. Преимущество на твоей стороне. И я понмаю, что такое личные вещи. Ты забыла, что я долго жил с бабушкой, отцом, его двумя женами и их четырьмя детьми!

– Чувствую себя ужасной. Эта Милена просто совсем юная девочка… Мне кажется, я бываю несправедлива к ней в мыслях, хотя всегда очень стараюсь, чтобы ничем не задеть и не обидеть ее.

– Я уверен, что ты прекрасная мать и твой сын это знает, но ты так и не показала мне его. Какой твой Тимур?

– Он высокий, у него широкие плечи, но при этом в нем есть гибкость.

– В нем одновременно грация пантеры и мощь зубра. Ты видела что это за животные? В пантере мудрость и гибкость, а в зубре сила и спокойствие.

– Это так похоже на характер моего сына. Он единственный умеет противостоять моему отцу. Мы видимся всего один – два раза в год, но отец, он генерал, и привык командовать. Его жена и дочки даже пикнуть не могут в его присутствии и, честно говоря, я при виде отца по-прежнему втягиваю шею и все жду, что он начнет меня за что-нибудь ругать под молчаливое одобрение своей новой жены Любы. А Тимур – он с самого детства был сильнее своего деда, возможно это и спасло меня и отец не стал вмешиваться в мою жизнь. Тем более мы были в разных городах и я уже жила в своем шоколадно-конфетном мире.

– Крепкий парень твой сын.

– Только представь, Тимуру было лет семь, не больше. Мы приехали на какой-то праздник. Отец как всегда разорался, даже не помню из-за чего, он всегда был вспыльчивым и страшно боялся уронить лицо или не дай бог потерять репутацию. И вдруг Тимур молча становится напротив него. Ноги чуть шире, руки сложены на груди и среди этого хаоса он заставляет перевести все взгляды к нему: “Ты слишком громко говоришь. Люди, которые уверены в себе, говорят тише». Мне кажется, даже Люба тогда чуть не выронила ложку. А мой сын, как ни в чем не бывало вернулся к куску пирога на кухне и продолжил завтрак в наступившей наконец тишине.

– Кажется, он – из тех, кто меняет мир вокруг себя. Я бы хотел однажды с ним познакомиться. И с тобой. Мы говорим уже как близкие люди, хотя между нами почти три тысячи километров и мы никогда не встречались в жизни.

У меня вырвался слишком громкий вдох. Если мы встретимся однажды, он все поймет, и не сможет меня простить… А если все останется как есть и я буду рассказывать ему о Тимуре, словно чужому человеку… как я смогу с этим жить? Знать, что он ни о чем не забыл, что он искал меня, нас… Думать, а вдруг он сумел бы защитить и история его матери не повторилась бы во втором поколении?

Я закрыла глаза. Он говорил со мной как с близкой. А я? Я жила в этой лжи уже столько лет, что она стала почти кожей. Только вот сейчас она жгла каждый миллиметр.

Если бы я тогда не ушла… Если бы сказала ему… Если бы…

Я вспомнила какая разбитая и растерзаная сидела одна на скамейке в аэропорту, когда навстречу мне среди толпы пассажиров прошел экипаж какого-то самолета. Все проходили мимо и они тоже, но вдруг один парень в форме крикнул своим “Я догоню” и присел рядом со мной: "Даша?" В его вопросе звучало узнавание, я подняла заплаканные глаза и посмотрела на светлое лицо с голубыми глазами в обрамлении густых, чуть вьющихся волос. Коля… мы были лет пять назад вместе в лагере, куда меня устроил отец по блату, а его наградили как лучшего по учебе в детском доме. Песни у костра, разговоры под звездным небом и первые попытки прикоснуться к самостоятельной жизни без надзора семьи. Хотя у Коли и не было семьи. Он заменился на рейсе и уже вечером это же дня я была в этой квартире. Его квартире. Я сидела с чашкой сладкого чая и укрывалась пледом, потому что меня знобило от смены климата, а может от слез и горя. Но впервые за много дней мне не было страшно.

Коля говорил мало. Просто включил теплый свет, поставил передо мной тарелку с гречкой и курицей, сел напротив и молча ждал, пока я съем. И мне казалось, что именно в этом молчании была забота – без вопросов, без условий, без "а что было раньше". И я расказала ему все: про Эмина, бабушку Саиду, про Тимура… про отца, который предпочел бы, чтобы я умерла, чем узнал бы о том, что у него будет внук со смуглой кожей. Тогда я еще не знала, что моего сына будет светлая кожа и красивые черные глаза. Тогда я вообще не осознавала каким красивым станет мой мальчик. Зато я точно знала, что мне нельзя возвращаться домой и поэтому из Стамбула, куда мы вернулись после встречи с родней Эмина, я сразу взяла билеты до Москвы, не понимая даже, рискну ли я оттуда когда-нибудь вернуться в Питер.

Но Коля, он не удивился, не осудил, он просто сказал, что вот и прекрасно. Значит ты остаешься здесь и можешь выбрать любую из двух комнат. Я выбрала ту, в которой сейчас сидела в кресле.

Я бы никогда не сказала, что молодой сильный и такой улыбчивый Коля был неизлечимо болен и врачи не давали ему больше полугода. Он дал мне и Тимуру фамилию, крышу над головой и возможность прямо смотреть отцу в глаза. А я помогла ему скрасить последний год жизни и почувствовать заботу и человеческое тепло. Никто из его друзей не усомнился, что мы были настоящей семьей и Тимур был его сыном. А Коля сделал последнее, что мог в своей жизни – он спас меня.

И вдруг на экране появилось новое сообщение:

– Даша, ты все еще на нашем подоконнике в книжном? Или тебя уже снесли туристы с гидами и фотоаппаратами? Надеюсь, они были вежливы.

Я засмеялась вслух, и даже Милена выглянула из кухни.

– Прости, задумалась. Вспомнила, кое-что веселое, – махнула я Милене. – Прикрой дверь, чтобы я тебе не мешала.

– Мне надо уехать на выходные, за документами для деканата. Я написала Тимуру, что вернусь в понедельник. Думала, можно подождать, но возникла срочность, – я задумчиво посмотрела ей вслед и вернулась к нашему диалогу с Эмином, не обращая внимания на то, как закрылась через двадцать минут входная дверь за Миленой и испытывая странное облегчение при мысли, что в эти выходные дома будем снова только мы с сыном. Но сейчас все мое внимание было не здесь, а очень далеко, в городе, где по утрам шпили старых церквей бывают окутаны туманом.

– Ну нет, – написала я – еще держусь за край подоконника. Пусть туристы подождут.

– Если будешь падать, дай знак, – я тебя поймаю. Пусть даже через три тысячи километров.

– Звучит самоуверенно. Но я не упаду. Я умею крепко держаться, даже тогда, когда кажется, что все тонет, а в руках только осколок корабля на зыбких волнах.

– Звучит, как начало новой главы. Или новой книги. Только не теряй этот осколок. Я бы хотел когда-нибудь прочесть все, что ты пережила. С теми паузами, недомолвками, и с этой твоей честной интонацией.

Я почти физически услышала как изменился и стал тише его голос, когда он проодолжил:

– Знаешь, с самого детства я верил, что самые главные корабли не те, что стоят с важно надутыми парусами и гордо взирают вниз на потрепанные суденышки. Уже тогда я знал, что красота в тех побитых волнами и ветрах кораблях, что вышли в открытое море, пережили шторм и вернулись живыми. Потому что они выжили там, куда другие не рискуют даже носа совать.

Я представила, как он сидит в своей парижской квартире, с чашкой кофе в руке, привычно придерживая страницу какой-нибудь книги, пока туман за окном лениво обнимает крышу старого дома. Мой взгляд был прикован к экрану, к этим последним строкам, когда я вдруг поняла, что ничего не изменилось, мы также близки, как и двадцать лет назад, даже, если он не знает, что это я. Без фотографий. Без голоса. Без лица. Но он услышал меня и мы по-прежнему чувствуем друг друга на том уровне, который нельзя объяснить словами. Он увидел меня – между пауз, между строк, между чашек кофе, стеллажей книг в виртуальном книжном и звуков шелеста старых книг на подоконнике. И я не хотела, чтобы эта встреча закончилась. Но все имеет свой ритм. Даже самые долгие разговоры.

– Знаешь, кажется, туристы уже здесь. Кто-то громко сказал “from Pekin”, и я даже услышала щелчок фотоаппарата. Пора уступить подоконник. – Спасибо за это утро, Даша.

–– До следующей встречи, профессор Эмин.

На часах было 11:11. И я перестала удивляться таким совпадениям, а только ждала, куда вынесет меня судьба и какие сюрпризы еще приготовила жизнь.

Я закрыла крышку ноутбука и на секунду задержала руку на ней, словно пытаясь удержать ту теплоту, что разлилась по мне от слов Эмина.

И в этот самый момент квартиру сотряс резкий хлопок входной двери. Я вздрогнула. Сердце коротко сбилось с ритма.

– Мам! – раздалось прямо из коридора. Голос был напряженный, почти требовательный. Тимур стоял на пороге, с измятым конвертом в руках и лицом, в котором одновременно читались растерянность, тревога и глухая обида.

– Объясни. Только честно. – он протянул мне измятый лист бумаги с мелким текстом, непонятными графиками и надписью “Тест ДНК”.

Глава 16. Тест ДНК

– Объясни. Только честно. – Тимур протянул мне измятый лист бумаги, который, казалось, он держал в руке все утро. На нем были графики, таблицы, какие-то проценты. Я сразу поняла, что это. Но зачем-то спросила:

– Что это?

– Хороший вопрос. Собственно у меня такой же. – Тимур взъерошил волосы и опустился, не снимая куртку в кресло.

– Я помогу, давай сними куртку.

– Это подождет, мам. Разве важна сейчас куртка? – он стянул ее за рукава с плеч и бросил на край кресла. Я хотела подняться, чтобы повесить, но его рука удержала меня. Так мы и сидели друг напротив друга.

– Нет, мама, это все подождет. Сейчас я хочу узнать другое.

– Я не понимаю…

– Это тест ДНК. Дима подарил на день рождения. Я и забыл о нем совсем. Да собственно и не ждал ничего особенного. Ты русская, блондинка из Питера, отец тоже русый… из Архангельска.

– Так ведь бывает, у Ларисы вон тоже девченки рыженькие, а дядя Павлик темненький, это, правда, бывает.

– Я знаю. И ничего особенного не ждал от результатов, это Димина девушка увлеклась генеалогией, вот они теперь и дарят всем тесты. У самого Димки, кстати стопроцентный славянин вышел. Восточная Европа, как следует из теста.

– Понятно…

– Ничего не понятно, мам. Сегодня на имейл пришли мои результаты. Их же несколько месяцев делают, а с пересылкой от нас и вовсе долго получается.

Мир на секунду стал мутным, как будто кто-то плеснул воду на стекло очков. Я вжалась в кресло и пыталась удержаться обеими руками за края, глядя на сына, который растерянно смотрел на меня в ожидании ответа.

– Ты помнишь как меня в детстве называл Димка?

Я молча кивнула головой.

– Вождь кочевников… – Тимур словно пробовал на вкус что-то новое и растягивал сейчас фразу, которая столько раз звучала в детских разговорах мальчишек.

Я опустила глаза и рассматривала внимательно маникюр, пока Тимур погружался в старые забытые ощущения и воспоминания, находя на каждом шагу теперь подтверждение тому, что не замечал раньше.

– А помнишь, у нас в классе был Макс, задира тот еще. Помнишь его шуточки? “Эй парень, тебя случайно не с турецкого рейса забыли?” … А еще была смешная одна, я когда пил из-под крана, он всегда выдавал что-нибудь в стиле “Не лезь к воде, а то обратно в Дубаи смоет… ” И на рынке, тоже, да? Женщина с зеленью все время шутила: Иди сюда, мой юный Алладин… Или еще, бывало, говорила мне смеясь: вот тебе пучок кинзы, а это петрушка и передавай привет своей маме, Шахрезаде. А я никогда даже не задумывался над всем этим… думал, просто герои сказок.

Он выдохнул в потолок, потом резко стукнул кулаком по подлокотнику – не сильно, но с такой еле сдерживаемой энергией, что кресло дрогнуло. И тут же осекся. Замер, будто испугался не меня, а себя. Не самой вспышки – а того, что она копилась давно. И теперь, наконец, вырвалось наружу.

– Мам? Помнишь фильм “Принц Персии”? – Тимур поднял на меня глаза наконец. – Я был помешан на нем. Черный конь, меч, как он мчался сквозь песчаные бури… Я тогда даже записался на верховую езду. Два года ты ругалась, но возила.

– Конечно, – прошептала я и перевела взгляд на кубок, который он получил за первое место в шестнадцать лет. Он смотрелся на лошади так, словно был рожден вместе со скакуном. Тренер тоже не раз отпускала шутки, на которые не обратил внимания сын. – Помню.

– У меня двадцать пять процентов восточной крови! Ты можешь такое себе представить?! Мам, откуда? Ты не похожа. А папа? Могла ли в нем быть эта кровь? Хотя, на фото он же светлый… А может фото выцвели? У нас всего то осталось их штук десять.

Он уже рядом. Еще чуть-чуть – и истина прорвется. А я все еще цепляюсь за иллюзию.

– Тимур, сыночек…

Сын вскочил и прошелся по комнате, потом спохватился и развернулся:

–Ты хочешь сказать, это совпадение? Четверть крови – совпадение? Как ты это объяснишь? Объясни, мама!

Он снова прошелся по комнате, дернул шнурок на капюшоне байки.

– Меня подменили в роддоме? Или ты… мне что-то не рассказала? Я читал про усыновление …

Я вскочила и порывисто обняла сына.

– Никогда, слышишь, никогда не сомневайся в том, что ты мой сын. Мы вместе с того момента, как ты сделал первый вздох у меня на глазах, как я услышала твой первый крик и как взяла впервые на руки.

– Прости, мам, – он обнял меня в ответ и я почувствовала себя совсем маленькой рядом с ним. – Просто не понимаю теперь ничего. Такое ощущение, что все знали кроме меня и всегда это видели. А я сижу тут, как идиот, с этой бумажкой, которая вдруг говорит мне: ты – не тот, за кого себя считал всю жизнь.

– Ты мой сын, Тимур. Ты тот же, что был и до этого дурацкого теста. Кто же дарит такие вещи, словно это какая-то шутка.

– Да нет, это хорошо, что я наконец узнал, почему меня всегда тянули фильмы про пустыню. Просто я пока в шоке. А ты как будто не удивлена. У кого у нас может быть восточная кровь?

– Мой отец, твой дед, он же темный… – начала я, пытаясь выкрутиться, чтобы не отвечать на вопросы, которых боялась.

– Генерал Баталин Олег Сафронович на поверку оказался арабом, или персом, а может сирийцем? Ливанцем? Вот смеху-то будет! Ты же понимаешь, что если у меня двадцать пять процентов в графе “Ближний Восток”, то у деда должны быть все сто! Прикинь, мам, у меня должен быть сто процентный восточный дед. Ты уверена, что твой отец подходит на эту роль?

– Нет, конечно.

– А может все-таки по моему отцу? Он же из детдома, верно? И никогда не знал, кто его отец. Я, кстати, написал еще в начале года в Архангельск.

– Ты? Зачем? – мы совсем недавно сели, но я снова вскочила.

– Ну интересно было. Дима со своей Никой уже до пятого колена раскопали родословную. Вот и я написал, что мол так и так, я сын вашего воспитанника, летчика Николая Личутина. Думал, может есть связь с Личутиными из Архангельска… Но оказалось, что отцу фамилию дали по названию… физкультурно-спортивного комплекса имени Личутина по адресу: улица Химиков, 4, в микрорайоне Первых Пятилеток. Обидно, правда? Так что мы с тобой Личутины в честь какого-то стадиона. Как-то так.

– Я никогда не замечала, что тебя интересует семья и прошлое. Почему, ты у меня не спросил?

–Мам, ау! Я же спрашивал и не раз. Про бабушку, например. Ты помнишь свой ответ? “Умерла, когда мне было восемь лет". У тебя всегда портилось настроение стоило заговорить о семье. Я же столько раз про нее спрашивал. Вот у Димы всегда была бабушка, когда его дразнили, он говорил, что у него волосы не соломенные, а пшеничные, как у бабушки Василисы, а она была первой красавицей района, на минуточку. Какие волосы у моей бабушки?

– Седые.

– В смысле, седые? Мам? Она же умерла, когда тебе восемь было?

Я почувствовала, как ложь, которую я выстроила, словно защитные стены вокруг города, становится тюрьмой для меня самой.

– Наверное, она их просто красила в фиолетовый, тогда модно было и у меня в голове осталась ассоциация, – я снова попыталась придумать правдоподобное оправдание.

– Странно как-то. Хотя, восточные женщины рано седеют, так может это она была?

– Может, но теперь уже не у кого спросить.

– А если у деда?

– Ты же помнишь, как он реагирует на любое упоминание о ней? У него новая семья.

– Да.

–– А у нас с тобой только мы.

Я вздохнула и обняла сына. Первый раунд выдержан. Сейчас нужно придумать как объяснить еще двадцать пять процентов французской крови. Хорошо, что Эмин сегодня мне рассказал про Сесиль и я смогу сейчас хоть что-то придумать. Может сказать что его умершая бабушка как раз и была сразу двух кровей?

– Мам, хочешь посмотреть? – Тимур протянул мне распечатку. Я вчиталась в смысл и подняла на него в шоке глаза.

– Как такое может быть? Это же.. Как это?

– То есть то, что у меня шестьдесят пять процентов славянской крови и еще примесь из десяти процентов балтской тебя смутило гораздо больше, чем то, что я по сути на четверть араб?!

– Да, нет, что ты? Конечно, именно это меня и удивляет. Просто запоздалая реакция. Я не понимаю… Давай еще раз.

– Читаем, мам. Дословно 65 % – Восточная Европа. Это значит: русский, украинец, белорус и даже возможен восточный поляк. Тут все понятно, да? Наш вариант – русский.

– Вроде как понятно.

– Значит, идем дальше. 10 % – от балтов. По этой позиции возможны варианты: Литва, Латвия, и даже Беларусь. Там у многих смешана балтская и славянская кровь. Мог у нас в роду быть кто-то из Беларуси, например? Может по твоей линии? Архангельск все-таки далековато.

– Вряд ли, но мы так мало знаем о своих предках.

Тимур поискал что-то в интернете тут же выдал: от Питера до Минска около восьмисот километров. Не так уж и далеко. Чисто теоретически, мог, конечно, где-то в родословной оказаться белорус.

И вот мы снова подходим к той четверти, которая теперь не дает мне покоя.

– А вдруг ошибка? Бывают же тоже. – я не понимала, что могло означать отсутствие французской ДНК в результатах, хотя Эмин был уверен в том, что нашел свою настоящую мать в Париже.

Тимур открыл ноутбук, быстро зашел на сайт и нажал на вкладку “Совпадения ДНК” . Он ткнул пальцем в экран.

– Смотри, мама. Это Мухаммед М. из Сирии. Это Фатима А. из Ливана. А вот – Турция. Четыреста человек. В странах Ближнего Востока 1283 родственника, там много дальных, но, как видишь, есть и троюродные, четвероюродные. Не смущает тебя?

Его пальцы выстукивали дробь по столу и я не знала, что сказать, чтобы не вызвать еще большего волнения. Мой сын и так был на пределе.

Вдруг на экране его ноутбука замигал значок нового письма. Тимур открыл сообщение и мы оба замерли.

Глава 17. Привет, бро

“Привет, бро. Меня зовут Матвей, но можно просто Мэт. Мне девятнадцать, и, судя по твоей анкете, тебе тоже. У нас с тобой какое-то дикое совпадение по ДНК – и это значит, мы, походу, реально родственники. Я спросил у своих дома – мама говорит, что у нас вся родня живет в Беларуси, в России никого. Батя в шоке, если честно.

У нас с тобой 580 сантиморганов общего ДНК – это, как я понял, что-то вроде половины двоюродных братьев. Я не особо шарю, но родство, говорят, по этим самым сантиморганам и меряют. И если верить результатам, у нас точно есть общий дед или бабушка. Короче, надо бы разобраться, что к чему. Что думаешь? Пиши, предлагаю перейти в личку – если, конечно, ты не бот.”

Мир рассыпался на пиксели, как видео на экране при плохом соединении и меня снова утягивали зыбучие пески, как во снах. Слишком много событий обрушилось на мой маленький и такой стабильный раньше мир. Я села рядом с Тимуром, пытаясь заглянуть через его плечо, но он сам повернул экран ноутбука ко мне.

– Ну что скажешь, мам? – спросил сын, чуть наклонив голову. В голосе слышалась смесь скепсиса и заинтересованности.

– Этот… Мэт… он вполне реальный. И тоже хочет разобраться, – кивнула я на сообщение.

– “Если ты не бот, конечно”, – прочитал Тимур вслух, ухмыляясь.– Приятный тип. Дерзкий. Немного клоун. Но стоит пообщаться, вдруг он поможет что-то понять. Ты точно уверена, что меня не могли подменить или усыновить?

– На сто процентов, Тимур! Даже не смей думать о таком!

Сын открыл менеджер и щелкнул мышкой, принимая приглашение в личный чат.

– Мам, ну ты ж понимаешь, я должен ответить ему.

– Конечно, – кивнула я, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло. Все закручивалось слишком быстро. И в этом водовороте уже не я управляла течением. Тимур начал печатать, и я не удержалась:

– Дай посмотреть, что ты пишешь.

– Мааам, ну хватит… – но все же повернул ко мне экран.

“Привет, Мэт. Я Тимур, рад знакомству. ДНК – это, конечно, мощно. У меня пока в голове взрыв. Давай разберемся вместе.”

Он нажал "отправить" и посмотрел на меня.

– Все, мы в деле, мам. Кажется, у меня теперь есть братан из Минска. Или… кузен? Или… В общем я только что начал собственное генетическое расследование, – улыбнулся он и я спрятала руки под плед, чтобы он не заметил как дрожат мои пальцы. Я смотрела на сына, и в его голосе слышала тот живой азарт, который давно не звучал в нашем доме. С Миленой он стал каким-то закрытым, отстраненным. Я забыла, как могут блестеть от предвкушения глаза у моего сына. Сейчас он снова становился таким, как раньше, и снова делился со мной чем-то важным.

– Звучит, как сюжет для сериала, – чуть успокоилась я.

– Точно, "Два парня и один дед". – рассмеялся вдруг Тимур, выпуская напряжение этого дня. – А мой дед мог немного наследить в Беларуси? Вдруг он там в молодости служил? Еще до того, как женился, например?

– Тоже мне, сыщики, – фыркнула я, улыбнувшись. – Даже не думай спрашивать моего отца о таком.

Звук входящего интернет-звонка врезался в пространство комнаты. Тимур щелкнул по зеленой кнопке вызова – и через пару секунд на экране появился парень в черной толстовке, с прищуром и дерзкой полуулыбкой.

– Тим? Ну здорово! – кивнул он в камеру. – Ничего себе, ты реально существуешь. Не бот и не агент спецслужб, хотя это пока не точно.

– Привет, Мэт. Ты мне первый написал, так что точно не агент.

– Уже хорошо. Но ты ж мог подстроить эту тему, чтобы я клюнул – совпадение по ДНК, все дела. Кто бы прошел мимо, когда у тебя в Москве есть бро твоего возраста! Ты же из Москвы?

– Чувствую, детективы – твое второе имя.

– Обожаю их с детства. Никогда не думал, что сам окажусь перед таким квестом. Ну давай проходить тогда его.

– Так, у нас пятьсот восемьдесят сантиморганов, и это, понятно, не шутки.

– Согласен. Давай с самого начала тогда. И будем искать совпадения в жизни. Я учусь в Минске, но сам из Новогрудка.

Тимур повернул в мою сторону голову и вопросительно поднял бровь. Я отрицательно замахала головой.

– Эй, бро, у тебя там кто-то в комнате?

– Там мама, Мэт. Все норм, здесь только свои. – сын повернул экран и мое лицо возникло в кадре за его спиной.

– О! Здрасьте! Так, а вы получается, приходитесь в таком случае мне … – О! Тетушкой!

Я едва не поперхнулась. Мне еще никто не говорил такого вслух – "тетушка"… Надо же, я едва сдержала смех. У меня были племянницы от Любиных дочек с моим отцом, но те всегда обращались ко мне “тетя Даша”, да и то, если возникала для общения крайняя необходимость. Я улыбнулась:

– Нет, у нас не было никого из вашего… как вы сказали город называется?

– Новогрудок! – отчеканил новообретенный родственник и почти задохнулся от возмущения: – Как?! Вы что не знаете про наш город?! Да это же вообще первая столица ВКЛ, тут князей короновали, короли заезжали! А вы: “Как ваш город называется”?!

Мэт даже отвернулся от раздражения или разочарования. И я не решилась спрашивать что такое это ВКЛ. Но Тимур, видимо, не обратил внимания на всплеск эмоций у парня:

– Так расскажи нам. Что это за ВКЛ?

– Великое княжество Литовское, Русское и Жемойтское и прямо из моего дома виден замок, где короновали первого князя Миндовга!

– Круто! А у нас из окна только продуктовый магазин и дома.

– Тоже нормальная тема, у меня из общежития в Минске такой же вид. Но, знаешь, это по правде удобнее, чем замок.

Мы втроем рассмеялись и в комнате стало как-то легко и естественно, словно мы не видели этого Мэта впервые в своей жизни, а он был кем-то привычным и хорошо знакомым. Матвей был не похож ни на меня, ни тем более на Тимура, – светлый до прозрачности, с растрепанной челкой, кожей цвета свежего молока и ярко-голубыми глазами, которые казались даже чуть старше самого взгляда. В нем было что-то от школьного портрета «идеального ученика», что вешают в сельских гимназиях, и от героя старого советского кино о войне – простого парня с правдой в сердце и рюкзаком за спиной. Лицо – открытое, но с тем самым выразительным спокойствием, которое не надо путать с наивностью. Потому что в прищуре его голубых глаз и полуулыбке уже читалась ирония – будто он наперед знал, что его будут недооценивать. А ему это только на руку.

– А расскажи про родителей, Мэт, – я подвинула кресло к Тимуру и вот мы уже оба были в кадре. Тепло разлилось по груди от того, что я могу быть снова рядом с сыном, как раньше, до того, как появилась Милена.

– Ну что рассказывать? Мама у меня учительница белорусского. Ее зовут Таня, но в школе Татьяна Владимировна, собственно я тоже ее так в школе звал.

– Ты учился у своей мамы в школе?!

– Ха, если бы только у мамы. Мама вела у меня белорусский. Теперь спроси кто у меня вел русский!

– Неужели отец?!

– Да нет, ты че? Батя в милиции работает, все норм. Знаешь сколько раз он меня в детстве в машине с мигалкой катал?

– Круто!

– Согласен. А русский у меня вела бабушка. Елена Васильевна, знаток русских классиков, особо уважающая Достоевского хотя бы за то, что он был земляком.

– В смысле земляком?! Чушь, я вообще-то тоже в школе учился и был в Московском музее – в доме, где родился Достоевский!

– Прекрасно! Бабушка бы оценила. Только теперь “вопрос знатокам” – а откуда род Достоевских переехал туда?

– Не знаю.

– Про такое в учебниках не писали, да? Ну приедешь, я бабушку попрошу и она проведет ликбез для почти родственника. У нас, кстати, в Новогрудке, если что, еще внук Пушкина похоронен. Так что мы с классиками на короткой ноге.

– Прикольно. Но теперь нам предстоит выяснить собственные корни. Пока не ясно: у меня окажутся белорусские или у тебя российские, но как говорится, вскрытие покажет.

Я слабо улыбнулась и почувствовала, что у них был свой, мальчишеский мир, куда меня впускают лишь на правах слушателя. Они начинали свое расследование, однако мне было хорошо известно, что настоящая тайна зарыта гораздо ближе и в поиске ответов, Тимур может наткнуться на вопрос, который, к счастью, пока не возник в его голове. Я снова перевела взгляд на экран и посмотрела на Мэта, в котором при полном контрасте с Тимуром все же считывалось что-то неуловимо схожее с моим сыном. Неужели и у моего отца, безупречного генерала Баталина были свои секреты? Я никогда не думала о том, что отец был когда-то молод и мог тоже кого-то любить. Он мне всегда казался идеально-выверенным человеком-машиной. А еще я никогда не задумывалась о том, как они могли встретиться с моей матерью и довести отношения до того, что она для нас словно умерла… Смех сына и голос Мэта вывели меня из задумчивости:

– Ну все, Тим, держись. Если мы родня – я тебе теперь официально могу мозг выносить.

– Уже чувствую… – протянул Тимур. – Но смотри у меня, Мэт: с этого момента ты официально в команде. И батю своего подключай – он же мент, пусть тоже по дедам пройдется. Выясним все!

Я смотрела, как свободно общаются парни, строя теории, и понимала, что то, что для них пока веселая игра, на самом деле может оказаться тикающим механизмом. И мне становилось не до смеха. Все то, что я тщательно скрывала, все, от чего убегала и с чем отказывалась встречаться, подбиралось ко мне все ближе и ближе, и теперь у меня самой появлялись новые вопросы.

Глава 18. Город замков и легенд

Я давно не просыпалась так спокойно. Без будильника, без необходимости куда-то бежать. Я прошлась босиком, чувствуя прохладу паркета ступнями и позволила себе не накидывать ничего сверху на ночнушку. Дом был непривычно тихим: Милена снова уехала на выходные в Ярославль. И в этот раз Тимур не стал злиться, потому что вот уже несколько недель планировал поездку в гости к Мэту в Новогрудок. Мой сын впервые уехал так далеко один, но волнения не было. Я залила себе большую чашку зеленого чая, добавила туда веточку мяты и и похожий на солнце кружок цитруса.

Оказывается, остаться одной дома – это тоже в чем-то счастье. Когда в последний раз здесь было так тихо? Даже стены, казалось, слушали это утро, затаив дыхание. Я поднесла чашку к губам и аромат проник практически в мои мысли, перенося снова на улицы Стамбула, заставляя чувствовать той юной девочкой, что умела удивляться маленьким радостям.

Последние недели Тимур с Мэтом созванивались буквально каждый день, что сильно раздражало Милену и выливалось в ее мелкие придирки к сыну. Я не вмешивалась, хотя и видела, что иногда ее обидчивость и молчаливая борьба делали все только сложнее, сводя на нет все усилия Тимура. Он разрывался между работой, учебой, желаниями Милены и своим расследованием. Он старался окружить ее красивыми вещами, ведь она была лишена этого с самого детства. Рассказы о том, как жила ее семья пугали меня, но теперь забота о ней стала чем-то простым и приятным, у Милены наконец был дом и семья, и однажды я словила себя на мысли, что больше не думаю о девочке, как о ком-то чужом. Мы все-таки притерлись и она стала своей. Я по-прежнему старалась, чтобы Милена не чувствовала различия в моем отношении к ней и к сыну, но мне стало казалось, что это наконец удалось и об обоих я думала, как о своих детях.

На работе Тимуру неплохо платили и это позволяло ему приносить домой подарки для Милены, наполнять вкусностями холодильник и даже начать снова копить на машину. А мне это дало возможность не спешить с поисками новой работы и позволить себе небольшую перезагрузку впервые за последние двадцать лет.

Я видела, что сын часто засиживается за ноутбуком до утра и сама вызвалась ему помогать. Уже несколько раз я набирала для него тексты на компьютере, искала информацию в интернете и даже составляла некоторые графики. Я пока так и не сумела понять, чем хочу заниматься дальше, но вдруг почувствовала, что у меня точно нет желания ходить на работу в серых или коричневых костюмах, похожих на те, что я выбросила при уборке шкафа.

Когда-то давно у меня появилась мечта открыть маленький магазинчик здоровых десертов и конфет без сахара. Мы даже обсуждали это с Кириллом Павловичем и планировали, что я запущу такое направление на фабрике, но планы остались планами, а теперь в одиночку я точно не потяну. Я не стала думать об этом и решила, что искать работу начну только после того, как вернусь из поездки, дата которой приближалась и начинала пугать своей близостью.

Несколько раз я начинала писать Эмину чтобы рассказать, кто я, предложить встретиться в том самом городе, где все когда-то началось. Желание вырваться из тени было таким острым, что пальцы сами находили нужные буквы, а я почти не могла этому противостоять. Но каждый раз страх разрушить то хрупкое волшебство, что возникло между нами, оказывался сильнее. Я стирала буквы и слова, будто никогда их не писала, я отводила руки от клавиатуры, как от чего-то обжигающего и захлопывала крышку ноутбука.

Я снова наполнила чашку согревающим напитком. Понять какое наслаждение в том, чтобы остаться дома одной, заварить чашку чая или кофе и, потягиваясь лениво, подставлять лицо и открытые плечи лучам весеннего солнца через стекло в окне собственной квартиры, может только тот, кто живет не один.

Я улыбалась, когда приоткрыла ноутбук и, не торопясь, набрала название маленького городка, по улицам которого прямо сейчас гулял мой сын. «Новогрудок. Город замков и легенд», – прочла я и засмотрелась на величественные стены на вершине изумрудно-зеленого холма. Страница подгрузилась, и меня тут же обдало дыханием другого времени: старые узкие улицы, брусчатка, маленькие разноцветные домики и какой-то особый уют и очарование, какое бывает только в старинных городах, где каждый камень наполнен памятью о рыцарях и королях, о королевах, сражавшихся за свою любовь и простых горожанах, которые сидя на маленьких балконах всматривались в звездное небо, вспоминая тех, кого любили… или думая о тех, кого любят до сих пор.

«Вот, наверное, сейчас по этой улице идет Тимур с Мэтом…» – подумала я. Сын написал мне, что уже на месте и бабушка Елена Васильевна ждет их на обед, но они решили сперва пробежаться по городу, чтобы Тимур смог почувствовать его атмосферу.

На видео мелькнула красивая улочка с желтыми фасадами и старинный храм. Фотоателье и магазинчики с вывесками в стиле ретро. Солнечные пятна ложились на мостовую, как акварель. Я закрыла глаза и попыталась представить, как пахнет там воздух. Как звучат шаги. Как они смеются.

И вдруг на центре экрана появилось сообщение от Эмина.

«Привет! Что делаешь?»

Чашка чуть не выпала из рук. Сердце вздрогнуло, как и каждый раз, когда он писал, хотя писал он почти каждый день. Я ответила сразу:

«Погружаюсь в историю одного маленького городка. Туда уехал мой сын в гости к другу и его семье. А я же должна знать, где мой взрослый ребенок.»

Эмин не заставил себя ждать.

«Какой город?»

«Новогрудок. Город замков и легенд», – набрала я. «На удивление красивый маленький городок в Беларуси. Сейчас вот смотрю на фотографии и думаю, каково там вживую. Городу 980 лет, если верить летописям.»

Прошло всего несколько секунд – и на экране появилось:

«Даша, а давай прогуляемся по нему вместе? Мне понравилась наша встреча в книжном.»

Я усмехнулась. Конечно, он снова предлагал мне то, что могло существовать только между строк – наш собственный мир, в котором время подчиняется фантазии, а пространство создается из слов.

“У меня нет планов на сегодня. Почему бы и нет?”– написала я.

“Ты идешь справа, я слева?”

“Да, мне удобно. Мы пойдем к замку?»

“ Дай мне пять минут и сама не забудь надеть куртку и теплый шарф. Я уже вижу, что замок на высоком холме и там могут дуть ветра.”

Мне вдруг захотелось заплакать – от чего-то щемящего в груди. Как будто меня коснулись не только словами, но и тем вниманием, которого так не хватало. Но я не успела, потому что почти сразу прилетело новое сообщение:

“Ты слышишь, как звучат наши шаги на старинной брусчатке? Они отражаются от маленьких домиков и их уносят порывы ветра. Когда я был маленький, то обожал воображать такие улицы с брусчаткой, фонарями и красивыми фасадами низких домиков. А когда приехал в Париж не мог насытиться прогулками в таких местах. Так что ты выбрала на сегодня прекрасное место.”

Мне было страшно, как бывает в первый день в чужом городе. Но и тепло от того, что он рядом. Хоть я и знала, что это только в письме.

“Куда мы идем, Эмин?”

“Наверх. К Замковой горе, где остались руины одного из самых неприступных замков тринадцатого века. Но давай сперва погуляем по площади, покормим голубей и пройдем по улице, где в камнях прячется шепот столетий. Ты слышишь колокольный звон?”

Я загрузила картинку площади и заметила башни храма.

“Я слышу”, – написала я, и в моей голове по-настоящему зазвучал колокол. По коже побежали мурашки – будто его звон раздавался в самой груди, оповещая, что в моей жизни что-то бесповоротно меняется. И я не могла – да, и не хотела – этому помешать.

“Зайдем в Фарный костел?”

“Четырнадцатый век?” – моментально ответила я и загрузила фотографии архитектурной жемчужины города, в котором никогда не была.

“Там венчался Король Ягайло и Софья Гольшанская”. Я не знаю, как сложилась их жизнь, но мне всегда интересно прикасаться к таким местам – как будто через камень можно услышать эхо чужих чувств.”

“Теперь идем в сторону замка?”

“Подожди, я кажется тут кое-что заметил, дай пять минут.”

“Я зайду выпить кофе, если не возражаешь?”

“Возьми и мне, мы будем гулять по городу и пить кофе вместе.”

“А тебе какой?”

“Возьми, как себе”

“Я пью черный без сахара”

“Отличный выбор, ты понимаешь кое-что во вкусах”

“Мы можем идти дальше?”

«Конечно, только одна просьба. Как профессор литературы, я просто не имею права пройти мимо музея Адама Мицкевича», – написал Эмин.

Я усмехнулась, уже чувствуя, куда он клонит.

“Разве ты не по французской литературе?” – ответила я.

“Тем интереснее. Мицкевич – ключевая фигура романтизма, а без польского и белорусского романтизма не понять французский. Он восхищался Байроном, его эпические построения – словно мост между Востоком и Западом Европы. Мне это всегда было близко.”

Я рассматривала фотографии уютного музея с цветущими пионами у входа во дворике и почти чувствовала дух этого места. Я представила, как мы могли бы стоять под кронами деревьев с Эмином, и я бы слушала его голос, затаив дыхание – такой, каким он становится, когда говорит о поэзии.

“Я жду экскурсию, господин профессор, хотя бы маленькую.”

“Я не особо силен в том периоде, когда он жил здесь, в Новогрудке, но могу рассказать о том, что Мицкевич тоже был профессором литературы в Париже, только не французской, а славянской. Его знаменитые "Лекции о славянской литературе" на французском языке были очень популярны и вызвали резонанс – он пытался показать особую миссию славянства в духовной истории Европы."

"Я не знала об этом, но зато я уже в курсе, что он состоял в переписке с Пушкиным. Ты не представляешь сколько мне пришлось узнать о городе и его жителях с тех пор, как мой Тимур познакомился с парнем из этих мест."

"О, жители маленьких городов, они всегда такие. Люди, влюбленные в улицы, на которых живут! Они хранят традиции многих поколений и умеют бережно относиться к истории своей семьи."

Я вздохнула, вспомнив как разорался отец, когда Тимур все-таки позвонил ему и рискнул спросить о женщине, которая была моей мамой и его бабушкой.

“Да, в маленьких городах все по-другому. Я рада, что мы с тобой выбрались именно сюда,” – написала я.

В этот момент завибрировал телефон. Сообщение от Тимура:

“Привет, мам. У меня все хорошо. Бабушка Мэта, Елена Васильевна, отвела нас в музей Мицкевича. Я только что прослушал историю его жизни – Елена Васильевна рассказывает так, будто лично с ним знакома. А сейчас нас пригласили на чай прямо здесь, в беседке. Не могу больше писать – постараюсь вечером набрать тебя.”

К сообщению была прикреплена фотография: Тимур и Мэт – улыбаются на фоне музея Адама Мицкевича, изображение которого все еще было открыто у меня на ноутбуке. Рядом с ними стояла уже немолодая, но по-прежнему красивая женщина в черном пальто с голубым шарфом.

Лицо ее было светлым и открытым, глаза – удивительно ясными, почти юными, несмотря на возраст. Но в этой ясности вдруг почувствовалась тонкая трещина – такая, что заметит только тот, кто сам когда-то терял.

Я не могла отвести взгляд. Что-то в этой женщине отзывалось глубокой, знакомой болью, и вдруг меня пронзило чувство благодарности – за то, как она смотрела на моего сына, с какой сквозящей сквозь экран заботой держала рядом с собой этих двух мальчишек.

Может быть, это и правда – то, о чем говорил Эмин: в маленьких городах люди умеют беречь традиции. Умеют беречь и тепло.

Или это что-то очень белорусское. Я не знала. Но я уже любила эту Елену Васильевну – за ее глаза, за чай, за музей, за то, как легко Тимур оказался для нее не чужим.

«Даша, ты куда свернула? Я потерял тебя в музее», – прилетело от Эмина.

Я не сразу ответила. Потом набрала:

"Тимур прямо сейчас тоже там, в музее. Он пьет чай со своим другом и его бабушкой. Он только что прислал мне фотографию оттуда."

Моя рука дрогнула, а сердце пропустило удар. Я знала, что сейчас Эмин попросит сбросить это фото.

И я… Я вышлю ему фотографию его сына. Впервые.

Хотя он не узнает, кого видит. Пока нет.

Глава 19. Смотри на него

Я не сразу нажала на кнопку. Фотография с Тимуром все еще мерцала на экране – как мигающий маяк, как сигнал, который не хотелось, но и невозможно было игнорировать. Он стоял рядом с Мэтом, улыбающимся так широко, будто они были друзьями всю жизнь. А между ними – та самая женщина. Елена Васильевна. В ее взгляде – тишина, и что-то, что не давало мне дышать..

Я прижала ладони к клавишам. Сердце билось так, словно в груди поселился чужой метроном.

– Смотри на него, – прошептала я, глядя в глаза Эмину на фотографии с экрана, словно он мог услышать мои слова. – Это он. Наш сын. Только ты пока не знаешь.

Сообщение уже почти набрано. Осталось только прикрепить фото. Мой палец завис над иконкой скрепки. Прикрепить файл? Да.

В этот момент пришло его сообщение:

«Ты так замолчала… Все в порядке? Мне вдруг стало тревожно.»

Я провела рукой по лицу. Нет, не все в порядке. Я стою на краю. И если сейчас сделать шаг – все изменится.

Я нажала «отправить» и фотография ушла. А мне сразу захотелось отменить. Вернуться. Отмотать. Но было уже поздно. Я смотрела на экран и ждала. Секунды шли бесконечно долго.

Просмотрено. "Он увидел…" – пронеслось в голове. Я не могла дышать. Руки вспотели. Боже, это был мой сын. Его сын. И он не знал. Не знал… и это я лишила его девятнадцати лет жизни рядом с мальчиком, который так похож на него.

«Он… красивый парень. Я таким его и представлял из твоих рассказов. Умный взгляд. В нем что-то… очень взрослое. Это же он, да? Справа.» – почти сразу написал Эмин.

Я прочитала и прикрыла глаза. Он понял. Пусть не все. Но он узнал его сердцем.

«А женщина рядом… это его бабушка? В ней что-то… даже не могу объяснить. Ее хочется обнять. Такая… светлая. Мягкая. Но как будто с болью внутри, которую она не показывает. И сразу видно с каким трепетом она относится к твоему сыну…»

Мои пальцы застыли над клавиатурой. Бабушка? Что значит бабушка? Просто добрая пожилая женщина из белорусского городка. Хозяйка домика с видом на старый замок. Учительница русского языка и литературы, которая может рассказывать о классиках так, словно была с ними знакома. Та, что хранит истории старого музея с пионами и запахом липового чая.

Для меня – женщина, чье лицо я видела сейчас впервые. Бабушка Мэта, друга Тимура. Парня, с которым они искали общего дедушку… Мороз пошел у меня по коже от пронзившей догадки.

Я снова посмотрела на фото. Тимур. Мэт. И между ними – Елена Васильевна. Я увеличила ее фотографию. В ее глазах – не только свет. В ее глазах – тишина, застывшая на дне утраты, в ее глазах что-то, о чем молчат всю жизнь. Это что-то такое неуловимое, что сможет узнать только тот, кто сам когда-то терял.

Я вдруг поняла как именно она смотрела на фотографии на моего сына. Я хорошо знала этот взгляд. Сама не раз ловила его у себя, спохватившись и заметив в висящем в комнате зеркале. Я сама иногда смотрела на сына так, когда замечала в нем черты того, о ком боялась двадцать лет даже думать. Ее трепет был не в том, что к ее внуку приехал друг из Москвы. А в том, что Тимур напомнил ей кого-то… и она боялась к нему прикоснуться, словно он мог исчезнуть и раствориться, словно призрак в дымке. Она смотрела как будто хотела сохранить увиденные в нем черты, которые когда-то уже любила.

А что если Тимур и Мэт зря изучали биографию моего отца с таким пристрастием, и мучали деда Матвея из Новогрудка расспросами о прошлом?

Меня буквально колотило от мыслей, поразивших самое сердце. А что… если общей для них была бабушка? И именно в этом пряталась отгадка, почему в тесте Тимура рядом с восточной кровью оказалась славяно-балтская, присущая многим белорусам? Что если я сейчас смотрела на фотографию настоящей матери Эмина? А значит и бабушки Тимура. Настоящей матери, которую Эмин искал всю жизнь. Которую считал умершей. Могла ли правда оказаться такой сложной и как такое вообще могло бы случиться? Могла ли эта женщина из белорусского городка быть связана с маленькой восточной страной, затерянной среди гор и песков, где родился Эмин? Кто тогда Сесиль, танцующая француженка, погребенная под парижскими акациями?

Прошло пятнадцать минут. Я сидела, не двигаясь, и слышала как стрелка часов, висящих над дверью, отмеряет секунды. Только экран передо мной тускло светился фотографией, которую я уже, наверное, знала наизусть. Взгляд Тимура. Свет на его лице. И глаза Елены Васильевны, в которых пряталась история, которую я еще не понимала, но считывала, словно у боли свой персональный код или шифр и ее можно вот так легко понять с фотографии. Осознавала ли эта женщина с такими светлыми глазами сама что-то?

Я вдруг опомнилась и заметила, что наступил момент абсолютной тишины. И Эмин больше не писал.

Я посмотрела на верхнюю часть экрана: «Просмотрено. 15 минут назад».

Почему он не отвечает?

Сердце екнуло. Может быть, у него отключился интернет? Может зашел сосед за чем-нибудь, хотя я не знаю, принято ли у них в принципе заходить. А может, он просто смотрит в экран, так же, как и я – с онемевшими пальцами и дыханием, которое не возвращается?

Может быть, он все понял. Или наоборот … ничего не понял и спокойно пошел заварить себе кофе, который пил, как и я, без сахара. А может он понял слишком много и сейчас сидит и смотрит на фотографию, хмуря брови. Хмурит ли он их по-прежнему так, как делал это двадцать лет назад? Забрасывает ли он при этом ногу на ногу и наклоняется ли, опираясь на локоть в моменты особого напряжения, когда пытается собрать сложный пазл воедино? Я так отчетливо помнила каждый его жест, что это пугало.

И тут экран мигнул. Сообщение. Я не сразу решилась прочитать. Будто на этом решался исход моей жизни.

По позвоночнику снова пробежала ледяная дрожь и я открыла сообщение Эмина. «Я смотрю… и не могу перестать. Прости, что молчал. Мне нужно было немного времени. Просто… я немного шокирован. Твой сын похож на меня, Даша. Похож. И в то же время – совсем другой. Это может быть паранойя, но я нашел у себя старую фотографию, где стою почти в такой же позе примерно в этом возрасте. Мне ведь не показалось? Между нами, правда, есть сходство?»

Я сжала пальцы и посмотрела на фото Эмина в молодости, которое прилетело почти одновременно с этими строками. Когда мы познакомились, он был старше года на три по сравнению с этим снимком. Я никогда не видела его в таком возрасте. Я не успела узнать так много о нем и эта мысль отозвалась во мне болью.

Но я уже знала, что он чувствует, догадывается – глазами, сердцем, памятью. Он стоит на том же краю, что и я, но тоже боится сделать шаг. И я боюсь. Потому что за этим краем – не романтический мираж, не воображаемые прогулки и шепот между строк. А правда. Жгучая. Острая. Реальная.

Он не стал настаивать на том, чтобы я выслала ему свою фотографию или согласилась на видеозвонок, хотя и просил об этом не раз за время нашего странного общения. Эмин принял мои правила игры и мы оба нашли особое очарование в этих ежедневных строчках без настоящего общения. Мы оба убегали, боясь встретиться снова. Даже если он делал это и неосознанно, на уровне подсознания мы ведь всегда все знаем. Только редко прислушиваемся к себе.

Я могла бы написать ему: «Да. Это наш сын.» Всего три слова, которые бы изменили все. Я положила руки на клавиатуру. Руки жгли слова “да, ты все понял правильно.” Но вместо этого я набрала: «Сходство – есть, это правда. В мире много похожих людей, а иногда встречаются даже полные двойники.”

Простые ничего не значащие фразы. Я больше не могла писать. Я просто сидела и меня трясло. Но и он не предлагал продолжить нашу виртуальную прогулку. Голова гудела, как будто внутри не мысли, а только звон. Не от колокола, не от звука, а от чего-то гораздо более глубокого – от его узнавания, которое шло не от логики, а от тела. Он всегда слишком отличался от других. Он чувствовал то, что было недоступно остальным, он замечал то, что пропускали остальные… Поэтому я его и полюбила. И теперь я знала, он совсем не изменился. Эмин по-прежнему был тем мужчиной, который жил в моем сердце. Он был таким же, как и двадцать лет назад. Но возможно, я изменилась гораздо сильнее, чем он мог думать. В его воспоминаниях Даша была легким ночным ветром с Босфора, юной девочкой, только делающей первые шаги в жизни… Я больше не была той Дашей, что он когда-то любил. Но ему нравилось болтать со мной в чате и спрашивать как дела.

Я написала, что была рада с ним увидеться, но мне срочно нужно убегать. Пожелала счастливых выходных и солнечного дня. А потом закрыла ноутбук. И расплакалась. Сейчас можно было смело плакать, меня все-равно никто не видел. Я подошла к окну и села на подоконник. Там, за стеклом, был день – обычный, весенний. Люди шли по своим делам. Кто-то выгуливал собаку. Кто-то шел с букетом цветов. А я… я сидела, как человек, который только что заглянул в зеркало чужой судьбы – и увидел в нем отголоски своей.

Я просто смотрела на ветви дерева, что тянулись к небу, будто и они искали тоже ответ со мной.Я не знала, как все объяснить. Ни Эмину. Ни Тимуру. Ни себе.

Тишину разорвал звонок от сына. Несколько минут я смотрела на мигающий экран, пока звуки наконец не умолкли. Я не могла сейчас говорить даже с ним. На экране высветилось сообщение:

«Мам, ты не берешь трубку. Мы с Мэтом кое-что нашли. Набери мне.»

Глава 20. Голоса прошлого

Утро было удивительно обыкновенным – и от этого становилось немного не по себе. Свет струился по стенам, будто ничего не произошло. Никаких громких откровений, ни одного сердечного признания, ни крика, ни падения. Только я, одна на кухне, с чуть припухшими глазами и своими мыслями.

От чашки поднимались клубы пара, заполняя пространство запахом и вытесняя все невысказанное. Просто чай. Без мяты и без лимона. Горячий, терпкий, обыкновенный. Я долго смотрела на чашку, будто в ней можно прочитать судьбу, если хорошенько всмотреться. Я не включала ноутбук. Не проверяла мессенджеры. Просто сидела. И когда зазвонил телефон, вздрогнула так резко, что чуть не пролила чай.

Голос сына звучал уверенно и я сразу поняла, что мне не удастся уговорить его прекратить свое генетическое расследование.

– Привет, мам, – я почти услышала, как он идет по улице. Где-то позади прозвучал автомобильный гудок и залаяла собака. Издалека донесся незнакомый смех. Настоящая весна в чужом городе.

– Ты где?

– На площади. Мы с Мэтом уже прогулялись до костела, снова были у музея. Но я тебе звонил вчера, а ты не ответила.

– Да, прости, – я сглотнула. – Было… немного тяжело.

– Слушай, мы тут с Мэтом… ну, в общем, решили не говорить бабушке. О нашем совпадении по ДНК. Тем более пока даже не ясно по которой оно линии. Его мама сказала, что ей, вроде как, нельзя волноваться.

– Правильно сделали, – ответила я чуть быстрее, чем следовало.

– Мам, ты не поверишь, – он вдруг понизил голос. – Я не знаю, как объяснить, но у меня к ней какое-то… странное чувство. Не просто симпатия. Будто я ее знаю. Она теплая, да, но дело не в этом. Она на меня так смотрит… как будто вспоминает. Как смотрят на кого-то, кого давно не видели.

Я ничего не сказала. Просто слушала.

– А еще Мэт вчера заметил, что у меня на руке родинка – такая же, как у его бабушки. Я даже не придавал значения, а он такой: «Стоп. Смотри, у тебя родинка, как у бабушки.” Хотя, может это и ничего не значит, потому что у Тани, мамы Мэта такой нет. А она же дочка Елены Васильевны.

Я онемела. В голове тут же вспыхнула мысль, которую я гнала от себя последние сутки. Родинка. Та самая. Как у Тимура. И как у Эмина. Я сама часто смотрела на эту родинку на маленькой ручке сына и вспоминала его отца. А теперь Тимур сказал, что такая же была у незнакомой женщины из другой страны. Что, если все действительно так? Если в ее взгляде на фотографии я вчера прочла не эмпатию… а настоящее узнавание?

Мне удалось сдержать дрожь в голосе и почти спокойно сказать:

– Скорее всего, совпадение. У людей много родинок.

– Может. Бабушка Мэта… Елена Васильевна… она интересная, в общем. Так рассказывает, что слушаешь и захлебываешься интересом. Особенно про своих классиков.

– Мне понравилась она по фотографиям.

– Мэтт все рассказал родителям, и мы вчера вечером ходили к ним на ужин. Прикинь, у них в Новогрудке все рядом – родители живут на соседней улице от бабушки. Он к ней с дедом пешком ходит в гости. Они у него клевые.

– Да… – я выдохнула. – Бывает, что людям везет с семьей.

– Я раньше думал, что во всех семьях, как у нашего деда с Любой. Оказывается, совсем нет. Но сейчас речь о другом. Мы поговорили с родителями Мэта и Таня сказала, что…

– Ты что, маму Мэта просто Таней называешь?

– Она сама так предложила и она клевая. К тому же сейчас у многих так принято. У меня шеф на работе тоже, не смотри, что ей за шестьдесят, а сказала, чтобы я, когда не на совещаниях, то звал ее по имени. Но понятно, что на твоей фабрике ты такого не видела.

– Вот только не начинай снова про это. Я любила работу и мне было там хорошо все эти годы.

– Ты могла бы давно уже заняться чем-то другим. Хотя против конфет лично я ничего не имею. Мам, слушай… я тут еще хотел тебя попросить, раз уж вспомнили про работу.

– Что-то случилось?

– Да нет. Просто я не успеваю. Мне дали задание. Проект новый. Мы сейчас запускаем в онлайн одну тему. Ну знаешь, такая сериальная история. Типа старшее поколение – о себе, а мы это оформляем для молодежи. Письма, дневники…

– Я думала, твоя работа в основном с программированием связана.

– Мам, работа – она и есть работа. У тебя тоже были конфеты, но это ж не мешало тебе стопки накладных выверять? Сможешь набрать этот текст для меня? Я бы тебе фото страниц выслал. Даже не знаю, где его нашли, чей-то старый дневник. Милене, кстати понравилось, сказала, что начало прикольное и девочкам зайдет.

– Когда ты сам вернешься?

– В понедельник утром. Хочу сегодня еще к деду съездить в Питер. Так что меня Мэт проводит до аэропорта в Минске, и я сперва в Питер, а потом домой. Милена тоже только к понедельнику вернется.

– А это нормально, что вы проводите выходные порознь?

– Я бы предпочел, чтобы она была сейчас со мной. Но у нее стало что-то налаживаться вроде с мамой. Она пока не хочет, чтобы я ездил с ней в Ярославль. Стараюсь не давить на нее. Мне кажется, она поэтому и свадьбы боится, что ей просто некого пригласить. Хотя мне, честно говоря, тоже.

– Тимур, ты же никогда до этого не ездил в Питер один?

– Мам, ты может просто не заметила, что я вырос?

Я поежилась. Всю жизнь старалась сглаживать любые острые углы при встречах с отцом, и вот мой сын вырос. У них не было близких отношений никогда. Словно просто в полку генерала Баталина появился еще один солдатик, который, правда, не играл в поддавки. Как объяснить Тимуру, если я сама не знаю, откуда такая тревога, что они могут встретиться одни без меня?

– Мам, а ты не знаешь он случаем не учился в Москве?

– Вроде нет, а что?

– Оказывается, бабушка Мэта свой диплом в Москве получала и, как нам удалось выяснить, все думали, что она не вернется обратно после окончания учебы. Ее родители всем в городе сказали уже, что их Лена остается в столице. И вдруг она возвращается, а потом устраивается в школу, выходит замуж за деда Мэта, и всю жизнь проводит там, где родилась.

– По-моему обычная история, ничего удивительного в этом, наоборот, нет.

– Мы подумали, а вдруг они могли познакомиться с нашим дедом Олегом во время учебы в Москве?

– Тимур…

– Да? А что такого? Все могли быть молодыми.

– Я хочу тебя попросить, сынок.

– О чем?

– Во первых, не трогать моего отца. Он не любит вспоминать молодость.

– Вот это и странно, честно говоря. Мэт, говорит, что его деда хлебом не корми – дай поговорит про то, как раньше было.

– Тимур… Мне кажется, не надо пока говорить дедушке про тест ДНК… и то, что мы в нем нашли. Он не поймет, но взорвется в своей привычной манере.

– Мам…

– Пожалуйста. Ты же послушал Таню, маму Мэта. Вы не стали волновать его бабушку. Я сейчас прошу тебя о том же и для твоего деда.

– Ладно, тогда я просто съезжу к нему в гости и поговорю. Обещаю, что при разговоре ни один генерал не пострадает!

Я сглотнула.

– Ты видел его в позапрошлом месяце. Почему именно сейчас?

– Потому что чувствую, что мне надо туда. Понимаешь?

– Обещай, что будешь осторожен, и это не закончится большим семейным скандалом.

– Торжественно клянусь! Мам, а с текстом все-таки поможешь?

– Я тебе хоть раз отказала? Присылай свои сканы.

– Их нужно набрать и немного подредактировать, чтобы молодежи было интересно читать, но сохраняя смысл и все события.

– Идея интересная, как раз думала, что самой почитать.

– У нас шеф крутая, она такие штуки находит, просто… А это чей-то старый дневник, но у нее есть разрешение автора на переработку. Там, мам, покруче любого романа все развивается. Но я, правда, только первые три главы пока глянул. Скучно тебе не будет точно.

Я слушала и невольно улыбнулась. Хоть что-то в этом дне было о жизни вне моих собственных тайн. Необычно, конечно, прикоснуться к тому, что какая-то незнакомая женщина написала еще в другую эпоху. Странно, я сама никогда не задумывалась, что у бабушек тоже была любовь, поезда, письма, снег на ресницах… Хотя может это из-за того, что мама отца всегда была очень строгой и представить ее молодой я в принципе не могла. В детстве мне казалось, что она сразу родилась с седым пучком волос, а второй бабушки у меня никогда не было.

Я загрузила, наконец, ноутбук и, не заходя в соцсети, сразу открыла фотографии листов, исписанных красивым каллиграфическим почерком. Буквы, выведенные чернилами, словно дышали – как дыхание давно ушедших времен. Я начала читать.

Ленинград. Октябрь 1983

Сегодня планировала пойти на квартирник. А до этого у Димки должны были читать Цветаеву, спорить о Гумилеве, слушать пленки Высоцкого и болтать под гитару до утра. Я надела отцовский пиджак, который носила с закатанными рукавами, небрежно завязала платок так, как видела на портретах французских поэтов, поэтому чувствовала себя абсолютно готовой к встрече с новым днем. Я никогда не знала кого встречу среди дыма сигарет, в уютных атмосферных чужих квартирах, где концерты устраивали на двадцать человек, а свет смягчали, наматывая шарфы на лампу. Как бы то ни было, мне предстояла ночь разговоров и размышлений: о смысле, о страхе, о свободе.

Но в этот раз я туда не дошла. Хотя стоит начать с самого начала.

Глава 21. Сканы от Тимура

Ленинград. Октябрь 1983

Я собиралась на квартирник. У Димки должны были читать Цветаеву, спорить о Гумилеве, слушать пленки Высоцкого и болтать под гитару до утра. Я надела отцовский пиджак, который носила с закатанными рукавами, небрежно завязала платок так, как видела на портретах французских поэтов, поэтому чувствовала себя абсолютно готовой к встрече с новым днем. Никогда не знаешь, кого встретишь среди дыма сигарет в уютных атмосферных чужих квартирах, где концерты устраивают на двадцать человек, а свет смягчают, наматывая шарфы на лампу. Как бы то ни было мне предстояла ночь разговоров и размышлений: о смысле, о страхе, о свободе.

Я шла, слегка опаздывая, уже слышала музыку из окна на третьем этаже… Но в этот раз я туда не дошла. Хотя стоит начать с самого начала.

Он стоял на углу, как будто случайно. В форме. Молодой. Наверняка, ждал кого-то. Слишком выправленный для этих улиц, где в каждом дворе-колодце – тень Бродского, где лестницы скрипят от чужих шагов, где мокрые стены знают больше, чем газеты.

Я не хотела с ним говорить. Он со мной явно тоже. Мы были из разных миров. Но нам не удалось разминуться, когда прямо у нас на глазах на асфальте растянулась женщина в твидовом пальто. Я нагнулась и попыталась помочь. Молодой старлей бросился поднимать женщину. Мы оба оказались на корточках, стараясь приподнять безвольное тело. В какое-то мгновение наши взгляды встретились. Мы точно не должны были пересекаться в жизни, где каждый шел своей траекторией. Он бросил взгляд на мои зеленые пряди – слишком яркие для его уставного мира – но промолчал об этом и деловито заговорил о другом:

– Надо срочно скорую. Здесь за углом есть автомат, сбегаешь позвонить? – голова старушки уже лежала на его коленях, а в своей большой ладони он держал сухонькую ручку бабушки.

– Конечно, – я схватила свою тряпичную сумку, упавшую рядом, перекинула через плечо и бросилась бежать со всех ног.

– Стой! У тебя монетка есть? – догнал меня голосом старлей.

– Нет. И названия улицы я не знаю, – я смотрела на него в растерянности и почему-то чувствовала себя ужасно глупой.

– Возьми у меня в кармане, не хочу опускать ее на асфальт, – он кивком показал на лицо в обрамлении седых ровно зачесанных волос. Адрес назовешь – Лиговка, 17. И вот еще, у тебя книжица выпала из сумки.

Я схватила сборник Бродского и быстро засунула в один из карманов моей сумки, вмещавшей практически все.

– Изволь наклониться и достать монетку из правого кармана. А то, пока ты тут будешь суетиться, уснет наша бабушка навсегда.

– Дурак! Разве можно таким шутить?! – я склонилась к лицу незнакомой старушки и погладила по волосам, – не слушайте его, все с вами будет хорошо.

Потом замерла всего на секунду и обвела его глазами. Его голос был жестким, но руки – бережными. Несмотря на глупые слова, в его действиях точно сквозила забота. Я не хотела лезть в карман незнакомого парня в форме. Это казалось чем-то почти неприличным. Интимным. Мы даже не знали имен друг друга. Но выбора не было.

Я наклонилась осторожно, медленно. Почувствовала, как щека задевает лацкан его шинели. На вдохе уловила запах – не мыла, не табака, не привычного одеколона отца. Что-то другое… Тёплое и живое. И тут, сквозь стыд и тревогу, во мне проскочило ощущение, будто все это – не случайность. Я больше не переживала, что пришлось задержаться. Мне кажется, я тогда уже поняла, что не пойду ни на какой квартирник этим вечером.

Пальцы наконец нащупали монету – холодную, гладкую – я резко вытащила руку из его кармана и также резко выпрямилась. Даже не посмотрела на него, просто развернулась и побежала, унося с собой собственное странное волнение под звуки колотящегося сердца.

Когда я свернула за угол, вдруг поняла, что не могу избавиться от мысли, что оставила что-то важное позади. Этот старлей, смешной… Представляю, как бы округлились его глаза, попади он на одну из тех встреч, что так любила я. Отлельная вселенная богемы, стихов в дымке сигарет и разговоров о смыслах. Мы часто рассуждали о том, что в мире становится все страшнее и вот-вот может грянуть война. Но вино и гитара здорово отвлекали. Старлей бы удивился. Хотя вряд ли бы его туда вообще пустили.

Вызвав скорую, я могла с полным чувством выполненного долга продолжить свой путь и, хоть и опоздать, но все же вернуться к привычной компании. Сомнений в том, что старлей дождется бригаду медиков, не было. Такие не бросают старушек на дороге. Но какая-то невидимая сила тянула меня обратно. Я посмотрела в сторону дома, за стенами которого собрались все наши, и подумала, что концерт уже наверняка в самом разгаре, но без всякого сожаления развернулась и пошла обратно в сторону Лиговки.

– Я вызвала скорую. Как она?

– Пришла была в себя и снова отключилась.

– Говорила что-нибудь?

– Что-то про Петю. Скажите Петеньке… Что-то такое. Рука затекла. Поможешь? Я думал, ты не вернешься.

– Ну не оставлять же человека на дороге, – пожала я плечами, присаживаясь рядом и позволяя ему переложить голову незнакомой старушки мне на колени. Он размял руки и ноги и уже через пару минут снова принял пост. Я второй раз за вечер заметила, как он с опаской покосился на мои волосы. Что скрывать? Я всегда была яркой девчонкой и к разным взглядам привыкла. Но в этот раз мне не понравилось, что он смотрит на меня так.

– Что не видел таких? Или думаешь, что мы особенные и, если красим волосы в зеленый или синий цвет, то можем и мимо умирающих пройти с полным равнодушием? А знаешь сколько мерзостей и подлостей делают ваши так называемые “нормальные”? Знаешь?

Не понимаю, почему я почти сорвалась и зачем мне хотелось ему доказать, что я ничуть не хуже его хорошо причесанных девочек из приличных семей.

Он немного помолчал, а во мне буквально кипели эмоции. Я привыкла не обращать внимания на осуждающие взгляды и вздохи, и лишь бросив на него первый беглый взгляд, могла сразу же понять, что он не из моего окружения, но почему-то мне стало важно, чтобы он не думал обо мне плохо. Я подумала, что может отец и прав, и волосы – это, действительно, перебор. Но в редакции меня ценили не за прическу, а за статьи, которые я приносила им практически каждый день, работая, как сумасшедшая даже ночами. Подающая большие надежды, – так однажды меня представил главвред своему коллеге, имени которого я не знала, но от этих слов тепло разлилось по всему телу.

—Эй, как тебя зовут? Слышишь меня? Ау!

Я перевела непонимающий взгляд на старлея.

– Чего тебе?

– Скорая вон крутится и не может нас найти, подбеги к ним и покажи куда ехать.

Я смутилась, потому что мне вдруг показалось, что он видит меня насквозь и сейчас прочел мои мысли о том, как я уже внутри себя вела диалог с ним, доказывая, что не потерялась в этом мире, что не глупая, не наивная и со мной можно говорить на равных людям из приличного общества. Словно ему было дело до того, что мы прячем за масками безразличия. Во мне нарастало раздражение, потому что его слова пробивали защиту, заставляя меня оправдываться.

– Я не…

– Просто покажи скорой, чтобы ехали к нам.

Я быстро побежала в сторону машины, пытаясь заглушить все мысли, которые крутились в голове. Но несмотря на ускорение движений и сбившийся ритм дыхания, я все равно ощущала, как мысли роятся вокруг и не дают мне покоя. Мне удалось наконец поймать взгляд водителя и он, проследив за направлением моей руки, кивнул, что понял.

Из машины скорой вышел молодой врач, бегло оглядел пациентку и уже через пару минут бабушку погрузили на носилках в машину.

Больше у нас не было причин оставаться в этом месте, но мы оба стояли на дороге, глядя вслед уезжающему бусику с красными крестами на крыльях машины.

– Ну раз все, я тогда, наверное, пойду. И так уже опоздала.

– Да, иди. А ты куда опоздала?

– Мы здесь неподалеку собираемся, поем под гитару, курим, смеемся, говорим о серьезном… Тебе не понять. Ладно.

– Я тоже пойду, наверное. Надо сходить по адресу, что наша старушка назвала. Раз она так волновалась за этого Петю, стоит сказать ему, мало ли… вдруг там один ребенок в квартире остался.

– Ладно, сходи. Так правильно будет. Ну что? Тогда пока, что ли.

– Пока.

Мы уже развернулись, чтобы дальше пойти каждый в свою сторону, но вдруг он окликнул:

– Слушай, а раз ты уже все равно опоздала, так может и нет смысла идти. Пошли вместе к этому Пете сходим и потом могли бы прогуляться.

Я смотрела на него так, словно он только что сообщил, что мне следует пристегнуться, так как наш корабль отрывается от Земли и следующая остановка случится в районе Марса… Или Венеры…

– Ну… наверное, я могу и не пойти. – я только сейчас заметила, что уже с минуту мои пальцы мучают бахрому на сумке, и вдруг рассмеялась:

– А ты что, один туда боишься?

– Может и боюсь, – рассмеялся он в ответ. – С тобой как-то спокойнее в этом районе.

Мы шли и говорили обо всем на свете, словно у нас был один мир на двоих. Петя оказался почти двухметровым детиной с подбитым глазом и трехдневной щетиной. И очень сокрушался, что если с бабулей что случится, что он без ее пенсии останется совсем один. Старлей явно не ожидал такого поворота и все пытался прикрыть меня от мнимой опасности, заслоняя собой от взглядов “Петеньки”, который был вежливым, насколько мог, и даже пригласил нас в гости. Из квартиры звучала тоже гитара и не очень трезвые голоса орали про честь и мундиры. Мы ретировались оттуда как можно скорее, он схватил меня за руку и со всех ног мы рванули по ступеням с десятого этажа, даже не вспомнив о лифте. Выскочив на улицу мы наконец выдохнули одновременно и оба рассмеялись.

Потом еще долго гуляли по городу, переходя с улицы на улицу без всякого плана и смысла пока наконец не оказались на набережной Невы. Уличные огоньки мерцали в воде, создавая мягкое свечение. Вечерний город отражался в зеркальной поверхности реки, словно застывшее время, и это создавало невероятное ощущение уединенности и радости. На скамейках, что располагались вдоль набережной, сидели влюбленные, нашептывая друг другу слова, которые терялись в шуме вечернего города.

Здесь, на набережной Невы, мы снова говорили, а потом сидели просто молча, думая каждый о своем. Позже, гораздо позже, он мне признался, что именно в тот момент решил, что я стану его женой. Ветер трепал мои волосы, а он укрывал меня своей шинелью и рассказывал о женщинах-героинях, которые оставили след в истории. Меня особенно тронул его рассказ о Дарье Севостопольской, одной из первых фронтовых сестер милосердия, проявившей себя во время Крымской войны. Он смахивал мои слезы из глаз и тихо улыбался, а я уже тогда знала, что у нас обязательно родится девочка. И мы назовем ее Дашей.

Я набрала последние слова со сканов Тимура и вытерла собственную слезу, навернувшуюся после этого дневника незнакомой мне женщины. Она хотела дочку и назвать ее моим именем. Интересно, получилось ли все так, как они загадали в эту минуту? Родилась ли у них эта девочка, которую решили назвать тоже Дашей? Представляю, как могла удивиться эта незнакомка с ее зелеными прядями и подпольными квартирниками, улышав о подвиге Дарьи Севастопольской впервые. Я и сама могла бы рассказать в деталях о любой из таких героинь. Меня ими кормили с детства – как хроникой побед, необходимой для воспитания нормальной девочки. Только вот ни одна из таких "нормальных" не читала Бродского на кухне, завязывая платок на манер французских поэтов. Интересно, а почему меня саму назвали Дарьей? Никогда не приходило в голову задать такой простой вопрос отцу. А эта яркая девочка… с ее квартирниками, гитарами… она бы точно выяснила все, что захотела бы. Она была смелой и сама решала что ей делать и как жить. Я так никогда не умела. Мне вдруг стало жаль, что мы никогда не познакомимся и я никогда ее не встречу. Тишину комнаты прервал звонок мобильного.

Глава 22. Скандал

Тишину комнаты прервал звонок мобильного и я, вздрогнув, поспешила вытереть слезы. Наверное, дело в возрасте и я становлюсь слишком сентиментальной. На экране высветилось взрослое лицо Тимура.

– Мам! – голос сына буквально хрипел от еле сдерживаемых эмоций.

– Тимур, что случилось?

– А что должно было случиться?

– Ничего.

– Тогда почему ты спросила? – он говорил напряженно, почти на грани и я это чувствовала, но в голосе также было что-то незнакомое, я не понимала, что происходило сейчас, хотя заранее знала, что из идеи поехать к моему отцу ничего хорошего не выйдет.

– Я был у деда. Спросил про бабушку. Где она похоронена. Он… он взорвался. Не просто разозлился. Мам, это был настоящий взрыв. Скандал! Представляешь? Он орал на меня. Что это «не твое дело», что «не лезь туда»… А потом… не поверишь… он выгнал меня. Ты можешь себе такое представить?!

К сожалению, я очень хорошо могла это все представить и скорее бы удивилась другой реакции отца.

– Я же не хотела, чтобы ты к нему ехал один, предупреждала.

– Мам, а ты никогда не задумывалась, что такая ситуация в семье ненормальна. Я с детсва думал, что так у всех. Пока не попал в семью Мэта, не встретился с его бабушкой, дедом… У меня были вопросы к генералу Баталину и я планировал их задать лично. Поэтому и поехал к нему. Но сперва мне вдруг захотелось спросить про бабушку. Я привык считать ею Любу. Но ведь на Любе дед женился уже после смерти моей родной бабушки? Так ведь?

Его голос был почти спокойным, но под этими ровными словами я слышала то, чего всегда боялась: вопросы, на которые у меня не было ответов. Я отвернулась и уткнулась взглядом в стену.

На секунду мне вспомнилось: шорох пальто, запах ванили от рук, вкус сухих яблок, которые она всегда брала на прогулки со мной, чтобы дать мне, когда я проголадаюсь. Я вспомнила, как любила зарываться в легкие волны светлых волос, вспомнила ее смех, голос… Мне было лет пять, не больше. Я бежала с разбега и заливаясь хохотом запрыгивала к ней на руки. А она смеялась вместе со мной и кружила… Я вспомнила как сильно любила ее тогда. И я заплакала.

Я не смогла больше сдерживать в себе эту боль. Годы привычной ненависти и запрещенной любви к самому близкому человеку. Как она могла так поступить со мной! Как посмела предать, если я так сильно ее любила!

– Мама, мама… Что случилось? Мам, ты слышишь меня?

Я ничего не слышала. Я плакала так горько, словно плотина из стольких лет одиночества и покинутости наконец прорвалась под натиском забытых эмоций и детских обид, и теперь с треском рушила во мне эту стену молчания, выпуская на свободу мощный поток моей детской боли.

– Мам… Мам! Слышишь меня? – голос Тимура дрожал, но не от злости и не от раздражения. Я услышала в словах сына страх и огромную невыраженную потребность любви. Я не могла ответить. Я только закрыла лицо руками, как маленькая девочка, у которой наконец отобрали магическую силу притворяться.

– Мамочка, все хорошо, – повторил Тимур. – Я здесь. Я с тобой. Ты можешь плакать. Просто поплачь и тебе станет легче. Ты никогда не говорила о ней и я думал, что ты просто не помнишь. Прости меня, я не знал, что тебе до сих пор так больно.

Я всхлипнула еще сильнее. Потому что это было самое нежное, что я слышала за многие годы. И это мне говорил мой сын, которого я тоже лишила поддержки близкого человека. Я никогда не думала о том, что уверенно повторяя всем о том, что моя мать умерла в детстве, я украла у Тимура бабушку. А ведь у них все могло сложиться совсем по-другому. Это меня она бросила тогда. А для него, возможно, нашла бы крошечки любви. И, возможно, этих крох было бы достаточно, чтобы моего сына не разрывало от тоски и потери тех, кого он никогда не знал. Я впервые поняла, что спрятанная боль не заканчивается на одном поколении. Она передается дальше, продолжая разрушать тех, кто ничего не знает о событиях, когда она началась. И пока мы прячем свою боль, мы не только сами в ней тонем, но и невольно топим тех, кто рядом, наших самых дорогих людей, ради счастья которых мы на самом деле готовы на все.

На экране Тимур сидел молча, не давя на меня и не торопя. Он позволил мне выплакаться и просто был рядом. Хотя мы и находились сейчас с сыном в разных городах.

Я глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие голоса.

– Прости, я не должна была. Просто не справилась с собой. Где ты сейчас? Как он только посмел выгнать собственного внука, зная что у тебя больше никого нет в этом городе!

– Все нормально, мам. Я остановился в квартире у хороших людей. Здесь такая библиотека… И представь, я даже нашел отпечатанный томик стихов Цветаевой с редакторскими правками.

– Что это за люди?

– Подруга моей начальницы. Я тебе говорил, что у меня клевая супербосс. Она как раз позвонила, когда я только вышел из подъезда деда. Ненавижу его за это все! Ох и взорвался я тогда!

– То есть мне достались не все твои эмоции?

– Да ну, мам. Я тебе позвонил, уже успокоившись. Ты не представляешь в каком я был состоянии! А она… представь, сумела меня успокоить. Я рассказал ей все… Не знаю как это вышло, как-то само собой, но я вывалил на нее это все: про крики, про дедову истерику, про Любу и ее “не смей волновать дедушку”, про ощущение, что я чужой в собственной семье… я рассказал ей даже про Мэта и его бабушку. И знаешь, мне вдруг стало легче, меня немного отпустило.

– Тимур, не стоило сор выносить из избы…

– Знаешь, что она сказала? Сперва она позволила мне выговориться, а потом сказала, что я имею право быть злым и искать правду о себе. Она сказала, что я прав. И мне вдруг стало легче. Она сама предложила переночевать у ее подруги. У той здесь квартира в самом центре, и хотя сама хозяйка сейчас на даче, ее внучка принесла мне ключи. Так что я могу наблюдать из окна как разводят на Неве мосты.

– Хоть что-то хорошее вышло из твоей идеи поехать в Питер, – улыбнулась я сквозь слезы.

– Мам, я вдруг подумал… ты ведь родом из Питера, а я вообще не знаю этого города. Почему ты никогда не водила меня просто погулять здесь?

– Не знаю. Наверное, просто не было мест, связанных с хорошими воспоминаниями. Мне всегда хотелось быстрее домой, в нашу квартиру.

– Как ты выдержала в детстве с таким отцом?

– Только не смейся. Мне, как и тебе, всегда казалось, что во всех семьях так, и по-другому не бывает. К тому же, твой дед не так и плох, просто немного взрывоопасен.

– Примерно так и моя супербосс сказала. Никогда не думал, что женщины видят что-то, что нам не дано. Кстати, Милена не вернулась еще?

– Нет пока. Но может и хорошо, что она не видела такой сцены.

– Странно, я не дозваниваюсь до нее. Она уже должна была вернуться. Когда приедет, попроси набрать мне.

– Конечно…

– Мама, перезвоню, второй входящий. Может Милена! Хотя нет, это Ася, внучка хозяйки квартиры. Может, что забыла. В общем ладно, отбой на сегодня. Пока.

– Пока.

– Мам… Я тебя люблю.

– И я тебя, – ответила я. – Очень.

Я отключила звонок и уткнулась в темный экран ноутбука. Сегодня Тимур впервые сказал, что любит меня первым. Обычно он отвечал: “И я тоже” в ответ на мои слова. Только что я окончательно поняла, что мой сын стал совсем взрослым. Руки машинально провели по клавиатуре и это зажгло экран с растянутым во всю ширину набранным первым фрагментом дневника незнакомки из города, где я родилась. А в углу экрана я заметила значок о новом сообщении от Эмина. Он не писал мне несколько дней. И вот от него пришло письмо.

Глава 23. Дом

– Привет, Незнакомка.

– Привет, Эмин.

– Почему ты не хочешь, чтобы мы созвонились по видеосвязи? Я хочу наконец увидеть твое лицо.

– Ты не представляешь сколько всего сейчас происходит в моей жизни. Я не выдержу новых эмоций.

– То есть ты признаешь, что мои письма волнуют тебя. Хотя бы чуть-чуть.

– Эмин!

– Просто констатация факта. – Я почти слышала его улыбку между строк. – Иногда мне кажется, что ты слишком хорошо меня читаешь. Даже там, где я сама не понимаю, что со мной.

– Может быть, потому что я знаю, как это – бояться собственных чувств.

– Я сегодня перевыполнила норму по чувствам.

– Что случилось?

– Тимур. Он решил встретиться с моим отцом и задать ему вопросы о нашей семье.

– Твоему отцу не понравились вопросы?

– Он устроил скандал и выгнал Тимура. Я ненавижу его за это.

– Ненависть слишком сильное чувство. Мы обычно подменяем им любовь и награждаем тех, кого не можем или боимся любить.

– Я никогда не смотрела на отношения с родителями с этой точки зрения.

– Я сам недавно это понял. Думал, что ненавидел отца за вранье. И хотя он так и не признал, что Сесиль была моей матерью, я примирился с ним и понял, что он просто тоже страдал и не сумел справиться с этим по-другому. Он сам был заложником семейных традиций.

– Этому учат в парижском университете?

– Этому учат в жизни. И не спрашивают, готов ли ты к новой порции опыта.

– Я сегодня прочитала удивительную историю. О незнакомой женщине и о том, как она влюбилась в неподходящего ей хорошего парня.

– В классическом сюжете должен быть неподходящий плохой парень и хорошая скромная девушка.

– Кажется, она не была скромной, наоборот яркой и смелой. Из творческой богемы. И влюбилась в молодого офицера. И кажется, он в нее тоже.

– И чем закончилась история?

– Я пока не знаю. Сыну дали на работе задание – подготовить старый дневник для публикации и он попросил помочь. Я набрала только первую главу, но не поверишь – у меня такое ощущение, словно я всю жизнь знаю эту девушку и понимаю ее чувства. У тебя так бывало?

– У меня так с тобой и твоим сыном. Если бы я не написал тебе случайно, выбрав твой профиль из миллионов других, я мог бы подумать, что мы знакомы с тобой всю жизнь. И с твоим сыном. И с твоей родней из Новогрудка, города, о существовании которого неделю назад я еще даже не знал. Я смотрел на фотографии города, в котором никогда не был и словно чувствовал себя дома. Может это из-за особой атмосферы этого места, о которой пишут туристы в интернете?

–Ты нашел уже отзывы туристов о нем?

– Если бы не надо было делать визу, я бы, наверное, уже поехал бы туда на выходные.

– За тысячи километров? Только потому что тебя зацепили фото в интернете?

– Вообще-то, у меня там была чудесная прогулка с девушкой, которая пока не готова к видеозвонку.

– Эмин, почему ты всегда знаешь, как заставить меня улыбнуться?

– Я тебе точно нравлюсь. Даже не пытайся сказать, что нет.

– А что я должна сказать?

– Что тебе приятно болтать со мной и ты мне доверяешь.

– Я тебе доверяю. Когда мы вот так пишем друг другу, с тобой легко. Я чувствую, словно наконец дома. А я никогда не чувствовала себя дома ни в одном доме.

– Настоящий дом – это не стены. Это люди, которых ты любишь.

Мы вдруг оба замолчали, испугавшись как далеко зашел наш ничего не значащий разговор. Я задержала руку над клавишами, а потом набрала:

– Как думаешь, можно ли построить новый дом, если старый рухнул?

Ответ пришел почти сразу:

– Иногда мы находим новую жизнь там, где даже не искали. Главное – рискнуть поверить снова.

В этот момент хлопнула входная дверь и моя форточка распахнулась, впуская в комнату порывы ветра, надувающего занавески, словно паруса кораблей.

– Кажется, Милена, вернулась.

– Девушка сына, которую ты пытаешься полюбить.

–Нет, девушка сына, которую я полюбила, словно она моя дочь. Я справилась, Эмин, и действительно отношусь к ней как к дочери. Иногда сама удивляюсь, как такое возможно. Извини, мне надо выйти к ней. Пока, Эмин. Увидимся в нашем маленьком мире снова.

Я закрыла ноутбук, еще мгновение посидела, прислушиваясь к шуму улицы и к собственному дыханию.А потом встала и вышла в коридор. Милена снимала куртку, стряхивая с нее капли дождя.

Я остановилась на пороге, вдруг почувствовав, что не хочу упустить этот момент. Не хочу снова отступить в свою привычную броню.

– Милена, – позвала я ее и словила чуть напряженный взгляд, диссонирующий с улыбкой на лице. Она всегда словно ждет от судьбы удара. Нелегкой выдалась ее жизнь до встречи с Тимуром.

Но потом она широко улыбнулась, сделала шаг ко мне и обняла.– Я так рада видеть тебя. Я скучала, – тихо сказала я и раскрыла девочке свои объятья так, как всегда делала, когда маленький Тимур прибегал с улицы. Милена замерла на секунду, словно не веря.

– С возвращением домой, Милена. Тимур будет только завтра, ему пришлось остаться в Питере. Может чаю? Или поужинаешь?

– Я не голодна, давайте чаю. Я привезла пирог.

– Ты заходила под таким дождем в магазин?

– Нет, я привезла из Ярославля. Бабушка сунула, не смогла отказаться.

– Ты никогда не говорила о бабушке. Я думала, у тебя там только родители.

– Да что говорить? Бабушка и бабушка. Давайте я сама сделаю чай.

Я взяла привезенный Миленой пирог и поднесла к лицу. В нос ударил запах ванили и корицы. Я почувствовала ком в горле. Перед глазами всплыла картинка.

Я совсем маленькая, с распущенными волосами и в ночнушке, сижу на табуретке и качаю ногами. У меня в руках кукла, я глажу ее по голове и рассказываю, как мама готовит:

– Смотри, – говорю кукле, – сейчас она насыпает муку в миску. А потом добавит туда яйца. Мои ноги не достают до пола: я смешно болтаю ими в воздухе и чувствую себя совершенно счастливой.

Мама оборачивается и спрашивает:

– Что сейчас, Даша?

– Добавляем яйца и сахар.

– Верно. А потом?

– То , что пахнет тобой и домом, опять забыла как называется, – смеюсь и смотрю на куклу, словно она может помочь вспомнить, потом перевожу взгляд на маму. Она тоже смеется и от ее смеха поднимается белое облако муки над миской…

– Вы переставили сахар? – голос Милены возвращает меня в настоящее.

– Прости, совсем забыла. Да, машинально. Посмотри в той полке и поставь, как тебе удобно. Мне разрезать пирог или ты?

– Давайте я.

Смотрю как Милена тоже подносит пирог к лицо и чуть задержав вдох, спрашивает:

– Чем это пахнет, не знаете?

– Знаю. Это пахнет домом. И уютом. И семьей.

Улыбаюсь, чувствуя, как внутри меня что-то тихо оттаивает, словно первый тонкий лед под весенними лучами. Может быть, дом – это и правда не стены. Может быть, дом – это действительно люди, с которыми тебе хорошо.

Мы пили чай и смеялись, как старые подружки, шутили над Тимуром и звонили ему вместе вдвоем. А потом Милена пошла к себе в комнату, а я подумала, что меня ждет интересный вечер, ведь я обещала сыну прислать утром вторую часть истории незнакомки из Питера.

Глава 24. Дневник незнакомки из Питера

Я всегда мечтала быть сильной женщиной: яркой, независимой, самостоятельной. Работать в любимой редакции, встречаться на квартирниках, обсуждать спектакли, спорить о книгах, писать статьи. Мне казалось, что так и будет всегда. Но я влюбилась. До одури, до дрожи в голосе, до ощущения, что без него мир не существует. Я знала, что он не примет моего стиля жизни. Он говорил, что не против моей работы, но тоже самое он говорил и о моей прическе. А я видела сколько счастья было в его взгляде, когда я всего-то перекрасила волосы в обыкновенный русый блонд. Я сделала это через две недели после нашей странной встрече на Лиговке, 17. И в тот же день он сделал мне предложение. Мы целовались прямо посреди дороги и нам сигналили водители, проносившихся мимо машин и троллейбусов.

Подумаешь, отказаться от работы? Я была готова умереть ради любви к нему. Раньше я даже не представляла, что можно кого-то любить так сильно. Но самым удивительным было то, что с такой же силой любил меня и он: до дрожи, до потери пульса, до возможности поставить крест на своей офицерской карьере ради меня. Но я бы никогда такого не позволила. Я знала, что в его мире для таких, как я, никогда не нашлось бы места. Даже любовь не могла это изменить. Но он был готов рискнуть всем ради нас. А я была готова раствориться в его мире, лишь бы остаться рядом. Я решила, что смогу стать такой, как все в его части. Ему никогда не станет за меня стыдно, он никогда не пожалеет, что выбрал меня.

Тогда, в начале октября, я окончательно решила уйти из редакции. Мы с Наташкой были в Театре Ленсовета на «Пяти вечерах» Володина – и весь спектакль я только и думала, что любовь – это не громкие слова, а поступки, на которые мы готовы ради того, кого любим. Днем в редакции был коллега главвреда, я не запомнила снова его имени, как и в тот раз, когда меня ему представили, как будущую звезду журналистики. Самым удивительным было, что он мне предложил работу в своей редакции в Москве. Раньше я бы танцевала прямо в кабинете от такой новости, но сейчас это все было совсем неважно. Я впервые мечтала о другом: я хотела свой маленький уютный дом, своего мужа и я уже любила нашу будущую доченьку. Я не сомневалась, что однажды у нас родится девочка. И к тому времени, как это произойдет, у нее должны быть самые лучшие родители в мире и самая красивая комната. Мне тогда казалось, что для счастья достаточно просто захотеть его вдвоем.

Ради него я оставила все: редакцию, ночные разговоры о поэзии, свои мечты о собственном сборнике рассказов. Я вдруг захотела жить его жизнью, его заботами. Я училась готовить то, что он любил, училась стирать его рубашки, ходить на танцы вместе с другими молодыми офицерами и их женами. Я решила стать образцовой женой и очень скоро на нашу молодую семью обратил внимание начальник части. Мой муж кружил меня на руках и зацеловывал все лицо, пытаясь выразить как он благодарен за все, что я делала ради нас.

А потом родилась наша Дашенька. И я поняла, что нет в мире большего счастья, чем у меня. Ее крошечные пальчики обхватывали мой пальчик и это сжимало мою душу сильнее, чем любые обязательства, любые страхи, любые обещания. Моя любовь к дочке и мужу были безграничны. Я любила их так, как не любила в жизни никого. Когда он впервые взял нашу девочку на руки, я видела в его глазах ту же бесконечную любовь, которую чувствовала сама. Мы любили нашу девочку за каждый вздох, за каждый новый звук, за каждую капельку слез, за каждый смешок, за каждое агу и за каждую улыбку. Она стала нашим смыслом, нашим сердцем, нашей жизнью.

Сквозь отурытую дверь я видела Милену, она стояла у раковины спиной ко мне и разбирая пакеты. Я отвернулась от ноутбука и второй раз за этот день тихонько расплакалась. Как это – родиться в семье, где тебя так любят родители, что готовы оба отказаться от своих планов и мечты ради тебя и друг друга. Я никогда не знала такой любви. Моя мать отвернулась от меня и оставила отцу. А отец женился на Любе и всегда был строг со мной. Наверное, он был строг не только со мной, но и с собой тоже. Но от этого мне не становилось легче. Мне вдруг стало холодно в комнате, хотя окна были плотно закрыты. Я сжалась в кресле, подтянула колени к груди, как делала в детстве, когда становилось особенно одиноко и неуютно. На кухне что-то негромко громыхнуло. Я вздрогнула и пошла посмотреть.

– Это бабушка немного передала, – она смотрела на меня, словно извиняясь за скромные гостинцы.

– Здорово, когда есть родные, – улыбнулась я.

– Судя по тому, что случилось сегодня у Тимура, с некоторыми родными и чужих не надо. В этом мы с ним похожи.

– С бабушкой у тебя тоже сложные отношения?

– Нормальные. Не хочу об этом говорить.

Было что-то неестественное, слишком резкое в ее движениях. Она не знала как справиться с ситуацией. Мне было знакомо такое чувство, поэтому я сразу же его поняла в Милене.

– Все в порядке, Милена, не волнуйся, – я осторожно обняла ее за плечи, – мы сами можем создать свою семью и она совсем не обязательно будет такой, как была у родителей.

Она обернулась слишком быстро и как-то неуверенно улыбнулась:

– Да. Конечно. Просто устала с дороги. И голова немного болит.

Я кивнула, не желая лезть с расспросами. Но в груди у меня уже начала подниматься знакомая тревога – та самая, которую невозможно объяснить логикой. Я отогнала неприятные мысли и вернулась в комнату. Через закрытую дверь я услышала, как Милене снова позвонил Тимур. Мне показалось, или они поругались по телефону? А минут через десять я снова расслышала вибрацию ее мобильника и приглушенный голос:

– Да, я хорошо доехала, просто не хотела набирать, думала, что, может, уже спишь. Да, и я тебя тоже.

Кто мог звонить Милене в начале двенадцатого? Хотя, когда Тимур забывает мне набрать и сказать, что с ним все в порядке, я могу набрать и ночью. Наверное, стоит познакомится с бабушкой Милены, ведь кажется, мы становимся одной семьей.

Я отогнала грустные мысли и вернулась к ноутбуку. Пальцы сами нашли нужную строку, и я снова погрузилась в слова незнакомки.

Даша росла. Она рано начала говорить, быстро запоминала песни и стихи. Иногда я ловила на себе взгляды прохожих: наверное, мы с дочкой выглядели как идеальная картинка счастья. И я действительно была счастлива. Но счастье – штука хрупкая. Иногда оно трескается по швам так тихо, что ты замечаешь это только тогда, когда уже поздно.

Сперва муж стал задерживаться. Я все понимала. Учения, построения, планерки, или у полковника нашлась срочная работа. Я знала как важна карьера для него. Всегда знала, поэтому винила себя в том, что все его коллеги двигаются вверх, а он по прежнему старший лейтенант. Меня это не коробило, я любила его в любом случае, кем бы он ни был и знала, что он меня любит, но честолюбие … оно как тонкий морозец по весне: вроде и солнце светит, а тонкий ледок все равно подкрадывается по воде. Незаметно.

Я кивала. Я соглашалась. Я хотела, чтобы ему было хорошо. Я старалась и почти стала незаметной. Такой тихой, что даже отец с сокрушением вздыхал и спрашивал куда делать его дочка, за которой всю жизнь нужен был глаз да глаз. Муж становился молчаливее. Строже. Все чаще заводил разговоры о "правильных женах" сослуживцев – тех, кто "умеет держать себя скромно" и "не привлекает ненужного внимания".

А потом в одну ночь все изменилось. Сгорела квартира моих родителей. В соседней квартире гуляли до трех ночи и кто-то уснул с сигаретой.

Муж приехал не сразу. Приехал тогда, когда похороны уже закончились. Я помню, как в тот день, стоя у могил, я все сжимала ручку Даши и оборачивалась – надеялась увидеть его в толпе. Хоть одним глазом. Хоть на секунду. Но он так и не появился. Мне казалось, я стояла там одна, в мире, где больше не осталось ни одной точки опоры. Казалось мы остались с ней только вдвоем.Я помню этот звонок. Помню, как бросила все, схватила Дашу и помчалась в Купчино. Помню запах гари в воздухе, проблесковые маячки, обгоревший подъезд… Они не успели выйти. Пожар начался ночью. Я похоронила их за один день. Отец, мать. Все, что связывало меня с прежней жизнью, исчезло за несколько часов.

Я вытерла слезы, которые душили меня. Что-то незнакомое колыхало на дне подсознания, словно пытаясь прорватся сквозь завесу старых воспоминаний. Я почувствовала, как мурашки пошли по моей руке. Я так отчетливо представляла эту сцену, словно это я маленькая стояла среди толпы неизвестных мне людей, а мама сжимала до боли мою руку. Я выпила воды и продолжила читать:

Что мне оставалось? Я с самого начала выбрала его. Но я думала, что наша любовь сильнее всего и у нас получится выстоять.На следующий день он вернулся. Обнял меня как-то неловко, виновато, похлопал по плечу и сказал, что теперь у меня есть только он. Только он и наша семья.

Как прошел последний год – не помню, я была словно тень. Муж стал еще тише, еще холоднее. Иногда мне казалось, что он устает даже от одного моего взгляда. Он больше не касался меня случайно. Не смотрел в глаза. Мы жили в одной квартире, но словно на разных этажах. Как будто я напоминала ему о чем-то неприятном, о том, что он хотел бы забыть. Он очень изменился и стал теперь осторожным и правильным. В нем пропало то внутренне безрассудство, за которое я полюбила его вначале. Зато его карьера наконец действительно начала двигаться вверх.

Однажды кто-то обмолвился в очереди за хлебом, что «старлей наконец образумился – дома теперь тишина и порядок». Я знала, о чем шла речь. Я стала той самой удобной женой, которой можно было похвастаться перед начальством. И почему-то от этого хотелось плакать еще больше, чем в день похорон. Я стала обыкновенной, такой, каких сама всегда провожала удивленным взглядом, думая, как же можно довести себя до такой жизни. Теперь это была моя жизнь. Спасала только Даша. Это благодаря ей, я выжила в то время. Если бы не она, я бы не писала сейчас этот дневник. Ее лучистые глазки, ее ручки… она по-прежнему была моим главным светом и я решила, что теперь буду жить ради моей девочки. Я больше не принадлежала себе. Я была миром для нее – и не могла позволить себе развалиться. Особенно теперь, когда стала замечать, что и к дочке он стал относиться гораздо равнодушнее.

А вскоре до меня начали доходить слухи, что мужу стал благоволить начальник части. Не понимала почему он сам молчал об этом. Поняла все позже.

Глава 25. Возвращение Тимура

Тимур вернулся следующим утром: уставший, с чуть потухшим взглядом. Он не стал обниматься на пороге, как обычно, просто поставил сумку на пол, кивнул мне и прошел вглубь квартиры. Я почувствовала, что он зол. Не просто раздражен – а взвинчен изнутри.

– Все в порядке? – тихо спросила я, когда он вышел с кухни с бутылкой воды.

– Нет, не в порядке. – Он сел в кресло и провел рукой по лицу. – А в добавок ко всему мы с Миленой поссорились. Опять.

Я молчала, давая ему пространство. Он сам все скажет, когда будет готов. Но внутри что-то сжималось. Я начинала бояться за сына. Почему эта девочка, которой он старается дать все, что может, не хочет всего лишь поддержать Тимура, зная, что у него сейчас непростой период в жизни.

– Все образумится, в семье не всегда просто.

– Откуда тебе знать?

– Тимур!

– Прости, мам. Слетаю с катушек. Не понимаю, что происходит. А еще на работе.

– Что случилось? Ты же говорил, что у тебя супербосс.

– Так и есть. Дело не в том. Она … не знаю даже как сказать. Милена точно уехала?

– Ты же сам заходил в комнату.

Тимур открыл дверь ванной и убедился, что мы в квартире вдвоем.

– Я с первой секунды доверял Милене и поэтому привел ее домой, я и сейчас уверен, что не ошибся. Но мне все сложнее, потому что на работе…

– Твоя супербосс уверена, что ты не прав. Скажи ей, что дамочка перечитала детективов на ночь, – мне уже начинала не нравиться эта начальница, которая так настойчиво лезла в жизнь моего сына, пусть даже она и была в три раза старше его. Я не понимала такой заботы о парне, которого просто взяли вести новый проект.

– Мам, ты не права. Может, она и перегибает. Иногда и крепкое словцо может вставить, если заслужили, но она правда суперская.

– И что такого сказала наша суперская супербосс?

– Она сказала, что не доверяет Милене и мне следует быть осторожнее и не растворяться в отношениях с ней.

– Но она не знает, как сильно ты любишь Милену.

– Она не понимает. И вдобавок еще Лера…

– Кто это?

– Она работает у нас в офисе. Она тоже клевая и всем всегда бросается помогать. Представляешь, у нее четверо детей и при этом она пару лет назад снова вышла замуж. Ее муж , он известный художник.

– И что эта Лера?

– Не знаю даже. Она мне рассказывала свою историю, как доверяла первому мужу, как ни о чем не расспрашивала. А потом оказалось… В общем они развелись и она потом встретила своего Алекса и вышла за него замуж. А четвертый сын родился у нее прямо в Ярославле, представляешь? 1.История Леры и Алекса в первом романе серии "Когда трещит лед".

– Как это?

– У нее там живет подруга – Эстер, – объяснил Тимур, – испанка, но оказалось, что ее корни ведут к князьям Горчаковым. Она отреставрировала старую усадьбу под Ярославлем и теперь там живет с мужем, которого избрали губернатором.2.История Эстер и Андрея в романе "Русский Пасодобль". А еще там живет Инга – подруга Эстер и Леры. Она тоже переехала в Ярославль, стала следователем и наконец занимается тем, о чем всегда мечтала.3.Роман "Свет за горами"

– Все они такие интересные, – сказала я, – и смелые.

– Да, и проект, который я сейчас веду, тоже связан с ними: именно Инга его придумала. Только потом переехала к мужу, а проект так и ждал своего часа.

Я запуталась в этих именах, но Тимур говорил с таким жаром, что я не перебивала и лишь добавила:

– Спасибо этой незнакомой Инге, раз благодаря ей ты получил свою работу. Представляю, как девушке жаль было оставлять Москву и все проекты …

– Да нет, наоборот, но там были свои истории, за раз и не расскажешь. Лера говорит, что эта Инга наконец по-настоящему счастлива и занимается любимым делом.

– Это важно.

– Да, так вот Лера считает, что я не должен верить Милене на слово и особенно подозрительно выглядит, что она отказывается знакомить меня с родителями, но сама уже третий раз за эти месяцы уезжает на выходные в Ярославль.

– А ты сам спрашивал ее об это?

– Вот из-за этого мы и поссорились. Она расплакалась и кричала, что я не доверяю ей, а значит предаю так, как ее уже предали родители. Я не понимаю что делать.

Я подошла и обняла сына за плечи.

– А вдруг твои Лера с супербоссом напридумывали ерунды и только зря подозревают ни в чем не виновную девочку?

– Вот и я так думаю. Но Лера сказала, что слово супербосса-закон, а та ей поручила выяснить все про семью Милены. Поэтому ее Инга и Эстер уже начали свое расследование. Испанка, которая копнула на сто лет назад собственное прошлое … и ее подруга, которая работает следователем и нашла ответы на загадки хранящиеся в поместье Горчаковых век спустя. Ты же понимаешь что они найдут все, как минимум, до третьего колена.

– Думаешь, что Милене это может быть неприятно?

Тимур встал и я поднялась вместе с ним.

– Мам, у меня такое ощущение, что Милена права и я предал ее. Так ведь нельзя, когда любишь. А я люблю ее.

В этот момент в замке повернулся ключ. Мы оба вздрогнули и обернулись к двери. Милена, растрепанная от ветра, с покрасневшими глазами от слез, появилась в дверном проеме. Она бросила рюкзак на пол и практически кинулась Тимуру на шею.

– Тима, прости меня, пожалуйста! – всхлипнула она. – Я была не права… Я так тебя люблю! Я просто испугалась… запуталась. Я не пошла на пары, вернулась с полдороги. Ты самое главное, что есть у меня.

Тимур растерялся на долю секунды, а потом обнял ее крепко-крепко, так, как будто больше не собирался отпускать. Милена прижалась к нему, тихо шепча извинения.

Я отвернулась, давая им личное пространство, и прошла в свою комнату. Стараясь не думать о своих тревогах, вновь села к ноутбуку и открыла дневник незнакомки. Через пару минут Тимур заглянул ко мне. Глаза были все еще красными от усталости и напряжения, но в них снова появилось то живое, искреннее тепло, которого мне так не хватало в последние дни.

– Мам, все хорошо, – улыбнулся он. – Мы сегодня будем поздно… Не жди нас к ужину.

Потом немного помялся на пороге и неловко потер шею:

– И… слушай, может, у тебя найдутся наличные? Я сегодня так вымотался, что даже к банкомату забыл сходить. Очень нужно.

Я улыбнулась сыну нежно, почти как в детстве, когда он приходил ко мне с такими же виноватыми глазами за очередной «необходимой» шоколадкой.

– Чем на сей раз ты решил побаловать Милену? Телефон и ноутбук ты ей уже купил. На машину еще не накопил…

Он рассмеялся:

– Мам, ну пожалуйста… Ты же знаешь, ты у меня самая крутая.

Тимур быстро чмокнул меня в щеку, бережно взял протянутые купюры и, прежде, чем я успела что-то сказать, выскочил за дверь.

– Пока! – донеслось с лестницы.

Я вышла, чтобы закрыть за ним дверь, и еще долго стояла, держа в руке легкий, почти невесомый кошелек. Было странное чувство – словно они оба уходили куда-то, где мне не было места. Я знала, что Тимур вернет деньги, как только получит зарплату. Но в тот момент это уже ничего не значило. Они были молоды, влюблены, и спешили жить, не оглядываясь. А я… Я была спрятана за кадром их счастья, будто старая декорация на сцене новой пьесы. Все, что мне оставалось – верить, что мое присутствие все еще имеет смысл. Я не должна была мешать счастью детей и понимала, что Милена выдохнет, когда я уеду в свою внезапно возникшую поездку в Стамбул.

Я вздохнула, заставила себя улыбнуться, представила, как красиво должно быть в городе на семи холмах. Эмин рассказывал, как весной Стамбул преображается, а теплый ветер приносит ароматы цветущих садов. А еще я планировала увидеть тысячи цветущих тюльпанов. В голове промелькнула мысль: а может стоит признаться Эмину, что это я? И предложить встретиться в городе нашей первой любви? Но это снова вызовет к жизни призраков прошлого, меня передернуло при мысли о бабушке Саиде, и я представила, как вытянулось бы лицо моего отца, узнай он всю правду о рождении Тимура. Нет, я не была такой смелой, как та девушка из питерского дневника. Я всю жизнь оставалась трусихой и старалась не привлекать к себе внимания. Жизнь по принципу: если уж не можешь остановить бурю, стоит научиться ее пережидать, не предполагала вызова урагана собственными руками. Я не хотела потерять ту хрупкую близость, что возникла в наших письмах друг другу. И Эмин где-то далеко на расстоянии, но присылающий мне смайлы и фотографии Парижа, был гораздо лучше, чем Эмин, узнавший правду и не простивший меня в Стамбуле. Решение было очевидно: не стоит ничего менять и нужно просто плыть по течению, стараясь внимательно обходить опасные водовороты. Я открыла сканы чужого дневника, чтобы снова погрузиться в историю, которая с самых первых слов пронзила сердце, словно чужое счастье и чужая боль могли передаваться через строки.

Глава 26. Обратная сторона любви

Иногда кажется, что все беды приходят вдруг. Но правда в том, что трещины появляются задолго до того, как дом начинает рушиться.

Слухи дошли до меня незаметно. Сначала – шепот на лавочке у магазина, потом – случайная фраза в очереди, будто бы невзначай. Полковник, начальник части, стал благоволить моему мужу не просто так. Говорили, что у полковника есть дочь. И что дружба между ней и моим мужем – чуть более нежная, чем было допустимо. Но полковнику нравился мой муж, и его дочери тоже.

Я не верила поначалу. Такого просто не могло быть в нашей семье. Я думала, что он много работает, устает, переживает из-за несложившейся карьеры. Я не хотела в такое верить. Но холод и отчуждение между нами нарастало и даже Даша не могла растопить его заледеневшее сердце. Казалось, он словно Кай, что попал в королевство Снежной королевы, а я должна, как Герда, согреть его сердце, чтобы он вспомнил про нашу любовь. Я была такой молодой, наивной и не понимала, что он уже все решил и лишь ждал подходящего момента.

Я снова начала краситься и достала из шкафа свои старые наряды. Последние годы были непростыми, и фигура вернулась – только не от радости и чуда, а от бессонных ночей и невыплаканных слез. Я учила Дашеньку новым песенкам и стишкам, чтобы она вечером рассказала папе и поймала его одобрительную улыбку. Но папа все чаще приходил, когда Даша уже спала, а я, как влюбленная дурочка, все пекла пироги и натирала квартиру до блеска. Я старалась, но каждая моя попытка снова стать ему ближе, вызывала только раздражение. Он отстранялся, словно я делала что-то неправильное, словно мешала ему.

И тогда я вдруг увидела правду. За эти годы я стала именно такой, какой он хотел видеть меня с самого начала: тихой, послушной и незаметной. Я растерла своих друзей, свои мечты и саму себя. Но только теперь я поняла: полюбил-то он меня совсем другой. Яркой. Смеющейся. Упрямой. И сильной. Когда я еще не боялась мечтать и спорить. Как же я все просмотрела? Зачем сама сдала свои позиции? Сняла с него все заботы о семье. Я думала, он просто устал. Переживает. Пытается выкарабкаться из карьерной ямы. И не замечала, что все это – дымовая завеса. Я жалела его за то, что у него не складывается служба – тогда как сама, без колебаний, отказалась от своей мечты, своей работы и своей жизни.

Я ошиблась. В любви не нужны жертвы, в любви нужно уметь остаться собой. Но у меня не получилось. Впервые я посмотрела на нашу семью словно со стороны и ужаснулась. Мы стали совсем чужими. Пока я верила ему, твердила, что он старается ради нас, моя вера была цементом, на котором держалась вся жизнь. Но вера рухнула и я заметила, что пока учила Дашу буквам, бегала за продуктами и стирала его форму, он начал строить новую жизнь и новые отношению с той, что могла помочь продвинуться по службе. И по слухам уже помогла. Ведь теперь мой муж стал личным помощником полковника и с превеликим удовольствием выполнял все поручения. А я не жаловалась. Я просто любила.

В ту страшную ночь, когда загорелась квартира в Купчино и погибли мои родители, у меня не осталось никого и ничего кроме него. И вот теперь его тоже больше не было. Я оставалась одна, с маленьким ребенком на руках , без родных, без помощи и знала, что скоро – и без квартиры. Я не понимала что делать, но была уверена, что мы с Дашей выстоим. Мы с ней сильные, мы из той породы людей, что гнутся под шквалистым ветром к земле, но не ломаются. Я хорошо знала свою дочь и была уверена, что мы справимся. Но пока она такая маленькая, мне не хотелось лишать ее иллюзии отцовской любви и заботы, поэтому я украдкой покупала ей игрушки и оставляла на подушке, словно это были подарки от отца, который приходил, когда она спала, и уходил до того, как просыпалась. Даша утром прижимала к себе “папины подарки”, а я не могла ей признаться, что он даже не приходил ночью домой.

Я отвернулась от экрана ноутбука, потому что не могла дальше читать. Слезы душили и мне не хотелось сдерживаться. Я разрыдалась так горько, как плачут в детстве в моменты страшного разочарования… Я вспомнила, как по утрам находила на подушке подарки отца, а потом он женился на Любе и подарки закончились… а я так и не смогла понять, что же я сделала не так и почему отец перестал меня любить. Слезы лились рекой и я ничего не могла с собой поделать, ведь я только что вспомнила все и поняла наконец, что читаю собственную историю.

Меня колотила нервная дрожь, но я впервые была готова выслушать ее до конца и наконец узнать все то, что отказывалась слышать. Я вытерла лицо, сделала глубокий вдох и снова вернулась к экрану. Палец, как будто сам по себе, прокрутил следующую страницу. И там было то, к чему я не была готова.

Он закатил сцену прямо у всех на глазах. Это случилось на танцах в честь дня семьи. Я помню, как волновалась, ведь мы давно не выбиралась никуда вместе. Он настоял, чтобы я надела платье поярче и покороче, накрасилась. Я уже отвыкла от таких, но подумала: “А может это наш шанс? Может, он снова хочет, чтобы все стало как раньше?” Я снова поверила. Хоть на секунду. Дура…

Все шло неплохо и мы даже снова нормально общались, он мне улыбался… А потом, в середине вечера, мы вышли на улицу, он заметил какого-то молодого офицера и махнул ему. Сказал мне, мол, старый друг. Попросил, чтобы я с ним потанцевала.

– Не отказывай, он обидится, – снова улыбнулся муж мне. За последние месяцы мне не доставолось столько внимания и улыбок мужа, как за этот вечер.

Я послушалась и спокойно вернулась в зал с этим парнем. Это был просто танец и я улыбалась из вежливости, мы едва перекинулись парой слов. Но через несколько минут мой муж влетел в зал – как в плохом спектакле – схватил меня за руку и с силой дернул в сторону у всех на глазах.

Он ударил того офицера кулаком, и я уверена, что тот даже не успел понять, за что.

– Шлюха! – крикнул мой муж так, что замолк оркестр.– Думаешь, я не вижу, как ты крутишь с ним за моей спиной?! – закричал он. – На глазах у всего гарнизона? Позоришь меня, офицера?!

– Что? Олег, пожалуйста… Успокойся… Я не понимаю…

– Ради тебя я отказался от всего! – кричал он. – Из-за тебя я на задворках! Я мог бы быть в штабе, в академии! Но я выбрал тебя и нашу семью, а ты предала меня и даже собственного ребенка. Я все годы видел, как ты крутила хвостом перед каждым встречным!

Я помню, как зал замер. Кто-то отвел глаза. Кто-то шептал. А я стояла в этом ярком платье, с помадой, которую он сам выбрал, и не могла понять, что происходит. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, умереть. Мне казалось, что вся кожа с меня содрана – не только с тела, но и с души. Это не было похоже на сцену ревности. Это была казнь. Публичная.

Я даже не сразу поняла что именно произошло, мне казалось, что это какая-то глупая ошибка, ведь так не может быть на самом деле. Но оказалось, что все было продумано до деталей. А самое ужасное было в том, что он настолько накрутил и убедил себя в своей правоте, что действительно поверил, что все так и было на самом деле. Наша психика интересно устроена и способна оправдать любую подлость.

Никто кроме меня не понял, что все было подстроено, и он ждал удобного момента, тщательно планируя шоу заранее. У него все прекрасно складывалось: новая любовь и высокопоставленный тесть, только было одно но. Раньше к разводам относились иначе, и чтобы спокойно жениться снова, ему нужно было оправдание. Для этого виновной в развале семьи должна была стать я. Чтобы он смог выйти из нашего брака с гордо поднятой головой. Это о моей распущенности теперь шептал весь гарнизон, и все забыли об истории с дочкой полковника. Люба больше не была подлой разлучницей, теперь она стала скромной спасительницей хорошего парня, которому так не повезло с первой женой.

Униженная и растерзанная, я собрала ребенка и с одним чемоданом вышла к остановке. Я планировала поехать в редакцию и к Наташе, моей старой подруге, которая, возможно, еще помнила меня, хотя я и не была уверена. У нее была квартира в самом центре города и из окна мы часто наблюдали как разводят мосты, еще тогда, когда моя жизнь была веселой и беззаботной и я принадлежала самой себе. Наташа была дочкой профессора, а ее мама работала редактором в издательстве. У них дома часто появлялись необыкновенные люди и для меня это все казалось каким-то чудом. Наташина мама однажды прочла мою статью и сказала, что мне стоит писать. Это была моя последняя надежда. Я знала, что нужно только доехать к ней, а там мы что-нибудь придумаем. Но что было дальше, помню плохо.

Кажется, последнее что осталось в памяти – это крик Даши, когда я падала на асфальт. Очнулась я уже в больнице, там же узнала, что попала туда надолго, если не навсегда. Мое внезапное головокружение и потеря сознания оказались не такими безобидными, как я надеялась вначале. Третья степень онкологии. Это был приговор. Врачи сказали, что дочка с отцом, и с ней все будет хорошо, а мне предстояло сосредоточиться на лечении.

Видимо, воля к жизни во мне была столь сильна, что я все же вышла из больницы. Спустя три долгих года… Во время лечения я просила показать мне Дашу. Хоть на минуту. Хоть издалека. Но врачи были категоричны: нельзя. Это может стать шоком для ребенка.

Меня навещала только Наташа, я все-таки написала ей письмо и она приехала. Моя единственная настоящая подруга привозила мне бульоны, держала за руку в минуты отчаяния, читала стихи Цветаевой и, когда на моей голове не осталось волос, постриглась тоже наголо.

– А что? Раньше мы с тобой обе ходили с зелеными волосами, а сейчас обе без волос. Мода бывает разной, – улыбалась мне Наташка. Она проводила в моей палате столько времени, что скоро нам поставили там раскладушку для нее. А потом я была свидетельницей на свадьбе. Она вышла замуж за моего врача и мы дружим, кажется, всю жизнь. Но это было потом. А тогда… Первым делом после выписки, я замотала красивый красный тюрбан на голову, накрасилась и поехала за Дашей. Но маленькие дети быстро справляются с потерями. Когда дочка меня увидела, закричала от ужаса. Оказывается, ей сказали, что я умерла. Олег был женат уже почти три года на дочке полковника и его Люба к тому моменту родила ребенка. Как он оформил развод, пока я оставалась в больнице, я не знала. Но после той некрасивой выходки осуждать его никто не стал, и все решили, что я была справедливо наказана жизнью.

В гарнизоне меня не узнали. Худющая и без волос я совсем не напоминала прежнюю жену Баталина. Там считали, что я умерла. Да мне было и плевать. Единственный человек, который был для меня важен была моя Даша. Но она отказалась со мной говорить и все время пряталась за отца. Я поняла, что потеряла любовь Даши. И что теперь Баталин прав. Ей действительно будет лучше в его новой семье. Не знаю зачем ему была Даша. Я очень надеялась, что он ее все-таки действительно любил. Он забрал ее, и теперь это уже было неважно. Я еще сделала несколько попыток встретиться с Дашей, но все было бессмысленно. С этой минуты я действительно умерла. Так родилась Марго.

Я не могла дышать. Руки тряслись. Он. Сам. Все. Подстроил.

Не просто ушел, не просто охладел – а нашел способ выставить мать предательницей, чтобы самому выглядеть пострадавшим. И я ведь… верила ему. Всю жизнь верила. Считала, что мама ушла, бросила нас. Что она не выдержала и предпочла мне работу, свою светскую жизнь. Я всю жизнь ненавидела ее и себя. Он не дал мне шанса узнать правду и лишил любви. Меня лишили не просто матери. Меня лишили любви. Ощущения нужности. Права знать свою историю. И все это – отец, которого я уважала, боялась, которому верила без остатка, хоть и не всегда понимала. Он переписал мое прошлое. Сделал все, чтобы я никогда не задала лишних вопросов. И теперь я чувствовала… нет, не гнев, не желание объяснений, а колоссальную внутреннюю пустоту, которую столько лет принимала за судьбу.

Все внутри гудело от какой-то щемящей, запоздалой любви. К женщине, которую я столько лет ненавидела. А я была с ней так груба, отказывалась даже выслушать. Мне впервые захотелось ее обнять. Мне было стыдно за то, что я не захотела быть рядом, когда у нее уже не осталось никого. Я закрыла ноутбук и долго сидела в тишине.

Глава 27. Только между нами

Как ни странно, я проспала всю ночь спокойно, хотя и не могла долго уснуть. Эта внезапно обрушившаяся на меня правда произвела почти целебное действие и я чувствовала, что улыбалась во сне. Она не предала меня, не забыла, не отказалась… Она любила меня. Был в этом мире человек, который так сильно любил меня.

Кухня, залитая утренним солнцем, заваренный кофе и кусок вчерашнего пирога от бабушки Милены. С запахом ванили , как в детстве… Я плакала и улыбалась одновременно.

Я нашла в интернете все статьи о ней, и теперь читала их совсем по-другому. Как странно… оказывается, мы умеем смотреть на мир с разных ракурсов. Я же видела все эти статьи раньше… Тогда я их яростно захлопывала, но все же успевала пробежать глазами и сделать вывод о том, что главный редактор женского журнала с миллионными тиражами – женщина циничная, беспардонная и резкая. Теперь мама виделась совсем другой… Было странно называть ее так даже в мыслях.

Я смотрела на ее фото в интернете и думала, что она красива даже в таком возрасте. В ней был стиль, Лариска бы сказала “порода”. У нее были такие же высокие скулы, как у меня, да и в целом я была похожа на нее.

Да, ее часто называли циничной. Вот она разносит депутата в прямом эфире за сорванный запуск онкодиспансера. Вот – пишет колонку о женщинах, начавших все с нуля после развода, болезни, эмиграции. Тогда мне это казалось пафосом. А теперь… Я понимала, откуда в ней вся эта резкость. Она не просто защищала женщин – она их понимала, слишком хорошо понимала. Ее статьи были острыми, часто разоблачающими, но в журнале было столько материалов на тему как выстоять женщине в кризис, где найти силы и поддержку, как открыть свою дело, как не раствориться в семье… Она из своей личной боли сумела сделать вдохновение для миллионов незнакомых женщин.

Оказалось, все, что я когда-то ненавидела в ней, я втайне хотела себе: эту силу, прямоту, способность держаться, когда рушится мир. И даже теперь, в ее колонках, я чувствовала – она все еще говорит со мной. Хоть раз в жизни я бы хотела ей ответить.

Она выстроила целую корпорацию для женщин разного возраста, а прямо сейчас в журнале запустили новый проект для молодежи и редактором проекта на сайте значился Тимур Легчилов. Так вот кто дал первую работу моему сыну, когда все отказали. Бабушка, которую он так искал, была совсем рядом, только называл он ее супербоссом. Мне даже не надо было спрашивать как зовут начальницу у сына, я и так уже все поняла. Но все же, когда Тимур вышел за порцией утреннего кофе на кухню и заметил у меня открытую страницу с фотографией Марго, он сразу среагировал:

– Мам привет! Можно ли от тебя что-то скрыть? Ты нашла моего супербосса?

– Я почему-то так и думала, что это она. У тебя хорошие отношения с ней?

– Не представляешь насколько. Я же говорил, что она клевая. Ей правда интересно все молодежное, трендовое. Мы много говорим с ней: обо всем, о жизни, о сложностях, много о чем. Даже о тебе, – рассмеялся Тимур, – ей все интересно. И она сразу зрит в корень. На работе ее побаиваются немного, она такую взбучку может накатить, но всегда за дело.

Тимур подошел ко мне и через мое плечо еще раз посмотрел на снимок:

– Знаешь, мам, а вы с ней чем-то похожи. Только она более резкая, что-ли, прямая… Ты стараешься сгладить углы, а она сразу рубит. Но при этом вы все равно похожи… Странно, да?

– Да, – ответила я и задумалась, почему всегда считала, что эти подавляемые в себе годами качества, были у меня от отца.

Он сел на табурет, уставился в чашку и обвел пальцем край. Впервые за долгое время замолчал. Потом взял со стола бумажный прямоугольник и покрутил в руках.

– А что за конверт? – спросил, не поднимая глаз, и резко вскрыл его ножом.

– Милена вчера достала из почтового ящика, но мы так и не вскрыли.

Когда он прочел текст, уголки губ дрогнули – ни то усмешка, ни то горечь.

– Ну надо же… какая честь. Генерал Баталин имеет честь пригласить на свой юбилей… Словно не выгнал меня из квартиры перед этим. Интересно, у него там в гарнизоне память коллективная или одно другого не касается и все должно быть, как полагается?

– Почерк Любы, кстати. Главное – не как оно есть на самом деле, а как мы сумеем представить всем. С детства помню эти его слова, а смысл поняла только вчера.

– Долгая у тебя распаковка вышла, – усмехнулся Тимур, но глаза его оставались серьезными.

Экран мигнул уведомлением. Сын успел заметить первые слова, прежде чем я закрыла ноутбук.

– Доброе утро, Даша? Предлагаю кофе прямо сейчас, как у нас с тобой заведено? – прочитал он вслух и повернулся ко мне, поднимая бровь. – Мам? Что-то хочешь рассказать?

Я молчала. Сжимала кружку пальцами – так сильно, что костяшки побелели.

– Мам, я что-то упустил в твоей жизни?

– Тимур… Это не совсем то, что ты думаешь…

– Ты сейчас оправдываешься, как будто тебя застукали на свидании, – хмыкнул он и сделал глоток кофе. – Хотя, честно, я догадывался. С тех пор как ты вдруг решила освоить соцсети.

– Тимур, пожалуйста…

– Надо же. Не мать – а шкатулка секретов, – фыркнул Тимур.

– Не шкатулка, – выдохнула я. – Скорее, сейф с кодом, который сама же и потеряла.

Он не усмехнулся, не пошутил в ответ, а только продолжал смотреть – серьезно, молча, как-то по-взрослому.

– Мам, ты можешь мне доверять. Я уже не ребенок.

Я кивнула. Глубоко вдохнула. Все внутри будто сжималось – не от страха, а от того, что сейчас, возможно, я сама испорчу то немногое, что у нас было с ним настоящего.

– Я боялась, что ты отреагируешь иначе. Раньше ты ужасно злился на любое внимание Кирилла Павловича… – я впервые подумала про своего покойного директора без боли. Сама не заметила, как меня отпустило.

– Ну сравнила! Это же не одно и тоже! Тот был женатым начальником, крутил романы со всеми направо и налево, вон даже с тетей Ларисой… а после этого еще смел тебе подарки дарить.

– Тимур! Что ты такое говоришь? Он никогда… Он был для меня просто директором, другом…

– Ну-ну. Видимо, тете Ларисе он был лучшим другом, раз подсуетился перед смертью чтобы ее на свое место назначить.

– Ты что, думаешь, что они…

– Мам, я не думаю. Я знаю. Сколько раз он ее подвозил домой. Ты просто не замечала того, что происходило под самым носом. Так что, если этот твой Эмин, кажется, да? Если он не крутит романы у тебя за спиной и при этом не женат – возражений нет.

Он поставил кружку, откинулся назад и впервые замолчал. А я все еще не могла выдохнуть. Не потому, что он оказался не против. А потому, что я не знала, как сказать самое главное.

Когда Эмин впервые написал: „Можно я тебе просто пожелаю хорошего утра, не зная кто ты?“ – я смеялась и плакала одновременно.

Мне вдруг захотелось показать сыну фотографию Эмина. Я открыла ноутбук и загрузила на экран фото, где Эмин сидел с чашкой кофе и книгой в каком-то кафе. На столе лежал круассан, телефон, а на заднем фоне о чем-то разговаривали две седые дамы с собачками. Снимок был такой живой, что настроение и атмосфера почти передавались через экран.

– Он профессор французской литературы и живет в Париже, – я внимательно посмотрела на сына и замерла. Мое сердце колотилось так громко, что кажется, я слышала его ритм.

Тимур наклонился ближе к экрану, разглядел книжку, круассан, фон – и вдруг выдохнул:

– Блин… Он выглядит нормально. Даже очень.

Он еще раз взглянул на меня и вдруг, совсем несерьезно, но очень по-доброму добавил:

– Мам, ну ты даешь… Профессор из Парижа. А я думал, ты тут днем борщами в основном занимаешься и немного переживал за тебя.

Из комнаты донесся недовольный голос Милены:

– Тимур? Ты за кофе в Колумбию отправился? Или сварить в турке – какая-то немыслимая для тебя задача?

Тимур оторвался от моего ноутбука, пожал с улыбкой плечами, словно извеняясь за хмурое настроение своей невесты, и схватив две чашки дымящегося кофе и пачку печенья, выскользнул из кухни. Я осталась снова одна и продолжая улыбаться, открыла сообщение Эмина. Что-то изменилось этой ночью. Я еще не готова была сказать ему всю правду и рискнуть нашими отношениями, но я сегодня точно проснулась какой-то другой и чувствовала в себе решительность, которой всегда боялась раньше. Я открыла чат с Эмином.

– Привет, мой парижский друг. Ты уже заварил себе кофе?

– Даша, я уже заждался и думал, что придется пить в одиночестве.

– Знаешь, Эмин… В моей жизни случилось кое-что важное и я хочу поделиться этим с тобой. Иногда ложь – это броня. Я так долго в ней жила, что забыла, каково это – быть собой.

Ответ пришел почти сразу.

– Я не знаю, через что ты прошла. Но знаю одно: ты – не то, что с тобой сделали. Ты – то, кем решаешь быть сама.

Я медленно выдохнула. И рассказала ему все. Он не стал меня осуждать и не стал жалеть. Мы обсуждали все и вместе удивлялись затейливым узорам моей судьбы.

– Думаю, я готова встретиться с ней.

– Ментально я буду рядом с тобой. Представь, что я держу тебя за руку.

– Через полмира?

– У нашего воображения нет пределов. А у нас самих нет границ. Иногда мы думаем, что хорошо знаем на что способны, но потом делаем что-то, и понимаем, что не знаем о себе ничего.

– Когда ты рядом, мне не страшно смотреть назад. И не страшно идти вперед. Хотя я по-прежнему не готова разделить с тобой все.

– У нас у всех есть поступки, за которые бывает стыдно. Иногда нужно время, чтобы принять себя и таким.

– И у тебя тоже есть такие?

– К сожалению, я тоже не идеален, – я почти услышала как он рассмеялся за тысячи километров от меня и солнечное тепло разлилось по всему телу. Я не любила идеальных людей.

Глава 28. Белый конверт

Я не могла сосредоточиться ни на работе, ни на чтении. Даже кофе не помогал. В голове крутились тысячи мыслей, словно из разрозненных обрывков детской памяти начинал складываться мозаичный калейдоскоп. По телу разливалась дрожь, будто перед экзаменом, который я не сдала много лет назад, а теперь вдруг получила второй шанс.

Я открыла окно и в квартиру ворвался ветер – теплый, с запахом городской пыли и чем-то неуловимо-весенним.

Тимур с Миленой умчали на занятия и, хотя планы на день у них были разные, оба сказали, что будут поздно.

Захотелось сесть на пол прямо на кухне, обнять себя за колени и просто плакать. И я позволила себе слезы. Это была не истерика, а просто тихие сожаления. Потому что теперь я знала. Она не уходила. Она осталась, как смогла. Я дочитала дневник и было очевидно, что это она попросила Кирилла Павловича, своего старого друга, помочь мне с работой. Это через нее он выбил место в лучшем садике для Тимура и это для нее он время от времени снимал меня с сыном так, чтобы я не замечала. Мы с ним действительно стали друзьями, но все началось с того, что сперва друзьями были они.

Я достала из шкафа старую коробку с новогодними узорами. В ней хранились мои воспоминания за разные годы.

Смешные письма Тимура к Деду Морозу – с неровными буквами, в которых он просил лего, собаку и «чтоб мама не грустила». Билеты из театра, где я уснула прямо в кресле. Записка от Лариски: «Ты справишься, потому что сильная. А если не справишься – зови, я принесу пирог и вино». Я так и не поняла в какой момент у нас с Лариской все пошло наперекосяк. Ведь она много лет была моей единственной подругой.

В самом низу коробки лежал неподписанный белый конверт, который я не открывала никогда. А в нем – чуть помятая фотография, на которой мне лет шесть. Я видела как отец на даче сжигал все фотографии с мамой и вытащила одну, пока он зашел в дом. Я так и не смогла ее выбросить позже, но так и не смогла на нее посмотреть, поэтому просто хранила столько лет сама не знаю зачем.

Как будто какая-то часть меня все же надеялась, что однажды я смогу посмотреть в глаза тому, от чего так долго бегала.

Я медленно подняла снимок. Ощущения такие, словно аккуратно доставала из воды дорогую вещь, которую боялась упустить снова.

На фото мы были вдвоем – я, совсем маленькая, и она. Живая. Настоящая. Смеющаяся. Такая, какой я ее почти не помнила.

Мама держала меня на руках, что-то шептала в макушку. Я хохотала. Помню ли я этот момент? Не уверена. Но фото вдруг стало мостиком – к телу, к памяти, к себе.

Она еще была здорова или мы не знали о болезни. Ее глаза светились. А мои – смотрели на нее, как на чудо. И, может быть, это и было чудо. Ее улыбка не казалась усталой, хотя теперь я знала из дневника что происходило в нашей семье на самом деле. Я не видела ни боли, ни страха. Только чистую, безоговорочную любовь.

Я гладила пальцем край фото и позволила себе то, что не позволяла с шести лет – почувствовать, как сильно я по ней скучала. Я закрыла глаза и погрузилась в это мощное очищающее ощущении любви, которое наполняло каждую мою клеточку.

Ветер снова ворвался в кухню. С улицы донеслись чьи-то голоса, лай собаки, – обычная жизнь. А внутри меня разворачивалась своя – вторая. Та, в которой мама не исчезла. Просто стала тенью, ангелом, закадровым голосом. Я словно заново смотрела кино о своей жизни, но теперь мне стали доступны закадровые звуки и это диаметрально меняло всю картину.

Я вытерла щеки и решительно встала: пора. Сегодня я должна ее увидеть. Я хотела ей сказать, что прочла все и знаю теперь, что она хотела мне сказать. Наверное, я еще никогда не собиралась так быстро. Легкое струящееся платье, минимум косметики. Я накинула теплый мягкий пиджак нежно-персикового цвета, перекинула через плечо сумку и вышла из дома.

Почти не чувствовуя ног, я вошла в здание редакции. Прошла турникет, назвала имя и сказала, что мне назначено. Охранник окинул дежурным взглядом и не стал перепроверять мои слова, а сразу выдал гостевой бейдж. Конечно, Маргарита Васильевна умела все организовать заранее. В лифте я ехала одна и смотрела на свое отражение в зеркало. Все было как обычно – только глаза выдавали немного и легкое покраснение в области груди.

Лифт остановился на нужном этаже, где из фойе были видны глянцевые белые двери редакции в лучах солнца. Внутри всё дышало стилем – свет, стекло, лаконичные детали, запах кофе и легких духов. За ресепшном девушка с безупречной укладкой волос и макияжем в стиле “олд мани” подняла глаза и осмотрела меня уже более внимательно. Я не расстерялась:

– К Маргарите Васильевне.

– Она назначала вам?

– Да, она ждет.

– Она не предупреждала, что кто-то будет еще сегодня.

– Я не была уверена в какой день смогу, но Маргарита Васильевна сказала, что будет ждать и я могу прийти в любой день.

Сверху стола среди документов лежала папка с надписью “ Тимур Легчилов, редактор проекта 20+”. Мой сын. Сердце сжалось. Все так близко. Она всегда находила способы быть рядом с нами и Тимур ее обожал, только не знал, что она не случайный человек в его жизни.

Я открыла мягко дверь и застыла на пороге. Она сидела за столом. Большие панорамные окна за спиной показывали небо. На стенах стильные черно-белые снимки в ярких рамах. Она подняла голову и долго смотрела на меня, на ее лице не было удивления.

– Я знала, что однажды ты придешь, – сказала она, не вставая.

В голосе не было ни укора, ни пафоса. Скорее усталость. И что-то еще, но я была взволнована и пока не понимала что именно.

– Да, – я прошла в кабинет и закрыла за собой дверь, села напротив нее:

– Я прочла все.

– Я знала. Ты ведь всегда дочитываешь до конца.

Я отвела взгляд и посмотрела за окно. Ни тучки. Она помнила. Я никога не засыпала, пока не дослушаю сказку до конца.

Она отодвинула стул, встала и подошла к столику в углу. Налила себе воды и сделала глоток. Села на диван у кофейного столика и закрыла лицо руками. Руки слегка дрожали.

Я тоже встала и подошла ближе. Положила на столик фотографию и села рядом. Она взяла снимок в руки и вдруг по ее лицу потекли слезы. Я попыталась неуклюже обнять ее за плечи. Мы обе не могли ничего сказать и только смахивали струящиеся беззвучные слезы. Потом она вернула контроль над эмоциями и решительно вытерла лицо. Ее голос звучал необычайно мягко.

– Я не знала, сможешь ли ты прийти, захочешь ли. Но решила, что пришло время тебе узнать правду о нашей семье.

– Мне захотелось увидеть тебя. Я не знаю, что сказать, я хранила эту фотографию столько лет… но ни разу не смотрела на нее, остальные отец сжег.

– Вообще не удивительно, зная его.

– Я не знаю почему утащила этот снимок и столько лет хранила.

– Знаешь.

Я не могла ничего произнести в ответ и только сглатывала комок, застывший в горле. Конечно, я знала, хотя никогда не признавалась в этом даже самой себе.

– Я не помню того времени, когда еще могла так заливисто смеяться… как на этом фото. Я вообще себя не помню в том возрасте. Любые воспоминания начинаются класса со второго…

– Ты была самым хулиганистым ребенком и все время придумывала что-то новенькое.

– Я не помню, когда стала другой. Но понимаю почему.

– Когда я вышла из больницы, просто не узнала, как сильно ты изменилась. Даша… у меня нет правильных слов… И нет правильного способа все объяснить.

– Не надо, – я покачала головой. – Мне достаточно того, что ты была. По-своему. Как могла. Теперь я знаю, что ты никогда меня не бросала. Для меня это главное.

Она прикрыла глаза, и по ее щеке снова скатилась слеза. Быстро. Почти незаметно:

– Наверное я так работать начала только потому что думала, когда-нибудь моя дочь откроет журнал и увидит меня. Она все вспомнит и поймет.

– А я смотрела на тебя в интернете и говорила: «Как же я тебя ненавижу».

– Я знаю, но я все равно тебя любила. И все эти годы была рядом, как получалось.

Она убрала прядь волос за ухо – тем самым неторопливым движением, как в детстве, когда читала мне на ночь. И я вдруг вспомнила все: шероховатость обложки любимой книги, голос, и то, как хотелось, чтобы вечер не кончался.

Мама… как странно снова пробовать это слово на вкус, пускай пока и только мысленно, в слоей голове… мама достала связку ключей и самым маленьким из них открыла полочку в журнальном столе. В ее руках были мои снимки за все годы. Пятый класс, девятый, выпускной… Посвящение в студенты, получение диплома, фотографии с маленьким Тимуром и уже сыном-студентом. Снимки с моей фабрике, которую я считала домом почти двадцать лет. Мы обе молчали. Тишина между нами больше не резала, а лечила.

– Знаешь, что самое странное? – сказала я. – Я рада, что ты не умерла.

– А я рада, что ты наконец это поняла. И счастлива, что познакомилась с Тимуром. Ты уж извини, что сделала это без твоего ведома. Она рассмеялась – горько, но с видимым облегчением.

– Он обрадуется, он часто спрашивал о тебе, искал девичью фамилию, хотел найти откуда ты и остались ли у него родственники по твоей линии, даже с дедом поскандалил.

– Я знаю. Тимур так похож по характеру на меня саму, что иногда становится страшно.

– Сложно сказать, как он воспримет такие новости.

– Ему хватит сил и мудрости, даже не сомневайся.

– Видимо, пришло время рассказать ему, кто стоял за кадром в нашей семье с самого начала и почему. Хватит скрывать и замалчивать. Пора наконец поставить точку в предложении, которое мне никак не удается дописать.

Глава 29. Тимур

Тимур не собирался там быть. Еще утром, он сказал Милене, что вернется поздно, но лишь потому, что планировал встречу с Димой. Последнее время он почти не виделся со старым другом и не хотел терять то, что их связывало столько лет. А дружба, как и любые отношения, требуют подпитки встречами, созвонами и общением. Но в институте его внезапно отправили на прием в честь юбилея военной академии. С чего бы? И почему именно его? Нет, быть в числе лучших, конечно, приятно, но терять распланированный вечер… Такое себе… Планы с Димой пришлось перенести. Хорошо, что Милена никогда не возражает, если он занимает вечер и всегда может спланировать на это же время свои дела или встречи с подругами.

Фуршет в красивом зале с большими террасами и концертной программой – в конце концов, это не так уж и плохо. Кто-то сказал, что планируется выступление Макса Рейнера, но это, конечно, брехня, просто чтобы студенты шли с большей охотой. Макс – звезда на миллион и у организаторов просто не хватит денег на такого артиста. Но пару часов – это терпимо.

Тимур вышел на террасу в поисках удобного столика. Там, на улице, пахло весной и дорожным битумом, с клумб тянуло мокрой землей, а где-то внизу город жужжал в своей привычной суете. Он хотел просто вдохнуть свежего воздуха и побыть в тишине. Но здесь тоже было многолюдно. Тимур заметил лестницу на верхнюю террасу и сразу же свернул к ней.

Сверху открывался просторный красивый вид. Уже вечерело и по периметру террасы зажгли фонарики. Свет отражался в белой посуде и стекле бокалов. Тимур поискал глазами свободный столик и сразу же заметил укромное местечко. Его никто не занял потому что большой фикус полностью загораживал вид и чтобы что-то увидеть из-за стола приходилось напрягать мышцы шеи. Но Тимур не рассчитывал на интересную программу и давно не велся на обещание организаторов, значит это место ему отлично подходит.

А потом он заметил его. Дед стоял у перил – в парадном мундире, с наградами на груди, в идеально выглаженных брюках, как всегда с прямой спиной.

Было странно вдруг увидеть его здесь, в Москве. Но вот он стоит буквально в паре метров от него, с кем-то говорит, привычно коротко кивает… Лицо собранное, но не жесткое, как во время их последней встречи. Даже спокойное. Вокруг деда были люди и в их взглядах Тимур ожидаемо прочел обычное: уважение, почтение, немного страха. Все как всегда. Генерал быстро закончил разговор и отошел к краю террасы. Теперь он был еще ближе к Тимуру, хотя и не мог заметить его за фикусом.

Тимур смотрел на деда впервые словно со стороны, как будто это не его дед, а просто генерал в мундире и орденах. Баталин повернулся спиной к столам и отвел взгляд в сторону. Его мысли были точно не здесь. И вдруг Тимур впервые заметил то, чего никогда не видел. Плечи деда выглядели так, будто держали груз прошлого, который все тяжелее нести.

Тимур был в тени. И впервые он был наблюдателем.

Он уже собирался отвести взгляд, потому что решил, что после последней сцены он точно не пойдет к нему первый, но вдруг рядом с дедом появилась женщина.

Платье цвета спелой черешни, шелк, который чуть дрожал от ветра, высокие каблуки, стильный светлый пиджак. Прическа – как всегда идеальная стрижка на красивые седые волосы. Чуть вызывающая винная помада и взгляд – как у женщины, которая все знает, и спрашивает из вежливости.

Маргарита Васильевна, его супербосс тоже была здесь. Вот ее-то Тимур в отличие от деда был очень рад видеть и уже хотел встать из своего укрытия, как вдруг застыл и сел обратно.

Марго, как звали ее все за глаза в редакции, остановилась возле деда:

– Баталин… Не думала, что когда-либо тебя встречу, – музыка стала тише, на сцену вдалеке вышел струнный квартет и теперь можно было слышать каждое слово. Неужели они знакомы? Его дед из Питера, который практически никогда не выезжает в Москву, холодный, почти чужой. И его супербосс… Маргарита Васильевна, с которой он мог говорить на любые темы, спорить, смеяться, видеть неподдельный интерес в ее глазах. Они были словно два разных мира и Тимур даже не мог предположить, что они окажутся знакомы, но она назвала деда по фамилии. И тот обернулся. И в глазах у него было что-то … Тимур не мог понять… словно он увидел призрака. Страх? Не совсем, но страх там точно был. И еще восхищение. Но это и не удивительно. Марго восхищались многие.

– Рита, – коротко кивнул он. – Ты…

– Рита умерла, – легко ответила она, поправив манжет светлого пиджака. – Марго.

Она стала рядом с ним и посмотрела вдаль.

– Ты… хорошо выглядишь, – выдохнул он, не поднимая глаз.

– Я теперь всегда хорошо выгляжу, – ответила Марго. – Старею красиво под прицелами камер. Они помолчали.

– А знаешь, Баталин, я даже рада, что тебя встретила. Я хотела тебе кое-что сказать.

– Да? Я тоже. Я виноват перед тобой. Очень виноват, Рита. И не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь это простить.

– А, совесть.. Да, Олег. Можно стать генералом, можно добиться чтобы на тебя смотрели с уважением и страхом другие, но нельзя забыть, чего это стоило самому и нельзя забыть, что уважать-то собственно себя и не за что.

– Я боялся тебя когда-либо встретить. И много раз представлял как это будет, – он сжал руки за спиной, будто их нужно было держать.

Марго чуть склонила голову, как будто слушала не его, а музыку за спиной – струнный квартет играл что-то пронзительное, слишком красивое для этого вечера.

– А я не боялась. Потому что знала: ничего уже не будет. Ты сделал свой выбор. Один раз и навсегда. И теперь уже не имеет значения, что бы ты ни сказал. Я могла бы тебя простить за то, что ты лишил меня жизни и дочери, но я никогда тебя не прощу за то, что ты лишил Дашу матери. Поэтому, Олег, живи сам со своими монстрами, что душат тебя каждую ночь. Я ведь права? Ты плохо спишь. Это заметно.

Тимур не дышал. Слова Марго были не громкими – но в каждом была спрятана какая-то важная правда из прошлого, которой он никак не мог понять. Получается, его дед – не железо. Его дед – человек, который однажды предал и потом сам сломался, но сделал вид, что все в порядке и все по уставу.

«Я могла бы тебя простить за то, что ты лишил меня жизни и дочери. Но я никогда не прощу за то, что ты лишил Дашу матери».

Эта фраза будто прорезала внутри что-то старое. Что-то, что Тимур всегда чувствовал – но не умел назвать. Он смотрел на деда, как на чужого. И впервые – как на человека, которого… жаль. Даша – это его мама, а его бабушка умерла, когда мама была еще ребенком. И вдруг Тимура захлестнули понятые слова: “Ты лишил меня жизни и дочери. “ Всю жизнь он думал, что бабушка умерла, когда мама была ребенком… А теперь выходит – нет. Бабушка жива. Все это время была в одном городе с ним.

– Ты хотела мне что-то сказать… – дед растирал за спиной руки, пытаясь утихомирить нахнунывшие эмоции.

– Да.

– И что же это?

– Что ты дурак, Баталин. Иметь такого внука, как Тимур, – и встречаться с ним два раза в год! Да ты хоть знаешь, какое это удовольствие просто разговаривать с ним и следить за ходом его таких взрослых размышлений? Ты хоть знаешь, как это – наблюдать, когда Тимур берется за неподъемную задачу и находит ей решение? Ты не знаешь, как это смеяться с ним над дурацкими шутками или разговаривать о различиях поколений. Это ж надо додуматься! Выгнать собственного внука в тот момент, когда он дал тебе шанс рассказать ему правду. Нет, правда, Олег, ты дурак. И даже не спорь.

Они снова замолчали. Ветер шевельнул подол ее платья. Где-то среди столиков кто-то засмеялся, группа гостей поднимала бокалы за курс выпуска 2000 года, а Тимур сидел оглушенный тем, что сейчас понял и всем, что не было сказано вслух.

Он не вышел из тени. Только прижал руку к груди, словно хотел что-то удержать внутри. Потому что сейчас это «внутри» начало двигаться, распирать грудь и ему показалось, что не хватает воздуха.

Маргарита Васильевна. Марго. Его супербосс. Женщина, которая верила в него, которая смеялась над его шутками, давала сложные задачи, смотрела так, как будто он ей нужен.

Она – его родная бабушка. И она жива. А он… Он даже не догадывался. Мир качнулся, по земле прошла невидимая трещина. Все, что он знал о своей семье и о себе, оказалось только верхним слоем. А под ним – правда. Горькая. Настоящая. Живая. Такая, про которую безопаснее молчать.

С другого конца края появился старый друг из окружения Марго, тот самый Евгений Петрович, с которым Тимур несколько раз пересекался в редакции.

– Марго! Какая удача, что ты здесь! Идем скорее! – Евгений ПЕтрович смело подошел к ней, словно не замечая присутствия генерала рядом.

– О, мой старый друг как всегда в центре событий. Иду! – улыбнулась Маргарита Васильевна.

Она еще раз обернулась на деда и, так и ничего не сказав больше, растворилась среди людей с бокалами.

Когда Марго ушла, Тимур еще долго смотрел на деда из своего укрытия, но так и не смог себя заставить к нему выйти.

Сквозь открытые двери он увидел, как в зале сперва потух и вдруг вспыхнул свет. Кто-то из ведущих громко и с восторгом объявил:

– А сейчас, дамы и господа, для вас поет Макс Рейнер!

Реакция была мгновенной. Люди зашумели, захлопали, потянулись ближе к сцене.

Тимур обернулся. Как такое могло быть? На таком приеме и сам Макс Рейнер?

На сцену вышел артист, на концерты которого билеты раскупали за пару часов. Без громких фанфар. В простом темном костюме, с зачесанными назад волосами, с пронзительным взглядом и лицом человека, который никому ничего не должен. Он не улыбался. Он не играл в светского героя. Он просто встал у микрофона – как будто не для того, чтобы понравиться, а чтобы сказать то, что хотел. Ему не нужны были поклонники и это считывалось в каждом движении и взгляде. Какая раница с человеком, спина которого до сих пор маячила у края террасы.

Тимур чуть подвинулся, чтобы рассмотреть что происходит на сцене, не забывая про фикус, который продолжал прикрывать его с другой стороны. С первого ряда на подиум вышел начальник Военной академии и горячо обнял артиста. Кто бы мог подумать, что эти два таких разных мира могут как-то между собой пересекаться и даже соприкасаться? И вдруг… Начальник академии назвал самую эпатажного рокера-звезду братом. Что?! У нормального генерала с такой должностью и привычкой жить по уставу мог быть братом Макс Рейнер? Резкий, непредсказуемый. Из тех, кто не ищет одобрения и не терпит фальши. Не дает интервью, не работает в дуэтах, избегает глянца. А если и дает интервью, то такие после которых точно летят с должностей чьи-то головы. Такс Рейнер, которым Тимур восхищался за умение держать внутренний огонь, не давая ему взорваться, но достаточно показывая, чтобы все понимали: не подходи, а иначе сгоришь… Слишком много открытий для одного вечера. Тимур сидел в растеряности и думал о том, что в жизни, все часто бывает сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Глава 30. Быть мамой взрослого ребенка

Я не могла найти себе места. То садилась, то вставала. Сначала на диван, потом на край кровати, потом на подоконник. Как будто в комнате ни одно место не принимало меня, ни одно не помогало успокоиться. Несколько раз я прокручивала в голове советы Эмина. Он пытался мне помочь и подсказывал, как лучше выстроить разговор с сыном, а я от этого еще больше чувствовала себя предательницей, понимая, что по-прежнему скрываю от обоих самое важное. Эмин принял правила игры и перестал просить созвониться по видеосвязи, но мы оба понимали, что наше виртуальное общение давно вышло за рамки дружеской болтовни. Я так страшилась снова его потерять, когда правда обнаружится в своем неприглядном виде.

Мысли вернулись к сыну и я попробовала подобрать слова. Руки дрожали, но не от страха, а от волнения и желания все сказать правильно. Как будто от слов зависит, сможет ли он простить мне годы молчания. Захочет ли понять?

Я попробовала улыбнуться и представить как скажу ему: Знаешь, Тимур, я должна сказать тебе правду. Твоя бабушка, помнишь, ты спрашивал о ней? Так вот, она – жива. И это – твоя супербосс! Натянутая улыбка сползла с моего лица и я безвольно опустилась на кровать.

А может написать ему письмо? Со мной ведь сработали дневники.

“Ты всегда дочитываешь все до конца”, – в голове возник мамин голос и мурашки пошли по телу, а вслед за ними разлилось тепло. Она помнила каждую деталь обо мне и понимала меня лучше, чем даже я сама.

Я открыла ноутбук – хотела написать, но слова так и не шли в голову. Я знала: любое письмо – это маленькая капсула времени. Вложишь не то – и оно долетит не туда. Хотела бы я просто обнять сына, как раньше, когда Тимур был маленький и еще верил, что я всегда права. Что мама знает лучше. Что мама – не человек, а непробиваемый защитный купол. Как оказалось сложно найти слова для взрослого сына.

Иногда я даже скучала по тем временам, когда он не мог уйти, хлопнув дверью. Когда всё было понятно – где боль, где обида, где «помыть руки». Я знала своего сына слишком хорошо и боялась его реакции.

Мерцание ноутбука сменилось черным экраном и я закрыла ноутбук. Достала тетрадь. Написала первые слова и поняла, что все не то. Вырвала страницу и скомкала. Как сказать взрослому сыну то, что скрывала столько лет?

В этот момент я услышала щелчок от поворота ключей во входной двери. Милена или Тимур? Сейчас мне бы хотелось услышать ровный голос девушки сына.

Шаги – быстрые, тяжелые. Дверь хлопнула сильнее, чем обычно. Он даже не поздоровался, не крикнул, что дома. Что могло случиться?

– Тимур? – Я вышла в прихожую.

Сын стоял, не снимая кроссовок, с рюкзаком наперевес, будто не собирался задерживаться. Лицо – закрытое. Взгляд – острый.

– Привет, – буркнул он, не глядя.

– Что случилось?

Он молчал. Перекинул рюкзак на плечо, прошел мимо. Я пошла следом, не зная – остановить или дать выговориться.

– Ты с приема? Все прошло нормально?

Он остановился у холодильника, налил себе воды. Выпил залпом. И только потом обернулся:

– Ты знала?

– О чем?

– Не притворяйся. – Голос у него был ровный, но слишком холодный.

Я почувствовала, как внутри все сжалось. Никакого письма уже не будет. Только теперь стоило понять что именно узнал сын. Вся правда, которую я хотела упаковать в аккуратные абзацы, вышла из-под контроля. Я сделала шаг в сторону сына.

– Тимур… я правда хотела с тобой поговорить. Просто не знала, с чего начать.

– С чего начать? – он горько усмехнулся. – Может, с того, что моя бабушка не умерла?

Я не ответила. Только кивнула. Он видел – мне тоже плохо. Но это не облегчало.

– Странное чувство, когда всю жизнь прожил со знанием, что твоя бабушка умерла, а дед-вдовец женился во второй раз. И тут вдруг случайно узнаешь, что она жива и, более того, – ты у нее работаешь.

Я снова кивнула, понимая его чувства.Он отвернулся, прошел к окну. В груди у меня начало жечь – тревога, вина, глупая надежда, что он хотя бы не хлопнет дверью и даст мне сказать.

– И ты все это время знала?

– Да. Точнее, не совсем.

– Почему ты не сказала?

– Я всегда считала, что она умерла. По крайней мере для меня. Мне так сказали в детстве. Она же просто исчезла из моей жизни. А мне было около шести, я не понимала, что случилось.

Я заметила, что у нас обоих мокрые глаза. Только у меня – от сожалений, а у Тимура – от ярости.

– Я не знала всей правды. И смутно помню тот день. Отец сидел в кресле и долго молчал, прежде чем сказать: "Мама уехала навсегда. Мама умерла. Мы будем жить сами, как настоящая команда." Я тогда попросила позвонить ей. Мне было шесть. Я не знала, что такое смерть. Он погладил меня по голове и сказал, что это невозможно. Потом достал старую плюшевую игрушку и сказал, что я могу обнимать этого мишку, когда мне будет особенно не хватать ее и захочется кого-то обнять. Я поверила ему.

Тимур покосился на мою полку с коллекцией плюшевых медведей. Он дарил мне их на разные праздники, потому что “мама любит плюшевых медведей”. А теперь я и сама вспомнила почему их любила.

– И ты никогда не задала вопроса? Тебе же не всегда было шесть.

– Три года спустя или около того… она вдруг появилась. Я была напугана и не понимала что происходит. И задавала тот же вопрос, что и ты сейчас. Отец сказал, что для моего блага будет лучше считать, что она умерла. Потому что она бросила меня. Отказалась от собственного ребенка.

– Этого не может быть!

– Не может, но тогда я в это верила. Если бы не сканы ленинградского дневника незнакомки, я бы сама не узнала правду.

– Не понимаю, как ты могла не рассказать такое. Как можно скрывать. Она же не прокаженная! Умная, интеллигентная, яркая. Я бы мог гордиться такой бабушкой. А ты не дала мне шанса узнать ее.

– Я боялась.

– Чего? – Он почти крикнул. – Что я не справлюсь?

Я кивнула.

– Что это ранит тебя также сильно, как ранило меня.

Он отвернулся, провел рукой по лицу, потом по затылку, ударил по стене и снова посмотрел на меня.

– Мам, я взрослый. Мне двадцать. Я все это время считал тебя единственно верным маяком в жизни. А маяк мой оказался с приколами. Единственный человек, которому я верил безоговорочно! И этот человек солгал мне в самом важном…

– Я не лгала, – я сказала это неуверенно, и сама же услышала фальшь.

– Не лгала? – Он хмыкнул. – Ты говорила, что мама меня не предаст. Что мы друг у друга навсегда. Что я должен все тебе рассказывать. А ты сама? Все это время она могла быть рядом с нами. Не знаю, осознаешь ли ты, насколько она клевая. Но с самого детства у меня была только ты и никого больше.

– Она была рядом. По-своему. И она не предавала. Просто… меня саму обманули.

– А ты с радостью подхватила семейную эстафету вранья и как достойная дочь своего отца скрыла от меня существование родного человека. – он взволнованно водил взад-вперед по волосам, словно это могло помочь успокоиться.

– Сегодня мы встретились с ней впервые с того времени, – я достала из кармана помятую фотографию, которую сегодня не выпускала из рук весь день и передала сыну.

Тимур сразу обмяк.

– Как такое могло случиться в нашей семье?

– Жизнь, как она есть.

Тимур поднес фото ближе к лицу, как будто пытался распознать в чертах незнакомой женщины знакомый поворот подбородка, линию носа, привычку заглядывать через глаза прямо в душу.

– Я должен был сразу догадаться, – тихо сказал он. – У нее взгляд такой же. Только спокойнее что-ли. У тебя в глазах вечно какая-то буря, хоть ты и пытаешься казаться спокойной. А у нее – настоящий штиль.

– Потому что она уже все прошла. А я только учусь плавать.

Тимур аккуратно положил снимок на стол – как нечто слишком важное, чтобы просто сунуть в карман.

– Я не знаю, что чувствую, – честно сказал он. – То ли злость, то ли облегчение. Я столько лет жил с дыркой на месте семьи. Считал, что наша линия оборвана. Что у меня никого нет, кроме тебя. А теперь… получается, у меня есть бабушка. И она мне нравится, я бы сказал, мы с ней дружим.

– Мы справимся, Тимур. Мы заново построим все. Пусть поздно и она не придет на твои утренники, но она будет рядом во время вручения диплома. И во время свадьбы. Я нежно коснулась виска сына и он не стал убирать мою руку. Очевидно, он еще злился, но уже не обвинял меня.

Тимур поднял усталые глаза:

– Ты врала, дед врал. Люба тоже знала?

– Да.

– Прекрасно. Просто семейный заговор.

Он сел на подоконник. Как в детстве – когда хотел сбежать с уроков или когда под соседскую машину попал кот из подвала. Только теперь в моем сыне не было детской печали, а была злость от накренившейся оси его мироздания.

– Хочешь знать правду до конца? – Я села напротив. – Она помогала нам как могла. Даже на мою фабрику, как оказалось, меня устроила она. Я никогда не понимала почему Кирилл Павлович так отнесся ко мне. Оказалось, он ее друг с молодости. Странно, да? Я же знала, что он из Питера, но никогда не провела параллель.

– Это, конечно, плюс в его карму, но все равно он мне никогда не нравился.

– Тимур…

– Что, Тимур? Надо было просто с самого начала мне все рассказать, тогда не было бы этой всей ерунды.

– Надо было. Но я не смогла. Ни тогда, ни вчера. Я все еще учусь быть мамой взрослого сына. А это, поверь, сложнее, чем выучить таблицу Менделеева в темноте.

Лицо Тимура чуть смягчилось:

– А где Милена? Она еще не приходила?

– Я думала, она с тобой на приеме.

– Как бы я ее туда провел? Вход строго по пригласительным. И я был в шоке, когда случайно услышал там разговор одного хорошо знакомого генерала и своего шефа.

– Как ты сдержался?

– Не знаю. Видимо, первый шок. В такое сложно поверить. Потом просто ходил по улицам и не понимал, что теперь делать. Телефон отключил, а Милена несколько раз набирала. Хотя мы еще днем договорились, что раз я занят, она поедет к подруге. Они не виделись несколько месяцев, но я думал, она уже дома. Несколько раз набирал, а телефон недоступен.

– Что могло случиться? – испугалась я. Тимур снова набрал Милене и не услышал гудков. Пролистал сообщения в телефоне.

– А вот, она написала, что останется сегодня у подруги, заговорились допоздна.

– А это нормально у вас? – Я внимательно посмотрела на Тимура.

– Не знаю. Наверное, – неуверенно пожал плечами сын.

– Тимур, что-то меня смущает это…

– Мам, не перекладывай с больной головы на здоровую. Тебя сейчас смущать должно совсем другое. Мы с Миленой доверяем друг другу.

Тимур больше ничего не сказал, но я вдруг словила себя на мысли о том, что быть мамой взрослого ребенка – значит уметь слышать даже в тишине. И я услышала. Но мне не понравилось то, что я услышала.

Глава 31. Когда тень падает с другого лица

Утром я проснулась рано и никак не могла заставить себя встать, хотя обычно сразу бежала заваривать себе кофе. Я услышала, как в двери повернулся ключ. Один щелчок – и внутри у меня что-то отозвалось тревожным эхом. Я легко узнала Милену по привычным звукам. Вот она закрыла дверь, повесила куртку на крючок. Задвинула ботинки под полку. Тихо прошла на кухню. Тимур тоже услышал ее шаги и выглянул из комнаты.

Я лежала и прислушивалась к звукам нормальной жизни. Когда люди вместе, когда они доверяют друг другу. Но где-то внутри меня застыло иррациональное предчувствие чего-то дурного. И даже приглушенный смех молодежи не смог меня убедить в том, что все хорошо. Минут через десять не в силах справиться с необъяснимой тревогой, я накинула халат на плечи и вышла тоже на кухню.

В квартире запахло поджаренным хлебом. Когда я вошла, Милена стояла у плиты и оживленно что-то рассказывала моему сыну, перебрасывая яйца со сковородки на тарелку. Тимур сидел за столом, чуть улыбаясь кончиками губ. Он уже успел побриться и выглядел бодро, но взгляд был не такой как раньше. Я понимала, что он по-прежнему мыслями в своем открытии, и оно не отпускало его даже во сне.

– Доброе утро, – сказала я, стараясь говорить как обычно, словно ничего не случилось.

– О, здравствуйте! – Милена повернулась. – Я не разбудила вас? Вчера заболтались с подружкой, не дозвонилась Тимуру, и решила не ехать так поздно через город. Мало ли что. Подумала, что ты, Тима, не станешь возражать, я помню, что ты всегда за разумный подход во всем, – она послала моему сыну улыбку и я подумала, что меня перестало смущать эта старнная форма имени моего сына.

– Дарья Олеговна, а может и вы хотите тосты? – она говорила быстро, живо, с легкой светской интонацией. На ней по-прежнему была та же одежда, что и вчера, но волосы были чисто вымыты и собраны в небрежный хвост. Она мне показалась какой-то другой, чем обычно. Хотя я не исключала, что за эти дни и ночи другой как-раз-таки стала я сама.

– Все в порядке, – ответила я, присаживаясь к столу. Поем позже. Как Ксюша?

– Отлично. Вы не поверите, она выходит замуж! – Милена рассмеялась и закусила губу. – Мы полночи болтали. У нее, конечно, заморочки, как у всех, но я за нее очень рада.

Я кивнула. Внутри что-то отозвалось, как будто я слушаю реплику, которую уже где-то слышала. Может быть, в каком-то фильме. Она как будто ждала этого вопроса и поэтому так быстро и радостно ответила. Неужели это теперь мой крест? И я буду сомневаться теперь в каждом лишь на основании того, что столько лет привыкла жить во лжи? Но мне правда показалось, что фразы и интонация были слишком гладкими. Чересчур органичными. А настоящая радость, настоящая близость – они всегда чуть-чуть неловкие, немного кривоватые, как сама жизнь.

Тимур допивал чай и что-то листал в телефоне. Было видно, что он не до конца здесь. И Милена это чувствовала.

– Тима, ты с нами?

– Извини, Милена. Переписываюсь с Мэтом. Он в шоке от той правды, свидетелем которой я стал вчера.

На секунду она застыла. Рука с чайником повисла в воздухе, как будто тело не успевало за привычными действиями. Тимур был сосредоточен на переписке, но мне показалось странным, что Милена была такая сдержанная, словно старательно контролировала каждое свое движение. Я проследила глазами за движениями ее рук и словила себя снова на мысли, что она наливала чай как-то медленно, слишком аккуратно, будто старалась не расплескать и жидкость, и что-то внутри себя. Я заметила, как она поставила чашку – бесшумно, с избыточной осторожностью. Как ставят хрупкие вещи в доме, где не хочется разбудить кого-то. Или что-то.

На кухне пахло тостами, кофе и вдруг мне показалось что я услышала нотку чужого парфюма. Не того, что я привыкла чувствовать от Милены. Вскользь, как намек. Возможно, у меня обострилась чувствительность или просто началась паранойя. Я боялась, что скажу что-либо лишнее, не сдержусь и разрушу счастье сына. Но ничего не могла с собой поделать.

– Необычный запах. Я раньше не слышала от тебя такого парфюма.

– Это не парфюм. Ксюша – у нас та еще штучка. Она даже гель для душа берет в парфюмерных магазинах. Я тоже утром отметила, что это что-то очень модное, но название не запомнила.

– Конечно, – я выдохнула с облегчением. – Пригласи Ксюшу как-нибудь к нам. Тем более она тоже замуж собирается. Вы же сможете дружить семьями.

– Мам, хватит. Вы уже семьями с тетей Ларисой надружились. Не надо никого никуда приглашать, а на выходные у нас будет чем заняться. Я написал своему супербоссу, что все знаю, и мы с ней вчера переписывались полночи. Мне пока сложно назвать ее бабушкой и мы договорились, что я ее буду звать Марго, но на эти выходные я планирую пригласить к нам в гости ее.

Милена переводила взгляд с Тимура на меня и обратно. Тимур словил ее руку и притянул к себе на колени.

– Вот такие у нас новости. У меня есть бабушка и она – главный редактор самого модного женского журнала.

– Ух ты, – только и выдохнула Милена. И я подумала, что вчера Тимур ни слова не сказал о журнале мамы, но именно это он выделил для нее. Для Милены. Мне это не понравилось. Неужели он тоже заметил ее интерес к такому?

Я даже не уверена, действительно ли услышала напряжение в ее голосе или мне это показалось. Если бы я сказала это вслух, я бы точно выглядела сумасшедшей. Но почему же эти странные мысли по-прежнему не отпускают меня? А может, это просто попытка увести себя от реальной проблемы? Может Тимур вчера был прав? Как бы то ни было, мне бы все-равно хотелось от Милены больше поддержки для сына. Но я гнала это все, боясь стать похожей на тех ненормальных мам, что уничтожали девушек сыновей.

Я попыталась сосредоточиться на словах Тимура, который пересказывал Милене увиденную на приеме сцену между дедом-генералом и своей неожиданно появившейся бабушкой. Было странно даже думать о возможности диалога между моими родителями. Но, если верить Тимуру, отец так и не забыл ее, сколько бы ни старался ставить всем в пример свою новую жену Любу. В этот раз я произнесла эту обыкновенную для моих мыслей фразу с нескрываемым удовольствием и подумала, что так и не впустила на место мамы чужую женщину, хотя отец и настаивал.

– Ты шутишь? – рассмеялась Милена, и я ее смех вернул меня к реальности. Вот моя кухня: на ней мой сын и девушка, которую он выбрал. Они смеются, им хорошо и они сами решают как поддерживать друг друга.

– Сам в шоке, – сказал Тимур. – Но у нас теперь новая глава семейной саги.

– Вау… – только и выдохнула она. – Ну теперь многое стало понятно.

Я ждала, что она скажет, что именно стало понятно. Но Милена не уточнила. Потом они заварили новый кофе и Милена снова залилась подробностями встречи с подругой. Смеялась. Шутила. Чуть слишком оживленно, как мне показалось. Иногда паузы между ее словами казались выверенными – будто она играла роль, которую выучила накануне.

Я пыталась себя остановить. Не быть этой матерью, которая во всем видит подвох. Но тело меня не слушалось – я почувствовала, как сжимаются плечи, как замирает дыхание при каждом новом ее жесте.

– Ой, – сказала она, вдруг вспоминая. – Мне же сегодня на занятия надо. Побежала в душ и собираться.

– Ты же приняла уже душ у Ксюши, – не удержалась я.

– Точно, – рассмеялась Милена, девичья память. Говорят, с возрастом проходит.

– Хорошо бы, люди только такое забывали, да, мама? —Тимур перевел на меня взгляд и я поняла, что он еще немного злится.

Сын увлек Милену к ним в комнату и молодежь начала собираться на занятия наперегонки. А я осталась в комнате одна и решила с самого утра поделиться своими мыслями с Эмином.

Я была уже вся в нашем маленьком уютном выдуманном мире, где могла быть по-настоящему искренней и не скрывать своих мыслей и страхов, даже, если они мне казались не совсем нормальными. Но звонок мобильного резко вырвал меня оттуда. На подоконнике под полотенцем вибрировал мобильник Милены, а из комнаты доносился громкий голос моего сына, который снова что-то эмоционально рассказывал Милене.

Я могла сдержаться и вернуться к переписке с Эмином. Могла крикнуть Милене. Но я не сделала ни того, ни другого. Я вскочила, осторожно взяла в руки вибрирующий мобильник и дрожащими пальцами набрала вместо кода в телефоне дату рождения Милены. Насколько я узнала девушку, это было самым вероятным. И код подошел. Ладони стали влажными и пальцы чуть скользнули по экрану. Нажала на значок ответа и замерла в нерешительности. Я понимала, что перешла черту и теперь оставалось лишь идти до конца, поэтому заслышав взволнованное мужское “Алло, Милена”, включила громкую связь и услышала, как на всю квартиру разнесся чужой голос.

– Это не Милена, – ответила я.

– А кто? Где Милена? Почему вы ответили вместо нее?

– Я мама ее жениха. А вы кто?

– Что?! Какого жениха, если я ее муж!

Я подняла глаза и увидела в открытом проеме глаза своего сына, у него из рук вырывалась Милена с диким лицом, как будто я держала не телефон, а взведенную гранату.

Глава 32. Пепел после взрыва

Моя рука все еще дрожала. Я прижимала ее к груди, будто это могло что-то остановить – боль, стыд, гнев, все сразу. Все сгорело. Слова, доверие, смех – все вспыхнуло за секунду, и теперь остался только пепел. Хотя на столе по-прежнему стоял ее недопитый кофе. Лежали резинки для волос и смешная ложка, которую Тимур ей подарил сразу после переезда. Всего лишь ложка, такая мелочь… ложка для мороженого. Тимур знал, что ей нравятся именно такие. Все эти мелочи – как маленькие, забытые жесты любви, теперь казалось, лежали обугленными. Мне стало невыносимо больно, и я подумала про сына и то, что должен сейчас чувствовать он. Тимур так и стоял посреди комнаты, словно отказываясь верить в то, что произошло. Дверь приоткрылась и за сыном появилась Милена. Я впервые смотрела на нее совсем по-новому и теперь так явственно видела все, что раньше пыталась в ней оправдать. Она сделала шаг в сторону моего сына.

– Тим… пожалуйста… ты не знаешь, через что я прошла. Мы давно не вместе, но он… он не дает мне спокойно жить. Я пыталась… я правда пыталась все начать сначала. Здесь. С тобой.

Тимур не ответил. Даже не дрогнул.

– Я не хотела врать. Просто боялась, что, если скажу правду, все закончится еще до того, как начнется. Я знала, что ты не простишь. И не могла это все потерять. Много раз хотела тебе все рассказать… просто… все очень непросто, я запуталась, помоги мне.

Он отвел взгляд. Я видела, как у сына дернулся уголок рта, как будто он хотел что-то сказать – но язык не поворачивался. Только сжал кулаки.

– Ты могла сказать, – тихо, но четко произнесла я. – Сказать ему. Или мне.

Милена перевела на меня взгляд. В ее глазах застыла не злость, не обида – страх. Оголенный, рвущий душу страх потерять не только любовь, но и шанс вырваться из старой жизни в районном центре или общежитии с ржавыми кранами.

– Я выцарапывала это все ногтями, – прошептала она. – Я так старалась стать достойной. Я училась. Я хотела работать, только на работу без опыта и прописки никто не брал. И тут я встретила тебя.

Тимур молча развернулся и прошел мимо меня в мою комнату, я выскочила за сыном.

– Мам, я пока возьму у тебя, ладно? – он уже доставал купленный мною для поездки в Стамбул чемодан. Голос его был глухой, а в уголках глаз застыли слезы. Всего один звонок и все разрушено… как будто мы переключили канал и попали в совсем другое кино и не будет больше счастливого смеха за завтраками, всей этой суеты и нашей семьи. Все рухнуло и я боялась за своего мальчика.

– Тима, пожалуйста, – Милена схватила его за руку и этот жест отчаяния разорвал мое сердце.

– Тимур, поставь чемодан, вам надо поговорить.

Мой мальчик, такой большой и уверенный, такой сильный… сейчас он обмяк и сдулся, безвольно опустился на диван и поднял взгляд на Милену.

– Прости меня, пожалуйста. Мы сможем из этого вырулить, мы все сможем теперь.Она кивнула и посмотрела умоляюще:

– Ты притворялась.

– Да. Притворялась. Потому что если бы ты увидел меня настоящую – ты бы не захотел быть рядом. Ты бы никогда не выбрал такую как я. А я так хотела быть с тобой.

Он опустил голову и закрыл лицо руками. Одно движение. Как будто физически не мог больше видеть ее перед собой.

– Мне жаль, – прошептала Милена. – Правда жаль. Но я не жалею, что это было. Я была счастлива. Хоть немного. Хоть в этой лжи.

Он отвернулся.

Милена больше не сказала ни слова. Подошла к тумбочке, положила ключи и взяла сумку. Медленно. Почти торжественно. Как будто на сцене. Потом снова посмотрела на Тимура, будто надеялась, что он все-таки ее остановит.

Он не посмотрел.

– Ты не простишь, как будто сам идеальной. Да у тебя вся семья их сплошных секретов, вы все так живете, а виновата только я. Посмотри на мать – ты уверен, что она все тебе говорит? Ты уверен, что твоя семья так честна? Ты даже о существовании бабушки не знал!

Тимур не шелохнулся. Но я видела как больно сейчас моему сыну.

Она вышла из кухни в комнату. Тихо. Без скандала. Тимур взял чемодан и вошел туда за ней.

Я не знала, о чем они говорили. Временами из комнаты доносились крики, временами мне было слышно, что Милена плачет. Пару раз все затихало и я, глядя на ее любимую ложку на столе, предательски надеялась, а вдруг она сможет ему это как-то объяснить, вдруг он ее простит и мы снова будем жить как раньше, мы ведь семья, а в семье всякое бывает.

– Ты врешь! – сквозь дверь донесся голос, и это было самое страшное – не крик, а почти стон раненого.

Через два часа дверь открылась и я поняла, что все кончено. Тимур молча прошел вниз с чемоданом в руке, Милена шла за ним, опустив голову. Потом я слышала как хлопнула входная дверь, и захлопнулась от сквозняка форточка. Я видела из окна как они стояли внизу в ожидании машины, видела как Милена пыталась что-то сказать моему сыну и как он отказывался ее слушать. А потом чемодан исчез в багажнике желтого минивэна с шашечками, машина аккуратно тронулась и Тимур остался среди улицы один.

Смятая салфетка. И аромат кофе – все еще висел в воздухе, как запах после пожара. Когда уже ничего не горит, но дышать все еще невозможно. Все кончилось. Наша маленькая семья, которая уже почти стала настоящей оказалась насквозь фальшивой, а я так старалась стать идеальной свекровью. что просмотрела абсолютно все.Я смотрела из окна на сына. Он стоял минут десять, не меньше. Только теперь его плечи обвисли, будто он вдруг стал намного старше. Во дворе раздался сигнал и он молча уступил машине дорогу. Через несколько минут сын вошел в квартиру и мы оба замерли в этой новой тишине. На столе осталась ее кружка.

Тимур держался изо всех сил, первый день он спорил, не верил, сомневался, хотел вернуть. Второй день, он провел, закрывшись один в комнате, а на третий я зашла к нему в комнату сама, так и не дождавшись, когда он выйдет за кофе. Мое тело болело в каждой клеточке, словно я потеряла часть самой себя. Я не спала уже три ночи, но и днем спасения не было. Взгляд все время натыкался на что-то что она любила или переставила или на что-то, просто связанное с ней. Оказалось, наша маленькая квартирка теперь просто до самого потолка была буквально напичкана воспоминаниями о той, чье имя мы больше не произносили.

Тимур старался держаться, но сильно осунулся, в глазах застыли непозволенные себе слезы. В первый день мы говорили с ним с утра и до ночи, второй он не хотел никого видеть. Она писала ему и умоляла простить и вернуть все. Он молчал, стиснув зубы и стараясь выдернуть ее из сердца. Я не знала как помочь сыну и войдя, просто присела на край пустой кровати. Тимур не смог заставить себя лечь в нее и скрутился под пледом на диване. Я провела рукой по голове сына, как в детстве, только тогда было понятно, как его спасти от разочарований, а сейчас нет.

– Мам, мне никто не нужен сейчас. Правда. Я кивнула. Не стала спорить. Но я видела, как сильно он хочет, чтобы кто-то вытащил его из этой тишины, где словно слышно как задувает в дом пепел.Он открыл глаза, посмотрел на меня, будто через стекло.

Когда я вышла из комнаты, у меня дрожали руки. Я знала, что не выдержу сама, если не дам ему кого-то, кто не будет задавать глупых вопросов. Кто просто выслушает его молчание.

Я написала Эмину. Он ответил почти сразу.

–Я волновался за тебя и плохо спал этой ночью. Ты не отвечала и почему-то я знал, что случилось что-то плохое.

– Не понимаю что делать дальше и больше всего боюсь, чтобы он не сорвался и не захотел ее вернуть. Потому что я сама уже готова все простить и забыть, лишь бы счастье вернулась в наш дом.

– Счастье… оно не может быть фальшивым. Не соглашайся на суррогат. Ты спрашивала, почему я больше так и не женился.

Я не знала, что сказать и боялась услышать ответ.

– Почему? – пальцы дрожали, когда я написала эти шесть букв.

Эмин долго не отвечал. А когда на экране загорелись его слова, я поняла, что дышу снова:

– Потому что все, что не настоящее – сгорит. Все, что держится на полуправде, отравит тебя медленно. Я не смог бы так. Я выбрал остаться один, но не стал строить дом из фанеры.

Я вытерла слёзы. Из фанеры. Как же точно. Как будто он говорил не только о себе – о нас всех. О моем сыне, который сейчас лежал на диване, вцепившись в плед, как в спасательный круг, обо мне, о моей матери. В нашей семье никому не удалось то, на что я надеялась для Тимура.

– Хотела бы я чтобы ты сам мог ему это сказать, – написала я.

– Уверена?

– Мы говорим с ним много о ней, о том, что случилось, но я не могу ему помочь, я сама привязалась и сейчас чувствую себя так, словно умер близкий человек. Может, с тобой ему будет проще обсуждать это все.

Я не ждала, что он сразу согласится, и сама уже боялась того, о чем попросила, но через пару секунд пришло сообщение от Эмина: – Дай мне его контакт и предупреди, что я хочу с ним поговорить.

Глава 33. Седьмая ночь

Тимур не спал уже седьмую ночь. Он лежал поперек дивана, не раздеваясь, так, как упал после долгой и пустой дневной поездки по городу. Новая машина стояла во дворе – сверкающая, ровно та, о которой он мечтал. Но мертвая, как он сам. Марго настояла, что это теперь ее право – делать подарки Тимуру. Право, которого она была лишена много лет. Я не стала возражать, между ними с Тимуром была необъяснимая связь, которая возникает просто, как будто так и должно быть. Нам не понадобились годы и долгие осторожные разговоры – мама просто вошла в нашу жизнь, и мне стало казаться, что так было всегда.

Она спокойно закатывала рукава домашней клетчатой рубашки, которая теперь хранилась в моем шкафу, вместе с другими ее вещами, мыла посуду на кухне, заваривала кофе и жарила яичницу. Мы говорили с Тимуром по очереди, боясь оставить его одного. Всего за неделю он похудел на восемь килограмм. Если бы мне сказали об этом раньше, я бы не поверила. У мамы шел выпуск журнала, ей присылали с работы на согласование страницы верстки, телефон звонил без умолку, но она включала беззвучный режим и держала Тимура за руку, разговаривала с ним о Милене, о том, как мы все просмотрели, о том, что ее Лера выяснила в Ярославле – и о том, чем теперь все это оказалось. А потом ночью я видела как она работала на ноутбуке над журналом до пяти утра и Тимур помогал ей. Я надеялась, что эта работа хоть немного отвлечет его и вернет к нормальной жизни. Но чуда не происходило.

Когда Тимуру позвонил Эмин, мы с мамой сидели вдвоем на кухне, так и не включив свет, хотя темнота давно опустилась на город. Я предупредила сына, сказала, что это мой друг, и он хочет его поддержать, что он тоже пережил тяжелое расставание когда-то, давно. Хотя только я знала – кого именно он тогда потерял. Я старалась забыть этот момент, когда убегала из Стамбула, сохраняя в себе тайну: жизнь маленького Тимура. Я не могла найти себе места, боясь, что их разговор станет пустым и банальным или наоборот приведет к раскрытию секрета, который я хранила столько лет. Теперь мне не надо было даже закрывать глаза, чтобы снова попасть в свой кошмар, когда меня всю поглощают зыбучие пески пустыни.

Сквозь закрытую дверь я услышала звонок, разорвавший тишину и почему-то сразу поняла кто это. Я почти видела, как за дверью Тимур привычным уставшим движением смахнул значок “ответить” вправо и поставил звонок на громкую, как делал всегда, когда звонили по работе. Но я уже предчувствовала, кто звонит и буквально вцепилась двумя руками в свою чашку с остывшим чаем.

Эмин заговорил первым и я растворилась в тембрах и краске его низкого забытого голоса. Двадцать лет я не слышала голоса, от которого всякий раз замирало мое сердце. Двадцать долгих лет… А теперь его звуки врезаются в поверхность стен моей квартиры, ставшей убежищем и пристанищем для нас с сыном. Дрожь родилась где-то внутри меня и пройдя сквозь солнечное сплетение вырывалась наружу. Я почувствовала как задрожали мои руки и как мама взяла их в свои теплые ладони.

– Привет, Тимур. Это Эмин. Ты не знаешь меня. И можешь сейчас положить трубку. Если хочешь.

Я вжалась спиной в кухонный диван и замерла в ожидании того, что будет дальше. Эмин продолжил, не дождавшись ответа.

– Но если не положишь – тогда просто послушай меня. Я живу за тысячи километров от тебя, я родился в другой культурной традиции, я никогда не смотрел в твои глаза и знаю тебя лишь по рассказам Даши.

Из комнаты не доносилось ни шороха, и я представляла как Тимур сидит в углу дивана, прикрыв глаза. Он всегда так делал, когда ему было плохо. С самого детства. Мои мысли прервал голос Эмина:

– Я знаю, как это – не спать семь ночей подряд. Думать, что восьмая ночь вернет все обратно. Но она не возвращает. А ты все ждешь, что откроется дверь и она войдет, смеясь, словно это была какая-то глупость и ты все себе напридумывал, и у вас все будет, как раньше.

Я услышала как они оба помолчали и почувствовала, как мама погладила мою руку.

– Но восьмая ночь не приносит облегчения, и однажды ты просто находишь в себе силы жить дальше. Тимур? Ты меня слышишь?

Эмин впервые назвал сына по имени и я задохнулась от невысказанной бури эмоций, жившей все эти годы у меня внутри.

Тимур едва слышно выдохнул:

– Слышу.

– У меня нет детей, не сложилось, но, если бы у меня был сын и он попал в такую ситуацию, я бы ему сказал: “Ты не обязан прощать мир за то, что он тебя предал – но ты обязан собрать себя заново и стать таким, о кого ложь будет разбиваться, как волны о камни Босфора.”

– Я не хочу никем становиться, я всю жизнь живу во лжи.

– Ты не первый, кто так думает. Я тоже не хотел. Я вырос в доме, где меня называли Эмин. Но иногда я думаю, что это просто звук, который мне дали, когда у меня забрали все остальное. Я до сих пор не знаю, действительно ли это мое имя. Моя правда умерла еще до моего рождения. Я видел, как на меня смотрели служанки бабушки Саиды, я замечал что-то, чего никогда не мог понять в глазах отца, я чувствовал неприятие от его жен и всю жизнь искал, кто моя мать. Но так и не нашел. Точнее нашел, когда уже было поздно.

– В этом мне повезло больше. Я точно знаю, кто моя мать и кем был мой отец.

– Расскажешь?

– В детстве мне хотелось, чтобы он мог забирать меня из садика и отводить на секцию борьбы, чтобы он мог поднять за шкирку драчунов из старшей группы, и они бы больше никогда не решились нападать на меня исподтишка. В детстве мне хотелось, чтобы он мог наорать на меня, если я вдруг тайно закурю, как это случилось со старшим братом у Димки. Дима – мой друг с детства. Но мой отец был просто лицом с фотографии, что стояла у меня на тумбочке.

Эмин помолчал, будто примеряя эти чужие, но до боли отзывающиеся слова на себя. Я никогда не думала, что мой мальчик так остро чувствовал нехватку отца. Мне казалось, что я смогла заменить ему все. Мне казалось, что умерший отец – это не его отсутствие, по крайней мере…

Но вот теперь, слушая глухой голос сына сквозь стены и дверь, я поняла – нет. Не смогла. И Марго поняла это тоже – я увидела, как мама едва заметно кивнула мне, будто поддакивала моим мыслям.

А Эмин вдруг заговорил тихо, ровно, как будто говорил себе много лет назад:

– Ты знаешь, Тимур… Иногда отец нужен не для того, чтобы учить, как быть сильным. А просто для того, чтобы быть рядом, когда приходит минута твоей слабости. Мы же не роботы. Мы имеем право чувствовать, думать, страдать… но из этого всего мы выходим сильнее. Эта боль не для того, чтобы нас уничтожить и сжечь дотла, а для того, чтобы выковать из нас сильных, нашедших свою истину, людей.

Тимур не ответил. Только тихий вздох донесся до нас.

– Скажи мне что угодно, – попросил Эмин. – Что ты сейчас хочешь больше всего? – Я хочу, чтобы она позвонила и сказала, что все это было шуткой.– Знаешь, сколько мне было лет, когда я думал тоже самое? Когда я ждал, что в двери нашей съемной квартиры повернется ключ и она войдет, словно и не уходила оттуда?

– Как мне?

– Почти как тебе.

– А теперь ты скажешь, что все проходит и завтра я не вспомню как ее звали?

– Нет, Тимур. Не все в жизни можно забыть. Если что-то было настоящим – оно не исчезает. Оно просто меняет форму. И с этим можно жить. С этим можно снова дышать – медленно, осторожно, но дышать. И однажды ты понимаешь, что правда – она не убивает. Она оставляет тебя жить, просто ты становишься другим.

Его голос звучал ровно – но в этой ровности слышалась дрожь, словно он говорил это не только сыну, но и себе. Я закрыла глаза и впервые за все эти семь ночей поняла, что мы все стоим на одной тонкой линии. И что, может быть, у нас еще есть шанс дышать. Втроем.

Я закрыла лицо ладонями, и Марго только сильнее сжала мои пальцы:

– Даша, они говорят с одинаковой интонацией. И одинаково ставят паузы. Кто он?

Мой язык словно онемел, я не могла ничего ответить, и просто тихо заплакала. А за стеной их голоса медленно тянулись друг к другу, как тонкие мосты, которые наконец кто-то решился достроить.

Глава 34. Манипуляции любовью

ГЛАВА 34. Манипуляции любовью

После Разговора с Эмином, сын стал спокойнее. Я не знала всего, в какой-то момент Тимур переключил звонок с громкой связи и сам стал говорить тише. Но я переживала из-за того, что он не спал уже неделю. Его сухие красные глаза не оставляли надежды на сон.

Я обернулась к Марго:

– Ему нужен хоть час сна. Иначе он просто сломается.

Мама не сказала ни слова, вытащила из кармана блистер и отломила одну половинку. Налила стакан воды и протянула Тимуру:

– Выпей, ты будешь спать эту ночь спокойно. Это крайняя мера, но в таких ситуациях сон важнее.

– Ладно, – Тимур не стал спорить.

Мама подошла к Тимуру и приложила ладонь ко лбу, как будто можно было измерить боль температурой.Я провела ладонью по его волосам – таким же жестким и темным, как у его настоящего отца. Марго догадалась, сомнений не было, но она поняла, что я не в силах говорить об этом и не возвращалась больше к теме Эмина.

– Хочешь чай?

Тимур не ответил, но она все равно ушла на кухню – и вернулась с теплым термосом. Поставила его на пол рядом с диваном. Рядом с термосом завибрировал телефон Тимура, высветив имя, которое звучало в нашей квартире теперь как приговор. Звонила Милена.

Последние дни казалось, что она успокоилась и оставила попытки поговорить. Она перестала строчить ему длинные простыни объяснений во все мессенджеры, но сейчас вдруг зачем-то снова звонила. Причин для общения больше не осталось, все проговорили, оставшиеся вещи, я лично собрала в коробки и Марго отвезла ей в съемную квартиру. История с ржавыми кранами – оказалась ложью, как и многое из того, что говорила Милена. Мамин журнал недавно писал про эти общежития – все там, как в гостинице. Родители – нормальные, тихие люди. Только бабушка не ее, а мужа.

– Не бери трубку, – закричала я, стараясь схватить его телефон. Но было поздно. Он поднес телефон к уху. Несколько секунд было тихо – только тяжелое дыхание. А потом я услышала отзвук ее голоса – слабый, словно простуженный, но намеренно мягкий, чуть сиплый, будто она плачет давно:

– Тим… Ты слышишь?

– Чего тебе надо? – Его голос был ровный, но я знала этот тон – внутри он уже раскалывается.

– Ты же знаешь… ты же знаешь, что я не могу одна… Я думала, что смогу, честно… Я уезжала к родителям… но вернулась… мне тут никто не нужен…

Тимур молчал. Я видела, как он сильнее сжал одеяло.

– Ты спишь? Ты спал? – прошептала она. – Прости. Я просто хотела попрощаться… Я так устала… так устала…

Он сжал зубы:

– Что ты несешь?

– Не ругайся. Я не хочу больше. Понимаешь? Не хочу жить. – Голос чуть зазвенел, как леска. – Ты не будешь со мной. Ты не простишь. Я знаю. А без тебя – не вижу смысла. Ты всегда знал, что я слабая… Я вот сейчас смотрю – все такое красивое… Теплое… И кровь… Она такая теплая, Тим…

– Милена! – Он резко сел. – Ты где?

– Ты не успеешь. Просто… я хотела сказать, что ты был всем. Всегда был. Я никого не любила, кроме тебя. Прости, что сломала тебя. Прости, что не смогла стать другой ради тебя.

Тишина. Тимур задышал чаще – так он дышал только в детстве, когда задыхался от страха.

– Скажи маме… пусть тоже простит меня, она у тебя хорошая…

Я не услышала что Милена сказала дальше, потому что Тимур молниеносно выскочил в коридор и через минуту уже несся по лестнице вниз к машине.

– Он знает адрес квартиры? – мама отбивала ритм красными ногтями о термос, который подняла зачем-то с пола.

– Она написала ему пару дней назад, что сняла квартиру, ты же сама ей отвозила туда вещи.

– Сняла за его деньги.

– Это теперь не важно.

– Сперва попросила привезти ноутбук и побрякушки, что он ей подарил, а потом решила, что ей ничего не надо и хочет уйти. Нелогично это, Даша.

– Я волнуюсь за него, да и за нее, черт ее подери!

Вдруг мы обе посмотрели друг на друга и термос выскользнул у Марго из рук:

– Я же дала ему снотворное! Он вырубится через полчаса прямо за рулем.

Мы бежали наперегонки, перескакивая по три ступеньки. Машина мамы стояла прямо у подъезда. Я запрыгнула на сиденье, схватила телефон и заорала в трубку:

– Сыночек, остановись, тебя накроет в любую минуту и ты уснешь прямо за рулем, мы дали тебе очень сильное снотворное.

– Я знаю Милену, она сделает, что сказала, я ждал и боялся этого все дни, поэтому и не мог спать.

– Набирай ее мужа или кто еще у нее есть в этом городе. Кто может доехать быстрее.

– Мама!

– Набирай немедленно! И остановись на ближайшей парковке, Марго сядет за руль, мы почти догнали тебя.

– Я не могу ждать! – голос сына трещал, как провода на морозе. – Если я сейчас остановлюсь – все! Она одна там!

– Тимур! – Я заорала в трубку так, что Марго вздрогнула за рулем. – Если ты сейчас заснешь – ты не спасешь ее, ты убьешь себя!

– Я не засну… еще не засну, мам… – Он дышал в трубку – я слышала, как у него рвется горло. – Найди скорую! Вызови!

– Уже! – Марго схватила мой телефон прямо с панели и быстро ткнула в экран. – Где адрес? Даша!

– Петровская, тридцать два! Второй этаж, квартира шесть! – я почти выдохнула это шепотом.

– Держись на связи! – крикнула я сыну. – И первая парковка, первая обочина, слышишь меня?!

Марго жала на газ, как будто перед нами пустая трасса.

– Только бы не отрубился.

– Мам… мы же успеем… – прошептал он. – Я набрал ее мужа. Он ближе, должен быть там через пару минут. Номер, который он старался забыть сейчас мог спасти ей жизнь. Если тот парень успеет первым.В этот момент мы увидели его машину – мигалки аварийки, чуть кривая линия на обочине. Тимур сидел внутри, уткнувшись лбом в руль, дверь наполовину открыта. – Беги! – Марго ударила тормозами, я выскочила первой. Схватила его лицо, холодное, небритое, черные ресницы дрожат.

– Только бы не было слишком поздно. Она должна жить, мама!

Я вытерла слезы и обняла сына на заднем сиденье. Марго оставила свою машину на парковке и села за руль на место Тимура.

Я вызвала скорую, пришлось немного приврать. Сказала, что я ее мама. Иначе бы скорая не поехала.

Утром наберу знакомому следователю, – бросила на нас взгляд через плечо мама.

– Зачем?

– Вне зависимости от исхода событий, вы же понимаете, что вам будут шить доведение до самоубийства и придется потаскаться по органам.

– Только бы она была жива, – повторял Тимур и я словила себя на мысли, что и сама не переживу, если с ней что-то случится.

– Жми на газ, если можешь.

Марго ловко маневрировала между машинами и ускорялась, где было возможно. Тимур снова набрал на номер мужа и растерянно посмотрел на меня:

– Он на месте… Она все-таки… – Он не смог договорить – только закусил губу и сжал мой локоть так, что я едва не вскрикнула.

В ответ мои пальцы сжали его ладонь. Мы подъезжали к ее дому и где-то за окном уже горели синие проблесковые маяки скорой, а мне казалось, что эта восьмая ночь вонзается в нас, как нож.

Но если еще можно успеть – я должна верить, что утром все будет иначе. Где-то рядом выл сиреной город – но мне хотелось верить, что эта сирена – не прощание, а шанс.

Глава 35. Лицом к лицу

Дверь квартиры была лишь прикрыта. В прихожей стоял густой запах дешевых духов, пыли и чего-то еще – липкого страха, если бы он умел пахнуть. Мы втроем вошли почти молча. Тимур первым увидел на столе сложенный пополам белый листок, который выделялся на темном дереве стола, словно чужая злая насмешка.

Он развернул его, и я сразу узнала этот ломаный, нарочно старательный почерк Милены:

"В моей смерти прошу винить Тимура Л. – он знает, что сделал. Пусть теперь живет с этим.""Я больше не могу так жить. Тимур постоянно унижал меня, говорил, что я – никто и звать никак. Угрожал выгнать меня на улицу, на помойку, где и подобрал меня, как он выражался. Он отнял у меня всё, даже смысл бороться. А я ради него предала мужа. Прошу все, что останется, все мои вещи передать моему мужу – он всегда был рядом, только он меня любил по-настоящему."

Я почувствовала, как леденеют ладони. Слова врезались в меня так же, как и в сына – я видела это по тому, как Тимур вцепился в этот клочок бумаги.

– Господи, Милена… – выдохнула я. Я подозревала, что она способна на грязные игры, но не думала, что зайдет так далеко. Сзади Марго шумно втянула воздух сквозь зубы.

– Ну и стерва, – процедила она. – Знала, что делает.

Тимур не ответил. Он стоял, сжав записку так сильно, что казалось, бумага вот-вот хрустнет и порвется.

Я шагнула к нему, хотела коснуться его руки, но в этот момент из темноты коридора выплыл он – муж Милены. С опухшими глазами, в мятой футболке, с перегаром, который забивал весь остальной запах. Он посмотрел на Тимура и ухмыльнулся:

– Ну че, нашел? Видел? – в его голосе было что-то звериное. – Читал? Вот теперь все честно, понял? Теперь плати.

Тимур сунул бумажку в карман, но муж Милены заорал:

– Куда? Положь на место улику!

– Ты что, сам тоже в этом участвовал? – спросила я и сама удивилась, как тихо это прозвучало.

Он даже не посмотрел на меня. Только подошел ближе к Тимуру:

– Ты думаешь, она одна это придумала? – он зловеще хмыкнул. – Она умная, но детали мы вместе продумали. Не соскочишь!

– Тварь!

– А что? Ты ж телок таких любишь – чтобы можно было верить, спасать. Вот и спасай теперь. Или будешь сидеть за нее.

– Ты больной, – глухо сказал Тимур. – Теперь сумма удваивается. Кто тебя просил скорую вызывать? Я же тебе сказал, что рядом и уже еду сюда. Зачем было их вызывать? Решил упечь девочку в психушку?

– Сволочь!

– Прошу без оскорблений, но теперь раз была скорая, точно сядешь, так могли бы договориться. В принципе…, если сильно постараться, то можно и сейчас еще сговориться, просто дороже выйдет. Ну шо, герой? Думал ты умный? Вот и считай – сколько стоишь теперь.

Тимур бросился на него так, что тот даже не успел договорить – кулак сына ударил точно в скулу, и я услышала хруст. Муж Милены выругался, но не упал – схватил Тимура за плечи, толкнул к стене, замахнулся в ответ.

Я кинулась было между ними, но Марго перехватила меня за локоть:

– Не лезь!

Она сама шагнула ближе, как старая рысь – глаза ее блестели, рука сжалась в кулак, второй она оттолкнула меня за спину.

Муж Милены заорал:

– Ты че, сучонок! Думаешь, раз баба рядом – не трону?!

Он ударил Тимура в живот – так, что тот согнулся, но тут же поднял голову, глаза у него были такие, что я поняла: остановить его уже нельзя.

– Сынок! – я сорвалась с места, но Марго зашипела:

– Пусть! Пусть выместит все!

Тимур вцепился в воротник этого мерзавца и вжал его в стену. Обои за его плечами зашуршали, где-то под ними хрустнула старая штукатурка. Мужчины глухо дышали друг другу в лицо – я слышала их хриплое сопение и пару глухих ударов, когда кулак Тимура снова нашел челюсть противника. Муж Милены пытался бодаться, но явно сдавал – под весом Тимура он съезжал по стене, как мокрая тряпка. Он согнулся – но только чтобы получить следующий удар – локтем под подбородок. Я даже не поняла сначала, что Тимур умеет так бить – быстро, без лишних криков. Тот захрипел и попытался размахнуться, но Тимур перехватил руку, выкрутил ее за спину, прижал лицом к стене:

– Говори! – тихо сказал мой сын. – Ты сейчас все скажешь. Кто придумал? Зачем?

Как он сейчас похож на своего отца. Перед глазами почти физически всплыла картина: Эмин тогда так же резко отдернул гопника от меня – я была еще девчонкой, одна, поздний вечер, чужой район. Все то же движение – резкое, тихое, без лишних слов. Краем глаза я заметила, что мама включила диктофон.

– Скажи еще раз, что я ее довел! – Тимур снова треснул его об стену. – Скажи! Скажи, урод!

– Тимур! Хватит! – я дернулась, но Марго опять не дала. Она только кивнула мне:

– Пусть кончит это сам.

Я смотрела на сына и впервые видела в нем что-то от его настоящего отца – эту глухую ярость, силу и жесткость, от которой меня бросало в дрожь.

– Скажи! – Тимур рычал ему прямо в лицо. Муж Милены уже не боролся – только выл сквозь разбитые губы:

– Деньги! Мне нужны деньги! На нас! На нее! На меня! Понял?!

– И из-за этого ты позволил ей убить себя?

– Она аккуратно, только там, где не опасно резала. Но зато зрелищно, фотки видел? Она тебе отправила.Тимур резко оттолкнул его – тот сполз на пол, сел под стеной и зажал нос, из которого текла кровь.

Сын отступил, весь тяжело дыша, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

Муж Милены зашипел, пытаясь дотянуться до Тимура локтем, но тот не дал ни сантиметра свободы – снова еще сильнее прижал запястье к лопатке, опустил голос почти до шепота:

– Да ты че… – прохрипел тот, извиваясь. – Мы ж просто хотели… ты же богатый! Ты же лох!

– Повтори. Кто придумал? Ты или она? Кто еще в доле?

Тимур дернул его чуть резче, и я слышала, как хрустнуло что-то в суставе. Марго даже не моргнула, когда хрустнуло в плече у того. Она смотрела на это, как на уборку мусора. Муж Милены взвыл, но слова пошли сразу:

– Она сама! Она сама сказала! Я только за… только помог!

– Зачем? – Тимур не повысил голос ни на грамм. Он дышал ровно, лицо было почти спокойным, только взгляд – холодный, как сталь.

– Деньги! Ты ж платишь! Ты ж дурак! Она же знала, что ты ее не бросишь… Скорая – это лишнее было, слышь?! Все сдурил ты!

Тимур разжал хватку так резко, что тот рухнул на колени и тут же сжался, держась за плечо.

– Ты думаешь, я хотел так? Она сама! Я ради нее все! Я же ее люблю! Мы ж семья!

Я шагнула ближе, только сейчас заметив, что Марго стоит рядом с телефоном у уха:

– …Да, полиция. Приезжайте побыстрее, пожалуйста. Да, все спокойно. Пока.

Она убрала телефон и посмотрела на меня:

– Все спокойно? Скажи еще раз, Дашенька, что твой сын сам не справится. – Она хмыкнула и переслала запись на несколько резервных номеров.

А Тимур просто посмотрел на меня и сказал глухо:

– Я больше не дам им это провернуть. Никогда. Прости, что привел в наш дом такое.

Я подошла к нему и обняла за плечи. Он не оттолкнул.

– Все. Слышишь? Все. – сказала я ему в волосы, хотя знала: ничего еще не кончилось. Все только начиналось.

А Марго наклонилась к этому жалкому куску под стеной и процедила сквозь зубы:

– Попробуй еще раз тронуть моего внука. Я тебя в землю закопаю – без всякой записки.

Когда все закончилось и мужа Милены увели в наручниках, мы втроем шли по лестнице – медленно, будто за спиной осталась не просто грязная квартира, а целый кусок жизни, который пора выдрать с корнем и сжечь. Тимур шел первым – прямой, злой на себя и весь мир, но я видела, как у него дрожат руки.

Марго закрыла за нами дверь так, словно ставила печать: назад хода нет.

Я услышала внутри себя тихий хруст – мой сын больше не тот мальчик, которого можно спрятать за словами. В нем есть сила – темная, острая, страшнее тех, кто пытался нас сломать. И это уже не остановить. Больше он не позволит никому нас обидеть, но и наивным он больше тоже не будет. Я пока не понимала, хорошо это или плохо.

Мы вышли на улицу. Воздух резанул горло, как холодная вода. Я только вдохнула и рухнула на переднее кресло. Через полчаса мы были в своем подъезде, где прямо на перилах у нашей квартиры сидел Мэт. На спине – рюкзак, в руке – пластиковый стаканчик кофе. Взгляд: как у кота, который смотрит на мышей.

– Так-так… – протянул он, лукаво прищурившись. – Кто-то гостей совсем не ждал? Потом скользнул взглядом по Тимуру:

– Ну ты даешь, бро. Вид у тебя… будто ты стену снес. Что за шоу я пропустил?

Тимур только фыркнул и похлопал его по плечу. Мэт спрыгнул с перил и перегородил Тимуру путь:

– Я мчался его спасать, а он оказывается не особо и нуждается.

– Извини, Мэт, но сегодня – я спать. Вообще не ясно, как я не вырубился еще. Видимо, так адреналин сработал. А ты остаешься в хорошей компании, правда, мам?

Я ответила сыну улыбкой и открыла ключами нашу квартиру, а про себя подумала, сколько времени понадобится, чтобы и стены забыли о том, кого мы впустили в свой дом. А я еще настаивала, чтобы Тимур на ней женился. Звонкий голос Мэта вернул меня к происходящему прямо сейчас:

– Подожди, Тим, поспишь потом. Если тебя спасать не надо, то у меня дело есть.

– Мэт, давай завтра. Только не знаю, где мы тебе постелим.

– Я домой сегодня поеду, – включилась в разговор Марго. Диван освобождается, так что, как говорится: “Добро пожаловать!”

– Вот это я понимаю. Но я же не просто так примчался. Поездка Тимура в Новогрудок не прошла даром.

Тимур обернулся и нахмурился:

– В смысле?

– Я про бабулю. Елена Васильевна. Видел бы ты, как она изменилась после твоего визита. Куда-то уходит, о чем-то думает, что-то шепчет себе под нос. Фотографию твою попросила скачать. У меня аж мурашки.

Он ткнул пальцем в Тимура:

– Я вот что подумал… Не хочешь со мной по бабулечкам московским прогуляться?

– Мэт, ты нормальный?

– Я тут пару ее однокурсниц нашел – живы, здоровы, тут у вас в Москве. Глядишь и вспомнят что-нибудь, не дает мне покоя наше с тобой совпадение по ДНК.

Он развел руками, будто это было самое логичное предложение в мире:

– Ну так что? Погуляем по бабулечкам, узнаем, откуда ноги растут у твоей восточной крови и кто нам еще родня. А то с дедом все понятно – теперь давай с бабками разберемся!

Марго прыснула смехом, а Тимур смотрел на Мэта так, будто впервые за вечер собирался рассмеяться: – Ты псих.

– Ну дык! – гордо вскинул подбородок Мэт. – Зато родня. А родню, как говорится, не выбирают.

Глава 36. Звонок в дверь

В моей жизни столько произошло за последние недели, что из зеркала теперь смотрела на меня совсем другая женщина. Она была свободнее, увереннее, легче и отчего-то красивее. Не знаю как так вышло, но правда, которой я боялась десятилетиями вышла на свет и вместо того, чтобы уничтожить мою жизнь, она наконец освободила меня и подарила ощущение мира с собой. То чувство, которое было для меня недоступным. Я провела рукой по волосам и спокойно заправила прядь за ухо так, как это делала мама. Мы оказались похожи даже в мелочах и теперь мне это нравилось.

События с Миленой поставили точку в истории и исцелили меня и Тимура. Мы по-прежнему иногда говорили о ней, но теперь только с точки зрения того, как мы оба могли это все просмотреть. Мама вернулась к работе и последние дни была сильно занята. Мэт гостил уже пару дней. Они с Тимуром, словно гончии шли по следу старой тайны, о которой я догадывалась, но не знала наверняка. В это утро они снова поехали на встречу с очередной однокурсницей Елены Васильевны времен ее учебы в Москве. А я решила, что пора собирать вещи. Приближалось время, когда в Стамбуле зацветали тюльпаны.

С того момента, как я купила себе тур, казалось, прошла целая жизнь и я больше не было той Дашей, что раньше. Общение с Эмином стало немного другим с тех пор, как он несколько раз набирал Тимуру. Сын сильно повзрослел за это время и теперь рассказывал мне не все, но я чувствовала, что происходит что-то неподвластное мне.

Я вздохнула и открыла шкаф. Тишину квартиры в этот момент нарушил звонок в дверь. Я никого не ждала и открыла с уверенностью, что встречу какого-нибудь работника ЖКХ. Свет? Газ? Что-то явно будут проверять. Но проверяли в этот раз меня. И это была не просто проверка, а еще один экзамен, устроенный жизнью. Хотя казалось, что все свои уроки я наконец прошла.

На площадке стояла Лариса. С мокрых прядей волос стекали капли дождя, без макияжа и с припухшими глазами. Я знала, что она плакала, мы слишком хорошо знали друг другу, чтобы не понять с первого взгляда, что происходило с другой. Рядом с Ларисой стоял чемодан. Мы вместе его выбирали, когда Лариса с девочками уезжала в отпуск. У Павлика тогда был какой-то срочный проект на работе, а Лариска заявила безапелляционно: детям нужно море. Я помнила, как сама посоветовала ей взять бежевый. Спокойный цвет не будет привлекать внимание: все-таки она ехала одна с детьми и без мужа. Мне тогда тоже хотелось ощутить босыми ногами пенную прохладу морской воды, но как назло у Кирилла Петровича выдалась серьезная командировка и мне пришлось остаться работать. Хотя это не до конца правда. Даже если бы я могла уехать по работе, я бы все равно осталась тогда дома. И Лариска то знала. Когда я зашла к ним, и Павлик проворчал что-то про отпуск через два месяца и зачем нестись одной на край света, Лариса вдруг начала уговаривать меня поехать. Павлик смотрел с надеждой, он всегда переживал за Ларису и девчонок, волновался, когда был не рядом с ними и я понимала, что ему будет спокойнее, если мы поедим вместе, но я твердо сказала, что не могу. Сослалась на работу. Как давно это было, а память по-прежнему хранит простые ничего не значащие бытовые сцены.

Я не стала впускать Ларису и просто держала руку на двери, как будто только это не давало мне сорваться во что-то острое и колкое, что подступало изнутри. Но я не поддалась и спокойно сделала шаг из квартиры, притронулась к знакомому чемодану. Это было совершенно бессмысленно, но я зачем-то сказала:

– Правильно, что тогда красный не взяли, как уговаривала продавец. Хороший, солидный чемодан. Качественный… столько лет служит.

Лариска кивнула и отвернулась к окну. Так мы и стояли пару минут молча. Несколько раз она собиралась с духом и словно пыталась взять побольше воздуха, чтобы что-то сказать, но потом словно сдувалась.

Наконец Лариса не выдержала, она словила мой взгляд и будто скороговоркой выпалила:

– Даш, я не за прощением. Мне просто больше некуда пойти.

– А ты точно не перепутала дверь?

Лариса слегка склонила голову. Ни обиды, ни просьбы в ее глазах не было. Только усталость.

– Наверное, перепутала, – тихо сказала она. – Слишком давно никуда не стучалась.

Я не знала, что ответить. Мы обе привыкли быть сильными. А сильные не заходят без приглашения. И не стучатся без уверенности, что их впустят.

– Где девочки?

– У мамы. Не хотят меня видеть.

– Вечный конфликт “отцы и дети”. Декорации меняются, костюмы становятся современнее, а сюжет остается прежним.

– Не совсем.

– Что случилось? Почему ты с чемоданом? Где Павлик?

– Павлик дома.

– А ты?

– А у меня дома больше нет.

Она попыталась усмехнуться, но получилось неловко. Как будто чувство иронии подвело ее.

Я не стала задавать вопросов. Никаких «я же говорила». Лариска, будь на моем месте, обязательно бы воспользовалась этим правом сильного. Обязательно бы напомнила, что все предсказывала и знала заранее, чем все закончится.

Так мы и стояли вдвоем с открытой нараспашку дверью в мою квартиру. Только я, она и этот чемодан, как молчаливый свидетель между нами. Я взялась за ручку чемодана и вкатила его в свою прихожую, мимоходом бросила взгляд в зеркало и поняла почему Лариса выглядела такой смущенной. Она больше не узнавала меня, я только что это поняла.

– Фен в ванной, высуши голову, а я пока сделаю нам кофе. Или тебе лучше чаю?

– Все равно, что сделаешь.

Я пошла на кухню и заварила кофе, мне теперь было не все равно и я точно знала что хочу.

Мы сидели уже почти час и видели как на город опускается вечер. Кофе остыл, но мы по прежнему держались за аккуратные чашки, подаренные мне Кириллом Павловичем на 8 марта. Кажется, это все было в прошлой жизни. И Лариса тоже была из прошлого. Но я не торопила ее.

Лариса заговорила о важном внезапно и словно невзначай. Я даже не сразу поняла, о чем она. Вот мы только сидели и обсуждали вкус новой конфеты, что выпустила фабрика после моего ухода. Она была уверена, что я попробую, но я даже не знала, что все-таки выпустили. Потом Лариса вертела в руках тест ДНК Тимура, который так и остался лежать на столе. Было странно, что она не задает вопросов об отце моего сына. Я знала, что Лариса сразу сообразила что к чему.

– Я тогда… уволилась не просто так. С прошлой работы. С той, где меня считали восходящей звездой, а потом выгнали в один непрекрасный день. Помнишь как мы познакомились?

Я мысленно перенеслась на двадцать лет назад. Я уже работала на фабрике и у меня совсем недавно родился Тимур. Я тогда еще не знала, что Кирилл Павлович и фабрика возникли в моей жизни благодаря маме, но была уверена, что шефа мне послало само небо. Лариска гуляла с двумя одинаково красивыми рыжими девочками. Они тянули маму в разные стороны, а я сразу заметила, что той не до прогулок. У меня были с собой конфеты. Тогда еще люди спокойно угощали чужих детей, не боясь, что это неправильно воспримут.

– Ты спросила у меня, что случилось… Помнишь?

– Помню. Мне показалось, что ты вот-вот расплачешься и держишься из последних сил в присутствии девочек.

– И я тебе, незнакомому человеку, рассказала, что рассчитывала на повышение после декрета, а меня уволили.

– Да, помню.

– Я тебе не все тогда рассказала. Точнее не совсем все. Меня действительно подставили и запустили слухи. Но правда была в том, что девочки росли и все больше становились похожи на моего шефа, а не на Павлика. И когда я привела их в садик, оказалось, что воспитательница дружила с женой директора с моей работы. Она рассказала подруге, и та устроила ему такой скандал, что почти что выставила.

– Просто на основании того, что у тебя девочки похожи на ее мужа? В таком возрасте разве можно точно угадать?

– Не знаю. Но ему оказалось проще выставить меня. Без объяснений. Без разговоров. Даже не подумал куда я пойду и что буду делать. А ты помогла.

– И мы стали дружить, у Тимура появилась крестная, мы вместе начали работать на фабрике. Двадцать лет спокойной размеренной понятной жизни.

– Ты знала, что у меня был роман с Кириллом?

– Что?! С Кириллом Павловичем?!

У меня задрожали пальцы. Я поставила чашку слишком резко, и она зазвенела о блюдце. Мир на секунду покачнулся – словно я, сидя в театре, вдруг заметила, что кулисы упали и мне стала видна не только сцена, но и все неприглядное закулисье.

– Вот теперь снова узнаю Дашу. Просмотрела все прямо у себя под носом. – усмехнулась невесело Лариса. – Я думала, ты понимала из-за чего я так бесилась. Я же все для него делала, а он при любой возможности оказывал внимание тебе. А за вот этот сервиз, – она повертела в рука чашку с кофе, – я ему чуть голову не открутила. Это уже было верхом цинизма. Я все терпела годами. Не ради карьеры. Наверное, мне просто хотелось чувствовать себя нужной. У Павлика всегда была одна любимая – его работа, а мне хотелось восхищения, комплиментов, внимания… Я думала, он уйдет от нее. Он обещал.

Я сидела ошарашенная этой свалившейся без предупреждения новостью. Тимур что-то говорил что Кирилл Павлович подвозил ее часто. Но я думала, он к нам просто тепло относился. Но как же просмотрела это все его жена?

– А Марина Сергеевна?

– Она и сейчас ничего не знает, – отмахнулась Лариса. – Хочешь – расскажи. Только, знаешь… она тебе не поверит.

Лариса вдруг рассмеялась – коротко, без радости. И со стуком поставила чашку:

– Я сама навела ее на ложный след. Первой подсказала, что ее муж слишком внимателен к тебе. Сказала, что даже подарки тебе вручает. Хотела, чтобы она ревновала к тебе, а не ко мне. И у меня получилось.

Я прижала ладони к чашке – она остыла, но форфор все еще держал тепло.

– Так вот откуда эта ее вечная недоброжелательность… Я думала – просто я ей не по вкусу. А ты сидела рядом и подливала масло. Гениально, Лариса. Просто гениально.

– Да я не оправдываюсь, – бросила она резко. – Я знаю, кем стала. Но если ты думаешь, что я тогда была счастлива, ты ошибаешься. Я жила в вечной тени. В надежде, что вот-вот… И знаешь, что самое болезненное? Он действительно тебя любил. Просто как-то по-другому совсем, по-своему. Если бы такое было возможно, я бы сказала, что как-то по-отечески. Хотя никогда не могла понять в чем дело.

– Хватит, – я поднялась, словно воздух стал тяжелее. – Не надо теперь еще и это.

Она молча кивнула и отвернулась к окну.

На стекле в свете включенной лампы было отражение нас обеих. Две взрослые женщины, пережившие свою молодость в разных иллюзиях. Я больше не злилась. Только смотрела на эту сцену, как на кадр фильма, финал которого я уже предполагала. И, пожалуй, впервые была готова отпустить прошлое.

Я снова взяла чашку и покрутила в руках.

– Ты хоть представляешь сколько стоят эти чашки? Уверена, что ты не удосужилась посмотреть ни на клеймо на обратной стороне, ни загуглить стоимость.

– Нет, не знаю, конечно. Мне просто очень нравится этот сервиз. Во-первых это память о Кирилле Павловиче, а он был неслучайным человеком в моей жизни, и мы действительно дружили. А во-вторых это подарок от мамы.

– В смысле "от мамы"? Мама у тебя умерла еще в детстве, а такие сервизы стали выпускать только в последние годы. И я сама видела как он входил в твой подъезд с этим подарком. Потом у Тимура спросила, он все подтвердил. Тимур в этом вопросе был моим союзником, ему, как и мне, не нравилось внимание шефа к тебе.

Я достала с полки журнал и открыла на колонке редактора. Провела ладошкой по глянцевой бумаге:

– Это моя мама. Прости, что тоже не говорила тебе всей правды. Она не умерла. Но это долгая история. Она дружила с Кириллом Павловичем, у них в молодости была одна компания, они вместе читали стихи и пели песни под гитару на квартирниках в Питере.

– Что?! С Кириллом? С Кириллом Павловичем?!

– Он же не всегда был директором, у него тоже была молодость.

Я собиралась уже отнести чашки в мойку, но вдруг спросила:

– Как Павлик узнал?

– Он не знает про Кирилла.

– Тогда не понимаю.

Лариса снова взяла в руки результаты теста ДНК Тимура и покрутила в руках:

– Небось Дима подарил.

– Да, на день рождения.

– Дурацкий подарок. Как вообще такие вещи можно дарить?!

Я внимательно посмотрела на Ларису:

– Твоим девочкам он тоже подарил?

– Идиот! И он и его подружка недоделанная! Надо же, увлеклись генеалогией, вот бы своей и занимались. Так нет, надо всем в районе этот дурацкий тест подсунуть!

– Я никогда даже подумать не могла…

– Что рыженькие веселенькие девочки-хохотушки не могут быть дочками угрюмого долговязого Павлика?

– Правда, никогда. Как он?

– Плохо. Сказал, что лучше бы я его убила. А теперь он жизнь прожил и оказывается, у него нет детей. Ничего нет.

Кофе остыл окончательно. Город за окном шумел гудками машин и троллейбусов. Лариса сидела за моим столом, сушила волосы моим феном и держала в руках мою чашку. Но я знала – она больше не зайдет туда, где было мое сердце. Дверь открылась только для человека, который попал в сложную ситуацию. Для подруги она закрылась навсегда. А я открывала для себя новую дверь и пока не понимала, что меня ждет за ней.

Глава 37. Стамбул

Мне пришлось купить новый чемодан. Старый увез Тимур, когда вывозил вещи Милены. Я даже не спросила – вернут его или нет. Пусть остается там, где и все то, что мы вычеркнули из дома и своей жизни. Чемодан закрытой главы, назвала для себя его я и пошла выбирать другой.

Этот новый – мой. Чистый, без чужих отпечатков. "Белый, непрактичный", —как сказал бы мой отец, "слишком яркий", – сказала бы его Люба. „Вульгарно яркий“, – фыркнула бы Лариса. Но сейчас они все молчат. Я впервые выбрала сама и для себя, не оглядываясь на шепот чужих голосов в своей голове.

Ключ повернулся в замке, и я на секунду задержала ладонь на ручке. Тимура не было дома. Мы попрощались утром: он умчался с Мэтом к своим расследованиям. А я впервые не переживала, что осталась одна.

Таксист помог загрузить чемодан в багажник. Пока машина выезжала со двора, я поймала свое отражение в боковом зеркале – незнакомая женщина с прямой спиной и спокойным лицом. Мне понравилось, как она смотрит в окно.

А за окном все было по-старому – тот же магазин у дома, спешащие люди, сосед снова выяснял с каким-то въехавшим во двор чужаком, у кого больше прав на парковку. Только внутри меня больше не было той старой Даши, которая всегда боялась что-то потерять. Теперь я знала: все, что нужно, всегда со мной вне зависимости от обстоятельств.

Самолет был заполнен, но я заранее зарегистрировалась и выбрала место у окна. Впервые за много лет я позволила себе смотреть вниз, на облака, на крошечные города и реки. Я раньше всегда боялась видеть, как далеко отрываюсь от земли.

В моих воспоминаниях жил Эмин – его руки, голос, взгляд, в котором я видела себя ту, что могла быть свободной, если перестану цепляться за старое. Он всегда был там, даже если я настойчиво отрицала эту мысль. Все двадцать лет: в те дни и ночи, когда я думала о нем и в те дни и ночи, когда я забывала: он все равно всегда был со мной. Я закрыла глаза и на вдохе будто бы отпустила все чужие голоса.

В самолете было тихо. Кто-то дремал, стюардессы шептались в хвосте салона. Я вдруг поймала себя на том, что мне больше не страшно возвращаться к нему – или к себе. Стамбул теперь не был точкой побега или обещанием новой боли. Он стал местом, где я могу быть честной. Я даже раздумывала, что возможно к концу поездки смогу сама позвонить Эмину и сказать: “Beaujour! Привет! Это я.” Он скажет, то, что скажет, но я не буду больше этого бояться. Я поступила так, как считала тогда правильным. Я верила, что спасала себя и сына, я боялась, потому что не понимала, что он сможет нас защитить. Только увидев как бесстрашно наш сын ринулся в квартире Милены на того ублюдка, я поняла, что Эмин смог бы тоже, но теперь было поздно об этом думать. Я не планировала искать себе извинений и оправданий. Я планировала просто жить дальше. И, как минимум, увидеть как хороши в Стамбуле тюльпаны весной.

Стамбул встретил меня ветром, цветущими клумбами и шумом улиц. Пустой номер отеля пах чистыми простынями и открытым окном. Я поставила новый чемодан у стены и поняла – мне не страшно.

Я впервые одна – и впервые дома. Теперь мой дом – там, где есть я.

Шум города доносился в номер, даже когда я закрыла окно. Чайки кричали где-то ближе к бухте, внизу кто-то ругался вполголоса, а потом сразу послышался смех, звон ложек о тарелки, аромат жареного мяса и свежих лепешек. Эти запахи рождали во мне картины нашего счастливого прошлого. Я рассмеялась, вспомнив как мы с Эмином однажды шли вдоль Босфора и я купила у уличного продавца горячий кукурузный початок. Я тогда была другая, глупая, счастливая… а потом все это куда-то исчезло. Почему я позволила себе стать такой? Почему столько лет провела, боясь выглянуть из своей раковины и подставить лицо ветру?

Я оглядела номер. Он был слишком большим для той стандартной брони, что я выбирала в заснеженной Москве. Слишком светлым. Терраса выходила прямо на море, на крыше справа лениво сидели рыжие кошки, прикрыв глаза.

В шкафу оказался белый шелковый халат. На столике – фрукты. Зачем фрукты, если я бронировала самый простой вариант – только кровать и кофе утром.

Я не смогу заплатить за это все. Едва сдерживая дрожь в голосе, мои руки набрали номер ресепшн:

– Простите, а вы не ошиблись с номером? Я… я заказывала обычный стандарт, а тут…

Девушка на том конце только мягко засмеялась:

– Все верно, мэм. Для вас сделали апгрейд. Вы ведь у нас впервые?

– Впервые, – расстерялась я.

– Тогда добро пожаловать. У нас сейчас акция для новых гостей от директора. Если что-то понадобится – просто дайте знать.

Щелчок – гудки. Я положила трубку и задумалась: в моей жизни просто так ничего не происходило. Даже если это всего лишь номер в отеле.

Телефон завибрировал и я ответила маме:

– Привет! Да, уже заселилась, извини, мне пока не очень привычно, что кто-то волнуется обо мне, но я освоюсь.

Разговор был простым и легким, я положила телефон на столик и вдруг заметила время – 11:11. Раньше мои числа были другими – 22:22, полночь, запоздалые мысли, страхи и желания, от которых я потом пряталась под одеяло. А сейчас – утро, светлый номер, чашка кофе и море за окном.

Я отпила маленький глоток. Кофе был терпкий, горячий, совсем не такой, как дома. Тут все было другим – шум воды внизу, мягкий гул далекого мотора в проливе или где-то за мысом. В Стамбуле море не молчит – оно говорит и зовет, как и двадцать лет назад. Только теперь я не отворачиваюсь.

Мой палец коснулся кромки чашки и я словила себя на мысли: может быть, все это – мой знак? Что пора не бояться, не зажимать голос, не ставить замки и не прятаться. Я открыла ноутбук и вывела на экран фотографию Эмина. Изменился ли он так же сильно, как я? Сможет ли он простить? Сможем ли мы выдержать друг друга теперь, когда больше некому лгать?

Я закрыла ноутбук, оставив фотографию Эмина висеть в углу экрана и решив, что напишу ему завтра. Где-то за ажурной перегородкой террасы кто-то тихо шевельнулся. Я слышала – там тоже кто-то сидел или сидела, так же, как я, с чашкой или бокалом, молча слушая воду и ветер. Мы не видели друг друга, но я почти чувствовала – этот кто-то так же не хочет спешить, так же пришел сюда, чтобы что-то отпустить или вернуть.

Телефон мигнул и я открыла сообщение от Тимура: «Мам, все ок. Мы с Мэтом нашли кое-что про его бабулю. Не волнуйся, позже расскажу, кажется начинается настоящий детектив».

Улыбка сама собой появилась на моем лице. Все ок. На этот раз я ему поверила. Тимур стал сильнее, в нем появилась целостность и жажда жизни. Я боялась, что та ситуация раздавит и сломает сына, но она наоборот помогла найти огромные скрытые в нем ресурсы. Мне еще никогда не было так спокойно за него.

Я открыла свой чемодан и достала единственную вещь из прошлого, которая перекочевала в мой новый гардероб. Через час я уже шла по набережной. Шум Стамбула обрушился сразу – ветер гонял запахи кофе и пряных специй, где-то за спиной женщина в цветастом восточном платье торговалась с продавцом за турецкую керамику. Кемаль – друг Эмина – двадцать лет назад объяснял мне, как правильно выговорить это слово: "чини". Тогда все казалось игрой, беззаботным языком чужого города, который я так и не решилась назвать своим. Сбоку мяукнула кошка, царапая пустой пластиковый контейнер. Я шла мимо уличных торговцев, мимо лавки с сушеными гранатами и горами сладостей, мимо чайханы с пластиковыми стульями, где мужчины курили и смотрели друг на друга так, будто никто никогда никуда не спешит.

Я не знала, куда иду. Просто шаг за шагом – туда, где пахло весной.Через пару кварталов я увидела первые клумбы с тюльпанами. Нежно розовые, красные, малиновые, почти черные бархатные лепестки, рассыпанные между струйками фонтанов.

Солнце било прямо в глаза, а ветер подхватывал мой бирюзовый платок, и я вдруг поняла: в эти минуты у меня нет ни прошлого, ни будущего – только этот цветок, этот ветер и этот город, который все еще любит меня, даже если я столько лет притворялась, что забыла обо всем.

И вдруг услышала голос Эмина в себе: “Твои глаза – как первые тюльпаны, раскрываются тогда, когда все уже решили, что весны не будет”. В этот момент я снова позволила себе весну.

Когда солнце клонилось к морю, я вновь оказалась в отеле и сразу же заметила букет тюльпанов на столе. Малиновые тугие бутоны, как я всегда любила, наклонились над столом. В тот день, когда мне казалось прошлое загнало меня в угол, я выбрала лучший отель. Мне захотелось их поблагодарить и я решила, что обязательно напишу самый лучший отзыв, хоть никогда и не пишу их обычно.

Фонари расцветили темное небо маячками света, я укрылась пледом и села на террасе. За перегородкой скрипнуло кресло или мне показалось. Возможно, там тоже кто-то сидел в темноте и слушал город. Я прикрыла глаза под этот шум и впервые за долгое время уснула не от усталости, а от спокойствия.

Глава 38. Дверь

Утро пришло тихо – солнце коснулось штор, я накинула халат и вышла на террасу с чашкой кофе. Ветер уже был теплый, море шумело где-то внизу. За перегородкой раздался мягкий звон – кто-то поставил чашку на столик. Мужчина. Я услышала, как он откашлялся и перевернул страницу. Видимо, что-то читает. Мы были почти рядом, нас разделяла лишь стена с ажурными вырезами витиеватых узоров.

Кофе принес умиротворение и уверенность: или сейчас, или никогда. Я вернулась в номер, открыла ноутбук и начала писать. Каждое слово было как шаг через все, что я прятала двадцать лет.

«Beaujour. Привет. Это я, Даша. Теперь ты понимаешь, почему я отказывалась от звонков и так и не прислала фотографию…»

Я написала Эмину все – без красивостей, без оправданий. Про страхи. Про то, как украла у него двадцать лет с сыном. Про то, что сказала мне его бабушка Саида, когда он был уверен, что меня приняли в семью. Про то, что испугалась, что наш сын повторит его судьбу и вырастет среди песков пустыни без матери. Про то,что боялась, что рядом с моим мальчиком окажутся суровые женщины и он не узнает тепла и моей любви. Про то, как старалась стать всем для Тимура, но у меня ничего не получилось. Про то, что больше не хочу убегать. И что даже если он никогда не простит, я хочу, чтобы он все это знал.

Я нажала «отправить» и долго смотрела в черный экран. Потом закрыла ноутбук… Вернулась на террасу. Солнце поднялось выше, чайки крикнули где-то над крышей. И я заплакала так тихо, что море под террасой шумело громче меня.

Не знаю, сколько прошло времени. Казалось, целая вечность. Я уже не слышала чаек, не чувствовала теплого ветра – только в какой-то момент поняла, что за стеной кто-то встал. Скрип кресла, тихие неторопливые шаги. Раздался еле слышный стук в перегородку. Я замерла. Мне было страшно и спокойно одновременно.

Я не знала, что между номерами была дверь. Она пряталась за лианами цветов, к ней почти не прикасались. Но она была – и теперь все зависело от меня: оставить как есть или повернуть ключ с моей стороны.

Я подошла ближе. Сердце стучало так громко, что я боялась, он услышит. На секунду мне захотелось убежать обратно, спрятаться под плед или снова налить кофе – сделать хоть что-то, только бы не трогать этот металл. Но пальцы уже легли на ключ.

По ту сторону двери кто-то тихо вздохнул. Не сказал ни слова – только выдох, как подтверждение того, что он тоже здесь, что он все слышал. Что мы оба знаем, кто за этой дверью.

Я медленно повернула ключ. Замок щелкнул, и тишина в комнате стала еще гуще, чем шум моря. Дверь не распахнулась – она чуть дрогнула, как будто ждала, решусь ли я сделать последний шаг.

Я приложила ладонь к теплому дереву, приоткрыла. Он стоял совсем близко. На секунду мне показалось, что я вижу Эмина таким, каким помнила двадцать лет назад: тот же взгляд – уставший и нежный, с той самой полуулыбкой, которую он всегда прятал. Только волосы чуть с проседью на висках.

Он тоже не сказал ничего. Просто шагнул вперед и остановился.

Между нами все еще была эта дверь – но она уже не могла нас разделить.

Я стояла так близко к нему, что слышала, как он дышит. Воздух между нами был влажный, соленый – тот самый запах Стамбула, который я когда-то любила и ненавидела одновременно.

Мы не прикасались – но я чувствовала и осязала его сильнее, чем если бы обняла сразу. Я выдохнула первая:

– Beaujour.

Мой язык прилип к небу. Я не знала, что он скажет. Годами я рисовала себе его гнев, обвинения, упреки. И готовилась, что он уйдет или обрушит все самое худшее на меня.

Но Эмин улыбнулся уголком губ – тем самым, почти юношеским движением, и кивнул.

– Beaujour, Даша.

Голос был хриплый, будто давно молчал. Он провел рукой по косяку двери, коснулся моих пальцев. Его ладонь была теплее, чем я запомнила. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал тихо:

– Я устал жить без тебя, Даша.

Он шагнул еще ближе, совсем вплотную – так, что мне пришлось поднять голову, чтобы не отводить взгляд.

– Ты не должна была мне ничего. Ты сделала свой выбор и мы оба с ним жили. Я тоже тогда испугался, я тоже не понял всего. И я тоже виноват. Хотя когда узнал про Тимура, мне хотелось одновременно убить тебя и носить на руках. Мне понадобилось время принять этот факт. Ты можешь снова закрыть эту дверь, – он кивнул на приоткрытый проем, где трепетали лианы, – но если оставишь ее открытой… я не отпущу тебя больше никогда.

Он говорил это тихо, почти шепотом – но я слышала каждое слово, как грохот в груди. И вдруг поняла, мы оба сейчас сказали правду – такую, какую никогда не смели произнести вслух.

Я коснулась его груди ладонью, почувствовала, как бешено бьется его сердце – и свое, в унисон.

– Я оставляю ее открытой, – сказала я. – И достала ключ из замочной скважины.

Он выдохнул – и в этом выдохе не было прощения или упреков. Там было только «наконец». Эмин наклонился ко мне, лоб к моему лбу – не целуя еще, не торопясь. Просто дышал мной – и я им. И все остальное перестало существовать: ни дверей, ни стен, ни времени. Только мы – живые и снова вместе.

Я не знаю, кто первый сделал шаг – может быть, мы оба. Я почувствовала его руки, они обвили мои плечи так крепко, что внутри меня что-то треснуло, отогревшись после долгой зимы. Я слышала, как он дышит – неровно, как будто тоже сдерживал слезы.

– Живая, – прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы. – Ты живая. Ты здесь.

Я только кивнула и прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его тепло проходит сквозь кожу – в кровь, в сердце, во все, что я пыталась когда-то запереть.

А дверь за нашими спинами медленно распахнулась шире – от сквозняка, от того, что стены больше не нужны.

Я услышала, как он тихо выдохнул – не слова, а просто теплый воздух, в котором было все: прощение, боль, благодарность, страх и то, что мы так долго не называли любовью.

Он посмотрел мне в глаза – близко-близко, так что я видела свое отражение в его зрачках.

– Эмин… Как ты здесь оказался? Ты же должен быть сейчас в Париже. Ты же сам писал, что у тебя студенты и …. Это ведь не может быть совпадением…

Эмин рассмеялся своим низким бархатом, от которого у меня всегда сводило где-то под ложечкой:

– Ты сама дала мне номер Тимура. Хоть и не рассказала кто он.

– Сын тогда нуждался в тебе и я была готова на все.

– Слишком много совпадений – я все понял. Тимур… он как-то сразу стал кем-то важным для меня. Мы стали созваниваться, разговаривать. Он рассказывал мне о твоем испуге, когда ты впервые увидела как он владеет приемами рукопашного боя. Я стал гордиться твоим сыном и впервые пожалел, что у меня нет детей.

Я боялась его перебивать и все думала, знает ли и Тимур то, что сразу поняла моя мать.

– А потом я между делом попросил у него фотографию семьи в его детстве.

– Я не поняла, зачем он доставал наш старый альбом и решила, что он хочет показать его бабушке.

– Он прислал вашу фотографию. Ничего не нужно было говорить.

– Я боялась, что ты можешь сделать, когда узнаешь…

– Ну… Давай не будем об этом, – усмехнулся Эмин и я подумала, что хорошо, что меня миновали эти события.

– А потом, когда я немного пришел в себя… вдруг понял, как много я пропустил. И еще мне стало страшно, что я могу потерять все еще раз.

Он замолчал, провел ладонью по моей щеке, как будто проверял, правда ли я настоящая:

– Я прилетел, потому что не мог ждать больше.

Я тихо рассмеялась сквозь слезы, сквозь все, что еще болело.

– Значит, ты следил за мной? Но как тебе удалось решить все с номерами?

– Не смейся. Я просто хотел быть рядом. Надеюсь, тебе понравились тюльпаны от Кемаля?

– Кемаля?! Вы что прилетели вместе? Вы до сих пор дружите?

– Нет, прилетел только я. Не знаю как ты выбирала отель, но ты забронировала тур в отель Кемаля. И когда я это понял, дальше все было просто.

– Неужели Тимур так просто все рассказал тебе?

– Сила рода. Мы знаем все на уровне тела, даже если у нас нет подтверждения. Мы просто знаем.

Я невольно улыбнулась сквозь слезы – так странно, так просто.

– Сила рода… – повторила я за ним и провела пальцами по его воротнику, будто убеждаясь, что это не сон. – Ты всегда так говорил.

Он мягко взял мою руку, поднес к губам, поцеловал костяшки пальцев – медленно, по одной.

– И ты всегда слушала, даже когда делала все наоборот, – он снова усмехнулся своим низким бархатом.

Я рассмеялась, но внутри все еще дрожало.

– А Тимур знает? Что ты здесь? Что ты – это ты?

Эмин отрицательно кивнул, не отрываясь взглядом от моего лица:

– Пока нет. Мы должны сказать ему это вместе. Такие вещи лучше приносить самому, а не через кого-то.

Я коснулась его щеки – под пальцами кололась щетина. Настоящий. Живой. Мой.

– Он все поймет. – Эмин сказал это твердо, почти по-отцовски. – У него твоя сила. И моя упрямость. Ему хватит. Нам хватит.

Я не ответила. Просто посмотрела на него так, будто могла все сказать без слов и мы оба знали: теперь между нами не останется ни одной стены.

Он прижал меня к себе и я услышала, как у него дрогнул голос:

– Beaujour, моя Даша. Мы дома.

Глава 39.Лед в апреле

Мы все еще стояли у распахнутой двери, когда кто-то тихо постучал со стороны террасы.

– Господа влюбленные! Можно? – раздался мягкий высокий голос. Кемаль. Он стоял с подносом: две чашки кофе, тарелка с фруктами и горячая турецкая лепешка.

– Если вы не возражаете, я решил, что вам нужен завтрак. Ну и… контроль ситуации, – он подмигнул Эмину. – Я рад, что для столь эпичного воссоединения вы выбрали мой отель. Двери дома Кемаля всегда открыты для друзей.

Я хотела что-то ответить, но рассмеялась раньше слов – просто тихо, по-детски, уткнувшись Эмину в плечо.

– Спасибо, Кемаль. Как всегда вовремя. – сказал Эмин, забирая поднос. И словно в шутку нарочито громко шепнул:

– Исчезни немедленно!

Кемаль окинул нас долгим взглядом и хмыкнул:

– Двадцать лет вы оба делали вид, что у вас все под контролем. Друзья и существуют для того, чтобы в нужную минуту оказаться в нужном месте и сделать пару правильных действий. – Кемаль ловко подхватил массивный ключ от двери между номерами и сунул себе в карман:

– Приятного отдыха в лучшем отеле города!

Когда дверь между нашими номерами окончательно растворилась в цветах и солнечном ветре, казалось, мы успели выдохнуть все за двадцать лет. Но этот выдох не был вечным.

Все началось с телефона. Я набрала Тимура сразу после того, как Кемаль ушел. Я еще не готова была рассказать ему правду об его отце, но мне нужно было просто услышать голос сына, знать, у него все хорошо. Но звонок сбросили. Второй – гудки и снова тишина. На третий я уже почти не слышала, как Эмин за моей спиной тихо говорит что-то про кофе и погоду. Мои мысли были снова в Москве рядом с сыном.

– Он сбросил, – сказала я, глядя на то, как ветер перебирает зеленые листья лианы, усыпанные нежно розовыми цветками.

– Возможно, он просто не может сейчас говорить, Даша. Он взрослый парень. У него могут быть свои дела. Знаешь, это так необычно вдруг понять, что где-то у тебя есть взрослый сын.

Я отвернулась к морю – не от Эмина, а от мысли, что через секунду могу расплакаться.

– Я двадцать лет жила с этим знанием. Для меня это не вдруг, Для меня это каждую ночь и каждое утро. Я всегда боялась, что однажды ты узнаешь и не простишь. И я всегда боялась, что однажды узнает Тимур.

Я снова нажала вызов – пустые гудки и автоответчик.

– Вчера вечером я списывался с ним, у него все было в порядке.

– Что он тебе написал? Покажи мне. Вдруг это что-то важное?

Эмин достал телефон, полистал переписку и открыл чат с Тимуром.

Обычные фразы, ничего необычного и вдруг я увидела фотографию – молодой Эмин, так похожий на Тимура в этом возрасте, стоял на фоне большого дома со смуглым мужчиной.

– Что это ? – почти вскрикнула я.

– Это дом, где я вырос и мой отец. Ты же должна помнить это место. Мы летали с тобой тогда… перед тем как … в общем, ты поняла.

– Эмин, я не понимаю… зачем ты отправил ему эту фотографию? – я впивалась глазами в текст простых сообщений, пока не нашла главное.

Тимур сам попросил Эмина прислать фотографию его отца. Это должно было что-то значить. Понял ли мой сын, что старый Тахир, отец Эмина, на самом деле его собственный дед. Почему он попросил прислать эту фотографию?

Я слишком хорошо знала своего сына, чтобы поверить, что это случайное любопытство. Тимур никогда не просил ничего просто так – он всегда собирал доказательства, проверял, делал вид, что верит, и только потом задавал вопросы. – Ты не спросил у него, зачем ему эта фотография? – голос у меня задрожал. Эмин пожал плечами. – Он написал: “Просто интересно увидеть. Мы такие разные. Я ведь прислал тебе фото с мамой.” Я был рад, что он сам выходит на контакт. Мне показалось, что это мостик к нашим общим корням и так будет легче потом ему все объяснить.

Я опустила голову. Мне показалось, что мир дрогнул и в нем прошла большая трещина.

– Даша, – тихо сказал Эмин. – Даша, смотри на меня. Ты ведь сама говорила: правда – это то, что нельзя удержать.

– Да. Но я не хотела, чтобы он узнал так. Я просто хотела удержать ее чуть дольше. Я хотела, чтобы он узнал от меня, от нас, а не так… – Я зажала ладонями лицо и позволила Эмину меня обнять. Он хотел что-то сказать, но не успел – мой телефон снова загудел. На экране появилось голосовое от Тимура.

Эмин сжал моё плечо, но я не могла пошевелиться. Палец сам нажал «прослушать».

Голос Тимура был ровный, глухой, без колебаний:

– Мама. Я все понял. Как ты могла столько лет врать? Как ты могла поступить так со мной? И с ним? Да кто ты такая, что решила все за нас? Ты лишила меня всего. Я всю жизнь считал, что у меня есть корни и характер. Пусть я не знал отца, но верил, что он у меня был. Я искал свои корни, писал в Архангельск. Я считал, что все выдержу, потому что во мне течет кровь суровых людей Севера. А оказалось, я дитя песков и солнца. Я больше ничего не знаю о себе. Ты украла у меня бабушку, ты украла у меня отца, ты украла у меня то, кем я был. Все. Я не знаю как теперь жить с этим.Я не хочу слышать объяснений. И мне все равно почему ты так обошлась со мной. Этот факт нельзя изменить твоим простым “извини”. Это не вернет мне 20 лет жизни в иллюзиях, это не закроет мои детские страхи и терзания, мои иллюзии. Я не вещь и не твоя собственность, хоть, возможно, ты так и считаешь. Не ищи меня. Я уезжаю в Архангельск. Мне нужно время. Не звони. Я сам решу, если буду готов тебя услышать.

Щелчок. Легкий и хрупкий, как трещина по льду – а за ним провал, в который я медленно оседала всем телом.

Эмин сжал меня сильнее, почти удерживая на ногах, и я слышала, как он тихо и глухо выдохнул:

– Мы справимся, Даша. Мы теперь вместе. И он поймет и простит.

А я только смотрела на телефон в своей руке, как будто он мог позвонить ещё раз – и сказать мне что-то другое.

Море шумело, Эмин держал мой локоть, чтобы я не упала прямо на этот солнечный пол террасы.

– Лед в апреле, – прошептала я. – Вот он.

– Он не сбросил тебя, Даша. – Эмин гладил мои волосы, как маленькой, – Ему нужно место, чтобы прожить это самому.

Я хотела возразить, и стала набирать номер Тимура.

– Нет, – сказал Эмин мягко, но так, что я не смогла сопротивляться. – Сейчас ему нужно время. Не мешай сыну принять эту правду, хотя я так и не понимаю как он мог все понять по простой фотографии с моим отцом.

– У меня такое ощущение, что я знаю ответ, – невесело кивнула я и набравшись смелости, набрала на номер Мэта.

– Мэт, привет, можешь говорить?

– Да, мы только пару часов назад приземлились в Архангельске и это просто что-то. Холод невообразимый, но такого свежего воздуха я еще нигде не чувствовал.

Я выдохнула. Значит Тимур там не один.

– Тимур с тобой?

– Он пошел побродить по набережной. А я остался в отеле.

– Как ваше расследование? – осторожно начала я.

–А Тимур не рассказывал? Я был прав!

– В чем?

– Ну насчет бабулечек. Наши поиски не прошли даром. Только представьте, одна из них, ее Федосеей Ильиничной звать, она нашла старые фотографии со студенческих лет!

– И…?

– И там на фото моя бабушка. Но не одна. Оказывается, она вышла замуж в Москве во время учебы. И вы не поверите… В общем ее жених откуда-то с Ближнего Востока. Можете себе такое представить?! А я то думал, она всю жизнь дальше Новогрудка не выезжала. Потом в школе в кадрах ее диплом московский нашел, ну и понеслось. Эта Федосея Ильинична была у них свидетельницей на свадьбе.

От меня не укрылось, как дернулся Эмин. Я не ставила на громкую, но он сидел так близко, что и без этого слышал каждое слово.

– Ты не знал, что у твоей бабушки второй брак?

– Шутите? Конечно, нет. Никто не знал. Она все скрыла, в Новогрудке все думали, что она просто училась там и потом вернулась обратно. Хотя и не понимали, почему она сперва говорила, что хочет остаться, а потом вернулась навсегда и даже не выезжала из нашего города.

Я чувствовала, как пальцы Эмина чуть сильнее вжались в мое плечо – он слушал Мэта так, будто слышал не слова, а собственное прошлое, которое вдруг вынырнуло в самом нелепом месте.

– Мэт… – я сглотнула. – А Тимур… он понял, что на фото? Что это значит? Он тебе что-то сказал?

– Не напрямую, – Мэт хмыкнул, и в трубке послышался стук в дверь.

– Подождите минутку.

Я услышала в отдалении голос Мэта: “Нет, не надо уборки, я же только заехал” и посмотрела в глаза Эмину. Каждая его морщина в уголках глаз – из-за этих лет молчания. А сейчас он на пороге того, чтобы узнать то, что всю жизнь искал. Я включила громкую связь.

– Все, я вернулся. В общем там сложная история. Могу понять, почему она молчала и почему только через десять лет вышла замуж за деда.

– Расскажешь?

– Ну, все до банального трагично. Она встретила восточного принца, как назвала его Федосея Ильинична, влюбилась. Вышла за него замуж тайно. Ну, даже не то, чтобы тайно, но просто не афишировали, тогда не просто было девушкам в таких отношениях.

– А дальше? Вот смотрите, я вам выслал фото с их свадьбы. Бабушка красивая была, я такой улыбки на ее лице ни на одной фотографии больше не видел.

Я застыла в нерешимости, не зная стоит ли сейчас открывать снимок, но Эмин уже сделал это за меня и теперь на весь экран растянулась посеревшая от времени черно-белая фотография отца Эмина и бабушки Мэта в молодости.

– А потом у них умер ребенок. Я не знал, что у бабушки были дети до мамы. Но я ее не осуждаю, она просто решила начать все заново и в целом нормально с этим справилась.

– Ребенок? – прошептала я.

– Мальчик. Он умер.

Мальчик – беззвучно одними губами повторила я и мне показалось, что внутри меня тоже что-то оледенело и перестало дышать. Я перевела взгляд на замершего Эмина. Из динамика телефона снова зазвучал голос Мэта:

– Мальчик. Она назвала его Никитой, а отец хотел восточное имя. Но в целом было все равно, потому что он умер на вторые сутки в роддоме.

– Как его хотел назвать отец? Не знаешь?

– Эмином. Федосея Ильинична считает, что глупость было ссориться из-за этого, тем более что имена похожие. Могли бы покрестить Никитой, а звать Эмином. И вообще, сейчас многие двойными именами называют. Тогда, конечно, с этим было сложнее. Хотя, подождите, у них же, наверное, и не крестят детей…

Мэт продолжал говорить, не останавливаясь, а я смотрела на Эмина и слезы из моих глаз капали на его лицо.

– Почему вы уехали в Архангельск? – вдруг спросила я невпопад.

– А это… так нам предложили от университетов. Здесь летом международный форум намечается. “Земляне” называется. Ну там смысл в том, что кем бы мы и откуда не были, мы все земляне, потому что на одной земле живет. Планируется, что приедут студенты из двадцати стран, по меньшей мере, а может и еще кто-то подключится. И только представьте, нас обоих отправили от наших университетов. Мы теперь в координационном совете.

– Странно…

– Ну ладно, Тимура отправили, а мне пришлось немного пошаманить и включить все свое красноречие, чтобы убедить деканат, что я уже считай на полпути и отправить меня туда – гораздо разумнее, чем кого-то другого.

– Спасибо тебе, Мэт. Что рядом с Тимуром, когда ему нужна поддержка.

– Так мы ж, кажется, семья, хотя пока и не понимаем каким образом. Ладно, пойду, тоже немного пройдусь. Тут у них Северная Двина широченная и, если постараться, то можно увидеть как тюлени со льдин людям машут. Они с Белого моря заплывают. Здесь начинается Арктика. Первый раз на Севере, удивительные места. Только бы немного солнышка. Ну хотя ладно, во всем своя красота, а вам хорошо отдохнуть. Пользуйтесь моментом!

Я слушала Мэта и ловила себя на мысли, что мир продолжает дышать – даже если внутри все застыло. Я отключила звонок и посмотрела на Эмина. Он, глядя в одну точку, листал что-то в телефоне. Я заглянула в экран и увидела фотографию из музея в Новогрудке: мой сын, Мэт и их бабушка. Все было написано на их лицах. Родинка – всего лишь деталь. Машинально я коснулась ее на руке Эмина. Он сидел так, будто впервые слышал биение собственного сердца и не знал что с этим делать. Тело никогда не врет – оно все помнит, даже то, что от нас пытаются спрятать. Я коснулась его темных волос с легкой проседью и тихонько спросила:

– Но кто же тогда Сесиль? И как она связана с твоей семьей?

Глава 40. Сад

Летний вечер. Солнце еще цепляется за кроны старого сада в Новогрудке, но уже чуть слышно стелется запах сырой травы и печеного теста. Кому-то может показаться странным – лететь сюда из разных стран, собираться большой семьей за длинным деревянным столом под кривой яблоней. Но в нашей семье нет ничего обычного. И мы принимаем это как факт.

Мама Эмина, Елена Васильевна, испекла домашний хлеб и пирожки. Ее муж принес на стол квас, что готовит в больших бочках в собственном погребе. Я боялась, что ему будет непросто принять Эмина и то, что скрывала от него жена, думая, что потеряла своего первого сына, но он оказался на редкость простым и мудрым человеком. Я запомнила его присказку и не раз повторяла в шутку Эмину: “Жена – не книга. В ней закладок не ищут, а читают всю целиком, как есть." Главное – что теперь вся правда за этим столом.

Под яблоней пахнет всем сразу – пирожками, квасом, восточными сладостями, свежесрезанной мятой.

Моя мама привезла деликатесы – сыр в вощеной бумаге, оливки, вяленые помидоры и какие-то непонятные баночки с заморскими названиями. Она ставит их на край стола осторожно, будто все еще проверяет, не слишком ли много ее здесь. Но этот стол – для всех. И она тоже – часть нашего «всех». Тимур удивляется, какие разные у него бабушки и с каждой находит свои интересы и темы.

В торце длинного стола мне улыбается Таня – мама Мэта. Тимур всегда просит ее приготовить к нашему приезду мачанку и говорит, что у меня такая не получается, сколько бы рецептов я ни перепробовала. Татьяна Владимировна, как привыкли ее звать в школе, где она учит детей белорусскому языку, всегда знает, кто на кого ябедничает за спиной и сторого присекает такие вещи. Сейчас Таня сидит тихо, рядом с ней – ее муж, милиционер. Он крутит в руках ключи и все время поглядывает на ворота, будто даже тут, под яблоней, он все еще на дежурстве.

Я смотрю на Таню – и каждый раз в голове щелкает: «Сестра Эмина. Тетя Тимура. Мама Мэта. Того самого Мэта, который буквально свалился нам на голову и объявил, что, согласно тесту ДНК, он нам родня. Я тихонько усмехаюсь своим мыслям и киваю Эмину на них с Тимуром:

– Спорим, они сейчас рассказывают Самире, как раскопали всю эту историю и собрали всех заново? – Эмин поглаживает мою ладонь и убирает с лица упавший локон. Я смотрю, как Таня в это время подливает квас в стакан Эмину и тихонько поправляет ему воротник. Он сначала дергается, потом улыбается – и не убирает руку сестры, которую не знал столько лет. А я вспоминаю нашу первую встречу в этом доме – неловкие слова, слезы и робкие первые объятия.

Муж Тани, придвигается ближе ко мне и вдруг говорит так, что слышат все:– Главное, чтобы теперь никто никого не терял. А если кто и потеряется – найдем. Работа такая.

Все смеются, а Тимур переводит его слова Самире. Младшая сестра Эмина, выросшая под знойным солнцем кутается в принесенный плед. Она пока с трудом говорит по-русски, но с каждым приездом понимает все больше. Самира приготовила свой фирменный плов – с курагой, кардамоном и мягкой бараниной, так, как делала их бабушка на больших семейных праздниках.

Бабушка… Мы по-прежнему редко произносим ее имя вслух, потому что, когда вмешался отец Мэта и запросил старые архивные документы у коллег, стало очевидно, что именно Саида прилетела в Москву накануне рождения Эмина и подкупила санитарку, которая записала моего мужа как умершего мальчика по имени Никита. Это она скрывала жизнь Эмина даже от собственного сына, пока тот не вернулся в ее дом и не согласился жениться на местной девушке, которую Саида для него выбрала.

На нашей свадьбе Тахир впервые встретился с мамой Эмина спустя столько лет. Не знаю, было ли им что сказать друг другу, но свадьба прошла на удивление спокойно – как сказал Кемаль: «А все потому, что выбрали правильный отель для нее.»

Но сколько бы я ни отвлекала себя на то, что мы сумели выстоять и вернуть себе прощение и правду, восстановить свои корни и увидеть, как расцвел наш новый сад, мои мысли снова и снова возвращаются к Саиде. Вчера вечером Самира тихо рассказала нам про найденные после ее смерти дневники. Теперь мы знаем почему Саида стала такой жестокой и ненавидела «западную кровь». Она родилась у женщины, которую считали опозоренной. Ее мама Далия посмела поднять глаза на европейца, гостившего в доме отца и тот посватался к девушке. И хотя предложение было отвергнуто отцом и ей все-таки удалось позже выйти замуж и родить Саиду, пятно на женщинах семьи осталось навсегда и это чуть не расстроило помолвку подросшей Саиды с Нодаром. Нодар стал не только мужем Саиды, но и смыслом ее жизни. Она любила мкжа отчаянно и готова была скорее умереть, чем допустить вторую жену в дом. Она стала идеальной хозяйкой, хранила все традиции. Но однажды ее Нодар влюбился в француженку, и та родила ему дочь Сесиль. Для нее эта девочка стала живым доказательством того, что позор матери удвоился и вернулся, стал семейным проклятием. Она не могла запретить Нодару помогать ребенку, но сделала все, чтобы в их доме никогда не звучало имя девочки и ее матери. Всю свою любовь она перенесла на единственного сына Тахира. Он был ее надеждой, тем, кому предстояло исправить грехи рода и сделать наконец все правильно. Она сама выбрала ему девушку в жены и ждала возвращения сына после учебы. Но Тахир позвонил поделиться радостью: в Москве у него со дня на день должен родиться сын. Саида не стала медлить и в тот же день покинула город среди песков, в котором провела всю жизнь. Она лгала, подкупала и изворачивалась, совершая преступление и веря, что спасает свою семью.

Саида заплатила санитарке, и вырвала из ее рук младенца, которого та позже оформила как умершего после родов мальчика по имени Никита. Ее сын так и не узнал, что в то время мать прилетала в Москву и уезжала из города путанными дорогами, увозя его сына. Она хранила семью так, как умела: железом, ложью, страхом. Но все, чего она боялась – сбылось. А Запад и Восток встретились в ее семье под яблоней в небольшом белорусском городке.

Мне невыносимо прощать женщину, которая украла у Эмина детство, у Елены Васильевны – сына, а у меня – покой. Но я знаю: если забыть хоть одного – все это снова вырастет где-то внутри нас. Из семьи нельзя никого вычеркивать. Даже тех, кто сломал нас. И вчера мы с Эмином решили, что не станем повторять ее ошибки и в нашей семье больше не будет запретных тем для детей и забытых членов семьи.

Мы не знали, сможет ли Тимур принять Эмина, как отца, и были готовы дать ему время. Но однажды сын попросил меня поехать на кладбище к Коле, которого всегда считал отцом. Он долго сидел на скамейке и о чем-то думал, а потом сказал, что все равно всегда будет считать себя немного человеком с Севера, как он. А на следующий день Тимур сдал документы, чтобы поменять отчество и фамилию на настоящие.

Я поставила на стол большой киш с грибами и свежим укропом – такой же, какой я научилась печь во Франции, но только из новогрудской сметаны и лесных опят. … Мои блюда теперь такие же разные, как наша жизнь. Когда Эмин читает лекции в Париже – я готовлю французское. Когда мы в Стамбуле – почти не готовлю, мы ужинаем под открытым небом в любимых ресторанах. В Москве я пеку то, что любит Тимур с детства. Кому-то покажется ненормальным ездить туда-сюда, но у нас никогда и не было ничего нормального. Мы сами решили быть семьей – такой, какая есть. Со всеми ее особенностями и правами на ошибки.

Эмин улыбается Елене Васильевне, которая не может наглядеться на сына. Мы сидим вместе за одним столом, где встретились правда и ложь, боль и прощение. И смотрим, как снова цветет старая, чуть кривоватая яблоня в саду.

Муж Елены Васильевны хотел ее спилить, но она сказала: “Пусть стоит. Не красота держит дерево, а то, что внутри него живет. Главное – не как растет, а то, что дает тень и самые сладкие яблоки.

Мэт и Тимур теперь не разлей вода. Недавно они снова летали в Архангельск на форум – и я все чаще слышу в разговорах Тимура имя какой-то Оли. Я молчу и не спрашиваю. Когда будет готов – сам расскажет. Но то, что он уже третий раз за год уезжает на Белое море, наводит нас с Эмином на определенные мысли.

Тимур вдруг подходит и обнимает нас обоих:

– Я на прошлой неделе встречался с дедом. Он просил передать тебе это. Сын кладет мне в ладонь чуть мятый конверт. Я не знаю, что там может быть написано – чтобы хоть как-то оправдать всё, что сделал мой отец. Но понимаю: без прощения дальше не двинешься. Мы не можем изменить прошлое – но можем попробовать не повторить его.

Тимур вопросительно смотрит на меня, и я киваю – да, мы поедем.

Эмин накрывает мою руку своей. Мы смотрим на яблоню. Потом на наш большой стол. И я знаю, что думаем об одном и том же: эта весна даст новые корни и новые ветви.

Глава 41. Эпилог. Три года спустя

Легкий ветер с Босфора влетает в открытое окно и приносит запах соли и кофе. Эмин сидит на полу в гостиной, разложив перед собой большой альбом и несколько новых фото. Он показывает их нашему двухлетнему сыну – малыш тычет пальцем в лица на снимках, которые еще не может запомнить, но старательно вклеивает новые фото в альбом – будто новые листья на могучих ветвях семейного древа. Каждую минуту он оборачивается ко мне и сверяется: «Это наши?»

– Это бабушка Лена, – тихо говорит Эмин, склоняясь к его мягким волосам. А это твой брат Тимур. Это твой дед Тахир, ты помнишь его? Мы снова поедем и ты сможешь покататься на его лошадке. А это твой дед Олег, он прислал тебе эту машинку. Эмин поднимает в руках джип с жужжащими колесами и малыш заливается смехом.

Наш сын снова что-то бормочет на своем странном, наполовину русском, наполовину турецком, наполовину французском и машет брату ладошкой в объектив телефона – мы оба смеемся, хотя половину слов все еще не понимаем.Я смотрю на них с кухни – у меня мука на ладонях и тесто для киша уже поднялось. В углу вибрирует телефон и я, едва вытерев руки, открываю фото от Тимура. Подхожу к Эмину и показываю ему. Сажусь рядом и вместе мы записываем старшему сыну короткое видеосообщение. Простые, ничего не значащие для других фразы, которые имеют главный смысл в нашей семье – мы вместе, мы рядом, как бы далеко не находились друг от друга. Эмин смотрит на меня, на сына, и тихо говорит:

– Видишь, Даша, у нас вырос свой сад. Новый. И пусть его корни теперь в четырех странах – зато ветви рядом.

Я киваю. А сын тычет пальцем в фото с кривой яблоней – и мы знаем: когда-нибудь он сам посадит свое дерево. И, может быть, его ствол уже будет прямым.

Content

Алеся Кузнецова
Стамбульский ветер

Глава 1. 22.22

Глава 2. Неожиданные открытия

Глава 3. Поворот

Глава 4. Когда в Стамбуле цветут тюльпаны

Глава 5. Милена

Глава 6. Письмо

Глава 7. Beaujour! Привет!

Глава 8. Дамасский шелк

Глава 9. Стамбул, 2005 год. Студенческая вечеринка

Глава 10. Москва, 2025. Семейный вечер

Глава 11. Печать прошлого

Глава 12. Вторая встреча

Глава 13. В книжной тишине на левом берегу Сены

Глава 14. Приоткрывая завесу семейных тайн

Глава 15. Тот, о ком нельзя говорить

Глава 16. Тест ДНК

Глава 17. Привет, бро

Глава 18. Город замков и легенд

Глава 19. Смотри на него

Глава 20. Голоса прошлого

Глава 21. Сканы от Тимура

Глава 22. Скандал

Глава 23. Дом

Глава 24. Дневник незнакомки из Питера

Глава 25. Возвращение Тимура

Глава 26. Обратная сторона любви

Глава 27. Только между нами

Глава 28. Белый конверт

Глава 29. Тимур

Глава 30. Быть мамой взрослого ребенка

Глава 31. Когда тень падает с другого лица

Глава 32. Пепел после взрыва

Глава 33. Седьмая ночь

Глава 34. Манипуляции любовью

Глава 35. Лицом к лицу

Глава 36. Звонок в дверь

Глава 37. Стамбул

Глава 38. Дверь

Глава 39.Лед в апреле

Глава 40. Сад

Глава 41. Эпилог. Три года спустя