Телохранитель Генсека. Том 4.

Глава 1

— Это как понимать⁈ — громко возмутился Горбачев. — Где ваше руководство⁈ Мы официальная делегация Верховного Совета СССР, мы не подлежим никакому досмотру!

— Руководство таможенного комитета и Московской таможни уже вас ожидает, не задерживайте, товарищ, — с совершенно невозмутимым выражением лица ответил таможенник.

— Да что тут такого, Михаил Сергеевич? — Береговой попытался сгладить конфликт. — Мы же ничего недозволенного не везем. А порядок есть порядок, у них такие инструкции, они их и выполняют.

— Если нам нужно будет ваше мнение, то мы его спросим, а до тех пор придержите его при себе, — процедила Раиса Максимовна.

Досмотр проходили в небольшом зале для вип персон, как будут говорить в будущем. Или для официальных делегаций, как принято говорить сейчас. Там нас уже ждали.

— К сожалению, товарищи, случилось небольшое ЧП, — сообщил начальник таможенной службы, пожилой человек в темно-синей форме и очках в толстой оправе на мясистом носу. — Прошла информация по линии таможни аэропорта Хитроу, что в ваш багаж могли быть подброшены недозволенные предметы. Поэтому, чтобы избежать провокаций, мы сейчас проведем быстрый досмотр багажа и вашей ручной клади. Прошу, пройдите к столу. Досмотр проведет старший инспектор Шпагин. Валерий Васильевич, приступайте. А вас прошу пока заполнить декларации.

Мы разобрали бланки и тут же, за столиками заполнили их.

«Как это понимать? Неужели действительно кто-то что-то подбросил? Не верю, чушь какая-то… Скорее уж происки наших недоброжелателей. Завистники постарались. Но кто?», — с тревогой думала Раиса Максимовна, заполняя бланки. У нее это заняло больше времени, чем у всех остальных членов делегации. Даже Горбачев управился быстрее.

Первым к столу подошел Береговой. Захар Иванович держал в руках небольшой портфельчик. Он поставил его перед старшим инспектором, открыл и сказал:

— Смотрите пожалуйста. Тут мыло, зубная паста, полотенце.

— Это можете даже не показывать, — инспектор изобразил дежурную улыбку. — Чемодан, пожалуйста.

В чемодане, кроме личных вещей, у наладчика станков оказались подарки для его бригады — сувениры, вымпелы, памятные значки.

— А это я для супруги купил, — и он выложил на стол флакончик духов и пакет конфет в красивых обертках. — Мне сказали, что можно. А больше у меня ничего и нет, как-то не до магазинов было в поездке.

— Спасибо большое, проходите пожалуйста.

Так же быстро досмотрели вещи Зинаиды Васильевны. У нее подарков было побольше, но тоже простые вещи — платье для дочери и шотландский плед — подарок фермера.

Дальше прошли досмотр работники службы безопасности. Их даже толком толком не досматривали, лишь попросили открыть портфели и задали пару формальных вопросов.

— У нас только ручная кладь, багажа нет, — сообщил Юрий Плеханов.

Я тоже показал свой дежурный чемоданчик, сюрпризов в нем не обнаружили.

А вот четыре больших чемодана Раисы Максимовны насторожили таможенников. Помимо шести пар новой обуви, в чемоданах находилось несколько дорогих сумочек с лейблами известных модельеров, не меньше десятка модных платьев, коробки с дамскими шляпками. Очень много косметики — тоже весьма не дешевой. Один чемодан был забит западной бытовой техникой — магнитофон, тостер, фен и прочее.

Сама Раиса была в шоке — до последнего надеялась, что досмотр окажется формальным, но чтоб так перерыть все содержимое чемоданов….

— Эти вещи принадлежат вам? — бесстрастно спросил инспектор Шпагин. И тут же предложил Горбачевым лазейку:

— Если они не принадлежат вам и были подброшены в аэропорту Хитроу, то все эти вещи будут конфискованы в доход государства.

На Раису Максимовну было жалко смотреть. В ней боролись жадность и осторожность. Осторожность все-таки победила.

— Да, это провокация, — сказала она уверенно. — Я впервые вижу многие из этих вещей. Как вы могли прочесть в моей декларации, покупок у меня гораздо меньше.

— Хорошо, тогда мы сейчас составим протокол с подробным описанием находящихся в вашем багаже предметов. А вы напишете собственноручно, что они вам не принадлежат и вы не имеете никаких претензий по поводу их конфискации.

Михаил Сергеевич стоял позади супруги и, судя по его мыслям, толком не понимал, что именно случилось. «Ничего, будут еще поездки, и Раечка будет покупать все, чего пожелает ее душа», — вертелось у него в голове.

— Теперь, будьте добры, предоставьте на досмотр вашу сумочку, — попросил старший инспектор.

Раиса с минуту не решалась выполнить просьбу. Но, понимая, что от нее не отстанут, была вынуждена подчиниться. Обиженно поджав губы, открыла сумку и перевернула ее, демонстративно высыпав содержимое перед инспектором. Даже у меня глаза полезли на лоб. Я знал, что супруга Горбачева — алчная женщина, но не думал, что настолько. На стол высыпалась целая горка футляров с драгоценностями.

— Поясните пожалуйста, что это такое? — задал стандартный вопрос таможенник.

— Это подарки, — влез вперед Горбачев, пока супруга пыталась совладать с эмоциями. — От миссис Тэтчер и членов королевской семьи Великобритании. И прочих достойнейших представителей британской элиты.

«Молчи, придурок! Кто тебя за язык тянет⁈» — мысленно взвыла Раиса Максимовна, испепеляя супруга взглядом.

— Получать подарки не возбраняется. Но мы обязаны их тоже задекларировать. А о происхождении этих подарков вы, если понадобится, будете отчитываться не здесь.

Я понимал, что Удилов не хотел скандала, если мой план не сработает. Поэтому таможенники вели себя сдержанно и даже предложили списать все лишнее на провокаторов из MI-6.

Пока Раиса Максимовна лихорадочно размышляла, как решить проблему, Горбачев продолжал болтать:

— Не хотелось бы отказываться от подарков. Мы ведь заслужили такую награду великолепно выполненным поручением партии и народа. Дипломатический успех получился ошеломляющим, нас оценили на Западе и как политических деятелей, и как просто хороших людей.

— Да уж, действительно «оценили» — все-таки не сдержавшись, пробормотал таможенник, открыв бархатные футляры.

На глаза Раисы Горбачевой навернулись слезы, она жадно смотрела на драгоценности. Посмотреть было на что. Огромная брошь с изумрудами и бриллиантами, по форме напоминающая цветок тюльпана. Жемчужное колье с рубиновой подвеской, окруженной бриллиантами. Штук шесть колец и перстней, тоже с драгоценными камнями. Я прикинул, что даже если навскидку оценить эту красоту, вытягивает на десятки тысяч фунтов стерлингов. Или на десять лет лишения свободы.

Лицо Раисы покрылось красными пятнами, с него как ветром сдуло гримасу высокомерия. Кажется, она начинала понимать всю степень опасности для ее супруга.

— Возможно, вы собирались все это передать государству? — снова подсказал лазейку Шпагин.

— Да, разумеется, собирались… — нехотя согласилась Раиса. Я заметил, как крепко сжала она руку супруга, желавшего вмешаться.

— Тогда прошу к столу, будем оформлять бумаги.

Дальше я не стал слушать, вышел на воздух. Конечно, с десятью годами отсидки в местах не столь отдаленных я погорячился. Громкий скандал, разумеется, попытаются погасить. И выносить сор из избы никто не будет, как это принято в советских правительственных кругах. А жаль. Я бы с огромным удовольствием обеспечил Горбачеву «тепленькое» место где-нибудь на лесоповале.

Площадь перед аэропортом заливал мягкий свет фонарей. Но небо оставалось чернильно-черным. В конце октября всегда так. Самое темное время года. Посмотрел на часы. Половина шестого утра. Мы проторчали на таможне гораздо больше времени, чем это мне показалось вначале. Домой ехать смысла нет. Успею только добраться и поздороваться, и тут же выдвигаться в Заречье с отчетом. Потому решил сразу ехать на госдачу.

— Владимир Тимофеевич, — услышал я бодрый голос Николая, — я вас уже три часа жду. Думал, сегодня не прилетите, сходил поинтересовался. На таможне сказали, что делегация проходит оформление. Что-то случилось? Почему так долго?

Николай стоял возле служебной «Волги», в гражданке, как всегда. Подумал, что ни разу не видел его в форме.

— Любопытство сгубило кошку, Коля, — ответил ему английской поговоркой.

Николай пожал плечами:

— Да я ж не настаиваю, просто спросил… Теперь домой товарищ полковник?

— А смысл? — я уселся рядом с ним на переднее сиденье автомобиля. — Сейчас только приедем и тут же назад выдвигаться. Давай дуй в Заречье.

Москва просыпалась. Одно за другим вспыхивали окна домов. Люди собирались на работу. Те, кому к первой смене, уже стояли на остановках в ожидании рейсовых автобусов или служебного транспорта. Люди жили обычной жизнью, мечтая о новой квартире, отпуске, покупке мебели или автомобиля. В глобальном смысле, наверное, о Космосе и о Коммунизме.

Интересно, а возможен ли коммунизм в самом принципе? Когда от каждого по способностям и каждому по потребностям? В таких условиях будут ли удовлетворены потребности людей вроде Раисы Максимовны? Или при настоящем Коммунизме таких людей вовсе не будет?

И ведь понимаю, что Горбачев лишь пешка в большой игре, а все равно привычка считать его главным виноватым продолжает работать. Не будет Горбачева — на его месте окажется кто-то другой, подобный ему. А может быть еще хитрее, изворотливее. Дело не в этом болтуне, а в самой системе. Не хватает в ней «защиты от дурака». Какого-то встроенного механизма здравого смысла, который сейчас теряется в кипах бумаг и сотнях согласований, рассыпается в пыль в очередях к чиновникам, размазывается чернилами в бесконечных отчетах и отписках. Под бюрократическим прессом сама идея коммунизма тихо загибается. Хотя… направление интересное, а вдруг что-то получится изменить и в этом вопросе?

На подъезде к Заречью, попросил Николая остановиться. Вышел из машины, подставил лицо холодному ветру. Скоро зима… Сколько я здесь? Неужели всего около двух лет? Тогда не стоит себя корить, что так мало успел. Для столь небольшого срока успехи вполне заметные. История меняется и вроде бы пока в лучшую сторону.

А пока не стоит недооценивать Горбачева, который, казалось бы, уже побежден. Первым делом он побежит жаловаться. Ему хорошо известно, что виноват всегда тот, кто не успел первым обвинить другого. Как в том анекдоте про разницу между врачом и сумасшедшим: психиатр тот, кто первым надел белый халат. Так и здесь. Несмотря на раннее время, Горбачев наверняка сейчас уже пытается дозвониться до своих покровителей.

Поэтому сначала я напишу рапорт, а вот за завтраком мне хватит времени, чтобы, как говорится в бюрократических кругах, создать мнение.

— Поехали, — вернувшись в машину, кивнул Николаю.

В Завидово сразу прошел в домик охраны.

— О, а ты чего вдруг в такую рань? — Солдатов выпучил на меня глаза. — Только сделал обход, готовлюсь сдавать смену.

— Да так сложилось…

Прошел к чайнику, включил его в розетку. В кружку бухнул две ложки растворимого кофе, кинул кусок рафинада. Подождал, пока закипит вода и залил кофе. Все-таки растворимый кофе — суррогат, почти не пахнет. Нет того сносящего крышу аромата, который заряжает энергией. Сделал глоток, поморщился.

— Какие новости? — спросил у Солдатова. — Как Леонид Ильич?

— Да нормально, бодрячком. Готовит речь к празднованию шестидесятилетия революции. Основные тезисы заучивает. Волнуется, хочет выступать без текста доклада. Помощники в шоке, боятся, что опять начнет анекдотами сыпать. Александров-Агентов пытался его отговорить. Мол, как так, мало ли что… Текст, видите ли, сложный, много теоретических положений и каждое слово выверено.

— А Леонид Ильич что?

— А Леонид Ильич отмахивается, — Солдатов рассмеялся. — Говорит, вы на Фиделя посмотрите. Он часами без шпаргалки шпарит, и ведь не повторяется, и аудиторию держит.

— Ну ведь и вправду молодец Леонид Ильич! Кстати, он уже встал?

— Да. Ты не поверишь — на пробежку в сад вышел. Потом зарядку сделает — и в душ. Начал холодной водой обливаться.

Солдатов покачал головой, удивляясь переменам в Генсеке, которого еще буквально год назад едва не под руки водили на встречу с рабочими ЗИЛа.

Так и не допив кофе, я вылил остаток, сполоснул кружку. Пожал Солдатову руку на прощание и вышел, направившись к секретарям.

Помимо личного помощника Александрова-Агентова, при Брежневе (как и при любом Генсеке) имелся целый штат секретарей. Работали они в две смены. Даже ночью всегда кто-нибудь из них дежурил. А сейчас уже начало восьмого, так что в моем распоряжении оказалось даже несколько работников на выбор. Рапорт не стал писать от руки, надиктовал секретарю. Через десять минут с бумагами в руках уже выходил из кабинета.

В дверях столкнулся с Александровым-Агентовым.

— О, на ловца и зверь бежит! — Андрей Михайлович протянул мне руку. Я ответил на рукопожатие. — Леонид Ильич вот только вчера интересовался, как проходит ваша командировка и что там нового по визиту в Англию. Мы ему постоянно делали газетные подборки. И, скажу по секрету, одна из публикаций его очень возмутила.

— С туфельками? — я усмехнулся.

— С ними самыми, — Андрей Михайлович нахмурился, не разделяя моего веселья. — Вопиющая нескромность! И самое неприятное, что Горбачев так хорошо выступил, такими правильными словами о мире говорил, такая великолепная речь — и все смазывается статьей Мастерса. И думается мне, что одними туфлями Раисы Максимовны мы не ограничимся. Я уже получил отчет об инциденте на таможне. Даже не знаю, как Леониду Ильичу о подобном докладывать.

— Не торопитесь, лучше все сразу преподнести.

— А есть еще что-то похуже таможни? — всполошился Александров-Агентов.

— Да. Статьи в западной прессе. Я попросил Лунькова поторопиться с сегодняшней прессой. Скорее всего по фототелеграфу переслали утренние номера «Таймс», «Обсервер» и других английских газет. В ТАСС уже делают обзор. «Вестник информации ТАСС» разойдется по всем советским газетам. Позволите совет?

— Конечно, Владимир Тимофеевич, — Александров-Агентов был очень напряжен. Ситуация складывалась сложная, хотя, я уверен, подобных ситуаций за время его работы на этой должности было много.

— Придержите публикацию «Вестника» до того, как Леонид Ильич ознакомится с зарубежной прессой.

— Я вас услышал, Владимир Тимофеевич, — Андрей Михайлович кивнул мне и вошел в кабинет. Через минуту из-за двери секретарской послышался его сердитый голос. Александров-Агентов настоятельно рекомендовал кому-то на другом конце провода придержать западную прессу до особого распоряжения.

— А, Володя, рад тебя видеть! — по коридору мне навстречу шел Брежнев.

На нем были легкие домашние туфли, широкие мягкие брюки и рубашка защитного цвета. Леонид Ильич выглядел бодрым, улыбался. Лицо его после физкультуры на свежем воздухе и обливаний раскраснелось, глаза блестели. Жаль портить Генсеку такое хорошее настроение, но придется.

— Присоединишься к нам за завтраком? — предложил Брежнев.

— Конечно, Леонид Ильич, — я не стал отказываться, тем более, что вчерашний ужин в советском посольстве я проигнорировал, ограничившись чаем.

Завтракали втроем. Леонид Ильич, Виктория Петровна и я. Михаил Солдатов, который обычно присутствовал за завтраком, сегодня сослался на служебные дела и отказался, хотя как я подозреваю, на самом деле он не хотел мешать моему доверительному разговору с Брежневым.

Леонид Ильич похвалился успехами, рассказал, что похудел еще на два килограмма. Осталось скинуть шесть — и вес будет совсем в норме. На завтрак подали омлет и салат, но у меня вдруг пропал аппетит. Я слушал Брежнева и не знал, как перевести разговор на текущие дела.

Но помогла Виктория Петровна.

— Владимир, мы очень расстроились из-за статьи про Горбачева, неужели все так и было? — спросила она. — Просто не верится, что сразу, только ступив на английскую землю, супруга Михаила Сергеевича понеслась по магазинам. У нее что, обуви нет что ли? Вроде бы одевается со вкусом. Или может быть я, по старости лет, что-то не понимаю?

— Да какая же ты у меня, Витя, старая? Ты у меня молодая и вполне современная, — Леонид Ильич тепло посмотрел на супругу и накрыл ее ладонь своей. Виктория Петровна благодарно улыбнулась в ответ.

— Все вы правильно понимаете, Виктория Петровна. И все действительно так и было. Даже не доехав до посольства, они по дороге завернули в магазин. Я сам присутствовал при покупке этих злосчастных туфель. К сожалению, остановить ни Горбачева, ни его супругу не смог. Леонид Ильич, боюсь, эта статья только цветочки.

— Ну что ж, будем принимать меры. Хотя не хотелось бы жизнь человеку портить. Все-таки Горбачев молодой еще, мог разок ошибиться. Может быть, как-то получится сгладить?

«Ох, Леонид Ильич, знали бы вы сколько „разков“ ошибался этот человек, когда стал Генсеком, тогда бы не были столь милостивы» — подумал я, а вслух сказал:

— Леонид Ильич, думаю, прежде вам надо ознакомиться с моим рапортом о происшествии на Шереметьевской таможне.

— Что ж, — Брежнев промокнул губы салфеткой, бросил ее на пустую тарелку и встал, — тогда пойдем в кабинет. Не будем откладывать неприятные дела в долгий ящик.

Леонид Ильич в домашней одежде смотрелся в строгом кабинете неорганично. Но лишь до тех пор, пока не начал читать мой отчет. Лицо его помрачнело, знаменитые брови сошлись одной линией, лоб прорезала глубокая морщина. Передо мной сидел жесткий политик, который ничем не напоминал того жизнерадостного человека, с которым я только что разделил завтрак.

— А на какие средства все это было куплено? — спросил он. — Давай-ка, Володя, рассказывай своими словами, что стряслось в Англии.

Глава 2

Но рассказывать ничего не пришлось — подоспел Александров-Агентов со сводкой основных публикаций. Леонид Ильич передал мне бумаги и попросил:

— Прочти, Володя.

Я кашлянул, прочищая горло и начал читать:

— Таймс… «Заключительный шоппинг самого молодого секретаря ЦК КПСС вызвал шок в информационном сообществе британской столицы. По подсчетам наших корреспондентов, драгоценности были приобретены на сумму, превышающую сотню тысяч фунтов стерлингов. Помимо посещения ювелирных магазинов на Сохо, чета Горбачевых в последний день визита также посетила магазины известных домов моды, где тоже оставили солидные суммы. Возникает вопрос: сколько зарабатывают партийные бюрократы, если даже недавно занявший должность чиновник из провинциального Ставропольского края позволяет себе потратить в один день сумму, на которую несколько лет может жить не одна семья советских трудящихся?»…

Остальное все в том же духе. И вишенкой на торте — фоторепортаж нашего давнего знакомого Джона Мастерса. Я рассмотрел снимки — надо отдать должное Мастерсу — он действительно талантливый фотограф. Ему всегда удавалось одним кадром передать всю внутреннюю сущность человека, которая обычно пряталась за фальшивыми улыбками и ханжеством. Алчность Раисы Максимовны, с которой она смотрела на драгоценности, была весьма показательной. Как и самодовольство Михаила Горбачева, присутствующего почти на каждом снимке.

— А я эту мерзость даже смотреть не буду, — Леонид Ильич только мельком взглянул на фото и тут же отодвинул в сторону бланки фототелеграфа. — Эх, Миша, Миша, мы так на него надеялись… Так хорошо выступил в парламенте, и одним махом все просрал. Прошу прощения за резкое слово, но оно здесь будет самым точным.

— Не так все плохо, — Александров-Агентов выудил из стопки бумаг номер «Морнинг стар». — Вот что пишут британские коммунисты: «Большое интервью члена советской делегации, простого рабочего Захара Берегового показывает новый облик советского рабочего класса. Умный, образованный, хорошо разбирающийся в тонкостях внутренней и мировой политики. Этот человек произвел большое впечатление на наших однопартийцев. Это не зажатый, боящийся сказать лишнее слово, советский гражданин. А простой, сердечный и открытый человек, который смотрит в глаза будущему и готов его менять». Или вот, шотландская газета «Глазго мейл»: «Член советской делегации Зинаида Фомина сама доит коров на ферме в Шотландии. Со слов фермера Вилли Маккейна, это удивительно простая и сердечная женщина, хорошая работница, которую 'я бы взял не только партнером к себе на работу, но и партнером в мою дальнейшую жизнь. Такой женщине хочется отдать сердце».

Вошел секретарь. Подождав, пока Александр-Агентов закончит читать, произнес:

— Леонид Ильич, возьмите трубку, пожалуйста. Там Кириленко буквально требует соединить с вами.

Брежнев снял трубку. Я не слышал, что говорил Кириленко, но по репликам Брежнева было все понятно.

— Ты, Андрей, не суетись… Разберемся… Политбюро соберем… Сегодня же… Уволить Медведева?.. — Брежнев закончил разговор и, с усмешкой посмотрев на меня, сказал:

— Разворошил ты, Володя, осиное гнездо. Уже на тебя жалобы идут. Кириленко с утра кто-то накрутил. Хотя, почему кто-то? Понятно же — Горбачев и накрутил.

В кабинет вошел генерал Рябенко. Поздоровался и сообщил:

— Там Горбачев приехал. Очень просит принять его. Говорит, что все объяснит, прежде чем это сделают завистники. — Александр Яковлевич усмехнулся. — А «завистник», так понимаю, у нас ты, Владимир Тимофеевич?

Я не успел ответить Рябенко. Двери кабинета распахнулись, на пороге появился взбешенный Громыко.

— Леня, только не надо крови, не надо репрессий! — запричитал он, чуть ли не срываясь на крик.

Брови Брежнева резко взлетели вверх от изумления. Впрочем, удивились все присутствующие в кабинете, включая меня. Александров-Агентов от неожиданности даже уронил документы на стол, тут же начав их суетливо подбирать.

На Западе за Громыко давно закрепилось прозвище «Мистер Нет». В Союзе он тоже считался одним из самых жестких и бескомпромиссных политиков. Чтобы довести этого человека до такого состояния, как сейчас, надо было очень постараться.

Андрей Андреевич Громыко был не назначенцем, а настоящим карьерным дипломатом, прошедший весь путь ступенька за ступенькой. Причем занимал высокие должности еще с тех пор, как его направили в посольство Советского Союза в Вашингтоне.

Громыко всегда был очень осторожен, следил за своими словами, и сто раз думал, прежде чем подписывать какой-то документ. Репрессии его почти не коснулись, более того, он и поднялся благодаря чисткам в Народном комиссариате иностранных дел. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Но впечатления от сталинских «методов» остались на всю жизнь. Да что говорить, сам Громыко прошел по краю пропасти, когда в начале пятидесятых годов, будучи первым заместителем министра иностранных дел при Андрее Януарьевиче Вышинском, подписал внешне совершенно невинную бумагу. Документ касался всего лишь соотношения курсов рубля и юаня, но вызвал серьезное недовольство товарища Сталина, который лично курировал все взаимоотношения с Китаем.

Думаю, что так же отпечаток на Громыко наложило и то, что он работал под руководством Вышинского, в свое время занимавшим должность государственного обвинителя на политических процессах. Рассказывать о борьбе с «врагами народа» Вышинский очень любил, ставя себе в заслугу каждого осужденного. Вышинского за глаза называли «Великим Инквизитором» и «Торквемадой», но чаще его звали Андреем Ягуарьевичем. И сейчас Громыко думал именно о нем.

— В чем дело, Андрей Андреевич? — спросил Брежнев. — Что-то вы с утра, не евши, не пивши — и сразу в бой? С кем воевать собрались?

— Кофе я выпил, благодарю вас. А вот позавтракать действительно не успел, — Громыко прошел к столу и сел напротив Брежнева.

«Громыко на себя не похож. Неужели так за Горбачева переживает? И какие могут быть репрессии? Сталина вспомнил? Или товарища Вышинского? Андрей Ягуарьевич уже давным давно в могиле, а его все еще боятся. Это каким же страшным человеком он был?», — подумал Брежнев, даже не подозревая, насколько точно он угадал причину такого состояния министра иностранных дел.

— Ситуация действительно из ряда вон выходящая, но лучше как-то сгладить ее. Горбачеву, конечно, нет оправдания, однако вряд ли стоит раздувать конфликт на весь мир. Тем более речь в парламенте он произнес отличную, пресса после его выступления была очень благожелательная, а остальное можно списать на его мягкость и глупость его супруги.

— Андрей Андреевич, а как расценивать получение взятки от британских политиков и капиталистов? — как бы безразлично поинтересовался Леонид Ильич. — Это ведь измена Родине!

— Да вы не понимаете, Леонид Ильич! Горбачев только что был у меня, он искренне раскаивается. Говорит, что карточку ему дали, чтобы протестировать возможности такого метода платежей. Дело в том, что наличность во всем мире выходит из оборота, а у нас, к сожалению, до сих пор рассчитываются бумажными деньгами. А безналичный оборот — это наше будущее. Советский Союз отстает, причем отстает очень сильно в этом вопросе. Михаил Сергеевич и ухватился за возможность протестировать, а может быть потом даже скопировать и внедрить в Союзе безналичное обращение на основе пластиковых карт. А вы сейчас за инициативу его наказать хотите⁈

— Андрей Андреевич, даже если Горбачев провел эксперимент, даже если он провел его на себе, почему не задекларировал ценности? Почему не отчитался в посольстве о полученных подарках? Мне тут сообщили, что Горбачев даже хотел провести все это дипломатической почтой, но в личных целях. Вы же понимаете, как все это дело дурно пахнет, — Леонид Ильич говорил все так же мягко, но в голосе уже проскальзывали стальные нотки.

— Не предусмотрел, ошибся, кается. Но как только ошибку осознал — немедленно все задекларировал. И сдал государству. Может быть вы его все-таки выслушаете?

Громыко сбавил обороты, голос его становился тише и спокойнее. Он подумал: «Что-то я разгорячился. Надо поосторожнее с этим вопросом», а вслух сказал:

— Я же не прошу его хвалить, но дать возможность оправдаться мы обязаны. Если мы будем после каждой провокации расстреливать наших товарищей, это будет неправильно.

— О каких расстрелах вы говорите, Андрей Андреевич? — Леонид Ильич удивленно поднял брови. — О чем вы? А выслушать… Да, конечно, выслушаю. На Политбюро. И решение коллегиально примем.

«Вот и посмотрим, кто как себя поведет на Политбюро, — думал Леонид Ильич. — И отмечу, кто будет заступаться за Горбачева. Уже исходя из этого сделаю выводы».

Прочитав эти мысли Генсека, я не без удовлетворения понял, что Горбачеву уже не отмазаться. Даже высокие покровители не помогут. Настоящих репрессий, конечно же, не будет, но скорее всего после заседания Политбюро может освободиться несколько кресел, или я не знаю Брежнева.

Леонид Ильич редко повышал голос, я никогда не слышал его крика. Но в вопросах, которые считал важными, он никогда не шел на компромисс. Его ошибочно считали слабым из-за внешней мягкости и доброты. Я бы сказал, что управлял государством он железной рукой, но в мягкой перчатке. И Горбачеву действительно повезло, что он не сел в такую лужу при товарище Сталине. По сравнению с ним, Брежнев, обойдется с Майклом Горби относительно мягко. Жизнь не сломает, но наверняка поставит крест на карьере Горбачева.

Члены Политбюро прибыли в течении часа. Не все, конечно. Не было Суслова, Кириленко, Косыгина, но зато присутствовало много «национальных кадров». Даже Шеварнадзе приехал, который хоть и был членом ЦК, но в состав Политбюро не входил. Я удивился присутствию такого количества представителей компартий союзных республик. Хорошо совпало, что они находились в это время в Москве. Хотя, скорее всего, из-за Машерова. Его назначение на новую должность было для всех очень важным вопросом. А еще наша партийная элита никак не могла освоиться с сильно изменившимся в последнее время Брежневым — не знала, чего ожидать от Генсека.

Все это время изображающий саму невинность Михаил Сергеевич сидел в приемной. Заседание уже началось, когда последним вошел Гейдар Алиев.

— Простите за опоздание, я не мог оторваться от документов, — и он быстро прошел на свое место.

Мы с Рябенко сидели на стульях у стены, вместе с секретарями и референтами.

Брежнев озвучил первый вопрос — назначение Машерова на должность своего первого заместителя.

— Если уж проявил инициативу реформирования государственного аппарата, то начинать нужно с себя! — заявил Леонид Ильич. — Предлагаю кандидатуру Петра Мироновича на должность моего…

«Преемника» — подумал Брежнев, но вслух произнес:

— Первого заместителя.

— Мы, конечно, глубоко уважаем дорогого Петра Мироновича, — начал как всегда со змеиной лести Рашидов. — И в Политбюро мы вместе давно работаем. Белоруссия — хорошая республика, индустриальная, много чего производит. Но почему именно Машеров? Разве нет в стране более опытных экономистов и хозяйственников, зачем учитель на такой ответственный пост пойдет?

Машеров, тоже присутствующий на совещании, как будто бы не обиделся. Он лишь улыбнулся и сказал:

— Вы, уважаемый, Шараф Рашидович, немного преувеличиваете. Учителем я был до войны, а во время войны партизанил. Потом хозяйство восстанавливал. Да много чем занимался. А то, что вы назвали меня учителем — это для меня высшая похвала. Даже жалею, что не смог вернуться в школу после войны.

Гейдар Алиев вдруг слегка обернулся, внимательно зыркнув в мою сторону, потом спросил у Генсека:

— У меня тоже вопрос, дорогой Леонид Ильич. Вот тут присутствует человек, который не член Политбюро, и даже не кандидат в члены. При этом — молодой, способный, инициативный, давно уже вас знающий — притираться не придется. Но почему такой заслуженный человек не рассматривается как секретарь ЦК? Или как кандидат в члены Политбюро? Я сам в Комитете начинал. В КГБ Азербайджана работал. Уважаю людей в погонах. Сам человек военный. Зачем тянуть, давайте сейчас проголосуем?

«Хитрый азер! Всегда держит нос по ветру. Поймал волну или что-то знает?» — пронеслась после слов Алиева мысль в мозгу у Шеварднадзе.

— Что ж, рассмотрим и это предложение, — Леонид Ильич посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

«А ведь давно назрело это решение. Хорошо, что я не сам поднял этот вопрос. Хотя даже так, все равно будут проблемы с Русаковым», — подумал Леонид Ильич.

И вот тут-то вскинулся Борис Николаевич Пономарев.

— Это недопустимо! — он хлопнул ладонью по столу. — Есть определенные процедуры, сложившийся порядок. Традиции, в конце концов! Нельзя так просто взять и прыгнуть из простых охранников в Политбюро! Ко-о-оне-ечно, были прецеденты… — протянул он издевательским тоном, — император Калигула своего коня в сенат ввел…

— Интересное у вас обо мне мнение, если вы меня с Калигулой сравниваете, — жестко сказал Брежнев, заставив Пономарева побледнеть.

— Да я не это имел ввиду… — тут же сдал назад Пономарев. — Я же образно, пошутил неудачно.

— Как говорил товарищ Сталин: шутка — дело серьезное, — подлил масла в огонь Шеварднадзе. Одного упоминания генералиссимуса было достаточно, чтобы все собравшиеся подобрались и изменились в лице. Но Шеварднадзе на этом не успокоился. — А товарищ Медведев, как я понимаю, теперь отвечает за внутреннюю безопасность в наших органах. Так что неизвестно еще, кто в итоге конем окажется, а кто сенатором.

— Смотрю, веселое у вас настроение, Эдуард Амвросиевич, — прошипел Пономарев.

— Это хорошо, товарищи, что вы шутите, а не ругаетесь. Приятно смотреть, — с иронией сказал Брежнев. — Но пока кандидатуру товарища Медведева выдвигать действительно преждевременно. Вначале его предстоит избрать в Центральный Комитет, а после уже посмотрим. Итак, возвращаемся к назначению товарища Машерова на должность первого заместителя Генерального секретаря ЦК. У кого-то есть еще вопросы? Нет? Тогда переходим к голосованию.

— Кто «За»? — и Леонид Ильич первым поднял руку.

Следом за ним потянул вверх руку Кунаев. Как я понял из его мыслей, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана в вопросе не разбирался и сделал это исключительно из личной преданности Брежневу. Более того, он мысленно вернулся во времена Хрущева, когда тот, передав Украине Крым, хотел «прирастить» РСФСР казахскими землями. Отрезать от республики весь Северный Казахстан, включая Рудный Алтай. Именно Брежнев, после своего избрания генеральным секретарем, закрыл этот вопрос и никогда его больше не поднимал.

Рашидов, хоть вначале и возражал, тоже поднял руку за Машерова. Но думал в это время почему-то обо мне: «Вах, шайтан, надо с ним что-то думать, надо как-то решить с ним. Опасный человек, совсем опасный».

Все, кто имел право голоса, проголосовали «За». Кандидатура Петра Мироновича Машерова прошла единогласно.

Если и дальше все пойдет как надо, то после Брежнева новым Генсеком станет, на мой взгляд, весьма достойный человек.

— Следующий вопрос на рассмотрении — визит в Англию делегации Верховного совета СССР. Давайте посмотрим. Материалы у вас есть. Все с ними ознакомились? Предлагаю сейчас задать вопросы, если они имеются. Потом вызовем с отчетом Михаила Сергеевича.

Леонид Ильич обвел взглядом участников совещания:

— Если вопросов нет, прошу пригласить Михаила Сергеевича.

Горбачев вошел с видом оскорбленного и незаслуженно обиженного. Это не понравилось Леониду Ильичу, он подумал: «Смотри-ка, ему даже не стыдно? Каяться должен, а он тут изображает оскорбленную невинность».

Глава 3

— Позвольте доложить об итогах визита нашей делегации, — начал тот сходу. — Я считаю, что итоги очень положительные, несмотря на отдельные недостатки и «инцындент»…

Я вспомнил, что Горбачев всегда неправильно говорил это слово. Так же вспомнилось еще одна речевая особенность Горбачева: он произносил «Азербаржан» вместо «Азербайджан». Пожалуй, из тех слов, которые он исковеркал, можно составить небольшой юмористический словарь.

— … на таможне в аэропорту Шереметьево, я хочу все-таки сказать прежде всего о положительном. С большим успехом прошло мое выступление перед парламентом Соединенного Королевства. Представители старейшей представительной демократии, — после этой тавтологии поморщился Шеварднадзе, который говорил на хорошем русском языке и очень любил русскую литературу. — И она была выслушана с большим вниманием и неоднократно была прервана аплодисментами. Я отношу, товарищи, эти аплодисменты к нашему общему успеху, их заслужил не только я, но все члены ЦК и Политбюро! Ибо это они уполномочили меня произнести слова мира в колыбели представительной демократии.

— Михаил Сергеевич, вы же не на трибуне, что вы нас агитируете? Мы и речь вашу и так читали, — остановил его Брежнев. — По существу можете еще что-то добавить?

Горбачев не смутился, продолжил с тем же энтузиазмом докладчика:

— Также были проведены встречи с премьер-министром Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Джеймсом Каллагэном, лидером оппозиции Маргарет Тэтчер и представителями британских деловых кругов. И вот тут я должен коснуться возмутительного и некомпетентного вмешательства в дипломатический процесс отдельных представителей органов государственной безопасности, — и он со значением посмотрел на меня. — Вместо того, чтобы обеспечивать безопасность делегации, они бесцеремонно вмешивались в работу делегации. Пытались влиять на порядок и время проведения официальных мероприятий. Не пресекли несанкционированное интервью британской газете неуполномоченного для подобных заявлений члена делегации.

— Так понимаю, Михаил Сергеевич, вы намекаете на товарища Медведева? — Брежнев нехорошо усмехнулся. — Единственное, что ему можно поставить в вину, так это то, что он не сумел пресечь ваш собственный поход по магазинам. Или это у вас тоже было официальным мероприятием?

— Я должен сказать, что это было в свободный день, который члены делегации использовали по собственному усмотрению.

— А вы, уважаемый Михаил Сергеевич, как я правильно понял, использовали личное время для собственного обогащения? — Алиев нехорошо посмотрел на Горбачева. — И на какую сумму вы обогатились во время официального визита?

— Я не понимаю этих исинуаций! — от волнения Горбачев допускал все больше ошибок в словах. А он сильно волновался, это было видно, даже вспотел. — Мы с Раисой Максимовной действительно получили ценные подарки. Но не для себя, а для всей страны. И дарили их в знак уважения к Советскому народу, народу-победителю!

— Интересно, а зачем народу-победителю бриллиантовое колье и… сейчас, секундочку, я посмотрю в перечне… — Алиев пролистал пару страниц лежавших на столе документов. — Пять комплектов женского белья от фирмы «Кристиан Диор». Стоимость каждого комплекта двести фунтов стерлингов. Как думаете, товарищи, наш народ-победитель будет очень счастлив получить их⁈

Шеварднадзе хохотнул. Алиев читал дальше:

— Часы швейцарские, «Патек Филипп», три экземпляра. Я не понимаю, у вас три руки, Михаил Сергеевич? Как вы их носить собирались? Но да ладно, это ваше дело. И потом, вы же не для себя брали, а для советского народа. Теперь обувь. Перечислять не буду, очень хорошая, качественная обувь известных фирм и ее очень много.

Алиев с презрением посмотрел на Горбачева. Горбачев «поплыл»: лицо стало растерянным, в глазах появилось какое-то детское выражение. Он пытался что-то говорить, но каждый раз, когда его резко одергивали или прерывали, Михаилу Сергеевичу было трудно начать снова. Я вспомнил, как однажды, в реальности Владимира Гуляева, смотрел по ТВ заседание Верховного Вовета СССР. Горбачев не хотел подписывать указ о роспуске Компартии и конфискации всего партийного имущества. Тогда Михаил Сергеевич пытался держаться, но стоило только Ельцину надавить на него, как Горби «поплыл» — вот так же, как сейчас…

Кое-как взяв себя в руки, Горбачев пролепетал:

— Я все-таки считаю, что оглашать весь список не имеет смысла, ведь это полностью будет передано в доход государства, а компетентные органы определят, какой подарок куда отправить. Что-то, возможно, попадет в музеи…

Показательными в этот момент были мысли Громыко: «А я еще за него заступиться хотел. Хорошо, что не успел ничего серьезного сказать. Такой позор! В который раз убеждаюсь, что молчание — золото!».

Собравшиеся в зале зашумели, обсуждая поведение Горбачевых и, конечно же, их покупки. В основном подшучивали и насмехались, хотя некоторые смотрели на провинившегося «дипломата» осуждающе и даже грозно.

— Это провокация! — Горбачев попытался перекричать шум. — Большинство предметов нам подкинули! Спрашивается, почему товарищ Медведев не позаботился о нашей безопасности и не пресек эту провокацию? А если бы нам наркотики подкинули? Или что-то более другое? Представляете, как тогда враги опорочили бы нашу страну?

— Не страну, а лично вас, Михаил Сергеевич, — поправил Брежнев, недовольно сморщившись от слов Горбачева.

— Вы, товарищи, сегодня Сталина вспоминали. Так вот, Сталин бы расстрелял за такое, и я бы полностью с ним согласился! У меня всё! — Гейдар Алиев отодвинул от себя документы, достал платок и брезгливо вытер руки, будто прикасался не к бумаге, а к чему-то мерзкому, нечистому.

Брежнев поднял руку, привлекая внимание.

— Прошу тишины, товарищи. Как я понимаю, больше вопросов по товарищу Горбачеву нет? Тогда давайте решать, каким образом мы поступим с ним.

Алиев поднял руку, хотел взять слово, но Брежнев остановил его:

— Ваше мнение мы уже выслушали, Гейдар Алиевич, пусть выскажутся другие.

И тут будто проснулся до сих пор дремавший в кресле Кириленко. Он достал шпаргалку и прочел:

— Я считаю, что все это происки врагов. Горбачев — наша надежда и наше будущее, и все его действия были на благо народа. Очевидно, что это завистники стараются его опорочить.

Наступила тишина. Несколько человек переглянулись многозначительно. Были бы это дружеские посиделки, наверняка еще кто-нибудь и пальцем у виска покрутил бы. Именно это желание я уловил в некоторых чужих мыслях.

— И что вы предлагаете, Андрей Павлович? Медаль ему вручить? — Брежнев устало вздохнул, подумав: «И этому старику пора уже на покой. Только вот зама подобрать бы хорошего. А после надо бы прикинуть, как его побыстрее, но аккуратно отправить на пенсию…»

— А что я предлагаю? — Кириленко задумался, глядя в пустоту перед собой. Потом принялся искать шпаргалку, но она благополучно упала на пол и лежала рядом с его стулом. — Я предлагаю… это… объявить порицание. И поставить на вид.

— Хорошо, — Брежнев кивнул. — Кто еще хочет высказаться?

Алиев не стал брать слова, он резко сказал с места:

— Гнать его из секретарей. И из партии. А еще начать расследование на тему взяток и несогласованных встреч с представителями западных сил. Думаю, по итогам расследования получится лет десять в местах не столь отдаленных.

Я еле удержался от довольной ухмылки — приятно, что у нас с Алиевым по вопросу Горбачева схожее мнение.

— Не думаю, что за глупость нужно сажать. А здесь, товарищи, я вижу просто недалекого человека, совершившего глупость, — Леонид Ильич с сочувствием посмотрел на Горбачева. — Предлагаю снять Михаила Сергеевича Горбачева с должности секретаря ЦК, но из партии не исключать. Объявить выговор по партийной линии за личную нескромность. И трудоустроить согласно полученному образованию и имеющемуся опыту. Кто «За»?

Проголосовали единогласно.

После завершения заседания, когда члены Политбюро разъехались, Леонид Ильич уже в расслабленной дружеской атмосфере обратился к Рябенко:

— Саша, я снова поступил слишком мягко?

— Лень, ты все правильно сделал. Дураков учить надо, — успокоил друга Александр Яковлевич. — Куда ты его пристроить думаешь?

— Директором совхоза куда-нибудь. Если мозги на место встанут — поднимется.

— После такого не поднимаются. Хотя, этот шустрый, ужом пролезет. — Рябенко вдохнул и вдруг рассмеялся. — Анекдот вспомнил, — пояснил он, в ответ на вопрос в глазах Леонида Ильича.

— Про Биробиджан, Александр Яковлевич? — догадался я.

— Про него, — кивнул Рябенко.

— Что за анекдот? Я не знаю, ну-ка просветите! — потребовал Брежнев.

— Это очень старый анекдот, Лёня, еще годов тридцатых. Да ты должен был его слышать. Но ладно, слушай. Значит, так: выделили евреям автономную область, они всей мишпухой выехали в Биробиджан, а Рабиновича назначили ответственным за организацию колхозов. Через пару месяцев в правительство приходит телеграмма: «Колхозы организованы. Можете присылать колхозников. Рабинович».

Брежнев после анекдота не засмеялся, а задумался.

— Биробиджан, говоришь? А это мысль… — Генсек повернулся к Александрову-Агентову. — Андрей Михайлович, соедините-ка меня с Шапиро.

Андрей Михайлович немедленно выполнил просьбу.

С Шапиро — первым секретарем Еврейской автономной области — Брежнев разговаривал по громкой связи.

— Лев Борисович, тут у меня кадр есть. Хорош в организации сельского хозяйства. Большой практик. Думаю, с него толк будет, ты только за ним приглядывай. Главное, на трибуну его не выпускай. Поговорить любит так, что не заткнешь. У тебя там совхоз «Октябрьский» недавно организован. Поставь его директором.

Лев Борисович задал вопрос, который сделал бы честь всем евреям:

— Таки вы мне его работать присылаете или таки, напротив, не работать?

— Работать, Лев Борисович, работать. Можешь на нем пахать, если тебе это будет нужно, — Брежнев усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Горбачев Михаил Сергеевич. Слышал про такого?

— Про него на сегодняшний день только глухой не слышал, а я очень хороший слух имею, — без особой радости ответил Шапиро. — В Биробиджан, значит, отправляете… Что, телеграмма Рабиновича, таки, дошла до Москвы?

Леонид Ильич наконец-то рассмеялся:

— Вот люблю тебя, Лева, всей душой! За твой юмор.

— Таки не думал, что анекдоты настолько воплощаются в жизнь, — усмехнулся Шапиро. — Не могу сказать вам спасибо, Леонид Ильич, за такого колхозника, но попытаемся перевоспитать.

Брежнев поблагодарил Льва Борисовича и вскоре закончил разговор, задав напоследок пару дежурных вопросов о положении дел в сельском хозяйстве.

Рябенко, как только Леонид Ильич нажал кнопку «Отбой», хлопнул ладонями по коленям.

— Вот восхищаюсь евреями! — смеясь, воскликнул он. — Все-то они так тонко и правильно понимают!

В комнату вошел Григорьев, прервав веселье.

— Время к обеду, — напомнил он. — На кухне спрашивают, на сколько человек накрывать?

— Леонид Ильич, простите, я откажусь от обеда. На учебу опаздываю, — сообщил я, вставая с места.

— К Удилову загляни. Он просил чтобы сразу, как вернешься, заехал, — Рябенко посмотрел на меня и добавил: — А учебу сегодня лучше отложи, я разрешаю. Тем более, что официально у тебя еще до завтрашнего утра командировка, а завтра выходной.

— Хорошо, Александр Яковлевич. Есть заглянуть к Удилову.

Я попрощался со всеми и вышел.

Вот и кончилась эпопея Горбачева. Без жестокости и насилия, но со смехом и громким позором. Странно, что особой радости от своей «операции» я сейчас не испытываю. Думал, буду до потолка прыгать, убрав с политической арены эту гниль, но эмоций особых почему-то и нет. Типа совершил, что должен — убрал мусор или раздавил таракана, не более. Кем был на самом деле Горбачев? Лишь трусливым, тщеславным человечком, которого сильные мира сего использовали в собственных целях. Та же Маргарет Тэтчер. Тот же Эванс. Да много кто еще… А наивный дурачок Горби лишь прикидывался очень умным, а на самом деле даже не замечал подвоха. Возможно даже, что и сам свято верил в бред, который нес с трибун.

Уже сидя в машине, я подумал, что проголодался. И даже пожалел, что не остался у Леонида Ильича на обед, учеба ведь все равно на сегодня отменяется.

— Коля, останови-ка у той столовой, — пришла в голову мысль, — помнишь, где тебе официантка понравилась? Там еще булки классные.

— С удовольствием! — Николай обрадовался и даже прибавил газу.

На кольцевой, на пересечении с Кутузовским, лейтенант остановил машину у знакомого заведения.

— Ой, Коля, привет! — та самая официантка кинулась к лейтенанту, но, увидев меня, смутилась. Хотя и без заглядывания в чужие мысли уже было понятно, что их первое знакомство имело продолжение.

— Проходите, пожалуйста, — девушка указала рукой в сторону свободного столика. — Сейчас меню принесу.

Коля придержал ее за локоть и шепнул хоть и на ушко, но так громко, что даже я услышал:

— Так что, завтра вечером встретимся?

Девушка кивнула, покраснев еще больше, и убежала за стойку.

Я присел за столик, осмотрелся вокруг. Народу было не так много, как в прошлое посещение этого небольшого семейного заведения, но все-таки прилично. Шофера облюбовали это место — несколько водил сидели за столами, на вешалке большой гроздью висели их рабочие куртки.

Я не стал рассиживаться, поел быстро и приказал Николаю отчаливать. Получилось, что обломал ему душевный разговор с любимой. А может даже и поцелуйчики где-то в укромном месте, пока полковник изволит трапезничать и нихрена не видит. Но амуры крутить надо в нерабочее время, пусть привыкает не расслабляться лейтенант.

На Лубянку прибыл в четырнадцать часов. Подумал, что у нас с Удиловым как-то само собой сложилось встречаться именно в это время.

Его кабинет, как всегда идеально чистый и правильный, сейчас показался мне единственным островком порядка в этом хаотичном мире. Место, где никогда и ничего не меняется.

— А, Владимир Тимофеевич! Наслышан о ваших подвигах, — Вадим Николаевич не стал приглашать меня к столу. Даже напротив, он сам встал и направился ко мне:

— Пойдемте, покажу вам будущий кабинет и «апартаменты» для ваших орлов. Я подумал, что вам лучше будет на первом этаже. И вход удобный — с Мясницкой.

Мы спустились по лестнице, прошли по переходам. Удилов остановился у одного из внутренних постов.

— Познакомьтесь, — сказал он дежурному, — полковник Медведев. Вы в курсе, что этот блок отдали под УСБ?

— Так точно, товарищ генерал-майор, — дежурный козырнул, — вот приказ, вот роспись. Сейчас комендант подойдет, осмотрите, примете помещения и прочее.

И дежурный тут же принялся звонить по внутреннему телефону.

— Пока ждем… — Удилов посмотрел на меня с какой-то прямо отцовской заботой в глазах. — Хотя по-хорошему вам бы отдохнуть не помешало. Вижу, что очень устали.

— Не обращайте внимания, сказывается смена часовых поясов. И вообще командировка была очень… — я помолчал, подбирая нужное слово, — насыщенной.

— Наслышан. С утра тоже ознакомился со списком покупок и «подарков». — Вадим Николаевич был серьезен, но глаза его смеялись. — Как мне доложили, членам Политбюро было сегодня весело.

— Вам правильно доложили, — я лишь вздохнул, но сил улыбнуться не оставалось.

— Ладно, не буду ждать коменданта, хозяйственные вопросы решите сами, — Удилов стряхнул с рукава невидимую пылинку. — Я распорядился, чтобы к вам в кабинет перенесли личные дела тех, кто достоин работать в Управлении собственной безопасности. Выбирайте, определяйтесь сами по конкретным кандидатурам. Когда планируете закончить обучение? Квалификацию повышать не надо, и так готовый специалист, но сами понимаете — инструкции.

— Планирую в конце ноября сдать экзамен.

— Это хорошо. Ну… тогда здесь дальше уже без меня, пора бежать, — Вадим Николаевич подал руку, прощаясь.

Почти сразу же, как он ушел, появился комендант — плотный, краснолицый мужчина. Он подошел ко мне, вытер вспотевшее лицо большим клетчатым платком и зачастил:

— Владимир Тимофеевич, я постарался все сделать удобно, думаю вам понравится!

Я расписался в актах приема-передачи и не стал задерживать коменданта, самостоятельно занявшись осмотров предоставленного блока помещений.

Столы, стулья, шкафы… Допросная, кабинеты сотрудников, приемная для работы с посетителями, мой кабинет… Пока здесь тихо, еще предстоит наполнить эти помещения жизнью. Попытался представить, как здесь будет кипеть работа, но пока ничего не получилось — я больше практик, а не фантазер.

В моем будущем кабинете мне понравилось. Вроде бы ничего лишнего, обычная рабочая обстановка. Длинный стол, за которым хватит места для десятка человек, уже завален папками с личными делами. Я сел в рабочее кресло и тут же встал, отрегулировал высоту, немного свинтив ножку. Устроился поудобнее, пододвинул поближе первую стопку…

Папок было много и я решил упростить себе задачу. Вначале рассматривал только фотографии. Те, за которые зацепился взгляд, откладывал в сторону. Сказать, что были какие-то особые критерии не могу. Просто понравился человек или нет. Вообще-то правильно говорят, что первое впечатление — самое верное. Несмотря на то, что фото было без эмоций, для документов, все равно какие-то черты характера на них считывались. У этого, вот, например, открытый взгляд, нет зажимов, характерных для жесткого человека. А этот, напротив, сжал губы в нитку, можно предположить, что педант, но морщина, вертикально прорезавшая лоб и сдвинутые к переносице брови говорят об упорстве…

Когда стемнело, включил свет и снова зарылся в личные дела. В итоге смог разобрать все. Отложенными оказалось десятка два папок из почти двух сотен. Нормально я дал стране угля! Потянулся, до хруста в суставах. Все, на сегодня точно хватит. Если не отдыхать добровольно, организм все равно возьмет свое. Уложит в постель принудительно, психосоматику никто не отменял. Так что положенный мне выходной завтра пользую исключительно по назначению, решил я. А теперь домой.

Глянул на часы и едва не упал со стула — половина первого ночи! А ведь Николай так и ждет меня, не пискнул. Стало даже неудобно, что совсем забыл про парня.

Прошел в комнату для прикрепленных. Николай спокойненько дремал, удобно устроившись в кресле, даже похрапывал.

— Не спи, замерзнешь. Выдвигаемся домой. Завтра отсыпаться буду, так что и ты можешь взять отгул.

Николай, протер заспанные глаза, сдержал зевок.

— Есть взять завтра отгул! — улыбнулся радостно, ведь, как я помнил, завтра вечером он и планировал встречаться со своей пассией.

Пока ехал домой, в голове крутилась песня из будущего, того самого, которое я уже прожил. Автор песни — Михаил Елизаров — простым и понятным для народа языком описал цепочку событий, последовавшую в жизни героя после «реформ» Горбачева:

'Вот моя деревня, вот мой дом родной.

Это перестройка реет над страной.

Сокращенья, квоты, закрывают ТЭЦ,

Дома без работы забухал отец.

Комбинат закрыли, увольняют мать.

Я закончил школу, а хотел взорвать

Гребаную школу, райвоенкомат…

Я в шеренге голых будущих солдат.

Армия, учебка, прочая херня,

Строй, присяга, кепка, автомат, Чечня,

Мочат ваххабиты наш стрелковый взвод,

Я лежу убитый пулею в живот.'

Куплетов много, и все заканчиваются пулею в живот. А последняя строчка припева:

' — Будь ты проклят, Горбачев!'

После моего вмешательства в историю эта песня никогда не будет написана. И слава богу — пусть лучше никогда у советского народа не будет причин и поводов для подобного творчества.

Домой приехал уже совсем поздно. Тихо прошел на кухню, открыл холодильник. В кастрюле какой-то суп, судок с котлетами, миска квашеной капусты. На столе выпечка, заботливо накрытая льняной салфеткой. Я взял одну булку, съел, запил водой.

Посмотрел на часы — стрелки показывали второй час ночи.

Тишина. Светлана и девочки давным-давно спят, видят сны, я надеюсь, прекрасные. Решил не будить супругу, лечь в зале на диване. Не включая света, прошел в комнату и, предвкушая, как сейчас отрублюсь, рухнул на диван.

Подо мной что-то слабо трепыхнулось — и по ушам резанул пронзительный, на грани ультразвука, визг.

Глава 4

Я скатился с дивана на пол, сверху на меня упало одеяло. Визг прекратился, но кто-то спрыгнул прямо мне на живот, больно ударив острыми пятками. Босые ноги бегом прошлепали к выключателю. Вспыхнул свет.

Я отбросил одеяло в сторону и ошеломленно посмотрел в сторону двери. Там стояла рыжеволосая девчонка лет двадцати. Худющая. Глаза выпучены. На лице застыла гримаса ужаса.

Признаюсь, я растерялся. Может какая родственница по линии жены, о которой я ничего не помнил?

— Лидочка, что случилось? — в дверях появилась встревоженная Светлана в ночнушке.

— Там… — трясущимся от испуга тонким пальцем Лидочка указывала на меня как на призрака. — Этот мужик… упал. на меня!

Девушка громко всхлипнула. А Светлана разглядывала меня с нездоровым подозрением.

— Володя⁈ — строго спросила она, явно ожидая моего объяснения.

«Зачем он полез к Лиде?» — при этом думала она.

Вот еще только не хватало, чтобы жена приревновала меня к непонятно кому! Поборов закипавшее возмущение, поспешил объяснить спокойно и доходчиво:

— Свет, да я вернулся поздно — будить вас не хотел. Подумал, лягу в зале. Свет не стал включать, устал очень. Лег, а там… это вот, — я кивнул на непонятную гостью.

— Ага! Чуть не раздавили! — обиженно всхлипнула та. — Сплю себе спокойно, и вдруг меня будто бетонной плитой придавило.

Я поднялся с пола, зачем-то аккуратно сложил одеяло и положил его на диван.

— А ты мне на живот ногами прыгнула так, что чуть дух не вышибла, так что квиты. Это хорошо, что у меня пресс крепкий, иначе бы пришлось скорую вызывать, — беззлобно огрызнулся я. — Повезло еще, что на живот, а если бы чуть ниже, то всё, конец…

Женщины мой юмор не оценили. Лидочка фыркнула, а Светлана поджала губы и покачала головой — дескать, муженек совсем от рук отбился, так шутить при посторонних. Кстати, может и правда никакая не родственница? А кто же тогда? Рыжая гражданка в белой ситцевой ночнушке в синий цветочек была мне абсолютно не знакома. Я еще раз внимательно вгляделся в нее. Нет, эту тощую, нескладную девчонку я точно вижу впервые.

Света выдохнула и решила все-таки урегулировать ситуацию.

— Лидочка, познакомься, это мой муж, Владимир Тимофеевич. Володя, это наша домработница Лида. Ты ее еще не видел, она приступила к работе как раз в тот день, когда ты уехал в командировку.

— Ой… Здравствуйте! — девушка смутилась, покраснела так, что даже веснушек не стало видно. — Простите пожалуйста, это я от неожиданности завизжала.

Она метнулась к стулу, стащила с него фланелевый халатик, накинула поверх ночнушки. Я сгреб свою одежду, которую перед тем, как завалиться на диван, бросил прямо на пол.

— Все, девочки, рад знакомству, а теперь всем пора спать, — подойдя к жене, я обнял ее за плечи и увел в нашу спальню.

За нашей спиной Лида щелкнула выключателем, погасив свет, и прошлепала к дивану, бормоча себе под нос что-то невнятное.

— Я уже задремала и не слышала, как ты вернулся домой, — сказала Света, когда мы вошли в спальню. — Если бы Лида не завизжала, так бы и спала до утра. Хорошо, девочек из пушки не разбудишь. Если бы проснулись — перепугались бы.

— Она так вопила, что я думал, весь дом сбежится. И что у меня сейчас барабанные перепонки лопнут.

— Скажешь тоже… Испугал девушку, медведь этакий, а теперь все на нее сваливаешь?

— В любом случае, ты правильно сделала, что взяла себе помощницу. Теперь будет легче. Правда, я представлял кого-то посолиднее.

— Лидочка старательная и ответственная. Не смотри, что такая молодая — она многое умеет. И девочкам она безумно нравится.

— Ну если и девочкам… Как там у них дела, кстати?

— Ты знаешь, у Танюши очень хорошо идет музыка. Преподаватели говорят, что она талант. А вот Леночка опять в школе подралась…

— Охох, непутевая… Светик, ты прости, но я устал как последняя собака. Вроде и разговариваем с тобой, а на утро ничего и не вспомню — мозг словно бы выключен уже. Давай завтра подробнее поговорим, хорошо? У меня выходной будет как раз…

— Да-да, конечно, бегом в кровать! — усмехнувшись, поторопила жена.

Я откинул одеяло, лег на кровать и с наслаждением вытянулся:

— Завтра утром не буди меня слишком рано, пока сам не проснусь, ладно?

— Уже сегодня, но хорошо, будить не буду, спи… — жена прижалась ко мне, я обнял ее и тут же заснул.

Мечта идиота — выспаться при моей работе! Проснулся, правда, сам, но так рано, словно по будильнику. Впрочем, судя по пустой постели, Светлана встала еще раньше. Из кухни доносилось звяканье посуды, шипение и уже тянулись вкусные ароматы. Пройдя мимо ванной, я заглянул первым делом туда. По привычке собирался сказать жене «доброе утро», и вздрогнул от неожиданности, когда увидел на кухне чужую женщину. Вот блин, у нас же теперь домработница есть, как у настоящих буржуинов! Знаменитая ночная визгунья Лидочка, как же я мог забыть.

— А Светлана где? — ляпнул первое, что пришло в голову и только потом добавил: — Доброе утро, Лида.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! А Светлана Андреевна в ванной, скоро подойдет… Она омлет себе заказала. А вы что будете? — затараторила Лидочка. — Тоже омлет? С колбасой? А еще я блинчиков напекла, но их можно и на десерт, с вареньем или со сгущенкой, например…

Я глянул на большое блюдо посреди стола, на котором ароматной стопкой лежали пышные, ноздреватые блины. Это их запах разбудил меня и завлек на кухню.

— Пожалуй, я выбираю блинчики, со сметаной.

— Сейчас… — через секунду на столе появилась глубокая мисочка со сметаной. — Пожалуйста.

— Смотрю, сноровистая ты, Лида, молодчина. Сама-то как вообще, ничего не болит? Не раздавил тебя вчера?

— Все в порядке, — девушка стыдливо отвела взгляд, вспомнив ночной инцидент. — Я обычно тут не ночую, у меня есть комната в общежитии. Но вчера с девочками сидела допоздна, пока Светланы Андреевны дома не было. Решили, что не стоит мне одной так поздно возвращаться через весь город.

— Правильно решили, — согласился я, с удовольствием уплетая блины и между делом рассматривая нашу домработницу. Внешность забавная, в детстве могла бы в «Ералаше» сниматься. Нос пуговкой, огненно-рыжие волосы, лицо усыпано веснушками. Лопоухая — розовые уши смешно оттопыриваются и почти просвечивают на солнце — прям как у мышки из детского мультика.

— А расскажи-ка о себе, Лида? — я проигнорировал ее слова о том, что моя жена вчера поздно вернулась домой. В принципе, Светлана взрослый человек, захочет — сама расскажет, где была. Не захочет — что ж, имеет право. У самого рыльце в пушку — свой грешок с Алевтиной мне никак не забыть. В случае чего, постараюсь не обижаться сам и тем более не обидеть жену.

— Да что рассказывать? В школе училась на одни пятерки. Родители хотели, чтобы я в медицинский поступила, как мама. Или инженером стала, как папа. А я взяла и отнесла документы в кулинарное училище. Потому что с детства готовить люблю. Ну что мне делать на заводе инженером или в больнице врачом? Тем более, я кровь как увижу, даже совсем немножко, то чуть в обморок не падаю.

— Тогда действительно, нечего, — согласился я, макая очередной блин в сметану. — А блины у тебя знатные, я таких еще не ел.

Девушка аж зарделась от удовольствия.

— Спасибо! Вы еще мои пироги не ели — язык проглотите! Так вот, после кулинарного техникума, когда закончила, меня по распределению, как отличницу, комсомолку…

— Спортсменку, — пошутил я словами из знаменитой комедии Гайдая, но оказалось, что угадал.

— Ну да… А вы откуда знаете, что я спортом занималась?

— Догадался.

Лида хоть и выглядела слегка тощей, но крепкие маленькие мускулы и спортивную фигуру было не спрятать. Движения уверенные, но плавные, грациозные. Она даже блины печет так, будто исполняет какой-то танец.

— Гимнастика?

— Ага. Даже разряд имею.

— А почему дальше не пошла?

— Травма. С бревна неудачно упала. Так жалко… — Лида вздохнула, сразу погрустнев. — Так вот, распределили меня в такое место, что даже мама перестала обижаться, что я решила поваром стать. Представляете, прямо в хозяйственное управление Совета министров! Вот только места повара не было, и товарищ Смиртюков предложил временно поработать горничной или домработницей. А место освободится, переведут поваром в Кремлевскую столовую.

— А почему в общежитии живешь? Я так понимаю, что родители твои в Москве и сама тоже москвичка?

— Да. У нас все дедушки-бабушки из Москвы. И прабабушки тоже. Кажется, никого из других городов в родне нет. А представьте, как зайдут в гости, так каждый родственник начинает мне говорить, что я свою жизнь загубила, когда в институт не пошла. Так я оттуда, от всех этих родственников, и сбежала — в общежитие. Сказала, что хочу жить самостоятельно…

— О, Володя, ты уже встал? — на кухню, вытирая мокрые волосы полотенцем, вошла Светлана. — А я девочек в школу проводила и решила искупаться. Мы с ними специально старались потише, чтобы тебя не разбудить. Ты же выспаться хотел, не рано ли поднялся?

— Не знаю, наверное, запах блинчиков разбудил — такой аромат и мертвого из могилы поднимет, — ответил я, но, перехватив недоуменный взгляд Лиды, подумал, что комплимент блинчикам у меня получился какой-то неоднозначный.

— Володя, когда у тебя уже на работе график станет хоть немного более стабильным? — присаживаясь к столу, грустно спросила Света. — Совсем дома не появляешься. Вчера вон даже в театр с Олимпиадой Вольдемаровной ходили. А ведь так хотелось бы с тобой!

Ну вот и раскрыт секрет позднего возвращения жены домой. Вместо коварного соблазнителя компанию Светлане допоздна составляла наша чудо-соседка. Жена никогда не была театралкой, но я очень рад, что пожилая оперная дива взяла над ней шефство. Всяко лучше, чем сидеть дома одной. Тем более, теперь есть кому присмотреть за детьми.

— И какой спектакль давали?

— Мы в Оперный ходили. Так красиво!.. Только непонятно ничего.

Если честно, мои впечатления от оперы не сильно отличались от Светиных. Я тоже ничего не понимал в этом виде искусства, но был впечатлен красотой и атмосферой представления. Последняя, которую посетил пенсионер Гуляев вместе с молодой любовницей Верочкой, была «Кармина Бурана» Карла Орфа. Впечатляющее шоу, что тут еще скажешь.

— Как-нибудь сходим вместе, — пообещал я жене, хотя воспоминания о Верочке слегка испортили настроение. Стало как-то стыдно и неуютно, словно бы в вонючую грязь наступил. А ведь действительно, я сильно изменился с тех пор. Не мне судить, но все-таки кажется, что к лучшему.

В коридоре вдруг затрещал телефон. Я вздохнул: ну вот, начинается… Сейчас точно вызовут на работу.

Не ошибся, к сожалению. Звонил Рябенко.

— Володя, у нас ЧП. Срочно в Заречье.

— Понял. Скоро буду.

Вот вам и выходной, который планировал провести вместе с женой…

Выбежал из подъезда. Подаренная Генсеком шестерка стояла в гараже. Быстро метнулся туда и скоро уже ехал по направлению к МКАДу. Оставил машину на стоянке возле госдачи, взбежал по лестнице на второй этаж. Все это время в голове билась мысль: «Что-то с Леонидом Ильичом».

Только когда Брежнев появился мне навстречу, я выдохнул. Слава Богу, с ним все в порядке. Идет довольный, расслабленный, на лице играет улыбка. За его спиной маячит Рябенко, стараясь привлечь мое внимание. Что-то не сильно пока на ЧП похоже… На всякий случай, я сосредоточился на мыслях генерала.

«Молчи! Не говори ничего! — думал Рябенко, выразительно глядя на меня. — Это я дурак ляпнул про ЧП, а ты сейчас у Лени спросишь. А тот пока и не подозревает даже ничего…»

Стоя за плечом Генсека, Александр Яковлевич отчаянно пучил глаза, явно пытаясь мне намекнуть. Его счастье, что я телепат и предусмотрительно изучил ситуацию своим способом.

— Володечка? А ты чего здесь сегодня? У тебя же выходной должен быть? — удивился Леонид Ильич.

— Нам с Александром Яковлевичем нужно с бумагами поработать, — ответил я и тут же ощутил облегчение генерала Рябенко. — Кое-какие хвосты остались, пару подписей забыл поставить и так еще, по мелочам.

— Ну что ж, тогда не буду вам мешать, — Леонид Ильич прошел мимо меня, потом остановился и попросил:

— Как закончите, зайди ко мне.

— Хорошо, Леонид Ильич, обязательно, — я кивнул и вслед за Рябенко направился к его кабинету.

Генерал выпроводил даже секретаря и, когда мы остались наедине, выдохнул:

— Хорошо, что не стал спрашивать про ЧП. Леониду Ильичу не говорили. И, скорее всего, не скажем. Не дай Бог с сердцем опять будет плохо…– Рябенко искренне переживал. И не столько за Генерального секретаря, сколько за друга, с которым большую часть своей жизни шел рядом, прикрывая спину.

— Что случилось-то, Александр Яковлевич? Рассказывайте, — нетерпеливо потребовал я. — Уж думал с Леонидом Ильичом что-то… Но судя по тому, что вы ничего ему не сообщили, может опять что-то на тему Галины Леонидовны?

— Вот ты прямо настоящий Шерлок Холмс! — поразился моей интуиции Рябенко. — С первого раза в десяточку.

— И что же Галина Леонидовна умудрилась отчебучить, лежа в больнице? Врача побила?

— Тебе бы все шутить, Владимир Тимофеевич, — Рябенко устало опустился на стул и потер руками виски. — Короче, дело такое. Вчера вечером ограбили Бугримову. Знаешь, кто это?

— Дедушка Дуров в юбке, — кивнул я. — Я же сам Галину Леонидовну отвозил в Щеглы, как раз после гулянки в «Арагви». Бугримова там тоже присутствовала.

Про знаменитое ограбление Бугримовой я хорошо знал из своей прошлой жизни. Но тогда все случилось под Новый год. Интересно, как ее ограбили в этой реальности?

— Ситуация бы нас вообще не касалась. Мало ли, кого грабят в Москве. Дело было так: на Котельнической набережной, как раз в том доме, где она живет, идут какие-то ремонтные работы. Что-то с проводкой. Потому консьержка спокойно пропустила двоих работяг с ящиками, в каких носят инструменты. Через часа полтора они вышли обратно, но слишком уж бережно прижимали к себе эти ящики. Консьержка попыталась с ними поговорить, но рабочие так спешили, что даже не остановились. Тогда заподозрившая неладное женщина поднялась по лестнице, проверить, все ли в порядке. Обнаружила, что дверь квартиры Бугримовой приоткрыта. А дрессировщица еще с утра ушла, причем ранее сообщила консьержке, что вернется очень поздно. Консьержка вошла в прихожую, а там на полу вывалены рабочие инструменты. То есть обратно в своих ящиках ряженые работяги выносили кое-что другое. Консьержка побежала вниз и со своего поста позвонила в милицию.

— Чего и следовало ожидать, — я хмыкнул, пожав плечами. — Никогда еще нарушение закона не сходило с рук. Никому. И Бугримова не исключение.

— А что, разве Бугримова нарушала закон? — удивился моей реакции Рябенко. — Народная артистка, наследница Дурова. Понятно, что не бедная женщина, но все же…

— Вы даже не представляете, Александр Яковлевич, насколько нарушала. То, что она ссужала деньги под залог старинных драгоценностей, причем делала это долгое время, вы, как я понимаю, не знаете?

— Правильно понимаешь, Володя. А ты откуда про нее так хорошо информирован? — Рябенко внимательно посмотрел на меня. — После той аварии не перестаю тобой удивляться, Владимир Тимофеевич. Бывают же такие полезные сотрясения…

— Сотрясение сотрясением, Александр Яковлевич, но что поделать — работа у меня такая. Говорить много не требуется, но слушать я привык внимательно. Так почему кража у Бугримовой драгоценностей является нашим ЧП? — спросил я, сделав акцент на слове «нашим».

— Прямо сегодня взяли человека, который собирался вывезти часть украденного за границу. Правда, лишь небольшую часть. Но что более интересно — вчера в милицию явился наш старый знакомый Борис Буряца и тут же оформил явку с повинной. В признании указал, что это он является организатором ограбления. Но заказ, дескать, получил лично от Галины Леонидовны Брежневой.

Глава 5

Ситуация получалась, мягко говоря, некрасивая. Перед празднованием шестидесятилетия революции, когда в Москву приедут гости с почти половины мира, такого уровня скандал вокруг семьи Брежнева будет подобен взрыву бомбы. Кража со взломом, похищение драгоценностей и попытка сбыть их за границу — это дело совсем другого уровня, а не простые кутежи дочки Генсека. И то, что наши невидимые «друзья» постараются его раздуть, к гадалке не ходи. Кстати, про гадалку…

— Джуна Давиташвили принимала в этом какое-то участие? — задал я только что возникший в голове вопрос.

Генерал Рябенко удивленно поднял брови:

— Хм… Насколько знаю, нет, не принимала. Но это лучше спросить у следователей. Дело сейчас в следственном управлении КГБ, но я прошу тебя лично проконтролировать.

— Понимаю, — я не ждал от Александра Яковлевича объяснений, но он, все же, счел нужным добавить:

— Видишь ли, Володя… Я знаю, у тебя сейчас и служба другая, и задачи на этой службе совсем другие стоят. Но ты меня пойми… Ни Солдатова, ни Григорьева послать разобраться с этим делом я не могу. Они… как бы это сказать… более поверхностные что ли… Нет у них твоей хватки, понимаешь? На тебя вся надежда. Но будь осторожен — нельзя, чтобы до Леонида Ильича дошли слухи. Вопрос надо закрыть побыстрее, но тихо.

— Понятно. Разрешите идти?

— Все бы тебе шутить, Володя, — Рябенко вздохнул. — Иди уже.

От Рябенко я направился прямиком в кабинет Брежнева, как и пообещал ему при встрече. Генсек сидел за столом, перебирал какие-то бумаги.

— Не отвлекаю? — с порога спросил я. — Вы хотели видеть меня, Леонид Ильич?

— Проходи, Володечка. Не задержу тебя надолго.

Леонид Ильич, даже не предложив мне присесть, спросил сразу же прямо в лоб:

— Володя, как я понимаю, сейчас Рябенко тебе поручил проследить за тем, чтобы Буряца не болтал лишнего про Галю, верно?

Я прямо опешил от этих его слов:

— Леонид Ильич… откуда вы знаете?

— У меня свои источники информации, — загадочно усмехнулся Брежнев. — Я могу не знать о том, кого сняли с должности в Ямало-Ненецком округе или кого поставили на должность в Средней Азии. Держу, конечно, руку на пульсе, но не всегда удается сразу проконтролировать. Но здесь дело другое, про свою семью я знаю все.

Он постучал кончиком карандаша по столу и продолжил:

— Сейчас будешь на Лубянке, позаботься о том, чтобы Буряца не наговорил лишнего. И обрати внимание на то, чтобы мой зять… — Леонид Ильич недовольно поморщился, — … мой очередной зять не стал свидетелем по этому делу. Ни в коем случае. Чурбанов глуповат, под стать фамилии. Вообще не понимаю, что в нем Галя нашла.

— Хорошо, Леонид Ильич, я вас понял.

— А что Рябенко говорить мне не стал, так я на него не обижаюсь. Бережет мое здоровье, старый друг. Но я знаю, что все будет в порядке, вы справитесь. За вами я, как за каменной стеной. Иди, Володя, потом лично мне доложишь подробности.

Когда покидал Заречье, думал, что Брежневу в очередной раз удалось удивить меня. Интересно, на какие собственные источники информации он ссылался? Наверное, я бы мог прочитать это в его мыслях, но в данном случае получится как-то подленько, по-шпионски. Мне до сих пор трудно разделять, где рабочее, а где личное. Во второе совать свой нос я не имел права, должно ведь хоть что-то личное оставаться в мыслях у Генсека. Иначе я потом сам себя уважать перестану за такие регулярные «подглядывания».

Пока ехал в Москву, размышлял, кто же покрывает Буряцу, если он готов так рисковать? Самому явиться и признаться в подобном преступлении лишь для того, чтобы замарать репутацию семьи Брежневых? Цыганский принц до такого бы не додумался, да и незачем ему. Кто-то надоумил, пообещал что-то взамен. Но вот кто? Понятно, что человек не простой. Играет по-крупному: одно дело, когда дочь у Генсека алкоголичка, а уже совсем другое — воровка и грабительница…

На Лубянке я практически сразу же столкнулся с Удиловым.

— Вы уже здесь, Владимир Тимофеевич, отлично. Как я понимаю, уже проинформированы?

— Да, Александр Яковлевич ввел в курс дела.

Пока шли в следственное управление КГБ, Удилов рассказывал:

— Как удалось выяснить, Буряца давно облизывался на драгоценности Бугримовой. Вышел на личного водителя Ирины Николаевны. Тот сообщил, когда ее не будет дома. Водитель был сильно обижен на дрессировщицу. Незадолго до этого просил у нее денег в долг, та отказала, хотя до этого частенько помогала ему. Вот и решил отомстить, а заодно и получить свою долю. Взломщики — братья Разимовы, молодые, но уже с серьезным «послужным» списком. Но не так интересны они, как гражданин, через кого собирались вывозить драгоценности за границу. Его сегодня утром арестовали в аэропорту. Лицо еврейской национальности. Кушнер Андрей Викторович, сотрудник ФИАН — физического института Академии наук. Ехал в научную командировку, вез на выставку в Цюрих большую коллекцию фианитов. Все честь по чести, документы в порядке. И, собственно, остановлен был случайно — вызвал подозрение именно своей нервозностью при прохождении контроля.

— Только ограбили — и, вместо того, чтоб залечь на дно, сразу же повезли за границу… Словно бы специально хотели «засветить»… — прокомментировал я.

— Именно так, Владимир Тимофеевич. Я тоже думаю, что специально. Потому что перевозчик, как вы уже поняли, совершенно неопытный, от страха чуть в обморок не упал. Его пригласили на личный досмотр и при обыске обнаружили зашитые в пальто несколько черных бриллиантов из коллекции Бугримовой. Но где остальные драгоценности — а список там внушительный — он не знает. Так же, как не знают и Разимовы. Буряца настаивает, что передал их Галине Брежневой.

— Она в Щеглах, лечится. Как он мог их передать? Журнал посещений смотрели?

— Естественно. Сегодня рано утром следователи ездили в Щеглы. Но тут небольшая проблема — Галины Леонидовны в Щеглах не оказалось. Она сбежала, и ни персонал, ни охрана ничего вразумительного о ее побеге не могут сказать.

Я, конечно, знал, что Галина на многое способна. Авантюристка та еще. Но чтоб так…

— Уже выяснили, кто последний посещал Галину Леонидовну? — я задал вопрос спокойно, но в то же время старался подавить подступившее раздражение. Да ёлки-палки, детский сад, ясельная группа! Как можно вообще допустить подобное⁈

— Выяснили, конечно. Ее муж. Но охрана в Щеглах клянется, что уезжал он один, и Галины Леонидовны с ним в машине не было, — Удилов пожал плечами и развел руки в стороны. — Конечно, могла просто прилечь на заднем сиденье, укрывшись пледом. Обыскивать машину замминистра внутренних дел никто не стал. С охраной теперь разбираются. Грубое нарушение инструкций, пока отстранены.

— Чурбанов один был?

— Да. Вчера разговаривал с ним, клянется, что не знает, где супруга. Но солгал, я это и без детектора лжи могу сказать, — уверенно заявил Удилов.

— Кажется, я знаю, где она может быть. И подозреваю, что там же могут найтись и остальные украденные драгоценности. Кстати, о детекторе… А Буряцу на нем проверяли?

— Нет, пока не было оснований. Явился сам, общается охотно. Кроме того, что в чистосердечном, предъявить ему больше нечего. В ограблении он принимал участие исключительно как посредник между Галиной Леонидовной и исполнителями.

— Ну это он так заявляет, — уж кому-кому, а верить этому цыгану я не собирался. — Заказать ограбление из Щеглов проблематично.

Мы вошли в комнату для допросов — в ту ее часть, которая «спрятана» по другую сторону зеркала.

За столом сидел следователь, напротив на стуле — Буряцо, закинув ногу на ногу. Выглядел цыган по-прежнему наглым и скользким, но при этом умудрялся строить из себя оскорбленную невинность.

— Ну что, товарищ начальник, я жду когда вы меня освободите и принесете извинения. Жили бы мы в цивилизованной стране, тут уже был бы мой личный адвокат и мы бы вместе выстроили линию защиты, — я удивлялся его спокойной уверенности. — Но поскольку вы допускаете правовые нарушения, я думаю по выходу из этих стен, из этого узилища… — он сделал драматическую паузу, — жалобы на вас пойдут во все надзорные органы. В том числе и в комитет партийного контроля.

Следователь, немолодой майор, устало потер лоб и тяжело вздохнул, явно уже не в первый раз.

— Вот что, Борис, давайте начнем сначала. Вы выяснили, когда Бугримовой не будет дома…

— И ничего я не выяснял, я просто перекинулся парой фраз с водителем Ирины, а в разговоре что только не всплывет, — цыган облокотился на спинку стула локтем и постарался принять еще более вызывающую позу.

— Вас никто не тянул за язык, вы ведь сами явились в милицию с чистосердечным признанием…

— Я был под влиянием эмоций, глупостей наговорил! — презрительно фыркнул Буряца. — А потом на меня надавили следаки ментовские…

— Так значит, Галина Леонидовна Брежнева к этому делу не имеет никакого отношения? — терпеливо уточнил следователь, наверняка уже раз в десятый.

— И вот так у них уже полтора часа, — покачал головой Удилов. — Я не я, и хата не моя. То он утверждает, что является посредником, то отказывается от сделанного заявления. А потом снова заявляет, что все это преступление спланировано Галиной Леонидовной, а он лишь посредник.

— Время тянет. Переключает на себя внимание, чтобы мы подольше искали Галину Леонидовну.

Я сосредоточился, стараясь «прислушаться», о чем сейчас думает Буряцо.

«Как же ты уже задрал, черт старый… — донеслись его мысли. — Надеюсь, теперь Галку минимум месяц не найдут. У нее запои обычно дольше длятся».

Вслух же он заявил, нагло глядя следователю в глаза:

— Галина не имеет? еще как имеет! Я требую с ней очной ставки. Это она попросила меня достать ту брошь Бугримовой и гарнитур. Приказала прямо. Вчера с ней встречались.

— Вчера вы находились в КПЗ, — напомнил ему следователь. — А Галина Леонидовна в больнице.

«Ага, в больнице, как же! Вчера она уже часов с двенадцати коньячок у Джуны потягивала. А я в милицию в два пришел сдаваться», — Буряцо прокрутил в голове последовательность событий.

— Все вы путаете, товарищ следователь, — цыган продолжал ломать комедию. — Но если Галина в больнице, так и привезите ее сюда. Она сама вам все расскажет и подтвердит мои слова.

— Тогда вы сейчас пишете, что отказываетесь от поданного ранее заявления, и что написали его под давлением. Иначе, если выяснится, что вы оклеветали Галину Леонидовну, то вдобавок понесете ответственность еще и за это.

— Нет-нет, ну зачем же? Я не отказываюсь от сделанного чистосердечного признания! Но требую очной ставки с заказчицей преступления. Я ведь сам не преступник, а всего лишь артист! — и цыган, нагло взглянув на следователя, громко запел:

— В лунном сиянии свет золотится, вдоль по дорожке троечка мчится…

— Время тянет… — я задумчиво смотрел на цыгана. — Нужна санкция прокурора для содержания его в СИЗО еще на месяц. И все-таки детектор лжи необходим — в первую очередь для того, чтобы снять подозрения с Галины Леонидовны.

— Во всем этом чувствуется чужая постановка, — Удилов прошел к двери, потом снова вернулся ко мне. — Сам Буряцо умом не вышел, мелкие аферы — это максимум, на который он способен.

— Я с вами согласен, Вадим Николаевич. Причем цель всей этой постановки даже не драгоценности Бугримовой, а возможность обвинить дочь Брежнева в уголовном преступлении и перед седьмым ноября устроить скандал с привлечением западной прессы.

Я еще раз бросил взгляд в комнату за стеклом. Майор мрачно смотрел на юродствующего цыгана и с трудом подавлял желание врезать ему как следует. А Борис заливался соловьем. Голос у него был богатый, хорошо поставленный, однако романс он серьезно подпортил, исполняя его с цыганскими «переливами».

— Здесь нам больше делать нечего. Театр одного актера, — резюмировал Удилов, приглашая меня к выходу. — Что ж, я сейчас поеду к прокурору, оформим санкцию. А вы…

— А я за Галиной Леонидовной, — перебил я Удилова, пока он не отдал какой-либо другой приказ.

— Вы знаете, где она находится? — кажется, мне удалось его удивить.

— Предполагаю. Где у нас проживает Джуна Давиташвили?.. Мне бы вдобавок очень пригодился ордер на обыск ее квартиры.

Удилов нахмурился:

— По сути мне даже нечем аргументировать эту просьбу…

— А нарушение градостроительных норм? — я знал, о чем говорю. В реальности Владимира Гуляева о квартире Джуны в прессе было много информации. Читал несколько статей о том, в каких хоромах жила «ассирийская принцесса». — А перепланировка в доме, представляющем историческую ценность? Здание на Арбате, имеет охранный статус?

— Ну что ж, правильная мысль, — Удилов внимательно посмотрел на меня и добавил:

— Если даже дом не имеет охранного статуса, то получит его в течение часа. Тем более, что наверняка имеются жалобы соседей, которым раньше не давали ход. Так что можете немедленно выезжать к гражданке Давиташвили. В отличии от нас, УСБ не нуждается во всех этих бумагах и может действовать по ситуации.

Это в 90-х фильмы о «кровавой гэбне» будут показывать «беспредел» правоохранительных органов при советской власти. Когда к герою фильма врываются с выносом дверей, вяжут всех без суда и следствия, и немедленно отправляют в лагеря. Ну-ну, как же! Без санкции прокурора сейчас, в семидесятые, даже плюнуть в чью-то сторону нельзя. И без разницы, в МУРе ты работаешь, или в КГБ.

Я позвонил Рябенко. Доложил обстановку и сообщил, что имею подозрения по поводу нынешнего места пребывания Галины Брежневой.

— Хорошо, Володя. Я сейчас тоже подъеду на Старый Арбат, а ты заранее позаботься вывести Галину Леонидовну оттуда до начала обыска, — распорядился Рябенко.

— На всякий случай скорую организуйте, может понадобиться. Галину Леонидовну не долечили, а недолеченные алкоголики, как правило, срываются в страшный запой и пьют все, что горит. Вряд ли она сейчас будет в адеквате.

Покинув здание, я вышел на крыльцо. Весьма удивился, когда меня остановил полный человек средних лет. Одет он был в хорошую замшевую дубленку, на голове ладно сидела норковая шапка-пирожок, на носу — очки в тонкой золотой оправе, ровно подстриженные усики топорщились над пухлыми губами. В руках незнакомец держал солидную кожаную папку с металлической пряжкой.

— Владимир Тимофеевич, можно вас на секундочку?

Я остановился, с непониманием уставившись на этого мелкого «буржуйчика».

— Окунь Виктор Борисович, член Московской коллегии адвокатов, — представился он. — Вот моя визитная карточка, если вдруг потребуется — обращайтесь. Но, собственно, я обратился к вам по другому делу. Моим клиентом является небезызвестный Борис Иванович Буряца. Артист театра «Ромэн», который, насколько мне известно, находится сейчас в камере предварительного заключения на Лубянке. Так вот у меня к вам предложение, — и он достал из папки стопку исписанных листов бумаги. — У меня имеется заявления Бориса Буряцы о нанесении ему тяжких телесных повреждений. Здесь сказано, что вы избили его без причины, исходя из личных неприязненных отношений. Здесь же сняты все побои, зафиксированы переломы рук — три раза, заметьте. Ушибы разной тяжести и сотрясения мозга. Для простого гражданина это примерно лет пять лишения свободы. Но, учитывая ваше положение и ваши связи, я думаю, все ограничится служебным расследованием и отстранением вас от работы на время проведения этого самого служебного расследования.

— Вы что же, гражданин Окунь, мне сейчас угрожаете? — холодно спросил я. Стало очень интересно, что последует дальше за его угрозами.

— Нет, что вы, ни в коем случае! — Окунь тряхнул головой, его рыхлые щеки мелко завибрировали. — Я просто вас предупреждаю, и предлагаю встретиться в более спокойной обстановке и обсудить это все, придя к взаимовыгодным решениям.

Глава 6

— Интересная формулировка… — я усмехнулся. — Но хорошо, давайте встретимся. Где и когда?

— Зачем тянуть? — адвокат довольно улыбнулся. — Сегодня вечером в ресторане «Арагви».

Это ты не угадал, голубчик, туда я не пойду. Есть более «удобные» места. Я тоже улыбнулся и предложил свой вариант:

— Отлично. Только не в «Арагви», а в ресторане «Пекин». Устроит вас?

— Не-не-не, у меня к сожалению стойкая непереносимость китайской кухни, — очень натурально изобразил испуг Окунь. Хотя, может действительно испугался, ведь ресторан «Пекин» давно и плотно курировал КГБ. — И, знаете ли, полнеть вот начал, потому решил сесть на диету. Давайте тогда выберем место попроще. Например, кафе «Лира».

— Меня устраивает, — кивнув, согласился я. — В семь вечера жду вас там.

Я быстро прошел к машине. Опера, которых дал мне в поддержку Удилов, уже ждали меня возле служебной «Волги».

— Ребята, давайте я спокойно на своей шестерке поеду, все-таки частный визит. Мне нужно примерно минут двадцать. А вы меня подстрахуйте на случай неожиданностей. И гостей, если таковых встретим и попытаются сбежать, задержите обязательно.

— Дом будет блокирован, там мышь не проскочит, — пообещал один из оперов, — И Вадим Николаевич сказал, чтобы до вашего распоряжения мы не дергались, но были наготове.

— Вот и правильно. Поехали.

Вскоре мы прибыли на место. Квартира Джуны находилась в доме номер двадцать восемь дробь один, во втором строении. Я поднялся на четвертый — мансардный — этаж и позвонил в дверь. Тишина. Продолжал давить на кнопку звонка, пока за дверью не послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на ширину дверной цепочки и я увидел пожилую женщину кавказской национальности.

— Чего звонишь? Кто такой? Джуна Евгеньевна тут не принимает. Езжай на Николопесковский, там сам в переулке найдешь. Если сюда пришел, там тоже не заблудишься.

Она хотела закрыть дверь, но я вставил ногу в щель и сунул ей под нос удостоверение.

— Двери откройте, пожалуйста, — спокойно потребовал я, но женщина навалилась на дверь, при этом возмущаясь:

— Зачем рвешься, как будто тебя мать не учила быть вежливым? Чему мать тебя учила, а? Сказала же, Джуна Евгеньевна не принимает! Сейчас нельзя ей мешать — с ангелами беседует!

— Я тоже, гражданочка, ангел… правосудия, и тоже хочу побеседовать с Джуной, — я сильно толкнул дверь плечом, цепочка звякнула, вылетев вместе с защелкой, на которой держалась.

— Э, зачем так делаешь, а⁈ Сказал бы сразу, что важный человек, я бы сразу открыла, да, — женщина отступила в сторону и что-то закричала на грузинском.

Я отодвинул ее в сторону и быстро прошел в просторную прихожую.

Квартира Джуны была огромной — сто восемьдесят восемь квадратных метров. Искать здесь кого-то будет непросто. Но мне и не нужно заглядывать в каждую комнату — я ведь могу «услышать» мысли всех, присутствующих в квартире.

Галю обнаружил в роскошной спальне Джуны в совершенно невменяемом состоянии. Я не знаю, чем думала Джуна, имевшая медицинское образование, напоив человека, которого только что лечили серьезными препаратами. Галина Леонидовна была в беспамятстве, лицо синюшное, отекло, правая рука пошла бардовыми пятнами.

Вслед за мной в спальню разъяренной фурией влетела Джуна.

— Как вы посмели сюда ворваться⁈ — заорала она. — Да вы знаете, кто я? Вы знаете, сколько раз и кто пытался меня убить в этом мире и в других тоже? И чем они все закончили⁈ Хотите повторить их ужасную судьбу?

— Вы чем думали? — игнорируя ее смешные угрозы, спокойно спросил я. — Галина Леонидовна в очень плохом состоянии, и вам придется за это отвечать.

«До пресс-конференции я ее приведу в чувство», — подумала Джуна, но сказала совсем другое, изображая крайнее возмущение:

— Она в хорошем состоянии! Это транс! Ее душа сейчас путешествует в астрале, а с телом я сейчас провожу чистку на ментальном уровне и делаю пурификацию ауры. Вы ничего не понимаете…

— Пошла вон, — коротко сказал я и поднял дочь Брежнева на руки.

Удивился, насколько она похудела за последнее время. В прошлый раз едва перенес ее с кресла в кровать, весила килограмм сто. А сейчас минус двадцать кг — это как минимум. Рука Галины Леонидовны безвольно свесилась вниз.

Через пару минут в квартиру влетел Рябенко. Заметив меня с Галей на руках, выглянул в подъезд, прокричал:

— Давайте быстрее!

Вошли с носилками сотрудники скорой помощи. Я уложил Галю на носилки и накрыл ее простыней, причем лицо тоже. Выглядело мрачно, но не хватало еще, чтобы сейчас ее кто-нибудь увидел в подобном состоянии.

— Что ты делаешь! Зачем ты закрыл ее лицо! — завизжала Джуна. — Ты не знаешь, что это значит? Ты же проецируешь на нее сейчас весь этот негатив, заманиваешь духов смерти!

Я только отмахнулся от старательно игравшей свою роль гадалки. Джуна еще что-то орала, но в голове у нее лихорадочно крутились мысли: «Кто из журналистов дежурит у моего дома? Как этот мусор узнал, где Галя? Неужели раскололи цыгана? Рано, как рано… Еще же ничего не готово!»

— Выносите, — приказал медикам Рябенко и вышел вместе с ними. Я тоже отправился следом.

У подъезда ждали опера. Рядом с ними стоял следователь прокуратуры. Они скользнули взглядом по носилками, но ничего не сказали. Присутствия нас с генералом было достаточно, чтоб вопросов не возникло.

Носилки с «телом» разместили в скорой.

— Отлично. Теперь быстро в Щеглы, — распорядился Рябенко. — И пост поставить возле палаты.

Я с ними не поехал. Сдал Галю с рук на руки, а потом снова поднялся в квартиру Джуны.

В коридоре уже жались двое понятых. Мужчина лет семидесяти и женщина средних лет, проживающие в коммуналке этажом ниже.

— Вот правильно! Давно надо было этот гадюшник проверить! — возмущался мужчина. — Арбат — это же самое сердце Москвы! Коренных москвичей выселяют, а сюда всякие проходимцы, чурки и цыгане заселяются. Где это видано, чтобы десять семей выселить с этажа, и одной занять такую жилплощадь! Я по всем инстанциям ходил, просил дать дополнительную комнату, а тут не понять кому, шарлатанке какой-то кавказской — на тебе, пользуйся. Тьфу!

— Ничего, товарищ, сейчас разберемся, — ответил я и прошел мимо понятных дальше в квартиру.

Вначале Джуна вела себя надменно, как царица. Высокомерно наблюдала за действиями сотрудников КГБ и следователя, на вопросы не отвечала, только фыркала презрительно. Но потом. услышав об обыске, все-таки не выдержала и начала защищаться:

— Я здесь проживаю на законных основаниях, занимаю эту жилплощадь с разрешения министерства культуры, — говорила Джуна, возмущенно осматривая присутствующих. — Вот документы. Вот, смотрите, письмо министерства культуры, — пожилая грузинка подавала ей документы. — Вот решение Мосгорисполкома. Впрочем, я же вам не буду зачитывать. Можете сами ознакомиться.

— Мы здесь тоже на законных основаниях, — ответил ей следователь прокуратуры. — Вот вам ордер, можете ознакомиться. А сейчас мы будем проводить обыск. Товарищи понятые, пройдите, пожалуйста, сюда.

— Вы мне сначала объясните, что здесь делает человек из охраны Генерального секретаря? Какое он имеет право находиться в моей квартире⁈ Он не следователь, к прокуратуре не имеет никакого отношения. Я требую объяснений!

Аферистка пыталась устроить скандал, но я не дал ей такой возможности, сунув под нос удостоверение:

— Вопросы еще есть?

— Управление собственной безопасности… — прочла вслух Джуна и тут же ядовито процедила:

— Поздравляю с новым назначением, хороший карьерный рост.

Меж тем опера аккуратно осматривали ящики комодов и столов, обыскивали шкафы. Я стоял рядом с Джуной и время от времени заглядывал в ее мысли. Они были то четкими, легко читаемыми, то вдруг закрывались и пробиться в ее сознание становилось почти невозможно. «Царица ассирийская» походила на сжатую пружину, когда милиционеры находились в одних местах, и расслаблялась, стоило только кому-нибудь из них сделать шаг в сторону. Я обращал внимание, в какие моменты «целительница» старалась воздействовать на оперов. Обыск все больше походил на игру «горячо — холодно». В момент наивысшей «закрытости» Джуны я сказал:

— Стоп, ребята, здесь тайник. Проверьте внимательней.

Джуна вздрогнула и посмотрела на меня с удивлением и даже ужасом. А я в ответ лишь многозначительно хмыкнул. Вот так-то — знай наших, великая гадалка!

Тайник обнаружили через пару минут. Пустота в стене за кроватью, почти на уровне плинтуса.

— Сами откроете, гражданка Давиташвили или будем ломать? — без всяких эмоций спросил следователь, но от меня не укрылось некоторое злорадство в его мыслях.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — изобразила искреннее недоумение Джуна. — Вы же понимаете, что это Арбат, старый жилой фонд. Здесь столько всего может быть с давних времен спрятано, о чем я могу даже не подозревать. Надеюсь, вы не будете мне предъявлять за все найденное в этих стенах?

— Значит будем ломать, — удовлетворенно хмыкнул следователь. — Не жалко вам? Все-таки такой ремонт сделали дорогой… Обои отличные… Сколько вы заплатили за обои?

«Так хорошо все придумали и так глупо все проср…», — подумала Джуна и сморщилась, как от зубной боли, когда опер начал ломать стену. Впрочем, хватило пары ударов, чтобы небольшая, оклеенная обоями, заслонка упала.

Следователь убрал упавший кусок и нашим глазам предстала ниша, под завязку забитая бархатными коробочками. Следователь сказал понятым приблизиться и под их взглядами, комментируя происходящее, открыл первый футлярчик. И, о чудо, в первом же лежало знаменитое колье Бугримовой.

— Товарищи понятые, прошу вашего внимания, — четко произнес следователь. — В нише обнаружены драгоценности… колье с камнями… — и он начал перечислять найденное. Оперативник тут же вносил все в протокол.

— Эти драгоценности принадлежат вам, гражданка Давиташвили?

Джуна отрицательно покачала головой.

— Попрошу вас сказать словами: да или нет?

— Нет!

С каждым новым вынутым из тайника предметом лицо Джуны становилось все грустнее. Но, читая ее мысли, я понимал, что ей жалко не драгоценностей, а того, что рухнул задуманный план. Собиралась нарядить в это богатство пьяную Галину, наделать компрометирующих фотографий, передать их иностранным журналистам, вместе с информацией о задержании Буряцы и перевозчика в аэропорту. И ничего не успела — слишком уж оперативно мы среагировали. Проходимка надеялась, что имеет в запасе гораздо больше времени.

Потом в мыслях Джуны вдруг всплыл еще один интересный, знакомый мне, персонаж:

«Не успела сфотографировать, так надо было хотя бы часть побрякушек переложить Галке в сумку. Впрочем, нет, такое все равно замяли бы… Так-так, что же теперь делать? Надо быстро перевести стрелки на другого. Раз Яша Ювелир замутил всю эту тему, пусть сам и отдувается. Я сидеть из-за него не собираюсь».

Быстро соображала Джуна, а я удивился, насколько лексика ее мыслей отличается от тех слов, которыми она разговаривала вслух. Аристократка, царица снаружи, а внутри словно зечка — «перевести стрелки», «замутил»…

— Вам раньше приходилось видеть эти драгоценности? — следователь задавал формальные вопросы, рассчитанные больше на понятых.

— Да. Мне их отдали на хранение, — Джуна не стала запираться. — Но я видела только те, что в коробке со стеклянной крышкой. А закрытые футляры никогда не открывала и не знала, что внутри. Это же не мои вещи. Это имущество Якова Броншейна. Он попросил ненадолго сохранить эти вещи, а я без всякой корысти, по доброте душевной, оказала ему эту услугу.

— Повторите, пожалуйста, еще раз для протокола. Кто именно отдал вам на хранение эти ювелирные изделия? Назовите фамилию, имя, отчество этого человека.

Джуна без всяких колебаний, даже словно обрадовавшись появившейся лазейке, повторила имя:

— Яков Бронштейн. Отчества его не знаю.

Следователь прокуратуры стал похож на служебную собаку, взявшую след. Яша давно уже был в разработке, но каждый раз, когда дело доходило до «горячего», хитрый еврей оказывался не при делах. Хотя чего удивляться, по соседству с его ломбардом имелось подпольное казино, в котором «расслабляются» очень непростые люди. Естественно, предупреждали о всех облавах, проверках и ревизиях.

Я направился к выходу. Следователь оставил оперов оформлять протоколы изъятия. Распорядился, чтобы доставили Джуну в КПЗ, а сам бегом метнулся следом за мной.

— Бронштейн давно уже в разработке, но все не было причины для серьезного обыска, а тут так подфартило, — следователь едва не потирал руки. — Коллекции черных бриллиантов в тайнике Джуны не обнаружили. Думаю, если сейчас максимально оперативно провести обыск у Бронштейна в ломбарде… Сделаем быстро, пока его снова никто не предупредил — наверняка успеем взять с поличным.

Прав был следователь и я решил поддержать его предложение.

С оперативниками, которые прибыли со мной с Лубянки, мы немедленно отправились на Архипова на автозаке. Автомобиль припарковали возле служебного входа в столовую. Оставив здесь двоих, я приказал брать всех, кто отсюда выйдет. Еще двоих поставил у подъезда, на который указали соседки с лавочки. Сам позвонил из автомата майору Трошину — старому «приятелю» Бронштейна, которого тот особо боялся.

Как раз подъехал следователь из прокуратуры, с новым ордером на обыск. Вместе мы прошли к подъезду, в котором находился ломбард.

Знакомая решетка, звонок. Сегодня Яша Ювелир не торопился открывать. Что ж, ждем…

— Будем взламывать, — громко сказал я. — Пусть подойдет участковый и слесарь из ЖЭКа.

— Не надо ломать двери, — послышался из темноты умоляющий голос Бронштейна.

Еврей, медленно передвигая ноги, кое-как одолел восемь ступеней из подвала и открыл засов.

— А нельзя ли вместо слесаря вызвать врача? — тут же попросил он. — Мне что-то очень и очень плохо. Что-то с сердцем и давление скачет, — он приложил руку к сердцу и весь скукожился, словно от боли.

Я почему-то не удивился, не заметив в мыслях Яши Ювелира настоящего испуга от происходящего. Удивление — да, но не испуг. Настолько еврей уже был уверен в своих покровителях. Задергался Бронштейн только когда в ломбарде появился майор Трошин.

— Учтите, что тут вещи закладчиков. Это не мои вещи. Если что-то пропадет, это будет кража. И кто будет отвечать, или таки на бедного еврея повесите недостачу? — залепетал всякие глупости Яша Ювелир.

— Яков Соломонович, ну мы же с вами давно знакомы, — майор Трошин хищно улыбнулся и окинул ломбард оценивающим взглядом. — Во-первых, понятые… Где они, кстати?

Я не удивился, когда увидел приглашенных в качестве понятых. Швабра и ее кругленькая подруга с важным и довольным видом вошли в помещение ломбарда. Обе были в домашних тапочках и пальто, накинутых поверх фланелевых халатов. Одна из старушек опиралась на клюку и майор Трошин сразу предложил почтенным дамам присесть.

— Прикроют твой гадюшник! — мстительно сказала Швабра, обращаясь к Яше.

— Прошу занести в протокол о предвзятом отношении ко мне понятых! — в ответ на это немедленно заявил Яша майору.

— Не переживайте, — отмахнулся Трошин. — Мы еще не начинали работу. Сейчас подойдут еще коллеги… А вот, кстати, и они.

В помещение вошли еще две женщины. Та, что помоложе, была в милицейской форме с лейтенантскими погонами. Явно новенькая, из Циневского набора. Вторая выглядела типичной бухгалтершей — полная дама с большим оттопыренным задом, в очках, с гулькой на затылке.

— Лейтенант Иванова, следователь ОБХСС, — Трошин представил девушку в форме. — И Краснова Анна Ивановна, ревизор финансового управления Мосгорисполкома, — и он указал на солидную даму бальзаковского возраста.

«Этих я первый раз вижу, новенькие, значит, — думал Яша. — таких будет не сложно отвлечь ерундой, обведу вокруг пальца. А вот Трошин… старый волчара».

А затем пришли еще участковый и слесарь. Хоть решетку пилить оказалось уже не нужно, но я подумал, что рабочая сила еще может здесь пригодиться и приказал им остаться.

— Ну что ж, раз уже все в сборе, давайте таки приступим? — миролюбиво предложил хитрый Яша. — Здесь вот документация, вот залоги, — и он показал на нижние шкафы в комнате со стойкой, где выдавал деньги и принимал ценности у населения. — Вот сейф с денежной наличностью, вот кассовый аппарат. Считайте. Какие там суммы находятся, совпадают ли они с теми, что указаны в бумагах. Но я вам таки сразу скажу: у Яши все правильно, каждая копейка учтена. Таки что я говорю? Товарищ Трошин, вы же сами все знаете, сколько раз уже считали бедного Яшу?

— Это все изымаем, девушки сейчас будут разбираться, — перебил его Трошин. — А мы займемся более интересными вещами.

И майор толкнул дверь, за которой, как я помнил, находилась Яшина «пещера Али Бабы».

Комната оказалась пустой. Причем опустошали ее задолго до нашего визита. Скорее всего, еще до взятия в аэропорту курьера, и не удивлюсь, если даже до того, как ограбили Бугримову. Шкафы стояли пустыми. Пол был не только выметен, но и вымыт. На стенах красовалась свежая известь, висевших повсюду картин больше не было. Стол в центре комнаты, под люстрой, убрали. Шикарная хрустальная люстра тоже исчезла. Вместо нее с потолка свисала обычная лампочка, вкрученная в патрон на проводе. Большой кожаный диван и два кресла остались на месте и так же, как в мое прошлое посещение, стояли у дальней стены. Вот я даже не сомневаюсь, что эта кожаная мебель тоже проходит по документам как заклад.

Я приблизился к тому углу, из-за которого в прошлый раз «слышал» мысли игроков. Ничего необычного — стены неровные, но чистые, тоже недавно выбеленные. Сосредоточившись, я смог уловить отголоски чужих мыслей — то есть за стеной, как и раньше, находились какие-то люди. Вот уж в самом деле безнаказанность расслабляет, не могут даже недельку-две обойтись без своих порочных игорных притонов.

— Что у вас за этой стеной? — строго спросил я Бронштейна.

— За стеной таки вся подземная Москва. Имею сказать, там может быть что угодно. Яша ни разу не архитектор и с планами подвалов не знаком. Вы знаете, есть такой академик Стеллецкий, которой занимался подземной Москвой, таки вы с ним побеседуйте, он вам много что найдет рассказать. Хотя он старенький был, наверное уже таки покинул этот неприятный мир, в чем я ему имею сочувствие. Ну так у вас же в органах наверняка есть специально обученные люди, которые занимаются планами старых построек под землей. Зачем вы об этом спрашиваете старого еврея?

Бронштейн говорил быстро и много, пытаясь нас отвлечь и заболтать.

Я обернулся к сидевшему на стуле неподалеку от старушек слесарю:

— Товарищ, подойдите сюда, пожалуйста. Смотрите. Совсем недавно здесь была дверь, но ее попытались спрятать. Прошу вас сбить штукатурку и освободить проход. Сможете?

— А почему нет, плевое дело. Смогу, конечно, — пожал плечами слесарь.

Краем глаза я отметил, как побледнел Яша Ювелир.

Слесарь открыл ящик с инструментом и, вытащив небольшую кувалду на короткой ручке, быстрыми точными ударами сбил едва успевшую схватиться штукатурку. Мелкая металлическая сетка, на которую наносился раствор, была прибита гвоздями к деревянной раме косяка. Отодрав ее вместе со штукатуркой, слесарь приглашающим жестом указал нам на итог своей работы. Нашим глазам предстала потемневшая от времени деревянная дверь, старая, еще дореволюционной работы.

Итак… Потревоженные стуком «крысы» наверняка уже побежали прочь. И прямо в руки операм, которых я оставил у ближайших выходов. Даже интересно, какую «рыбу» мы там поймаем?

Глава 7

Освобожденная от штукатурки дверь была закрыта, но замочная скважина тщательно залеплена изолентой, явно в расчете на будущее использование.

— Ой, таки скорую не вызвали! — запричитал Яша, оседая на кожаный диван. — А я имею сообщить, что сердце у меня больное…

Переключая внимание на себя, Бронштейн опять пытался тянуть время.

— Выведете его на воздух, — приказал я участковому. — До Склифосовского два шага пешком. И сами останьтесь охранять, чтоб не сбежал. Отвечаете головой.

— Ой, нет-нет, уже прошло, — тут же «выздоровел» Яша, — я лучше тут останусь, вдруг вам помощь понадобится…

— Так, что, ломаем? — с нажимом сказал Трошин. — Не жалко такую хорошую дверь портить? Может, сами откроете?

— Я таки эту дверь вижу впервые, и раньше с ней знакомства не имел. Открыть ее — таки ваша задача, — не сдавался Яша. — А дверь, как вы правильно подметили, хорошая. Такое сокровище больших денег стоит. Потому не могу таки с вами не согласиться — жалко, очень жалко…

Ломать эту дверь Трошин на самом деле не собирался, а просто достал связку отмычек. Пока он занимался замком, вошел один из оперативников, который охранял вход в подвальные помещения из столовской служебки. Он шепнул мне:

— Взяли четверых. Увозить? Или вы будете присутствовать?

— Пока пусть в автозаке посидят, — мне было очень интересно, кого спугнул наш стук, но я оставил «знакомство» с задержанными на потом.

Довольно быстро и умело майор Трошин справился с замком. Спрятав отмычки, с силой толкнул дверь плечом. Посыпалась побелка, дверь со скрипом открылась — и перед нами открылся проход.

Оставаясь наготове — мало ли какой пьяный придурок или наркоман выскочит из темного угла — мы друг за другом медленно вошли в таинственный игровой притон.

Выглядел он весьма атмосферно. Полумрак подземного зала освещался большими лампами с зелеными абажурами. Они висели так, чтобы освещать только стол и игроков, оставляя остальную часть зала затемненной. Игорные столы, как и положено, были затянуты зеленым сукном. Имелась даже настоящая рулетка. А у дальней левой стены — барная стойка с шикарным ассортиментом напитков. В воздухе плавал запах дорогого парфюма, табака и стойкого перегара. Видимо, ночка здесь была бурной и веселой.

Я подошел к центральному столу. В пепельнице еще дымилась сигарета.

— Да тут целое Монте Карло, — присвистнул опер. — Не ждали нас. Все как в шпионских фильмах про загнивающий Запад.

Я внимательно осмотрел помещение и заметил еще кое-что необычное.

— А скажи-ка мне, ты ничего в этой обстановке не находишь подозрительным? — поинтересовался у опера.

— Подозрительно, что в нашей стране вообще есть такие места. В самой столице устроить казино, это какую наглость надо иметь⁈ — возмутился опер.

— Я не об этом. Посмотри вокруг, что выглядит странно?

Опер покрутил головой и вмиг сообразил, о чем я:

— Окон нет, а занавески висят. Как бы создавая красоту и уют, но все-таки…

— Правильное «но все-таки», молодец. И что же они скрывают.? — я прошел к стене с портьерами, отодвинул одну…

И рассмотрев человека, робко жавшегося в нише, рассмеялся:

— Юрий Михайлович, какая встреча! В прятки играем, товарищ генерал? Или случайно мимо проходили?

Чурбанов, собственной персоной! Пьяненький, глаза красные. Видимо, как вчера завез Галину Леонидовну к Джуне, так и сидел всю ночь за игрой. Но теперь понятно, почему он помогал преступникам. Карточный долг — наиболее вероятная причина.

— Отвезите Юрия Михайловича домой, — распорядился я. —. Пусть пока отсыпается.

— Не имеете права, я генерал! Замминистра внутренних дел! — едва ворочая языком, попытался возмутиться Чурбанов. Он сделал шаг вперед, но покачнулся и едва не упал. Ясно, почему не убегал с остальными — не смог дойти до лестницы, вот и спрятался в ближайшем укрытии.

Оперативник увел зятя Брежнева, едва не волоча его на себе.

Майор Трошин, не вмешивавшийся в наши вопросы с Чурбановым, все это время изучал обстановку.

— Здесь много интересного ожидается, — довольно сказал он, потирая руки.

— По остальным делам — это вы уже без меня. А пока давайте снова займемся подозреваемым. Все-таки коллекция Бугримовой найдена не полностью.

Я вернулся в зал, где на диване болел и страдал' Яша Ювелир.

— Встаньте с дивана, пожалуйста, — попросил я Бронштейна.

Яков встал, но тут же рухнул на диван, схватившись за сердце и думая при этом: «Отлично! Пусть ковыряются в диване. Настоящий тайник никогда не найдут. У мусоров ума не хватит смотреть на самом видном месте».

Я улыбнулся. Напрасно Яша Ювелир так нас недооценивает!

Поманив за собой следователя, я вернулся в комнату, где Яша принимал посетителей ломбарда. Сотрудницы работали с документами, сверяя вещи из шкафа с актами. Витрина, где были выставлены на продажу недорогие ювелирные изделия была уже проверена. Я внимательно осмотрел ее — нет ни одной лишней выпуклости, никакого намека на тайник.

Подошел Трошин, тоже осмотрел витрину, но потом вдруг нажал неприметный гвоздик сбоку. В тот же миг верхняя панель отъехала в сторону и мы увидели «правильную» витрину для «правильных» покупателей.

Следователь присвистнул удивленно. Майор Трошин усмехнулся и сказал:

— Не благодарите!

Бриллианты Бугримовой тоже были здесь — на первый взгляд скромный бархатный мешочек, но его содержимое стоило миллионы.

Следователь прокуратуры довольно потер руки.

— Отлично! И бриллианты здесь, и вижу много украшений, проходящих по другим делам. Это все будем проверять, будем работать…

Раз нашлась последняя недостающая часть драгоценностей Бугримовой, мне здесь делать больше нечего. С остальным коллеги справятся сами. А меня сейчас больше интересовал Чурбанов. Заместитель главы МВД Цинева, муж дочки Генсека, советский генерал… и оказался замешан в такой грязной интриге! Думаю, Галине Брежневой вскоре предстоит еще один очередной развод. Правда, зная ее любвеобильный характер, думаю, одинокой она будет недолго. У Галины Леонидовны никогда не было проблем с поклонниками.

А Джуну сейчас даже в клевете не обвинить. Да, я прочел ее мысли, но их с понятыми не запротоколируешь и к делу не пришьешь. Сейчас аферистка будет настаивать на том, что просто хранила драгоценности Бронштейна, а сама знать ничего не знает. Бронштейн же будет подобное отрицать, а может даже заявит, что приобрел бриллианты у Джуны, не зная о том, что они ворованные. Но даже если Давиташвили к самому ограблению не имеет отношения, и следователи этому поверят, основной тайник все-таки находился в ее квартире. И потому вряд ли она выйдет сухой из воды. Специалисты работают опытные, смогут убедить ее, что «крыши» у аферистки больше нет и для собственного же блага лучше начать сотрудничать со следствием. Даже если и не посадят, то «карьера» будущей «ассирийской принцессы» уже наверняка закончена. Чему я, разумеется, весьма рад.

Моя ласточка быстро домчала до Лубянки. Удилова на месте не оказалось. Хотел узнать от его аналитиков, где сейчас Вадим Николаевич, но не получилось. Мне быстрее ответил бы стол или стул, но эти… гениальные — чтоб их перекосило! — кажется даже не заметили, что я заходил.

Спустился в секретариат.

— Владимир Тимофеевич! Вы очень вовремя, — обрадовался моему появлению Виктор Иванов. — Уже хотели разыскивать вас. Ждем генерала Рябенко, должен подъехать с минуты на минуту. Цинев с Удиловым тоже очень хотят вас выслушать. Они у Цвигуна сейчас. Все в некотором шоке по поводу ареста Чурбанова…

«Болтун — находка для шпиона», — хотелось пошутить в ответ, но здесь я был бы неправ: говорит Иванов много, но лишнего никогда не ляпнет.

— Какой арест? Вы что-то путаете. Не арест, а задержание. Во время проведения следственных мероприятий он оказался в ненужное время в ненужном месте, — поправил я Иванова. — И пускай его непосредственное руководство сделает нужные выводы. А мы с вами, Виктор Николаевич, таких выводов сами делать не будем.

Более чем прозрачный намек был мгновенно понят. Пока шли до кабинета Цвигуна Иванов больше не проронил ни слова. Это он только внешне такой душка, на самом же деле прожженный аппаратный волчара. Просидел при двух председателях Комитета и собирается сидеть дальше.

Я вошел в кабинет, и в очередной раз поразился тому, как органично смотрелся здесь Андропов и как диссонирует с обстановкой Цвигун. Новый хозяин выглядел эдаким добрым барином, вальяжно раскинувшимся на стуле. Семен Кузьмич всегда был холеным, сытым и самодовольным, но сейчас просто лучился от радости. Удилов сидел напротив него, собранный и подтянутый, с прямой спиной, руки на столе, перед ним неизменная папка с документами. Мимоходом я обратил внимание, что на корешке папки виднелась красная наклейка. Тут же находился Цинев, который на контрасте с крупным Цвигуном казался еще мельче, чем был на самом деле. Маленький, невзрачный, с большими ушами и хитрым выражением на лице, он напоминал мне тролля из детской сказки.

Буквально следом за мной в кабинет вошел генерал Рябенко.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, устраиваясь за столом рядом с Циневым. Как-то так исторически сложилось, что на подобных совещаниях я всегда оказывался рядом с Удиловым, а Рябенко садился напротив. Я кивнул, поприветствовав своего бывшего начальника. Тот в ответ тоже ограничился легким кивком.

— Ну что, Владимир Тимофеевич, вот уж порадовали вы нас сегодня! — с довольной усмешкой обратился ко мне Цвигун. — Новости впереди вас бегут. Отличились вы сегодня.

— Работаешь и за себя, и за того парня! — хохотнул Цинев. — Пока управление не сформировано, за всех пашешь. Но это правильно! Сначала ты работаешь на дело, потом дело работает на тебя.

Молчавший Удилов поморщился — его всегда коробила чужая фамильярность, а обращения на «ты» к кому бы то ни было он не переносил вовсе. Я как-то слышал, как он обращался на «вы» к ребенку, которого привела чья-то супруга, ожидавшая на вахте, пока пригласят ее мужа.

— Вам бы все шутить, Георгий Карпович, — посерьезнел и Цвигун, считавший что в его кабине веселиться дозволено лишь ему самому. — Ситуация-то серьезная.

— Да я понимаю, Семен Кузьмич… — Цинев миролюбиво улыбнулся во всю свою вставную челюсть. Лицо его от этого еще сильнее сморщилось, глазки стали щелочками. Георгий Карпович был доволен ситуацией, и я догадывался, почему. В своей прошлой жизни я прочел множество мемуаров и воспоминаний, и во многих книгах отмечалась неприязнь Цинева к Чурбанову. Генералу Чурбанову и так можно посочувствовать, но, учитывая характер министра внутренних дел, уверен, что Цинев постарается спустить с проштрафившегося зама семь шкур. Хотя здесь, конечно, все зависит от того, что скажет Брежнев. Если он заступится за зятя, то как бы Цинев не исходил ядом, сделать он ничего не сможет.

— Смею заметить, что суть дела все-таки не в Чурбанове, чье присутствие в притоне в нетрезвом состоянии так радует Георгия Карповича, — холодно произнес Удилов. Не думаю, что его как-то заботила судьба Чурбанова, но по формулировке было понятно, как Вадиму Николаевичу не нравится Цинев. Да и вообще, обращение к присутствующему здесь в третьем лице — признак скрытого конфликта. Интересно, а чего я еще не знаю об этих людях?

Цинев же проигнорировал замечание Удилова и с издевательской улыбочкой обратился ко мне:

— Владимир Тимофеевич, а почему же вы не арестовали Чурбанова? Не посмели обидеть зятя Леонида Ильича?

— Что его обижать, он и так жизнью обиженный, куда уж больше, — я сочувственно вздохнул. — А арестовывать его не за что. Его состояние и нахождение в игорном притоне — это не моя забота. Думаю, вы сами займетесь внутренним расследованием. Как правильно заметили и вы, Семен Кузмич, и вы, Вадим Николаевич, проблема серьезная. Перед празднованием шестидесятилетия Октябрьской революции готовилась провокация. Не исключаю, что Чурбанов мог быть в ней замешан. Он, случаем, не имел ли серьезного карточного долга?

— Да, вы угадали, — подтвердил мое предположение Удилов. — Он азартный игрок, даже зависимый. И его связь с этим делом действительно прослеживается не только в том, что он без разрешения забрал Галину Леонидовну из больницы. Как мне докладывали, Чурбанов неоднократно хвалился, что Джуна Давиташвили подсказывает ему выигрышные комбинации. Но буквально за день до того, как он вывез Галину Леонидовну из спецучреждения, он много проиграл. Сумма такая, что можно купить три автомобиля «Волга». После проигрыша он вначале направился на квартиру Джуны, и только потом поехал в «Щеглы». К сожалению, приказа отслеживать все его перемещения не было. Поэтому о его возвращении из «Щеглов» с дочерью Леонида Ильича не было вовремя доложено.

— Причину похищения выяснили? — уточнил Цвигун.

— Я бы даже не назвал это похищением, — я покривил душой, но в данной ситуации это было уместно. — Вы все знаете неуправляемый характер дочери Генерального секретаря, и то, как она вертит мужем. Вряд ли Чурбанов мог ей отказать, когда она решила покинуть спецсанаторий. В любом случае это отношения между супругами и не нам в них лезть.

— Согласен с Владимиром Тимофеевичем, — поддержал меня Рябенко. — Эта ситуация будет обсуждаться в кругу семьи.

Я читал мысли присутствующих, и Рябенко сейчас думал: «Галины Леонидовны не должно коснуться ни одно подозрение, тем более, об этом просил лично Брежнев».

— Жаль, конечно, что придется закрыть притон Бронштейна, там собиралось немало информации, — заметил Цинев, который на своей прежней должности был непосредственным куратором всех нелегальных экономических «предприятий» подобного рода. — Четверо задержанных в казино уже дали показания. Директор треста столовых и ресторанов Черемушкинского района вообще имел при себе крупную сумму денег, полный портфель купюр. Кроме него еще трое работников торговли: заведующий базы, директор известного ресторана «Узбекистан», и товаровед кафе «Лира».

Я вспомнил, что именно в «Лире» встречаюсь сегодня с ушлым адвокатишкой Окунем. Оказывается, и оттуда товаровед заигрался. Куда ни плюнь — натолкнешься на что-то знакомое.

— Хорошо живет наша торговля, — продолжал Цинев, — как говорится, красиво жить не запретишь. За них стоит порадоваться и тщательно изучить источник их благосостояния. Этим займется наш доблестный ОБХСС. Но вот что делал в таком месте мой первый заместитель, причем в совершенно непотребном виде, я не имею представления. И уже подписал приказ о проведении служебного расследования, а на это время Чурбанов отстранен от выполнения своих обязанностей. Не буду кривить душой, я с удовольствием подпишу приказ о его увольнении по итогам расследования. Толку с него вообще как с козла молока, такого бездельника в своих замах устал терпеть.

— Давайте не будем предвосхищать результаты расследования, — прервал тираду Цинева Вадим Николаевич. — Здесь упоминали кафе «Лира». Владимир Тимофеевич, если я не ошибаюсь, в семь вечера у вас там назначена важная встреча, — Удилов посмотрел на часы. — Уже восемнадцать тридцать, вам стоит поторопиться.

Я удивился — откуда он знает о встрече? Но сейчас не время для таких вопросов, поэтому, простившись с участниками совещания, я поспешил покинуть кабинет председателя Комитета.

— Володя, Леонид Ильич просил, чтобы ты лично доложил ему сегодня же вечером, — напомнил Рябенко, когда я уже выходил в приемную.

— Будет сделано, — обернувшись, ответил я и вышел, закрыв за собой дверь.

Пока ехал с Лубянки на встречу, думало кафе «Лира». Место культовое — в 1970-х славилось своей атмосферой и интерьером «под Запад», барной стойкой с коктейлями, соответствующей музыкой и публикой. А в конце 1990-х годов «Лира» была закрыта и на ее месте открылся первый московский «Макдональдс». В общем, поменяли шило на мыло.

Кстати, о котлетах с булкой… В животе заурчало. Надо же, сегодня снова так забегался, что за весь день и не вспомнил о еде. Пользуясь случаем, надо будет сейчас исправить эту ситуацию.

На входе в кафе меня остановил швейцар Костик — легендарная личность в определенных кругах Москвы. Он отличался военной выправкой, интеллигентным лицом и умением вежливо хамить. Пройти его «фэйс-контроль» было еще тем квестом. Помню, у «Машины времени» в 90-х целая песня вышла, посвященная этому кафе и его швейцару. Так и называлась «Кафе Лира»:

У дверей заведения — народа скопление, топтание и пар.

Но народа скопление не имеет значения — за дверями швейцар.

Неприступен и важен, стоит он на страже боевым кораблем.

Ничего он не знает и меня пропускает лишь в погоне за длинным рублем.

И в его поведении говорит снисхождение.

Раньше, в моей прошлой жизни, я не сталкивался с этим персонажем, но сейчас в полной мере оценил его «харизму». Костик за пол секунды «оценил» меня и прямо-таки рефлекторно преградил дорогу:

— Прошу прощения, мест нет. И вы, прошу прощения, кто такой? Депутат? Артист? Или у вас заказано?

И сам же ответил на собственный вопрос:

— Нет, не заказано. И не депутат. А почему ведете себя, как депутат?

— А потому что меня здесь ждут, — не вдаваясь в долгие дискуссии, я просто показал корочки.

Костик поморщился, но возражений больше не имел. С явной неохотой пропустил меня. Правда, спустя пару секунд уже отрывался на следующем желающим посетить кафе, отшивая его с помощью «вежливого хамства».

В гардеробе я сдал дубленку представительному, осанистому гардеробщику. Подумал мимоходом, что такого проще представить дворецким где-нибудь в английском поместье, чем у вешалки с номерками. Только вошел в зал, как меня накрыла волна ароматов. Пахло цитрусовыми — еще одна отличительная особенность кафе «Лира». Шла вечерняя программа, в углу на небольшой эстраде играл джазовый квартет: ударник, пианист, саксофонист и длинноволосый парень с контрабасом.

Публика в зале собралась разношерстная. А основном творческая богема и те, кого в 21-м веке назвали бы «золотой молодежью» — то есть корчившие из себя непонятно кого детки богатых родителей.

Осмотрев зал, я не увидел адвоката, назначившего мне встречу.

— Вы знаете, у меня здесь назначена встреча, — сообщил я администратору, — но я не наблюдаю человека, который должен меня ждать.

— Если встреча, то вам стоит подняться в бар.

Я так и сделал. Прошел к лестнице, которая находилась справа от входа, поднялся на второй этаж. Правда, слово «этаж» тут можно применить с натяжкой. Помещение больше походило на мансарду. Однако у барной стойки Окуня тоже не было. Бармен, человек лет тридцати, темноволосый, крепкий, протирал стойку мокрой тряпкой. В ответ на мой вопрос он молча указал глазами на дверь в туалет.

Я подошел, потянул дверь на себя — она оказалась открытой. Внутри помещения обнаружилось пару рукомойников и три туалетные кабинки. Из одного крана текла тоненькая струйка воды, а на раковине я заметил несколько капель свежей крови. Из туалетной кабинки донесся тихий булькающий хрип. Однако когда я попробовал просканировать чужие мысли — не услышал ничего.

Подскочил к кабинке и с силой дернул дверцу.

Тут же на меня выпал адвокат Окунь. Рефлекторно подхватил его. На пол, на меня, на валяющийся тут же портфель адвоката хлестала кровь из его перерезанного горла.

Судя по всему, прошло совсем немного времени — убийца должен быть где-то близко. Я осторожно опустил на пол тело и только хотел проверить соседние кабинки, как дверь в туалет распахнулась. На пороге возникли два постовых милиционера. За ними маячил швейцар Костик.

— Вот он, я про него вам говорил. — заявил Костик, указывая на меня. — Он мне сразу подозрительным показался.

Глава 8

— И свидетель есть, — добавил Костик. — Бармен видел, как он зашел следом за этим человеком.

Один из милиционеров обернулся к кому-то за спиной:

— Вы бармен?

— Да, я…

Я глянул на говорившего — и ошалел. Это был совсем не тот человек, у которого я накануне спрашивал об Окуне. Или барменов тут несколько, или им прикинулся убийца, а я попался на такой наивный развод. Вот тебе и телепат, мог ведь мысли прочитать! Но ведь сам ставлю заслоны от «шума», чтоб голова не трещала. А «проверять» каждого встречного никаких сил не хватит. Да и не вызывал бармен с мокрой тряпкой никакого подозрения, я ж не совсем параноик…

Представляю, какая картина сейчас предстала глазам милиционеров: я в кровище, у моих ног труп с перерезанным горлом.

— Я полковник КГБ Медведев, — сказал и полез во внутренний карман за корочками.

Один милиционер тут же схватил меня за руку, пытаясь заломить ее за спину. Второй с другой стороны попытался сделать то же самое. Сноровки и опыта у них явно не хватало. Я понимал, что могу в одиночку разбросать их обоих, но усугублять ситуацию дракой с милицией уж точно не хочется.

— Да стойте вы! — заорал я, вывернувшись из не слишком умелых захватов. — Дайте показать документы!

Милиционеры пыхтели, но сдаваться не собирались. А выход из туалета перегораживала массивная фигура швейцара Костика. Надо сказать, он довольно улыбался, наблюдая как меня «вяжут». Неужели и правда гордился, что помог изловить опасного преступника, убийцу?

Я уж решил было поддаться и дать надеть на себя наручники, когда в ситуацию вмешался еще один человек. Умело оттеснив Костика, он вошел в помещение.

— Отпустите его! — приказал, ткнув под нос милиционерам удостоверение.

— Товарищ майор, поймали с поличным на месте преступления… — начал сержант патрульной службы.

— Ну во-первых, вы никого не поймали, он не убегал. Во-вторых, я вижу только человека возле трупа, но это еще не говорит о том, что преступник именно он. Сейчас же, немедленно, отпустите нашего сотрудника и обеспечьте доставку свидетелей в отделение.

Костик сразу побледнел, глаза забегали. Обратив внимание на эту нервозность, я заглянул в его мысли:

«Вот же вляпался. Он же обещал, что я награду получу за содействие, а это что такое творится сейчас? Откуда этот майор взялся? А где тот молодой, который все время здесь дежурил?» — думал швейцар не то растерянно, не то возмущенно.

— Позовите администратора, — продолжал распоряжаться майор, когда мы все вышли из туалета в комнату с баром.

Подбежал прилизанный человек лет сорока пяти, которого я уже встречал внизу в главном зале.

— Такое ЧП, такое ЧП! — испуганно повторял он. — Второе за день! Сначала сообщили, что товароведа арестовали, теперь это вот. Что ж нам теперь, закрываться?

— Это вам в тресте столовых и ресторанов скажут, — ответил майор. — У нас другие задачи.

— А мы только на хозрасчет перешли… Что теперь делать-то? — продолжал ныть администратор.

— Это все сейчас не важно, — перебил его майор. — Вы пока обеспечьте, чтобы из кафе даже муха не вылетела.

— Кому нужно, те уже давно покинули заведение, — заметил я. — Преступник растворился сразу же, как я вошел в туалет.

— А вот это вряд ли. Недооцениваете вы оперативную службу, — майор хитро улыбнулся. — Владимир Тимофеевич, вы сейчас дадите объяснения, как вошли и что дальше случилось, а потом можете идти по своим делам. А мы тут дальше сами.

Костика и бармена увели на разговор. Скоро подъехали медики и эксперты. Я написал краткую объяснительную, потом прошел к бару, за стойкой которого переминался бледный администратор. Заметив там поднос с аппетитными профитролями, я почувствовал дикий голод, но одернул себя: только что зарезали человека, а я буду наворачивать пирожное?

Внизу из главного зала слышался гомон голосов, музыка стихла.

— Как вы могли проглядеть это? — услышал я знакомый голос.

Какие люди — Вадим Николаевич собственной персоной тут как тут! А ведь даже сильно не удивляюсь — не зря он рекомендовал мне не опаздывать на встречу в кафе «Лира».

— Так была установка не спускать глаз с Медведева. Про адвоката Окуня такой установки не было, — оправдывался кто-то. — Тем более, Окунь часто тут бывал.

Я спустился на первый этаж, поздоровался с Удиловым, распекавшим опера.

— Вадим Николаевич, так понимаю, я снова оказался не в то время и не в том месте?

Удилов перестал отчитывать сотрудников и отвлекся на меня.

— Поговорим позже, в Конторе.

Оценив мой неприглядный, заляпанный с ног до головы кровью, внешний вид вид, распорядился:

— Привезите Владимиру Тимофеевичу чистую одежду. Не стоит пугать людей таким видом.

— Мне пока хотя бы умыться… А в туалете работают криминалисты, — пожаловался я.

— Пойдемте, я вас отведу, — предложил гардеробщик. — Здесь на первом этаже еще один есть. Там поприличнее, и мыло тоже есть, и переодеться будет удобно.

Удалось немного привести себя в порядок. Минут через десять привезли одежду — брюки и рубашка прямо из магазина, с этикетками. Я переложил удостоверение, ключи и прочую мелочь в карман брюк. Переоделся. Окровавленную одежду отдал экспертам.

Опера опрашивали свидетелей. Проверяли документы у посетителей. Я глянул на «золотую молодежь», еще недавно пытавшуюся выглядеть такой важной и крутой. Сейчас они совсем сникли, лихорадочно роясь в своих «ксивниках» в поисках паспортов. Не завидую тем из них, у кого не окажется с собой документов.

Вышел на улицу. Возле кафе стояло три автозака. Вокруг уже собирались любопытные — все-таки место известное, центр Москвы. Оперативно выставленное милицейское оцепление мягко, но настойчиво, оттесняло любопытствующих:

— Проходите, товарищи, не задерживайтесь…

На крыльцо вслед за мной вышел Вадим Николаевич.

— Сейчас поедете со мной. Я распоряжусь, чтобы вашу машину отогнали отсюда к дому. В Комитет едете со мной, оттуда вызовем служебную. И постарайтесь впредь пореже ездить без водителя.

Уже в машине, когда отъехали от кафе, я сказал:

— Все понимаю, Вадим Николаевич, но очень не люблю, когда меня используют втемную.

— Времени не было на разговоры. Вы уж простите, что не сообщил детали операции. И вы правы — пришлось использовать вместо живца. Потому что вам я доверяю, а у нас завелся крот. Вернее, он завелся уже давно, но сейчас активизировался. Да и вообще последний год активность наших противников усилилась, сами видите. Кстати, я не успел вас поблагодарить.

— За что?

— Вы правильно сделали, что не стали докладывать в Комитет, а сразу после Джуны поехали к Бронштейну. Если бы доложили, вряд ли бы мы хоть что-то нашли у Бронштейна. Скорее всего и его след бы простыл, и бриллиантов бы уже не было.

— Понятно… А что по поводу адвоката?

— Да, с адвокатом, конечно, мы сели в лужу. Тот, кто работает против нас, действует очень безжалостно, играет людьми, как пешками. Я давно распорядился с Буряцы глаз не спускать, отслеживать все его более или менее важные контакты. Так вышли на Окуня. Когда он начал собирать справки о травмах, снял и заверил у нотариуса копию с медицинской карты и потом с этими бумагами перехватил вас у конторы, мне доложили тут же. Я подозревал, что с вами попытаются заключить мутную сделку, но не думал, что пойдут на такое…

— Я тоже ожидал, что будет обычная встреча и попытка шантажа. Причем понятного и примитивного. В духе, выпустите цыгана — снимаем все претензии на счет рукоприкладства.

— Швейцар вызвал милицию сразу же, как вы вошли в кафе. Окунь зашел в туалет максимум за пять минут до вас. То есть все покушение заняло несколько минут, но убийца успел скрыться. Да вы его видели и сами — он подменял бармена. Почему все так произошло — скоро узнаем подробнее. Но в принципе, лицо убийцы многие видели, будем искать. О том, что в «Лире» проводится операция, кроме меня никто не знал. Оперов взял тоже самых проверенных. Так что есть шанс выйти на того, кто стоит за всей этой интригой.

Приехав на Лубянку, мы сразу прошли через внутренний двор в следственный изолятор. Вообще-то следственный изолятор КГБ находился в Лефортово, и обычно задержанных размещали там, но Удилов перестраховался.

— Не стал отправлять в Лефортово, — пояснил он. — Опасаюсь очередной «случайной» смерти важного свидетеля.

Мы сразу прошли в комнату за стеклом, наблюдая за допросом швейцара оттуда. Швейцар Костик сидел за столом, напротив него майор, тот самый, что командовал операми в кафе «Лира».

— … никому плохого не делал… так, подрабатывал немного. По мелочам, больше крутился. Сами знаете, какая жизнь пошла дорогая. Ну продал несколько пар джинсов… ну сигареты импортные, жевательную резинку. Да разве это такое уж преступление? Все фарцуют. Если нужно — я вам поставщиков сдам, только жизнь мне не ломайте, пожалуйста…

— Это все понятно. Времени у нас много, и вы подробно все по пунктам распишете. С именами и фамилиями. Посидите у нас подольше, повспоминаете. Но сейчас меня интересует другое. Вопрос конкретный, и ответ я хочу получить на него тоже конкретный. Как только полковник Медведев вошел в кафе, вы тут же вызвали милицию. Получается, вы знали об убийстве адвоката Окуня раньше, чем оно произошло. Вопрос: откуда?

— Я не знал об убийстве!

— Но вы о нем сообщили?

— Я же не думал, что это по-настоящему будет убийство! Ваш человек сказал мне, что это будет инсценировка, специальная операция. Мне по сути приказали способствовать. Как я мог отказать сотруднику КГБ?

— Кто именно отдал вам такой приказ? Фамилия этого сотрудника КГБ?

— Я не знаю, он быстро корочки показал, а вслух неразборчивое что-то… Но там по всему видно, что из комитета — как себя вел, говорил… Уж я-то в людях разбираюсь!

— И что он сказал? Как звучал его приказ?

— Сказал, что идет операция по задержанию серийного убийцы. Вы же слышали, что было нападение на молодых девчонок? Он сказал, что преступник представляется их сотрудником, посещает развлекательные заведения, а сам высматривает жертву. Я про фарцовку все расскажу, если хотите, но здесь, поверьте, ни сном, ни духом. Наоборот, думал, что с органами сотрудничаю, вам же помогаю. Он мне и фотографию преступника показал.

— Фотографию или фоторобот?

— А они чем-то различаются? Фотографию. Вроде бы как оперативная съемка. Так ведь в баре тоже ваш сотрудник был. Он и отправил бармена прогуляться, подменил его в интересах операции.

— То есть один вам сунул фотографию, а второй встал в баре? Я правильно вас понял?

— Да, все так.

— Документы второго вы тоже не разглядели?

— А мне их никто и не показывал. Он еще раньше прошел, как обычный достаточно солидный посетитель. А потом уже беседовал не со мной, а с нашим барменом.

— Но лица их обоих помните?

— Конечно. У меня знаете какая память на лица? Я их теперь до самой смерти не забуду! Правда, первого лучше запомнил, а про второго лучше у бармена спросите… — Костик вздохнул печально и запричитал, чуть ли не плача. — Эх, что ж это такое творится? Жил себе нормально, а теперь вот и не знаю, что будет дальше…

Следователь проигнорировал его нытье, продолжая разговор:

— Сейчас поможете составить фоторобот и будете отпущены под подписку о невыезде.

— Ой, нет! Я готов помогать, только пока не поймаете преступников, можно я у вас здесь побуду? А то ведь получается, что я теперь главный свидетель! Не хочу оказаться где-нибудь с перерезанной глоткой. Может у вас найдется какая-то койка в камере, просто временно, для безопасности… Вы же их скоро поймаете?

Пока следователь терпеливо отвечал уже слегка впавшему в неадекват Костику, я предложил Удилову:

— Я и сам фоторобот помогу составить. Потом, для надежности, сравните мой и швейцара.

— Прямо сейчас сможете это сделать? — спросил Удилов. — Понимаю, что день был сложным, но дело не терпит отлагательств.

— Вадим Николаевич, у нас не день, у нас вся жизнь сложная… Разумеется, смогу.

Еще час просидел рядом с оператором ЭВМ, составляя портрет. В результате получился мужественный мужчина лет тридцати, черноволосый крепыш. Особых примет у него не было. Разве что сильно выраженные надбровные дуги и низкий лоб. И я точно раньше его не видел. Однако Удилов, только глянув на портрет, загадочно усмехнулся:

— Так вот откуда ноги растут…

— Вы его знаете? И кто же это?

— Бывший опер. Оказался нечист на руку. Но проявили либерализм — не стали его сажать., а просто уволили. Перевели во вневедомственную охрану сторожем. Некоторое время отслеживали. Подозрительных контактов не имел, службу нес бодро — сутки через трое. Наблюдение сняли. Передали участковому и забыли о нем. Вы с ним не пересекались, у вас там в Заречье другие задачи и другой контингент. Но ситуация помаленьку проясняется. Я так и думал, что сотрудники КГБ ряженые, но, как видишь, все равно не простые парни с улицы.

— А приказ им отдавал кто-то еще более непростой…

— Разберемся и с ним, не переживайте. Езжайте уже сегодня домой. А завтра займитесь плотно подбором сотрудников в управление. Отчитываться по ним будете Цвигуну, но перед этим мне хотелось бы, чтобы со мной тоже советовались по каждой кандидатуре. И с отделом кадров поаккуратнее — там тоже подозрительная активность наблюдается.

— Есть кто-то конкретный под подозрением?

— Пока нет, но утечка информации имеется. Так что, Владимир Тимофеевич, я бы хотел, чтобы вы в первую очередь занялись именно отделом кадров и архивным управлением.

— Сделаю, Вадим Николаевич! Разрешите идти?

— Идите. Вам хотя бы иногда нужно бывать дома.

Удилов прав — за делами я совсем забросил семью. Сейчас уже давно стемнело, девочки спят, Светлана, скорее всего, тоже.

Но я ошибся. Девочки действительно спали, но Света еще даже не ложилась. Она сидела на кухне с выключенным светом. Когда я щелкнул выключателем, она шмыгнула носом и украдкой утерла слезы.

— Что случилось? Почему глаза на мокром месте? — подошел к жене, присел рядом на корточки, заглянул ей в глаза.

— Ничего не случилось. Все хорошо.

— А почему плачешь? А ну-ка давай рассказывай! — потребовал я.

Но Света встала, обошла меня и равнодушно спросила:

— Есть будешь?

— Буду. Я буду есть, а ты рассказывать, что тебя так расстроило.

Я примерно представлял, чем вызвано такое состояние. Последнее время даже позвонить забываю. Но ведь и правда не до звонков. Взять, хотя бы, сегодняшний день — когда там было звонить? Я даже о еде забыл! Сейчас пока жена собирала на стол, схватил кусок хлеба и, посыпав солью, откусил.

— Опять не ел сегодня? — Светлана взглянула на меня и нахмурилась:

— А что за одежда на тебе? Не помню такой рубашки. И где твой пиджак? Ты утром в пиджаке уходил. Подожди, это что? Кровь⁈

Она кинулась ко мне и, отвернув ворот рубахи, провела пальцем по шее.

— Володя⁈

— Свет, я устал как собака. И голодный, как все остальные звери вместе взятые. Давай сначала есть, потом разговаривать.

Она быстро налила мне тарелку разогретого борща, положила в другую картофельное пюре. Открыла сковороду и хотела добавить котлет, но, посмотрев, как я уплетаю борщ, поставила на стол круглую металлическую подставку и водрузила сверху сковороду. Я невнятно промычал слова благодарности, за что получил от жены замечание:

— Не разговаривай с набитым ртом!

Когда откинулся на спинку стула, сытый и довольный, Света убрала опустевшую сковороду и тарелки. Поставила передо мной кружку дымящегося чая.

— Что случилось?

— Свет, это не моя кровь. И потом, ты знаешь, какая у меня работа, ситуации разные бывают. А ты сегодня плакала потому что меня вечно нет дома? Я правильно понял?

— Да, Володь… Иногда думаю, как хорошо мы жили в Кратово. Ты тоже часто ездил в командировки, и много времени проводил на работе. Но тогда у тебя хоть изредка случались выходные. И ты с нами ходил в парк и в кино. А сейчас совсем про нас забыл. Я уже не знаю, что дочерям отвечать. Леночка переживает, я вижу, но молчит. А Таня сегодня сказала, чтобы я не расстраивалась, если папа нас бросит. Мол, у меня есть она и никогда не бросит меня одну. Представляешь, что в головах у них творится? Я, конечно, объяснила, что ты работаешь, но сколько можно, Володь?

— Света, ты права, я действительно редко бываю дома. Но обещаю исправиться. Потерпи еще немного. Экзамены сдам — стану посвободнее. Вечных выходных не обещаю, но все-таки сможем почаще проводить время вместе. А с девочками утром поговорю, перед школой. Ну, опять глаза на мокром месте? Ты что, глупая, не плачь!

— Знаешь, я и сама подумала, что ты нас хочешь бросить… что у тебя другая женщина…

— Точно! У меня другая женщина, и зовут эту женщину — работа! Свет, давай в спальню, пока еще до чего-нибудь не договорились. Я в ванную, потом к тебе.

Сидя в теплой ванне, наконец-то расслабился после сложного дня.

Когда, наконец-то, добрался до постели, Света уже спала. Думал, тоже махом отрублюсь, но мозги не отключались. В голове крутились недавние события и я, как ни старался, не мог вычислить, кто стоит за всем этим. Вспомнил человека, после принятия конституции думавшего о Брежневе в уничижительном ключе. «Убрать надо его, пока не поздно» — как-то так выразился тот тип. Но что я о нем знаю? Только, что он носит на руке дорогие часы. Эх, как не вовремя меня тогда отвлекли! Горби, кстати. Хотя не похоже было, что он причастен, просто так совпало.

И сейчас всю эту многоходовку в бриллиантами и Галей провернули только для того, чтобы скомпрометировать Генсека. После такого пятна на репутации, оставаться в должности Леониду Ильичу было бы сложно. Несмотря на огромный авторитет и то, какой вес он набрал в политике, все равно могла бы замаячить скорая пенсия. Ведь сам постоянно говорит об омоложении кадров и реформах. А тут как раз такое…

Искренне надеюсь, что нам с Удиловым удастся вычислить врага раньше, чем тот нанесет следующий удар.

Глава 9

Утром я встал первым и приготовил завтрак. Когда девчонки проснулись, на столе уже стояли блинчики с начинкой из творога с изюмом, клубничное варенье и какао.

— Папка! — радостно завизжала Леночка и кинулась ко мне обниматься.

Подхватил ее на руки, подкинул к потолку. Длинные волосы дочери взлетели вверх светлым облаком и упали ей на лицо. Прибежавшая Таня прижалась ко мне, обняла руками за талию и тихо сказала:

— Я соскучилась.

— Тебя тоже подкинуть? — с улыбкой спросил старшую дочь. — До потолка?

— Вот еще! — фыркнула Таня. — Я уже большая.

Младшая, сидя у меня на руках, многозначительно взглянула сверху на старшую — дескать, завидуй молодым, старуха!

— Быстро умываться, чистить зубы! — скомандовал я, поставив Леночку на пол. — И чтобы к завтраку вышли уже причесанные, красивые и одетые.

В кухню вошла жена.

— Что не разбудил? — Светлана присела на стул, откинулась на спинку и закрыла глаза. Я внимательно посмотрел на нее. Вроде бы восстановилась после болезни, даже волосы отросли и, кстати, стали завиваться мелкими локонами, но лицо все равно бледное. И круги под глазами.

— Ты так сладко спала, жалко будить было, — улыбнулся, чмокнул ее в щеку. — Кофе будешь?

— Налей, — как-то безразлично согласилась Света.

— Сегодня постараюсь приехать пораньше, пообщаемся, — сказал я и она в ответ молча кивнула, сделав маленький глоток из кружки.

— Ты в больнице давно была?

— Недавно. Сам же отправлял. И сразу предвосхищаю вопросы: да, я чувствую себя хорошо. Просто настроения нет. Ничего с этим не могу поделать. Такая тоска порой накатывает. Маму вспоминаю…

Подошел, обнял, прижал к себе и похлопал ладонью по спине, успокаивая. Не хватало еще, чтоб снова расплакалась, а еще и дочки увидели.

— Ну тихо, тихо, родная. Выберу время, съездим к ней на могилу. Цветы положишь, поговоришь. Легче станет. А девочкам лучше не видеть тебя в таком настроении, так что давай успокойся и позавтракай. Будешь блинчик?

— Угу, — Света взяла один, немного откусила и восхищенно произнесла:

— Ого! Как они у тебя такими вкусными получаются?

— Ничего сложного, — ответил ей, улыбаясь. — Просто добавить кипяток в готовое тесто и — вуаля!

Девочки пришли завтракать уже расчесанные, косы заплетены аккуратно, банты завязаны правильно. Хотя, что я удивляюсь? Тане скоро двенадцать, а Леночке почти девять, давно уже самостоятельные.

— А почему не в школьной форме? — строго спросил я.

— Папа, ты что? Запутался совсем со своей работой! — воскликнула младшая дочь. — Каникулы же!

Да, что-то я действительно заработался…

— А вы с мамой точно не разведетесь? — напрямик спросила вдруг Таня, с подозрением глядя на меня.

— Что за ерунду ты говоришь? Конечно же, нет! Никогда! — возмутился я, а потом сказал более спокойным тоном:

— Девочки, садитесь завтракать, а я вам постараюсь объяснить, почему вам там показалось и почему вы ошибаетесь.

Сам тоже сел за стол, налил себе какао, поставил кружку на блюдце.

— То, что у меня важная и серьезная работа, вы знаете?

Девочки одновременно кивнули.

— То, что я защищаю нашу родину и ловлю врагов вы тоже знаете?

Снова одновременный кивок.

— Так вот, девочки, мне нужна ваша помощь! Поможете?

— Какая? — не торопясь соглашаться, спросила рассудительная Таня. А Леночка с полным ртом промычала что-то нечленораздельное, но сразу же закивала головой охотно и утвердительно.

— Пока я работаю, ваша задача — заботиться о маме, чтобы она меньше грустила. И, конечно же, самим не расстраивать ее. Справитесь?

— Ааааа…. — разочарованно протянула Таня, ожидавшая чего-то более интересного. Но правильное воспитание взяло свое и она пообещала серьезно:

— Справимся, папа. Мы стараемся.

— Вот и молодцы! А если стараетесь, то забудьте навсегда такую ерунду, как ты спросила. Мы с мамой любим друг друга и вас тоже очень любим. Понятно?

— Понятно! — хором ответили дочки. — Мы тоже вас любим! Просто скучаем по тебе…

— Я по вам тоже скучаю. Но… К сожалению, мне снова пора уходить. Скоро мы поймаем кого-то очень плохого — и на работе станет полегче. Тогда я буду чаще дома и больше времени проводить вместе с вами. Договорились?

— Договорились, папа!

Я поцеловал жену и дочек, прошел в прихожую. Как раз в этот момент дверь позвонили. Открыл, запуская в квартиру Лидочку. Домработница стащила с головы кроличью шапку с длинными ушками, закинула ее на вешалку. Сняла рукавицы — они повисли на резинках у рукавов шубы.

— Ой, здрасте! — спохватилась Лида. — А что, все уже встали так рано? Сейчас завтрак приготовлю и в магазин сразу.

— Здравствуй-здравствуй, — улыбнулся ей. — А на счет завтрака можешь не волноваться. Я приготовил сам. Кстати, иди тоже поешь, пока не остыло.

— Спасибо, но я дома уже ела, — домработница ловким движением собрала рыжие волосы в хвост на затылке и затянула резинкой. — Владимир Тимофеевич, вы сегодня обедать придете? Но я все равно побольше приготовлю, вдруг придете, — не дожидаясь моего ответа, решила она. — Одевайтесь потеплее, там холодина — б-ррр!

Я надел дубленку, нахлобучил шапку и вышел. Не знаю, что со мной не так, но почувствовал некоторое облегчение, покинув квартиру. Наверное, из-за понимания, что невозможно иметь такую работу и при этом быть хорошим семьянином. Потому чувство вины и грызло меня, что на данный момент не представлял, как изменить график работы и режим дня.

У подъезда уже стояла служебная «Волга».

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! — бодро поприветствовал меня Николай. — Куда сейчас?

— В Заречье. Желательно успеть до выезда Леонида Ильича в Кремль.

— Домчу мигом! — пообещал Николай, залихватски сдвинув шапку на затылок.

— В рамках правил дорожного движения, лихач, — остудил его пыл, но улыбнулся: все-таки молодость — это состояние души, а не просто возраст.

Сегодня мне надо доложить Леониду Ильичу о ситуации с Галиной. И я, признаться, даже не знаю, с чего начать и как ему выложить все о событиях вчерашнего дня. Надо будет сначала поговорить с Рябенко. Попросить у него совета.

Приехав в Заречье, так и сделал. Пока Леонид Ильич завтракал, я поговорил с генералом.

— Наслышан о ситуации с адвокатом в этой «Лире». Совсем они охренели! — Александр Яковлевич не часто опускался до таких выражений, но в этот раз был слишком возмущен случившимся. — Леониду Ильичу про это не рассказывай. Расстроится, ты же знаешь, какой он впечатлительный. И про Галину тоже немного приглуши. Не обязательно знать, в каком она состоянии была. Что напилась — это понятно, но вот что ее едва откачали — об этом ни слова. Не стоит говорить. что с того света, считай, вернули. Договорились?

— Александр Яковлевич, я не меньше вашего переживаю о здоровье Леонида Ильича. Все понимаю. Но вот про похождения Чурбанова надо будет рассказать.

— Ну про Чурбанова — да, говори. Тут даже без прикрас получится очень ярко. А Леонид Ильич к нему с самого начала относился… — Рябенко замялся, — Как бы помягче сказать?

— Да говорите как есть, я не кисейная барышня, — ответил я. — Хотя, думаю, уже понял, о чем вы.

— Вот-вот. Обойдемся без ругательств, раз понял. Ладно бы Чурбанов дураком был, способностями обделен, но ведь нет. Вполне адекватным казался, помогали ему с карьерой и вообще. Но толку ноль. Как говорят, не в коня корм. То, что он игрок, было известно, однако размеры его проигрышей стали сюрпризом.

Рябенко замолчал на минуту, налил себе стакан воды из графина, выпил, потом продолжил:

— А уж то, что он связан с криминалом — это вообще за пределами добра и зла! При Сталине давно бы по расстрельной статье пошел. Да ладно, что тут говорить, — Рябенко посмотрел на часы. — Ты иди, Леонид Ильич уже закончил завтрак.

Я поднялся, собравшись уходить.

— Да, Владимир Тимофеевич, у меня к тебе личная просьба, — вдогонку произнес генерал, когда я уже был в дверях — Уже начали съезжаться делегации на торжественное заседание в честь шестидесятилетия революции. Ожидается приезд большого числа гостей. Работы много, и я очень прошу, эту неделю до парада и последующих мероприятий вернуться к своим прежним обязанностям. Просто помочь. Сможешь? Зашиваюсь, Володя. А с Цвигуном и Удиловым я сегодня же договорюсь.

— Какие вопросы, Александр Яковлевич⁈ Сегодня мне нужно на допрос в связи со вчерашним убийством адвоката. А потом сразу же примусь за дело. Какой график?

— До завершения мероприятий круглосуточный, к сожалению. А вот девятого ноября можешь взять хоть целую неделю отпуска.

С отпуском Рябенко, конечно, погорячился. Мне он только снится — ведь дела по организации Управления собственной безопасности пока очень далеки от завершения. И дело тут не в слишком медленном подборе кандидатур на оперативную работу. Тут задача куда глобальнее — структура должна быть гибкой и не обремененной лишней бюрократией, с собственными широкими полномочиями. Ладно, разберемся — цель вижу, в себя верю…

Поднялся на второй этаж, поздоровался с Александровым-Агентовым, спешившим в кабинет секретарей. Возле кабинета Генсека сидел на своем обычном посту Михаил Солдатов. Поздоровались и с ним, по-приятельски за руку.

Когда я вошел, Леонид Ильич сидел за столом и перебирал стопку документов. Увидев меня, он снял очки и бросил их в ящик стола.

— Володя, проходи. Что так долго? Вчера тебя ждал — не дождался, — попенял мне Брежнев.

— Вчера, Леонид Ильич, ваш зять задал работы всему Комитету. Прошу прощения, но не было минуты свободной.

— Да я краем уха уже слышал, Рябенко доложил, но ты подробно все расскажешь. Но чуть позже. Главное, что с Галей?

— Сейчас уже все хорошо. Пришла в себя. Чурбанов тайно вывез ее из Щеглов и доставил к народной целительнице. Да вы ее знаете, была у вас один раз.

— К Джуне? — удивился Леонид Ильич. — Она же только массаж делает.

— Как оказалось, не только массаж. Она специалист широкого профиля. Галину Леонидовну я обнаружил в ее квартире в бессознательном состоянии. Есть сведения — и мы с этим работаем — что ее хотели сфотографировать в непотребном виде и опубликовать фотографии на Западе непосредственно перед празднованием юбилея революции.

— Вот же сволочи… — Брежнев стукнул кулаком по столу. — Ничего святого для них нет! А я еще своих пропагандистов стараюсь придерживать, чтобы ничего про личную жизнь наших диссидентов не печатали, хотя там есть много чего интересного. Не хочу уподобляться нашим противникам.

Я подумал: вот это вы зря, в борьбе с врагом все средства хороши. Со злым, безжалостным, расчетливым, с тем, кто не жалеет ни детей, ни стариков, кто идет по головам к своей цели, эффективен только один метод борьбы — раздавить, как ядовитую гадину. Но спорить с и без того расстроенным Генсеком не стал.

— Так что там с Чурбановым? — сменил тему Леонид Ильич.

— Взяли во время карточной игры в нелегальном казино. По сути притоне, организованном криминальными элементами. Сейчас ваш зять находится под домашним арестом. Цинев начал служебное расследование. Но вы ведь понимаете, что все зависит от вашего решения.

— Что тут решать? Пусть расследует. И как можно тщательнее. Собственно, я Циневу об этом уже сказал. Но вот что делать с Галиной, прямо не знаю. Сердце кровью обливается. Вижу, что дочь на моих глазах тонет, а как помочь — не знаю. Сколько мы с тобой на эту тему говорили уже… Теории теориями, а на деле с каждым разом все хуже и хуже. Все опасаются давать мне какие-то советы на этот счет — все-таки не рабочие вопросы, а личная жизнь генсека. Пожалуй, ты единственный, кроме ее матери, разумеется, с кем мы настолько откровенно обсуждаем Галю. Но я ума не приложу, что с ней дальше делать-то?

— Я, конечно, не большой специалист в воспитании детей. Даже с собственными дочерьми провожу слишком мало времени. Но одна мысль недавно пришла в голову…

— И какая же?

— Не хотите ли показать Галине, как деньги зарабатываются? А то она всю жизнь на готовом. Все, что пожелает, преподносится на блюдечке с голубой каемочкой…

Брежнев нахмурился. И я поспешил разъяснить свое предложение, пока ненароком его не обидел:

— У нее появится какая-то мотивация в жизни, если начнет жить на свои кровные. Пусть попробует просто поработать — руками. Сделайте как в Китае или в Северной Корее. Ким Ир Сен своего сына после учебы отправил работать на завод — на общих основаниях. Проходил трудовую практику на Пхеньянском заводе по производству ткацкого оборудования, был дорожным рабочим и устанавливал телевещательное оборудование.

— Хм… — Брежнев задумался, но не спешил с ответом.

— А какая замечательная в Китае система детей партии! Вы знаете?

— Нет, — Леонид Ильич удивленно поднял брови. — Расскажи-ка подробнее, я как-то даже не слышал об этом.

— Леонид Ильич, боюсь, здесь я тоже не большой специалист, — слегка сдал назад я, понимая, что слишком уж увлекся. — Подробнее вам китаеведы расскажут. У нас же целый институт востоковедения.

— Знаю я, что мне эти ученые расскажут! Как в Китае все плохо, нищета. И какие мы молодцы в сравнении с ними. А они спутники запускают, ядерные бомбы делают. Конечно, мы им помогали, но до начала шестидесятых годов, а теперь они все сами, сами. Но вот про детей партии я что-то не припомню.?

— В двух словах: в Китае те, кого на Западе называют «красными принцами», отправляются на воспитание в деревенские коммуны или на заводы. И работают рядом с простыми людьми на общих основаниях, безо всяких скидок на происхождение и на тот пост, который занимают родители.

— Нет, подожди, это же во время культурной революции было? Детей тех, кого осудили, в ссылку отправляли, — вспомнил Леонид Ильич. — Разве до сих пор практикуется?

— Да, от хорошего не стали отказываться, — сказал я и тут же поправился:

— Я не про посадки и ссылки. Про опыт работы и жизненный опыт, который получают маж… — едва не сказал «мажоры», но вовремя прикусил язык. — Так называемая «золотая молодежь». Приучают их к труду. Чтобы понимали, как кусок хлеба дается. А через труд приходит и уважение.

— Да, Володя, правильно говоришь…

— У нас все по-другому, — ободрившись поддержкой, продолжал я. — Недавно в школе наблюдал картину: пожилой водитель открыл перед школьником дверь, едва не с поклоном. А когда тот вышел, водитель, называя пацана по имени-отчеству, бежал за ним с портфелем. Вот кто из такого малолетнего барина вырастет? Разве нормальный человек? Хороший специалист? Да ничего путного не выйдет.

Я говорил достаточно банальные вещи, но, к сожалению, такой была ситуация во всем нашем обществе. И шутки по этому поводу из серии «у генерала свой сын есть» давно уже ходили в народе.

— Галине Леонидовне тоже бы не помешало бы немного побыть в рабочем коллективе. Пообщаться с наставниками — а они на производстве у нас серьезные люди, компетентные.

— Так у нее же друзей пол Москвы! Наберет у них в долг, но на обычную зарплату жить не станет… — не поверил в идею Леонид Ильич. — Грех так говорить о дочери, но свинья грязь везде найдет.

— Леонид Ильич, вы знаете, какой самый лучший метод лечения алкоголиков? Как-то знакомый врач рассказывал. Женщина пришла к нему, плачет — мужа не знает, как спасти, спивается. И в ЛТП отправляла. Ничего не помогает. «Торпеду» вшили — так попросил друзей и те во время пьянки прямо кухонным ножом ее вырезали. Рану водкой обработали — и тут же все по новой. Так мой знакомый знаете, что посоветовал женщине?

— И что же? — заинтересованно спросил Брежнев.

— Он сказал: «Бросьте его. Выгоните». Женщина в шоке — мол, он же тогда погибнет! А нарколог ответил: «Возможно, погибнет. Но если не погибнет — бросит пить и вернется к вам человеком. Чаще отказываются от спиртного, потеряв всё». Так что тут не должно быть полумер, Леонид Ильич. Поэтому хорошо подумайте, сможете ли вы сами выдержать. Ее обиду, ее злость. А еще наверняка слезы вашей супруги и свою собственную жалость к непутевой, но любимой дочери. Что касается друзей… Вокруг Галины не друзья, а паразиты. Потеряй она все — разбегутся, ей куска хлеба никто не даст. Это пока она при вас, у нее «друзья».

Леонид Ильич задумался надолго. Я не мешал ему, даже мысли его не стал читать. Это слишком личное — отношение с детьми, даже если они взрослые.

— Жалость придется отставить в сторону, — и Леонид Ильич хлопнул ладонями по столу. Сколько можно и меня позорить, и страну. Все-таки дочь Генерального секретаря всегда на виду. Недаром и враги хотели это использовать. И, знаешь что, Володя… Про китайских красных принцев ты мне интересную идею подал. Конечно, меня на клочки будут рвать за такое, но тема нужная. Хотя, боюсь, уже поздно.

— Хорошее начинать никогда не поздно. И если подать правильно, под девизом: «Дети советских руководителей — первыми на стройки коммунизма!», ну или что-то в этом роде, то вряд ли кто-то сможет возразить.

— Ты прав, Володя. Будешь уходить — скажи Александрову-Агентову, чтобы зашел ко мне. Давно пора прекратить этот отрицательный отбор, пока и партия, и государство не выродились.

Глава 10

Спустившись с крыльца, я зачем-то оглянулся, бросив оценивающий взгляд на здание госдачи. Оно, скорее, напоминало Дом культуры в провинциальном райцентре, чем резиденцию для главы великой державы. Оно никогда не станет домом, в подлинном смысле этого слова. Здесь не чувствовалось тепла, уюта, домашней атмосферы.

Я вдруг с неожиданной для себя ясностью осознал, как неуютно, даже одиноко, должно быть здесь Леониду Ильичу. И пусть внутри — мягкие ковры, лакированная мебель, тяжелые шторы, хрусталь и фарфор, — всё это лишь внешняя видимость комфорта. По сути, здесь нет ничего своего, ничего личного. И как может быть иначе, если ты — Генеральный секретарь? Частная жизнь, личное пространство, право на уединение — всё это давно отдано государству, растворено в функциях и должностях.

От личной собственности остаются разве что фотографии в рамочках, книги с дарственными надписями, несколько комплектов одежды. Даже гараж, набитый люксовыми автомобилями — не личная собственность, а государственная. Я подумал, что именно по той причине, что нет ощущения полноценного владения выделенным имуществом, жены некоторых партийных деятелей с таким трепетом относятся к драгоценностям. Потому что эти побрякушки дают им ощущение владения собственными ценностями, которые можно сохранить, передать детям и внукам. Камень в кольце или старинная брошь становятся символом права на личную историю. Дворянские замашки, конечно, но факт имеет место быть.

Но Брежнев не такой… Он вообще, похоже, живёт не ради себя, а только для других людей. Историческая фигура, знаковая личность. Но странно и грустно, что мы забываем, что он тоже человек, с такими же, как у всех, переживаниями. И, как всякий отец, тревожится за свою дочь. Его забота о Галине ничем не отличается от тревоги любого рабочего или колхозника, переживающего за свою кровиночку. Какая бы ни была она — своенравная, непредсказуемая, яркая — она прежде всего его дочь. И он любит ее так, как умеет любить только отец, глядящий на своего первенца.

Той любовью, что возникает сразу же, когда впервые берешь крошечное существо на руки. Когда слышишь робкое, но безмерно важное: «Папа!». Когда ведешь за руку в школу, на первую линейку, и сам тоже нервничаешь, как ученик. Поправляешь ей бант, гордишься, волнуешься. Это остается навсегда у любого любящего родителя.

Увы, у меня с моими нынешними дочерьми нет таких чувственных воспоминаний. Те, что остались от Медведева — это заимствованная память, надетая, как одежда не по размеру. Я помню много событий, но слишком мало его эмоций и ощущений. Разумеется, я люблю своих девочек, они милые и веселые дети, и я порой забываю о том, что они на самом деле не совсем мои, но все же, все же…

Пройдя по дорожке до машины, я скользнул взглядом по Николаю. Он молча смотрел на меня, ожидая распоряжений.

«Какой-то слишком уж мрачный шеф, — подумал он. — Видимо, день будет сложным».

Я вздохнул, мысленно соглашаясь со своим водителем. День действительно обещал быть сложным.

Ехали со средней скоростью, хотя стоило бы поторопиться. Но дороги оставляли желать лучшего. Небольшая оттепель и ударивший следом за ней мороз сделали дорожное полотно настоящим ледяным катком. Гололед — штука опасная, может на ровном месте и пустой дороге занести так, что из кювета не выбраться.

На Лубянке я первым делом направился к Удилову.

Тот оказался в отличном настроении. Видеть Вадима Николаевича улыбающимся приходилось чрезвычайно редко.

— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! — поприветствовал меня генерал-майор.

— А оно доброе? — полушутя уточнил я.

— Еще бы! — Удилов указал рукой на стул возле своего перфекционистского стола. — Присаживайтесь!

Я в очередной раз оглядел уже ставший привычным кабинет. В нем ничего никогда не меняется. Все вещи лежат на установленных местах, в идеальном порядке. Пересчитал карандаши на столе — как всегда, ровно девять штук. Лесенкой от самого длинного до короткого.

— Кстати, все хочу спросить: почему у вас такой маленький кабинет? — поинтересовался я.

— Мне хватает, здесь я совещания не провожу, — пожал плечами Удилов. — У аналитиков места больше, но я с ними стараюсь общаться только по конкретным вопросам. А так не мешаю их свободе самовыражения. Ребята талантливые, но, как вы понимаете, постоянно находиться с ними рядом в том хаосе я не могу — это совершенно не совместимо с моими привычками и взглядом на организацию пространства.

Удилов присел на свое место, положил перед собой папку с бумагами. Я обратил внимание на цвет наклейки на корешке папки. Уже немного стал разбираться в цветовой классификации Удилова. Желтый — это перебежчики. И чем глубже, чем интенсивнее цвет наклейки, тем более подозрителен объект наблюдения. На этой папке цвет наклейки был почти оранжевым.

— Толкачев? — наугад предположил я. — Признаюсь, думал, что вы о вчерашнем убийстве в туалете хотите поговорить.

— Об этом с вами следователь поговорит, — ответил Вадим Николаевич. — Кстати, он просил вас потом зайти, дать показания. А про туалеты вы угадали — в последнее время у нас все случается в туалетах, — он усмехнулся. — Вы вчера разбирались с убийством адвоката в туалете, а мои оперативники задержали Толкачева. И, представьте, тоже в туалете! У них с американцем встреча была назначена в таком вот чудесном месте. Взяли с поличным — при передаче фотопленок, содержащих совершенно секретные материалы о новейших системах управления боевыми самолетами и о приборах для обхода радиолокационных станций.

— Хорошо, что успели вовремя, — похвалил я работу коллег.

— Да, Адольф Георгиевич Толкачев почему-то не любил радиопередачи и всякие заначки в тайниках. Предпочитал встречаться с американскими разведчиками лично. Что в данном случае лишь облегчило нам работу.

— Любитель живых разговоров с близкими ему по духу людьми? — усмехнулся я саркастически.

— Да, есть у него такая особенность… превозношение американского стиля жизни, — слегка поморщившись, подтвердил мои слова Удилов. — Выдумал сам себе какую-то романтическую Америку и сам в нее влюбился. Вдобавок обчитался Солженицына. Ну и, разумеется, куча личных психологических комплексов.

— Непризнанный гений?

— Вроде того. Недооценка его способностей на основном месте работы тоже имела место быть. Недавно я с ним побеседовал лично. Спросил, что ему мешало то же самое предложить на его непосредственной работе.

— И что же он ответил? — с неподдельным интересом спросил я.

— Сначала пел известную песню о том, что его очаровал американский образ жизни, что не может жить без американской музыки. Что все бы отдал за то, чтоб у нас в стране была такая же атмосфера свободы…

— Не дай бог, чтоб такая же… — не удержался я от комментария.

— … Но потом как-то сдулся и горько так продолжил: «Я много раз носил предложения своему начальнику. Все время заворачивали назад. Мол, это не по теме твоей работы, у нас план горит, а я, видите ли, всякой херней занимаюсь».

— Так дайте ему возможность работать, в чем проблема-то? — я пожал плечами. — Пусть лучше в нашей шарашке под присмотром науку двигает, чем на зоне будет рукавицы шить. А кому он собирался передать документы?

— Советнику посольства, некоему Джону Резнику. Так — мелкая сошка на побегушках у резидента ЦРУ. К сожалению, Резника пришлось отпустить — дипломатическая неприкосновенность — но персоной нон-грата объявили тут же. Но этим МИД занимается. А вот то, что Толкачева взяли прямо там, на глазах американца, уже аукнулось. Почитайте, что пишут в газетах.

Удилов достал из ящика стола газету «Нью-Йорк таймс» и бросил на стол. Сверху положил распечатанный на машинке перевод.

— Не хватает лишь фотографии Толкачева в туалете, — усмехнулся Удилов. — Однако текст и без нее получился весьма любопытный.

Я начал читать: «Советское КГБ не дает американским дипломатам общаться с простыми советскими людьми. Любой человек, который заговорит с американским дипломатом тут же арестовывается агентами советских спецслужб и без суда и следствия направляется в страшные таежные лагеря и на строительство советской дороги БАМ. Так, например, в общественном туалете на улице Горького к американскому дипломату шестому советнику посольства Соединенных Штатов Джону Резнику подошел молодой человек. Он передал дипломату письмо, в котором сообщал о многочисленных фактах нарушений прав человека при выезде советских евреев на историческую родину в Израиль. Тут же в туалет ворвалась группа сотрудников КГБ в штатском. Без предъявления каких-либо документов, без оглашения прав при задержании, они грубо скрутили молодого героя-правозащитника. Сотрудник посольства тоже был задержан и, без надлежащих на то санкций, подвергнут обыску тут же, в туалете. Хотя он заявлял о своей дипломатической неприкосновенности, его не слушали. Арестованных доставили на Лубянку. После того, как посол Соединенных Штатов Америки выразил свой протест, Джон Резник был отпущен из советских застенков. Но письмо о нарушении прав человека, которые передал мужественный советский гражданин, у него были изъято. Что теперь стало с отважным молодым человеком, ради свободы общественной рискнувшего свободой личной? Жив ли он? Или расстрелян без суда и следствия?»

— Эмоционально пишут, почти как в художественном романе, — я рассмеялся, понимая теперь, почему генерал-майор сегодня так весел. — Прямо одно удовольствие читать! И, как я вижу, это снова дело рук нашего давнего знакомого — Мастерса?

— Да, после фотографий четы Горбачевых Мастерс оказался на пике популярности в западной прессе. Считается главным экспертом и лучшим политическим обозревателем по событиям в Советском Союзе. Он, видите ли, единственный, кто предсказал грядущую опалу Горбачева. И это когда все на Западе считали Михаила Сергеевича фаворитом и преемником Леонида Ильича.

— Как там Горбачев в Биробиджане? Ничего не слышно?

— Как же, не слышно. Михаил Сергеевич не из молчаливых — если забывают, то всячески старается о себе напоминать. И сейчас, насколько мне известно, он не унывает и по-прежнему полон амбиций. После небольшой депрессии пришел в себя, теперь всеми силами пытается реабилитироваться. Выступает на партийных конференциях, пишет статьи в газеты. А вот реальную работу в совхозе свалил на своего заместителя. Шапиро говорит, что ему дали прозвище — «Трепачев».

— Очень подходящее прозвище, — не сдержал я улыбки.

— Но, главное, что болтает он теперь не на виду у всего мира и таких вот акул пера, как Мастерс, — Вадим Николаевич потряс газетой и убрал ее в ящик стола.

— А того товарища, чей портрет вчера составляли, уже взяли? — задал я, наконец, вопрос, который собирался задать еще в самом начале нашего разговора.

— Конечно! По горячим следам. Собственно, и допрос без вас не начинали, — Удилов встал, посмотрел на меня сверху вниз. — Так что идемте, нас уже ждут.

Мы вышли, спустились по лестнице на первый этаж и скоро оказались в кабинете, где шло опознание. Внутрь входить не стали, оставшись стоять за стеклом в смежной комнате.

У стены на стульях сидели трое мужчин, одетых примерно одинаково: свитера темных оттенков, темные брюки. Тут же присутствовали следователь и еще один сотрудник — молодой парень в форме с лейтенантскими погонами. Он вел протокол опознания.

Сначала ввели Костика. Здесь, в Комитете, швейцар смотрелся совсем не так, как на своем рабочем месте. Куда делась его хамоватая уверенность «хозяина жизни»? Он подрастерял всю свою надменность и самоуверенность. Костик нервно мял в руках норковый «пирожок», ломая головному убору форму. Странно, что мысли швейцара в этот момент вертелись именно вокруг шапки: «Надо же, только купил, столько денег отвалил скорнякам, а сейчас в гардероб сдай. Как же! Или отберут, или потеряют. И попробуй докажи потом, что в КГБ норковую шапку сперли? А я столько денег за нее отдал! И кто мне их вернет?»

Костик вопросительно посмотрел на следователя, потом перевел взгляд на троих мужчин лет тридцати пяти, слегка похожих друг на друга. Низкий лоб, крепкое телосложение, средний рост, и все без особых примет.

— Протокол опознания. Проводится, дата, участники, место… ну ты пока пиши «шапку», — с расстановкой произнес следователь, обращаясь к молодому лейтенанту. — А мы сейчас перейдем к самому интересному. Константин Мефодьевич, вам знаком кто-то из присутствующих? Посмотрите внимательно. Встречали вы раньше кого-нибудь из этих людей?

Костик внимательно вглядывался в лица. Прочитав его мысли, я понял, что человека, который вчера показал ему корочки сотрудника КГБ и приказал вызвать наряд милиции, он узнал сразу. Но решил потянуть время, пытаясь сообразить, насколько это будет для него безопасно. «Узнать его или, наоборот, не узнать? Сказать, что похож, но не уверен? У них тут свои игры, а я человек маленький. Важный, конечно, но маленький. Останусь потом виноватым. Сомнут и даже не заметят меня», — переживал швейцар.

«Узнать или не узнать, вот в чем вопрос», — подумал я, усмехнувшись. Дилемма, однако! Даже посочувствовал ему немного, несмотря на неприязнь к этому типу.

— Этот вот человек, — наконец, решился «узнать» преступника Костик.

— Вы уверены? — уточнил следователь.

Костик, гордившийся своей памятью на лица, на этот раз уже не мялся, а чуть ли не возмущенно заявил следователю:

— Если я с кем-то говорил, то навсегда запомню его лицо! Это точно он! Он представился сотрудником Комитета Госбезопасности и сообщил, что…

— Достаточно, Константин Мефодьевич, — перебил его следователь. — Это вы уже отразили в своих показаниях. Распишитесь в протоколе — и можете быть свободны. Дежурный вас проводит.

Костик вышел из допросной, потом увели и троих мужчин. Спустя несколько минут ввели следующую троицу. И среди них я тут же узнал одного. Это был тот самый тип, который изображал передо мной бармена с мокрой тряпкой. Заглянул в его мысли — и удивился, насколько они были спокойными. Что интересно, в его мыслях не было ни тени сомнения, что сейчас все разрешится, а все это опознание не более, чем балаган.

Через минуту ввели следующего свидетеля — настоящего бармена «Лиры». Того самого паренька, который маячил за спинами милиционеров при моем задержании. Он нервничал сильнее Костика. Затравленно оглядывался, а его мысли прыгали с одного ужасного предположения о собственном будущем, на другое, еще более ужасное. «Меня посадят… я никогда не выйду отсюда… это же Лубянка… здесь убьют и никто не узнает, где моя могила», — думал перепуганный бармен.

Следователь, заметив состояние парня, предложил ему стакан воды. Бармен схватил стакан трясущимися руками и, постукивая зубами о стекло, сделал несколько судорожных глотков. Остаток вылил на руку и плеснул себе в лицо, тут же стерев воду рукавом фланелевой рубахи. Вроде бы это ему немного помогло.

Следователь кашлянул и обратился к более-менее успокоившемуся бармену:

— Макар Сергеевич, вам знаком кто-то из этих людей?

— Э-э-э-э….

— Соберитесь, пожалуйста. Вам ничего не угрожает. Вы проходите по делу в качестве свидетеля.

Парень ткнул дрожащим пальцем в мужчину, стоявшего посередине.

— Этот! Он меня отправил прогуляться, заменив у стойки бара. Сказал, что идет спецоперация.

— Вы уверены? — уточнил следователь.

— Я его теперь никогда не забуду, — едва не плача, ответил несчастный Макар.

Когда Макара увели, Удилов предложил:

— Пойдемте, Владимир Тимофеевич, пообщаемся с убийцей. Заодно и вы тоже его под протокол опознаете.

Мы вошли в помещение, лейтенант и следователь сразу вскочили.

— Продолжайте, — махнул рукой генерал-майор, усаживаясь рядом лейтенантом. Я встал рядом и сразу указал на того парня, чей портрет вчера составлял с оператором ЭВМ.

На этом процедура опознания закончилась. Следователь и лейтенант удалились после подписания протоколов. Участников эксперимента тоже отпустили. В допросной остался только преступник и мы с Удиловым.

— Итак, Александр Иванович, теперь давайте побеседуем без протокола, — предложил Удилов.

— Побеседуем, — нимало не смущаясь, ответил преступник.

— Быков Александр Иванович, сорок девятого года рождения. Бывший сотрудник Комитета государственной безопасности, уволены в звании старшего лейтенанта. Что же подвигло вас на убийство адвоката Окуня? — Удилов спрашивал, а я старался не упустить ни одной мысли Быкова.

— А я вам не буду отвечать, — Быков откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с вызовом взглянул на Вадима Николаевича. — Я соглашусь говорить только в присутствии полковника, который поручил мне задание. Пешкой в ваших грязных генеральских играх я не хочу быть, и не буду.

— Полковника? — с интересом переспросил Удилов. — Ну что ж, хорошо, тогда назовите мне фамилию этого полковника, чтобы мы могли его пригласить.

— Медведев Владимир Тимофеевич, начальник управления собственной безопасности, — отчеканил Быков.

Глава 11

Я едва со стула не упал от такой наглости, но генерал-майор Удилов был совершенно спокоен. Мне даже показалось, что он ожидал подобного заявления.

— Перед вами сейчас тот человек, который дал вам задание убить адвоката Окуня? — совершенно невозмутимо спросил у преступника Удилов. — Вы узнаете его?

— Я уже все сказал, — ответил Быков, скользнув по мне равнодушным взглядом. — Разговаривать буду только с Медведевым.

Я молча вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение и развернул его перед арестованным. Быков внимательно рассмотрел корочки, поднял на меня уже слегка удивленный взгляд и медленно, но четко, проговорил:

— Я бывший опер, и настоящие корочки от поддельных смогу отличить. Да, эти настоящие. Но те тоже были настоящие.

— А номер? Номер совпадает? — сразу задал вопрос Удилов, стараясь поколебать уверенное спокойствие Быкова.

— Номер… номер… — Быков задумался. — Хм… Две цифры отличаются. Здесь последние 53, а у того были 33. Да, точно.

— Как внешне выглядел человек, который направил вас на «задание»? — поинтересовался я. — Вы можете описать его?

— Обычный человек, — Быков словно бы равнодушно пожал плечами, но в его мыслях уже читалась тревога. — Тоже с залысинами. Вы с ним чем-то и в самом деле похожи. Фигура такая же, спортивная. Такой же высокий, здоровый лось. Одет обычно — костюм, рубашка, галстук. Да как все у нас в Конторе ходят, так и тот выглядел. Я был хорошим опером, вычислил его с первого взгляда. Даже то, что он не мелкая сошка, тоже сразу понял.

— И как же? — поинтересовался Удилов.

— У него на руке часы очень дорогие. Обычный майор или капитан, да что там, даже полковник, вряд ли смогут позволить себе швейцарский механизм марки «Patek Philippe».

— Что ж, на этом мы с вами пока закончим. Рекомендую все то же самое рассказать под протокол следователю. И все прочие подробности, которые сможете дополнительно вспомнить, — Удилов встал, собираясь уходить, вызвал охрану для арестованного.

Я задержался чуть дольше, чтобы задать риторический вопрос, скорее морального плана. Читая мысли, уже знал, что он ответит, но почему-то захотелось, чтоб Быков произнес это вслух.

— А вам не показалось странным такое задание? Вот так хладнокровно убить человека, чтобы самому вернуться на работу в органы? Странные методы, не находите? — спросил я.

— Обычный приказ, — он снова безразлично пожал плечами. — Если принято решение кого-то ликвидировать — значит, будем ликвидировать. В первый раз что ли?

Смотрел на него и думал: что с ним не так? Это не профдеформация, а врожденное отсутствие малейшей эмпатии к кому бы то ни было. На душе стало мерзко. Захотелось оказаться подальше от этого равнодушного исполнителя чужих приказов, отнюдь не тупого, но лишенного всего человеческого. Вошел дежурный охранник, и я покинул кабинет.

Генерал-майор Удилов стоял возле двери, что-то быстро записывая в небольшой блокнот.

— Любопытный экземпляр, — проговорил он, мельком взглянув на меня. — А еще любопытнее, кто же организовал эту провокацию. Хороший ход — представиться твоим именем. Но, заметь, не просто представился — а показал подлинник удостоверения, с твоими данными, хоть и другим фото. А это значит — оставил след.

— Да, я тоже сразу об этом подумал. Перемудрил наш противник, предоставив нам такую зацепку.

— Надеюсь лишь, что он не не настолько хитер, чтобы делать это намеренно и сильнее нас запутать. Так что, Владимир Тимофеевич, сейчас же отправимся по горячим следам в отдел кадров, к начальнику. Все бланки строгой отчетности, а значит, вариант один: кто-то из сотрудников отдела кадров, но явно по приказу сверху, сделал должностной подлог.

— Мне почему-то кажется — предчувствие, так сказать, — что выйдем мы на Пирожкова. — с изрядной долей уверенности в голосе предположил я. — Жук он хитрый и изворотливый. При Андропове его прикрывали, но осталось много материалов. Если как следует надавить, поплывет. Но не факт, конечно, что он общался с заказчиком лично. Тем не менее, даже имя посредника укажет направление, куда копать дальше.

— Пирожков — ключевая фигура в Конторе, — согласился со мной Вадим Николаевич. — Зам Цвигуна по кадрам, один из немногих, кто остался на своей должности после смерти Андропова. Из его команды человек. Бывший «комсомолец» с Алтая. Прием на работу, продвижение, обучение — все завязано на него. Но для такой сложной интриги Владимир Петрович слаб в коленках. Пирожков всегда был трусоват, хотя некоторой долей ума бесспорно отличается.

— Так мне прямо сейчас отправляться к Пирожкову? Дело в том, что Рябенко просил помочь на время праздника…

— Нет, Владимир Тимофеевич. Если виноват именно Пирожков, торопиться не стоит — можем спугнуть. Я пока распоряжусь, чтобы аккуратно проверили управление кадров и сохранность бланков удостоверений. Проведем негласную проверку. А за Пирожковым понаблюдаем, отследим связи, контакты, круг общения. —

Вадим Николаевич протянул мне руку на прощание, я ответил на рукопожатие.

— На сегодня больше вопросов нет, — сообщил он. — Занимайтесь своими делами. Встретимся, скорее всего, уже в Завидово, на приеме.

Он пошел прочь по длинному коридору, я смотрел ему вслед. Прямая спина, уверенная, четкая походка, при этом шаги мягкие, не слышные.

Что дальше по плану? Надо ехать в Кремль. Но сначала надо поесть. Не хватало еще, чтобы голодное урчание в животе стало фоном при разговоре с Леонидом Ильичом. Спустился в столовую.

В Конторе есть еще буфет, он круглосуточный и работает без перерывов на обед. Но сейчас мне надо было что-то посерьезнее бутербродов.

Что мне нравится в Советском Союзе, так это общепит, как бы банально это не звучало. На первое взял борщ. Красный, наваристый, густой — просто ложка стоит. На второе тоже советская классика — шницель и картофельное пюре. Шницель сочный, мясной, а не нищенское хлебное месиво, как в столовках конца восьмидесятых. На третье — вишневый компот и свежая булочка. Ну и, конечно же, отдельно от всего — стакан сметаны, в качестве закрепителя. Молодой организм требует много горючего! А учитывая, что питаюсь я не по расписанию, а от случая к случаю, как тут не воспользоваться моментом.

Из столовой вышел довольный, как слон. В гардеробе забрал верхнюю одежду, вышел из здания.

На улице было довольно холодно. Снег растаял во время вчерашней оттепели, но после утренних заморозков лужи покрылись тонкой корочкой льда. Свинцовое небо добавляло мрачного настроения и без того хмурому дню.

Прошел к машине.

— Ты что, так и просидел все это время здесь? — удивился я, увидев сидевшего за рулем Колю. — Холодно же!

— Владимир Тимофеевич, я обедать ходил. По времени примерно рассчитал, сколько вас не будет. Ну и вернулся буквально десять минут назад, машину прогреть, — объяснил Николай. — Куда сейчас?

— В Кремль, — сказал я, устраиваясь рядом с водительским сиденьем. Рука привычно потянулась накинуть ремень безопасности. Отметив это автоматическое движение, усмехнулся. Ремни безопасности в каждом автомобиле станут обязательными еще не скоро. Почему-то вспомнилась гибель Машерова в прошлой «гуляевской» реальности. Там он погиб четвертого октября 1980-го года. Нелепая случайная смерть — столкнуться с грузовиком, под завязку груженным картошкой. Руководитель Белоруссии, погребенный под горой картофеля в разбитой «Чайке». Брррр, звучит как низкосортный фильм ужасов. Разумеется, дело там было не в ремнях безопасности, а в слишком большой скорости и халатности сопровождающих. Знал я и о версии заказного убийства, хотя сам в нее особо не верил. Да, Машерову не хватило всего двух недель до очень серьезного повышения и да, «конкуренты» его не любили, а к власти уже рвался Горбачев. Но технически автокатастрофа не выглядела спланированной. Погибший водитель Машерова, бывший старым другом семьи Машерова, никак не тянул на камикадзе. Шофер самосвала с картошкой тоже оказался простым мужиком. Даже пытался повеситься, хотя его вины в случившемся практически не было, даже жена и родственники Машерова хотели, чтоб его оправдали. В общем, мнения могут быть разные, но мое было именно таким. В любом случае, в новой реальности дискутировать на этот счет не придётся — Машеров уже в Москве, рядом с Леонидом Ильичом, и на той трассе Москва-Минск в восьмидесятом году, надеюсь, не окажется.

Николай постановил машину недалеко от шестого корпуса Кремля.

Я прошел в гардероб, сдал дубленку, шапку. Задержался у зеркала, достал расческу и, тоже по привычке, дунул на нее. Усмехнулся — вот по таким глупым мелочам на Западе и вычисляли наших агентов. Или по тому, как отхлебывали чай, не вытащив ложку из стакана. Кажется, на этот счет имелся забавный анекдот, но вспомнить его не успел — навстречу шел Рябенко.

— Опаздываете, Владимир Тимофеевич! — генерал покачал головой и демонстративно постучал по циферблату часов.

— Задержался по важному делу у Вадима Николаевича, — оправдался я, скромно опустив информацию о празднике чревоугодия в комитетской столовой.

— Давай, Володя, включайся. Работы много! Уже прибыли первые делегации. Прислали оперов из провинции, но они плохо понимают специфику работы. А некоторые даже Москву толком не знают! — возмущался Рябенко. — Но у тебя другая задача. Более конкретная и для тебя привычная. Сегодня и завтра глаз не спускай с Леонида Ильича. Учитывая события последнего года, могут быть любые неожиданности.

— Понял. — кивнул я. — Александр Яковлевич, у меня вопрос.

— Давай, если коротко, — Рябенко снова посмотрел на часы.

— Короче некуда. Вы уже знаете, кого планируют назначить на мое место, и главное — по чьей рекомендации?

— Владимир, формально и ты, и я подчиняемся начальнику девятого управления КГБ. А это Сторожев. Он не оставляет попыток навязать нам своего человека, но ты же знаешь, последнее слово всегда остается за Леонидом Ильичом.

Рябенко лукаво улыбнулся и подмигнул.

— А можно все-таки узнать, кого именно? — не сдавался я. — И чем мотивирует свое предложение?

— А мотивирует он тем, что нужно укреплять восемнадцатое отделение первого отдела девятого управления! — скороговоркой оттараторил генерал. — Некоторое давление с его стороны еще при Андропове было. А сейчас, уже при Цвигуне, через его зама Бобкова пытается устроить к нам Шама — того, который из контрразведки по атомной промышленности. Я сказал, что не вижу смысла дергать его с такой специфической темы, и Сторожев не нашел, что возразить на это. Но тут же предложил новую кандидатуру — Харыбина. Не в первый раз уже тянет его с Кавказа сюда.

— А когда был предыдущий раз? — не смог вспомнить я.

— Кстати, первый раз он пытался навязать его как раз перед аварией. Той, что случилась в семьдесят шестом, в конце лета. Когда ты на шестерке перевернулся. И ты знаешь, да, как раз перед аварией был разговор со Сторожевым о том, что к тебе есть вопросы и лучше тебя перевести в другое отделение. Оставить в девятке, но из охраны Брежнева убрать. Ничего конкретного он не сказал, обвинений не выдвинул. Так, размыто: есть подозрения, есть мнения… Странно, но Харыбина назначить на твое место тоже по рекомендации Бобкова предлагали. Ты знаешь Николая? Нет?

— Пару раз сталкивался в Крыму, — ответил я, воспользовавшись воспоминаниями настоящего Медведева. — Но впечатления он после себя не оставил никакого.

— Не удивительно, — заметил Рябенко, пожав плечами. — Полковник Харыбин в принципе может и не плохой человек, но, на мой взгляд, ни рыба, ни мясо. Да и возраст тоже не подходит — староват для такой должности и недостаточно тренирован. Я еще тогда от него отказался. И имел по этому поводу неприятный разговор с Андроповым. Если бы ты, не дай Бог, тогда погиб в той аварии, мне не удалось бы от него отпинаться.

— Спасибо, Александр Яковлевич! Вы мне очень помогли.

— Надеюсь, на пользу пойдет. Завтра сложный день. Торжественное заседание. Будешь, как уже сказал, рядом с Леонидом Ильичом. А третьего сразу с утра пулей лети в Завидово, проконтролируй, чтобы все было готово к охоте и большому приему. Кстати, учти, что будет ряд неформальных встреч. Многие хотят поговорить с Генсеком. И присмотри за завидовскими сидельцами. Они там, похоже, прописались. Пользуются добротой Леонида Ильича…

Завидовские сидельцы — философы, экономисты, социологи — последнее время в завидовском комплексе работали на постоянной основе. Реформы, которые были запущены, давали неоднозначные результаты. С одной стороны произошло, как и прогнозировалось, насыщение рынка товарами народного потребления. Но с другой — произошло замедление темпов роста государственного сектора экономики. В общем-то, тоже логично, но теперь необходимо вовремя предпринять меры, чтобы не потерять контроль над ситуацией. Помимо прочего, большие вложения в освоение зоны Бама тоже пока не давали результатов, так как инвестиция это долговременная, с заделом на будущее. Ну и третья дополнительная статья расходов — подготовка к Олимпиаде. Вот над всем этим и размышляли завидовские сидельцы. Убрать их с глаз долой вряд ли получится, но упускать возможность «прощупать» ученых на предмет их дальнейших планов не помешает. Это первое. Второе — будет Хоннекер, а значит «штази». Так что контакты наших ученых и их разговоры тоже придется внимательно отслеживать.

Пока шел в приемную, чтобы узнать расписание дня Леонида Ильича, обдумывал слова Рябенко. Харыбин… Помимо медведевских воспоминаний, что о нем знаю лично я? Почти ничего. Помню только, что он уйдет в отставку году в восемьдесят седьмом, кажется. До этого будет заведовать госдачами на Кавказе. Должность из разряда синекур, но абсолютно бесперспективная. Здесь же у него есть шанс продолжить карьеру с подачи Бобкова. Но я мешаю. И откуда такой особый интерес у Бобкова к моей должности? Вопросов много, придется разбираться. Но пока их лучше отложить до более спокойного времени.

В приемной сверился с расписанием. Брежнев был у себя в кабинете, готовился к выступлению. Секретари-референты шлифовали доклад. Я тихо, чтобы не мешать, вошел в кабинет и сел в сторонке, возле двери.

Вечером, когда Леонид Ильич закончил работу, я поехал с ним и Рябенко до Заречья. Прошел пешком рядом с Генсеком его обязательный километр до дачи, а потом сразу же вернулся в Москву.

Между тем, гости продолжали прибывать.

То, что происходило дальше, можно описать словами «обычная предпраздничная суета». Сегодня я увидел вживую всех, о ком в своей прошлой реальности только читал в газетах или интернете. Встречали одну делегацию за другой, размещали в гостиницах, следили, чтобы никто не потерялся в людной предпраздничной Москве.

Домой добрался только глубокой ночью. Сонная консьержка поздоровалась со мной и снова задремала, опустив голову на сложенные на столе руки. Я прошел к лифту, нажал кнопку. Дверцы разъехались, я собрался войти в кабину, но вдруг подумал о Валентине Ивановне. Вздохнул, покачал головой и пошел по ступенькам. Это не значит, что теперь я на всю жизнь буду бояться лифтов, но вот в данный момент, как представил покойную тещу, захотелось сделать именно так.

В квартире разделся и, стараясь не шуметь, прошел в ванную. Сполоснулся под душем, на кухне заглянул в холодильник. Еще одна смешная привычка — открыть дверцу и внимательно рассматривать продукты, лежащие на полках, даже если не собираешься ничего есть.

Тихо прокрался в спальню, разделся и нырнул под одеяло. Супруга сонно что-то пробормотала, повернувшись ко мне спиной. Я закинул руку под голову и закрыл глаза. Расслабился, наконец-то. Надо выспаться, но сон пока не шел.

Было стойкое ощущение, что я что-то упускаю. Кому была выгодна смерть настоящего Медведева? Вряд ли дело тут было только в освобождении должности заместителя начальника охраны Генсека. Значит, что-то еще… Что он такого знал или видел, что его решили убрать? Ничего важного в его памяти не всплывало. Или, все-таки, есть что-то, чему он не придал значения?

У Медведева профессиональная память, в которой хранятся все, даже самые незначительные события, но есть нюанс — это не моя память. И оперировать свободно его воспоминаниями я до сих пор не могу. Процесс скорее похож на просматривание видеороликов или что-то в таком духе.

Я мысленно восстановил основные события, случившиеся со мной с момента попадания сюда, в окружение Брежнева, в качестве его телохранителя.

Тогда, не совсем еще понимая, что происходит, испорченные тормоза в машине настоящего Медведева я отнес на счет Гвишиани. С его подачи Коровякова нашла исполнителя.

Сейчас давняя ситуация начинает играть новыми оттенками. Я освобождаю место заместителя личной охраны Генсека в связи с переходом на другую работу — тут же стараются воспользоваться возможностью и протолкнуть своего человека.

Дальше: несмотря на способность к чтению мыслей, я не могу определить, кто дирижирует такой сложной многоходовкой. Насколько помню, я «слышал» его лишь однажды. А потому ответ здесь может быть один: это не постоянный человек в Кремле и тем более на Лубянке. Я с ним сталкивался только на больших приемах. После принятия Конституции удалось прочесть его мысли, но рассмотреть лицо не успел. Вполне возможно, что этот человек каким-то образом связан с международным отделом.

Где ж ты прячешься, невидимый враг?

Глава 12

Утром встал ни свет ни заря. Жена мирно сопела, закутавшись в одеяло. Улыбнулся, мысленно пожелав ей добрых снов. Тихо достал из шифоньера вешалку с костюмом, вышел из спальни, осторожно притворив за собой дверь.

Умылся, сбрил отросшую за ночь щетину и оделся. Галстуки я не люблю, но сегодня придется надеть — мероприятие предстоит серьезное.

Вышел из ванной комнаты и сразу вызвал по телефону машину.

Прошел на кухню, быстро соорудил бутерброд с краковской колбасой и сварил кофе. В который раз с ностальгией вспомнил кофемашину в своей московской квартире двадцать пятого года. Вздохнув, одним глотком выпил кофе. Одевшись, с бутербродом в руке, вышел из квартиры, тихонько притворив за собой дверь.

Медленно спустился по лестнице, на ходу откусывая от бутерброда. За окнами еще стояла темень, лампы освещали обустроенный уютный подъезд — занавески на окнах, цветы на подоконниках.

Прошел мимо почтовых ящиков к посту консьержей. Консьержка по-прежнему спала за столом, в той же неудобной позе, что и вчера вечером. Она подняла голову и сонно пробормотав невнятное: «Вы еще не поднялись, ожидаете?», снова заснула.

— Вы день с ночью перепутали, — громко сказал я. — Просыпайтесь, уже утро.

Надо что-то решать с охраной. При такой консьержке всех можно из подъезда за ноги выволочь — не заметит. А люди здесь живут не простые. Не дай Бог что-то случится с моими девчонками. Или взять недавнее ограбление Бугримовой? Наша соседка Олимпиада Вольдемаровна тоже упакована не хуже знаменитой дрессировщицы. Конечно, коллекций бриллиантов у нее нет, но Светлана рассказывала, как они с девочками рассматривали у нее старинные картины.

«Папа, в музей не надо ходить, у нашей соседки дома настоящий музей!» — восхищенно рассказывала Таня.

«А давайте дадим объявление и будем билетики продавать?» — тут же предложила Леночка, чем насмешила нас со Светланой. Ушлая девица вырастет!

Консьержка пыталась проснуться, моргала, терла глаза кулаками. Ладно, нет времени ее сейчас отчитывать, да и смысла нет — просто заменим на более бдительного человека. Займусь этим в при случае, подниму вопрос. После ограбления Бугримовой будет очень к месту. Дрессировщице я, конечно, сочувствую, но грех не использовать ситуацию, как повод в личных целях.

Николай уже ждал меня. В который раз похвалил себя за правильный подбор водителя и вдруг ни к селу, ни к городу вспомнил предыдущего — прапорщика Васю. Как он там на Камчатке поживает? И, главное, как его мама? Настроение поднялось, стоило только вспомнить эту забавную парочку. А уж незабываемый донос на меня стоило бы повесить в рамке на стену!

— В Заречье? — скорее, для проформы поинтересовался Николай.

— Езжай уже, — я усмехнулся и сел рядом с ним. — И побыстрее, желательно!

До госдачи Николай домчал быстро, по пустой Москве доехали за пятнадцать минут. Красота — Москва без пробок!

В Заречье быстро разделся, повесил дубленку и шапку на вешалку в фойе, взбежал по лестнице в кабинет Рябенко. Решил подождать там, пока Генсек умывается и завтракает.

Александр Яковлевич разговаривал с кем-то по телефону. Заметив меня, кивнул, приветствуя, но разговор не прекратил.

Телефоны трезвонили один за другим, не умолкая ни на минуту. Рябенко докладывали ситуацию по Москве, по перемещениям гостей, звонили представители охраны высокопоставленных лиц. Звонили из МИДа, согласовывали графики встреч с зарубежными делегациями. Звонили из Международного отдела ЦК. Наконец, наступила небольшая пауза между звонками. Рябенко сделал несколько пометок в блокноте, что-то записал в журнал и переключился на меня.

— Прямо по Корнею Чуковскому: «У меня зазвонил телефон», — пошутил генерал, вытирая платком пот со лба. — Международный отдел сегодня что-то усердствует. Никогда раньше такой активности не проявляли. А сейчас как-то очень уж возбудились, сильно пекутся о безопасности встреч Леонида Ильича и своих подопечных из стран социалистической ориентации. Можно подумать, африканцев и азиатов им кто-то обидит? Да там каждый первый — бывший террорист, скорее от них самих надо охранять. Один Саддам Хуссейн чего стоит. Еще про Менгисту Хайле Мариама молчу. Человек не просто жесткий, даже жестокий.

Рябенко вздохнул тяжко, покачал головой:

— Ладно, не обращай внимания, это я так, ворчу по-стариковски. Но, сам видишь, какой у меня аврал. Володя, сегодня ты за главного рядом с Леонидом Ильичом. На всех встречах будешь присутствовать лично. И, кстати, в Завидово я отправил Солдатова. Но после первого дня заседаний ты сменишь его, как уже говорил раньше. А сейчас иди, — он бросил взгляд на большие настенные часы. — Леонид Ильич уже скоро будет выходить.

И тут же снова зазвонил телефон.

— Да. Рябенко. Слушаю. Что значит, не может найти водителя?.. — Рябенко махнул рукой в сторону двери:

— Иди уже, — сказал мне и тут же вернулся к разговору по телефону.

Я вышел из кабинета и спустился вниз, к машинам. Брежнев появился на крыльце минут через пять, в сопровождении Александрова-Агентова, молодого референта и Григорьева.

Генсек был бодр, настроение самое боевое.

— Ну что, Володя, как думаешь, получится сегодня произнести речь не хуже, чем во время принятия Конституции? — спросил меня Леонид Ильич, подходя к «ЗИЛ» со стороны водительского места.

— Конечно, получится! — уверенно поддержал я. — Только анекдоты, Леонид Ильич, сегодня лучше не рассказывайте, все-таки дата серьезная, не располагает к шуткам.

— Ну пошутить-то всегда можно… Хотя тут ты прав — сегодня действительно обойдемся без анекдотов, — Брежнев открыл дверцу со стороны водителя. — Давай-ка отдохни сегодня, я сам поведу. Мне взбодриться надо перед заседанием. Там же сидеть придется весь день.

— Так вы и здесь будете сидеть… — попытался вяло возразить Григорьев.

— Здесь хоть выброс адреналина обеспечен, а там дай Бог не уснуть, — ответил Леонид Ильич, устраиваясь за рулем. — Ты меня развалиной-то не считай. Уж до Кремля как-нибудь доберусь. Тем более, дорога перекрыта на время проезда государственных делегаций, проблем не будет.

Григорьев сел на дополнительное сиденье. Александров-Агентов и молодой, пока еще незнакомый мне, референт расположились на задних. Я сел рядом с Генсеком впереди.

— Вот и Володя меня подстрахует, если что не так, — Брежнев улыбнулся, с удовольствиям берясь руками за руль. — Послушай, может быть ну ее, эту бумажку? Сказать своими словами, что я обо всем этом думаю?

Сегодня второе ноября 1977-го года. И сегодня состоится торжественное заседание ЦК КПСС Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР. Насколько помню, в реальности Владимира Гуляева, речь Брежнева на торжественном заседании в честь шестидесятилетия революции тоже была успешной. Собственно, сама речь проходная, но Леонид Ильич прочел ее ясно, четко, эмоционально. Будто не было перенесенного незадолго до этого очередного микроинсульта.

Вспомнились прочитанные когда-то давно, еще в моей прошлой жизни, мемуары. Автор — Анатолий Черняев, будущий прораб перестройки и ближайший помощник Горбачева. Он оставил многочисленные дневники и записки, на мой взгляд совершенно графоманские, но я осилил весь многотомник. В тексте были видны значительные пробелы — пропускались целые блоки интересной, важной информации. К примеру, ни строчки про визит в Китай в 1989 году. Тогда Дэн Сяопин настоятельно порекомендовал Горбачеву покинуть Китай и не пытаться встретиться с бунтующими на площади Тяньаньмэнь студентами. Абсолютно ничего не было о визите в Южную Корею, когда Юрий Плеханов застукал Горбачева за получением взятки. Да много чего не было в этих воспоминаниях. Но вот о Брежневе он написал много. Зачастую — с неприкрытым отвращением, с издевкой, так, как обычно глумятся над великими те, кто не достоин их. Фактически это были воспоминания лакея о ненавистном ему барине. Анатолий Черняев с удивлением написал, что Брежнев на торжественном заседании держался неплохо, правда списывал все это «автор» на влияние Джуны Давиташвили и на действие таинственных «кремлевских» таблеток. Сейчас в новой реальности инсульт не случился, Леонид Ильич бодр, подтянут, сильно похудел и выглядит вообще отлично. Так что речь будет достойной, без всяких джун и таблеток, я в этом даже не сомневаюсь.

До Кремлевского Дворца Съездов доехали без происшествий. Леонид Ильич лихо притормозил возле парадного входа. Журналисты, которые караулили приезды делегаций и гостей, тут же кинулись фотографировать. Выставленная охрана не давала им подойти к машине, и акулам пера пришлось довольствоваться тем, что разрешили хотя бы сделать снимки.

Я вспомнил анекдот из моей прошлой жизни и не удержался от смеха.

— Ты что это, Володя? — удивился Брежнев.

— Анекдот вспомнил, прошу прощения, что-то снова не вовремя.

— Ну почему же. Пока идем до моего кабинета, как раз расскажешь. Тоже посмеюсь, — Леонид Ильич подмигнул мне.

— Да журналисты с их фотоаппаратами навеяли. Брежнев опаздывает на встречу, а водитель не соглашается ехать быстрее. Мол, инструкция. Тогда Брежнев садится сам за руль и тут его останавливает гаишник. Подходит документы проверять, в окошко заглянул и убежал к начальству докладывать.

— Интересно, и что же он доложил? — Брежнев хмыкнул, предвкушая развязку.

— А доложил гаец следующее: «Не знаю, что за шишка там едет, но водителем у него сам Брежнев»! — закончил я.

Леонид Ильич расхохотался — громко, во весь голос.

— Сегодня я был водителем у тебя, — заметил Леонид Ильич, все так же смеясь, — смотри, народная молва — она такая. Напророчат, Володя, что делать будешь?

— Поплюю три раза через левое плечо, чтобы не сглазить, — тоже отшутился я.

— Рад, что вы в хорошем расположении духа, Леонид Ильич! — к нам приблизился первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин.

Тут же подошли остальные встречающие: председатель Мосгорисполкома Промыслов, первый секретарь Московского обкома Месяц, комендант Кремля Крапивин и чуть в стороне за ними начальник девятки Сторожев.

Увидев меня, Сторожев удивился. «А этот что делает рядом с Леонидом Ильичом? Я ведь уже пообещал людям, что его не будет рядом с Генсеком и вообще в девятке. Опять оправдываться придется…», — подумал он.

«Вот, один есть», — подумал я. Если он «обещал людям», что меня не будет рядом с Генсеком, то не исключено, что Сторожев мог иметь отношение и к многочисленным покушениям на мою персону. Я пенял на Гвишиани, а на самом деле… Но в любом случае, спешить не следует. Сторожев может быть организатором, но не заказчиком. Ведь он кому-то обещал и перед кем-то собирается теперь оправдываться. Перед кем же?

Сторожев попытался приятно улыбнуться, но у него это плохо получилось. Губы стянулись в кривую тонкую нитку, глаза оставались колючими и злыми.

— Ты как здесь? — задал он вопрос, преградив мне путь.

— Вашими молитвами, — ответил я с нескрываемой иронией. — А теперь прошу простить, служба.

И, чуть ли не задев начальника девятки плечом, двинулся следом за группой сопровождающих и Леонидом Ильичом в комнату президиума. Народу там было много, все спешили поздороваться с Генсеком. Приветствия затянулись минут на пятнадцать.

— Товарищи, давайте уже будем начинать. Народ нас заждался, — сказал Леонид Ильич и первым двинулся к выходу на сцену.

Мне в президиум хода не было, это не заседание Политбюро, где я мог присутствовать свободно. Потому я прошел в ложу для журналистов, самую близкую к сцене.

Торжественное заседание открыл новый секретарь по идеологии Михаил Васильевич Зимянин, «ученик» Суслова, теперь занявший место своего учителя. Было видно, что он волновался, но говорил неплохо. Его речь была недолгой, уложился в пять минут. После приветствий собравшихся он объявил:

— … слово предоставляется Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Ильичу Брежневу!

Леонид Ильич очень быстро взошел на трибуну, почти взбежал, что было встречено с удивлением и восторгом. Делегаты встали и аплодировали стоя.

Я тоже стоял в ложе для прессы, прислонившись к колонне. Передо мной сидели человек десять корреспондентов разных изданий. В основном молодые. Три солидных человека постарше — главные редакторы газет — расположились особняком. Достав блокноты, они уже что-то быстро строчили в них. Мысли в журналистских головах мелькали самые разные. Кто-то относился к происходящему как к неприятной повинности, кто-то как к возможности отовариться дефицитом в торговых точках Кремлевского Дворца Съездов, а кто-то был действительно поглощен процессом, увидев для себя возможность карьерного роста. Двое молодых ребят тихо переговаривались между собой, обсуждая Леонида Ильича:

— Надо же, бодро как говорит, — восхищался один. — А ведь совсем недавно говорили, что сдает вождь, что больной весь, живет только на таблетках.

— А может это его двойник выступает, ха-ха, — предположил второй, глупо рассмеявшись.

Собеседнику хватило ума не поддерживать такой юмор. Я же отметил для себя, что надо готовиться к новой волне слухов и сплетен в связи с необычной для окружающих бодростью Генсека. Наверняка этот журналист не одинок — будут и другие болтать, что настоящий Брежнев умер, а его роль исполняет двойник. Парень, конечно, пошутил, но это не нормально, что журналисты настолько расслабились, что позволяют себе такие разговоры. Давно пора перетрясти епархию Бобкова, и мне будет очень интересно узнать, чем конкретно занимаются наши пропагандисты.

Леонид Ильич закончил отчетный доклад, ни разу не споткнувшись за полтора часа. Что-то читал с листа, что-то говорил сам, эмоционально и ярко.

— Ну вот, товарищи, я сказал то, что было написано, подвел итоги шестидесяти лет развития Советского строя. У нас намечены большие планы, все вы их знаете, повторяться не буду. Но, к сожалению, есть у нас много проблем, и не хотелось бы, чтобы за праздничными фанфарами о них забыли. Последнее время меня беспокоит проблема, о которой мы раньше не говорили. Дети — это самый привилегированный класс Советского Союза. Я об этом говорил и повторюсь еще раз. Но сейчас, когда я говорю о проблеме в этом направлении, речь идет о детях партийных начальников и хозяйственных руководителей. Люди они хорошие, достойные, заслужили почет и уважение. Но станут ли их дети такими же, если не получив необходимого жизненного опыта, будут расти на всем готовом, пользоваться всеми благами как должным? Я считаю, что назрела необходимость дополнительного воспитания так называемой «золотой» молодежи. Пусть эти дети продолжат дело своих родителей, но начнут с самых азов. С рабочих цехов, с колхозных полей и ферм, со строек и службы быта. И первый пример в этом начинании покажет высшее руководство — члены Политбюро. Например, моя дочь Галина Брежнева со следующего месяца начнет работать ученицей ткача на шелкоткацком комбинате «Красная роза».

В зале сначала повисла тишина — люди были в недоумении, не сразу поняв, что они только что услышали. Через минуту послышались нестройные аплодисменты, которые тут же переросли в овацию.

Этого даже я не ожидал, хоть мы недавно и касались в разговоре темы «золотой молодежи», китайских и корейских примеров. Однако Леонид Ильич ни словом не обмолвился о том, что собирается заявить о новом начинании на торжественном заседании, фактически перед всем миром. И, судя по кислым лицам многих членов президиума, это начинание не понравилась очень многим нашим партийным «бонзам».

— Так выпьем же за то, чтоб каждый из нас, как бы высоко он не летал, никогда не отрывался от коллектива, — с язвительным смешком пошутил неподалеку кто-то из журналистов, пародируя кавказский акцент.

— Птичку жалко… — в тон ему ответил длинноволосый парень с фотоаппаратом, висевшем на плече.

— Согласен, — ответил коллеге первый шутник. — Вот прямо так реально пойдут в колхоз навоз ворочать. Ага, как же, разогнались!

— В любом случае, товарищи, у комбината «Красная роза» подежурить стоит. А вдруг⁈ — сказал третий журналист.

— Даже время на это не буду тратить, ерунда все это, — отмахнулся первый. — Редакция даст задание — сделаем репортаж, а нет, так и напрягаться не буду.

— А мне прямо нравится! — возразил ему еще один коллега по цеху. — Кремлевская принцесса за станком. Вот даже название такое сделаю, если вдруг и вправду пойдет работать. А то ведь, слыхали, небось, что Галина совсем спилась и уже из больниц не вылазит?

Я выступил из-за колонны и сделал шаг в направлении болтунов. Журналисты, узнав меня, побледнели. Я же смотрел на них намеренно строго, с каменным лицом жестокосердного чекиста.

«Вот попали»… — практически в унисон подумали они.

Глава 13

Я усмехнулся, довольный произведенным впечатлением. Пусть боятся и впредь думают перед тем, как болтать глупости. Личное мнение может иметь каждый, но надо отдавать себе отчет в том что, где и кому ты говоришь.

Заседание тем временем шло своим чередом. После Леонида Ильича выступил ветеран, принимавший участие в революции в восемнадцать лет. После него начались выступления гостей из дружественных стран.

На трибуну вышел Эдвард Герек, первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии. Большой и мощный, он, казалось, занял всю трибуну, возвышаясь над ней, как гора. Он говорил о дружбе красиво, но словно бы оправдываясь за свои последние решения, за поднятие цен в Польше, за массовые выступления. Я вспоминал реальность Владимира Гуляева и знал, что черные тучи над Гереком уже начали сгущаться… Эдвард Герек считался в определенном смысле либералом, пытавшимся искать компромиссы. Но в итоге это его и погубило. Дал людям столько свободы, что западные специалисты охотно этим воспользовались, превратив благие намерения в хаос забастовок и уличных шествий. По сути, технологии так называемых «цветных революций» начали использоваться уже тогда, в ПНР. И в 1980-м Герек был вынужден уйти в отставку. А потом все окончателньо покатилось под откос — создание антикоммунистической «Солидарности», в которой через год уже состояло 9 миллионов человек, введение военного положения, усугубление кризиса… Не знаю, произойдет ли отставка Герека в то же время в нынешней реальности. Но это не так и важно, он лишь пешка в структурном кризисе. А вот что действительно необходимо — это вовремя остановить создание и укрепление «Солидарности», успехом своей борьбы вдохновившей многие антисоветские движения в других республиках СССР и за его пределами.

Следующим выступал генеральный секретарь ЦК Компартии Вьетнама Ле Зуан. Этому повезет больше. Он сохранит свой пост до конца жизни, умерев в семьдесят девять лет, в 1986 году. При этом останется в памяти людей героем, разгромившим кровавый режим Пол Пота в Кампучии, а также отразившим военную агрессию со стороны Китая. Молодцы вьетнамцы — в отличие от нас, они сохранили и гордо несут свой красный флаг и в 2025-м году. Единственное, чего Ле Зуан не успеет сделать в насыщенной событиями жизни, так это простить свою дочь, которая вышла замуж за советского математика Виктора Маслова. Дочь умрет на пять лет раньше отца, скончавшись при родах. Ле Зуанг потребует, чтобы внука отправили к нему на воспитание, во Вьетнам, но впоследствии тот все-таки вернется к отцу.

Вслед за вьетнамским лидером на трибуне оказался Эрик Хонеккер, генеральный секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии. Его речь была зажигательной, эмоциональной. На вид он ничем не отличался от преподавателей высших учебных заведений — эдакий профессор в очечках. Но на трибуне Хонеккер преображался, становился ярким и пылким оратором. Судьба Хонеккера в будущем незавидна. Он до последнего не принимал перестройку. Считал, что ГДР должна идти своим путем. Самая благоустроенная страна социалистического лагеря, с развитой промышленностью и сельским хозяйством и, самое главное, с управляемым обществом была по сути предана Горбачевым. А потом новое российское правительство Ельцина предало и самого Хонеккера, выдав его властям ФРГ. Там над уже старым и больным человеком начался суд. Отвечая на обвинения Хонеккер отметил чисто политические мотивы судебного процесса и предложил сравнить 49 жертв Берлинской стены, убийство которых ему вменялось, с числом жертв войны во Вьетнаме, которую вели США, или показателями самоубийств в западных странах. А пример ГДР прекрасно доказал, что социализм не просто возможен, а может быть лучше капитализма. В заключении он будет находиться недолго — отпустят по состоянию здоровья, но проживет он после этого уже менее двух лет.

Хонеккера на трибуне сменил генеральный секретарь ЦК Компартии Чехословакии Густав Гусак, который продержится на этой должности еще десять лет, до восемьдесят седьмого. Потом еще два года будет оставаться президентом ЧССР, но в итоге, после так называемой «бархатной революции», уйдет в отставку.

На собрании в этот раз не было Иосипа Броз Тито. Я знал, что он сильно болен и жить ему осталось три года. Он не увидит распада своей страны, не увидит кровавой резни между теми народами, что сейчас пока еще живут бок о бок и называют себя братьями.

Луиса Корвалана, генсека Чилийской компартии, встретили бурными аплодисментами — его в Советском Союзе очень любили. После переворота Пиночета он был арестован и содержался без суда в различных тюрьмах и концлагерях. Считался самым известным в мире латиноамериканским политзаключенным, был удостоен Международной Ленинской премии. И лишь совсем недавно, в декабре семьдесят шестого, нам удалось освободить его, обменяв на диссидента Владимира Буковского. Теперь он получил политическое убежище в СССР и живет в Москве. Я не знаю, как в нынешней реальности сложится его дальнейшая судьба, но в моей предыдущей жизни история Луиса Корвалана не уступала сюжету приключенческого блокбастера. В 1983-м он нелегально вернулся в Чили, предварительно изменив внешность тремя пластическими операциями. Жил по поддельному паспорту колумбийского профессора, боролся с режимом Пиночета. Лишь в конце восемьдесят девятого он смог раскрыться и снова официально вернуться в родную страну. Луис Корвалан прожил долгую жизнь и до конца своих дней остался верен идеям коммунизма и социализма, а в книге своих воспоминаний назвал распад СССР трагедией мирового масштаба.

Генеральный секретарь ЦК Монгольской народно-революционной партии Юмжагийн Цэдэнбал — человек небольшого роста, в очках. Как на монголе смотрятся очки? На ум пришла поговорка про корову и седло, но я себя одернул — на самом деле монгольский лидер весьма обаятельный человек. Кстати, женат на русской женщине, которую он очень любит. Уже то, что Цеденбал каждый день ездит на обед домой, к жене, говорит о многом. А Монголия развал Союза переживет относительно спокойно. Демократы немного пошумят, но на этом все кончится. Страна по сути заложница двух огромных империй — Китая и России. С такими соседями сильно не побузишь.

А вот и Куба — любовь моя! Зажигательная песня звучала у меня в голове, и выступление Рауля Кастро, младшего брата Фиделя, вызвало когнитивный диссонанс. Монотонно, совершенно безэмоционально и очень медленно прочел он поздравительную речь. Вот уж кто полная противоположность своему старшему брату!

На генерального секретаря Румынской коммунистической партии Николае Чаушеску мне было больно смотреть. Сейчас он очень уверенный в себе, эдакий «гений Карпат», как его пока еще называют, чувствует себя великим человеком. В «гуляевской» реальности его ждет расстрел. Что самое ужасное — вместе с ним расстреляют и его жену Елену. Мне вспомнилась речь Горбачева после трансляции расстрела Чаушеску на весь мир. На заседании Верховного совета Майкл Горби с восторгом будет вещать: «Вот только что пришли хорошие новости из Румынии! Восставший народ расстрелял кровавого диктатора Чаушеску»…

В этой новой реальности я позабочусь не только о том, чтобы Майкл Горби никогда больше не поднял голову. Но чтобы судьба людей, сейчас выступавших на этой сцене, стала другой. Так же, как и судьба Советского Союза.

В перерыве между выступлениями я присоединился к Леониду Ильичу в банкетном зале. Обедали примерно полчаса, но потом разговоры затянулись еще на полтора. И основной темой было заявление Брежнева о том, что дети членов Политбюро обязаны показать пример трудовой доблести.

— Да как же так? — возмущался Кириленко. — Это что же, наших детей на стройки что ли? А если они уже всего достигли?

— Мой сын совсем молодой, но я согласен! — возражал Алиев. — У меня Эльхам пойдет на промысел работать, я его на Нефтяные Камни пошлю. Пусть своими руками попробует, как главное богатство Азербайджана добывают!

— Может, вы его еще хлопок собирать пошлете? — ехидно заметил Шеварднадзе.

— Если на хлопок, то это к нам, в Узбекистан, — тут же включился Рашидов. — Белого золота много, а золотых рук собирать его не хватает. У нас все на хлопке работают: и школьники, и студенты, и мои дети тоже знают, как хлопок собирать. Берут мешки такие, — Шараф Рашидович жестами показал, как этот мешок встряхивают, потом изобразил, как завязывают тесемки на талии и надевают вторую пару на шею, — хлопковые фартуки называются. И пошли в него хлопок собирать. У меня много детей: Сайера, Дилором, Гюльнара, Светлана и сын Володя. Все на хлопке работали! Там до вечера все соберешь, а утром приходишь — поле белое, как снегом покрытое!

Тут Щербицкий, первый секретарь Компартии Украины, захохотал.

— Что смешного сказал, а, дорогой Владимир Васильевич? Зачем так смеяться? — обиделся Рашидов.

— Нет, ничего, прошу прощения, — кое-как успокоившись, ответил Щербицкий. — Не над тобой смеялся, Шараф Рашидович, просто анекдот у нас на Украине про хлопок ходит, вот и вспомнился после твоих слов.

— Не слышал я украинских анекдотов, а ну-ка расскажи, Владимир Васильевич, мы тоже посмеёмся, — попросил Рашидов.

Щербицкий прочистил горло и начал:

— Дело было при Хрущеве… Получили приказ на Украине вырастить хлопок. Как водится, посеяли, вырастили… Пришла пора убирать урожай. Убрали. Согласно нашим обычаям, после сбора урожая должен быть праздник — дожинки. С горилкой, с салом — ну как полагается отметили. Утром встают председатель колхоза, бригадиры и комбайнеры, смотрят — а поле белое!

Щербицкий сделал паузу и выпучил глаза. Раздались короткие смешки — слушатели уже предвкушали развязку.

— По второму разу пустили хлопкоуборочные комбайны. Собрали хлопок — и по второму разу отметили. Снова горилка, сало, галушки. В общем, все, как полагается. Утром встают — да что ж такое! Поле снова белое, как снегом покрыто! Председатель задумчиво посмотрел и распорядился: «Собрать, выкорчевать, поле перепахать, а эту бисову культуру сжечь»!

Все громко засмеялись. Больше всех анекдот развеселил Рашидова.

— Владимир Васильевич, уважаемый, кто ж комбайном хлопок собирает? Это только верхушки урожая собрать, а так руками надо, руками. И дети должны уметь руками работать. Дети должны знать, что такое труд, и сколько деньги стоят, тоже должны знать.

— Я тоже за труд! — серьезно сказал Кулаков. Он единственный не шутил по поводу предстоящих трудовых подвигов и не смеялся над анекдотом Щербицкого. — А то ведь помните Шахурина? Наркома авиационной промышленности?

Сразу повисла тишина. Кириленко уронил вилку на пол, звон заставил многих вздрогнуть. Такой судьбы для своих детей не желал никто из присутствующих…

Дело было в сороковых. Тогда вокруг пятнадцатилетнего Владимира Шахурина, сына наркома авиационной промышленности, сбилась группа учащихся. Все дети были теми, кого в мое время будут называть мажорами. Шла война, фашисты выжигали города и села, зверствовали в концлагерях. Советский Союз из последних сил держал оборону, готовясь нанести ответный удар. А эта золотая молодежь создала подпольную организацию, назвав ее «Четвертый рейх». Они восхищались Гитлером, Геббельсом и эстетикой Третьего рейха. Закончилось все плачевно: Шахурин застрелил свою возлюбленную и застрелился сам. Когда началось расследование, были арестованы восемь подростков. Среди них — двое сыновей Микояна Вано и Серго, племянник жены Сталина, сын академика Бакулева. Все они были членами организации «Четвертый рейх».

Сын наркома потом рассказал следователям, что не собирался убивать Нину Уманскую, хотел только припугнуть. Но поскольку во время убийства свидетелей не было, никому не известно, что тогда случилось в действительности. Однако, несмотря на военное время, строгого приговора не вынесли. И подростков, создавших тайную антисоветскую организацию, просто выслали из Москвы сроком на один год под поручительство родителей. Говорят, что Сталин, выслушав доклад о итогах расследования, бросил в сторону: «Волчата»…

Перерыв кончился и я снова занял свое место в ложе для журналистов. Они больше не болтали — видно было, что подустали. И, конечно же, мое грозное лицо произвело должный эффект. Особого внимания мероприятию не уделяя, они в основном обсуждали книжные новинки.

Я отстоял весь день, и это был один из самых тяжелых дней за всю мою службу. Нет, Владимиру Медведеву выпадало много таких дней, но как Владимир Гуляев я серьезно недооценил степень нагрузки на первое лицо государства. Леонид Ильич до девяти утра работал с Александровым-Агентовым, готовил доклад. Потом приехал в Кремль, потом выступление. До обеда и после слушал выступления всех гостей и отвечал на поздравления. Еще один короткий перерыв, и продолжение поздравлений. Последними поздравили пионеры, вбежав в зал по проходам между кресел. Леонид Ильич побеседовал с ними, вручил подарки каждому — лично! Ничего особенного, просто большие пакеты со сладостями, но позаботились даже об этом. Сегодня вечером еще предстоит возложение венков к памятнику Ленина в Кремле и к могиле неизвестного солдата. Как все это можно выдержать да еще и в столь почтенном возрасте?

Когда заседание закончилось, Леонид Ильич ненадолго прошел в свой кабинет. Войдя в комнату отдыха, сел в кресло и вытянул ноги.

— Устал я, Володя, — тихо сказал он. — Давно на пенсию пора. Но кто ж меня отпустит? Так и вынесут из Кремля вперед ногами. А так бы жили бы себе с Витей где-нибудь возле моря. Я бы плавал каждый день, Витя бы цветочки выращивала, по хозяйству шуршала. Варенья бы варила, компоты. Знаешь, мне как-то такая простая жизнь кажется последнее время все более привлекательной. Может, именно так выглядит счастье?

— Я не знаю, Леонид Ильич, как выглядит счастье. Но соглашусь с вами — большое счастье складывается из множества мелочей. Может чаю вам сделать? — я перевел разговор на другую тему, чтобы отвлечь Генсека от мыслей о пенсии. — Как вы любите, покрепче?

— Времени нет чаи гонять, — Брежнев вздохнул, встал и потянулся, разминая плечи. — Пойдем, Володя, пора к памятникам ехать.

Он направился к двери, но остановился и добавил:

— Я тоже когда-нибудь стану памятником. Дай им волю, они мне при жизни монументов наставят.

Разумеется, я не стал говорить, что памятник Леониду Ильичу будет всего один — на Малой земле, в Новороссийске. И тот захотят снести в двадцатых годах, втихомолку, как обычно это бывает…

Мы спустились по лестнице, вышли к машинам. Сначала хотели ехать, но потом решили пройти пешком до памятника Ленину. Венки несли солдаты кремлевского полка. Торжественно, чеканя шаг, они медленно подошли к памятнику великого вождя революции.

Леонид Ильич первым возложил к постаменту цветы. За ним потянулись остальные делегации. Гвоздики — красный символ революции. Они каплями крови горели в вечерней ноябрьской слякоти.

Могила неизвестного солдата тоже находилась возле Кремлевской стены, только с другой стороны. Процессия прошла по Красной площади. Свет фонарей выхватывал уставшие лица. Я выборочно читал мысли некоторых людей и многие думали примерно похоже: «Ну сколько уже можно… Когда же все это кончится? Затянули неимоверно»…

Все это «кончилось» уже под вечер, часам к девятнадцати. Брежнев еще подождал, пока разъедутся зарубежные делегации и только потом уселся в свой «ЗИЛ». Не стал настаивать на том, что поведет сам, чем очень обрадовал и Григорьева, и своего водителя.

Доехав до Заречья, Брежнев попросил остановить машину за километр от дома. Он молча шел, я следовал за ним, не мешая ему думать.

— Знаешь, Володя, я вот смотрю вокруг, как природа умирает. Где лето? Где зеленая трава? — снова окунулся в мрачное настроение Леонид Ильич. — Вот и я так же. Умру скоро. Мое лето уже кончилось давно, а будет ли следующее? Впрочем, будет, конечно, куда ему деться. Я про то, чтоб то новое лето было комфортным для советских людей, а не с палящим зноем или бесконечными ливнями. Понимаешь меня?

— Понимаю, Леонид Ильич. Но вам рано о смерти думать. Вы сами еще должны увидеть новый расцвет страны, наше новое цветущее лето! Без вас нам никак, страна осиротеет.

— Ты никогда не льстил раньше, Володечка, — по-отечески пожурил Брежнев. — Что сейчас случилось?

— А я и не льщу, я констатирую факт. Вас долго помнить будут. Как самого успешного руководителя Советского Союза. И время вашего пребывания на посту Генерального секретаря потомки будут называть золотым временем.

— Хотелось бы… — Леонид Ильич вздохнул и резко добавил:

— Хотелось бы, чтоб потомки эти не развалили страну…

Глава 14

Мы медленным шагом, не торопясь, дошли до госдачи. Весь участок дороги освещался теплым светом уличных фонарей, желтый свет которых навевал мысли о предстоящем лете, солнце и море. Но до лета далеко, а у нас еще много нерешенных дел.

— Знаешь, Володя, вот нас с тобой не будет, а земля крутиться не перестанет. Ничего на ней не изменится, поверь мне. Сколько таких правителей было, что считали себя важными и незаменимыми? Не сосчитать. И где они сейчас? Прах под нашими ногами. И мы прахом станем.

— Что-то не нравится мне ход ваших мыслей, — заметил я. — Не слишком ли много о смерти думаете?

— Много? Да нет, просто я сегодня вспоминал своих друзей. Тех, что погибли во время войны. А были молодые, горячие, жизнь любили. Помню, как плыли на Малую землю. Обыкновенный рыболовный сейнер, переоборудованный под десантный. Не скорлупка, но и не большой, как ни посмотри. Я на палубу вышел, проветриться. Устал что-то и не спал перед этим две ночи. Боялся заснуть, а все равно задремал на корме… Хлоп! Без перехода — я в воде. А вода ледяная. Так крепко заснул, что ни взрыва не слышал, ни вспышки не заметил. А в воде плыть надо, вот я и поплыл. Обломки кругом плавают, сейнер почти мгновенно затонул. Меня спасло только то, что на палубе находился. Остальные погибли. Кто внизу был — ни один не спасся…

Я молчал. Что можно сказать в ответ на такие откровения?

— Слышу крик, — продолжил Леонид Ильич после паузы. — Подплыл ближе — это наш кок зовет. Оказалось, он как раз перед взрывом тоже вышел на палубу, помои выплеснуть. Вот мы вдвоем и остались живы. Вот так-то.

Дальше шли молча. Григорьев медленно ехал позади с выключенными фарами, за ним автомобили с выездной охраной.

На даче я спросил у Брежнева:

— Леонид Ильич, мне подняться с вами, помочь?

— Нет, Володя, сегодня день длинный был, и я просто хочу спать. Нет уже сил на разговоры. Даже ужинать, наверное, не буду. Так, кефиру выпью — и все. И ты иди, дома уже заждались.

Я не стал спорить, попрощался и пошел к своей машине. Посмотрел на часы — восемь вечера. Точнее — двадцать часов пятнадцать минут.

Расположившись поудобнее на заднем сиденье, я коротко распорядился:

— Домой.

Николай кивнул молча, завел мотор. Ничего не говорил, научен уже, только изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида.

«Какой-то Владимир Тимофеевич усталый», — думал он, бросая на меня сочувственные взгляды.

— У меня бутерброд есть, — предложил он вдруг. — Не ужинали, небось? Так пока едем, перекусить можно.

— Спасибо, Коля, но не буду аппетит портить. Дома поем. — я немного помолчал и добавил:

— Завтра в Завидово поедем. Надолго, дня на четыре, не меньше. Так что в Москву вернемся только седьмого утром, вместе с Леонидом Ильичем. И сразу я на Красную площадь, на парад, а ты будь в Кремле.

До города больше ничего не сказал. Видел, что Николаю хочется поговорить, но у меня совсем не было настроения. У подъезда попрощался с водителем, добежал до дверей, быстро вошел в подъезд. Вчерашняя консьержка сменилась, на посту за столом сидел мужчина — пожилой, но по выправке видно, что бывший военный. Уже лучше, чем вчерашняя сонная бабушка.

Дома меня не ждали. Девочки бегали по квартире в пижамах, готовясь ко сну. Светлана смотрела телевизор. На кухне гремела посудой Лидочка.

— Папа! А мы тебя уже и не ждали домой сегодня, — удивилась Таня.

Светлана выскочила из зала, забыв выключить телевизор.

— Володя! — она повисла у меня на шее. — Как хорошо, что рано пришел!

Я обнял жену, аккуратно отстранил от себя и сказал:

— Подожди, разденусь сначала. Что там у нас на ужин? Голоден, как волк. Да что там волк — как стая волков голодный.

— А у нас сегодня тортик есть! — похвалилась младшая. — Лидочка испекла, а мы помогали, вот!

— Помощницы, — Светлана рассмеялась. — Всю кухню уделали пока крем взбивали.

— А меня Лидочка научила розочки делать, вот! — снова похвалилась дочка.

— Беги, Леночка, помогай маме и Лиде собрать ужин, а я пока умоюсь, переоденусь и оценю твои розы, — подтолкнул младшую к кухне.

Прошел в спальню, по пути заглянув в гостиную. По телевизору шла программа «Время». Сегодняшнее заседание в записи. Выключил, по второму разу смотреть на все это действо совершенно не хотелось.

Переоделся, с удовольствием натянув трико и футболку. В ванной вымыл руки с мылом, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Что-то я и правда выгляжу уставшим. Сейчас поесть — и спать. Завтра встать пораньше, побриться — щетина к вечеру отрастает так, что будто и не брился с утра. Все-таки блондинам проще с бритьем. У них не так заметна легкая небритость.

На кухне меня ждал великолепный ужин. Над тарелкой макарон по-флотски вился ароматный парок. Салатик, видимо, только что настрогали — овощи пока не заправлены.

— Владимир Тимофеевич, вам салат со сметаной сделать или с растительным маслом? — спросила Лида.

— Давай лучше с растительным маслом, — я сел, пододвинул тарелку и… Боже, неужели обычные макароны с фаршем бывают такими вкусными? Или все дело в том, что я голоден?

— Ты сегодня у нас ночуешь? — спросил домработницу. — А то ведь уже поздно домой ехать.

— Да, у вас. С тортом долго возились, решили, что сегодня останусь.

— Папа, ты торт, торт попробуй! — Леночка от нетерпения подпрыгивала на одной ножке.

— Да, дочка, попробую обязательно. Но ведь не вместе с макаронами…

Я управился с макаронами и салатом. Поблагодарив. принял от Светы большую кружку чая и подцепил десертной ложкой кривоватую розу с куска торта.

— М-ммм… Вкуснотища! — демонстративно похвалил работу Леночки. Младшая на это аж в ладоши захлопала от радости.

Я не большой любитель сладкого, а розочка была такая сладкая, что скулы сводило. Потому поспешил запить ее большим глотком чая. Но мук своих не выдал, разумеется — пусть дочка радуется.

— Девочки, я завтра в командировку уезжаю, рано утром, так что вся забота о маме на вас, — сообщил дочерям. — Справитесь?

— Да! — закричала Леночка. — Только жалко, что снова уезжаешь…

— Пап, мы вообще-то уже почти взрослые, — важно сообщила Таня. — А еще я сегодня гаммы учила. И Лидочку петь учила. А то она совсем не умеет.

— Да, мне медведь на ухо наступил, — виновато улыбнулась Лида.

— Так не бывает, — Леночка фыркнула. — Тогда бы у тебя совсем уха не было. Он бы его тебе оттоптал полностью.

— Медведь на ухо наступил — это поговорка, — объяснила сестре Таня. — Пойдем, я тебе почитаю книжку.

Девочки обняли меня, каждая чмокнула в щеку.

— Папка, ты у нас ежик! — проворчала младшая. — Или елка. Такой же колючий!

Я рассмеялся, глядя вслед дочерям. Действительно, большие уже.

— А ты как день провела? — спросил супругу.

— Как обычно, — Света пожала плечами. — Пойдем спать, что-то устала сегодня.

— Ты из-за командировки расстроилась? — отметив, как она погрустнела, спросил я.

— Дома совсем не бываешь. Я при живом муже как разведенная женщина живу. В кино с детьми, в театр с соседкой, в магазин с домработницей. А с тобой мы уже сто лет нигде не были.

— Свет, я же уже обещал, что все наладится, но пока нужно потерпеть. Сходим обязательно!

— Свежо предание, да верится с трудом, — процитировала она Грибоедова. — Давай спи. Утром разбуди меня тоже, хоть провожу тебя.

— Не надо, Свет. Я в четыре утра встану. Смысл тебе сонной по дому шататься? — я притянул жену к себе, обнял ее и, чмокнув в висок, прошептал на ухо:

— Спи, моя Светлана, спи, как я спала, — немного переделав слова, пропел ей колыбельную, которую пела в «Гусарской балладе» Голубкина.

Буквально через минуту Света уже заснула. Я вообще поражался ее способности засыпать, только коснувшись подушки. Подтянул ближе будильник, чтобы утром сразу прихлопнуть его — прежде, чем он разбудит весь дом.

Ночь прошла одним мигом. Кажется, только закрыл глаза — и вот уже утро. Быстро выключил звенящий будильник, нечаянно сбив его на пол. Искать не стал, не хватало еще в четыре утра лазать под кроватью. Лида будет делать уборку — найдет. Главное, что успел его вовремя заткнуть.

Тихо оделся, взял дежурный чемоданчик — благо, он всегда у меня собран — на цыпочках вышел из комнаты.

На завтрак сделал себе бутерброд с сыром, сварил кофе. Уже вышел из квартиры, когда вспомнил, что забыл побриться. Это же рефлекс любого нормального мужчины, как можно о таком забыть? Вот что делает с людьми нерегулярный сон и постоянный стресс! Ладно, в Завидово займусь своей физиономией. Тем более, что никого важного там не будет. Пока, по крайней мере. Ничего серьезного, просто надо проверить готовность завидовского комплекса к приезду гостей. Дорога займет примерно час времени. Сейчас пять утра. К шести будем на месте.

Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Я в очередной раз убедился в этом. Сначала рвануло колесо, пришлось менять. Потом на встречке вильнул на нашу полосу большегруз — съехали в кювет. Позвонил по «Алтаю» в Контору, дежурному. В течении десяти минут прилетели ребята, выдернули машину.

— Опять проверку системы эвакуации делаете? — поинтересовался Николай. — На случай, если с Брежневым что случится?

— Нет, Коля, я не проверяю систему. Я пользуюсь хорошо отлаженной системой.

В Завидово приехали к семи утра, то есть на час позже, чем изначально рассчитывал. На стоянке я столкнулся лицом к лицу с покидающим Завидово импозантным мужчиной. Он коротко кивнул мне и поспешил усесться в темно-серую машину марки «Вольво». Тут же заурчал мотор и «Вольво» ласточкой упорхнуло с освещенной стоянки в темноту утренних сумерек.

Внешность мужчины показалась мне смутно знакомой, но вспомнить, где я его видел, не смог. Жаль, не успел «заглянуть» в его мысли.

— Кто это был, уехал только что на «Вольво»? — спросил я у дежурного, поскольку неясная тревога после встречи не отпускала.

— Громыко, — ответил прапорщик. — Сын Андрея Андреевича.

— Но что здесь ночевал, а на вчерашнее торжественное заседание не поехал?

— Не знаю, вот у меня в журнале зафиксировано: «Громыко Анатолий Андреевич. Прибыл вчера в 17 часов тридцать минут. Отбыл сегодня в шесть пятьдесят. Пропуск постоянный».

— Все ясно, спасибо! И доложите мне обо всех, кто в данный момент находится в Завидово, в гостевом домике, — распорядился я.

— Пожалуйста, вот справка, — прапорщик протянул мне лист бумаги, исписанный мелким, но четким почерком. — Мы же каждый день в комендатуру Кремля сведения подаем. Кроме того, обязательно делаем копии по запросу. Как раз только что приготовили.

— А кто копию просил кроме меня? — с подозрением уточнил я.

— Бобкову отправляем. И сегодня международный отдел запросил на день приема отправить им копию. Сейчас здесь их сотрудники в творческой командировке находятся. Да сами прочтете, там все написано, — и прапорщик кивнул на документ.

Я прошел в главный дом. На первом этаже находился кабинет Рябенко и рядом еще два — для его заместителей на случай командировки. Сейчас в одном из них находился Солдатов.

— Миша, что здесь делал сын Громыко? — поинтересовался я у него.

— Он к завидовским сидельцам приезжал. Привез какие-то материалы, кучу книг и переводы рефератов. Ничего особенного, — Солдатов пожал плечами, — обычный визит. Он здесь часто бывает. С учеными совещания проводит, мозговые штурмы устраивает. Ничего подозрительного, обычная научная работа.

— Ясно. Давай рассказывай, что здесь хорошего или плохого, а потом можешь ехать в Москву.

— Да все в порядке, — ответил Солдатов. — Я уже с егерями осмотрел охотничьи угодья, наметили места засад, где номера будут сидеть. Михалыч своих рысей убрал подальше от греха. Не дай бог выберутся из клеток. Увез в лес, в свой охотничий домик. Но он сам тебе расскажет. Да ты знаешь, старший егерь всегда основательно подходит к вопросу охоты. А так в комплексе все готово для приема большого количества гостей. Осталось кухню немного взбодрить. Вчера вечером жаловались, что какие-то продукты не подвезли. Товарищ Ле Зуан будет в Завидово, а ему какие-то специфические вьетнамские кушанья хотели приготовить.

— Хорошо, я выясню по поводу меню, — пообещал Солдатову и отпустил его.

Солдатов ушел. Я сел в кресло, пробежал глазами копию списка, которую мне передал прапорщик и задумался. Какие совещания здесь может проводить сын Андрея Андреевича Громыко, министра иностранных дел? Насколько я помню, сейчас, в семьдесят седьмом году, Анатолий Громыко занимается Африкой.

Что я вообще о нем знаю? Родился, как говорится, с золотой ложкой во рту. Сын министра — казалось бы, особо напрягаться не надо, но он был парнем старательным, как и отец в свое время. С красным дипломом окончил МГИМО, отучился в аспирантуре, защитил диссертацию. Андрей Громыко обеспечил сыну карьерный взлет, назначив первым секретарем посольства СССР в Великобритании. После этого Анатолий ненадолго ушел в Агентство печати «Новости». Такой спад после такого дипломатического ранга просто так не случается. Однако нет никакой информации о причинах столь резкого карьерного зигзага. Надо будет поинтересоваться у Удилова. Информация наверняка абсолютно закрытая. Из США, где он был советником-посланником, его очень быстро перевели в Германскую Демократическую Республику. Даже года не продержался на той должности. Что интересно, из ГДР его тоже поперли, причем по личной просьбе Хоннекера. Что тоже подозрительно. Сейчас, в семьдесят восьмом, он директор Института Африки Академии Наук СССР.

Нехорошее предчувствие никак меня не отпускало. Я для себя решил поближе пообщаться с сыном Громыко, когда представится возможность, и попробовать «послушать» его мысли.

Не знаю, зачем я это сделал, но прежде чем решить вопросы на кухне, прошел в спальню Генсека.

Там как раз находилась горничная. Обычная советская женщина, слегка полноватая, лет за сорок, в фартуке и наколке на взбитых начесом волосах. Она заканчивала пылесосить.

— Здравствуйте! — поздоровался с ней. — Постель сегодня перестилали? — спросил, когда горничная, наконец-то, выключила пылесос.

— Ой, да вы не беспокойтесь, мы все делаем как полагается! В любой момент приедет Леонид Ильич — и все будет готово к встрече, — быстро заговорила она. — Все в полном порядке. И постель, и одежда. Пижама Леонида Ильича вот тут, вот гардероб весь прибран. Все чисто, все постирано…

Она говорила, сильно волнуясь.

— Ответьте на простой вопрос: постель сегодня перестилали? — с нажимом повторил я.

— Вчера все делали. Все идеально чисто, — ответила она и подумала: «Зачем я согласилась? Потеряю же работу! Не надо было жадничать. Но как тут отказаться — триста рублей на дороге не валяются, а у дочки свадьба скоро»…

Уже поняв, что дело не чисто, я не спешил, работая аккуратно.

— Телефон работает? Подключен? — спросил, подойдя к тумбочке.

— Да-да, конечно! — быстро ответила горничная, с облегчением вздохнув.

«Просто проверяет перед приездом Леонида Ильича, а я уже накрутила себе черти что», — пронеслось у нее в голове.

Я поднял трубку, набрал номер и сказал в трубку:

— Михаил Солдатов еще не покинут территорию? Попросите его подняться в спальню Генерального секретаря.

Лицо горничной пошло красными пятнами от волнения.

Солдатов поднялся быстро, рывком открыл дверь, ворвался в спальню Брежнева.

— Володя, что случилось? — взволнованно спросил он.

— Пока не знаю. Вот сейчас горничная… Как вас, кстати, зовут? — спросил я трясущуюся от страха женщину.

— Анна Игнатьевна, — пролепетала она.

— Так вот, Анна Игнатьевна сейчас нам с тобой расскажет, кто заплатил ей триста рублей и, главное, за что? — я внимательно смотрел на проштрафившуюся горничную.

— Я не знаю, тут ученые в гостевом доме. Один попросил, я сделала. Но там ничего плохого, просто сюрприз хотел сделать Леониду Ильичу. Небольшой сувенир попросил передать, — она говорила быстро, мысленно проклиная себя за жадность. Понимала, что с работы теперь точно вылетит, а может что и похуже.

— Показывайте, — приказал ей Солдатов.

Анна Игнатьевна подошла к кровати и выудила из-под подушки деревянную фигурку африканского божка. Маленькую, с ладошку величиной. Из черного дерева был вырезан кривоногий толстогубый мужичок с выпученными глазами.

— И что это такое? — спросил Солдатов.

— Он сказал, что черное дерево хорошо действует на здоровье, убирает головные боли, и если засунуть его в постель поглубже, то лечебный эффект в течении нескольких дней сказывается…

Горничная села на край постели — видимо, ноги совсем перестали ее держать.

— Простите, а можно мне воды, что-то плохо стало… — женщина всхлипнула, вытерла слезы краем фартука и зарыдала:

— Я же ничего плохого не сделала!

Солдатов подошел к столику, взял бутылку минералки и лежавшую рядом открывашку. Быстрым движением снял со стеклянной бутылки металлическую крышку. Налил воды в стакан и подал его плачущей горничной. Она, стуча зубами о стекло, сделала глоток, потом другой…

Пальцы вдруг разжались, стакан выпал из руки, остатки воды расплескались на фартук. Глаза женщины закатились и она рухнула навзничь на кровать.

Глава 15

Я схватил телефон со столика возле зеркала и заорал в трубку:

— Врачей в спальню Брежнева! Срочно!

Горничная, раскинувшись на кровати, задыхалась. Руки свело судорогой, скрюченные пальцы несколько секунд пытались разорвать воротник форменного платья, потом застыли — женщина потеряла сознание.

Солдатов попытался оказать ей первую помощь.

Вбежали врачи. В Завидово было отделение поликлиники, лучшие врачи, современная медицинская техника. Я заметил, что вместе с врачами в спальне Генсека появился высокий, смугловатый человек. Черные волосы разбавлены сильной проседью, щеточка усов над полными губами. В спортивном костюме, кедах и с чемоданом в руках.

— Фабиан! — я не поверил своим глазам, наконец-то узнав легендарного кубинского контрразведчика. — Вы здесь какими судьбами?

— Все после. Поможем женщине, — кубинец поставил чемодан на кровать и открыл его. Внутри обнаружилась целая лаборатория: склянки, пробирки, бутылочки, целый набор одноразовых шприцов уже наполненных лекарствами, но запакованных. В конце семидесятых одноразовые шприцы были пока еще большой редкостью в СССР.

Фабиан сорвал со шприца целлофановую упаковку, вонзил иглу в плечо горничной и быстро ввел содержимое. Секунда — и женщина смогла вдохнуть воздух. Она сразу успокоилась, пальцы расслабились, на лице выступил пот. Врач, державший руку на ее запястье, сказал:

— Пульс есть.

— Жить будет, — кубинец улыбнулся. — Дальше сами справитесь. Ввел антидот чуть ли не наугад, но, к счастью, сработал, как видите. Соображения по поводу яда имею, но пока не уверен, а потому не буду озвучивать. Пусть ваши эксперты сами установят.

Фабиан Эскаланте поднял с пола стакан, посмотрел на открытую бутылку минеральной. Дальше, сложив два и два, он плеснул немного воды в пробирку и добавил туда каплю какого-то раствора.

— Да, точно. Сильнейший яд животного происхождения, — он удовлетворенно кивнул. — По видимому, из группы батрахотоксинов.

— Михаил, передай минеральную воду на экспертизу, — поручил я Солдаточу. — И лучше бы изъять всю партию. Забирай из буфета все, что там найдешь. Привезешь лично и глаз не спускай.

— Не надо суетиться так, — остановил мой порыв Фабиан. — Эту я сам проверю. Остальная вода будет в порядке. Отравить всю партию — это очень сложно. Но самое главное в другом — если целью был Генсек, то злоумышленникам не выгодно травить всю воду, чтобы кто-то случайный умер раньше, чем их главная цель.

— Логично, — согласился я. — Михаил, распорядись, чтобы здесь привели все в порядок.

Тем временем сотрудники унесли на носилках медленно приходящую в себя женщину, врачи вышли вместе с ними.

— Пройдемте, поговорим в моем кабинете, — предложил я Фабиану. — Предполагаю, что разговор нам предстоит долгий и обстоятельный.

Мы вышли в коридор и прошли до кабинета. В кабинете Фабиан поставил, наконец, свой чемодан и сел в кресло. Я расположился в соседнем напротив.

— Хотел давно переговорить с вами, — произнес кубинец. Он достал сигару, медленно раскурил ее. Я молча поставил перед ним пепельницу. Не торопил, давая собраться с мыслями. В очередной раз пожалел, что не знаю языков: Фабиан Эскаланте думал на кубинском испанском, и его мысли для меня были такой абракадаброй, что я невольно включил блокировку. — Мы уже давно фиксируем усиление активности наших противников в Москве. Эта активность выливается в конкретные действия. Сколько уже покушений на Брежнева совершено за последнее время? А попытки убрать верных людей из окружения Леонида Ильича? И еще одновременная смерть двух ключевых фигур в области безопасности государства? Согласитесь, что любая спецслужба сделает соответствующие выводы. Мы были уверены, что на приеме в Завидово будет попытка покушения на Генерального секретаря или его гостей. Поэтому Фидель и не поехал, отправив вместо себя брата. А я с ним неофициально. И сюда тоже неофициально приехал. Мы честно пытались передать информацию по линии Первого главного управления, но информация блокируется где-то на самом верху. Тогда связались с нашим другом Николаем Леоновым и он посоветовал обратиться напрямую к вам, минуя бюрократические препоны.

Я достал из кармана африканскую фигурку, найденную под подушкой на кровати генсека. Положил ее на стол, рядом с пепельницей.

— Фабиан, об этом что-то можете сказать?

— Оберег, если сказать по-вашему, — Фабиан улыбнулся немного смущенно. — Научными терминами принцип действия объяснить не смогу, но точно знаю, что это работает. Уже неоднократно приходилось убеждаться. Почему, например, ваши космонавты, перед самым полетом останавливаются для… — он замолчал, вспоминая русское слово, — … для отлить! Примета, оберег на удачу. Как говорил ваш Сергей Павлович Королев, это не научно, но раз работает — пусть работает.

— Вы положили?

— Да. Простите, что использовал такие методы, но заодно проверил надежность персонала.

— Плохая надежность у персонала, судя по всему, — недовольно покачал я головой, — раз за триста рублей генсеку под подушки всякую чертовщину готовы подложить.

— Бедная женщина уже наказана за свой проступок, — пожалел горничную кубинец. — Работу она потеряла, разумеется, но прошу обойтись без уголовных дел, я же рассказал вам начистоту все, как было. А это, — он положил сигару в пепельницу, взял в руки статуэтку из черного дерева, — это мой личный талисман. И ведь помог же!

— Помог? — не понял я в первое мгновенье, что он имеет в виду.

Фабиан улыбнулся, став похожим на озорного мальчишку.

— Вы его нашли, женщина испугалась, что по сути приняла от меня взятку, попросила воды — отрава обнаружена.

Да уж! Я пытался понять, в чем опасность фигурки, искал в ней проблему, а оказалось наоборот, что это оберег. Вдобавок, в уме уже поспешил грешным делом возложить вину на сына Громыко. Он известный африканист и стал бы первым подозреваемым, что вполне логично. А божок-то вообще оказался не африканским, а кубинским. Слабый из меня специалист в вопросах этнографии.

Получается, вся эта мистика с идолами напрямую не связана с отравлением воды. Искать преступника надо иначе, а не по «африканскому следу». Представив, что могло случиться, если бы воду выпил Леонид Ильич, я ужаснулся. Получается, Фабиан Эскаланте действительно спас Брежнева. Хоть и странными методами, но тем не менее…

— Думаете, как мы сотни покушений на Кастро предотвратили? Порой именно такие вещи помогают, традиционные артефакты. так сказать. Ведь мы в девяноста милях находимся от нашего главного противника. Тут любые способы защиты хороши.

— Не спорю. Главное, чтоб работало, — согласился я, подумав о том, что уж кому-кому, но мне с моим попаданчеством и телепатией уж точно не пристало быть скептиком на тему сверхъестественных явлений.

— А у нас имеется информация, что на прием приедет Маркус Вольф, начальник охраны Хоннекера. — продолжил Фабиан. — Наши Восточно-германские товарищи тоже обеспокоены происходящим в Советском Союзе. Безопасность первого лица ГДР для них святое, а случись что-то с Генеральным секретарем ЦК КПСС, плохо будет не только Хоннекеру, плохо будет всей ГДР.

— Спасибо! Вы умеете говорить, а я умею слушать. И сделаю все от меня зависящее, чтобы по официальным каналам к вашим предупреждениям тоже начали прислушиваться.

— Еще раз спасибо! — я встал, протянул кубинцу руку.

— Всегда рассчитывайте на меня! — ответил он крепким рукопожатием, тоже поднимаясь с кресла. — Я здесь буду до самого конца мероприятий. И если понадобится, задержусь еще на день-другой.

Он затушил сигару и покинул кабинет. А я, вернувшись в кресло, вытянул ноги, откинулся на спинку. Итак, сына Громыко я подозревал напрасно. Это первое. Враги не оставляют попыток устранить Брежнева, и все праздники я буду находиться при нем неотлучно, усилив бдительность до предела. Это второе. Ну и самое главное, что мы не одни! Все-таки есть братская взаимопомощь! А вот кто и почему в Первом управлении игнорировал сигналы коллег, надо разобраться. Преступная небрежность или намеренный саботаж — вот в чем вопрос.

Я спустился на кухню. Несмотря на ранний час, здесь царило оживление. Заинтересовавшись работой шеф-повара, остановился рядом с ним. Он колдовал над сковородой, постоянно что-то добавляя по щепотке.

— Что готовите? — поинтересовался я.

— Соус, — коротко ответил он. — Только вот беспокоюсь, что до сих пор продукты для вьетнамских блюд не подвезли.

— И не подвезут. Придется Ле Зуану обходится русскими блюдами. Не стоит выделять одного гостя из остальных. Потому никаких азиатских деликатесов сегодня вам готовить не придется.

Я взял на себя ответственность за такое решение. Мрачно подумав при этом: «Познакомились с ядом американских лягушек, а теперь не хватало нам только яда рыбы фугу!». Да знаю я, что фугу — это японское, а не вьетнамское блюдо, но как тут удержаться от черного юмора после недавних событий.

— Теперь, будьте добры, покажите мне холодильники и кладовую.

С какой обидой посмотрел на меня шеф-повар! Но возражать не посмел, послушно исполняя распоряжение. Заодно я прочитал его мысли, но не обнаружил там ничего подозрительного.

Спустились в подвал, я проверил холодильники, уточняя что где лежит. Распорядился выбросить все морепродукты, икру оставить только нашу, черную астраханскую и красную дальневосточную. Шеф-повар едва не плакал, выбрасывая устриц и еще с десяток видов морских гадов. Но рисковать я не собирался. Отравление морепродуктами разыграть легче всего.

— Необязательно так усердствовать, — услышал я и оглянулся.

Позади меня стоял кубинец. Прямо какой-то мистический призрак этот Фабиан. Еще и подкрадывается неслышно, как ниндзя.

— Давайте пока мы здесь проверим продукты, — предложил кубинец. — Моя команда состоит всего из трех человек, но каждому из них нет цены. Уникальные специалисты. Согласны?

— Ну что ж, дополнительная проверка никогда не бывает лишней.

Фабиан вернулся через минуту уже не один, а с тремя загорелыми парнями, каждый из которых имел такой же, как у их командира, чемоданчик. Перекинувшись парой фраз на своем языке, кубинские специалисты принялись за работу.

— Вы обедали? — спросил у меня Фабиан, сглотнув вдруг слюну. Вероятно, насмотрелся на горы аппетитных продуктов и поддался искушению.

— Признаться, я даже не завтракал толком. Так, перекусил на ходу…

— Пойдемте обедать, заодно и продолжим нашу беседу, — и Эскаланте, оставив своих сотрудников у холодильников с продуктами, направился к выходу. Печальный повар остался наблюдать за проверкой. Я вызвал сюда по рации прапорщика из группы наружного наблюдения, а сам отправился следом за Эскаланте.

Обедать пошли в ресторан гостиничного комплекса. Фабиан Эскаланте, несмотря на то, что выглядел как опасный хищник — поджарый, сухой, собранный — покушать, как оказалось, очень любил. Он заказал столько, что хватило бы на троих. Но ел быстро, не отвлекаясь на смакование вкуса и наслаждение послевкусием.

— Еда для меня — это топливо. И мне его много надо. Я как большая машина, — он постучал пальцем себе по лбу. — Вот здесь мой мотор.

Я улыбнулся, ничего не ответив. Сам ел нехотя, особого аппетита сегодня не было. Мысли о том, что едва не случилось непоправимое, не покидали меня. Пришла в голову мысль, что яд в закрытой бутылке из опечатанной партии вполне может указывать на причастность к покушению кого-то из окружения Шеварднадзе…

— … можно создать направленное микроволновое излучение, — меж тем рассказывал кубинский безопасник. — Этим у нас в американском посольстве баловались. Пока оно еще было в Гаване. Потом ЛСД хотели распылить — как раз перед прямым эфиром с участием Фиделя.

— И чем это закончилось? — отложив собственные размышления, я принялся слушать собеседника более внимательно. Все-таки обедал с настоящей легендой. В былой реальности я только читал об этом человеке, шестьсот с лишним раз предотвратившим покушения на кубинского лидера, а также своего друга и соратника команданте Фиделя.

В ЦРУ целый институт занимается только Фиделем Кастро. А вдобавок попытки самодеятельности кубинских эмигрантов, тоже, чтобы убрать Фиделя…

— О, у них получился сбой. Чисто технически. Тут нам повезло.

— Просто повезло? — иронично прищурился я.

— Ха-ха, вы уже знаете, что это за везение, друг мой, — рассмеялся Фабиан. Не переставая улыбаться, он достал из кармана того самого губастого черного идола. Положил на стол передо мной:

— Вы все-таки возьмите ее, пусть пока Леонид Ильич здесь, она ему помогает.

Я не стал спорить, взял деревянную фигурку и сунул ее в карман.

— В США по Фиделю работает Эдвард Лансдейл. Он маньяк с извращенным чувством юмора. Каких только идей не выдвигал. То отравленные сигары, то носовой платок, зараженный бактериями туберкулеза, то укол перьевой ручкой с ядом. Кстати, с ручкой тоже ангел хранитель уберег. Агент уже готовился подойти к Фиделю, и не простой — бывший соратник, который вместе с Фиделем воевал в горах Сьерра-Маэстро. Но зазвонил телефон, он взял трубку, а потом не смог вспомнить, куда сунул эту отравленную авторучку. Так-то вот…

Он замолчал ненадолго, за пол минуты расправился с большим шницелем, а потом продолжил:

— У вас сейчас ситуация будет похоже складываться. Покушения на компаньеро Брежнева будут происходить чаще, чем вы того будете ожидать. Все более изобретательно, изощренно. Брежнев пугает наших противников. И вы тоже пугаете. Мне доложили, что было большое совещание в ЦРУ, посвященное вашей персоне. Думаю, выводы сделаете и меры примете. А то, что сразу по приезду проверили апартаменты Леонида Ильича, это вам в плюс! Я не ожидал, что так быстро обнаружите мой «подарок», но поражен вашим профессионализмом!

— Спасибо, — поблагодарил я. Слышать комплименты от такого специалиста было действительно очень приятно.

Принесли кофе и я замер, вдыхая невероятно тонкий аромат.

— Кубинский. Я попросил сварить из моих запасов, — Эскаланте сделал глоток и ждал моей реакции. С удовольствием отхлебнув ароматный напиток, я изобразил на лице искреннее наслаждение.

— Ради таких мгновений стоит жить, — похвалил я кубинский кофе.

— Согласен, — довольный моей реакцией, улыбнулся Фабиан. — А вы ради чего живете? Помимо аромата хорошего кофе, разумеется.

Вопрос застал меня врасплох. Ответ один: сейчас я живу ради Советского Союза, но он будет слишком напыщенным, хотя и полностью правдивым. Я вздохнул. Чувствую, что надвигаются трудные времена. Альтернативная история богата не только новыми победами, но и непредсказуемыми поворотами.

— Ради нашего общего дела. Ради страны, ради моей работы и Леонида Ильича лично. Ради своей семьи, благополучие которых тоже напрямую зависит от успехов нашего дела, нашей страны… — ответил я так, как сумел.

Эскаланте кивнул с уважением и пониманием. Никак не комментировал мои слова, но мне кажется, что мой ответ его вполне устроил.

После кофе мы с Фабианом попрощались. Он направился к своим помощникам, узнать результаты анализов. Я подумал: портативная мобильная токсикологическая лаборатория — это отличная мысль. Нужно и нам взять на заметку. И дежурные саперы нужны собственные. Надо будет поговорить об этом с Рябенко и Цвигуном.

Вернувшись в кабинет, снова уселся в кресло и пододвинул к себе телефон. Первым делом доложил Рябенко о происшествии с горничной. Также сообщил о присутствии Эскаланте в Завидово.

— К вам уже выдвинулся сам Маркус Вольф, — сообщил Рябенко. — У вас там, смотрю, большой обмен опытом намечается? Кстати, Чаушеску отказался ехать на прием и на параде его не будет. К своей безопасности он относится очень трепетно, и я не знаю, что его так напугало. Спросил его прямо — он ответил, что получил сведения о возможных беспорядках в Румынии. То есть дипломатично съехал с темы вопроса. О том, что случилось в Завидово, пока никому не известно. Я доложу только Удилову.

Рябенко отдал мне еще несколько распоряжений по поводу организации охраны Генсека, после чего закончил разговор.

Положив трубку, я задумался. Эскаланте сообщил, что несколько раз докладывал первому начальника Первого главного управления. А это у нас Крючков Владимир Александрович. В моей реальности он горячо поддержал Майкла Горби, заявив на пленуме следующее: «Все советские чекисты как один человек поддерживают кандидатуру Михаила Сергеевича Горбачева!»… В восемьдесят восьмом уже сам стал председателем КГБ, а в следующем — членом Политбюро. Впрочем, прозрение наступило скоро — и Крючков стал членом ГКЧП. Впрочем, и там он «отличился» полным бездействием. Не принял самых обычных мер, вытекающих из логики любого переворота: не нейтрализовал ближайших противников переворота, прежде всего Ельцина.

Кто его заместитель? Первых замов у него четверо. Надо будет уточнить у Эскаланте, к кому конкретно обращались кубинские безопасники…

Глава 16

А вот и он, легок на помине! Дверь открылась — и в кабинет вошел Фабиан, за ним следом появился изящный, аккуратный, похожий на профессора человек.

Маркус Вольф собственной персоной!

— Не ждал вас так рано! — я встал, шагнул навстречу гостям, поздоровались за руку.

Рука Вольфа была железной, и сам он, несмотря на внешность интеллигента, был человеком очень жестким. В «Штази» такие операции проворачивал, что на некоторых можно и нам поучиться.

— Уже виделись, но встречи с хорошим человеком никогда не бывают слишком частыми, — Эскаланте рассмеялся.

— При необходимости, можете использовать и наших агентов, — предложил Вольф, присаживаясь в предложенной мной кресло. — Вам давно следовало связаться со мной.

— Имел другие обязанности и полномочия, — усмехнулся я.

Фабиан Эскаланте, вместо того, чтоб занять второе кресло, уселся прямо на краешек стола, придвинув поближе к себе пепельницу. В его пальцах тут же возникла сигара, табачный дым белесой дымкой поплыл по комнате, добавляя нашему импровизированному «совещанию» загадочности.

— Фабиан, к кому конкретно из заместителей Крючкова вы обращались? — задал я вопрос, который следовало задать еще во время нашего совместного обеда.

— Усатому, — ответил Эскаланте и тут же поправился:

— Э, нет, простите, Усатову, — он потрогал собственные усы, пригладил их. — Русский мне как родной, но все равно иногда делаю ошибки. Усатов получал информацию, говорил «спасибо», но никаких действий не предпринимал. Не хотел «разводить панику на пустом месте», как мне докладывали.

— То же самое и у нас, — подтвердил Маркус Вольф. — У нас сейчас основная задача — диссиденты. Отслеживаем контакты с советскими учеными и работниками культуры. В частности нас очень интересует фигура Андрея Сахарова. Неделю назад, сразу, как приехал сюда готовить приезд Хоннекера, я встретился с Бобковым по поводу активного общения академика Сахарова с некоторыми немецкими, с позволения сказать, товарищами. Не знаю, что за бардак у вас творится, но меня просто поражает легкомыслие ваших генералов! Ваш Сахаров — это активно действующий диссидент, при нем работает целый штаб. В ГДР подобное даже представить не возможно!

— Согласен, Сахаров слегка помешался на защите прав человека, — я постучал пальцем по лбу.

— Так в чем же дело? — усмехнулся Вольф. — Помогите ему помешаться окончательно. Уж с этим проблем нет, технологии разработаны давно.

Разумеется, я знал о программе «Zersetzung», с помощью которой проводили психологическую дестабилизацию «объекта». Она эффективно показала себя в Германии, но не все немецкие методики были применимы в нашей стране из-за разницы менталитета.

— На мой взгляд, немцев, известных своим перфекционизмом, сводить с ума куда легче, чем наших раздолбаев, — попытался отшутиться я. — Если человек и без внешних вмешательств каждый день ищет свои очки, теряет ключи, забывает какое сегодня число…

— О, и еще ремонтирует табурет путем перетягивания частей изоляционной лентой и бельевой веревкой, — рассмеялся Вольф, поддержав мою шутку. — Когда мне доложили об этом, я был несколько шокирован. И это академик! Здесь даже не применишь вашу поговорку «голь на выдумки хитра».

— Вот я и говорю — разница менталитетов! — пожал я плечами.

— Но хоть кто-то внедрен в окружение такого ненормального врага системы? — не сдавался Вольф.

— Информаторы имеются, да. Но полноценной работы над разложением движения Сахарова изнутри не ведется, — я подумал, что не могу разорваться. — И Сахаров сейчас далеко не самая важная наша задача.

— Напрасно вы так думаете, — заметил Вольф. — Это пятая колонна, они совсем не безобидные чудаки, какими кажутся на первый взгляд. Это яд для умов, который действует медленно, но убивает общество.

— Кстати, о птичках… Роберт Хавеман все еще под арестом? Насколько я информирован, он пытался передать письмо Сахарову и договориться о координации деятельности, — задал я вопрос больше для поддержания разговора, а сам в это время думал о том, чем же занимается Бобков, ведь диссиденты — его епархия.

Вольф не успел мне ответить, так как в этот момент в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, настежь распахнули.

— О, заговорщики собрались? Кого арестовывать будем?

— Надеюсь, не вас, Филипп Денисович, — в тон вошедшему ответил я полушутливо.

Что за день сегодня такой удивительный? Только успел подумать о Бобкове — и он уже здесь.

Бобков остановился на пороге, с подозрением разглядывая нашу троицу. Кровь бросилась ему в лицо, дряблые щеки приобрели свекольный оттенок. Очевидно, что ему не понравилось как моя шутка, так и общество, в котором я сейчас находился. Однако он быстро справился с эмоциями и, захлопнув за собой дверь, прошел в кабинет. Снова оглядев нас подозрительным взглядом, генерал-майор заговорил резким, дребезжащим голосом:

— У меня вопрос к вам троим. Почему о действиях иностранных разведок не доложено по всей форме? Что это за тайные совещание⁈ Почему я ничего не знаю? Кто вам позволил проводить активную операцию — я бы даже сказал, провокацию — в отношении персонала правительственного комплекса⁈

Бобков начал с наезда, но я лишь усмехнулся. Нападение — лучший способ защиты, но не против меня и тем более иностранных коллег, находившихся сейчас рядом.

— О, компаньеро Филипп! — широко улыбнувшись, воскликнул Эскаланте, пустив под потолок струю дыма. — Как это говорится по-русски? На ловца и зверек бежит⁈

— Зверь, — поправил его Бобков, подумав: «Шут гороховый! Любую тему превращает в балаган. Как только его Кастро терпит?».

Очевидно, что Фабиан специально ведет себя так, чтобы «смазать» эффектное появление генерала Бобкова, остудив его пыл. И вряд ли он «оговорился», заменив в поговорке слово «зверь» на «зверек».

Вольф усмехнулся, едва заметно приподняв уголки губ, но Бобков и это заметил. Видимо, усмешка Маркуса стала последней каплей — у генерала, что называется, сорвало крышу.

— Вы совсем страх потеряли⁈ — заорал он.

— Мы его не имели изначально, — жестко ответил Вольф, взгляд его стал колючим. — При нашей работе это непозволительная роскошь. Страх — это профессиональная дисквалификация.

— Чекист должен видеть опасность и реагировать на нее, — поддержал я германского коллегу.

— А еще лучше просчитать и предотвратить ее, — усмехнулся Эскаланте, не любивший слишком долго оставаться серьезным. — Что я, собственно, и сделал, как вы выразились, путем провокации в отношении персонала правительственного комплекса. И хорошо, что провокацию устроил я, а не враг. Благодаря этому была выявлена и предотвращена попытка покушения на Генерального секретаря.

Пока Бобков раздумывал, чем ответить, мои новые друзья сами решили не накалять дальше ситуацию.

— Видимо, у вас имеются дела с компаньеро Владимиром, — Фабиан кивнул мне, затушил сигару и положил ее в пепельницу. — Потому не будем вам мешать. Если что понадобится — всегда к вашим услугам.

Фабиан отлепил задницу от стола, а мне только сейчас дошло, что даже эта незначительная деталь могла дополнительно раздражать Бобкова.

— Вы правы, Фабиан, нам пора, — Вольф тоже встал. — Вопросов к вам у меня много, Филипп Денисович, но я думаю, мы поговорим с вами позже в более подходящей обстановке.

Маркус и Фабиан покинули кабинет, пожав мне руку, а Бобкову отвесив лишь прощальные кивки.

Я искренне порадовался появлению союзников с неожиданной стороны. Еще вчера и подумать не мог, что получу поддержку этих людей. Закрыл за ними дверь и повернулся к Бобкову. Он занял мое место за столом, изображая из себя хозяина кабинета. Даже по-хозяйски перекладывал на столе мои бумаги, освобождая место, а заодно просматривая названия дел. Я усмехнулся: никаких особо секретных бумаг в открытом доступе, тем более в завидовском кабинете у меня, конечно же, не имелось. Так что пусть листает сколько угодно.

Я подумал и специально присел на угол стола — точно туда, где только что сидел Фабиан. Так же, как и он, закинул ногу на ногу и свысока посмотрел на Бобкова, ожидая реакции. Он мне не начальник, нечего перед ним лебезить.

Генерал скривился, скрипнул зубами. И подумал в этот момент: «Еще один шут придурочный… Тоже столы с унитазами путает… Эх, упустил я тебя, Медведев… Зажрался ты, совсем страх потерял… Даже не понимаю, как я пропустил момент. Был обычный охранник, а неожиданно в такую проблему успел вырасти…».

То, что генерал-майор произнес вслух, сильно отличалось от его мыслей:

— Володя, послушай меня внимательно, — вкрадчиво и почти дружелюбно проворковал Бобков, будто несколько минут назад и не орал здесь, раздирая глотку. Но хоть тон его был обманчиво мягким, тонкие ноздри крючковатого носа раздулись и побелели от гнева. Таким злым я его еще никогда не видел. Любопытно, что же его так разозлило? Ведь не наше же импровизированное совещание? Нет ничего предосудительного в том, что накануне приезда большого количества высоких гостей, безопасники разных стран пообщаются между собой. А не явилось ли причиной его раздражения то, что обнаружена бутылка отравленной минеральной воды? Это я уже, конечно, загнул, но нельзя отметать никакие версии, пока нет явных опровержений.

— Так вот, Володя… — Филипп Денисович пытался гипнотизировать меня взглядом, как змея мышку. — Ты забыл одну очень простую истину.

— И какую же? — беззаботно улыбнулся я, всем своим видом демонстрируя неуважение и тем самым пытаясь его снова вывести из себя.

— А такую, что ссать против ветра — очень плохая затея! — злобно выпалил он, но так и не дождавшись от меня никакой реакции, продолжил:

— А ты сейчас именно этим и занимаешься.

— Не понял аналогии, — пожал я плечами. Все я прекрасно понял, даже больше, чем хотел сказать генерал. — Я просто исполняю свои обязанности, Филипп Денисович. А также личные поручения генерала Рябенко и Леонида Ильича Брежнева.

Бобков молча сверлил меня взглядом. Я смотрел в его сузившиеся зрачки, не опасаясь никаких «гипнозов», а заодно читал мысли генерал-майора:

«Или он очень хитер, или же полный дурак. Если второе, то напрасно я волнуюсь. Просто тупой исполнитель, верный пёс. За верность погладили, приподняли немного над прочими — вот и вся его „карьера“. Уже уперся в потолок — такие идеалисты выше не растут, гибкости не хватает».

Похоже, Бобков все-таки принял мои кривляния за чистую монету.

— Я понимаю, что охранник — это не профессия, а образ жизни, — сказал он, будто выплюнул. — И из этого образа выйти сложно, конечно. Это как быть цепным псом. Отпустили его вроде как с цепи, дали свободу — беги куда хочешь. А ему это не нужно, он даже не понимает, как это. А по-прежнему сидит в конуре и лает на всех проходящих мимо — думает, что защищает хозяина. И ведь не просто лает, еще и бросается на людей, укусить норовит. А бывает так, что попробуешь с добром к нему, с едой, с лаской, а он руку кормящую зубами в кровь раздерет. Поэтому таких псов после смерти хозяина, как правило, пристреливают…

Бобков снова выдержал паузу и добавил:

— Понесло меня меня в какие-то фантазии и аллегории, но… Понимаешь, о чем я?

— Интересный пассаж, — я неопределенно мотнул головой. — А можно по поводу смерти «хозяина» пояснить подробнее?

— Вот как ты, значит… — скривился Бобков.

— Может я вас не так понял? — продолжал играть я простачка. — Но сегодняшнее происшествие навеяло. Все-таки пресечена попытка отравления Хозяина, как вы изволили выразиться… Вы ведь именно об этом хотите поговорить?

— Вот только этого не нужно, Володя! Ты на меня-то всех собак не вешай. С моей точки зрения здесь имела место провокация иностранных спецслужб.

— То есть по вашему мнению водичку тоже наши кубинские или германские товарищи отравили? Смотались быстренько в Грузию, и в опечатанную партию подсунули яд вероятнее всего американского происхождения? — не смог я удержаться от сарказма.

— Вполне возможно, вполне возможно… Главное — не торопиться с выводами. А мы займемся расследованием этого дела, — невозмутимо ответил Бобков.

— Слишком много в последнее время появляется подобных дел и странных случайностей, — с неодобрением заметил я.

— А вот это не тебе решать, — Филипп Денисович справился с эмоциями, но было видно, что он уже устал от нашего разговора и моего наглого вида.

«Как же ты мне завтра здесь не нужен… — раздумывал он на счет меня. — Старый лис Рябенко, специально подсунул мне своего выкормыша».

А вот это уже интересно! Фабиан не ошибся, прогнозируя, что неприятности на истории с отравленной водой еще не закончились и завтра тоже может что-то случиться. Подумав так, решил завтра не спускать глаз с Бобкова.

— Конкретно ко мне есть какие-то претензии, товарищ генерал-майор? Если нет, разрешите продолжить заниматься своими обязанностями?

— Занимайся, Медведев. Но подумай над моими словами, — Бобков хищно улыбнулся. — Я не твой непосредственный начальник, чтобы указывать. Я могу только как старый и более опытный товарищ посоветовать.

— Считайте, что посоветовали, Филипп Денисович. А теперь я бы вас попросил покинуть мой кабинет и не мешать мне работать, — не стал я больше церемониться.

Бобков вскочил от этих слов, как ошпаренный, зыркнул на меня с неприкрытой злобой.

— Я думаю, к этому разговору мы вернемся после праздников, на самом высоком уровне, — угрожающе пообещал генерал-майор и, уже направляясь к двери, подумал: «Если ты переживешь эти праздники, пёс… Ты уже так надоел Сынаши, что наверняка тоже ляжешь рядом с хозяином ».

Серьезно⁈

Я смотрел на закрытую дверь и пытался понять, у кого в Конторе может быть оперативный псевдоним «Сынаши»? Даже не слышал о таком. Возможно, Удилов знает, надо спросить. Но это, конечно, если подозреваемый действительно из Конторы… Вообще-то «Сынаши» — устойчивое выражение, давно в употреблении в партийных кругах: пафосное «сыны наши» слилось комичным образом. Но вот чтобы это слово стало позывным или псевдонимом… Или, может быть, просто чьим-то прозвищем?

Я обошел стол, сел в кресло, посмотрел на остаток сигары Эскаланте и подумал, что сейчас мне бы не помешала сигарета. Но тут же отругал себя за минутную слабость: где-то прочел, что если помнишь, что бросил курить — значит, еще не бросил.

Подойдя к сейфу, я открыл его, достал кое-какие документы. Это был список ученых, находящихся в творческой командировке на территории Завидово. Пробежал список глазами и, запомнив необходимое, направился к выходу. Предстояло «очистить» один из гостевых домов.

Прошел мимо ресторана, гостиницы и вышел к отдельно стоящему двухэтажному зданию. Здесь обосновались завидовские сидельцы. Согласно спискам, которые мне по приезду вручил прапорщик, сейчас в Завидово находилось двенадцать ученых.

Войдя, попросил консьержа собрать всех в актовом зале. Собирали долго, ждать пришлось минут двадцать.

— Товарищи ученые, в связи с большим количеством иностранных гостей и важностью мероприятия, ваше присутствие в Завидово не желательно, — громко объявил я собравшимся. — У вас десять минут на сборы. Транспортом до Москвы вас обеспечим, дальше доберетесь своим ходом.

В зале возмущенно зашумели.

— Вы прерываете важную научную работу! — с негодованием крикнул кто-то.

— У нас запланирован мозговой штурм! — донеслось из другого конца зала.

— Ваша важная научная работа будет продолжена не здесь, а на ваших постоянных рабочих местах, — ответил я и, посмотрев на часы, добавил:

— Время пошло.

Сомневаюсь, что уложатся в десять минут, но следовало немного «взбодрить» слишком уж расслабившихся умников.

Вышел на воздух. Ко мне тут же подошел один из ученых. Типичный «ботаник», в кинематографе такими обычно изображают сумасшедших гениев. В очках, растрепанный, лохматый. Русые волосы беспорядочно торчат вокруг блестящей лысины. Одет обычно: финская дубленка, несмотря на холод, расстегнута, под ней — обычная советская шерстяная олимпийка и треники, заправленные в черные австрийские полусапожки.

— Владимир Тимофеевич, позвольте представиться, — обратился ко мне ученый. — Красин Юрий Андреевич, проректор по науке Академии общественных наук при ЦК КПСС. Давно хотел поговорить с вами. Вы можете уделить мне время? Думаю, десяти минут хватит.

— Конечно, — кивнул я. — Если вы уже собрались.

— Я не стал собирать вещи, после праздников мы ведь все равно вернемся. Так что отбываю налегке, — он показал пустые руки, разведя их в стороны ладонями вверх. — Как говорил философ: «Omnia mea mecum porto», — надменно посмотрев на меня, он счел нужным пояснить:

— Это означает «Всё своё ношу с собой».

— Я немножко знаком с латынью и это общеизвестное выражение в переводе не нуждается, — ответил я без особого интереса. Вряд ли Красин сейчас удивит меня чем-то. Скорее всего, начнется обычный в ученой среде треп о судьбах народных. Страдающие о «печальной судьбе народа русского» не переводились во все времена, и семидесятые годы двадцатого столетия не были исключением.

— Мы здесь много работаем над улучшением системы, но… — Красин внимательно посмотрел мне в глаза и уточнил:

— Я могу быть откровенным?

— Вполне, — ответил ему.

— Систему менять нужно… Вы слышали о конвергенции?

— К чему вы клоните?

— Да как бы вам сказать… Мы проанализировали все «достижения» научно-общественной мысли Советского Союза за последние сорок лет и пришли к выводу, что мы зашли в тупик.

— Уточните, кто именно в тупике? — я усмехнулся. — Вы со своим анализом или научно-общественная мысль?

— Не смешно, — ученый «на минутку» обиделся. — Если честно, то мы зря проедаем народные деньги.

— Что же вам мешает самоустраниться? Поехать на БАМ, на стройки, на Целину? — саркастически поинтересовался я. — И там своими руками народные деньги зарабатывать, а не проедать их?

— Дело не в этом. Я могу говорить прямо?

— Вы уже спрашивали. Говорите.

Его, наконец, прорвало. Красин заговорил быстро, будто боялся не успеть все сказать, пока ему не заткнули рот.

Глава 17

— Вся наша система построена на страхе! — выпучив глаза, вещал Красин. — Мы всего боимся. Началось это с репрессий Сталина, с тоталитарной системы, которую он установил. И она до сих пор душит нас всех и мешает стране развиваться. Вот на двадцатом съезде Никита Сергеевич сказал слово правды, разоблачая тоталитарную систему. Именно тогда он указал нам путь, по которому нужно идти! У меня есть друг, умнейший человек — заместитель начальника вычислительного центра академии наук — Никита Моисеев. Так он так и говорит: «Мы, затаив дыхание, надеялись, что вот-вот нас призовут, как призывали молодежь в сорок первом». Начав критику сталинизма, Хрущев остановился слишком рано, не довел свои начинания до логического конца. Вся конструкция идеологической мифологии пошатнулась, но она существует и даже укрепляется. И разрушить эти мифы — наша первоочередная задача и наше единственное спасение. Уже сейчас полуправда о сталинизме не удовлетворяет мыслящих граждан. Демократические перемены в стране неизбежны. Но если сопротивляться процессу, продолжать скатываться в тоталитаризм, последствия окажутся куда страшнее. Возможно, даже кровавыми, не побоюсь этого слова…

— Прошу прощения, что перебиваю, — все-таки не выдержал я. — Вы сейчас меня агитируете? С чего это вы решили именно меня попытаться обратить в свою «веру»?

— Зачем так сразу — агитируете? — Красин нервно рассмеялся. — Это все равно, что агитировать дерево перейти на другое место. Вы же символ старой системы, один из ее столпов, опора власти. А если систему нужно ломать, то воззвать к вашей сознательности — очевидная мера.

— Ищете у колосса подгнившие подпорки? Ну тогда здесь вам точно ловить нечего. И вообще, как говорится, ломать — не строить. Вот только чем замените сломанное?

— Конвергенцией! Соединением лучших черт капиталистического строя с социалистическим! Не сочтите за провокацию, но свободный рынок капитализма — это ведь более естественное состояние экономики, чем социалистическое распределение ресурсов. Вы и сами это уже осознали, запустив реформирование экономики снизу…

— «Вы»? — хмыкнул я. — Противопоставляете себя «нам»? Не подскажете, где проходит граница и как отличать наших от ваших?

— Вот вы все со своими профессиональными штучками, а я ведь искренне говорю, доверительно…

— Я понял, что искренне. Прямо по грани ходите. Нет-нет, не бойтесь, мне действительно интересно послушать. Так что там по поводу «конвергенции»?

— Вот я и говорю… Если дать людям свободу, устранить тоталитарные препоны, вы удивитесь, насколько изобретательным и инициативным окажется наш народ! Не нужно пытаться все контролировать — и экономика сама себя вылечит! Придя к естественному состоянию, выровняет все существующие перекосы.

Слушая эти красивые слова, я вспоминал «свободную экономику» девяностых. Аферистов, олигархов, финансовые пирамиды, мутные частные банки и многое другое. Вот так действительно яркая иллюстрация бесконтрольного дикого рынка и «народной инициативы», за которые сейчас топит наивный идеалист Красин.

— Как-то у вас слишком просто все получается, — возразил я. — Где капитализм, а где народное счастье? Не думали, что это могут оказаться диаметрально противоположные понятия? По-моему, при капитализме речь идет не о народном счастье, а о личном: сколько ты заработал — столько тебе и счастья. А вот как ты заработал, каким способом — украл, обманул, разорил — это остается за кадром. В итоге возвращаемся к ситуации, когда жирующий капиталист выжимает последние соки с рабочего и стране снова требуется революция.

— Вы все упрощаете!

— Время вышло, — посмотрев на часы, остановил я увлекшегося «ученого». — Вон уже автобус едет. Всего доброго!

— Подождите! Я знаю, это вы способствовали тому, что талантливый молодой руководитель сослан из Москвы. Но именно в таких людях, как Горбачев, нуждается теперь общество! Молодых, демократичных, красноречивых. Только они смогут противостоять устаревшим порядкам, изменить путь государства, направить в нужную сторону.

— Так вот вы о ком заботитесь! — рассмеялся я. — А я уж подумал ненароком, вдруг действительно переживаете о счастье народном. Что, знаете лично Горбачева, друг ваш? Если соскучились, то может тоже хотите в командировку отправиться? Посидите с ним вместе по-дружески за рюмкой чая, обсудите конвергенцию?

Красин отшатнулся в ужасе, восприняв мои шутки как реальную угрозу. Впрочем, в каждой шутке есть доля правды… Особенно если в моем присутствии произносятся подобные речи.

Трудно вообразить, какой бардак творится в головах таких вот идейных идиотов, спасителей всенародного счастья. Наивные романтики верят лозунгам и вбросам от нашего противника и слыхом не слыхивали о их реальных планах по развалу СССР. Не было ни малейшего желания заглядывать в мысли этого ' ученого', но профессия вынуждала это сделать хотя бы на всякий случай. И уже через секунду я не пожалел.

«Все-таки псы режима непробиваемы, прав был Анатолий. — думал Красин. — Зачем я вообще начал метать бисер перед свиньями? Он ведь даже не понимает, что я пытаюсь донести. Смотрит на меня со своим чекистским прищуром, пристрелить готов… Ну ничего, Михаил Сергеевич вернется и всех вас, нквд-шников кровавых, вычистит поганой метлой. Если Анатолий так сказал, то так и будет — он пустые слова на ветер не бросает, информация наверняка от отца поступает, то есть с самого высокого уровня».

А вот это уже очень интересно. И пазл начинает складываться. Анатолий? Да еще и сын руководителя самого высокого уровня? Кажется, теперь я знаю, кто такой «Сынаши»!

Леонид Ильич Брежнев прибыл в Завидово к вечеру. Кортеж остановился на стоянке перед главным домом и я помог Леониду Ильичу выйти из машины, предупредительно открыв дверцу. Сам стоял так, чтобы прикрывать Генсека собственным телом. Беспокойство не отпускало. Я подсознательно ожидал выстрела, взрыва, да чего угодно…

— Володя, ты уже совсем меня развалиной считаешь? — с напускной сердитостью поинтересовался Леонид Ильич. — Напрасно-напрасно, мы еще завтра с утра на охоту поедем! Тут Вильма еще приедет, я хочу взять реванш. Как она в прошлый раз меня лихо уделала!

— И охота вам, Леонид Ильич, каждый раз ей проигрывать? — так же со смешком подколол друга генерал Рябенко.

Из второй машины со стоном выбрался Черненко. Константин Устинович сразу начал задыхаться, полез в карман и достал аэрозоль. Побрызгав в рот, немного успокоился, вдохнул глубже и, подумав: «Как я ненавижу эту охоту», прошел в дом.

Дородный, вальяжный Цвигун важно подошел к Леониду Ильичу и генералу Рябенко. Его ушлой мышкой обогнал Цинев, бросив на ходу:

— Отрастил бока, Семен Кузьмич, легче перепрыгнуть, чем обойти!

— Без шеста у тебя не получится, росточка не хватит! — беззлобно отшутился Цвигун.

— Владимир Тимофеевич, дождитесь Удилова. Они немного отстали от нас, — попросил он меня. — Ему доложите о последних событиях. После праздников проведем совещание.

— Да что вы опять о делах, да о делах⁈ — возмутился Леонид Ильич. — Мы сюда отдохнуть приехали! Пойдемте в дом, — и генсек первым двинулся к высокому крыльцу. Остальные потянулись следом.

Я остался ждать Удилова. Но из подъехавшей машины вышел Громыко. «Мистер Нет» был бодр, подтянут, внешне излучал доброжелательность. «Думали свежи, а они всё те же», — при взгляде на меня мелькнула у него в голове старая народная поговорка.

— Владимир Тимофеевич! Рад вас видеть, — сказал он громко и с напускным дружелюбием. — Можно поздравить вас с новым назначением? Или, напротив, посочувствовать? Очень уж хлопотная должность у вас, конечно, очень хлопотная…

Я едва не рассмеялся. Интересно, что почувствовали бы люди, узнай они, что их мысли для меня не секрет?

Удилов приехал последним.

— Владимир Тимофеевич, я сейчас быстро брошу вещи в комнату — и приду в кабинет Рябенко. Желательно, чтобы он присутствовал при нашем разговоре, — на ходу сообщил мне Удилов.

— Хорошо, Вадим Николаевич, я приглашу Александра Яковлевича.

В доме было шумно. Привычная суета захватила Завидовский комплекс.

Мне подумалось, что Громыко был прав. Должность у меня действительно хлопотная. Телохранителем быть все-таки проще. Не надо вычислять врагов, раскрывать заговоры. Нет нужды вести двусмысленные разговоры с людьми, которые внешне приятны, но внутри давно сгнили. Обычная работа телохранителя — охранять прикрепленного, обеспечивать его безопасность. Не то, чтобы мне не нравилась моя новая должность, предполагающая решение сложных задач и распутывание интриг, отнюдь! Наверное, просто грустно прощаться с полюбившейся работой телохранителя генсека. Сегодня в последний раз буду выполнять обязанности человека за спиной Генерального секретаря.

Я прошел в комнату Брежнева. Леонид Ильич уже переоделся в домашнюю одежду, на нем сейчас были светлые брюки и теплый пуловер. Ноги обуты в короткие меховые сапоги, как называл их сам брежнев, «унтята».

Рябенко многозначительно посмотрел на меня. Я без слов понял его взгляд, и пока Солдатов с Григорьевым — сегодня они оба были на дежурстве в связи с усилением — помогали Леониду Ильичу устроиться в его апартаментах, мы с генералом прошли в его кабинет. Удилов уже ждал нас там.

— Так ты, Володя, думаешь, что Шеварднадзе как-то причастен? — сходу спросил Рябенко.

— Не уверен, — покачал я головой. — Шеварднадзе приспособленец. Он неплохо живет при Брежневе и сумеет подстроиться под любую власть и любого руководителя, кто займет высший пост.

— Согласен с вами, Владимир Тимофеевич, — поддержал меня Удилов. — Ему смысла нет ввязываться в кремлевские драки, он и так, как говорится, в шоколаде. Нужно отправить оперативную бригаду, которая проверит всю цепочку поставок. Нужно понять на каком этапе произошла подмена.

Удилов разбирался в людях и в очередной раз наши с ним мнения совпали. Я помнил судьбу Шеварднадзе по другой жизни. Сначала при Горбачеве, потом при Ельцине. Эдуард Амвросиевич принял смену руководства на «ура». При Горби стал министром иностранных дел и последовательно проводил политику сдачи наших интересов. Шеварднадзе одним из первых среди советских руководителей признал Беловежское соглашение, преступным образом прекратившее существование СССР. Он всегда держал нос по ветру. Потом стал президентом Грузии, восемь лет пробыв на этом посту. В ходе так называемой «революции роз» в 2003-м ушел в отставку. Хитрый жук, очень осторожный — и потому сейчас вряд ли он заодно с заговорщиками.

— И что мы прямо сейчас будем делать? — Рябенко беспокоился не зря. Проводить какие-либо следственные мероприятия во время наплыва такого количества гостей невозможно.

— Пока только одно: слушать магнитофонные записи разговоров наших сидельцев. — спокойно ответил Удилов и даже потер руки, предвкушая интересную работу. А мне было интересно: он когда-нибудь вообще отдыхает?

— Ученых я отправил по домам, — сказал я, — но у меня есть подозрение, что ноги у многих покушений растут именно оттуда. И думаю, не обязательно слушать весь тот бред, который несли наши гении, — достав из кармана сложенный листок, я развернул его. — Вот здесь выборка по журналу дежурств на КПП, в какие дни приезжали сотрудники международного отдела ЦК. Достаточно будет внимательно прослушать только беседы, которые велись в те дни. Хотя сомневаюсь, что мы услышим что-то действительно важное.

— Почему же, позвольте поинтересоваться? — удивился Удилов.

— Наверняка они уже давно пронюхали, в каких помещениях установлены микрофоны. Недаром иногда их посиделки проводятся в местах, не слишком похожих на конференц-залы. Кроме того, наши коллеги уже давно бы взяли всех, кто ведет антигосударственные разговоры. А, поверьте мне, такие там точно имеются.

— Сейчас распоряжусь, чтобы поменяли прослушку в доме, который занимают ученые, — Удилов подошел к телефону, снял трубку и набрал номер. — Саню и Данилу в Завидово. Срочно!

— Кто такие? — спросил Рябенко.

— Из молодых да ранних, — ответил Вадим Николаевич. — Мне нравится их непредвзятый взгляд на мир, хотя с субординацией у них совсем плохо. Но — сами увидите.

— Это ваши люди и ваша работа, — пожал плечами Рябенко. — А ты, Володя, пока сильно не увлекайся теорией заговора. Лучше сосредоточься пока на том, чтобы мимо Леонида Ильича даже муха не пролетела без твоего ведома.

Рябенко подошел ко мне, похлопал по плечу и добавил:

— Я на тебя надеюсь, Володя.

— Не подведу, Александр Яковлевич, честное пионерское! — широко улыбнувшись, пообещал я.

— Иди уже, пионер, приступай к выполнению, — отмахнулся от моих шуток генерал.

Я попрощался и вышел. Направился сразу к Леониду Ильичу.

— А, Володечка, здравствуй! — поприветствовал меня Брежнев. — Ну что, сегодня отдохнем, высплюсь хоть, а завтра встретим гостей. Правда, сюда приедут не все, посетившие нашу страну. Да и, честно говоря, многие первые лица государств не приехали. Но я даже немножко рад, что здесь не Фидель Кастро, а Рауль. Он всегда в заграничные поездки отправляется с женой. Вильма в прошлый раз уделала меня на охоте, хочу взять реванш.

— У вас это обязательно получится, Леонид Ильич!

— Вряд ли, — Генсек невесело хмыкнул. — Вильма Эспин известная охотница. В партизанском отряде снайпером была. Без труда попадает с десяти шагов из пистолета в копейку. Так что проиграть ей не позор. Но я все-таки постараюсь «перестрелять» ее.

Рауль Кастро и его супруга были немногими из тех, чья страсть к охоте превосходила брежневскую. Пожалуй, так же, как Леонид Ильич, охоту любил еще Иосип Броз Тито. Но на праздновании шестидесятилетия его не было — обострились старые болезни, которые через два с небольшим года сведут его в могилу.

Ужин прошел весело. Леонид Ильич шутил, рассказывал анекдоты. Серьезные политические темы за столом старательно обходили. Черненко морщился, но мужественно сидел за столом, хотя думал только о том, как бы побыстрее добраться до постели. С его здоровьем поездка в Завидово была практически подвигом. И, тем не менее, Константин Устинович старался не пропускать ни одной охоты.

Больше всего из присутствующих за столом меня занимал Бобков. Он слишком часто смеялся, не вовремя отвечал на вопросы, выглядел нервным и рассеянным. Моя проблема была в том, что сидел он достаточно далеко, окруженный другими людьми, и никак не получалось сфокусироваться именно на его мыслях. Слишком много посторонних «голосов» перебивали «волну Бобкова», на которую я безуспешно пытался настроиться. Но кое-что поймать все-таки получилось. И заодно понял, что причина моей неудачи не только в большом количестве посторонних людей и расстоянии между нами. Просто Бобков намеренно старался ни о чем лишнем не думать, очистил свои мысли, сосредоточившись на какой-то одной цели. Как невротик, пытающийся успокоиться. Или наоборот, как профессиональный спортсмен, готовящийся к старту. И в голове у такого спортсмена пусто, а все внимание сконцентрировано на одном: когда прозвучит хлопок стартового пистолета.

Цинев и Цвигун затеяли шуточную перепалку, вспоминая прошлые охотничьи «подвиги».

— Семен Кузьмич, да из тебя охотник еще тот, — смеялся Цинев. — Помнишь, как ты следопыта из себя изображал?

Брежнев расхохотался.

— Иваныч, наш главный егерь, до сих пор вспоминает тот случай, — произнес он сквозь смех. — Семен решил показать, как зверя по следам выслеживать. Я до сих пор смеюсь, как ты тогда изображал из себя эдакого Дерсу Узала. Вот ветка сломана, вот трава примята…

— И что, выследил? — поинтересовался Громыко, который не присутствовал на той охоте и об этой комичной ситуации слышал впервые.

— Ты не поверишь, выследил! Солдатика, который, не к столу сказано, по нужде в кустах присел! — со смехом ответил ему Цинев.

За столом дружно рассмеялись.

Ночь я провел с Удиловым и его ребятами в доме, который занимали ученые. Молодые лейтенанты, призванные из Новосибирского университета, до полуночи разбирались с новыми прослушивающими устройствами, пока мы с Вадимом Николаевичем слушали уже имевшиеся записи. Как и предполагалось, ничего серьезного на них не нашлось.

— Я не знаю, кто здесь раньше устанавливал прослушивающую аппаратуру, — сказал один из лейтенантов, Данила, — но руки бы ему оторвать не помешало!

— Что такое? — спросил Удилов.

— Часть микрофонов установлена в таких местах, что там в принципе ничего толком не расслышишь. Кроме того, оставлено немало слепых зон. И если я правильно понимаю, то наши персонажи знали, где эти слепые зоны. Саша сейчас там работает. Установим все как надо.

— Молодцы, ребята, — коротко похвалил Удилов.

— Я понимаю, что здесь работали люди старой закалки и представление о технике у них еще на уровне пятидесятых годов, — не успокоившись, продолжал лейтенант. — А скоро уже восьмидесятые! Прогресс не стоит на месте. Появилось огромное количество новинок — и у нас, и у нашего потенциального противника. В таком стратегическом месте аппаратура должна быть самой совершенной.

— Все это прекрасно, Даниил. И я вам с Сашей дал карт-бланш. Так что можете ни в чем себе не отказывать, — Удилов улыбнулся и, когда ободренный похвалой лейтенант вышел за дверь, сказал мне:

— Эх, когда-то и мы были такими же молодыми, восторженными… Думали, что все нам по плечу, горы свернем и поставим новые. А потом получили пару раз по шапке, мол, не высовывайся — и слегка притихли… Кстати, давно заметил, насколько верны народные поговорки. Вот к примеру: «Ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак» — это высказывание применимо к любой сфере деятельности.

— И к нашей? — усомнился я.

— К нашей особенно, к моему большому прискорбию. — Удилов нахмурился. — Вспомните хотя бы Федорчука? Такого самодурства от председателя КГБ республики, казалось бы, невозможно ожидать. Но нет, всякое бывает… Ладно, пойдемте отдыхать. Еще не известно, как начнется утро.

Глава 18

Утро началось с жизнерадостного женского смеха.

— Компаньерос!!! — влетевшая в фойе женщина раскинула руки так, будто хотела обнять всех присутствующих сразу. — Buenos días!!!

Она будто полыхала силой, молодостью, энергией и хорошим настроением. Улыбка делала ее лицо совсем молодым, девчоночьим. Глядя на нее, не замечаешь возраста, прожитых лет, жизненного опыта. Только улыбка, только счастье и жизнерадостность, бьющие через край.

Рауль Кастро на ее фоне совсем терялся. Блеклый и незаметный, он смотрел на супругу с тем же слепым обожанием, с каким сейчас на нее смотрели все присутствующие в холле.

Вильма Эспин вихрем пронеслась в свою комнату, по пути каким-то невероятным образом успев переброситься хотя бы парой слов с каждым, кто встретился на пути. При этом она совершенно не обращала внимания на то, что ее кубинский испанский не понимают.

Последующая охота, как я и предполагал, тоже была яркой.

Вильма и Брежнев снова устроили соревнование, и снова Вильма победила. Остальных добыча особо не интересовала, все изрядно устали после двух дней заседания. Большинство гостей остались отсыпаться в Завидовском комплексе.

На следующий день состоялся банкет, хотя, уместнее будет назвать его товарищеским застольем. Стол накрыли в банкетном зале, и блюда были разнообразными. Горками лежали на блюдах фрукты, мясные нарезки стояли в окружении салатов, на подносах красовалась свежеприготовленная после охоты дичь. Вокруг большого стола, за которым, впрочем, долго не сидели, стояли столики поменьше — со спиртными напитками, соками и минеральной водой.

Очень скоро гости разбились на компании и беседовали — каждый о своем. Все это время я не отходил от Леонида Ильича. По мере возможности читал мысли всех, кто оказывался неподалеку.

Громыко только внешне старался выглядеть улыбчивым и доброжелательным. В его голове постоянно крутились схемы расстановки сил в Политбюро, в руководстве, при голосовании в Совете Безопасности ООН. Схемы, схемы, схемы…

Цвигун тоже мыслил схемами, но, в отличии от Громыко, в другом направлении — о том, кого и как задвинуть, кого вообще убрать с должности. Но к окончанию ужина расслабился и размышлял о своей молодой любовнице.

Цинев с удовольствием спорил с Раулем Кастро. А Леонид Ильич любовался супругой кубинского гостя. «И ведь никогда не подумаешь, что эта женщина — мать четверых детей. Девчонка, да и только!» — восхищался он.

Удилов по прежнему был закрыт для меня, его мысли неслись с такой скоростью, что прочесть их я не успевал.

А вот мысли находившегося уже не столь далеко Бобкова наконец-то стали более ясными. И они меня всерьез насторожили. Он думал обо мне со злобой, даже, пожалуй, с ненавистью. И не только обо мне, конечно же.

«Уроды криворукие. Все самому приходится делать!» — мелькнуло у него в голове и Бобков, широко улыбнувшись, громко сказал:

— Давайте выпьем, товарищи! Шампанское уже налито, а кто хочет покрепче — подходите, вот столик с крепкими напитками. Особенно рекомендую ром, который привезли наши кубинские товарищи!

Гости задвигались, послышался смех, зазвенели бокалы.

— А теперь, дорогие товарищи, давайте выпьем за нашего гостеприимного хозяина, за его щедрый стол и радушие! — продолжил Филипп Денисович, — а также за нашу прекрасную страну, которая под мудрым руководством Леонида Ильича процветает и будет процветать!

И он протянул Брежневу бокал шампанского.

Меня будто кольнуло! Не раздумывая, я перехватил руку Бобкова. Не так сильно, чтобы расплескать содержимое и привлечь всеобщее внимание, но достаточно, чтобы не позволить ему передать бокал Генсеку.

— Тостующий пьет до дна из своего бокала! — выкрикнул Фабиан Эскаланте, смеясь. Но взгляд, который он на меня бросил, сказал о многом. «Браво, компаньеро Владимиро!», — подумал кубинский безопасник.

Бобков побледнел, с ненавистью взглянув на меня.

«Вот и все… Умру под музыку… Если уж проиграть, то проиграть красиво», — подумал он и выпил шампанское, предназначенное для Генсека.

«На миру и смерть красна»… — пронеслось в голове Бобкова.

Опустошив бокал, он бросил его на пол, брызнула хрустальная крошка.

— Красиво… — с кривой усмешкой произнес Филипп Денисович. Потом вдруг побледнел, скривился, схватившись за сердце.

Он открыл рот, стараясь вдохнуть побольше воздуха, пошатнулся. Во взгляде появилась растерянность.

— Филипп Денисович, — я подхватил его под руку. — Вызвать врача? Или давайте провожу вас до стационара.

— Уйди, сволочь, ты меня охотней на тот свет бы провожал, — просипел Бобков, пытаясь отмахнуться от меня.

Но выдернуть руку не хватило сил. Ноги его тоже ослабли и подгибались в коленях. Я крепко держал его, не давая упасть, с другой стороны подскочил Фабиан Эскалада. Мы вывели шатающегося Бобкова из банкетного зала. Со стороны казалось, ничего необычного. Ну перебрал немного человек — с кем не бывает. Лицо Бобкова слегка оплыло, взгляд блуждал. Он действительно сейчас выглядел как пьяный. Хотя я точно знал, весь вечер наблюдая за ним, что из спиртного он употребил только тот роковой бокал шампанского.

К нам присоединился Вольф, но я Маркуса заметил, только когда сдали генерал-лейтенанта с рук на руки врачам. Он помог стащить с генерала пиджак, ослабил узел галстука и расстегнул воротник рубашки. Я прошел к окну и открыл его, впуская в жарко натопленное помещение холодный воздух.

— Тонометр, быстро! — распорядился врач, дежуривший в главном здании комплекса. Он воткнул стетоскоп в уши, пока медсестра надевала на руку синюю надувную манжету.

— Ничего себе! Двести тридцать на сто шестьдесят! Магния сульфат, быстро! — скомандовал он и сунул таблетку нитроглицерина Бобкову в рот. Медсестра подала шприц, врач стукнул по шприцу ногтем и немного лекарства брызнуло из иглы. Осторожно ввел иглу Бобкову под кожу и поставил укол. — Гипертонический криз…

Мы помогли переложить Филиппа Денисовича с кушетки на каталку. Я окликнул оперативников с поста. Двое тут же подошли к двери медпункта.

— Глаз с него не спускать! — приказал я. — За все посещения отвечаете только передо мной. Никого не впускать, врачей проверять, чтобы ни одного постороннего в белом халате не проскочило!

— Как⁈ — просипел Бобков прежде, чем опера из охраны собрались везти его в поликлинику.

— А действительно, как⁈ — я был удивлен не меньше Бобкова. Ведь действительно казалось уже, что генерал-лейтенант выпьет яд — и упадет замертво.

— Как это у вас говорится? Ловкость рук и никакого мошенства! — Эскаланте рассмеялся, вытянул руку и раскрыл ладонь, до этого сжатую в кулак.

Маркус тут же положил на нее небольшую пробирку с жидкостью.

— Пока ты, Владимир, был занят вчера разговором с Бобковым, мы обыскали его комнату, — сообщил Маркус. — И, найдя интересное, подменили средство на безобидное. Оригинал, разумеется, на экспертизе. Не стоит благодарности, это наш долг!

— Ребята, я ваш должник! — с уважением произнес я.

— Не понимаю только, почему ему плохо стало? — нахмурился Вольф. — Он выпил обычный физраствор, травиться было нечем.

— Психосоматику никто не отменял, — пожал я плечами. — Что здесь удивительного? Человек приготовился умереть, за какие-то полминуты простился с жизнью… Такой стресс кого угодно с ног свалит.

— Да, он не есть молодой, — покачал головой Вольф. — Играть в такие игры, не имея здоровья, это очень большая глупость и риск.

— Он не играл, — возразил я. — И на риск шел осознанно, был готов умереть. Хоть и оказался врагом, предателем, но уйти хотел благородно и без страха, как и подобает офицеру. Хорошо, что благодаря вам он остался жив.

— С допросом такого «пациента» будет непросто…

— Ничего, думаю, справимся. Отследим его связи и контакты, будем распутывать этот клубок. Еще раз спасибо вам, друзья.

Я пожал руки соратникам, Фабиан и Маркус вернулись в зал. С поста позвонил в комнату отдыха и вызвал трех сотрудников.

— Один остается здесь, не стоит оголять пост. Оставшиеся двое меняют постовых оперов в стационаре. Меняйтесь каждые два часа. Не спускать глаз с Филиппа Денисовича. Вход только врачу, медсестре и только под вашим присмотром, — отдал им распоряжения.

Вернувшись в зал к гостям, подошел к Леониду Ильичу.

— Что там с Филиппом? — в голосе Брежнева звучали тревога и беспокойство.

— Гипертонический криз. Но уже все в порядке, — постарался я успокоить Генсека. — Врачи сделали укол, сейчас доставят в больницу.

— Эх, сдаем позиции… — вздохнул Брежнев печально, — один за другим уходит старая гвардия.

Я бы эту «старую гвардию» сам «ушел», по крайней мере половину из них. Но Леониду Ильичу ничего не сказал. Поискал глазами Удилова. Тот стоял возле второго выхода из зала, и, кажется, тоже искал меня. Заметив, кивнул и поманил рукой, приглашая пойти за ним. Но в этот момент к Удилову приблизился Громыко и завел с ним какой-то разговор. Когда я подошел к ним, Андрей Андреевич говорил о чем-то незначительном, придерживая Вадима Николаевича за руку.

— Андрей Андреевич, мне надо идти! Я прошу прощения, но вынужден вас покинуть, — попытался тактично отвязаться от него Удилов.

— Подождите, Вадим Николаевич, я давно хочу вас спросить, как поставлена контрразведывательная работа вокруг наших представительств?

— Андрей Андреевич, это, во-первых, очень обширная тема — коротко не рассказать. А, во-вторых, я занимаюсь этим только косвенно. Есть ряд заместителей, а также специальный отдел в Первом главном управлении, который тесно контактирует с людьми в вашем министерстве. Вам лучше поговорить с ними. Или давайте проведем совместное заседание, но после праздников. А сейчас, к сожалению, работы очень много.

Я насторожился, «просканировав» мысли Громыко. Но в его голове не нашлось ничего криминального. Ему действительно просто хотелось поболтать. Обычно он не пил, но сегодня был слегка под градусом.

Наконец, Удилову удалось переключить внимание подвыпившего Громыко на Вильму, которая подлетела к нам, цокая каблучками.

— Андрей, нам нужно поговорить. Есть ряд вопросов по нашему взаимодействию. Проводите меня к Раулю?

Она сменила охотничий костюм на вечернее платье и теперь была просто неотразима. Громыко расцвел и галантно предложил ей руку.

Тут же от группы беседующих политиков отделился Рауль Кастро и пошел к ним навстречу. Он взял супругу под другую руку и вся троица направились к отдельным столикам.

— А теперь расскажите по-порядку все, что случилось с Бобковым, и что сделали Вольф с Эскаланте? — выходя в фойе, на ходу спросил меня Удилов. Я шел рядом и кратко обрисовал ему ситуацию.

— Пойдем побеседуем с ним, пока не отошел от потрясения, — предложил Удилов. — А то, пока будем медлить, еще кто-нибудь отравит по-настоящему. Или сам попытается совершить самоубийство — в его стиле такой поступок.

— Я приставил к Филиппу Денисовичу охрану. Надеюсь, не проглядят, если что-то пойдет не так.

— На охрану надейся, но и сам не плошай, — хмыкнул Удилов. — В общем, пойдемте, побеседуем.

Мы вышли из главного здания, спустились с крыльца, и быстрым шагом направились к небольшому двухэтажному зданию больницы. Она находилась тут же, за гостевым домом, в котором жили ученые.

Удилов быстро прошел мимо сестринского поста в палату, возле дверей которой сидели на стульях два оперативника.

И все-таки мы не успели — случилось худшее. Бобков полулежал на полу, прислонившись головой к батарее. Длинная трубка от капельницы плотной петлей сжимала его шею. Другой конец был привязан к батарее.

Я кинулся к нему, принялся освобождать шею от удавки.

— Врача! Быстро! — закричал в коридор Вадим Николаевич.

Я ослабил петлю и аккуратно снял ее через голову Бобкова, второй конец остался болтаться на батарее. Приложил пальцы к шее — пульс не прощупывался.

Влетели врачи, тут же начались реанимационные действия…

— Бесполезно и уже бессмысленно. Даже если откачают, вряд ли он сможет говорить, — недовольно поморщился Удилов. — Останется овощем до конца дней. Если вообще откачают…

— Пока есть надежда, мы обязаны использовать каждый шанс, — расслышав комментарий Удилова, бросил в нашу сторону один из реаниматоров.

— Доложите о результатах мне лично, — распорядился Удилов. — И если будет утечка информации, вы у меня всей больницей даже дворниками не устроитесь, — зловеще пообещал он.

Мы вышли из палаты в коридор.

— Вы двое, — обратился Удилов к двоим проштрафившимся охранникам. Его холодный спокойный тон пугал оперативников, пожалуй, даже больше, чем если бы Удилов орал на них. — Как вам было приказано нести охрану?

— Не спускать с него глаз, — промямлил один из оперативников.

— Так что непонятного в словах «Не спускать глаз»? Что, я спрашиваю, непонятного?

— Мы думали, охранять от внешних воздействий… — попытался оправдаться второй опер, тот, что повыше. — Не пропускать посетителей и все такое…

— Мы ж не думали, что он решит с собой покончить… — добавил тот, что ниже ростом и плотнее.

— Вам разве сказали думать? Вы должны были выполнять приказ! А теперь пошли вон отсюда. Пишите объяснительные.

Вжав головы в плечи, оба оперативника поспешно удалились.

— Вот же дебилы… — я вздохнул, глядя вслед удаляющимся горе-охранникам. Теперь наверняка будут уволены из комитета. Но что поделать, виноват — отвечай.

— И что теперь делать будем? — впервые попросил моего совета Вадим Николаевич, когда мы с ним вышли из здания больницы на улицу.

— Что делать? Цвигуну докладывать. ЧП как-то приглушать, пока здесь зарубежные гости. Я сейчас доложу Рябенко.

— Лучше сообщить сразу всем. Обсудим ситуацию и решим, что дальше делать. Так что я к Цвигуну, а вы пригласите Рябенко и Цинева. Присутствие последнего не обязательно, но желательно — в первую очередь из-за его влияния на Леонида Ильича.

В банкетном зале по-прежнему играла музыка, веселились гости, велись разговоры. Я подошел к Рябенко, между делом отметив, что Солдатов и Григорьев следуют за Генсеком словно тени. Молодцы, парни, не то, что неумехи, недавно получавшие нагоняй.

— Александр Яковлевич, пройдите, пожалуйста, в ваш кабинет, — негромко попросил я.

Бросив на меня обеспокоенный взгляд, генерал Рябенко молча кивнул. Я направился к Циневу. Краем глаза заметил, как Удилов разговаривает с Цвигуном. Цинев это тоже заметил, нахмурился.

— Пойдем, — он кивнул мне и, не дожидаясь приглашения, первым направился к выходу из зала.

В кабинете, который в Завидово обычно занимал Рябенко, как начальник охраны Генерального секретаря, было тихо. Когда мы с Циневым вошли, Удилов обвел присутствующих долгим взглядом и тихо произнес:

— Товарищи, у нас ЧП.

Рябенко после этих слов вспомнил мой давний анекдот про Андропова, но тут же одернул себя, подумав: «Не к ночи помянутый!»…

Кабинетик был не очень большой, но пять человек в нем, конечно, разместились без труда. Правда, было такое ощущение, что мы заняли все свободное пространство. Причем создавалось это ощущение в первую очередь за счет Цвигуна. Большой и грузный председатель КГБ ходил из угла в угол, садился и тут же вставал, будто не мог найти себе места.

— Нет, ну как, как это могло вообще случиться⁈ Мой заместитель, человек, проверенный годами службы! У меня в голове не укладывается! — громко возмущался Цвигун. — Кто за этим стоит? Может быть, его завербовали американцы?

— Тогда враг проник на самый высокий уровень, и если ваше предположение верно, то американский шпион может сейчас находиться даже в этой комнате, — подал голос Удилов. — Но это не так.

— А как? Как, я вас спрашиваю⁈ — вопил Цвигун, потрясая в воздухе кулаками. — Почему вы не даете мне никакой информации? Почему действуете за моей спиной⁈

Он остановился перед Вадимом Николаевичем и в упор посмотрел на него.

— А если бы не было Владимира Тимофеевича? У нас бы сейчас, накануне шестидесятилетия революции, могла случиться смерть Генерального секретаря ЦК КПСС! Как вы себе это представляете⁈

— Семен Кузьмич, да не мельтеши ты уже, — спокойно произнес Цинев, пытаясь утихомирить разбушевавшегося Цвигуна. — Мало ли что там могло быть! Обсуждать надо то, что имеем, и что дальше делать. Я бы сейчас не рекомендовал выносить информацию из этой комнаты. Леониду Ильичу следует доложить, но уже после парада. И когда гости разъедутся.

— Согласен, — Удилов кивнул. — Сейчас официальная версия: гипертонический криз. Резкое повышение давления спровоцировало инсульт. Вполне правдоподобная версия.

В дверь постучали.

— Войдите! — рявкнул Цвигун.

Вошел врач — высокий, белокурый мужчина скандинавской внешности. Он посмотрел на нас уставшими голубыми глазами и доложил:

— Реанимационные действия прошли успешно, но пациент в себя не пришел. Находится в коматозном состоянии. Будем собирать консилиум, а сейчас вызываем реанимобиль и перевозим в Кремлевскую больницу.

— Хорошо. Работайте. Если будут сложности, обращайтесь сразу ко мне, — распорядился Цвигун.

— И, главное, никаких утечек информации, — мягко попросил Удилов, но мягкость его голоса никак не вязалась с жестким взглядом, которым он проводил врача. Когда тот вышел, Удилов встал, прошел к столу Рябенко и налил в стакан воды из графина. Медленно, по глотку, выпил, поставил стакан на место и, нагнувшись к Рябенко, попросил:

— Александр Яковлевич, вы можете устроить так, чтобы пища на столе Леонида Ильича постоянно и тщательно проверялась?

— Это стандартная процедура, — ответил Рябенко. — Но нужно брать пример с наших кубинских товарищей. Передвижная токсикологическая лаборатория нам бы точно не помешала.

— Решим в ближайшее время, — кивнул Цвигун. — Пока Фабиан Эскаланте здесь, думаю, он не откажется поделиться опытом.

— Товарищи, у нас нет времени на долгие совещания, пора вернуться в зал, — Рябенко посмотрел на часы.

— Вы правы, нужно возвращаться к гостям, — согласился Цвигун.

Он первым прошел к двери, за ним вышли Цинев и Рябенко. Мы с Удиловым переглянулись.

— Говорите уже, — он усмехнулся. — Вижу ведь, что вопрос на языке вертится.

— Вадим Николаевич, что такое «Сынаши»? Псевдоним или оперативная кличка? Может вы слышали, чтоб кого-то так называли? — задал я вопрос, ответ на который предполагал, но не был в нем уверен.

Глава 19

Если мои предположения подтвердятся, то ноги всех покушений действительно растут из одного места. Существует большая группа недовольных, хотя это не удивительно — недовольные всегда были, есть и будут, невозможно угодить всем. Проблема не в их наличии, а в том, кто использует чужое недовольство в собственных интересах. Так кто такой этот «Сынаши»?

— Ну, во-первых, это общее название детей высокопоставленных руководителей. А во-вторых, это детское прозвище Толика. Сына Громыко. Есть на него что-то конкретное? — бровь Удилова вопросительно изогнулась.

— Пока нет. Но, думаю, что после прослушки завидовских сидельцев появится. Я проверил журнал посещений — Анатолий Громыко тут частый гость. При этом в главный дом обычно не заходит, а приезжает исключительно к ним. Но, сами понимаете, без доказательств мои слова будут просто пустым сотрясанием воздуха.

— Что ж, подождем, — Удилов встал, хлопнул меня по плечу дружеским жестом. — Пойдемте в зал. Действительно, что-то мы долго отсутствуем. Могут пойти ненужные разговоры.

— Я все-таки еще немного задержусь, если позволите. Выйду на воздух.

Удилов не возражал и мы пока с ним расстались.

На улице было тихо, светло и так чисто, что я не сдержал восторженного вздоха. Все-таки свежевыпавший снег таит в себе что-то волшебное.

— Люблю русскую зиму, — услышал я голос Вильмы Эспин и оглянулся.

Вильма стояла недалеко от крыльца с сигаретой в руке. Она поднесла фильтр к губам, сделала затяжку и медленно выпустила струю дыма. Шубка, накинутая на плечи, была расстегнута, снег падал на черную ткань вечернего платья, мерцая мелкими искрами.

— Хотите сигарету? — спросила Вильма. — Я слишком много курю, но ничего не могу с этим сделать. Мне нравится курить, — она улыбнулась.

— Нет, спасибо, — я отказался. — Пойдемте, провожу вас в зал.

— Не надо. Я еще немного постою. Когда мне еще придется увидеть снежную русскую зиму?

Супруга Рауля Кастро улыбнулась и на прощание помахала мне рукой, в которой держала сигарету. Дым сплелся зигзагом и растаял в воздухе….

Остаток вечера прошел спокойно. Гости разговаривали, пили, ели, и даже не подозревали о тех событиях, что волновали руководство КГБ, министра МВД и меня самого.

Рано утром вернулись в Москву. В тот день я еще отстоял рядом с Леонидом Ильичем на параде. А потом помогал с проводами гостей. Устал страшно, но до дома добрался только ближе к полуночи.

Включил в прихожей свет, с улыбкой посмотрел на разноцветные шарики, которыми Света и девочки украсили квартиру. Несколько шаров лежало на полу. Поднял один и подбросил. Шарик взлетел, упал на вешалку и, наткнувшись на острый край, лопнул. Звук был резкий, но еще резче прозвучали слова вышедшей из спальни в коридор супруги:

— Шарик лопнул… Прямо, как наш брак…

Светлана стояла в дверях, прислонившись к косяку, хмурая и несчастная.

— Свет, не говори глупостей! — я уже еле стоял на ногах от усталости, и дома хотелось просто отдохнуть. Вот совершенно не готов был сейчас выслушивать претензии и заниматься психотерапией с женой. — С браком все в порядке. Вопрос лишь в том, любишь ты меня или нет?

— Люблю, — помедлив пару секунд, все-таки твердо сказала Светлана. — Но я ведь и правда, как жена моряка. Никогда не знаю, вернешься ли ты домой. Жив ты или уже умер. Ладно, это я так… Сегодня с девочками надували шарики и я вспоминала, как раньше делали это вместе. Пойдем, кормить тебя буду.

— Я не голоден, — отказался я от предложения. — Давай лучше спать. Завтра выходной — буду валяться в кровати, пока мне не станет стыдно. Ты будешь валяться рядом со мной, и мы будем бессовестно лениться и целоваться, забыв обо всем.

Светлана наконец-то растаяла и улыбнулась. Но все-таки не удержалась от сарказма, продолжив мои фантазии:

— … и тут вдруг зазвонит телефон, тебя потребуют на работу, потому что небо на землю рухнуло и надо кого-нибудь спасать!

— Значит, будем целоваться сегодня!

Я сгреб жену и, игнорируя ее шутливые протесты, понес в спальню.

Конечно, по поводу утра я погорячился, никогда не спал долго, как все жаворонки просыпаясь с рассветом. Света еще спала, а я уже сделал зарядку, принял душ, побрился. И как только собрался начать готовить завтрак…

Конечно же, зазвонил телефон.

Я выскочил в коридор и снял трубку.

— Владимир Тимофеевич, — услышал в трубке голос Сухорукова. — Сегодня в двенадцать сдаете экзамены, не забыли?

Хм… Да уж, вот вам и выходной…

Положил трубку, покачал головой, проклиная свою забывчивость. А ведь снова обещал жене побыть сегодня с ней, но ее вариант истории про неожиданный телефонный звонок победил. И ничего не поделать, не могу же я пропустить экзамен.

Пока пил утренний кофе, вспоминал странный сон, который приснился мне сегодня ночью.

Сны мне теперь снились редко, но они всегда были интересные и яркие. Сначала, когда только попал сюда, в семидесятые, я видел сны, скорее уместные для Владимира Гуляева. Снились сверкающие ночной рекламой московские улицы, километровые пробки на дорогах, витрины бутиков. Как-то раз приснилось, что я ел пиццу в пиццерии…

Сны Владимира Медведева были другими. В его снах было много Брежнева. Еще много тещи — когда сон был неприятным. Часто снились рабочие моменты, поездки с Леонидом Ильичом, присутствие на официальных встречах.

Раньше я их различал — вот сон Гуляева, а вот сон Медведева. Потом они стали путаться, совмещаться. К примеру, как-то приснилось, что Леонид Ильич и я сидим вместе в суши-баре. Во сне я удивлялся тому, как Леонид Ильич ловко, практически виртуозно, орудует палочками… Или еще такой же «смешанный» сон: мы с Андроповым будто бы слушаем выступление Путина по телевизору и Андропов комментирует, называя меня Медведевым.

Сегодня приснилась госдача в Заречье. Суббота, но Леонид Ильич работает, что-то диктует. Александров-Агентов рядом, стучит на машинке. Зачем-то здесь же сидит в кресле Галина и потягивает коньяк из большого фужера, совершенно не стесняясь отца. Я прохожу мимо них и выхожу на балкон для курящих. Вижу там интересную компанию — Бобков, Гвишиани и кто-то третий. Но как это часто бывает во сне, рассмотреть этого третьего никак не получается. Лицо размыто. Меня охватывает жгучее любопытство — так сильно хочется узнать человека. И в то же время досада от понимания, что знаю его, но не могу вспомнить.

Троица что-то обсуждает вполголоса. До меня долетают обрывки фраз:

— … полетит правительственным бортом… шеф-пилот Бугаев…

— … а подменить возможно?..

— … Бугаев опытный пилот и досмотр…

— … а если в Аддис-Абебе? Или в Найроби заменим…

— … попробуем…

— … подписание соглашений и Киссинджер будет присутствовать…

— … Найроби или Дар эс-Саламе?.. — это уточняет Гвишиани, с характерным грузинским акцентом.

— В Найроби, — отвечает ему третий собеседник молодым сочным голосом.

Бобков резко оборачивается, замечает меня.

— Владимир Тимофеевич! Вы что подслушиваете? Подслушивать нехорошо. У нас тут государственные дела решаются.

А сам сверлит меня злым взглядом.

— Я ничего не слышал. А если и слышал, то уже забыл, — отвечаю ему во сне.

— Ну вот и хорошо. Вот и правильно, — уже ласково воркует Бобков. — Вот и отлично…

Картинка сна изменилась. То же дежурство, вечер. Звонок и рыдания в трубку. Женский голос, очень похожий на голос тёщи.

— Володя, скорее! Свете совсем плохо. Вызвали скорую. А эти коновалы хотят увезти в районную больницу. Говорю, мол, прикреплены же к Кремлевке. Смеется еще, гад. Сейчас ему трубку дам.

Голос в трубке молодой и нахальный. Как-то даже не верится, что говорит врач.

— Что вы гражданин нам лапшу на уши вешаете. В какую Кремлёвку? Сейчас отвезем в районную. Некогда нам разбираться с каждым вызовом. Вы скорую помощь с такси не перепутали?.. У нас этих вызовов знаешь сколько? И вызывают, вызывают…

— Я сейчас приеду, — отвечаю во сне, чувствуя, как меня охватывает сильнейшее беспокойство. — И разберемся куда госпитализировать.

— Приедешь? Ну, приезжай, приезжай. Только у нас десять минут времени, не больше. Не успеешь — увезём в железнодорожную, в районную.

Вылетел из дежурки. Бросился к машине. Крикнул на бегу помощнику:

— Со женой плохо… Я сейчас смотаюсь на часок в Москву и потом вернусь.

Дальше я уже еду в своей «копейке». Пустынное шоссе. Резкий свет встречных фар. Жму на тормоза. Тормозов нет. Руль не слушается…

Удар и темнота…

Сон был настолько реалистичным, что я будто сам был там, присутствовал и ощущал. То, что я видел момент смерти настоящего Медведева, я даже не сомневался. Стало понятно, как его выманили из Заречья в рабочее время. Воспользовались его любовью к жене и беспокойством за ее здоровье. Тормоза испортили заранее — об этом позаботилась Коровякова, я тогда, сразу после аварии, прочел ее мысли. Причина для устранения Медведева — он слышал разговор Бобкова с Гвишиани и с тем третьим. Настоящий Медведев выяснил бы все, но я — не он, и эта беседа почему-то ушла в подсознание, не всплыла в памяти. Может быть из-за того, что состоялась буквально перед самой его смертью?

Этот сон настолько сильно меня встревожил, что я решил разузнать некоторые подробности как можно быстрее. До полудня, до экзамена, пока еще много времени, успею…

Я вызвал Николая, и пока он ехал, надел белую рубашку и галстук. Выбрал неброский, серый в мелкую клетку. Завтракать не стал, тихо оделся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

— Куда сейчас? — спросил лейтенант и не сдержал зевок. — Прошу прощения, — тут же извинился он, подумав о своей подруге из придорожной столовой. Я попытался вспомнить, как зовут ту девочку. Нина? Зина? Хотя, какая разница…

— Коля, ты, пожалуйста, не забывай, что рабочий день у тебя ненормированный, и понадобиться ты мне можешь в любое время суток. И даже, если я рассчитывал на выходной — это тоже ничего для тебя не значит, ты должен быть, как пионер, всегда готов. Поэтому планируй свою личную жизнь так, чтобы она не мешала выполнению служебных обязанностей, — я произнес это и тут же поймал себя на мысли, что становлюсь занудой. Такой «начальственный» тон раньше мне был не свойственен. Что ж, положение обязывает.

Лейтенант Коля насупился, и до Заречья не произнес больше ни слова. Но мысли его вертелись по-прежнему вокруг подружки: «А может мне и вправду жениться на ней? Действительно, по свиданиям бегать времени нет, а так всегда будет дома, под боком…».

Эх, знал бы он, что даже «дома, под боком» не гарантирует нормальных семейных отношений при нашей-то работе.

В Заречье, как всегда в выходные, было очень тихо. Недавно выпал легкий снежок. На садовой дорожке я заметил следы троих человек. Видимо, Леонид Ильич вышел на пробежку с телохранителями.

— А где Леонид Ильич? — спросил у дежурного прапорщика.

— На пробежке, — подтвердил мою догадку прапорщик. — Сейчас помощники подъехали. Готовятся к работе. Да, Юрий с семьёй в гостях. Там Александр Яковлевич, он вам всё разъяснит.

Я посмотрел на часы — восемь утра.

По сложившейся традиции после парада в честь седьмого ноября Леонид Ильич до десятого ноября отдыхал. Никого практически не принимал, и все это знали. В эти дни Брежнева старались не беспокоить. Даже Рябенко брал выходные в эти дни, оставляя Леонида Ильича на попечении своих заместителей. Но сегодня он пренебрег этим правилом, и я был рад такому обстоятельству. У меня имелись к нему вопросы.

Поднялся в рабочий кабинет Рябенко. Он как раз был там и разговаривал по телефону.

Махнул мне рукой — присаживайся! Когда закончил говорить, положил трубку, спросил удивленно:

— Опять не можешь нормально отдохнуть в свой выходной? Ну и с чем пожаловал на этот раз?

— Хотел тут у вас, Александр Яковлевич, кое-что уточнить. Помните аварию летом 1976-го года? Когда тормоза у меня на копейке отказали.

— Ещё бы не помнить! Расследование тогда курировал лично Бобков. И с практически нулевыми результатами. Теперь этот факт действительно представляется уже в несколько ином свете… Поэтому ты и решил посмотреть, что они там нарыли? С учётом последних событий в Завидово?

— Именно так.

— Значит, смотри, как было дело. Как я это помню… Мне позвонил прапорщик — твой помощник Вася, который сейчас в Вилючинске. Дескать, поступил звонок около четырех утра. После этого ты оставил его за старшего, а сам поехал домой. С женой, мол, что-то случилось. Прапорщик, как полагается, сообщил руководителю. То есть мне. С поста на въезде видели, как ты выехал на поворот на Рублевское шоссе, а потом чуть ли не сразу услышали звуки аварии. Немедленно выехала дежурная группа. Они и нашли тебя возле разбитой машины в бессознательном состоянии. Специалисты потом говорили, что ты в рубашке родился. Тормоза не действуют, скорость под сто. От лобового увернулся, но в кювет слетел и перевернулся два раза. Спасло то, что выбросило из салона. Нашли тебя в десяти метрах от машины. Да что я тебе рассказываю — это уже сам все знаешь.

Рябенко замолчал и смотрел на меня, словно ожидая каких-то объяснений.

— А встречная машина? — проигнорировав вопрос в его глазах, уточнил я. — Ее нашли?

— Нет. Автомобиль скрылся с места происшествия. Хотя гаишники его потом еще долго искали.

— Он ведь по встречке гнал? Следы протектора встречной машины сняли? — спросил я, впрочем, сам понимал, что ответ будет отрицательный.

— Не знаю. Может и не сняли… — сконфуженно скривился Рябенко. — Говорю же, Бобков руководил. Но хорошо хоть, что ты живой остался, и это главное.

— Значит, звонок действительно был… — задумчиво произнес я.

Вот и не верь после этого снам. Немало интересного узнал. Еще и разговор тех троих… Интересно, вещее сновидение — это у меня разовое озарение случилось или скоро еще и такие способности добавятся к телепатии? С одной стороны, может быть полезно. А с другой, как бы окончательно не сойти с ума.

— Звонок действительно был, — прокомментировал мою фразу Рябенко. — Но с ним ещё интереснее. У твоих выясняли — ни жена, ни теща не звонили. И вообще ничего не знают — мирно спали. Света твоя помнишь какая прилетела?

— Ещё бы не помнить! Лица на ней не было.

— Вооот! У нас в Заречье разговоры тогда не прослушивались и не записывались. Такое вот упущение технического управления. Это сейчас всё поменялось, и пишут, и слушают все телефоны. А у Бобкова там один опер дотошным оказался, на МГТС пошел. Он и выяснил, что звонок был сделан с телефона-автомата, на переговорном пункте Московского почтамта. Дежурную допросили, она показала, что звонили двое — мужчина и женщина. О чем говорили не знает. Аппаратуры соответствующей нет. На этом все, цепочка прервалась. Пальчики он с трубки естественно откатал, но там столько людей прошло, что… — Александр Яковлевич махнул рукой. — Сам понимаешь…

— Понимаю. Но я спросить не только про аварию хотел. У меня есть несколько вопросов к Андрею Михайловичу. Он здесь?

— Где бы мне еще быть? — в кабинет зашел Александров-Агентов и как раз услышал мой последний вопрос. — Что вас интересует, Владимир Тимофеевич?

— Андрей Михайлович, вспомните, пожалуйста, поездка в Африку у Леонида Ильича в то же время планировалась? Когда авария произошла?

— Я вам точно могу сказать. Пройдемте в секретарскую, я подниму бумаги.

Он оставил генералу Рябенко какие-то документы, с которыми пришел, и вышел, пригласив меня идти вместе с ним. Я попрощался с Александром Яковлевичем, поблагодарив его за информацию, и вышел следом.

В секретарской стучали по клавишам печатных машинок три секретарши. Андрей Михайлович прошел к своему столу, достал журнал и, быстро пролистав, ткнул пальцем в страницу:

— Так, семьдесят шестой год, конец августа… Да. Должен был лететь урегулировать кризис между Сомали и Эфиопией. Ваша авария произошла как раз во время подготовки этой поездки. Но обстоятельства изменились, и вместо Леонида Ильича полетел Подгорный. Наделал дел… — Александров-Агентов нахмурился, — вместо урегулирования, напротив, разжег конфликт. И через год уже знаете, что началось. Два ключевых союзника в Восточной Африке сцепились в абсолютно ненужной, кровопролитной борьбе. Пришлось потом посылать на помощь восемнадцать тысяч кубинцев и две тысячи бойцов из Южного Йемена. Плюс советская военная техника и авиация. Но почему вас интересуют те давние события?

— Ну почему же давние? Война еще идет, — ответил я, подумав, что война между Сомали и Эфиопией закончится только в марте семьдесят восьмого.

— А вот визиты в тот день… — Андрей Михайлович листал записи. — В десять утра Бобков с небольшой справкой о работе с диссидентами, после него Гвишиани… Тут написано: «Вопросы института системного анализа», но на деле клянчил дополнительные ставки и пытался выбить еще одно здание. После него приехал директор института Африки — как раз по подготовке визита Леонида Ильича. Долго был здесь, полтора часа. Но я точно помню, что разговор с Леонидом Ильичом у него был хоть и обстоятельным, но занял не более сорока минут. Дальше встреча с Андреем Андреевичем Громыко. Я еще удивился, почему Громыко не приехал вместе с сыном. Но Анатолий ждал его здесь, в Заречье, и уехали они вместе.

— Спасибо, Андрей Михайлович, вы очень помогли мне! Не буду задерживать, уверен, у вас и без меня дел много.

— Ну что вы, Владимир Тимофеевич, всегда рад помочь, — вежливо ответил помощник Леонида Ильича.

Поблагодарив Александрова-Агентова, я немедленно отправился в школу КГБ. До экзаменов оставалось не так уж много времени, чтоб их! Вот уж точно: век живи, век учись, а умрешь все равно дураком.

Сейчас я знаю, кто инициатор покушений, кто пытается дергать за ниточки, но доказательств и реальных улик против него все еще нет. Два ключевых заговорщика выведены из игры. Гвишиани сидит, и вряд ли он даст показания против сына Громыко. Бобков в коме, и когда придет в себя, если вообще придет, — неизвестно.

Убрать сына Андрея Андреевича Громыко можно разными способами, но лучше все сделать аккуратно. Мне еще предстоит над этим очень серьезно подумать. Хотя сейчас вряд ли будут какие-то активные действия с его стороны. Силовых рычагов после ухода Бобкова у него не осталось.

Экзамены я сдал. Честно сказать — помогли. Да и, собственно, вопросы были общие, отношение доброжелательное, сам я вроде тоже не совсем дурак. Но радовался больше не успешному завершению работы, а тому, что больше не придется тратить на учебу время, которого мне катастрофически не хватает.

По дороге домой я не переставал думать об Анатолии Громыко. Успешный молодой ученый, член-корреспондент АН, директор академического института… Чего ему не хватало?

Лейтенант Коля что-то сказал, пытаясь привлечь мое внимание.

— Николай, что? — резко ответил я.

— Простите, Владимир Тимофеевич, но телефон второй раз звонит, а вы не реагируете.

— Прости, задумался.

— То-то я смотрю, не слышите меня. Во, третий раз звонят! Кому-то вы срочно понадобились.

Я снял трубку и услышал в ней голос Удилова.

— Владимир Тимофеевич, срочно ко мне! — резко сказал он и через секунду я уже услышал гудки.

— Коля, меняем маршрут, — сообщил я лейтенанту. — Домой отменяется. Быстро дуй на Лубянку.

Судя по тону, не похоже, что Удилов будет поздравлять с окончанием учебы. Что-то там случилось. Или выяснилось. Но гадать смысла нет. Приеду — сам все расскажет. Надеюсь, новости окажутся хорошими.

Глава 20

На площади Дзержинского всегда многолюдно, еще бы — ЦУМ, переход к ГУМу, Детский мир. Практически, самый центр. Здание Комитета Госбезопасности, серое, величественное, доминировало над всей площадью. Памятник Феликсу Эдмундовичу в свете фонарей казался эдаким столбом в центре площади. Черты лица неразличимы, просто фигура в шинели.

Я вошел через главный вход, предъявил корочки, прошел к гардеробу. Разделся, сдал верхнюю одежду и мимоходом бросил взгляд на себя в зеркало. Что-то я выгляжу не слишком цветуще в последнее время. Бледный, под глазами круги. Но ничего удивительного — частый недосып, а вдобавок стрессы от постоянных интриг. Чтобы было наоборот, чтоб интриги придавали бодрости, от них надо ловить кайф. Но наслаждаться подобным могут лишь люди с ненормальной психикой. Я же, несмотря на всякие попаданчества, телепатии, вещие сны, по-прежнему считал себя адекватным и психически здоровым.

— Итак, Владимир Тимофеевич, поздравлять я вас не буду, — вместо приветствия произнес Вадим Николаевич. — Но порадуюсь, что вы наконец-то закончили учебу, по сути являвшуюся для вас пустой тратой времени ради следующего звания…

— Проходите, садитесь, — Удилов указал рукой на стул, который обычно я занимал, находясь в его кабинете. На стерильном столе, кроме привычного ряда карандашей и стопки бумаг, стоял магнитофон.

— Вы были правы по поводу Бобкова, — продолжил Удилов, — и вообще вся эта история дурно пахнет. Я привык ловить иностранных агентов, решать проблемы международного уровня, но как я мог упустить такую неприятную вещь у себя под носом⁈ Декабристы, чтоб их… Союз спасения, союз благоденствия! Даже представить не мог, что в наше время такое возможно⁈ — эмоции, которых Удилов никогда не показывал, а порой казалось, что вообще не испытывал, сейчас делали его почти нормальным человеком, способным на злость, раздражение и досаду.

— Так понимаю, удалось записать что-то интересное? — предположил я, точно зная, что не ошибаюсь. — В Завидово вернулись ученые, весть о том, что Бобков в коме, навела среди определенных товарищей панику. Приехал Анатолий Громыко. А поскольку о смене системы прослушивания без Бобкова доложить было некому…

— Даже с Бобковым они бы не узнали про смену прослушки. О ней знаем только мы с вами и мои спецы — Саша с Данилой. Но давайте вы сначала послушаете, — и он занес палец, чтобы нажать на кнопку магнитофона.

— Подождите, Вадим Николаевич, — остановил его. — Позвольте проверить мои предположения. Я постоянно анализирую ситуацию. И помимо Бобкова, как я подозреваю, в заговоре участвует сын Андрея Громыко — Анатолий. Сожалею, что не догадался раньше, излишне увлекшись Гвишиани. Но если первоначально я предполагал, что мозгом заговора будет кто-то молодой, яростный., а заодно имеющий доступ к ресурсам — и Громыко-младший идеально подходил на эту роль, — то теперь сомневаюсь в этом. Уверен, что помимо Анатолия Громыко есть еще кто-то. Скорее всего, тоже из научной братии, но постарше и посерьезнее. Анатолий Громыко, скорее всего, только ресурс. Так же, как и Бобков. Не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Но все-таки не будем забегать вперед. Сейчас сами все услышите, — и он включил магнитофон.

Сначала раздалось легкое потрескивание — видимо, оперативник регулировал уровень записи. Тут же послышался стук — похоже, что-то уронили. И возглас:

«Осторожнее, Анатолий Андреевич, не пораньтесь», — сказал кто-то с подобострастием и показной заботой.

— Это Красин, — прокомментировал я, узнав голос «завидовского сидельца», который пытался «обратить» меня в свою веру в Завидово.

— Да, он, — Удилов кивнул, но больше ничего не говорил, указывая пальцем на магнитофон.

«Не хватало еще и вас потерять. Мы и без того уже почти в панике. Говорят, Бобков в коме, и что теперь делать — не знаем», — продолжал Красин дрожащим от волнения и тревоги голосом.

«Не дождетесь! Нас не перебить всех, имя нам — легион! Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!», — с чувством продекламировал Бовин. Его голос мне был знаком и по гуляевскому прошлому — сколько раз слышал его по телевизору, — и после личных разговоров в этой реальности.

«Вот только не надо пафоса, Александр Евгеньевич! Реформы неизбежны. Только жаль, что Горбачева не удалось уберечь. Я делал на него большую ставку. Хотя не исключено, что еще удастся вернуть его из Биробиджанской ссылки, — произнес голос, который я не смог вспомнить. — А ведь какая у него жена, а? Думали, вертихвостка, а поехала за ним, как жена декабриста! Оказалась Раиса героиней, прямо как Мария Волконская или Екатерина Трубецкая».

— Ох, сколько патетики и пафоса, — скривился я. — Кто это говорит? Анатолий Громыко? — предположил без особой уверенности.

— Ошибаетесь, — покачал головой Удилов, подтверждая мои сомнения. — И я ошибался в своих предположениях. Искать заговорщиков следовало не только среди высоких чинов, но и в ближайшем окружении Леонида Ильича. Это Чазов.

Вот уж кого не ожидал увидеть в этой компании. Чазов… А ведь верно же… При нем как-то быстро умрут три генеральных секретаря подряд: сначала Леонид Ильич Брежнев, потом Андропов, и следом тихо скончается под его же присмотром Черненко. Да, вроде бы все трое были серьезно больны, но теперь я начал сомневаться в том, что Чазов действительно лечил их именно так, как следовало.

«Вы бы прекратили шутить и серьезно задумались над ситуацией, — произнес еще один голос, который я тоже не смог узнать. — Первоочередная задача — убрать с нашего пути Брежнева, который в последнее время стал слишком уж инициативным и прытким. Если провалился Бобков, то что нам остается? Правильно, лучше всего это получится у того, кто курирует личного врача Брежнева — Косарева. Так что же, товарищ Чазов, сможете решить вопрос?»

— Это говорит Урнов Андрей Юрьевич, — остановив воспроизведение, сообщил Вадим Николаевич, при этом скривился, будто в рот ему попало что-то очень кислое. — Редкостная скотина, прошу прощения за столь экспрессивное выражение, но в данном случае оно будет самым верным. Вы помните организацию прослушки в квартире Галины Брежневой? И как потом виртуозно избавились от исполнителя?

— Конечно помню, я же ее и обнаружил. Наконец-то появились по этому делу какие-то результаты?

— Дело тогда тоже расследовали под контролем Бобкова. Потому и результаты соответствующие, как понимаете… — Удилов мрачно хмыкнул. — Даже задержанного допросить не сумели, прямо в машине скорой остановилось сердце. А с Бобкова как с гуся вода — руками развел, ну это же сердце, мол, что уж тут поделать…

— Вот так вот взяло — и в самый нужный момент остановилось, — я невесело усмехнулся. — Но Бобков старый лис. Неужели он не собрал никакого компромата на своих подельников? Простите, но думаю, слово «соратники» в данном случае будет неуместно.

— Вы как всегда зрите в корень, Владимир Тимофеевич. Нашли мы такой компромат. Причем совершенно случайно. При обыске у него дома обнаружили записную книжку. В ней был записан код и номер ячейки в камере хранения на Казанском вокзале. Причем, что интересно, ячейка менялась специальным человеком каждые три дня. Ячейку вскрыли, документы изъяли. Потом оперативники два дня не спускали глаз. Подошел наш сотрудник, его тут же взяли в оборот. Он нам рассказал, что новый шифр передавался по внутренним каналам лично Бобкову. А люди, которые этим занимались, считали, что занимаются важной работой на благо нашей Родины. Не буду посвящать вас в эту нашу кухню — если будет желание, потом сами подробнее ознакомитесь с материалами дела. Однако компромат обнаружили серьезный, на всех участников. Это и организация покушений на Генерального секретаря, и многое другое. Даже без этой вот записи, — Вадим Николаевич махнул рукой в сторону магнитофона, — служебное расследование с последующим арестом гарантировано. Кроме Бобкова, Чазова, Громыко-младшего и Красина, у Бобкова имелся весьма внушительный материал на Урнова. И еще компромат на ряд других персонажей. Можно сказать, что почти все высшее руководство МИДа задействовано. И не только. А Бовин, как выходит из документов, присоединился к заговору не так давно. После того, как его отправили работать в журнал «Двадцатый век и мир».

— Кстати, а что он делал в Завидово? Ведь Леонид Ильич запретил ему даже на глаза появляться, — напомнил я Удилову.

— Он и не появлялся на глаза, приехал, когда Брежнева в Завидово уже не было. Распоряжения закрыть его пропуск в Завидовский комплекс не поступало. Обычная недоработка, строго говоря — халатность. А в этот раз его с собой привез Анатолий Громыко, — пояснил Удилов и снова включил воспроизведение.

«Вы не о том говорите, Александр Евгеньевич, — включился в разговор еще один собеседник, с молодым и сильным голосом. — Допустим, у врачей все получится. Допустим. Бреднева не станет. Но что потом? Политбюро выберет очередного старика из старой гвардии. Хорошо, если моего отца, а если, например, Романова? Он даже нынешние брежневские реформы свернет, а может и вовсе закрутит гайки. А мы не приблизимся к нашей цели ни на шаг. Без поддержки КГБ нам не справиться. Вот почему потеря Бобкова — это удар по всему нашему делу».

— А вот это уже, как вы наверняка догадались, Анатолий Громыко, — прокомментировал Удилов.

«У нас действительно все в КГБ было завязано на Бобкова, — подтвердил еще один незнакомый голос. — А эта чекистская свинья нам не доверяла. И его людей мы тоже не знаем, к сожалению».

Я вопросительно посмотрел на Удилова.

— Черняев, — ответил он на мой невысказанный вопрос. — Снова международный отдел.

Я помнил эту фамилию. Анатолий Сергеевич Черняев в семидесятых и восьмидесятых был заместителем заведующего Международного отдела ЦК КПСС, членом ЦК. В моей бывшей жизни он стал одним из самых активных соратников Горбачева, его главным помощником и ярым сторонником перестройки. Позже стал сотрудником «Горбачев-центра», а также автором и руководителем проекта «Документальная история перестройки». Согласно его дневникам, которые он опубликовал практически без правок, антисоветскую деятельность Черняев начал еще в семидесятые годы. Мне следовало обратить на него внимание еще раньше, но невозможно объять необъятное. Одному человеку трудно уследить за всем и всеми.

— Дальше будет еще интереснее, — Удилов усмехнулся, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и снова нажал на кнопку. — Давайте слушать дальше.

«Вы понимаете, Анатолий Сергеевич, что все пропало! Мы столько к этому шли, столько готовились, и такой финал, так бездарно»…

«Мы такой план разработали, такие реформы подготовили… Рассчитали все буквально по дням, полностью разработали политику поведения по системе мер… И что, все псу под хвост?»….

«Андрей Юрьевич, а что там наши зарубежные друзья?»

«Наши зарубежные друзья в недоумении. И ждут от нас решительных действий. Очень боятся, что у нас все сольется, как в Чехословакии в шестьдесят восьмом»

«Анатолий Андреевич, а может быть грузинские ресурсы подтянуть? И вообще националов? Уж кто хорошо раскачивает лодку, так это они: засилье русского языка, бытовая дискриминация по национальному признаку со стороны русских жителей республик — причин для создания конфликтной ситуации много»

«Вы правы, товарищ Урнов, но время-время-время! Мы упускаем время! Откуда вы можете знать, вдруг за нами сейчас придут? Мы тут сидим, разговариваем, а нас уже слушают?»

«Не говорите ерунды, Бовин! Бобков лично гарантировал безопасные зоны, вы же сами видели план прослушки в этом здании. Эта комната чистая, здесь можно говорить спокойно. А вот в красной комнате вы, надеюсь, не трепались ни о чем, кроме погоды?»

«Как можно доверять Бобкову? Вот товарищ Черняев подтвердит, что этот чекист мог даже на всех нас компромат собирать. Такая уж натура… Кроме того, вдруг после задержания Бобков успел что-то рассказать? Да и вся эта история с инсультом очень мутная…»

«Да, там не совсем понятная ситуация. С ядом у него ничего не вышло, но почему сам чуть не умер после бокала шампанского? Медведев довел до медпункта, а потом сразу — инсульт и кома»

«Вот именно, что Медведев! Недооцениваете вы его, товарищи! Думаю, это не просто цепной пёс, а фигура покрупнее. Не удивлюсь, если даже советы раздает Брежневу. В последнее время его тень мне видится за многими изменениями…»

«Прекратите истерику! По Медведеву работаем»

«Да что вы там работаете⁈ Работники, нашлись! Косорукие-косоногие! Ничего сделать не можете!»

«Я дам вам парабеллум, Бовин. Сходите и застрелите сатрапа»… — и хохот, но тоже с нотками истерики.

— Да тут, я смотрю, вся верхушка международного отдела собралась, — заметил я, когда Удилов остановил запись.

— Вы правы, Владимир Тимофеевич. И нам предстоит эту верхушку хорошенько встряхнуть.

— Вадим Николаевич, самый страшный зверь — это крыса, которую загнали в угол. А здесь у нас целое крысиное гнездо. Понимаете, они уже чувствовали победу, почти держали ее в руках. Наверное, уже делили должности и решали как будут реформировать Союз. Считали себя хозяевами жизни. И вдруг такой удар. Потому их дальнейшие действия могут оказаться непредсказуемыми и даже неадекватными.

— Да, они боятся, но пока не считают, что их загнали в угол. Вот сейчас в разговор вступит ваш однофамилец. Медведев Вадим Андреевич. Он заместитель заведующего общим отделом ЦК КПСС. Черненко, в силу плохого самочувствия, буквально свалил на него половину своих обязанностей. И его участие в заговоре довольно интересно. Впрочем, сами послушайте. Дальше идет диалог Медведева с Анатолием Громыко.

Удилов снова включил магнитофон.

Голос младшего Громыко был красивым и мелодичным. Я слышал, что у него были прекрасные вокальные данные и большие способности к музыке. Он когда волновался, говорил в другой тональности, более высокой. Что сейчас и происходило.

«У нас ведь есть великолепно разработанный план. За исключением отдельных деталей, он до сих пор не потерял своей актуальности. Просто теперь нужно сосредоточиться на подготовке собственного кандидата на место генсека. Горбачев был у нас кандидатом номер два, так сказать, на вырост. Не получилось с ним, ну да и ладно. Думаю, вы понимаете, в каком направлении придется работать сейчас и кто из членов Политбюро нам наиболее подходит. Да, пока он ничего не знает, но не чужой ведь человек. В любом случае, не выдаст. Здесь основные усилия придется приложить именно мне…»

«Все-таки будем делать ставку на Андрея Андреевича?», — уточнил Бовин.

«Абсолютно правильно, мы это не раз проговаривали. И давайте не будем к этому снова возвращаться. Я беру на себя работу с отцом, а задача остальных — расчистить для него путь. Евгений Иванович, что вы можете сказать о здоровье вашего… и нашего пациента?»… — в голосе Громыко-младшего появились смешливые нотки.

«А что я могу сказать? Все в порядке. Сам удивляюсь, как за год с небольшим Брежнев из дряхлой развалины стал таким живчиком. Но мы что-нибудь придумаем. Тем более, что Медведева сейчас при нем нет, пошел на повышение»

«Подождите, товарищи! Вот вы обсуждаете планы, задачи… — послышался голос Вадима Медведева. — А не подумали, что существует еще бюрократические процедуры? Как созвать Политбюро. Кого пригласить, кого не пригласить, а, напротив, позаботиться о нелетной погоде и неисправности самолета. Как провести нужные нам решения»

«Так в этом мы на вас и полагаемся, Вадим Андреевич! — воодушевленно сообщил Анатолий Громыко. — Вы же знаете, какие программы стоят на кону. И как ждут зарубежные инвесторы наших действий. А мы медлим и теряем в нашей команде одну ключевую фигуру за другой. Сначала Гвишиани и его ставленница Коровякова, у которой почти получилось. Потом Горбачев, у которого не получилось ничего, кроме как опозориться. Теперь вот Бобков с историей более тревожной…»

— Дальше можно не слушать, ничего интересного. — Удилов остановил запись. Сейчас он был доволен, и чем-то напомнил кота, дорвавшегося до сметаны. Показалось, что едва руки не потирает от предвкушения интриги.

— Заговорщики уже задержаны? — спросил я о самом главном.

— Конечно! Главные слова были сказаны и зафиксированы, — Удилов постучал пальцем по пластиковому корпусу, — хотя, магнитофонная запись и не является доказательством, но благодаря ей наши следователи практически немедленно получили признания от одного из фигурантов.

— Небось, от Бовина? — усмехнулся я.

— Да, он активно сотрудничает со следствием. Для этого было достаточно задержания в Завидово. Еще до одиночной камеры в КПЗ не довезли, а он уже начал сдавать все имена, пароли, явки, — улыбнулся Удилов. — Возможно, мы пока видим только верхушку айсберга, но вскоре выясним имена всех участников, исполнителей, а также зарубежных «партнеров».

Я был рад не меньше Удилова. Неужели нам действительно удалось наконец-то распутать клубок заговора, с которым боролись все это время?

— Сегодня назначена встреча в Заречье. — продолжал Вадим Николаевич. — Леонид Ильич попросил Громыко-старшего явиться для разговора. Нам тоже рекомендовано присутствовать. Как, впрочем, и Циневу с Цвигуном. Так что, — Удилов посмотрел на часы, — пора выдвигаться.

Глава 21

В Завидово мы приехали раньше всех. Брежнев уже ждал нас в своем кабинете, рядом с ним находился Рябенко.

Леонид Ильич пригласил нас к столу. Причем на те места, которые обычно занимали члены Политбюро. Он отодвинул от себя бумаги, налил в стакан воды, выпил, и только потом произнес:

— Я ознакомился с материалами. Распечатку разговора уже сделали, тоже прочел. Ну что тут сказать… Это просто ни в какие ворота не лезет! Ни в какие рамки не укладывается! Я, наивный, думал, что товарищи действительно одобряют мои решения и руководство страной. Но если имеются такие претензии, что даже готовы устраивать покушения, почему бы просто не поднять вопрос об избрании другого генерального секретаря? Но чтоб без интриг и заговоров, честно и открыто. Тем более, я сам давно прошусь на пенсию. Еще перед двадцать пятым съездом просился…. Но в наше-то время и додуматься до покушения⁈ Ведь существуют процедуры, которые позволяют менять генсека законным способом. Никиту вполне демократично сняли, пленум провели. Большинство проголосовало «За». И не посадили его, не было расследования, просто человек ушел на пенсию. Дачу ему оставили, он там сельским хозяйством занимался, говорят, очень даже преуспевал. Ну да ладно, не о нем речь. В общем, ситуация неприятная, с какой стороны не посмотри.

— Леонид Ильич, ну как они вас снимут? Нет даже таких, кто рискнул бы предложить подобную инициативу, — Рабенко покачал головой в ответ на слова Леонида Ильича. — Это ведь нужно создать группу, поговорить с членами ЦК. Вы же помните антипартийную группу, когда пытались снять Хрущева? Молотов, Каганович, Маленков и примкнувший к ним Шепилов? У них-то авторитет был в партии ого-го какой. А здесь кто? — генерал взял со стола лист бумаги, пробежался глазами по списку фамилий. — Пустышки. Все они никто и звать их никак. Да и вас обвинить ведь не в чем, чтобы какие-то претензии предъявлять.

— Ну да, за Никитой столько грехов было, куда мне с моей охотой…

— Разве охота — это что-то порочащее образ генсека? По существу ведь предъявить нечего!

— Спасибо, Саша. Я и правда не знаю, в чем еще упрекать меня, кроме того, что люблю из ружьишка пострелять…

Воспользовавшись паузой в их диалоге, Удилов спросил:

— Громыко еще не знает, чем вызвано задержание его сына?

— Пока нет, — ответил Рябенко. — Сообщили только ту причину, которую вы указали при аресте.

Удилов не успел ничего сказать, как дверь открылась и в кабинет заглянул секретарь:

— Цвигун с Циневым пришли. Впускать?

— Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, — пробормотал Леонид Ильич и со вздохом сказал:

— Пусть заходят. И еще, Громыко подъедет, так его сразу проводи ко мне, без лишних церемоний.

Вошли Цвигун и Цинев, только они успели присесть, как в кабинет буквально ворвался Громыко-старший.

— Леонид Ильич! Ну разве можно так поступать⁈

Куда пропал его тихий, ровный голос, благодаря которому этот дипломат добился больших успехов в международной политике? Сейчас голос Андрея Андреевича срывался почти на визг:

— Почему из-за какой-то бюрократической глупости с непродлением пропуска арестовывают видных ученых, общественных деятелей и работников аппарата ЦК⁈ Почему их тогда пропустили на территорию комплекса Завидово? Если в Завидово идут следственные действия, то их должны были предупредить!

Громыко глубоко вздохнул и, выдержав многозначительную паузу, сказал более ровным голосом:

— Ну вы понимаете, что я имею в виду. Инцидент с Бобковым…

— Андрей Андреевич, дело совсем не в этом, — Брежнев вздохнул и указал на место по другую сторону стола от нас с Удиловым и Рябенко. Там уже сидели Цвигун и Цинев, но между ними оставалось пустое кресло, в которое как раз и опустился Громыко.

— Дело в том, о чем они вели очень нехорошие разговоры на территории гостевого комплекса Завидово. Вот распечатка, познакомьтесь. Мы подождем. А когда прочтете, мы выслушаем ваше мнение, — спокойно, будто и не был недавно до глубины души возмущен ситуацией, произнес Леонид Ильич. И тут же подумал: «Выслушаем… Но смотри, Андрей, как бы и ты тоже себе на тюремный срок не наговорил».

Громыко читал и краска медленно сползала с его лица. К концу документа на него было жалко смотреть. Андрей Андреевич сейчас ничем не напоминал человека, которому матерые политики капиталистических стран дали прозвище «Мистер Нет». Потрясенный случившимся, он как-то сразу сдулся. Обычно поджатые в тонкую нитку губы оплыли и теперь слегка дрожали. Как, впрочем, и руки, в которых он держал распечатку разговора. В один миг Андрей Андреевич будто постарел, сгорбился, опустил голову, не смея поднять взгляд на присутствующих.

«Эх, Толик, Толик…. Правильно люди говорят: что хером сделано, того оглоблей не выбьешь», — подумал он о сыне и, наконец подняв взгляд, посмотрел Брежневу прямо в глаза.

— Леонид Ильич, я всегда говорил, что лучше десять лет переговоров, чем один день войны. И воевать сейчас с вами за сына я не буду. Смысла нет, тут все ясно. Но и разговаривать, обсуждать и пытаться как-то повлиять на ваше решение тоже не вижу смысла. Остается только попросить принять мою отставку.

— Вы приняли правильное решение, Андрей Андреевич, — удовлетворенно кивнул Брежнев. — Оставить вас на посту министра иностранных дел мы не можем, сами понимаете. Думаю, сейчас будем многое менять во внешней политике, в работе с нашими зарубежными представительствами, а так же с нашими… гм… «общественными организациями», которые борются за мир за казенный счет. Так что, я приму вашу отставку, Андрей Андреевич.

Громыко взял чистый лист, быстро написал на нем заявление и подал Брежневу. Тот поставил свою подпись.

— Предполагаю, что в моем ведомстве начнется серьезная чистка. Если ко мне возникнут вопросы, вы знаете, где меня найти. Прощайте, Леонид Ильич. Я сделал все, что мог для страны. И долгие годы старался служить верой и правдой…

Он встал, вышел из-за стола и, сгорбившись, направился к дверям. Уже взявшись за дверную ручку, обернулся, посмотрел на Леонида Ильича долгим взглядом и произнес.

— Эх, Леня, Леня, вот смотрю я на наших детей и думаю, что не в коня корм…

— Ну моя-то хоть и пьет, как сапожник, но должностей никаких не занимает и страну не пропила, — жестко ответил Брежнев. — Андрей, при всем моем желании, помочь тебе в этом случае не получится.

— Я понимаю, — ответил Громыко и вышел.

— Ситуация чрезвычайная, — произнес Брежнев уже после того, как за Громыко закрылась дверь.

Уже через минуту дверь снова открылась. На этот раз в кабинет вошел запыхавшийся, с тяжелой одышкой, Константин Черненко. Доковылял до стола, с трудом отодвинул стул и рухнул на него. Достал из кармана аэрозольный баллончик и побрызгал лекарство в рот.

— Прошу прощения, Леонид Ильич, очень тяжело, — устало произнес Константин Устинович. — Я тут сейчас Андрея Андреевича встретил. Все? Отставка? Мне тоже писать?

— А тебе-то за что, Костя? — Брежнев удивился.

— Ну как же, мой зам… Такие проколы в кадрах…

— Так с кадров и спросим, — ответил Брежнев. — А нам сейчас нужно решить, кто займет место министра иностранных дел. Плюс у тебя в отделе нужно навести порядок и сделать ряд назначений. В идеологических отделах всех перетрясти. Я не понимаю, что творится с людьми.

— Разрешите мне сказать, Леонид Ильич? — я поднял руку, как прилежный ученик в школе.

— Говори, Володя, — разрешил генсек.

— У нас дети растут на героизме революционеров, на героизме героев войны. И они мечтают продолжить дело революции, жить такой же яркой, полной свершений, жизнью. Потом вырастают, и сталкиваются с бытовой рутиной, профессиональной рутиной. А мечты о героизме никуда не делись. Это с одной стороны. А с другой стороны Запад с его культом потребления, красивой жизнью, доступностью всех благ и комфорта, в конце концов. В результате возникает неудовлетворенность и потребность все изменить. Одни идут с пистолетом в толпу, расстреливать правительственный кортеж, другие… Помните дело Вовы Шахурина, сына наркома авиационной промышленности? Или как сын Громыко и примкнувшие к нему строят из себя декабристов и внешне вроде бы борются за счастье народное, а на самом деле за красивую жизнь. Не за величие страны или высокие идеалы, а лишь за бытовой комфорт. Вы совершенно верно сейчас упомянули об идеологическом отделе. Нужна какая-то альтернатива революции и Великой Отечественной. В миролюбивой и, возможно, даже игровой форме, но так, чтобы у молодежи появились четко поставленные цели.

— Мысль интересная, Владимир Тимофеевич, но слишком философская для настоящего момента. Пока надо решать вопросы насущные, а о вашем предложении мы поговорим позже, — Леонид Ильич что-то черкнул в своем блокноте и перекинул страницу.

Другой на моем месте мог бы расстроиться, что ляпнул ерунду и был вежливо отшит. Но я читал мысли генсека и знал, что мои слова ему понравились. Просто пока перед ним стояли другие приоритеты, а я и в самом деле немного забежал вперед.

В прошлой жизни, когда я был Владимиром Гуляевым, приходилось читать изданные книгой дневники Леонида Ильича Брежнева. Издавались они по таким вот блокнотам, как тот, в котором он сейчас делал пометки. Их у Генсека было много, он постоянно что-то записывал, фиксировал важные тезисы. Помню, как насмехались над дневниками Брежнева либералы, читая следующее: «Провел переговоры с Яношем Кадаром. Говорили три часа. Нахваливает свою модель. Цифры действительно впечатляющие. Переговорили с учеными о том, что можно использовать у нас». И тут же следом: «Напомнить Гале, чтобы не забыла принять таблетки. Юра купил мне тренировочный костюм. Примерил, подошел. Спасибо, Юра». И тут же без перехода следующей строчкой: «Звонил Георгиев. Хорошие виды на урожай на Алтае. Хвалился безотвальной технологией вспашки»… «Как можно смешивать высокое и низкое?» — основная тема комментариев либеральных публицистов, и основная тема насмешек в будущем. Я подумал, что сейчас в блокнотах Леонида Ильича многие события представлены совершенно иначе, а расхождение с известными мне «оригиналами» колоссальное. А ещё там стала чаще мелькать и моя фамилия…

— Кого назначим министром иностранных дел? — Брежнев задал вопрос и выжидающе замолчал, обводя присутствующих взглядом.

— Мальцева или Корниенко? — предложил Черненко. — Корниенко у нас американское направление ведет, а Мальцев — многолетний посол в Индии. Он ведет развивающиеся страны. Как сейчас модно говорить, страны третьего мира.

Я сразу подобрался. На мой взгляд, Корниенко был бы на посту руководителя МИД оптимальной кандидатурой. Насколько я помню, в «гуляевской» реальности он был жестко против ввода войск в Афганистан. Один из немногих, кто настаивал на том, чтобы рассказать всю правду о корейском «Боинге», сбитом в восемьдесят третьем году.

— Владимир Тимофеевич, вы хотите что-то сказать по этому поводу или мне показалось? — Брежнев обратился ко мне, чем вызвал недовольство Черненко и недоумение остальных присутствующих на этом позднем собрании. Но возразить Генеральному секретарю никто не посмел. Мне же, в свою очередь, не понравились мысли Черненко: «Высоко летит, да где-то сядет», — подумал он обо мне.

— Если мое мнение что-то значит в данном вопросе, — ответил я Леониду Ильичу, — то я бы порекомендовал Георгия Марковича Корниенко. Он человек, способный к принятию сложных решений и принятию ответственности за эти решения. А Мальцев слишком долго был оторван от реалий министерства. Вряд ли он будет на этом посту продуктивен. Это если по предложенным Константином Устиновичем кандидатурам.

— Что ж, предложу завтра на Политбюро, проголосуем, — Брежнев снова черкнул в блокноте. — Еще хочу предложить Михаила Зимянина на место Суслова, он ведь и так уже «исполняющий обязанности», возражений нет?

Черненко закивал головой, чем-то напомнив мне сувенирную собачку на панели автомобиля.

— Да, да, да, Зимянин — это отличное решение, — одобрил он. — А Замятина Леонида Митрофановича я бы предложил возглавить Международный отдел вместо Пономарева. Борис Николаевич явно не справляется с работой. Такое блядс… гм… такой бардак развести в отделе!

— По поводу… гм… бардака… — Брежнев усмехнулся. — Может вы, Георгий Карпович, что-то интересное расскажете?

— А что здесь рассказывать? — пожал плечами Цинев. — Два заместителя начальника международного отдела ЦК участвуют в заговоре. И явно не отделаются семидесятой статьей и сто девяностой прим. Тут не только антисоветская пропаганда, а кое-что похуже, но это прокуратуре решать.

— Товарищ Руденко, думаю, разберется, — заметил Цвигун. — Наша задача проверить свои ведомства. Вадим Николаевич, кто-то из МВД замешан в заговоре?

— Нет. Пока ни одной фамилии, ни одного фигуранта. А вот наши коллеги засветились серьезно, Семен Кузьмич. Помимо Бобкова еще…

— Это мы на коллегии обсудим, — прервал его Цвигун, подумав: «На хрена сор то из избы выносить?», и косо посмотрел на Цинева, усмехнувшегося после слов Вадима Николаевича.

— Подготовьте все документы к завтрашнему утру и ваш доклад на коллегии, — распорядился Цвигун, явно решив показать Удилову и остальным, кто в Комитете «в доме» хозяин.

— Это все сделаем. Но я подозреваю, что сейчас нас ждет неприятный «сюрприз» в одной из республик. А может, и не в одной, — заметил Удилов. — В завидовских разговорах обсуждался такой вариант. Но вот в беседах со следователями задержанные аккуратно обходят эту тему. Если сейчас получим санкцию прокуратуры на их арест, методы допросов будут другими. Сделаем все, чтобы выяснить, с кем они связаны из руководства союзных республик.

«Готов поспорить, что Шеварднадзе каким-то боком будет фигурировать в этом деле», — подумал Рябенко.

У генерала всегда был нюх на людей с гнильцой. Как человек кристальной честности, он брезговал такими людьми и невольно их сторонился. Я доверял его чутью. Но сам подумал, что на счет Шеварнадзе слишком уж предсказуемые умозаключения. Если меня не обманывает предчувствие, то как бы не «прилетело» откуда не ждешь.

— Теперь вы, Владимир Тимофеевич, — снова обратился ко мне Леонид Ильич. — Служба собственной безопасности должна начать полномасштабную работу уже завтра. Давно пора вымести поганой метлой всю эту дрянь из наших рядов.

Генеральный секретарь встал, показывая остальным, что собрание подошло к концу:

— Спасибо, товарищи, думаю, на сегодня закончим. Александр Яковлевич, задержитесь, пожалуйста.

Друг за другом мы покинули кабинет.

Удилов первым попрощался со всеми и быстрым шагом покинул приемную. Я пропустил вперед Цинева и Цвигуна. Они как-то нечаянно столкнулись в дверях, потом Цвигун предложил Циневу выйти первым, а Цинев одновременно с ним сделал то же самое. Они рассмеялись — тоже одновременно. Странно было смотреть на людей, столь разных внешне, но в некоторых моментах нашедших общий язык.

Я покинул приемную вслед за другими силовиками, оставив позади только снова присевшего отдохнуть Черненко.

Неспеша спустился по лестнице и когда вышел на крыльцо, проводил глазами отъезжающую машину Цинева. Направился к своей волге. Снег хрустел под ногами, легкий морозец пощипывал щеки. Сад вокруг дачи был пуст и спокоен. Укутанные белым снегом деревья выглядели сказочно.

«Скоро Новый год. Семьдесят восьмой. Второй раз в моей жизни», — подумалось мне. Что было в моей прошлой жизни в семьдесят восьмом году? Признаться, я теперь толком и не помнил.

— Домой? — уточнил Николай, когда я уселся в салон черной «Волги».

— Домой, Коля, домой, — ответил ему и устало закрыл глаза.

Глава 22

Почему я так часто думаю о еде? Во-первых, нравится мне натуральная советская еда, а во-вторых, когда порой целый день ходишь голодным, то еда превращается в особое удовольствие. «А я сегодня вообще ел?», — попытался вспомнить и не смог. С утра разговор с Александровым-Агентовым, потом Высшая школа КГБ, экзамены, дальше Лубянка, и вечером снова Заречье… День был бесконечным. Но завтра будет не менее важным — начинается моя служба в качестве начальника Управления собственной безопасности…

«Сегодня Нина ночует у меня. Завтра бы выходной попросить, все-таки надо подать заявление в ЗАГС», — думал Николай, мысленно репетируя, как лучше сказать девушке о серьезности своих намерений. Я пожелал ему удачи — тоже мысленно.

На Кутузовский прибыли, когда уже совсем стемнело.

— Завтра как обычно? — поинтересовался Николай.

— Можешь взять выходной. Я завтра на своей поеду. Если будет что-то срочное, вызову. Спокойной ночи, Коля. Или она у тебя будет бурной? — я хитро улыбнулся.

Николай слегка смутился, неопределенно хмыкнул, а сам подумал: «Как он догадался? Словно мысли читает, вот что такое настоящий профессионал КГБ! Или „дедукция“, как у того детектива из книжки, Шерлока Холмса. Классный следак, хоть и англичанин, вот бы про него фильм сняли…».

Я снова улыбнулся мыслям Николая. Он ведь как в воду глядел — уже в 1980-м на экраны выйдет гениальный телесериал с Ливановым в главной роли. На мой взгляд, это лучшее киновоплощение Шерлока за все времена, такой шарм никому не удалось переплюнуть.

Попрощавшись с Николаем, я пошел к дому. У подъезда приостановился, подняв голову. Окна моей квартиры были освещены. Прекрасно, значит, мои еще не спят.

Вошел в подъезд, посмотрел на дремлющую консьержку и не стал будить. Время восемь вечера, а она уже дремлет. Все-таки с безопасностью моей семьи надо что-то делать, тем более, на новой должности врагов прибавится. И наверняка многие из них захотят повлиять на меня, используя мою семью. Этого допустить нельзя.

Пока ехал в лифте, думал о том, что давно никуда не ходил с детьми, не покупал подарков. Совсем забросил своих домашних. Первое время, когда только попал сюда, держался за них, как за спасательный круг. Люди, которые меня любят. Ну, может, не совсем меня — они не знают, кто я теперь на самом деле, но все же…

Я открыл дверь и покачнулся: на миг показалось, что волна ароматов сбила с ног, оглушила, накрыла так, что закружилась голова. Пахло мясом, специями. А еще и сдобный аромат с нотками корицы и ванилина окутал меня, когда я, раздевшись и разувшись в прихожей, зашел на кухню.

— У нас сегодня какой-то праздник? — спросил Светлану, которая колдовала на кухне.

Она вздрогнула, выронила эмалированную чашку и тут же попыталась ее поднять. Но чашка звонко стукнулась о край табуретки и, громыхая, покатилась по полу.

— Володя, — Светлана строго посмотрела на меня, — ты забыл?

В ее глазах тут же появилось беспокойство, которое сменилось сначала осуждением, потом страхом.

— Света, выкладывай! — потребовал я. — Ну заработался, да, прости.

— У Тани же день рождения! Она целый день ждала, когда ты придешь! И, как я понимаю, подарка у тебя тоже нет? Да, конечно, откуда он возьмется.

— Света, не ругайся. Я действительно забыл, — я не стал выдумывать оправдания, подумав, что повинную голову меч не сечет.

— Настолько был занят, что сегодня целый день вообще ничего не ел, — я попытался стащить со стола кусочек копченой колбасы, но тут же получил по рукам. Жена шлепнула меня по пальцам своей маленькой ладошкой и распорядилась:

— Иди мыть руки!

Я улыбнулся:

— Командирша!

— С командиром живу, — не осталась в долгу Светлана. — Приводи себя в порядок, сейчас девочки придут. Они с Лидочкой пошли к Олимпиаде Вольдемаровне, пригласить ее в гости. Хорошо, что я подарок приготовила от нас обоих.

Я покорно поплелся в ванную комнату. Сейчас бы под душ, но боюсь, не успею. Умылся, посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул кто угодно, но не счастливый отец семейства. Ладно, надеюсь, скоро станет немного легче — по крайней мере учеба закончилась.

Прошел в спальню, переоделся. Натянул джинсы и свежую футболку.

— Смотри, какую прелесть купила! — войдя в комнату, гордо сообщила Света. Она держала в руках голубую коробочку. Открыла ее, показывая мне содержимое.

— Это набор духов «Голубой ларец». Олимпиада Вольдемаровна отдает Тане пустые флакончики из-под парфюма. Заметила, что она наливает в них воду и будто пользуется. Вот, решила порадовать дочку, все-таки девочке уже двенадцать лет исполняется. А это ты подаришь, — и она сунула мне в руки толстую тетрадь в кожаном переплете, на обложке которой было выбито золотом: «Дневник».

— Сокровища просто, — я искренне одобрил выбор жены. — И ты у меня сокровище, Светик-семицветик! Прости меня, ладно?

— Давно ты меня так не называл, — Светлана вздохнула с грустью, но тут же оттаяла:

— Да я почти не обижаюсь, понимаю же, работа. Ладно, держи дневник, — она сунула мне в руки подарок. Пойдем к столу, сейчас гости придут.

— Там гостей-то! — я рассмеялся. — Лидочка с Олимпиадой. Они тебе за целый день не надоели? Кажется, их специально в гости приглашать не надо.

— Можно было детский праздник устроить, но я не рискнула. Школа новая, друзей еще толком не завели.

В прихожей хлопнула дверь и раздался крик:

— Мама! Мама, там беда!

Я кинулся в прихожую, Света за мной.

Возле двери стояла Леночка. Она была мокрой с головы до ног. За то короткое время, что прошло с того момента, как она закричала и до того, как мы выбежали из спальни, вокруг нее натекла целая лужа.

— Папа! Там у Олимпиады Вольдемарны потоп! И сейчас вода хлынет на наш праздничный стол! Спасайте торт!!!

У Светы подкосились ноги. Я поддержал ее и усадил на табурет в прихожей.

— Я за эту минуту десять раз умерла, — она всхлипнула, — думала, что-то страшное случилось…

— Переодень дочку в сухую одежду, я пойду разберусь, что там произошло.

— Там кран сорвало, из трубы вода фонтаном в потолок! — чуть ли не с восторгом рассказывала дочь. — Лидочка с Таней спасают паркет! Олимпиада Вольдемарна залезла на табуретку, а на нее запрыгнул кот и они оба кричат. Олимпиада про паркет, а про что кот кричит — непонятно. Он ведь на кошачьем кричит.

Я вышел, взбежал вверх по лестнице на один этаж. Дверь квартиры Олимпиады Вольдемаровны была открыта настежь. В кухне с тряпками и ведрами ползали наша домработница Лидочка и моя старшая дочь, они собирали воду и отжимали ее в ведра. Кран на кухне был вырван с корнем, вода фонтаном лилась во все стороны.

Как понять женскую логику? Какой смысл собирать тряпками воду на полу, если она по-прежнему хлещет из оторванного крана? Недоуменно качая головой, перекрыл воду.

Потом мы вместе с Лидой и Таней быстро справились с последствиями потопа. Правда, Олимпиада Вольдемаровна не спешила слезать с табуретки до тех пор, пока пол не стал относительно сухим. Только когда оттуда исчезли лужи, я подал руку соседке, помогая спуститься с табуретки.

— Какой вы галантный кавалер, — похвалила меня бывшая оперная дива. — Но в таком виде я не могу пойти на праздник. Вначале мне требуется привести себя в порядок.

Она удалилась в спальню, а я, кивнув в сторону входной двери, сказал:

— Таня, а ну-ка бегом переодеваться в сухое! Еще простыть не хватало… И ты, Лида, тоже переоденься. Светлана подберет что-нибудь, не переживай.

Следующие полчаса женщины приводили себя в порядок. Я усмехнулся: мечтайте аккуратно — вдруг исполнится. Мечтал о душе, сетовал, что не успею ополоснуться, и вот пожалуйста — получите и распишитесь!

За праздничным столом Таня и Лида сидели в пушистых халатах, с полотенцами на головах. А вот Олимпиада Вольдемаровна за тот короткий срок, пока мои девочки снимали мокрую одежду и переодевались в сухое, умудрилась сделать шикарную прическу и макияж. Пришла при полном параде, с коробкой в руках. Ее подарок стал хитом! Еще бы, музыкальная шкатулка с танцующей балериной даже мне показалась необычной, а уж девочки восприняли ее как что-то сказочное.

Торт вынесла Светлана, Таня задула свечи. Поздравления, подарки…

Что касается меня, то я налегал на еду, будто хотел наесться с запасом, чтобы и на завтра хватило. Словно предчувствовал, что завтра будет снова не до еды.

И ведь не ошибся!

Утром, только появился на Лубянке, первым делом направился в кабинет Удилова. Вадим Николаевич, вместо приветствия, ошарашил:

— Владимир Тимофеевич, а вы свои сны вещие до сих пор видите? Что-то давно не ничего интересного не рассказывали мне на сей счет.

— Вижу изредка… — не слишком уверенно ответил я. — Вот на днях снилось, что в Грузии начались протесты. В основном молодежь протестовала. Но это не назвать вещим сном, это же и так понятно после вчерашних событий.

— Вы правы. Я тоже ждал чего-то подобного, слушая те записи. Не думал, что все будет так быстро, но в Тбилиси уже началось. Видимо, готовились заранее, а слухи о задержаниях ускорили и дополнительно спровоцировали готовившиеся беспорядки. Тамрико Чхеидзе, дочь режиссера Резо Чхеидзе, напечатала на машинке и размножила на ротаторе листовки: «Нет русификации! Нет порабощению Грузии!» с призывами выйти на демонстрации.

— Насколько знаю, такие листовки и раньше периодически появлялись. Но КГБ, в общем-то, руку держал на пульсе и не давал мелким недоразумениям разрастись в большую беду.

— Сейчас она разбросала листовки с третьего яруса театра в Тбилиси. Но дело ведь не в самих листовках, они просто послужили сигналом. Суть в том, что это была не разовая случайная акция, а своего рода спусковой крючок для спланированных массовых волнений. И вам, Владимир Тимофеевич, предстоит сложная задача — погасить разгорающийся конфликт. Летите спецрейсом, с вами команда оперативников из комитета. Они в вашем полном распоряжении.

— Почему именно я? — я все еще не был до конца уверен, действительно ли моя фигура сейчас настолько незаменима в Грузии или кто-то хочет, чтоб меня не было в эти дни в Москве.

— Вы руководите УСБ, контролируете дисциплину, расследуете утечки и злоупотреления. А в Грузии сильны родственные связи, местным доверять нельзя. Вы же имеете полномочия менять кадровые расклады и проводить непопулярные, но нужные перестановки. Докладывать наверх тоже сможете напрямую, без лишних проволочек. А значит, сработаете быстро и не допустите силовой сценарий, разработав альтернативные меры. Кроме того, не мне вам объяснять, что функция собственной безопасности — предотвращать кризисы: гасить провокации, раскалывать радикальные ядра, перекрывать каналы эскалации. Это ровно тот профиль, где важны тишина и «без крови». Метод профилактики, а не силовых зачисток.

— Исчерпывающий ответ. Разрешите выполнять?

— Все шутите? — Вадим Николаевич нахмурился. — Тут не до шуток.

Я ничего не ответил на его замечание, вышел из кабинета. Ко мне подошел поджарый, похожий на гончего пса, подполковник Васин.

— Товарищ полковник, пойдемте, познакомимся с группой.

Прошел за ним в небольшой спортивный зал на первом этаже. Два десятка молодых парней встали со скамьи при моем появлении.

— Группа А, — сказал Васин.

— В Тбилиси ваша основная задача — не допустить кровопролития, — проинструктировал я оперов. — Даже больше — не допустить сакральной жертвы. Если прозвучит хоть один выстрел или наши враги смогут скомпрометировать власть, убрав кого-то из активистов протеста, то с нашей стороны это будет глубочайшим непрофессионализмом.

— Что значит, сакральная жертва? — задал вопрос кто-то из ряда оперов. — То есть я знаю, что это такое по сути, но в ключе событий в Грузии…

— Вы помните, как это было в Чехословакии? Один из участников протеста, Ян Паточка умер после допроса в чехословацких органах безопасности. В итоге его имя стали использовать как символ сопротивления. Также после ввода войск в Чехословакию в шестьдесят девятом году два студента — Ян Палах и Ян Зайиц — совершили публичное самосожжение. В результате они стали национальными героями в определенных кругах, что тут же подхватили на Западе и раздули в прессе. Но и смерть Паточка, и самосожжение тех двоих случились уже когда в Чехословакии волна протестов схлынула, люди в основном успокоились. В Грузии пока еще первый день протестов. Все только начинается, и случись подобное, реакция толпы будет непредсказуемой. Все знаете, что грузины — люди горячие, вспыльчивые, начнется такая резня, что остановить потом будет сложно. Еще вопросы есть?

Вопросов не было.

Мы погрузились в автобус и скоро летели спецрейсом в Тбилиси.

Следующие три дня пролетели так быстро, что я не успевал следить за временем. Сразу по прилету организовал на базе местного КГБ «ситуационный штаб», разделив его на четыре сектора — аналитика, агентурная работа, общественные коммуникации, снабжение. Изучал без перерыва поступающие сводки по численности протестующих, точкам напряжения, «динамике слухов», прогнозы на ближайшие часы. Ежедневно проводил часовой брифинг с партийной номенклатурой, милицией, градоначальниками и университетской верхушкой, чтобы все решения были согласованными. Организовали «горячие линии» и ящики для предложений при исполкомах, чтобы напрямую «слушать народ».

Ребята, прилетевшие со мной из Москвы, в основном работали на улицах. Следили за тем, чтобы не допустить провокаций и «спустить пар» у протестующих, перенаправив их энергию в менее деструктивное русло. Нельзя загонять крыс в угол, потому ребята следили, чтоб милиция не блокировала выходы с площадей, не брала людей «в кольцо», не задерживала у памятников и храмов; любой силовой шаг допускался только после трехступенчатого протокола деэскалации.

В итоге нам за три дня удалось сместить конфликт из политической плоскости в хозяйственную. Мы предоставили протестующим «легальные» трибуны в домах культуры, кинозалах, театрах, университетах — они ушли с улиц, раздробились. Там же выступали представители власти, в основном на грузинском языке. Не грозили и не пугали, а с уважением к людям давали им предметные ответы на любые вопросы, обещали решить те проблемы, которые были не надуманными — и тем самым успокаивали недовольных, снижали градус противостояния.

Разумеется, кое-кого пришлось задержать и наказать. Но даже сами протестующие понимали, что это были задержания не «инакомыслящих», а настоящих провокаторов и хулиганов. Также пришлось снять с постов двух наиболее токсичных начальников РОВД с формулировкой «за превышение», восстановить в должности одного несправедливо уволенного преподавателя, устроить показательные служебные проверки за воровство и коррупцию в торговле и на больших стройках. Тем самым общество получило ощущение восстановленной справедливости. Вишенкой на торте стал пропиаренный всеми местными СМИ символический жест — союзное финансирование строительства национального культурного центра и программа реставрации старого города. Таким образом мы показали, что Москва «не давит, а инвестирует».

В итоге у меня все получилось идеально. С точки зрения советских реалий семидесятых, можно сказать, что проблему я решил «нетрадиционно», но главное, что эффективно. Официальная формулировка звучала как: «мнение трудящихся учтено, конфликт исчерпан». Некоторым могло показаться, что протест рассосался сам собой, но только я и немногие товарищи знали, каких усилий и какой работы нам это стоило.

Сразу по прилету в Москву отправился в Кремль. Отчитывался перед Леонидом Ильичом в его кабинете.

Уже стал привычным состав таких вот «кризисных» посиделок: Цвигун, Удилов, Цинев, Рябенко и я. Но в этот раз присутствовал еще и маршал Устинов. Дмитрий Федорович был в форме, с большими маршальскими звездами на погонах.

— Владимир Тимофеевич, мы вас слушаем, — обратился ко мне Леонид Ильич. — Доложите подробно, не упуская ни одной детали.

— До моего прилета расстановка сил в Тбилиси была следующей. Во-первых, студенты провели демонстрацию. Прошли по проспекту Руставели до здания Верховного Совета Грузии и вручили обращение для рассмотрения на сессии Верховного Совета. Сессия заседала первый день и не было никаких причин для того, чтобы отказать в рассмотрении обращения. Однако им отказали, причем по формальным причинам — запятые не так стоят, формат петиции не тот, подписи неразборчиво и без расшифровок. Что, естественно, вызвало волну возмущения грузинской молодежи. Но, несмотря на возмущение, держали себя удивительно спокойно, причин для задержаний и тем более применения спецсредств не было. Однако войска Закавказского военного округа были приведены в боевую готовность. Здание штаба Закавказского округа окружили бронетранспортеры. Офицеры переведены на казарменное положение, запрещены все увольнения.

— Это правильно, — Устинов кивнул, — Мне Мельников докладывал о ситуации в Тбилиси каждый час. О принятых мерах тоже. Я его поддержал.

— Да, все клонилось к тому, чтобы протест затух, тем более, что инициативная группа протестующих подготовила обращение, исправив замечания канцелярии Верховного Совета Грузии. Если в огонь не подкидывать дров, он гаснет сам собой. Так и с протестами. Но в это время по личному распоряжению Шеварднадзе освободили из СИЗО Мераба Коставу и Звиада Гамсахурдию. Они тут же развернули бурную деятельность. На заседании инициативной группы эти двое разнесли в пух и прах организаторов протеста, сказали, что те уронили честь грузинской нации, что пошли на поводу у ничтожных бюрократов, действующих по указке из Москвы. Тут же выдвинули предложение подготовить новое обращение, прорваться в зал заседаний Верховного совета и зачитать требования о статусе грузинского языка прямо с трибуны.

— Я всегда говорил, что Шеварднадзе фигу в кармане держит, — заметил Цинев.

— Думаю, что фига — это слишком просто, если говорить о Шеварднадзе. Вы же знаете, как его называют в Грузии? Белый лис… Заметьте, не орел, не волк, а лис… — возразил Циневу Цвигун.

— Такой была ситуация к нашему прилету, — продолжил я доклад, когда эти двое закончили перебрасываться репликами. — Следующим утром Тбилиси напоминал горный поток. Даже я не ожидал такого развития событий. Толпы на улицах, но пока без агрессии. И основной причиной таких масштабных волнений был слух о том, что грузинский язык запретят вообще. Использование грузинского языка перейдет на бытовой уровень, все остальное — на русском. Я тут же приставил по два оперативника к Гамсахурдии и Коставе. Не впрямую, но приказал защищать их даже ценой собственной жизни. Чтобы ни один волос не упал с их голов. Еще несколько членов команды вместе с сотрудниками грузинского КГБ обследовали все чердаки, все крыши. Вместе с участковыми провели поквартирный обход по всему проспекту Руставели.

— Это гигантская работа, — заметил Удилов.

— Она того стоила, Вадим Николаевич, — ответил я. — Обнаружены и обезврежены шесть подготовленных снайперских позиций. Задержаны трое подготовленных снайперов. С ними сейчас работают наши грузинские коллеги.

— А где же все это время находился Шеварднадзе? — нахмурившись, спросил Брежнев.

Глава 23

— Когда толпа подошла к зданию Верховного Совета Грузии, Шеварднадзе уже был на государственной даче, под усиленной охраной, — ответил я Леониду Ильичу. — Мне стоило большого труда вытащить его оттуда.

— Хорошо, продолжайте…

— Здесь хочу сделать небольшое отступление. В день приезда, отдав распоряжения оперативникам, я встретился с председателем КГБ Грузии. Алексей Николаевич Инаури отдал мне докладную записку со всеми материалами по Шеварднадзе и вообще коррупции в республике. Мы очень долго беседовали и Алексей Николаевич сообщил, что несколько раз отправлял документы в КГБ СССР с просьбой принять меры, но их так и не последовало…

Услышав эти слова, Цвигун удивился так, что его густые брови взлетели вверх.

— Но, как я вижу по вашей реакции, Семен Кузьмич, вы об этом слышите первый раз?

— Да как так, вообще не понимаю… Алексей Николаевич — это такой рубака… вояка… Он же кавалерист, ну и добрейшей души человек. Сколько раз с ним лично встречался, почему же он мне ничего не сказал? — ошарашенно произнес Цвигун.

— Я о том же спросил. А он сказал, что не хотел распространять сплетни и слухи за спиной у человека, занимающего высший пост в республике. Решился сообщить только когда были собраны подтверждающие документы. Но известные нам всем события, связанные со смертью Андропова и Щелокова, снова заставили его повременить. Он так мне сказал: «Я ведь подавал докладные записки, все правильно подавал. Но, как назло, что-то случалось на всесоюзном уровне. Просто какой-то злой рок». То есть ход делу не давали наверху, а на местном уровне он боролся, как мог. Пресекал самые вопиющие случаи, доводил дела до суда. Но что толку? Либо суд оправдывал обвиняемого за недостатком улик, либо человек, которому давали, к примеру, пять лет, через год выходил из тюрьмы по амнистии. Инаури сказал: «Встречаешь такого, а он смеется мне в лицо. А я старый человек, войну прошел, я врагов уничтожать привык. Что ж мне, стрелять его на месте? Да, у меня есть горячие ребята, которым не нравится весь этот бардак. Они мне говорили, Алексей Николаевич, давайте уберем такого-то или такого-то. Но разве так можно? Да и толку-то? Одного уберешь, а на его место десять новых встанут».

Я помнил судьбу председателя грузинского КГБ в своей прошлой реальности. В отличие от многих грузинских чиновников, семья Инаури жила скромно. Алексея Николаевича поначалу трудно было назвать профессионалом секретных служб — он не имел ни соответствующего опыта, ни образования. Но благодаря отличной интуиции и покладистому характеру, освоился и проработал на должности почти 35 лет — с 1954 по 1988 год. И все эти годы пользовался любовью и уважением у подчиненных. Шеварднадзе побаивался Инаури и не зря. В восемьдесят восьмом году Инаури ушел в отставку, но спокойно пожить ему не дали. В девяносто третьем, после возвращения Шеварднадзе к власти, Инаури умер при загадочных обстоятельствах. Хоть он и был уже в весьма почтенном возрасте, но версию с убийством я бы не исключал…

— О мерах, которые я предпринял для погашения волнений и недопущения кровопролития, которое явно готовилось организаторами, я рассказал в отчете. Там много деталей, потому не буду отнимать ваше время — при желании ознакомитесь сами. Сейчас же расскажу только о подноготной этой «национальной революции». Так вот, с документами, полученными от Инаури, я поехал к Шеварднадзе. Мы с ним обстоятельно поговорили…

Я кашлянул, вспоминая этот разговор. Синяков, конечно, Эдуарду Амвросиевичу я не оставил, но разочек приложил по печени. С удовольствием, надо признать. Изначально я таких намерений не имел, но Шеварднадзе вынудил меня применить насилие своим высокомерием и нежеланием сотрудничать. И только на собственной шкуре почувствовав, что может быть еще хуже, он согласился поехать и поговорить с народом. Но об этом я не стал рассказывать собравшимся.

— Такой же разговор состоялся со Звиадом Гамсахурдией. С ним разговаривали полковник Васин и генерал-полковник Инаури. По итогу Шеварднадзе выступил сначала перед депутатами. После они вместе с Гамсахурдией вышли на балкон, где Шеварднадзе торжественно заявил, что грузинский язык — это государственный язык Грузии. А русский язык — это язык межнационального общения, язык дружбы и братства. Присутствие за его спиной Звиада Константиновича хорошо повлияло на народ. Люди стали расходиться.

— А где в это время находился Костава? — поинтересовался Цинев.

— Костава? Он находился там, где ему и положено — в СИЗО. Его взяли очень тихо. Буквально, когда отошел в кусты отлить. И арестовали его грузинские милиционеры, за нарушение общественного порядка. Дальше дело техники — «писающего мальчика» затолкали в воронок и доставили в камеру ближайшего следственного изолятора. А вообще Костава — человек абсолютно безбашенный, ничего не боится. Как показали на допросах задержанные снайпера, их целью был именно Мераб Костава. Именно его и назначили на роль… не знаю, уместно ли тут это слово, но оно самое подходящее — на роль сакральной жертвы.

— Знать бы еще, кто назначил… — задумчиво произнес Устинов.

— А здесь в общем-то нет большой тайны, — Удилов легонько улыбнулся самыми уголками губ. — Московская хельсинкская группа назначила. И академик Сахаров, как идейный вдохновитель. И с ним что-то тоже нужно будет решать.

— Но это не сейчас. Пока у нас Шеварднадзе идет первым вопросом, — напомнил Брежнев.

— А Шеварднадзе весь тут, — сказал я и пододвинул Леониду Ильичу папку с документами и докладной Инаури. — Хоть сейчас в следственную группу прокуратуры. А вот то, что арестовали Тамару Чхеидзе — это совершенно напрасно.

— Почему напрасно? — вскинулся Цинев. — Советской девушке, комсомолке, дойти до того, чтобы раскидывать клеветнические листовки с непроверенной информацией — это ни в какие ворота не лезет! Тут сразу статья!

— И что в результате будет? Сделаете из нее национальную героиню и важную политическую фигуру в среде диссидентов, — возразил я. — Лучше отпустить в обмен на публичное покаяние. Наша страна переживет глупость семнадцатилетней девчонки, которая сама же раскается, если уже не раскаялась.

Я сказал об этом «жесте милосердия» не просто так, а потому что хорошо помнил события в Грузии — в моей реальности они случились немного позже, весной семьдесят восьмого года. И арестованная тогда Тамара — Тамрико — Чхеидзе отсидела, кажется, года четыре. Вышла из тюрьмы, как с курорта: загорелая, счастливая. За ней два охранника несли чемоданы. Когда у Тамрико спросили, что в чемоданах, она, солнечно улыбнувшись, сообщила, что в одном ее наряды, а в другом написанные ею книги. С неё эта тюрьма — как с гуся вода, а страна в ее лице получила серьезную диссидентку.

— Увидев, что за публичное покаяние сразу же отпускают, они все вообще страх потеряют, — недовольно помотал головой Цвигун. Нужно еще что-то…

— Согласен с Семеном Кузьмичом, — поддержал Цвигуна Брежнев. — Другие предложения у вас еще имеются, Владимир Тимофеевич?

— Хорошо, давайте не просто предложим покаяться, а пусть покажет личным примером, как она становится на путь исправления, — предложил я.

— Это как, например?

— Трудом! Так же, как вы планируете «исправлять» собственную дочь, Леонид Ильич. На БАМе есть такая станция — Ния-Грузинская. Поселок в Иркутской области, в самом начале БАМа, недалеко от Усть-Кута. Пусть вместо ареста и образа мученицы о Чхеидзе появится статья в газетах о том, что дочь режиссера, снявшего культовый фильм «Отец солдата», раскаялась в прошлых ошибках и приняла решение поехать на БАМ в команде детей партийных и хозяйственных деятелей…

Я не успел закончить фразу, когда Цвигун засмеялся. Он даже похлопал в ладоши, изображая аплодисменты.

— Владимир Тимофеевич, вы бесподобны! — сказал он сквозь смех. — Я уж почти начал считать вас либералом, а тут такое предложение. Не хотел бы я видеть вас своим врагом… Вот так прилетит что-то — и не догадаешься, что ваших рук дело. Это суметь надо, так хитро вывернуть. И ведь правильно все будет!

— Что ж, постановление уже принято о том, что «золотые» детки работать обязаны, вот пусть и приступают. Всяко лучше, чем с протестами баловаться, — согласился с моим предложением Брежнев. — Моя Галя тоже с завтрашнего дня начинает трудовую деятельность на комбинате «Красная роза».

Вскоре совещание закончилось, но Леонид Ильич остановил меня, когда я, вслед за остальными, хотел покинуть кабинет. Кроме меня, с генсеком оставался еще генерал Рябенко.

— Володя, останься. У меня еще есть к тебе пара вопросов, — сказал Брежнев.

Он встал из-за стола и прошел в комнату отдыха, примыкающую к кабинету. Сел в кресло, вытянул ноги и, устало вздохнув, закрыл глаза. Мы с Рябенко переглянулись. Я вопросительно поднял брови, но генерал в ответ только молча пожал плечами. Беспокоить генсека лишними вопросами я не стал. Ждал, пока он сам расскажет, что от меня требуется.

Наконец, Брежнев открыл глаза и задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес:

— Малые детки — малые бедки, большие дети — большие беды… Володечка, ты почти член семьи, ты с нами давно и если я на кого могу положиться полностью, так это на тебя. Сегодня нужно, чтобы кто-то официально разъяснил последние события. В Грузии в том числе. Я хочу, чтобы ты поговорил с журналистами. Лучше неформально. Надо, чтобы они не забывали, о ком будут писать. Пусть напишут объективно, не передергивая, не перекручивая. В шестнадцать часов пресс конференция в ТАСС, там и поговоришь. А завтра Галина выходит на работу, и в связи с этим у меня просьба… Присмотри за ней, хорошо? Не прошу стоять рядом и охранять ее. Тут думаю, скорее от нее людей охранять придется. Но ты же ее знаешь… Все-таки первый рабочий день, просто побудь рядом. Ну и завтра журналисты будут, за этим тоже присмотри. Проследи, чтобы лишних вопросов не задавали. А то Галя как ляпнет-ляпнет что-нибудь такое, что на голову не натянешь. А там ведь не только наши, там и твой «приятель» Мастерс будет обязательно.

— Понял, Леонид Ильич! Сделаем, не переживайте, — постарался его успокоить, хотя понимал, что переживания за непутевую дочку не отпускают Леонида Ильича ни на минуту. — Проинструктирую и журналистов, и работников комбината. Сделаю это сегодня же. А вот интервью с Галиной Леонидовной не стоило вообще затевать. Потому что она действительно ляпнет. Вы свою дочь лучше меня знаете.

— А знаете что, я мяса хочу, — вдруг совершенно не в тему разговора произнес Леонид Ильич. — Давно не ел мяса. Все диеты да диеты…

— Я сейчас позвоню в столовую, чтобы разогрели и привезли. — предложил Рябенко. — Что-то конкретное хотите?

— Да! Борща хочу. С мясом. И такого, чтобы ложка стояла. И сало кусочками в бордовом бульоне плавало. И сметана белой каплей сверху… — Леонид Ильич сглотнул, и снова закрыл глаза.

— А Косарев что скажет? Плохо вам потом не будет? — с беспокойством произнес Рябенко.

— Да ну их, этих врачей. Дай им волю — залечат до смерти. Чазов вот… Как я ему доверял, а он… — Брежнев тяжело вздохнул и тут же, без перехода, добавил:

— И котлеты по-киевски… И чтоб никаких салатов. Признаться, поднадоела эта капуста… Володя, останешься с нами обедать?

— Нет, Леонид Ильич, спасибо за предложение, — отказался я. — Раз отменить интервью нельзя, то я сейчас с журналистами переговорю, особо серьезно с Мастерсом. А с Галиной Леонидовной уже завтра. Смена у нее, как обычно, с семи утра начинается?

— Да. На общих основаниях будет работать. Устроил ее ученицей ткача, — Брежнев иронично хмыкнул. — Где моя Галя, и где семь утра? Даже не представляю, как она встанет в такую рань…

— Подъем я обеспечу, — успокоил его. — Она в Заречье сейчас?

— Да. После «Дроздов» она у меня живет. Глаз с нее не спускаю. Запретил покидать Госдачу. С ней Витя сейчас. Мне-то Галя может истерику закатить, ногами топать, кричать, а мать немного побаивается. При ней совсем по-другому себя ведет. Сегодня вечером поедут в Москву, из Заречья на работу к семи утра не удобно будет ездить. И еще, завтра на комбинат ее не нужно подвозить. Пусть на метро едет, как все советские люди. Но ты ее проводи, конечно, чтоб все было в порядке…

— Конечно, провожу, обязательно. С транспортом тоже все понял. В пять утра буду у Галины Леонидовны на Кутузовском. А сейчас прошу простить, я пойду.

— Может все-таки поешь с нами, дела никуда не убегут? — Леонид Ильич посмотрел в сторону подавальщицы, вкатившей в комнату отдыха сервированный столик. — Вот и девочки уже на троих накрыли.

Я вздохнул и не стал спорить — слишком уж заманчивые ароматы растекались по комнате. С удовольствием навернул тарелку борща. Пампушки, которые подали к нему, слегка попахивали чесноком. Я удивился, обычно Леонид Ильич не ел ничего острого и даже не любил, когда запахи чеснока или лука витали в воздухе. Сейчас же он взял пампушку и с удовольствием вдохнул чесночный аромат.

— Как-то по-другому стал воспринимать такие вот маленькие радости жизни, — произнес Леонид Ильич задумчиво. — Еда, напитки, сон, одежда… Даже не сама одежда, а ощущение от качества ткани, от хорошего покроя. Недавно вот любовался туалетным столиком в комнате Гали. Полировка, изгиб ножек, рама вокруг зеркала — гармонично все. Приятно смотреть на вещь, сделанную с любовью мастером своего дела…

Он отодвинул опустевшую тарелку и, посмотрев на котлету по-киевски, вздохнул слегка разоварованно:

— От второго откажусь, пожалуй… Глазами бы все съел, да в животе место четко регламентировано, не влезет.

Усмехнулся и, сделав глоток компота, произнес:

— И в продолжение темы о радостях жизни… Стал больше чувствовать природу. Тоже как-то четче и острее что ли? Наверное, умру скоро, иначе с чего бы такие вот ощущения… Но перед смертью, как говорится, не надышишься. Вот у меня сейчас так — будто тороплюсь жить…

— Не нравится мне, Леня, твое упадническое настроение, — Александр Яковлевич нахмурился. — Тебе еще жить да жить, а ты помирать собрался?

— Все там будем, Саша. Только одни раньше, другие позже, — Брежнев поставил стакан на стол, промокнул губы салфеткой. — Но про настроение ты не прав, с чего оно упадническое? Так, легкая меланхолия…

И тут же без перехода снова сменил тему:

— Кого вместо Шеварднадзе будем ставить?

— Вопрос, как бы, интересный, — ответил Рябенко, нахмурившись. — Вот так с разбегу даже и не скажешь. Грузины — люди гордые. Горцы, одним словом.

— Вы правы, Александр Яковлевич, — я прекрасно понимал всю сложность выбора кандидатуры первого секретаря ЦК Компартии Грузии, — менталитет надо учитывать. Кстати, на эту тему хорошая притча есть, со смыслом… Рассказать?

— Рассказывай, чего уж… — любящий интересные истории Леонид Ильич был заинтригован.

— Так вот, есть маленькая горная страна… Маленькая для Советского Союза. Но если брать европейские масштабы, то вполне себе солидная территория получается. Побольше Люксембурга. Находится она на стыке Алтайского края, Кузбасса и Хакасии. Называется она Горная Шория. То есть в административном смысле это даже не район и не область, хотя в тридцатые годы была автономным округом. Но суть сказки… Населяют Горную Шорию гордые люди — не хуже наших кавказцев, только по численности их гораздо меньше — что-то порядка тринадцати тысяч человек, а может и того меньше. Потомки енисейских киргизов. Так вот, остатки этого когда-то великого народа живут гордостью за своих предков. И чтобы поддержать, так сказать, реноме, решают объявить войну Китаю.

— Вот это поворот! — Леонид Ильич хлопнул ладонями по коленям. — Неожиданно!

Рябенко хохотнул и попросил:

— Не тяни, что там дальше? Как китайцы отреагировали?

— А китайцы сильно удивились, схватили карты и давай искать, где находится эта страна — Горная Шория. И, естественно, не нашли. Давай звонить им, спрашивать, кто такие вообще горные шорцы. Те ответили. «А сколько вас?», — интересуются китайцы. Шорцы отвечают, немного приврав, мол, двадцать тысяч человек. И сами спрашивают: «А вас сколько?»… «Да миллиард», — отвечают китайцы. Шорцы помолчали немного, и… — я сделал паузу.

— Володя, да не томи уже! — воскликнул Рябенко. — Что они ответили⁈

— А ответили они вот что: «Миллиард⁈ Да где ж мы вас всех хоронить-то будем⁈»

Генерал Рябенко засмеялся, а Леонид Ильич, улыбнувшись, произнес:

— Я понял про менталитет. Чем меньше народ, тем он ранимее, тем выше самооценка. У маленького народа, который выживает среди многочисленных соседей, очень развито чувство собственной значимости. И при этом четкая, жесткая даже, я бы сказал, иерархия внутриродовых отношений. Так кого ты предлагаешь?

— Будь я на вашем месте, я бы сделал все, чтобы первым секретарем в Грузии стал Инаури. Честный, скромный, проверенный. Думаю, это единственное, что нужно сделать для обеспечения порядка в республике и вообще, для процветания Грузии. Остальное Алексей Николаевич сделает сам… Бесспорно, он уже человек пожилой и не соответствует нашему новому курсу на омоложение кадров, но пусть сам себе подберет первого зама. Придет время — и Алексея Николаевича сменит надежный человек, которому тоже можно будет доверять.

— Что ж, надо будет обдумать… — Леонид Ильич внимательно посмотрел на меня и подумал: «Если бы ты был на моем месте, говоришь?.. Что-то мне подсказывает, что будешь»…

Я прочел мысли Генсека, но думал совершенно в противоположном направлении. Мне не нужна ни должность Генсека, ни ответственность и обязанности, которые прилагаются к ней. Я просто хочу, чтобы Советский Союз жил и процветал, как и все люди этой великой страны.

Глава 24

С такими мыслями вышел на воздух. После теплой Грузии, погода которой перед началом зимы напоминала нашу во время бабьего лета, московский мороз чувствовался острее, пощипывал кожу.

Я поехал в Телеграфное агентство Советского Союза. Серое здание ТАСС на Большой Никитской встретило меня хмурыми серыми окнами. Люди внутри были тоже хмурые, деловитые. Такое чувство, будто попал в муравейник, живущий по каким-то собственным законам. При внешнем хаосе чувствовалась скрытая упорядоченность, какая-то невидимая система этого места, где делаются главные новости большой страны.

Разговор с Замятиным не занял много времени. Леонид Митрофанович, заведующий отделом международной информации, встретил меня с радушной улыбкой. Солидный, даже вальяжный, он недавно занял еще и должность директора информационного агентства. Замятин просто сочился елеем, разговаривая со мной. Был настолько приторным, что меня едва не затошнило. Его мысли, в противовес внешнему лоску, были грязными. Зависть переполняла его. «Почему? Ну почему так везет всяким чудакам на букву „М“? Почему Брежнев выделил этого примитивного человека? Почему он никогда не обращал внимания на меня? А ведь я работал с его воспоминаниями, я превращал его бессвязные обрывки мыслей в стройный, красивый текст»…

И в то же время рассыпался в комплиментах:

— Владимир Тимофеевич, как я рад вас видеть! Вы так хорошо выглядите, что вам больше подошли бы генеральские погоны!

— Генералов и без меня хватает, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Журналисты уже собрались?

— Да, все ждут, — Замятин с едва заметным поклоном протянул руку в сторону конференц-зала. — Мы уже пришли. Я буду вести пресс конференцию.

— Прежде чем начнете, просьба от Леонида Ильича: проследите, чтобы завтра никто не докучал Галине Леонидовне просьбами дать интервью. Можно только фотографировать. Сами выберете, кто будет фотографировать непосредственно на рабочем месте. Для журналистов будет организована экскурсия по комбинату и интервью они возьмут у генерального директора производственного объединения «Красная роза». Особо донесите, чтобы написали то, что они увидят, а не то, что им хочется увидеть.

— Вообще-то есть специальные люди из отдела пропаганды ЦК, которые все это организовывают и за всем следят, — Замятин обиженно надул губы.

— Я понимаю, что вы делаете свою работу, и делаете ее хорошо, — я подкинул немного «дровишек» в костер замятинского тщеславия. — Но у Леонида Ильича к вам личная просьба: проследить, чтобы его дочь не оказалась в неловком положении из-за некорректных вопросов.

Он расцвел, расплылся сахарной улыбкой:

— Я все понял, Владимир Тимофеевич. Благодарю вас за откровенность и оказанное доверие, — Замятин услужливо открыл передо мной двери конференц-зала. — Приятно беседовать с вами, Владимир Тимофеевич, но пора начинать. Проходите, пожалуйста, располагайтесь.

— Ну что ж, удачи вам, — пожелал ему перед тем, как войти.

Пресс-конференция была обычной, какие в ТАСС проводятся еженедельно. Вопросы в основном касались работы дочери Брежнева, а про события в Грузии никто не вспоминал. Только Мастерс попытался задать вопрос о том, что произошло в Тбилиси и где находится Мераб Костава, но его перебил шустрый журналист из газеты «Humanité», спросив о дальнейших планах дочери Брежнева, после ее работы на комбинате.

Через два часа в пресс-баре, в подвале этого же здания, я сидел за столиком с Мастерсом. Перед ним стояла стопка с водкой и стакан минералки. Он выпил половину воды, выплеснул туда водку и, подняв стакан, отхлебнул маленький глоток.

— Ваш русский водка совсем не виски, — Мастерс сморщился. — А вы знаете, как мне завидуют мои коллеги? Хотя правильно назвать их конкуренты.

— И чему завидуют? Вашей славе?

— И это тоже. А еще моим связям. Ведь я прямо сейчас разговариваю с серым кардиналом Лубянки — мистером Медведевым. Это уже само по себе есть сенсация.

— Странное у вас представление обо мне, — я действительно удивился. — Для роли серого кардинала я слишком незначительная фигура.

— Нет-нет, я вас прекрасно понять еще в Англии! — воскликнул Мастерс. — Так красиво сделать Горбачева! Так поиграть, как по нотам! А Грузия? Как вы все там сгладили и сделали не так, как планировали ваши противники.

— Давайте вы не будете рассыпаться в комплиментах моей персоне, — было неприятно принимать похвалы от этого скользкого человека, а «серый кардинал» и вовсе меня покоробило. — Собственно, о чем хотел поговорить с вам, мистер Мастерс… Завтра у вас будет возможность написать большую статью о флагмане легкой промышленности города-героя Москвы — комбинате «Красная роза». Напишите о том, какие замечательные люди там работают, и среди них — Галина Брежнева. Только вот специально о ней статью делать не надо, достаточно только упомянуть.

— Вы диктовать мне условия? — Мастерс прищурился, насторожившись. — У нас свободная журналистика, мы пишем то, что интересно нашим читателям. А нашим читателям интересно все, что происходит сейчас в Советском Союзе. Мы постоянно смотрим с Запада на драку бульдогов под ковром, как сказал очень точно Черчилль. Но впервые нам разрешили заглянуть под этот ковер. Я могу не писать о дочери Брежнева, но вы тогда подсказывайте, что мне писать такое, чтоб заинтересовать читателей и чего коллеги из других изданий не будут знать.

Я смотрел на этого наглого журналюгу и усмехался: видите ли, ему нужна от меня особенная информация, инсайдерская. Что ж, а мне нужен человек, который формирует общественное мнение на Западе, через которого можно сливать «правильную» информацию.

— Я вас понял, Джон. Что ж, напишите о грядущих кадровых изменениях в союзных республиках в связи с приведением Конституций союзных республик в соответствие с обновленной Конституцией СССР. Можете предположить, что грядут серьезные перемены в руководящем составе.

— Да, но об этом я уже писал аналитическую статью, — Мастерс пытался выжать из меня еще что-то интересное.

— Ну, у вас мелковат масштаб в статье, хотя сама статья хорошая, я читал. Копните глубже, начните с самого верха.

— Мистер Медведев, вы можете назвать конкретные имена? — ноздри на носу Мастерса расширились от возбуждения и зашевелились — журналист почувствовал «жареную» тему.

— Откуда же мне знать? Республик у нас много, целых пятнадцать, и какие решения примут по каждой из них, я не знаю. Ну что ж, до свидания, рад был с вами увидеться, — не подавая руки, я коротко кивнул ему, встал и направился к выходу.

По большому счету мне все равно, что там нафантазирует ушлый журналист. Главное, чтобы его статья заставила заволноваться республиканские «элиты». Заволноваться и задуматься.

Домой добрался хоть и не поздно, но уже совсем по темноте. Скоро зима, темнеет рано. День становится все короче и короче.

— Коля, останови у магазина, — попросил лейтенанта.

— Владимир Тимофеевич, так скажите что купить, я сбегаю, — предложил Николай.

— Даже не сомневаюсь в этом. Но, Николай, ты за рулем не забывай, что являешься советским офицером, а не мальчиком на побегушках. Так что убери излишнее рвение, просто выполняй то, что я говорю. Не надо опускаться до уровня прислуги.

— Понял, товарищ полковник, исправлюсь, — ответил лейтенант Коля, не поворачиваясь ко мне. Я видел край его красной щеки и не менее красное ухо.

Вот и зачем я пристыдил парня по сути без причины? Он же действительно хотел как лучше.

В кои-то веки домой я приехал не после полуночи, а как нормальный человек. Притом не с пустыми руками. Привез торт, шоколадки и новую настольную игру. Радости девочек не было предела. Наконец-то мы провели вечер в семейном кругу, за поеданием торта и настольными играми. Было так тепло и уютно… Подумал, что именно из-за таких моментов я горю на работе, стараюсь предвидеть будущую опасность, влезаю в умопомрачительные интриги. Все для того, чтобы такие вот счастливые семейные вечера были всегда и у нас, и у других советских семьей. Чтоб никогда не наступило то тревожное, голодное время…

Утром встал в четыре. В половине пятого уже был в соседнем доме, на той самой лестнице, с которой сразу после попадания сюда в семьдесят шестом году спустил наглеца Буряцо.

Звонил недолго, супруга Леонида Ильича — Виктория Петровна — открыла дверь. Она была расстроена и, кажется, плакала. Или глаза казались красными после сна? Хотя скорее наоборот — не спала ночь, переживая за любимую доченьку.

— Володя, я ее разбудить не могу, — тихо пожаловалась она. — Даже не знаю, что делать.

— Сейчас разберемся, — ответил я, вешая дубленку на вешалку.

Прошел в спальню Галины, щелкнул выключателем. Свет залил большую, просторную спальню. Галина Леонидовна что-то промычала во сне и, натянув одеяло на голову, затихла.

— Подъем ВДВ!!! — гаркнул я во всю глотку. — На работу пора!

Реакция была предсказуемой.

— Иди на хер со своей работой… — донеслось из-под одеяла.

Даже так? Ладно, посмотрим!

— Виктория Петровна, соберите пока завтрак. А здесь я разберусь сам.

Проводив супругу Леонида Ильича на кухню, я заглянул на обратном пути в ванную. Открыл холодную воду и заткнул отверстие слива пробкой. Вернувшись в спальню, стянул с Гали одеяло. Она спала богатырским сном и даже не отреагировала. Поднял ее на руки и, подумав, что как-то часто мне приходится ее носить на руках, усмехнулся. Галина же изо всех сил старалась «спать», изображая из себя сурка во время зимней спячки.

Пока нес ее в ванну, подумал, что лечение пошло дочке генсека на пользу — Галя похудела и стала гораздо легче. В прошлый раз я ее едва допер до кровати.

Разумеется, «спала» Галя ровно до тех пор, пока я не скинул ее в ванну. Ночная рубашка сразу всплыла ситцевым пузырем.

Оказавшись в холодной воде, Галя завизжала. Схватилась за ночную рубаху и попыталась одернуть ее. С трудом встала и, снова чуть не упала, поскользнувшись при попытке выскочить из ванны. Я, как и подобает галантному кавалеру, помог ей выбраться.

— Ну ты и сссука! — стуча зубами, прошипела она.

Я смотрел ей в глаза и думал, что сейчас Галя могла бы без грима сыграть какую-нибудь ведьму в кино. Или воительницу в ярости боя — не дай Бог врагу попасть под руку столь разъяренной женщине.

Не желая нарываться, а то еще в драку полезет, я добавил горячую воду, включил душ и вышел, не обращая внимания на гневные вопли за спиной. Из-за закрытой двери ванной комнаты доносились отборные маты, которым позавидовал бы любой дворник.

Виктория Петровна, с бледным, как стенка, лицом, пыталась накапать корвалол трясущимися руками.

— Владимир Тимофеевич, я прошу прощения за поведение моей дочери, — тихо произнесла она. Я помог ей с каплями, набрал воды, и усадил супругу Леонида Ильича на стул.

— Ничего страшного, я и не такое слышал, — успокоил ее. — Может быть, вам скорую вызвать? Как себя чувствуете?

— Не надо, я просто переволновалась. Галя кого угодно в могилу сведет, а я ведь мать, для меня она всегда любимый ребенок, — Виктория Петровна печально вздохнула. — Я когда на нее смотрю, вижу ту самую девочку, которой заплетала косички, мазала зеленкой ссадины на коленях. Она всегда в синяках была, с малолетства циркачку из себя изображала. То акробатка она, то по канату ходить училась, а потом со сломанной ногой в гипсу лежала. Бегать когда не могла, то яблоками жонглировать училась, — Виктория Петровна улыбнулась, видно было, что эти воспоминания были ей дороги. — Леня не разрешил ей поступить в цирковое училище, так она нашу жизнь в цирк превратила…

Галя появилась через пятнадцать минут при полном параде: макияж, волосы уложены в высокую прическу, в ушах массивные золотые серьги с зелеными камнями, пальцы унизаны перстнями. Я закатил глаза: воистину, цирк уехал, клоуна забыли!

— Галина Леонидовна, быстро снимайте все эти побрякушки, смойте макияж и завтракать будете по пути на работу. Виктория Петровна, заверните пару бутербродов с собой.

Следующая, если так можно выразиться, «зона конфликта» возникла в прихожей.

— Галина Леонидовна, немедленно снимите это! Вы что, в норковой шубе от кутюр собрались идти на работу? Вы в этом будете перед другими женщинами переодеваться в спецодежду⁈

Галя посмотрела на меня с вызовом, задрав подбородок.

— Нормальная шуба, в чем хочу, в том и хожу! — надменно заявила она.

— Виктория Петровна, дайте, пожалуйста, что-то попроще. Пальтишко какое-нибудь драповое. И вечером объясните дочери, что эта вот шикарная норка из французского дома моделей стоит тех денег, которые семья из четырех человек тратит за полгода. Вообще, жаль, что не получилось раньше научить ребенка управляться с деньгами. Стыдно в пятьдесят лет не знать цену вещам. Еще страшнее — не знать цену людям, которые тебя окружают.

Из подъезда вышли в пять часов десять минут. На Галине Брежневой было надето обычное драповое пальто, где уж его откопала Виктория Петровна в квартире Галины — я не знаю.

— Ну вот что ты ко мне привязался? — резко спросила Галина. — Что тебе от меня надо?

— Чтобы жила ты нормально, не сдохла где-нибудь по пьянке, — пожав плечами, ответил ей спокойным голосом.

— А я может хочу сдохнуть? Может мне эта жизнь давно поперек глотки стоит? — выкрикнула Галина, не обращая внимания на шарахнувшегося от ее крика прохожего.

— Веревку с мылом дать? — поморщился я. — Устраиваешь представления, жить ей не в радость. Кто умереть хочет, Галя, тот умирает. А у тебя кишка тонка. Ну? Давай, я помогу⁈ Могу под трамвай толкнуть, если хочешь, тоже вариант.

— Да вы цепные псы отцовские, только и можете убивать, устранять. А помощи от вас не дождешься, — чуть ли не с ненавистью процедила Галина.

Мы как раз дошли до фонаря. Остановив ее, я взял руку Гали в свою и, посмотрев ей в лицо, сказал:

— Какой помощи ты ждешь? Сейчас с тобой носятся, подтирают за тобой везде, где ты нагадишь. Стелят соломку там, где ты можешь упасть. А представь, твоего отца не стало. Мать ушла следом за ним. Страна развалилась на республики, все стало продаваться и покупаться. И где ты? Кому ты нужна? Загляни в такое будущее — оно тебе нравится?

— Что ты такое несешь? — возмутилась Галина. — Как это папа умрет⁈ А вы на хрена тут все нужны? Вся ваша охрана, этот ваш Рябенко?

— Галя, каждая твоя выходка уменьшает срок жизни твоего отца. Каждый твой срыв в пьянку съедает несколько лет его жизни. И уберечь от этого его никакая охрана не сможет. А ты… Ну вот действительно представь, что никого нет. Друзья закончатся сразу же, как закончатся деньги. Постепенно рассосутся все твои сбережения, все побрякушки. Дальше — в пьяном виде ты попадаешь в психушку. Тебя туда доставят твои же «друзья»… За это время твоя квартира будет продана, но ты за нее не получишь ни копейки. В психушке, обколотая лекарствами, и не в «Дроздах», где каждая твоя прихоть выполняется. В обычной психиатрической больнице, среди других психов, в общей палате на тридцать человек. Представила? Всю атмосферу этой палаты? Звуки и голоса? А запахи? Запахи представила, а⁈ И соседок с шизофренией и прочими следствиями съехавшей крыши? И санитаров, которым насрать на всех, которые пациентов не считают людьми. Ты будешь ждать, когда тебя заберут оттуда… Но не дождешься, некому будет забрать тебя, и некуда. Тебя даже навещать никто не будет. Четыре года у окна будешь проглядывать глаза, пытаясь увидеть дочь или брата, но тщетно. Четыре года такого ада — и смерть. Как тебе такое будущее? А⁈

Она смотрела на меня и в глазах ее плескался неподдельный ужас. Галина вообще натура артистичная, и отпусти ее Леонид Ильич в эстрадно-цирковое училище, кто знает, может вся ее жизнь сложилась бы по другому. Я сейчас поступил жестоко, но другого способа спасти эту взбалмошную, но по сути добрую женщину, не видел.

— Этого быть не может, — наконец, прошептала Галина Брежнева.

— Не может. Или может. Но я бы на твоем месте не рисковал. Взрослей, Галя, тебе скоро полтинник, — я развернул ее в сторону метро и добавил напряжения:

— Вот метро. У тебя два варианта. Первый — ты едешь на работу. Второй — прыгаешь под поезд. Честно и быстро. Я провожать тебя дальше не буду. Деньги на проезд и пропуск в сумочке. Думай сама.

Словно оглушенная, она помотала головой и, вдруг, взяв себя в руки, совершенно спокойным тоном попросила:

— Все-таки сегодня проводите меня до проходной, Владимир Тимофеевич. Я дорогу не знаю и на метро давно не ездила, забыла, как это делается.

— Что ж, тогда поторопимся, нехорошо опаздывать в первый рабочий день, — обрадовался я. Кажется, моя «шоковая терапия» все-таки сработала.

Мы спустились в метро. Народ спешил на работу, и Галина Брежнева в нынешнем наряде не выделялась среди прочих. Ее никто не знал, на нее никто не смотрел, всем было все равно. При пересадке на кольцевую линию ее несколько раз сильно толкнули.

— Это все время так? — удивленно спросила она, но все-таки удержалась от ругани.

— Конечно. Народ на работу едет, «час пик», а сейчас электрички подошли. Тебе лучше пораньше выходить. Сегодня поинтересуйся, где остановка служебного транспорта.

Наконец, сопроводил ее до комбината «Красная роза». Старинное здание из красного кирпича, раскрытые двери проходной, народ темной лентой втягивается внутрь. Я заметил дежуривших у проходной корреспондентов.

— Все, Галя, мне дальше нельзя. Не нужно, чтобы я попал в кадр рядом с тобой. Представляешь заголовки? «Дочка Брежнева под конвоем личной охраны Генсека идет на работу»? Давай, иди, ничего не бойся. Там тебя встретят. Начальник цеха проводит на рабочее место, познакомит с мастером.

— Спасибо что ли, Володя… — пока не слишком-то уверенно поблагодарила она. Кивнула сама себе и сделала шаг в сторону проходной.

— Галя! Удачи тебе! Все будет нормально, не переживай, — успокоил ее напоследок.

Корреспондентов отвлекли работники профкома, среди которых я заметил и нескольких наших оперативников.

— Товарищи журналисты, прошу всех в автобус! Сейчас мы вас проведем на территорию, покажем все, чем гордится наш комбинат. А наш комбинат, как вы знаете, флагман советской промышленности, — доносились до меня чьи-то слова.

Журналисты загрузились и автобус отъехал.

Галина была уже на проходной, когда сверкнула вспышка фотоаппарата. Я усмехнулся и даже не удивился: Мастерс опять «обул» всех своих коллег.

Глава 25

То, что Мастерс все сделал, как надо, я убедился уже на следующий день, в Кремле. Рябенко позвонил перед обедом, передал, что Леонид Ильич хочет меня видеть.

— Володечка, я благодарен тебе. Признаюсь, ожидал от Гали чего угодно, только не этого. Отработала полную рабочую смену, вела себя прилично, даже не сматерилась ни разу, — Леонид Ильич был счастлив, я его настолько довольным редко видел. — В курилку даже не часто бегала, с людьми уважительно разговаривала. Думал, все будет гораздо хуже. Что ты ей такого сказал, что ее так проняло?

— Ничего особенного, Леонид Ильич. Посоветовал быть честной с самой собой. Если хочет жить — то пусть живет достойно. А если не хочет, пообещал организовать ей веревку и мыло. Жестко, да, но по другому никак.

— Добрый ты, Володечка, — усмехнулся Леонид Ильич. — Жестко, но подействовало. Я уж не знал, к какому позору готовиться, а все обошлось.

Брежнев замолчал, переключив внимание на какие-то бумаги, лежащие на столе.

— А теперь мне объясни это вот. Я знаю, что ты вчера беседовал с Мастерсом, — и подал мне распечатку перевода «Нью Йорк таймс».

— Русские перенимают китайский опыт? — вслух прочел я заголовок.

— Про Галину и детей руководящих работников можешь пропустить, — остановил меня Леонид Ильич. — Ниже читай, с третьего абзаца.

— Советский Союз — это федерация, — продолжил чтение с того места, на которое указал Брежнев. — И принятие новой конституции запустило процесс «пересборки» Советского Союза. Советские руководители, скорее всего не представляли всех сложностей, которые предстоят в связи с приведением конституций союзных республик в соответствие с конституцией Союза. Местные элиты не готовы к волнениям, аналогичным тем, что недавно погасили в Тбилиси. Рискну предположить, что подобные события вскоре могут произойти в любой союзной республике. Но наиболее взрывоопасными являются некоторые районы Кавказа и Средней Азии.

— Это он сам каркает или с твоих слов записано верно? — Леонид Ильич смотрел на меня строго, «добрый дедушка» пропал, передо мной сейчас сидел жесткий, даже жестокий боец. Но я давно понял, что Леониду Ильичу надо говорить правду и только правду. Он не умел, как я, читать мысли, но ложь чувствовал спинным мозгом.

— Я рекомендовал ему не акцентировать статью на Галине, и не раздувать тбилисские события. Остальное он сам додумал. Признаюсь, по поводу Грузии я ждал большего шума в западной прессе, но ваша дочка стала главным событием дня. Ее выход на работу затмил протесты, переключив на себя внимание всего мира. Да, Мастера здесь заносит с его прогнозами, однако я бы не спешил называть это очернением нашей страны.

— А как же еще называть подобные «предсказания»? Он же нам чуть ли не гражданскую войну пророчит.

— Извините, Леонид Ильич, но в кои-то веки мне придется согласиться не с вами, а с прогнозами Мастерса. Да, журналист сгустил краски — работа у него такая — но по сути вопроса он прав. У нас в стране действительно имеются точки напряжения, которые сейчас придется особенно бдительно контролировать. Это Карабах в Азербайджане, Казахстан, где проживают всего тридцать процентов казахов. В частности, территория Рудного Алтая. Так же Петропавловская область, Павлодарская область. Русскоязычные регионы. Далее — юг Киргизии. Вообще Ферганская долина — там такая чересполосица по национальностям, что я даже представить не могу во что выльется в будущем бездумное отношение к границам. Совершенно не учтен национальный вопрос. Если наши противники захотят раскачать ситуацию, они имеют серьезную основу для этого. Достаточно поднести спичку — и полыхнет. Я еще молчу о Крыме.

Леонид Ильич глубоко задумался над моими словами. Я не удержался и заглянул в его мысли. Там бродили сомнения. С одной стороны, он доверял мне лично, считал умным, ценил советы. С другой — не хотел верить в подобные прогнозы, считая их паникерством или желением безопасника лишний раз перестраховаться. В отличие от меня, он не знал, как разваливался СССР, и не мог себе даже представить подобного кошмара. Однако я чувствовал, что давить на него дальше не стоит — можно перестараться и получить результат обратный желаемому. Потому просто молчал, ожидая пока генсек первым нарушит тишину.

— Я понял тебя, Владимир Тимофеевич, еще подумаем, — Леонид Ильич встал, протянул мне руку, давая понять, что встреча закончена.

Тем же вечером я навестил Галину Брежневу. С собой прихватил несколько газет, где она была сфотографирована у ткацкого станка рядом с пожилой наставницей. В косыночке, халатике — обычная нормальная женщина.

Сейчас я смотрел на нее и впервые видел «кремлевскую принцессу» трезвой, в сознании, но без напускной наглости и бравады. Она сидела напротив, лицо усталое, без косметики, волосы собраны в гульку на макушке.

— Галь, про тебя тут совсем немного. И очень комплиментарно… — я кашлянул, прочищая горло, и с выражением прочел:

— Эта скромно одетая женщина ничем не выделяется из общей массы рабочих, спешащих к началу смены. Ничто в ее облике не указывает на то, чьей дочерью она является. Идеальный пример, показывающий, что в СССР действительно существует равенство. Настоящая дочь своего отца — человека, отдавшего себя целиком и полностью служению стране…

— Переборщили, откомплиментили по самое немогу! — Галя фыркнула прямо в чашку чая и рассмеялась, вытирая лицо ладонью. — И ничего папа не отдавал стране, у него просто жизнь такая. Он другой жизни не знает и не хочет знать.

Она помолчала некоторое время, будто подбирая слова.

— Володя, а ведь он действительно никогда не жил для себя. Я как-то раньше и не задумывалась… — брови Галины взлетели вверх, делая ее похожей на удивленную девочку. — Получается, и вправду папа мой… великий, что ли? Ёлки-палки, опять дурацкий пафос!

— Нет, Галя, не пафос, а констатация факта. Он действительно великий человек. Боюсь, поймут это нескоро, но история всех рассудит. Когда-нибудь, в будущем… — я смазал конец фразы, хотя на языке вертелось: «…когда намотают соплей на кулак»…

— Завтра тебя будить? — сменил тему. — Или будильника достаточно?

— Будильника достаточно. Нафиг такие подъемы. Как в страшном сне. Да и не лето сейчас, чтобы в холодную водичку окунаться, — проворчала Галина.

— Тогда я пойду, мои заждались. Дома практически не бываю.

— Бери, — Галина серьезно посмотрела на меня и вздохнула:

— Повезло твоей жене. Никогда не могла понять, почему такие мужики, как ты — настоящие мужики — выбирают в жены серых мышек?

— Галь, потому, наверное, что серых мышек на руках носить удобно — они ногами не дрыгают, — отшутился я и поспешил покинуть квартиру Галины Брежневой. Не хватало еще, чтобы она в меня втрескалась, а дело, похоже, к этому идет.

Как только я открыл дверь в родную квартиру, чуть не столкнулся с женой.

— Володечка! — Света будто стояла у дверей, ожидая меня. Конечно, специально не ждала, просто копошилась в коридоре, перебирая какие-то вещи, но получилось вот так. Я улыбнулся, раскинул руки. Она бросилась мне на шею, я легко поднял жену и прошептал в ушко:

— Мышка ты моя! Как же я люблю тебя…

Я не кривил душой, я действительно уже по-настоящему любил эту маленькую женщину. Она как-то тихо, ненавязчиво присутствовала в моей жизни., но всегда дарила тепло. Когда я был Владимиром Гуляевым, даже не подозревал, что счастье бывает таким вот — безусловным, спокойным и светлым.

— Ужинать будешь? — спросила Светлана. — Я накрою. Девочки расстроятся, что не дождались тебя, но будить не надо — заснули недавно.

— Конечно, пусть спят. Я потише постараюсь… А ужинать не хочется. Лучше, Светлан, налей мне чаю и печенюшку какую-нибудь.

Потягивая вечерний (вернее — уже ночной) чаек, я размышлял о моих новых подчиненных, с завтрашнего дня заступающих на службу в УСБ. Майор Андрей Карпов из Владивостока — перфекционист до мозга костей. Не знаю, как он сработается с капитаном Соколовым из Краснодарского края — у того явные проблемы с дисциплиной. Но будем стараться, коллектив должен быть дружным. И ведь это еще только начало, костяк нового Управления. Работа по комплектованию управления новыми кадрами будут продолжаться. Есть у меня еще на примете парочка интересных кандидатур в Ленинграде. Кое-кто молодой да перспективный, мимо такой персоны любой попаданец вряд ли бы прошел мимо… При случае обязательно надо будет с этим старлеем встретиться и пообщаться лично.

Сказал Свете не ждать меня и отправляться спать.

Допил чай, помыл посуду. Посетив туалет и ванную, уже шел в спальню, но услышал тихое сонное бормотание из-за закрытых дверей гостиной. Домработница Лида, похоже, уже прописалась у нас. Все чаще и чаще остается ночевать. Но раз Света не против и детям она нравится, пускай остается, мне-то что. Главное, больше никогда по ночам не ходить спать на диван — хватило прошлого раза.

Растянулся рядом со спящей уже Светланой. Заложив руки за голову, задумался.

Вот и еще один год, проведенный мной в новой реальности, заканчивается. Все сильнее чувствую, что мир этот становится для меня родным и настоящим. Даже более настоящим, чем тот прошлый…

Что готовит семьдесят восьмой? Нет, неправильная постановка вопроса. Не надо гадать о том, какие последствия будут после моего вмешательства в историю. Стоит вспомнить, что я помню о том прошлом семьдесят восьмом из гуляевской реальности. Чтоб не пропустить чего-нибудь важного…

В семьдесят восьмом в Социалистическом лагере серьезных потрясений не будет. Если не брать в расчет ситуацию в Польше. Комитеты защиты рабочих — «КОС — КОР». Уже сейчас там бурлит, но это пока цветочки. Ягодки будут потом, когда появится «Солидарность», если не взять ситуацию под контроль.

Кстати, в 1978-м году Римским папой станет поляк. Первый не-итальянец за 455 лет. Такой чести удостоится польский кардинал Кароль Войтыла — тоже достаточно важная фигура в беспокойных польских событиях.

Да уж, надо решать проблемы с диссидентами. И не только в Речи Посполитой, но и у нас. Нет смысла их здесь преследовать, создавая образы борцов с тоталитарным режимом. Хотят свалить из страны — да скатертью дорога! Лучше выставлять таких «героев» в комическом образе, а не серьезными репрессивными действиями подтверждать, что они из себя что-то представляют. Смех — отличное оружие. Уже не раз убеждались на примере той самой темы с анекдотами.

Что там дальше? Апрельская революция в Афганистане — на этом направлении обязательно нужно держать руку на пульсе. Хоть СССР и подпишет договор о дружбе с ДРА, клубок проблем там плетется такой, что даже с моим «предвидением» распутать его и предотвратить войну будет непросто.

Осенью может начаться Исламская революция в Иране. Еще революция в Никарагуа — наши должны победить Самосу. Вьетнам начнет вторжение в Кампучию, чтобы покончить с режимом «красных кхмеров».

США обойдут нас на Ближнем Востоке, примирив Израиль с Египтом. После Кэмп-Дэвидских соглашений наших советников вышвырнут из Египта. Но исправлять ситуацию поздно, нужно было делать это еще в 73 году, до начала войны Судного дня.

С такими вот глобальными мыслями о судьбах мира мне, хоть и с трудом, но постепенно удалось заснуть…

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/479348

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Телохранитель Генсека. Том 4

Content

Телохранитель Генсека. Том 4.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene