Шарлотта Брандиш

Коллекция Энни Мэддокс

Глава первая, в которой Филипп Адамсон следует за белым кроликом и теряет свою лучшую шляпу

Ровно в два часа пополудни, погожим мартовским днём, мистер Филипп Адамсон ступил на мостовую Спиталфилдса – местности, которую сами жители этих лондонских трущоб ласково именуют «преисподней». Худощавый молодой человек в элегантной серой шляпе, небрежно сдвинутой на затылок, и добротном шерстяном пальто внимательно смотрел под ноги и оглядываться тоже не забывал.

Будучи осведомлен о нравах и порядках этой части лондонского Ист-Энда, он тем не менее не ожидал с ходу подвергнуться тем испытаниям, что его ждали. В последующую четверть часа его трижды чуть не облили помоями, пролетевшими в паре дюймов от тщательно отутюженных брюк, дважды обругали «чёртовым чистюлей» и один раз в мгновенно, буквально из ниоткуда возникшей толпе, едва не вытащили бумажник и часы.

В довершение к этому, когда молодой человек завернул за угол Вентворт-стрит, перед ним предстала неприглядная картина.

Пятеро мальчишек лет десяти-двенадцати, встав широким кругом и хрипло подначивая друг друга, толкали из стороны в сторону кого-то тщедушного и босого, чью голову до самых плеч скрывала дырявая кастрюля без одной ручки. Из-под кастрюли доносился гнусавый рёв, но слов было не разобрать.

Долго не размышляя, мистер Адамсон, и так порядком утомлённый яркими впечатлениями, которые дарит Спиталфилдс своим гостям, подошёл вплотную к стайке мальчишек, вошедших в раж, и, улучив момент, выдернул жертву грубой забавы из круга мучителей. Одновременно он завёл тщедушного мальца себе за спину, расправил плечи и залихватски сдвинул шляпу ещё дальше на затылок, чтобы её поля не закрывали обзор.

– Уши надеру, – пообещал он флегматично, обводя взглядом каждого из ребят и безошибочно выделяя главного – мальчишку повыше остальных с рассечённой губой и сбитыми кулаками. – Каждому. Начну с тебя, – теперь мистер Адамсон обращался напрямую к вожаку, игнорируя его растерянных приспешников. – И между прочим, если вам это интересно, джентльмены, на углу у Сэндис-Роу опрокинулся фургон бакалейщика. Лакричные тянучки уже расхватали, но вот кексов ещё…

Не успел он договорить, как уличную шпану унесло ветром даровой наживы в сторону Бишопсгейта. О мостовую вяло, на излёте, ударились пару камней, но на это мистер Адамсон реагировать не стал, понимая, что проигравшему важно сохранить лицо.

Под дырявой кастрюлей обнаружилось чумазое ребячье личико, увешанное соплями. Глаза мальчишки опухли от слёз, он икал и сквернословил на удивление гнусавым голосом и пытался лягаться, точно маленький злобный пони. На вид ему было не больше пяти, однако брань, вылетающая из его уст, внушила бы уважение и старому докеру.

– Ну, хватит, хватит, – попытался успокоить его молодой человек, взяв за руки, но тот вдруг зашипел и принялся извиваться, будто угорь, не прекращая, впрочем, весьма продуктивно лягаться.

– Эй-ка, мистр! А ну-ка, щас же руки прочь от Джонни! И не вздумайте его отлупить! Тётка Джейни шкуру с вас спустит, если вы его отлупите!

Мистеру Адамсону, так некстати попавшему в переплёт, пришлось отбиваться уже от двоих: второй мальчишка, постарше первого, чрезвычайно ловко заехал ему кулаком под ложечку и лягнул бы в колено, не успей тот отпрыгнуть.

– Да хватит уже! – рявкнул молодой человек, чьё терпение подошло к концу. – Смотреть надо лучше за братом! Тут трое его чуть не отлупили, да я, дурак, вмешался на свою голову.

– Дак это, сбёг он опять. Под забором пролез, где собаки лазят. – Мальчишка, мгновенно успокоившись, пожал плечами и отвесил брату ласковый подзатыльник, чтобы тот перестал реветь. Рёв моментально прекратился, как если бы на вихрастом затылке, под слипшимися от грязи волосами, скрывался тумблер. – А это, мистр, ваше? Выронили, небось? – мальчишка указал мыском потрёпанного ботинка на пухлый бумажный свёрток, валяющийся на мостовой.

Дети так жадно уставились на него, что было невозможно просто убрать его в карман. Молодой человек развернул пергамент и достал из него сначала один сэндвич из белого хлеба, вручив его самому младшему, а затем и второй, для старшего брата.

Сэндвич Джонни моментально исчез, словно его и не было. Насытившись, ребёнок довольно облизал грязные пальцы, шлёпнулся на мостовую и принялся весело лупить по перевёрнутой кастрюле ладошками, жмурясь от весеннего солнца и позабыв, казалось, обо всех неприятностях. Недавние слёзы, прочертившие бледные дорожки на чумазых щеках, успели высохнуть, и он тихо смеялся, наслаждаясь немелодичными звуками и поджимая посиневшие босые ступни. Второй же мальчишка, сглотнув слюну, убрал сэндвич в карман, хмуро пояснив:

– Домой заберу. Сестрёнка у нас хворая. Тётка Джейни грит, толку от неё, прорвы ненасытной, не будет, дак ведь есть-то ей всё равно хочется.

– Пироги тут рядом где-нибудь продают? – со вздохом поинтересовался мистер Адамсон, придерживая шляпу и отряхивая брюки. – С мясом, с печёнкой или ещё с чем?

Эти слова заставили Джонни прекратить насилие над слухом окружающих. Кастрюля была тотчас забыта. Он запрокинул голову, широко распахнул глаза, и стало понятно, что они у него такие же, как и у брата – светлые, точно талая вода, обрамленные пушистыми белёсыми ресницами.

– А как же, сэр! – оживился старший, весь подобравшись. – В лавке, что за ломбардом, сэр! И с мясом, и с картошкой, сэр, и по пенсу, и по два! И с яблоками, и с угрями, и со свиными головами…

Ребёнок, сглатывая слюну, мечтательно перечислял ассортимент лавки, неосознанно копируя манеру уличных разносчиков, пока что-то не заставило его взять брата за руку и отступить, подозрительно щурясь.

– А делать-то что надо будет, а, мистр?

– Когда?

– Когда вы пирогов купите. Я тырить никак не могу, мистр. Тётка Джейни у нас шибко строгая, грит, если заметут, то шкуру с меня спустит. А от Джонни толку нету, малахольный он, да и мал ещё.

Покрасневшие веки, бесцветные волосы, остриженные так коротко, что розовые уши просвечивали на солнце, придавая ему отчётливое сходство с кроликом – мальчишка, ловко закинув младшего брата на спину, готов был в любой момент пуститься наутёк, и только надежда раздобыть еду удерживала его на месте.

Мистер Адамсон обвёл взглядом бесконечные ряды прокопчённых дымом и гарью двухэтажных домов, сливающиеся с серой мостовой. Солнце скрылось за облачными тюфяками, и Вентворт-стрит вновь стала тем, чем и являлась – трущобной улочкой Восточного Лондона, куда даже полицейские не рискуют соваться без крайней в том нужды. Вздохнув, он светски предложил:

– Давайте договоримся так, джентльмены. Вы с Джонни покажете мне дорогу до… – он вынул из кармана записку и сверился с адресом: – Олд-Монтегю-стрит, а я на обратном пути куплю вам дюжину пирогов. Идёт?

– Дюжину?! А не врёте?

– Разрази меня гром, – заверил молодой человек и показал блестящий шиллинг, впрочем, тут же предусмотрительно вернув его в карман.

Воодушевлённые предстоящим пиршеством, дети устремились вперёд столь резво, что даже длинноногий мистер Адамсон с трудом за ними поспевал. И маленький Джонни, и его старший брат, чьё имя так и осталось неизвестным, отлично ориентировались на местности, зная все лазейки и короткие пути, ведущие к Олд-Монтегю-стрит. Мистер Адамсон, вполголоса чертыхаясь, вслед за ними протискивался меж домов, жавшихся друг к другу так тесно, что приходилось поворачиваться боком; пробирался задними дворами, стараясь сохранять невозмутимость, когда за спиной раздавалось рычание потревоженной стаи бродячих псов или площадная брань угрюмых хозяек; и петлял в лабиринтах серых простыней, источавших больничный запах карболки и фабричной гари.

Вскоре низкие дома ленточной застройки уступили место многоэтажным, и пейзаж кардинально изменился. Здесь не лаяли собаки, а бельё сушили на длинных балконах, опоясывающих строение по всему периметру. Туда же выходили и окна, отчего издалека дом казался картонной коробкой, густо завешанной носовыми платками. Впечатление этот район производил ещё более гнетущее, и у мистера Адамсона впервые мелькнула мысль, что его попросту заманили в ловушку.

Молодой человек обернулся, но дети так же, как и он, хмуро смотрели на оживлённую Коммершиал-стрит. Маленький Джонни плюхнулся на землю и сжал ладошками озябшие ступни, а старший поковырял мостовую мыском ботинка и сообщил:

– Дальше мы не пойдём, мистр. Нам на ту сторону нельзя, отлупят.

Видно было, что мальчишке до слёз не хочется отпускать в свободное плавание того, кто так щедро обещал расплатиться за услуги проводника, но и на чужую территорию он соваться не осмеливался, справедливо опасаясь неминуемой кары за нарушение неписаных уличных законов.

У мистера Адамсона перспектива самостоятельно искать обратную дорогу тоже энтузиазма не вызвала.

– Вот, держи, – он вынул двухпенсовик. – Остальное получишь пирогами, как условились, но только если дождёшься меня на этом самом месте.

– Ей-богу, мистр, с места не сойду!

Светлые глаза мальчишки довольно заблестели, и двухпенсовик скрылся в лохмотьях, как его и не было. Так же быстро исчез и мистер Адамсон, который вступил в толпу разносчиков с огромными корзинами, газетчиков, рабочих, докеров в ослиных куртках и уличных торговцев, заполняющих в разгар буднего дня главную артерию этой местности – Коммершиал-стрит, ведущую к одноимённой дороге и далее к мокрым докам Собачьего острова. В плотном людском потоке среди пыльных кепок, котелков и круглых маленьких шапочек ласкаров какое-то время плыли его щегольская серая федора и высоко поднятый воротник пальто, но проехал фургон, затем второй, и они пропали из вида.

Однако двухпенсовик мальчишку успокоил. Поглаживая в кармане острый край монетки, он приготовился ждать, не обращая внимания на хныканье уставшего Джонни, зябнувшего босиком на стылой мостовой.

Через час подзатыльники действовать перестали, и ему пришлось снять ботинки и засунуть в них ноги брата. Ещё через два они разделили пополам сэндвич, который так дразняще пах копчёной рыбой, что благие намерения отступили перед урчанием в животе. В пять часов мальчишка занял освободившийся после газетчика закуток и, прислонившись спиной к подвальной двери скобяной лавки, посадил икающего Джонни себе на колени.

От мостовой веяло холодом. Устав наблюдать за мельтешением ног и колёс, дети, прижавшись друг к другу, погрузились в сонное оцепенение. Колокола церкви Святого Дунстана прозвонили вечерню, протяжные звуки растворились в лиловых сумерках, знаменуя окончание дня, и уже не оставалось никаких сомнений, что не видать им ни щедрого мистера, ни шиллинга на пироги.

Хрипло выругавшись, мальчишка принял это стоически. Не первый раз, подумаешь. Двухпенсовик тоже сгодится. Он снял с сонного брата ботинки, обулся, закинул тощее тельце на спину и резво побежал в сторону дома, торопясь успеть до темноты.

Про чистюлю-обманщика мальчишка уже и думать забыл, и очень бы удивился, если б узнал, что первой мыслью Филиппа Адамсона, очнувшегося ничком на тряском полу фургона среди утиного пуха и куриного помёта, было воспоминание о двух голодных детях, так и не дождавшихся обещанных пирогов.

Подскакивая на булыжной мостовой, фургон с мистером Адамсоном удалялся в сторону Бетнал-Грин, а модная серая шляпа так и осталась валяться в грязной луже, в неприметном проулке в двадцати ярдах от Олд-Монтегю-стрит.

Глава вторая, в которой кухарка миссис Мейси задаёт неудобные вопросы, мисс Данбар, откликнувшись на зов весны, мечтает о сервизе на двенадцать персон, а мистер Бодкин демонстрирует находчивость и трезвый расчёт

Что-что, а пироги с патокой у миссис Мейси всегда удавались на славу. С рассыпчатой песочной кромкой, подрумяненные до карамельного цвета и благоухающие имбирём, лимонной цедрой и мускатным орехом – устоять перед таким угощением было трудно. Вот и мисс Данбар, вошедшая в кухню Сент-Леонардса с чёрного хода, не сумела скрыть своего восхищения.

– Ну, надо же, миссис Мейси, вы уже управились! – восхитилась она, и кухарка, вытаскивая из недр духовки последний противень, довольно хмыкнула, расслышав в тоне старшей гувернантки лёгкий намёк на подобострастие. – И когда вы всё успеваете?

Мисс Данбар и сама медлительностью не отличалась, но кухарке, безусловно, была приятна похвала подруги. Пока та снимала перчатки, отцепляла новенькую, довольно кричащую розовую шляпку и с жадным интересом рассматривала ровные ряды пирогов, остывающих на выскобленной до белизны столешнице, миссис Мейси сняла с огня чайник и щелчком раскрыла банку с заваркой.

– Люблю, знаете ли, возиться с тестом, когда никто под ногами не путается. Старшие ещё в классах, за младшими мисс Чуточка присматривает с мистером Бодкиным, что-то там они такое мастерят для мисс Лавендер особенное. Или дверцы опять красят? – миссис Мейси недовольно принюхалась, зажмурилась, как человек, собирающийся со вкусом чихнуть, однако справилась с собой и снова взялась за чайник. – Не хотите ли выпить со мной чашечку, мисс Данбар? И пирога по кусочку, да? Хотя у вас, наверное, столько дел, столько дел… – кухарка вздохнула с притворным сожалением. – И чаю, поди-ка, выпить некогда, не то что по своим секретным делам отлучиться на час-другой, пока мисс Эппл в комитете.

Старшая гувернантка слегка покраснела, но кусок ещё тёплого пирога с тягучей пряной начинкой показался ей достойной платой за дружескую шпильку.

– А мисс Эппл, она… давно вернулась? Спрашивала меня?

– Меня лично – нет, не спрашивала, – заметила кухарка с нарочитым равнодушием, будто бы ей и дела нет, кто, куда и по какой надобности уходит среди дня, и сполоснула пузатый фаянсовый чайник кипятком. Всыпала две ложки заварки, подумала и добавила ещё половинку. – Вот я и говорю: кот из дома, мыши в пляс – это дело известное. Как такси отчалило – так я сразу к окошку. Гляжу – вот она вы, идёте себе, вся взволнованная такая, даже зонтик свой знаменитый не взяли, ну, думаю, значит, дела у неё срочные. Стала бы, думаю, мисс Данбар просто так среди дня всё бросать, если б не срочные дела? Тем более что новенького ждём. А потом гляжу: ещё одна голуба бегом бежит – шарфик по ветру. Ну, эта Лавендер понятно куда – опять там Джимми или Фредди, или, может, вовсе Уильям какой. И только я от окна отойти хотела, а там… – кухарка сделала театральную паузу, приподняла крышечку чайника и с подчёркнутым интересом уставилась на заварку.

– Господи, да кто же там был-то, миссис Мейси? Не иначе король Эдуард со свитой и почётным караулом?

– Бодкин, милочка, мистер Бодкин там был, – кухарка дала понять, что сарказм собеседницы считает неуместным, но выше того, чтобы обижаться. – И такой он странный был… Стоял, стоял, что-то всё прикидывал… А потом как припустит в сторону Стратфорда, туда куда-то, на восток, – и она махнула краешком полотенца, свисавшего с плеча. – Да ещё быстро так, будто черти за ним гонятся. Ну а я дальше уж смотреть не стала, у меня своих дел полно, дай бог управиться. Мне расхаживать некогда, – подытожила миссис Мейси и принялась, не глядя на подругу, разрезать самый маленький пирог, то и дело окуная нож в горячую воду и неодобрительно вздыхая.

Обе женщины погрузились в молчание. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте в пользу кухарки и различия в комплекции (из мисс Данбар могло бы получиться две или три средних гувернантки, а миссис Мейси была так худощава, что в её внешнем облике ничто не намекало на профессиональную принадлежность), имелось в них обеих что-то невероятно схожее. И дело тут не в форменных платьях из практичной тёмно-синей саржи, и не в тускло-каштановом оттенке волос, который встречается у каждой третьей англичанки. Скорее, сходство это достигалось одинаково упрямым выражением лица вследствие многолетней работы бок о бок, которая для обеих стала заменой и семейного очага, и дружеского круга.

– Ну вот, я и говорю, мне-то, в отличие от некоторых… – начала было опять ворчать кухарка, выкладывая куски пирога на блюдо, но мисс Данбар перебила её, наконец, решившись на откровенность.

– Я ездила в Клэпхем! К мадам Жозе́ф!

– Это кто ещё такая?!

Больше не нужно было напускать на себя равнодушный вид, и миссис Мейси от любопытства чуть не расплескала чай.

Мисс Данбар оглянулась убедиться, закрыта ли дверь. В таком месте, как Сент-Леонардс, никогда нельзя быть уверенным, что тебя не подслушивают.

– Мадам Жозеф – потомственная ясновидящая. Из лучших! Не какая-нибудь там шарлатанка, миссис Мейси, не подумайте! – шёпотом сообщила гувернантка, предвосхищая недоверие подруги. – Настоящая! У неё и карты, и шар, и по руке она может, и на кофейной гуще…

– Господи! Это кто ж вас надоумил-то? И не страшно вам, мисс Данбар, с такими делами связываться? – кухарка покачала головой, всем своим видом осуждая подобное безрассудство. Однако любопытство взяло верх. – И что она вам наболтала? Верно, посулила выгодное замужество? – и миссис Мейси зашлась добродушным хохотом.

Гувернантку это веселье покоробило. В самом деле, не такое уж у неё безнадёжное положение, чтобы нельзя было и вообразить без смеха подобное развитие событий.

– Или нежданное богатство?.. А может, повышение по службе? – кухарка, отставив чашку, продолжала беззлобно хихикать. – Нет, а что? Станете тут всем заправлять заместо мисс Эппл. Комитет давно на неё зуб точит. Да и за то, что случилось во флигеле, они её крепко прихватят, вот увидите.

– Ну, раз вы так настроены, миссис Мейси, то я рассказывать не буду. И куда опять подевалась моя чашка? – мисс Данбар, нахмурившись, осматривала шкафчик с посудой для персонала.

– Нет уж, сделайте милость, дорогая, – кухарка молниеносно подложила на блюдце подруги ещё один кусочек пирога. – А чашку Энни прихватила, не иначе. Специально вашу синенькую берет, нахалка. Ну же, мисс Данбар, к чему такие тайны? Я же не говорю, что вы недостойны, просто все эти ясновидящие одно и то же всем болтают. Сестре моей, к примеру…

– Уж не знаю, к кому ваша сестра ходила, но вовсе не одно и то же. Мне мадам Жозеф ничего такого не обещала, – из упрямства слукавила мисс Данбар, в памяти которой отчётливо запечатлелись слова ясновидящей о крестовом короле с марьяжным интересом и повышением по службе, и скорой перемене в личной жизни. Рассердившись, она не сдержалась и позволила себе дружескую шпильку: – С корицей вы чуть-чуть перебрали, миссис Мейси. Самую малость бы поменьше, и было бы как раз.

– Ну так могу вчерашних булок из кладовой принести, раз уж вам пирог не по нраву, – мгновенно отреагировала задетая за живое кухарка.

– Нет-нет, это я так… – сразу пошла на попятную мисс Данбар, однако обида была ещё свежа, и она продолжила с холодком, не глядя на подругу: – Если хотите знать, к мадам Жозеф даже из Вест-Энда приезжают, и запись к ней на три месяца вперёд. Пропустишь – никаких поблажек не жди, хоть ты герцогиня, хоть кто. И стоит приём целых два фунта. Думаете, стали бы ей такие деньги платить, если бы она всем одно и то же говорила?

– Ну, раз два фунта… – кухарка заколебалась. – И даже из Вест-энда… Нет, – предпочла она отступить, пока гувернантка вконец не разобиделась, – сестра моя к обычной ходила, за восемь пенсов. И записи к ней никакой не было. Она в парикмахерской работала, на Дилли-стрит, а супружник её помощником у мясника. Так что эта ваша мадам Жозеф-то? Интересное чего сказала? И как там у неё всё? Обстановка, и вообще?

– Обстановка шикарная, миссис Мейси. Квартира у неё с отдельным входом, из прихожей сразу кабинет, а с каким вкусом всё сделано! – мисс Данбар восхищённо прищёлкнула языком. – На стенах китайские обои, зеркала в золочёных рамах, всюду вазы!.. И манеры у неё как у леди, хотя с акцентом говорит. И строгая. Но карты когда раскинула, так всю мою подноготную выложила – я только глазами хлопала. И про то, что в детстве я в лесу заблудилась, и про сестру мою, с которой нас бубновый король из злого умысла разлучил, ну, вы помните, я рассказывала.

Кухарка, заворожённо глядя на подругу, кивнула:

– А про будущее-то сказала что-нибудь?

– Не сразу, миссис Мейси, не сразу. Принимает мадам Жозеф обстоятельно, выставить не торопится. Сначала раскинула она мне карты на прошлое, значит. Глядит на расклад, глядит… – мисс Данбар сощурила тёмно-серые глаза с густыми золотистыми ресницами и уставилась на молочник, – а потом как перемешает их в кучу и молвит: – Сила духа, говорит, в вас необыкновенная, а всё из-за того, что вы в прошлой жизни были бесстрашным джентльменом, да не простым, а из норманнов родовитых. Отсюда и все ваши беды, говорит. Пользуются вашей добротой да стойкостью все кому не лень, а у вас сердце благородное, всепрощающее, вот вы и мучаетесь. Такая, говорит, судьба у вас, опорой и поддержкой быть для тех, кто духом слаб и телом немощен, – и гувернантка тихо вздохнула, довольная, что так хорошо запомнила слова ясновидящей.

– Так норманны эти когда были-то? – резонно удивилась миссис Мейси. – Где же тогда ваша душа столько лет-то пропадала? Где обреталась?

Мисс Данбар кинула недовольный взгляд на коллегу и тоном, каким говорила с самыми непонятливыми воспитанниками, пояснила:

– Души, миссис Мейси, не салфетки – в буфете на полке не лежат. Это всё высшие материи, нам, простым смертным, неведомые. А только ещё сказала мне мадам Жозеф, что ждёт меня подвиг благородный и возможная перемена участи в самом ближайшем будущем. И что остерегаться мне надо девы с чёрной душой и от воды держаться подальше, потому как от неё мне сплошные неприятности.

– Хм… Подвиг… – кухарка задумчиво разлила остатки чая и плеснула в свою чашку молока. – А поточнее об этом мадам Жозеф ничего не сказала?

– Неловко спрашивать было, – призналась мисс Данбар с неохотой. – Строгая она, лишнего не спросишь. Да тут-то как раз всё просто: я этот подвиг каждый день совершаю, а если Присси Безивуд искупать нужно – так дважды, – и она невесело рассмеялась. – А вот кто такая дева с чёрной душой? Верите-нет, миссис Мейси, мадам Жозеф когда про неё сказала, так у меня прямо мурашки по спине побежали, – гувернантка содрогнулась всем своим крупным телом и подтянула воротничок платья повыше.

– Ну а перемена участи? Это-то как понимать? – кухарка, раскрасневшаяся от горячего чая, рассеянно похлопала себя по щекам. – Неужто нас всё-таки отдадут сёстрам Благодати? А, мисс Данбар? Они давно на Сент-Леонардс глаз положили. Из-за новых прачечных, не иначе. Кто-то разболтал о них, и не от большого ума. Так что скоро тут будут жить мэгги[1] да серые сестрички. И что тогда с нами со всеми будет? Нет, мисс Данбар, надо было вам у мадам Жозеф поподробней как-то всё узнать. Тем более за такие деньжищи.

– Для мэгги здесь тесновато, – возразила гувернантка. – Опаснее в этом отношении Общество Патриджа. У них от входа до выхода не больше недели проходит, так что этим как раз места хватит. За мастерские тотчас примутся, вот увидите. Они просторные. Понаставят там кроватей, а материалы продадут по дешёвке.

Подруги с тоской посмотрели в окно. Снова сквозь ароматы выпечки и специй пробился резкий запах краски, и обе синхронно потянули носом.

– Давайте-ка раньше времени не унывать! – мисс Данбар вспомнила, что её предназначение – быть опорой и поддержкой для тех, кого Господь обделил стойкостью и силой духа. – Во-первых, мадам Жозеф особо подчеркнула: перемена эта возможная, но не обязательная. Во-вторых, у мисс Эппл столько связей, ну неужели она не найдёт управу на комитет? В-третьих…

– Флигель, мисс Данбар. Вы всё время почему-то забываете про него, – кухарка мрачно посмотрела на собеседницу, прервав её оптимистичные рассуждения.

– А что флигель? Это был несчастный случай, так и в коронерском заключении написали, – гувернантка вновь подтянула повыше сползающий воротничок, хотя стёкла в кухонных окнах были пригнаны на совесть, да и от медленно остывающей плиты шло ровное уютное тепло. – Не выдумывайте, миссис Мейси, в комитете и слова про флигель не сказали.

– Не сказали тогда, так сейчас скажут.

– Так вот, в-третьих… – гувернантка намеренно проигнорировала последнее замечание, но её опять прервали.

– А мне, мисс Данбар, вот что в голову-то пришло, – произнесла кухарка тихо и вкрадчиво. Она опустила глаза и принялась тереть краешком полотенца, заткнутого за пояс фартука, несуществующее пятнышко на крышке сахарницы. – Подвиг-то, про который вам мадам Жозеф сказала. А что, если вы подвиг этот уже совершили, а? Ну, в прошлом, – кухарка продолжала вертеть в натруженных руках крышку от сахарницы, не поднимая взгляда на подругу, иначе бы увидела, как та распахнула глаза, точно ей в лицо неожиданно плеснули холодной водой.

– Не понимаю, о чём вы, миссис Мейси, – чашка, встретившись с блюдцем, жалобно звякнула. – Нет, в самом деле, не понимаю…Чего тебе, Энни?

В кухню вошла невысокая худенькая девушка в жемчужно-сером шелковом платье с пышными оборками и кружевными вставками на груди. Нарядное одеяние совсем не шло к её блёклому цвету лица и невыразительным чертам, хотя держалась она с подчёркнутым достоинством. В руках девушка небрежно вертела синюю фарфоровую чашку, делая вид, что не замечает неодобрительных взглядов, устремлённых на неё.

– Мистер Бодкин искал вас, мисс Данбар, – сообщила она негромко. – Где-то с час тому назад. Я уж не стала ему говорить, что вы по делам убегали. Вдруг это секрет. – Последнее слово девушка произнесла с лёгкой радостной улыбкой, как другие произносят «праздник» или «поездка к морю». – Секреты на то и секреты, чтобы о них никто не знал, верно?

***

Сорок пятая весна Хильдегарды Данбар не походила ни на одну из тех, что были плотно нанизаны на нить её жизни, полной самоотречения и заботы о других. Впервые мысли старшей гувернантки Сент-Леонардса были обращены к той стороне жизни, которую столь трепетно воспевают поэты и авторы сентиментальных новелл, и к которой она привыкла относиться с опаской, примерно как к ставкам на ипподроме: сплошное жульничество, и надо быть безумцем, чтобы всерьёз надеяться на выигрыш.

И всё-таки смутная надежда исподволь, незаметно, но уже довольно глубоко укоренилась в её сердце. Неясное томление, вспышки беспричинной радости и приступы ранее несвойственного ей смущения – со всем пылом неофита мисс Данбар отдалась на милость старого, как мир, трюка. Сейчас, когда она шла по пустому коридору, ей даже пришлось остановиться и зажмуриться, настолько закружил её водоворот туманных и сладостных видений. Гладкий деревянный пол, выкрашенный в цвет тёмной охры и залитый послеполуденным светом, грезился ей солнечной дорогой к счастью, а слова мадам Жозеф, от которых так сладко ныло в груди, обрели новый смысл. О, визит к ясновидящей стоил двух фунтов, несомненно. Стоил каждого пенни, ведь теперь мисс Данбар была как никогда уверена в том, что жизнь ещё способна преподнести ей весьма приятный сюрприз.

«Миссис Бодкин. Миссис Арчибальд Бодкин. Знакомьтесь, мистер Бодкин с супругой. Не угодно ли фунт ветчины, миссис Бодкин? Вы, должно быть, слышали о беспорядках в Кэмден-парке, миссис Бодкин?» – повторяла она про себя, и мурашки бежали, бежали по коже, совсем как от вечерних ванночек для ног с эпсомской солью, которые ей порекомендовал доктор для улучшения сна. И ещё почему-то перед внутренним взором мисс Данбар возник и никак не хотел исчезать роскошный чайный сервиз на дюжину персон. Он привиделся ей настолько чётко, что она могла бы пересчитать каждую незабудку на хрупком костяном фарфоре, каждый акварельный лепесток.

Объект этих, без преувеличения сказать, романтических грёз тем временем даже не подозревал, какой ураган чувств разбудили в душе всегда такой сдержанной и хладнокровной мисс Данбар его робкие знаки внимания.

Несколько полуувядших букетиков, которые в конце дня отдают по полпенни, коробочка леденцов на Валентинов день, парочка глянцевых открыток к Рождеству. Ах да, ещё мягкие подпяточники на прочной основе из гофрированного картона. (Утончённую леди или даму поэтического склада такое подношение от поклонника могло бы обескуражить, но старшая гувернантка приюта Святого Леонарда была практичной особой. Её натруженные ступни, носящие вес более тринадцати стоунов, нуждались в заботе не менее, чем пылающее запоздалой страстью сердце, а потому подпяточники были приняты весьма благосклонно.)

И тем не менее все эти скромные дары имели своей целью лишь заинтересовать и задобрить, а никак не распалить и внушить напрасные надежды. Поэтому для мистера Бодкина стало бы большой неожиданностью узнать о том, какое место он занимает в мечтах и фантазиях мисс Данбар, впервые откликнувшейся на зов весны.

А вот его воспитанники отличались куда большей прозорливостью.

Как только старшая гувернантка вошла в столярную мастерскую, в просторном помещении с высоким сводчатым потолком сразу же установилась напряжённая тишина. Ещё минуту назад работа кипела – старшие мальчишки, ловко управляясь с механическим резаком, выкраивали из фанеры детали будущих конструкций, ученики помладше кисточками наносили по линиям разметки вассергласс и вбивали миниатюрными молоточками тонкие гвозди – но сейчас все замерли и уставились на гувернантку с непроницаемыми выражениями лиц. В потоках света, льющегося сквозь высокие окна, плясали сияющие пылинки, и к терпким нотам стружки и клея примешивался резкий запах краски. Мисс Данбар вдруг ощутила себя статуей на постаменте, и ей показалось, что все могут догадаться о её недавних мыслях и осмеять их.

Привлечённый редкой в этих стенах тишиной, из-за верстака вынырнул старший гувернёр приюта «Сент-Леонардс» с коробкой латунных крючков в руках.

– Энни… Энни, мистер Бодкин, сказала, что вы искали меня, – смущение вновь настигло мисс Данбар в самый неподходящий момент, и от неё не укрылось, каким неуёмным любопытством разгорелись глаза воспитанников из числа тех, кто был постарше. Никто не спешил вернуться к работе, все так и продолжали молча наблюдать за происходящим.

– Да, да, искал, – подтвердил мистер Бодкин, с трудом находя коробке место на столе с фанерными обрезками и всякой всячиной, остающейся после раскроя материала. – Как любезно, что вы зашли, мисс Данбар. Прошу сюда, – и он толкнул неприметную дверцу за верстаком, ведущую в маленький кабинет. – Меня не будет ровно четверть часа, – сухо сообщил мистер Бодкин остальным, вешая молескиновый фартук на спинку стула и снимая нарукавники. – Я надеюсь, джентльмены, что, невзирая на моё кратковременное отсутствие, вы продолжите наши занятия с прежним тщанием. И попрошу тишины! – для большего внушения он постучал рукояткой стамески по крышке ближайшей парты.

– Так точно, сэр! Как у вас на «Чичестере», сэр? – звонким от сдерживаемого веселья голосом выкрикнул кто-то с места.

Раздались сдержанные смешки. Мистер Бодкин без улыбки осмотрел вверенную его заботам паству, взглядом нашёл зачинщика и сдержанно кивнул:

– Именно так, номер двенадцатый, именно так. Как на «Чичестере». А если я услышу даже один-единственный звук…

– То все отправятся в корабельный карцер! – грянули мальчишки восторженным хором.

Мисс Данбар, стоявшая за тонкой перегородкой, вздрогнула. Она так и не решилась присесть, хотя ноги её в модных и до умопомрачения узких туфлях к середине дня уже молили об отдыхе. Сердце её билось быстрыми, сильными толчками, в ушах шумело. Когда мистер Бодкин вошёл в кабинет, из соображений приличия оставив дверь полуоткрытой, только многолетняя самодисциплина позволила ей принять вид сдержанный и невозмутимый, какой и подобает старшей гувернантке.

Мистер Бодкин же, напротив, заметно волновался. Это было видно по тому, как воинственно он задирает предмет тайных, но неустанных забот – пшеничную шкиперскую бородку, – и поправляет фуражку, без которой его можно было увидеть лишь в столовой и, пожалуй, в часовне. Безупречная выправка, приобретённая на службе торгового флота, стала ещё заметнее, он широко раздувал грудь в вельветовом жилете, отчего казался выше ростом, и весь его бравый вид внушал мисс Данбар такой отчаянный внутренний трепет, что она непременно сочла бы это непристойным, доведись ей отвлечься от собственных чувств и оценить ситуацию со стороны.

Наконец оба они устроились на жёстких скрипучих стульях. «Вот сейчас, сейчас он спросит…» – и ей снова захотелось зажмуриться.

– Что вы думаете по поводу завтрашнего собрания, мисс Данбар?

– Что, простите?.. – от неожиданности она глупо заморгала.

– Я о собрании, которое хочет провести мисс Эппл, – терпеливо пояснил мистер Бодкин. – Перед визитом комитетских и общим голосованием мисс Эппл…

– Да, я помню о собрании и про общее голосование тоже не забыла. Но это же простая формальность.

– Не скажите, мисс Данбар, не скажите! – мистер Бодкин вдруг вскочил и принялся мелкими шажками расхаживать по тесной каморке, потирая руки. Жест этот почему-то был гувернантке неприятен. – Грядут перемены, мисс Данбар, больши-и-ие перемены! – он хитро посмотрел на неё и, понизив голос, признался: – Я тут кое с кем потолковал, и знаете что, мисс Данбар? Мне ясно дали понять, что дни мисс Эппл в Сент-Леонардсе сочтены. Нет, само собой, если она выкажет такое желание, то, учитывая её опыт, ей позволят остаться. Ну, может быть, занять должность одной из гувернанток… Нет-нет, – он замахал руками на свою гостью, неверно истолковав её замешательство: – Вам не о чем волноваться, дорогая мисс Данбар! Общество Патриджа собирается расширять штат, и никто из персонала не будет уволен. Вы можете быть спокойны за своё место. Если, конечно, у вас всё ещё будет в нём необходимость, – тут мистер Бодкин многозначительно посмотрел в сторону и вновь расправил плечи, приобретя не слишком лестное, но отчётливое сходство с голубем.

От таких новостей голова у гувернантки пошла кругом.

– Так всё-таки Общество? Не Сёстры Благодати? Боже мой, и что будет с детьми? Что будет с Мышками? – мисс Данбар тяжело вздохнула.

– Всё с ними будет в порядке, – отмахнулся мистер Бодкин, недовольный, что собеседница пропустила мимо ушей такой изящный, как ему самому казалось, поворот к новому этапу разговора. – В Обществе знают, что делают. А вам, мисс Данбар, не следует забивать себе голову пустыми домыслами. Мышки… То есть Бекки, Дороти и Луиза отправятся туда, где им и надлежало находиться изначально, а остальные дети трудом и прилежанием получат шанс занять достойное место в обществе. Н-да… Я как-то раньше и не замечал, что вы так близко к сердцу всё воспринимаете, – подумав, заметил он с досадой, но быстро сменил тон на прежний, восторженно-елейный: – И к тому же не вся жизнь вертится вокруг Сент-Леонардса, дорогая мисс Данбар. Ох, не вся! Для женщины, я считаю, главным её занятием должен быть дом. Домашние хлопоты, приятные семейные заботы… Может так случиться, что вам и дела никакого не будет до Сент-Леонардса.

– Как это, дела никакого не будет? О чём это вы, мистер Бодкин? – спохватилась гувернантка, отвлекаясь от ужасных картин, подсказанных бурным воображением: мастерские разорены, свежеокрашенные школьные стены покрыты непристойными надписями, Мышки и прочие воспитанники стоят на подъездной аллее с сиротскими картонными чемоданчиками в трясущихся руках, а все комнаты от первого до последнего этажа заставлены рядами ржавых кроватей с тощими матрасами, набитыми конским волосом.

– Я о том, дражайшая мисс Данбар, что замужние дамы, как правило, целиком и полностью сосредоточены на желаниях супруга, а не на исполнении должностных обязанностей. Разумеется, в том случае, когда супруг в состоянии обеспечить… обеспечивать… в общем, имеет соответствующий доход, – мистер Бодкин многозначительно откашлялся и принялся с нарочитой непринуждённостью перекатываться с пятки на носок, по-прежнему глядя куда угодно – в окно, мутные стёкла которого опять покрылись кляксами дождя, на старый глобус без одной половинки, химические карандаши в плохо отмытой баночке из-под джема «Типтри», собственные ботинки, матово сияющие от ваксы и пчелиного воска, смешанных в равных пропорциях, – но только на не свою визави. – И вот, если представить… Почему бы, в самом деле, не представить, да? Такую, например, ситуацию… Предположим, есть некий джентльмен, чьи заслуги, обширный опыт и компетенции позволяют ему возглавить некое учреждение… Да, да, именно возглавить! – повторил он понравившееся ему слово. – И заметьте, при этом получать весьма достойное жалованье! – он быстро взглянул на озарившееся блаженной улыбкой лицо мисс Данбар, которая как раз в этот момент незаметно сбросила под столом тесные туфли. Ободрённый её реакцией, он вскинул бородку и распрямил плечи: – Так вот, этот джентльмен предпринимает некоторые… скажем так… мн-мнм… усилия. Не без помощи заинтересованных лиц, конечно, – короткий кивок в сторону гостьи и мистер Бодкин продолжил с прежней бодростью: – И в итоге этот джентльмен, уладивший свои дела наилучшим образом, получает возможность не только трудиться на благо… и всё прочее… но и сочетаться… вступить… вступить в брак с достойной его дамой и составить… составить её счастье.

Мистер Бодкин выдохся, поправил фуражку и присел к шаткому столику, который давным-давно следовало либо починить, либо распилить на дрова для камина, да всё руки никак не доходили.

– О! – только и произнесла мисс Данбар в ответ на эту тираду.

Момент, которого она так ждала и которого так страшилась, всё же наступил, однако в голове её сделалось до странности пусто и гулко, будто в доме, откуда вывезли всю мебель. И ни намёка на блаженные мурашки.

– И всё, что для этого требуется, дражайшая мисс Данбар, – задушевно произнёс мистер Бодкин, – сущая чепуха: про-го-ло-со-вать.

Теперь он смотрел прямо на гостью, и взгляд его был убедителен и твёрд, совсем как в те моменты, когда требовалось приструнить набедокурившего подопечного или дать отпор директрисе.

– Проголосовать? – зачем-то переспросила мисс Данбар, хотя ей всё уже стало ясно.

– Да, проголосовать. Разумеется, против. Меня заверили, – и он многозначительно повёл глазами, – что мнение персонала будет иметь особый вес. Но, так как на каждого приходится всего по половине голоса… В общем, от нас с вами требуется объединить усилия. Вы понимаете, да?

Гувернантка молчала. Её взгляд блуждал по тесной каморке, ни на чём не задерживаясь, пальцы теребили обшитый тесьмой рукав форменного платья.

– Я ведь и сам, мисс Данбар, вырос в приюте, как вы, верно, знаете, – признался мистер Бодкин с усмешкой.

Гувернантка дипломатично пожала плечами. В Сент-Леонардсе не нашлось бы ни одного человека ни среди персонала, ни среди воспитанников, кто не был бы осведомлен о детстве мистера Бодкина, проведённом на учебном корабле «Чичестер».

– И нельзя сказать, чтобы я пенял на судьбу, распорядившуюся мной таким образом, но в жизни каждого наступает момент, когда хочется погреться у своего очага. Понимаете, о чём я?

Задушевные нотки в голосе мистера Бодкина на мгновение воскресили в сердце мисс Данбар прежние грёзы, только вот чайный сервиз с незабудками, с такой лёгкостью воображаемый прежде, поглотила туманная завеса.

– Открою вам тайну, мисс Данбар. За годы службы в торговом флоте я сумел кое-что скопить. Ничего особенного, сбережений хватило всего-то на небольшой дом на тихой улочке, подальше от доков. Две комнаты и маленькая кухня, зато отличный сухой каменный подвал для припасов. Там и стирку можно, и посуду мыть, а может, и на продажу чего мастерить – да что я вам рассказываю! У хорошей хозяйки всегда работа найдётся, чтобы руки не скучали, вам ли не знать.

Гувернантка, вспомнив своё житьё-бытьё с сестрой, её супругом и тремя племянниками в большом и вечно требующем мелкого ремонта доме, кивнула, правда, без особого энтузиазма. Мистер Бодкин же посчитал этот кивок за добрый знак и усилил напор:

– Там сейчас никто не живёт, требуется кое-какой ремонт, знаете ли, но ведь такой деятельной и здравомыслящей даме, как вы, это труда не составит. Тут подкрасить, там ставни подтянуть… Ну, это я на себя возьму, конечно. Потом потолок побелить… Порядок навести, занавесочки какие пошить, подушечки… Этого у вас, у женщин, не отнять, это вы умеете! – он прищурился с хитрецой и потряс указательным пальцем, будто ласково журил весь женский пол за пристрастие к наведению уюта и прочим житейским мелочам. – Не дом ведь, а игрушечка получится, а? Живи да радуйся! Понимаете, да? Вы только подумайте, мисс Данбар, – мистер Бодкин наклонился поближе, и гувернантку снова окутал не лишённый приятности запах стружки и столярного клея, – судьба даёт нам шанс изменить свою жизнь к лучшему. Глупо этим не воспользоваться. Только представьте, как это чудесно – иметь собственную крышу над головой! Как это приятно после холода казённых стен! А как отрадно выпить вечером чашку чая в маленьком садике, вдвоём!.. – он мечтательно прикрыл глаза и закачался, словно где-то рядом заиграла музыка, однако быстро вернулся к практической стороне вопроса: – Конечно, мы с вами, мисс Данбар, уже немолоды. Но разве возраст – препятствие семейному счастью? Уживёмся как-нибудь, я думаю. Без хозяйки в доме всё равно несподручно, а вам, я так полагаю, до чёртиков надоело вечно быть на побегушках и возиться…

…Больше мисс Данбар выдержать не могла. Перестав слушать то, что продолжал вещать мистер Бодкин, она принялась медленно втискивать отёкшие ступни в ненавистные колодки, лишь по недоразумению или же злому умыслу считающиеся дамской обувью.

– …общем, и сказали: «Вы, мистер Бодкин, единственный кандидат…» Куда же вы, мисс Данбар?

– Пойду я, мистер Бодкин. Дел у меня сегодня много. К чаю мистер Адамсон новенького привезёт, а я ещё ничего не подготовила. И для Мэттью Перкинса вещи уложить надо.

– Но вы подумаете, дорогая мисс Данбар? Обещайте, что подумаете!

– Да-да, конечно, – покивала гувернантка, осторожно поднимаясь и избегая опираться на шаткий стол. – Давайте позже поговорим, ладно, мистер Бодкин?

– Я уж прошу, дорогая мисс Данбар, вы по этому поводу как следует поразмыслите. И прошу вас, не надо никому…

…Покидая мастерскую, мисс Данбар заприметила бумажный самолётик, валяющийся у самых дверей. Не ожидая от себя такой находчивости, она ловко и незаметно для окружающих толкнула его мыском туфли за порог, а потом, когда дверь за ней закрылась, тихо, на цыпочках, морщась от боли в ступнях, вернулась и подобрала его. Доковыляла до окна, развернула на подоконнике, расправила бумагу по сгибам сжатой в кулак ладонью.

Художник, пожелавший сохранить анонимность (хотя подозрение появилось сразу же: Сэнди Фрост, Донкастер, десяти лет от роду, полный пансион за счёт внутреннего фонда, глаза голубые, манеры оставляют желать лучшего), в карикатурной форме изобразил на листе тонкой чертёжной бумаги двоих. Фигурка поменьше была облачена в широкие брюки, а на том месте, где подразумевалось лицо, красовалась подковообразная шкиперская бородка. Вторая фигура возвышалась над первой и размерами превосходила ту вдвое.

Небрежные зигзаги высокого фестончатого воротничка, приплюснутый кругляш узла волос над вытянутой, похожей на кабачок, головой, и тоненький, в одну волнистую линию, пояс ровно посередине прямоугольного силуэта с неправдоподобно широкими плечами. Над рисунком радугой всходила надпись «Чич и Дредноут», а всё свободное пространство было испещрено крестиками, обозначающими поцелуи.

Глаза мисс Данбар вдруг защипало, хотя ничего оскорбительного в рисунке не было. Сэнди Фрост, беззлобный, в сущности, мальчишка, далеко не из худших, какие ей попадались, лишь выразил в доступной ему форме то, что дети всегда ощущают с такой обескураживающей взрослых проницательностью. Однако чем дольше мисс Данбар смотрела на нелепые фигурки, тем сильнее чувствовала себя обманутой. То, что полчаса назад заставило бы её воспарить и над коридорами Сент-Леонардса, и над всем этим бренным миром, теперь вызывало совсем другие чувства.

Ведь что для женщины предложение руки и сердца? Не только возможность иметь собственный дом и пресловутый чайный сервиз, это зримое доказательство свершившегося факта, а также прочное положение в том обществе, в котором нашли тебе место судьба и божий промысел. Прежде всего это свидетельство, что из миллионов женщин на всём земном шаре выбрали именно тебя. С этой минуты ты – Избранная, ты – Единственная. Достойная любви, преданности и покровительства. Особенная.

Мисс Данбар не удержалась и громко шмыгнула носом. Смяла листок сильной ладонью, превратив его в жалкий комочек, и сунула в карман передника. Зашагала, стараясь не морщиться от боли в ногах, по направлению к лестнице, ведущей на третий этаж, а когда оказалась в своей комнате, то достала из-под кровати старые разношенные туфли и долго сидела на краешке постели, уныло глядя в окно, за которым солнце вновь сменилось мелким плачущим дождём.

Глава третья, в которой мисс Гертруда Эппл одновременно являет собой наглядный образчик поразительного трудолюбия, выступает третейским судьёй, напоминает о верности долгу, а также сталкивается с новыми затруднениями, не успев разобраться со старыми

Клак! Клак! Барахлившая лампа всё никак не хотела включаться, и директрисе Сент-Леонардса пришлось ещё ниже склониться над бумагами, веером разложенными на столе, благо, что все накладные были заполнены яркими чернилами и твёрдой рукой. День, на редкость дождливый даже для Лондона, угасал, и кабинет медленно заполняли густые вечерние тени.

Мисс Гертруду Эппл мало заботил собственный комфорт. Дисциплина, дело и долг – вот что имеет истинное значение в этой жизни. Всякая минута бесценна и должна служить на благо избранной цели, ведь мгновение за мгновением мы неотвратимо приближаемся к краю, и что нас там ожидает, ведомо только Господу. Даже камин по правую руку от стола, за которым она проводила внушительную часть своего рабочего дня, чаще всего оставался холодным, и скромная горстка приготовленного для растопки угля успевала покрыться пылью. Здесь, в кабинете, всё свидетельствовало о равнодушии хозяйки к удобствам и внешнему лоску: и ковёр, чей рисунок воды времени истёрли, искрутили в житейских водоворотах; и мебель, выглядевшая так, словно её купили у разорившегося старьёвщика. Каждый предмет обстановки являл собой зримое подтверждение добродетельной максимы о дочерях, сёстрах и свободе[2], но, как это ни странно, комнату, хотя и похожую на старый обжитой чердак, наполнял своеобразный уют.

Клак! Без толку. Лампа гореть не желала.

В дверь постучали, и, не успела мисс Эппл откликнуться, как в кабинет вошла невысокая, крепкая и деловитая женщина средних лет. С неровным румянцем на широкоскулом добродушном лице, какой бывает у обладательниц очень светлой и тонкой кожи, в форменном синем платье и переднике, в руках она держала жестяной поднос. Сразу остро запахло мясным концентратом и специями.

– Вот, мисс Эппл, дорогуша, принесла вам чуточку того-сего подкрепиться, – сообщила она категоричным тоном, в котором слышался бодрый говорок кокни. – Ведь и ланч, и чай, вы, как обычно, пропустили, да? Ай, как нехорошо-о-о! А ведь вы, милочка, обещали и мне, и доктору… Пустые обещания, выходит, да? – уверенной рукой бумаги были собраны в стопку и отодвинуты, и на их месте тут же оказался поднос с ушастой бульонницей и блюдце с овсяными галетами. – Вы посмотрите на себя: в чём только душа держится? Как вас ветром-то не сносит?! И чего это вы в темноте сидите, а? – нахмурилась она, а затем, после нескольких бесполезных попыток, за которыми мисс Эппл наблюдала с некоторым злорадством, опустилась на колени, нашарила провод и воткнула штепсель в розетку.

Вспыхнул свет, и вечереющее небо за окнами кабинета вмиг стало тёмно-лиловым.

– Ну вот, порядочек, мисс Эппл, дорогуша! Это вы, видать, сапогом своим зацепили. Да вы пейте, пейте, пока горячее! – покивала она, уютно располагаясь в кресле для посетителей. – Я ж доктору пообещала, что буду за вами, душечка, приглядывать, так что вам быстрее будет по-моему сделать, а не упрямиться, как вы это любите. Он мне так и сказал вчера: вы, говорит, должны о мисс Эппл позаботиться, потому как она себя совсем не щадит и никакие мои указания не соблюдает. А я ему в ответ: знаете, говорю, вот за десятком уличных мальчишек проще приглядывать, чем…

…Ни от кого в этом мире мисс Эппл не стерпела бы подобного обхождения, но в случае с младшей гувернанткой вежливые просьбы равно, как и резкие замечания, были совершенно бесполезны. Все эти «дорогуши», «душечки» и «милочки» сыпались из её уст беспрестанно и в отношении директрисы, и прочего персонала и, конечно, подопечных приюта. Саму же Элизабет Гриммет все обитатели Сент-Леонардса – дети, нисколько не смущаясь, прямо в глаза, а коллеги между собой – называли мисс Чуточкой, и только директриса придерживалась на этот счёт собственных правил и следовала им неукоснительно.

– Благодарю, мисс Гриммет, – оборвала она поток упрёков, не отрываясь от листа с таблицей, куда заносила данные из толстой тетради в коленкоровом чехле. – Лучше присядьте и расскажите мне новости. Комитет сегодня забрал у меня полдня жизни, и я совсем не в курсе последних событий.

– И рта не раскрою, пока вы, милочка, не приметесь за еду! – пригрозила гувернантка, но обещание не сдержала. – И что там, в комитете?.. Они к вам прислушались? Есть надежда?

– Пока рано о чём-то говорить, – мисс Эппл, по опыту зная, что лучше покориться, через силу принялась за бульон и галеты. – Не будем паниковать раньше времени, мисс Гриммет. Когда будет что рассказать, я непременно сделаю объявление. Как здоровье Деборы?

– Дебби на поправку пошла, выпила, умничка, две чашки бульона и съела крылышко.

– Доктор осматривал её?

– А, нет нужды. Обычное женское, ну, вы понимаете, – гувернантка по-простецки подмигнула, но, к облегчению мисс Эппл, обошлась без подробностей. – Ещё трое из старшей группы сыпью покрылись, чешутся, да и что-то очень уж бледненькие, прям, как снятое молоко.

– Может, пудрятся? – предположила директриса, доедая последнюю галету. – Скажите доктору Гиллеспи, пусть осмотрит всех троих. В среду девочкам подавать обед для комитета, они очень этого ждут.

– Ещё Марджори разбила любимую куклу Присси, и та обругала её грязной… Нет, не буду повторять, дорогуша, вам это не понравится. В школе недовольны Мэри. Передали со старшими записку, что она делает много ошибок и дерзит в ответ на замечания. Учитель арифметики сомневается, что она сдаст экзамен, – и гувернантка, питавшая искреннюю приязнь к Мэри Хиггинс, жизнелюбивой и обаятельной особе десяти с половиной лет, огорчённо вздохнула.

– Что ж, мисс Гриммет, Присси – лошадка с норовом, но каждому Господь уготовил свой щит и меч. Да и Мэри небезнадёжна, а то, что у неё есть характер, только плюс, а никак не минус. А как там Лиззи? Что-то девочка опять замкнулась в себе.

– Да всё этот школьный хор, будь он неладен, – всплеснула руками гувернантка. – Опять к ним на прослушивание какой-то важный индюк из Совета графства заявился. Выставили её перед всем классом и петь заставили. Ну, она и брык, как обычно, в обморок. То ли притворяется, то ли что, поди, проверь. Счастья своего не понимает, глупышка.

– Счастье счастью рознь, мисс Гриммет. Одна из главных жизненных задач – понять, кто ты и чего ты не хочешь. Чего нам хотеть, с детства за нас решают другие люди, и с течением лет мы либо счастливо следуем выбранному за нас маршруту, либо находим в себе мужество избрать собственный. А вот если мы всю жизнь делаем то, чего не желаем, то в конечном счёте теряем все ориентиры и зря растрачиваем данные нам Богом силы. Это и есть подлинное несчастье. Так что сходите к ним завтра, мисс Гриммет, и скажите, пусть оставят Лиззи в покое. Не хочет петь в хоре – и не надо. Напомните мне чуть позже, я напишу записку для школьного руководства, – директриса отставила поднос с опустевшей посудой на край стола и вновь раскрыла коленкоровую тетрадь. – Как новенький? Не плакал? Его покормили?

Кресло под гувернанткой скрипнуло. Послышался один из фирменных вздохов мисс Чуточки, в арсенале которой были вздохи огорчённые, вздохи раздосадованные, вздохи обиженные и ещё с дюжину разновидностей шумных проявлений чувств самого разного толка.

Мисс Эппл отвлеклась от таблицы доходов и расходов, затребованной комитетом к утру. В резком свете простой конторской лампы её глаза за линзами очков казались сверкающими голубыми стёклышками, и отчётливо были видны покрасневшие веки и сеточка воспалённых сосудов.

– Что с ребёнком, мисс Гриммет? Его что, ещё не привезли? А ведь мистеру Адамсону было строго приказано вернуться с ним к чаю.

Гувернантка суетливо пригладила волосы, похожие на тонкую ржавую проволоку, и жалобно затараторила:

– Ох, мисс Эппл, миленькая, вы ж знаете, как мне ябедничать-то не по душе! Мистер Адамсон такой приятный молодой человек, и к деткам подход имеет, а недавно… В общем, нету их до сих пор. Ни того ни другого.

– Вы должны были первым делом сообщить мне об этом, мисс Гриммет. Время седьмой час, скоро ужин, а ни мистера Адамсона, ни ребёнка до сих пор нет, и я лишь сейчас об этом узнаю?

– Вы думаете, с ними что-то случилось? – округлила глаза гувернантка. – Господи помоги… Вчера в газетах писали: шайка бандитов с Собачьего острова грабит всех кого ни попадя, а одну мисс, она в положении, бедняжечка, была, так её так напугали, что она…

– Достаточно, мисс Гриммет, – директриса потянулась к телефону и по памяти набрала номер школы-интерната в Уайтчепеле. Попутно она распорядилась: – Лучше поспрашивайте остальных, вдруг кому-то что-то известно. Только осторожно, хорошо? Все и так на нервах, а лишние волнения нам ни к чему. Я же пока попытаюсь выяснить, что смогу.

Младшая гувернантка мелко закивала и деловито отправилась исполнять поручение. Мисс Эппл, слушая гудки в телефонной трубке, проводила её взглядом и мрачно сдвинула брови, отгоняя нехорошее предчувствие.

***

Как это часто бывает, серьёзные проблемы притягивают рой мелких неурядиц, набрасывающихся сообща именно в тот самый момент, когда ни времени, ни сил на их решение нет. Однако мисс Эппл, без малого пятнадцать лет стоявшая у руля приюта «Сент-Леонардс», была опытным капитаном и умела держать курс, невзирая на погодные условия. Гай Юлий Цезарь, которому молва приписывает умение исполнять несколько дел одновременно, без сомнения, склонил бы увенчанную лавром голову в благосклонном кивке коллеге, пусть решающей и не такие глобальные задачи, как древнеримский полководец.

Младшая гувернантка едва успела удалиться, а в кабинет тут же ворвались два рыжеволосых вихря в одинаковых платьях из шотландки. В этот момент мисс Эппл как раз упрашивала кого-то простуженного и никак не желавшего представиться пригласить к аппарату мисс Вулич, управляющую уайтчепелским интернатом, за которой водился кое-какой должок. В седьмой раз она поясняла, что вопрос срочный и не терпит отлагательства, но разговор шёл по кругу, всякий раз возвращаясь в исходную точку. Наконец, её просьбам вняли и в трубке прогундосили, что попробуют найти мисс Вулич, хотя и ничего не обещают.

Две притихшие лисички всё это время сидели молча, опустив медногривые головки, и даже не болтали ногами. Одна из них держала правую ладошку в кармане передника, и мисс Эппл изо всех сил надеялась, что там не жаба, не жук-плавунец и не кто-нибудь похуже. В доме, где обитали тридцать шесть сорванцов обоего пола, было бы сущим самоубийством обнаружить свою боязнь земноводных или членистоногих.

Прикрыв трубку рукой, директриса кивнула девочкам, и те, перебивая друг друга, едва не подскакивая на месте от праведного гнева, обрушились на неё с жалобами в адрес Энни Мэддокс, наставницы средней группы.

В конце обвинительной речи одна из них предъявила доказательство: на тыльной стороне ладони, повыше костяшек, багровела узкая полоса, оставленная железной линейкой для раскроя ткани.

– Мы хотим перейти, мисс. Мы обе. Мисс Чуточка нас не прогонит. Если вы позволите. – Подруга пострадавшей была настроена решительно, но всё же самообладание ей изменило, и она сбилась на гневливый речитатив: – Она злая, мисс, злая и всех ненавидит! И Дикки ничего плохого не делала, только засмеялась от щекотки, когда я ей по шее бархатным шнурком провела, а она подумала, что мы смеёмся над ней, и как схватит Дикки за руку, и как хрясь ей по руке, а у самой глаза злющие…

Дикки в это момент очень натурально всхлипнула, ссутулив узкие плечики, и сердце у мисс Эппл сжалось от сострадания ко всем участникам конфликта, и правым, и виноватым.

– Но, дорогие мои, подумайте сами, что будет, если я позволю? Если можно одной, то можно и остальным. И кто останется с мисс Мэддокс? Логичнее поговорить с ней, правда же? Уверена, она и сама сейчас… – тут в телефонной трубке заскрежетало, будто её тянули за шнур по дощатому полу, и директрисе пришлось отвлечься: – Мисс Вулич, вы меня слышите? Добрый вечер, мисс Вулич! Это говорит мисс Эппл из Сент-Леонардса. Мисс Вулич, у меня к вам просьба, не терпящая отлагательства! Мне нужно, чтобы кто-то из ваших старших мальчиков сбегал на Олд-Монтегю-стрит и узнал, во сколько сегодня забрали племянника мисс Роудин. Это совсем рядом с вами, полмили, не больше. Да, да, мисс Вулич, прямо сейчас! Да, вы меня очень обяжете, мисс Вулич! Да, я буду ждать у аппарата, сколько потребуется!

Отлично. Мисс Эппл, еле удержавшаяся от того, чтобы не назвать собеседницу «миленькой» или «дорогушей», с облегчением положила трубку. Хотя бы эта проблема в ближайшее время прояснится. Она посмотрела на девочек, ожидающих решения своей участи, и тяжело вздохнула. Никак нельзя было позволить им перейти от Энни, просто никак. Это стало бы началом неисчислимого количества жалоб и прошений, которые парализуют работу учебных мастерских. Ох, но и оставлять всё как есть тоже не годится… Мисс Эппл прикрыла глаза, помассировала виски и напомнила себе, что Господь дважды даровал ей жизнь вовсе не для того, чтобы она впадала в уныние, а значит, распускаться нельзя. Когда директриса вновь обратила взгляд на просительниц, голос её был бодр и исполнен сочувствия:

– Я очень сожалею, Дикки, малышка, что мисс Мэддокс так с тобой поступила. Уверена, она и сама сейчас ужасно переживает.

– Ага, как же! Она пирог трескает на кухне! – Дикки по-прежнему держала ладошку высоко, почти у самого лица, видимо, чтобы директриса вдосталь налюбовалась боевым ранением.

Мисс Эппл покачала головой:

– Давайте мы поступим следующим образом. Я поговорю с мисс Мэддокс, чтобы она держала себя в руках, а вы, дорогие мои, дадите ей ещё один шанс. Нужно уметь прощать, без этого в жизни никак, согласны? Энни не питает к вам ненависти, наоборот, она сама мне недавно сказала, что вы обе делаете большие успехи, и она вами довольна.

Девочки смотрели на директрису в упор. В их глазах – у искательницы правды тёмно-карих, у Дикки светло-голубых – плескалось недоверие. Приняв молчание за согласие, мисс Эппл поспешила закрепить успех и вынула из ящика стола по шоколадному апельсину[3].

– Только после ужина, договорились? И не выдавайте меня мисс Данбар, а то она и так считает, что я вас слишком балую.

– А вы не расскажете Злюке, что мы просились к Чуточке? – Дикки всё ещё хмурилась, но лакомство приняла и сразу упрятала в карман. – Если она узнает, то жуть как обозлится и снова меня треснет.

– Хорошо, Дикки, это будет наш секрет. Мисс Мэддокс о нём не узнает, если только вы сами ей не скажете. А теперь бегите и умойтесь перед ужином! И про сладости – молчок!

Мисс Эппл ласково улыбнулась девочкам и вынула из нижнего ящика пухлую записную книжку. Открыв её с лицевой стороны, на которой большими буквами было выведено «Для срочных дел», она записала крупным и чётким почерком: «Поговорить с Энни. (Дикки, линейка.) Соединить классы Энни и Гриммет? Взять у доктора хлорал?»

***

Несмотря на позднее время, поток посетителей в кабинете мисс Эппл не иссякал. Дважды заглянула младшая гувернантка, чтобы узнать новости о пропавшем секретаре, при этом она с ужасом округляла глаза, что не могло не действовать на нервы. Затем появилась кухарка, сообщившая о пропаже из кладовой двух коробок свечей, после чего мистер Бодкин принёс на подпись список покупок для столярной мастерской и долго и нудно доказывал необходимость приобретения нового насоса для ремонтируемого бассейна. Получив распоряжение как следует проверить старый, прежде чем ввергать приют в непредвиденные расходы, он, недовольный и хмурый, ушёл.

Ударил гонг, призывавший воспитанников в столовую, за окном уже сгустилась вечерняя тьма, отчётная таблица для комитета была почти готова, а телефон всё молчал.

Когда, наконец, раздался звонок, мисс Эппл стремительно схватила трубку, приготовившись к худшему. В этот же момент в кабинет вошла высокая молодая девушка с модной короткой стрижкой. Одета она была в отлично скроенный дорожный костюм из благородного коверкота, и только опытный взгляд заметил бы, с каким искусством он перешит из мужского.

Жестами посетительница показала, что подождёт, и скромно расположилась в кресле, глядя в окно. В ярком свете лампы её гладкие волосы походили на шапочку из блестящего тёмного шёлка.

Мисс Эппл, нахмурившись, слушала собеседницу, а когда та закончила, устало смежила веки.

– Нет-нет, мисс Вулич, дорогуша, – ненавистное слово всё-таки вырвалось на свободу, и она едва не чертыхнулась, – не Олд-Касл-стрит, а Олд-Монтегю-стрит! Да, Олд-Монтегю-стрит, 19! Нет, никак до завтра не ждёт, мисс Вулич, дорогу… Нужно именно сегодня! Да, я буду ждать! Да, спасибо вам огром…

Связь прервалась, и мисс Эппл, будучи по натуре вспыльчивой особой, что обычно тщательно скрывала от окружающих, не выдержала:

– Ну до чего глупая женщина!.. Неужели так сложно записать адрес? Там идти-то пять минут, не больше! – и она в сердцах постучала карандашом по стеклу наручных часиков. – Что вы хотели, мисс Лавендер? – переключилась она на посетительницу. – Вы опять куда-то собрались? Что на этот раз? – тон её был весьма прохладен.

Девушка вздрогнула и резко обернулась. Веки её слегка припухли, но приличный слой пудры скрывал красноту, отчего тёмные глаза казались ещё выразительнее. Пудра покрывала всё лицо – очень красивое, тонкой лепки, с изящной узкой переносицей и широким разлётом тёмных густых бровей, – и всё же не могла скрыть синеватое пятнышко чуть ниже правой мочки уха.

– Мисс Эппл, мне срочно нужно уехать. Моя тётя заболела, и ей становится хуже. Разрешите мне отлучиться до завтра, прошу вас, – наставница старших девочек держалась с достоинством, но сквозь спокойствие прорывались умоляющие нотки.

– Тётя? В прошлый раз тоже была тётя. Кажется, она сломала ногу. Это та же тётя? Или другая? Сколько их у вас, мисс Лавендер?

– Две с материнской стороны и ещё сестра отца. Я понимаю, мисс Эппл, что злоупотребляю вашей добротой, но мне совершенно необходимо уехать! Я вернусь завтра, к ланчу, и проведу занятия, как обычно.

– И в январе тоже была тётя, только с приступом желудочного гриппа, – мисс Эппл тщательно расчерчивала последний лист для таблицы, голос её был тих и задумчив. – А в прошлом году все тёти по очереди переболели ангиной… – она отложила линейку и карандаш, сняла очки и помассировала веки. – Завтра у нас важное собрание, мисс Лавендер, а ещё мы провожаем Мэттью Перкинса в Элмфилд. Надеюсь, вы об этом помните? Я, конечно, не могу запретить вам навещать родных, но Сент-Леонардс нуждается в сотрудниках, которые верны чувству долга. Как вы думаете, почему в нашем уставе номером седьмым идёт запрет к приёму на службу женщин, состоящих в браке, а восьмым – непременное требование постоянного проживания в стенах приюта? – директриса надела очки и внимательно посмотрела на собеседницу.

Эвелин Хелен Лавендер, дочь разорившегося баронета из глубинки, о чём она предпочитала умалчивать, пожала плечами, но дерзости в этом жесте не было, скорее растерянность. Она не понимала, к чему клонит директриса, да и мысли её в эту минуту были далеки от приютского устава.

– Потому, мисс Лавендер, что воспитанники ежечасно и ежеминутно нуждаются в нашей любви и заботе. И днём и ночью. А для визитов к родственникам каждому сотруднику предоставляется ежегодный отпуск и два выходных в месяц. Разве этого недостаточно? Все, кто служит в Сент-Леонардсе, живут и трудятся для того, чтобы наши воспитанники получили всё душевное тепло, на которое мы способны. Мы тут как служители ордена, давшие обеты безбрачия и нестяжательства. Это не просто работа, мисс Лавендер, это служение. Вы понимаете это?

Мисс Лавендер с готовностью кивнула, но понимания в её глазах директриса не увидела. Вздохнув, мисс Эппл более не стала тратить время и подытожила:

– Я в очередной раз отпущу вас, мисс Лавендер, но вы должны обещать, что поразмыслите на досуге о моих словах. Вы женщина молодая и чрезвычайно привлекательная, и я понимаю, жизнь манит вас соблазнами… Нет-нет, только не надо оправданий! – она устало поднесла руку к виску и на секунду прикрыла глаза. – Прошу, услышьте меня, мисс Лавендер, – продолжила она, когда внезапный приступ головной боли утих. – Я не хочу, чтобы пребывание здесь воспринималось вами как повинность. Да, не скрою, приют нуждается в ваших услугах. Вы, несомненно, талантливы, и то, что вы даёте нашим девочкам на своих занятиях – это крайне ценно для их будущего. И дети вас любят. Из-за этого я готова закрывать глаза на кое-какие нарушения распорядка. Но бесконечно такое длиться не может, понимаете? Смею напомнить, оплата вашего труда вчетверо превосходит жалованье остальных, и Сент-Леонардс вправе ожидать от вас безукоризненного выполнения своих обязанностей. Вы так не считаете?

– Да, мисс Эппл, я понимаю. Вы абсолютно правы, и мне очень нужна эта работа, поверьте. Я… я постараюсь уладить свои дела, – мисс Лавендер встала и одёрнула узкий жакет.

– Вот и славно. Хорошо, что мы друг друга поняли, – мисс Эппл вновь вернулась к таблице, хотя цифры и линии уже двоились перед её утомлёнными глазами.

– И ещё, давно хотела сказать… – мисс Лавендер остановилась на полпути и замялась. Решившись, она оглянулась на дверь и понизила голос: – Кто-то из детей таскает зеркала. Уже несколько штук пропало. Иногда их возвращают на место, а иногда нет, и тогда приходится просить мистера Бодкина нарезать новых. Само по себе это не страшно, материала у нас много, но вот золочёная проволока, из которой я плету рамки, идёт по фунту за катушку.

– Вы кому-нибудь говорили об этом? Гувернанткам или мистеру Бодкину?

– Нет. Они непременно решат, что зеркала стащил Энди. А вдруг это не он? О мальчике и так пошла дурная слава воришки, и мне очень не хочется прибавлять к ней голословные обвинения.

Мисс Эппл, поразмыслив, кивнула, а когда мисс Лавендер покинула кабинет, сделала очередную пометку в записной книжке: «Зеркала у Энди? Обыскать комнату младших?»

***

Племянника мисс Роудин, маленького Джима, лишившегося обоих родителей из-за обрушения ветхого дома в трущобах близ Собачьего острова, так и не забрали с Олд-Монтегю-стрит. Ребёнок уже спал, а его тётка продолжала ждать приютского секретаря, сидя у окна и приготовив чемоданчик со скудными пожитками мальчика.

Мисс Эппл сообщили об этом без четверти девять, и звонок прервал её беседу с Энни Мэддокс, наставницей младших девочек.

– Что?! Мисс Вулич, вы уверены, что не перепутали опять адрес? Понимаю, да, понимаю… Что ж, спасибо вам огромное, мисс Вулич, теперь я в долгу перед вами… Нет, о чём вы, никаких неприятностей! У нас всё в порядке, не беспокойтесь. В полном, полном порядке! Да-да, доброй ночи, мисс Вулич! Ещё раз спасибо!

Трубка вернулась на рычаг с таким грохотом, что аппарат чуть не раскололся надвое.

Мисс Эппл лукавила, чтобы не давать повода для слухов. Это были именно неприятности. Хотя… Могло быть и хуже – если бы секретарь исчез вместе с ребёнком, пришлось бы извещать комитет или полицию.

– Нет, ну это безобразие, конечно. Он к ним даже не явился! – лицо мисс Эппл с острым, выдающимся подбородком сохраняло всегдашнюю невозмутимость, но тот, кто хорошо её знал, заметил бы гнев, затаившийся в складках возле тонких губ. Гнев и немного страха. – И кто поедет за мальчиком? – постукивая кончиком карандаша по телефонной трубке, директриса принялась вполголоса рассуждать, позабыв, казалось, о девушке, сидевшей напротив: – Сама мисс Роудин плохо ходит, мальчик ещё слишком мал, чтобы отправить его одного. Завтра?.. Завтра у нас собрание и проводы Мэттью. А что, если он попал под машину?.. В среду? А если его ограбили?.. В среду большой обед для комитета, и ещё нужно съездить в банк, а мы теперь, по всей видимости, остались без секретаря…

– Мистер Адамсон попал в неприятности.

Энни, не моргая, смотрела на директрису, не выказывая ни беспокойства, ни удивления.

– Надеюсь, что нет, милая, – мисс Эппл покрутила шеей, затёкшей от долгой писанины, и ласково попросила: – Будь добра, принеси мне бортовой журнал. Хочешь не хочешь, а записи нужно вести подобающе.

Бортовой журнал, как его привыкли называть в Сент-Леонардсе с лёгкой руки мистера Бодкина, представлял собой летопись всех значимых событий и происшествий, случавшихся в стенах приюта. Вёлся он большей частью по требованию комитета, но со временем записи стали хроникой, способом запечатлеть историю приюта в деталях.

Вот и сейчас мисс Эппл пролистала журнал до матерчатой закладки, покрытой искусной вышивкой (подарок Мышек на прошлое Рождество), и чётким уверенным почерком записала:

«Мистер Адамсон, состоящий в должности секретаря, 9 марта 1936 года отбыл из Сент-Леонардса, предположительно в направлении Олд-Монтегю-стрит, дом 19, Спиталфилдс. Не выполнив поручения, не явился в приют. При личной встрече у мистера Адамсона будет запрошено письменное объяснение, также из его жалованья будет удержана сумма в размере оплаты…»

– …одного… рабочего… дня. – Произнесла вслух директриса, поставила точку и захлопнула журнал.

– Миссис Мейси говорит, что на мистера Адамсона напала банда с Собачьего острова. Они его по голове стукнули, и ему сразу память отшибло начисто, вот он и позабыл новенького забрать.

– Господи, детка, что за ужасы ты говоришь?! – директриса, отложив журнал, вздрогнула. «Ну, миссис Мейси! Ну, балаболка! Попробуйте ещё раз выпросить у меня лишний выходной!» – подумала она, и, пожалуй, лишь усталостью можно было оправдать несвойственную ей мстительность.

– Интересно, приедет ли кто-нибудь за его вещами? – Энни, по-прежнему без каких-либо эмоций, задумчиво склонила голову к плечу и расправила ловкими пальчиками смятую оборку на своём нарядном платье. – Если нет, я хочу забрать его театральный чемоданчик. Можно? Там столько всего интересного – и накладные бороды, и коробка с гримом, и…

– Не годится так говорить, Энни, – мисс Эппл строго посмотрела на девушку. – Во-первых, с мистером Адамсоном всё будет хорошо, вот увидишь, а во-вторых, чужие вещи брать нельзя, мы сто раз это обсуждали.

– Я ему не нравилась! – Энни упрямо дёрнула одним плечом, а затем её правая рука медленно приблизилась к лицу, и указательный палец лёг на застарелый бугристый шрам, стянувший нежную кожу на щеке. – Я ему не нравилась, – повторила она спокойно, легко касаясь безобразного рубца. – Я никому здесь не нравлюсь. Меня любите только вы, мисс Эппл, а больше никто. И я давно решила, что здесь, в Сент-Леонардсе, я буду любить только вас. Когда мои родители вернутся, я расскажу им, как вы обо мне заботились, и они по-королевски вас наградят. – Она с безмятежной улыбкой начала перечислять щедрые дары: – Купят вам сто красивых платьев, сто коробок шоколадных конфет, сто…

– Энни, детка, для меня будет лучшей наградой, если ты научишься быть счастливой и никого не обижать. Зачем ты ударила Дикки линейкой?

– Она дразнила меня – гладила себя по щеке. Вот так, – и Энни принялась быстро-быстро водить пальцем вокруг шрама. – Я их наставница, они не имеют права меня дразнить. Правда же, мисс Эппл? – и лицо её жалобно скривилось. – Я должна была наказать Дикки. Гадкая девчонка получила по заслугам, и урок пойдёт ей на пользу.

– Ох, Энни, милая…

Бессилие – самое ненавидимое Гертрудой Эппл в этом мире чувство – будто придавило её к земле. Заныли плечи, и пульсирующая боль в голове вернулась. Какая же тяжкая обуза – прошлое, как сложно уберечь будущее от его тлетворного влияния, подумалось ей. Прервать порочный круг обид и возмездий, разрубить эту цепь, выкованную руками людей – не обстоятельств, нет! Мозаика обстоятельств – лишь фоновый рисунок, на котором прорастают узоры людских судеб. И как в этом полотне отыскать нить каждой заблудшей души, как вытянуть её на свет и вышить ею новую судьбу? Как вернуть в замёрзшие на стылом ветру сердца покой и свет?

Мисс Эппл не знала этого. И потому сделала единственное, что могла: вышла из-за стола, неловко подволакивая одну ногу в высоком кожаном сапоге и, приблизившись к Энни, обняла её так, как обнимают любимое дитя, когда нет другого способа развеять боль. Она сжимала в объятьях тщедушное тельце в нелепом шелковом платье, гладила шрам, держа маленькое упрямое личико в ладонях, и шептала, шептала – пыталась словами и лаской растопить кусок льда, что искорёжил душу юной Энни подобно раскалённой каминной решётке, соприкосновение с которой обезобразило её кожу.

– Я разбила зеркальце. Из домика испанской королевы. – Энни, всё ещё прижимаясь к директрисе и вслушиваясь в успокаивающий стук её сердца, сообщила это слегка виновато. – Даже два, – она чуть заметно отстранилась, готовая отпрянуть, но мисс Эппл продолжала ласково перебирать пряди её тонких светлых волос.

– Ай-яй-яй! Так вот куда они деваются. А мисс Лавендер подумала на Энди.

– Вы не сердитесь? – Энни всмотрелась в любимое лицо, стараясь уловить в его чертах малейшую перемену.

– Нет, милая, не сержусь. А вот мисс Лавендер это расстроило. Давай ты не будешь больше их брать, хорошо?

– Вы ведь ей не скажете?

– Ты боишься, что она будет ругаться? И зря, мисс Лавендер добрая.

– Это к другим она добрая, а ко мне никто не добрый, кроме вас, – буркнула Энни и тут же просияла счастливой улыбкой: – Я так боялась, что и вы на меня разозлитесь! Но вы не злитесь, мисс Эппл, правда?

– Не злюсь. И мисс Лавендер, если ты так хочешь, ничего не скажу. Это будет наш секрет.

– Да, это будет наш секрет, – Энни с очень серьёзным видом кивнула, а потом улыбнулась счастливо, радостно, словно получила подарок. – Я ничего никому не скажу, честно, мисс Эппл! Не выдам наш секрет! А как вы думаете… – Энни опустила взгляд и прошептала так тихо, что директрисе пришлось наклонить голову, и её шею снова пронзило болью: – Неприятностей из-за этого не будет?

– Ну что ты, детка, – мисс Эппл, казалось, была искренне тронута. – У нас в Сент-Леонардсе всё будет хорошо. Очень-очень хорошо, вот увидишь. Мы со всем справимся, и никто не сможет нам навредить, – и она пропела несколько строк из старой песенки:

…Семь зеркал разбей – к удаче!

Счастье ждёт нас, не иначе…

– Сколько бы ни разбилось зеркал, Сент-Леонардсу ничего не грозит, – в голосе мисс Эппл слышалась уверенность, которой на самом деле она не чувствовала. – Но ты, Энни, должна пообещать, что больше не будешь никого бить линейкой. Ты поняла меня? Иначе я очень-очень расстроюсь.

– Да, мисс Эппл, обещаю! Вот чтоб мне провалиться… или… или чтоб меня бешеные собаки сгрызли! Или чтоб сто гадюк искусали! Я ради вас на всё готова, честно! – стоя на цыпочках, взъерошенная и разгорячённая, точно щенок, которого вдоволь потрепали за ушами, Энни совсем не походила на девушку двадцати лет от роду. Скорее, на ребёнка лет двенадцати, не старше, как будто в какой-то момент её тело и разум отказались расти и развиваться, навсегда сковав её узами полудетства.

– Вот и славно, Энни, вот и умничка. А теперь иди к мисс Чу… Гриммет и спроси, не нужна ли ей помощь с младшими. Сегодня день купания, и ей наверняка не помешает ещё одна пара рук. Иди, детка, иди, у меня ещё так много работы… – и мисс Эппл легонько подтолкнула девушку к выходу.

Когда та унеслась выполнять поручение, в записной книжке появились новые записи: «Зеркала у Энни, два разбиты. Всё-таки взять у доктора хлорал? На всякий случай?»

Глава четвёртая, в которой Оливия Адамсон и мисс Эппл получают письма, мистер Бодкин выволочку, Энни Мэддокс новые украшения и заклятого врага, а Сент-Леонардс прощается с Мэттью Перкинсом

Торжественные звуки гонга донеслись с первого этажа и поплыли вверх, будто дым, заполняя собой утреннюю тишину Сент-Леонардса и возвещая начало нового дня. Три девушки, сидевшие за круглым столом, замерли, прислушиваясь к невидимым вибрациям.

– Сегодня Мэттью Перкинс, – заметила Дороти. – В последний раз… – девушка вздохнула и уверенно нашарила в ящике, стоящем по левую руку, коробочку с бисером, отмеченную крупной шершавой бусиной.

– Как думаете, девочки, в Элмфилде его вылечат? Мисс Чуточка говорит, что там можно целыми днями прохлаждаться на террасе, гулять по саду и грызть леденцы, – Луиза Мартин, не отвлекаясь от шитья, мечтательно подняла светлые брови, живо представляя эту заманчивую картину.

– А ещё там все едят лимонное мороженое и запивают кларетом! – неосторожно вмешалась третья девушка, и подруги тут же принялись беззлобно её высмеивать:

– Само собой, Бекки, и взбитые сливки на обед!

– И меренги на ужин!

– А по воскресеньям – фруктовое желе! И никому не разрешают встать из-за стола, пока не съешь четыре порции!

– Про мороженое и кларет мисс Чуточка сказала, – обиженно протянула Бекки. – Я же не сама это придумала?

– Ну, уж если мисс Чуточка сказала, тогда конечно. Каждому известно, что лимонное мороженое – верное средство от белой чумы. А от сыпухи – заварной крем. От скарлатины ириски, от коклюша ячменный сахар, от горячки малиновый мусс!

– От проказы – яблоки в карамели! – почувствовав, что подруга выдохлась, в игру вступила Дороти. – От кори имбирные коржики! От водянки мармеладные пиявки! От холеры плам-пудинг! От попугайной болезни миндальные вафли!

…Дурачась и поддразнивая легковерную Бекки, подруги не прекращали трудиться. Тонкие девичьи пальцы двигались ловко и быстро, хотя в комнате не зажигали света, и утренние сумерки ещё окутывали и высокий шкаф в укромной нише, и три аккуратно заправленных кровати, стоявшие в ряд у окна, и стол, на котором тесно соседствовали коробки с бисером, нитками и разноцветными лоскутками мягкого бархата, нежного шёлка и шершавой ломкой парчи.

Луизе, как менее опытной мастерице, доставалась пока что самая простая работа – плести из тончайшей атласной тесьмы коврики и драпировки. Дороти и Бекки сообща трудились над заданием посложнее, и острые иглы с продетыми в них золочёными нитями так и сновали над бархатом, превращая его в произведение искусства. Неукоснительно соблюдая заданные параметры, они украшали миниатюрные балдахины искусной вышивкой, то и дело проверяя чуткими подушечками пальцев выпуклый рисунок и замирая, если возникало подозрение, что ткань сморщилась из-за чересчур туго стянутой нити.

Нарочитое веселье быстро сошло на нет. Мэттью Перкинс был уже третьим воспитанником, с кем приходилось расставаться по причинам весьма прозаическим, но от этого ничуть не менее печальным, и девушкам, несмотря на всю их смешливость, расхотелось поддразнивать Бекки.

Все три работали молча до второго гонга, призывавшего на завтрак старших обитателей Сент-Леонардса, и, когда их острый слух вновь уловил тягучие маслянистые звуки, медленно плывущие сквозь этажи и перекрытия особняка, они одновременно встали, и каждая уверенным жестом сняла со спинки стула закреплённую там специальным образом трость с каучуковым набалдашником. Выйдя из комнаты, девушки гуськом направились к лестнице, а затем начали спускаться, высоко держа головы и не глядя под ноги. Лица их приняли сосредоточенное выражение, губы слабо шевелились, отсчитывая ступеньки, а в открытых глазах застыл сумрак, из которого ни одной из них не было выхода.

***

Неоспоримое преимущество жизни в одиночестве заключается в том, что завтракать совсем не обязательно за столом. Для этих целей вполне сгодится любое уютное местечко c ровной поверхностью. А уж если в доме имеется окно с низким и широким подоконником, выходящее в сад, то выбор очевиден.

В тот час, когда младшие воспитанники Сент-Леонардса уже расправились с сытным завтраком миссис Мейси, а старшая группа ещё только приступила к овсянке, сдобренной свежим сливочным маслом с дружественной приюту фермы, Оливия Адамсон, высокая и стройная девушка в полосатой пижаме, неторопливо хрустела тостами с апельсиновым джемом и лениво просматривала газеты. Рядом, на подносике для корреспонденции, лежала стопка счетов и тонкий конверт со штемпелем Восточного Лондона.

Никто в здравом уме не начинает такое утро со счетов, а письмо Оливия приберегла на сладкое. Весеннее солнце сквозь стекло ощутимо грело ей бок, ласково касалось щеки, распущенных длинных волос и, воспламенив позолоченный ободок на фарфоровой чашке, забавлялось тем, что разбрасывало по клетчатому пледу и стенам оконной ниши дрожащую россыпь искр. Девушка взглянула наверх – в просвете меж ветвей старого платана голубело небо с обрывками облаков, и её накрыла истома. Захотелось продлить эти мгновения бездумного довольства жизнью, которые та порой дарит просто так, позабыв вести скрупулёзный отсчёт и милосердно замедлив ход времени.

Риджентс-парк? В самом деле, почему нет? Взять этюдник, найти тихое местечко у воды и попробовать смешать берлинскую лазурь и сепию, чтобы передать на холсте прозрачность утреннего света, его сквозистые мозаичные тени и густоту там, где к небесным оттенкам примешивается сочность вновь победившей зелени. О, это сложная задача для новичка, но какая заманчивая!.. Решено. Преступно упускать такую натуру, и Оливия, торопливо допивая остывший чай, взялась за письмо, мысленно уже прикидывая, какие кисти она уложит в рабочий ящик и стоит ли брать с собой зонт.

Однако этим идиллическим планам осуществиться было не суждено. Дочитав письмо, она резко спрыгнула с подоконника и босиком, позабыв про домашние туфли, пробежала через узкую гостиную на крошечную кухню. Схватив блокнот и огрызок карандаша, предназначавшиеся для хозяйственных списков, девушка, сверяясь с текстом письма, принялась торопливо делать короткие записи. Затем прочла их несколько раз, задумчиво покусывая кончик каштановой прядки, и в следующий момент уже расстёгивала костяные пуговки пижамной куртки, чтобы переодеться в дорожный костюм.

Письмо от брата-близнеца Оливия вскрыла ровно без четверти восемь, а в начале девятого уже выходила из телефонной будки на пересечении Аберкорн-Плейс и Гамильтон-Террас, после чего направилась быстрыми шагами к подземке.

К этому часу второе письмо Филиппа Адамсона, адресатом которого являлась мисс Эппл из приюта «Сент-Леонардс», тоже было прочитано.

Эффект от этих писем был абсолютно противоположен друг другу. Единственное, что их объединяло – отправлены они были с одного почтамта, одной и той же рукой и в одно и то же время.

***

Мисс Гертруда Эппл весьма неизящно фыркнула и небрежно сунула письмо от беглого секретаря в ящик стола.

– Безобразие какое-то, – флегматично произнесла она, обращаясь к бюсту адмирала Нельсона. – Полнейшая недобросовестность и отсутствие каких-либо моральных…

В дверь постучали.

– Мы готовы, мисс Эппл, – торжественно объявила старшая гувернантка, заглянув в приёмную. – Все уже в сборе. И прибыл мистер Даус. Вы должны его помнить, в прошлом году мисс Бакстер присылала его за Айви Дин.

– Как Мэттью? Плакал? – понизив голос, спросила директриса, выходя в вестибюль.

– Совсем нет! – гордо возразила мисс Данбар. – Мэттью молодчина. Стойкий и мужественный, как и подобает будущему английскому моряку. Уверена, в Элмфилде с ним проблем не будет.

– Вот что-что, мисс Данбар, а проблемы Элмфилда интересуют меня в самую последнюю очередь… Мэттью! – тон директрисы изменился, как менялся всегда, когда она обращалась к кому-то из воспитанников. – Ну, ты меня удивил! Ты же говорил, нипочём не наденешь эту куртку, потому что она кусачая, как сто голодных блох!

Мэттью Перкинс, глазастый юный джентльмен семи лет от роду, стоявший посреди вестибюля, где собрался весь персонал приюта, обернулся.

– Мисс Эппл! – позабыв о клятве старому Чичу не реветь, не сиропиться и вообще вести себя по-мужски, Мэттью бросился к директрисе. Обхватив её руками, он уткнулся ей куда-то в бок, будто хотел спрятаться от своей участи, которая уже не казалась ему чем-то, что выгодно выделяет его среди прочих детей и гарантирует всеобщее сочувствие. Сейчас он с радостью поменялся бы местами даже с Энди Купером, этим гадким воришкой и сквернословом, которого Злюка Энни втайне от всех обзывала вонючкой и доводила этим до слёзной икоты. Поменялся бы даже с кем-нибудь из девчоночьей братии, лишь бы никогда не покидать мисс Эппл. Вот бы найти волшебника, который превратит его в фарфорового мальчика с такими же синими глазами, как у леди Аннабель, и тогда он навечно останется в гостиной Сент-Леонардса. Будет сидеть на каминной полке в бархатном костюмчике или нет, лучше в комнате самой мисс Эппл, на маленьком комодике, где стоят шипастые засушенные цветы и портрет усатого полковника в серебряной рамке.

Клятвы были окончательно позабыты. Вестибюль огласили хриплые рыдания, смягчённые плотным твидом костюма директрисы.

– Ну что ты, миленький. Тебе же там будет хорошо, вот увидишь. Знаешь, какая мисс Бакстер добрая? А сколько там интересного! И настоящий пони, и ослик, на котором возят уголь, и кролики, и мсье Жако… – перечисляя, мисс Эппл пыталась взглянуть мальчику в глаза, но ребёнок только сильнее стискивал её руками, пряча лицо. – Мсье Жако повторяет всё-всё, что ему скажут, представляешь? А ещё у него на макушке…

– Как Энди? – рыдания утихли, и хватка слегка ослабла.

– Ну, почти, – стремясь закрепить успех, мисс Эппл не стала возражать против нелестного для Энди Купера сравнения с попугаем.

– И мне разрешат покататься на пони? – Мэттью Перкинс, всхлипывая, всё ещё не поднимал головы, теперь уже от стыда за свою несдержанность.

– Обязательно, Мэттью, дружочек. И ты сможешь кормить ослика морковкой, и гладить кроликов, когда захочешь, и мы будем писать тебе письма, а летом…

– Ну, хватит, – вмешался мистер Бодкин, не выдержав такого позора перед работником Элмфилдского пансиона для туберкулёзников. – Это что ещё за настроения, номер одиннадцатый? Ты знаешь, как у нас на «Чичестере» называли тех, кто разводит сырость? – Достав белоснежный носовой платок, он вытер мальчику лицо и заставил хорошенько высморкаться. Потом убрал платок в задний карман брюк и вложил в руку Мэттью Перкинса круглый жетон с выбитыми на нём единицами. – Вот, передаю тебе на хранение. Отдашь, когда вернёшься. А до тех пор этот номер будет только твоим.

– А новенький? – как ни странно, но, получив от воспитателя свой жетон, Мэттью почти совсем успокоился, и в нём вспыхнула ревность. – Он же будет спать на моей кровати! И… и получит мою корзину для вещей! И моё место в мастерской!..

– Новенькому не видать твоего жетона как своих ушей. Он станет номером девятнадцатым, – пообещал мистер Бодкин и спросил, обращаясь к директрисе поверх головы мальчика: – Кстати, мисс Эппл, кто за ним поедет? Адамсон, я так понимаю, сошёл на берег, и на него мы можем больше не рассчитывать?

– Вы и поедете, мистер Бодкин, – сухо распорядилась директриса, проигнорировав вопрос о секретаре. – Сразу после сегодняшнего собрания. Там не могут больше ждать, а кроме вас ехать некому. Ну, вот, Мэттью, вот и умничка! – обрадовалась мисс Эппл, увидев, что ребёнка удалось отвлечь, и худшее миновало. – Давай-ка поторопимся, дружочек, чтобы ты не пропустил ланч и успел со всеми познакомиться. Путь неблизкий, да и не годится заставлять себя ждать в первый же день, верно?

Время объятий и утешений истекло. Пришла пора прощаться, и на Мэттью поспешно одёрнули куртку, пригладили ему волосы и подвели к представителю Элмфилда.

Мистер Даус был сотрудником опытным и всё понял без слов. Попрощавшись учтивым кивком, он одной рукой подхватил чемоданчик Мэттью, другой сгрёб ладошку мальчика, и уже через минуту две фигуры – высокая, угловатая, и низенькая, быстро-быстро перебиравшая ногами – скрылись за поворотом подъездной аллеи. Двери захлопнулись, и дрогнули пушистые макушки сухого ковыля и морской лаванды в напольных вазах по сторонам от входа. Двухгодичное пребывание в стенах Сент-Леонардса Мэттью Перкинса, непримиримого борца с дневным сном, любителя имбирных цукатов и большого умельца по части шалостей, подошло к концу. Приютская кошка, вопреки собственной воле неизменно участвовавшая в этих проделках, могла, наконец, вздохнуть спокойно.

Мэттью был уже третьим, чей результат туберкулиновой пробы дал доктору Гиллеспи основания отправить мальчика в Элмфилд. У всех троих заболевание проявилось пока в неактивной форме, но ни один ребёнок всё ещё не вернулся. Очередные проводы изранили мисс Эппл душу, поэтому, когда все, помолчав, стали расходиться, она сказала несколько резче, чем намеревалась изначально:

– Зайдите ко мне, мистер Бодкин. Прямо сейчас. Есть разговор, и я не намерена его больше откладывать.

***

Если бы мисс Эппл догадывалась, какие настроения бродят в умах и душах подчинённых, то поводов для огорчений у неё было бы больше, чем она полагала. Однако разгорающаяся с силой лесного пожара борьба с комитетом, а также слепая уверенность, что все сотрудники приюта разделяют её позицию в этой схватке, изрядно притупили бдительность директрисы. Впоследствии она не раз упрекала себя за резкость, проявленную к старшему гувернёру в то злополучное утро, но, как сказала бы миссис Мейси, у которой на каждое событие всегда находилась грубоватая поговорка: «Поздно стойло запирать, если лошадь увели».

– Так о чём вы хотели поговорить? У меня не так много времени на разговоры, тем более сегодня, – старший гувернёр даже не пытался быть любезным, и это задало тон последующей беседе.

– Вы, верно, думаете, мистер Бодкин, что я тут прохлаждаюсь с утра до вечера? – Напряжение последних дней окончательно взяло верх над обычной сдержанностью мисс Эппл. – Как вам, должно быть, известно, для приюта настали непростые времена. Тем не менее нашу с вами работу никто не отменял. Скажите, мистер Бодкин, вы помните первый пункт устава?

Не поднимая головы от бортового журнала, в котором она фиксировала отъезд Мэттью Перкинса, мисс Эппл ждала ответа, но его не последовало. Тогда директриса ответила сама, не прекращая делать записи:

– Забота об интересах детей, вверенных нашему попечению – первоочередная задача каждого сотрудника независимо от занимаемой должности и получаемого жалованья. Вспомнили, мистер Бодкин?

– Не пойму, к чему вы клоните, – взгляд гувернёра был откровенно насмешливым, и мисс Эппл вернулась к записям, чтобы не вспылить.

– К тому, мистер Бодкин, что я неоднократно просила вас обращаться к мальчикам по именам. Даже не по фамилиям и уж точно не по порядковым номерам. Вам бы понравилось, если бы я обращалась к вам… ну, например, Номер Пятый?

– Шестьдесят восьмой, если хотите знать. У нас на «Чичестере», мисс Эппл, всех мальчишек…

– Но сейчас вы не на «Чичестере», мистер Бодкин! – мисс Эппл в сердцах захлопнула толстый журнал, и в тишине приёмной отчётливо послышался свист хлыста, рассекающего воздух. – Да и «Чичестера» никакого уже нет, и вам об этом прекрасно известно! Вы – в Сент-Леонардсе. И дети заслуживают того, чтобы вы помнили их имена. Имя – это порой единственное, что у них остаётся. Многие не помнят своих матерей, но их память хранит звуки её голоса, и, отнимая у ребёнка имя, вы отнимаете у него прошлое, а, следовательно, и будущее. И эти жетоны с номерами… – её передёрнуло. – Дети не собаки, мистер Бодкин, и у нас тут не собачий питомник. И почему я ничего об этом не знала? Почему вы не согласовали это со мной? – мисс Эппл чувствовала, что не на шутку закипает, но ничего не могла с собой поделать.

Старший гувернёр с его непроходимым упрямством напоминал ей необъезженного мерина, а смолистый запах стружки, повсюду его сопровождающий, пробудил воспоминания, и мышцы напряглись, как перед прыжком, а пальцы сами собой сжали карандаш, будто лёгкий стек.

– Не посчитал нужным вас известить, – мистер Бодкин довольно-таки по-хамски пожал плечами и откинулся на спинку кресла, скрестив руки. Казалось, он принял некое решение и теперь считал себя свободным от соблюдения внешних приличий. – В январе вы запретили моим воспитанникам петь гимн собственного сочинения, – принялся перечислять он, загибая короткие мясистые пальцы, все в пятнах от вассергласса и камеди. – В феврале упразднили систему наказаний и поощрений. Прошлой осенью добились отмены…

– Этот, с вашего позволения, гимн, если его вообще можно так назвать, заканчивался словами «и моряком или солдатом свой путь земной пройду», – перебила его мисс Эппл. – И сочинили его вы сами, мистер Бодкин, так что не надо прикрываться тут детьми.

Заметно побагровев, старший гувернёр с достоинством выпрямился. Рана, нанесённая его самолюбию, была ещё свежа.

– И даже если гимн сочинил я… До сих пор не понимаю, что вам не понравилось? Вы прекрасно знаете, какое будущее ждёт этих детей. Или вы хотите, чтобы они повторили судьбы своих порочных родителей? А может, вы прочите кого-то из них в парламент?

– А вот и нет, мистер Бодкин! – мисс Эппл сцепила ладони в замок, чтобы перестать сжимать карандаш до боли в пальцах, и от досады голос её стал звучать глуше: – Ни вы, ни я не знаем, что Господь уготовил для этих детей. Они заслуживают шанса, и они его получат, вот увидите. И не нам с вами рассуждать о пороке. Порочна система, из-за которой эти дети оказались на улице, и люди, которые видят в них лишь дешёвую рабочую силу. Отец Энди Купера работал в доках, а когда после травмы колена потерял место, его семья начала голодать и оказалась в трущобах. Вы считаете, он был порочен? А мать Присси Безивуд, попавшая под сокращение на текстильной фабрике – она что, тоже была порочна? Ну же, ответьте мне, мистер Бодкин, прошу! – мисс Эппл так крепко сжимала ладони, что костяшки побелели.

– Знаете, а ведь я давно подозревал, что в душе вы социалистка, – тихо произнёс старший гувернёр, глядя куда-то в сторону.

Он выглядел до странности довольным, совсем как человек, получивший нежданный подарок, и мисс Эппл поняла, что совершила большую ошибку. Нет, не большую. Огромную. Страшно представить, что будет, если подобные намёки дойдут до ушей попечителей, и это сейчас-то, когда на кон поставлено то, ради чего она трудилась долгие годы.

– Ну, мы так с вами бог знает до чего договоримся, – с неловким смешком мисс Эппл открыла журнал расходов и сделала вид, что ищет нужную запись. – Пошумели, мистер Бодкин, и ладно. Вы знаете, я иногда бываю резковата, но кто из нас без греха, верно? Давайте сосредоточимся на деле. Племянника мисс Роудин нужно будет привезти сразу после собрания. Мальчики смогут обойтись без вас пару часов? Если хотите, я и сама могу присмотреть за ними.

– В этом нет необходимости, – с достоинством отказался мистер Бодкин, поднимаясь из кресла. Мысленно он уже прикидывал, какую перестановку сделает в кабинете директрисы, и в первую очередь решил продать старьёвщику обшарпанный стол и заменить его на добротный, с дубовой столешницей и медной инкрустацией. – Уверяю вас, мальчики приучены к дисциплине и продолжат занятия так, как если бы я находился в мастерской.

– Рада это слышать, мистер Бодкин, – мисс Эппл тяжело далась одобрительная улыбка, хотя ради Сент-Леонардса она и не на такое была готова. – И вот ещё что… Мне сказали, будто бы вы не пустили к себе Сьюзи Берч, когда она просилась к вам на урок. Отчего так? Девочка всего лишь хотела поучиться столярничать. Или в мастерской не хватает инструментов?

– Инструментов у нас и правда ровно по числу воспитанников.

– А вот у мисс Лавендер, я уверена, найдутся иголка и ножницы, если кто-то из ваших мальчиков захочет выучиться шитью.

– Уж вы поверьте, мисс Эппл, все мои подопечные сумеют пришить пуговицу и поставить заплатку. Однако никому из них и в голову не придёт усесться в швейной среди юных леди. А что касается Сьюзен… Не думаю, мисс Эппл, что идея совместного обучения найдёт положительный отклик в комитете. В самом деле, не думаю, – и он, глубокомысленно покачав головой, с достоинством покинул кабинет, весьма довольный, что дал директрисе достойный отпор.

Однако это приятное чувство улетучилось, как только старший гувернёр вернулся к себе в мастерскую и взглянул на доску с номерками воспитанников. Под номером одиннадцать теперь торчал пустой гвоздь, а ведь мистер Бодкин помнил Мэттью ещё малышом, когда того только привезли в Сент-Леонардс. Рёбра у мальчишки тогда торчали, точно корабельные шпангоуты, и от каждого громкого звука тот втягивал голову в плечи, будто в ожидании удара. Сколько терпения и строгой отеческой ласки, пирогов миссис Мейси и чашек крепкого бульона понадобилось, чтобы Мэттью за звонкий голос и вечные проделки прозвали Щеглом, а из глаз мальчика исчезло затравленное выражение.

Что ж, жизнь несправедлива, и чем раньше это поймёшь, тем меньше шансов угодить в капкан лживых иллюзий. Мистер Бодкин вздохнул, поправил фуражку и принялся выбивать на круглой жестяной пластинке единицу и девятку.

***

Больше всего прочего в шкатулке мисс Лавендер Энни понравилась серебряная брошь в виде сердца и хрустальные серёжки-капельки. Стоя у шкафа с узкой зеркальной дверцей, она примерила и то и другое, и осталась довольна своим отражением. Наклоняя голову в разные стороны, девушка следила, как блики от серёжек вспыхивают на её шее крошечными гроздьями, и пропустила момент, когда дверь комнаты распахнулась и на пороге застыла изумлённая хозяйка шкатулки.

– Ты?! Что… что ты тут делаешь?.. – Эвелин Лавендер, казалось, не находила слов от такой наглости. – Как ты сюда проникла? И как посмела рыться в моих вещах?

Вместо ответа Энни похлопала по карману передника, в котором что-то звякнуло, а потом, не отводя взгляда от зеркала, задумчиво протянула: – У тебя, Нелл, так много украшений… А у меня совсем ничего нет. Это несправедливо, правда? Я, пожалуй, возьму твою брошку. И эти серёжки тоже. На время, только пока не вернутся родители и не привезут мне мою собственную шкатулку с драгоценностями.

– Ты окончательно сошла с ума. Снимай сейчас же и положи туда, где взяла!

Внутренне полыхая от ярости, Эвелин Лавендер скинула поношенное, но всё ещё элегантное пальто и бросила его на кровать. Следом полетели сумочка-конверт, шляпка, перчатки и дешёвый газовый шарфик, единственным достоинством которого был нежный оттенок абрикосовой воды.

– Ну же! Энни, я жду. Не испытывай моё терпение.

Энни Мэддокс, явно наслаждаясь происходящим, вновь принялась демонстративно вертеться у зеркала.

– И что ты мне сделаешь? – с искренним любопытством поинтересовалась она. – Отнимешь их у меня силой? Ну, давай, попробуй, – милостиво разрешила она и предупредила: – Если у меня появится хотя бы крошечный синяк, тебя, моя милая, упекут за решётку. А хотя нет, постой… – Энни отвернулась от зеркала и с нарочитым ужасом прикрыла рот ладошкой, после чего прошептала: – Не за решётку, нет… Ты же угодишь в больничку, к психам, и тебя будут поливать холодной водой и заматывать в простыни. Как на рисунках в той книжке, которую ты прячешь под сорочками и чулками. Ц-ц-ц… Как это, должно быть, ужасно – знать, что рано или поздно душевный недуг превратит тебя в животное, и ты начнёшь выть и бросаться на стены.

– Замолчи! Сейчас же замолчи! Закрой свой грязный рот! – Эвелин Лавендер зажмурилась и зажала уши.

В этот момент она ощущала такую всепоглощающую ненависть к стоявшей напротив девушке, что испугалась, вдруг и правда повредилась в рассудке. Месяцы напролёт терзавшая её Энни представилась ей бездыханной – и от этой картины Эвелин Лавендер вздрогнула, но не от ужаса, а от облегчения. Мысль, что может наступить такой день, когда Энни не будет иметь над ней власти, вдруг показалась заманчивой, и возникло ощущение бездны под ногами. Бездны, из которой полыхнуло адским огнём.

– Что тебе от меня нужно? – Эвелин прошла вперёд и опустилась на кровать грузно, будто измученная непосильной работой старуха, а не молоденькая девушка с гладкой кожей, чуть тронутой весенним солнцем. – Скажи, Энни, за что ты меня терзаешь?! – она уже почти кричала, не отводя взгляда со своей мучительницы, но всё же как-то взяла себя в руки и перешла на обычный тон: – Я предлагала тебе деньги, Энни. Ведь предлагала, правда? Ты отказалась. Ты сказала, что не возьмёшь ни пенни. Так что тебе нужно? Зачем ты преследуешь меня? Что я тебе сделала?

Всё это время, пока Эвелин Лавендер пыталась добиться ответа, Энни Мэддокс продолжала крутиться у зеркала, то поглаживая брошку, то прикасаясь кончиками пальцев к серёжкам. Налюбовавшись на своё отражение, она повернулась:

– Ты правда не понимаешь? Нелли, дорогуша, даже такая тупица, как ты, должна бы получше соображать. Помнишь, ты нажаловалась на меня мисс Эппл? Наговорила ей гадостей, потом сплетничала обо мне на кухне… Да, да, я всё знаю! – она покивала, чувствуя, как чужие серёжки ласкают кожу гладкими гранями, и ощущение это было очень приятным. – Привыкла всех за дураков держать, но со мной такое не пройдёт. Не надейся! – заверила она. – Я не то что другие, я-то всё про тебя знаю. И не только про эту книгу, – и она многозначительно улыбнулась.

Исполнившись худших предчувствий, Эвелин бросилась к шкафу и проверила стопку белья на верхней полке. Тайник был пуст.

– Для чего она тебе?! Зачем ты её украла? Ты… Ты… – в охватившей её ярости девушка не находила слов и лишь сжимала и разжимала кулаки, стараясь окончательно не сорваться.

– Украла?! – в притворном возмущении Энни вытаращила глаза, блестящие азартом преследования, да и лицо её, и надменная осанка выражали неприкрытое злорадство. – Но это ведь ты у нас воровка, разве нет? Это ведь ты регулярно обчищаешь кладовую, или я что-то путаю? Вчера, например, ты унесла неплохую добычу. Вот только не говори, что ты подкармливаешь бездомных! В жизни в это не поверю! Как думаешь, что сделает мисс Эппл, если узнает о кражах? Позволь, я тебе скажу – вызовет полицию! – Энни снова закивала, и серёжки, вспыхивая на солнце, затряслись в неистовом танце. – Да, да, сдаст тебя в полицию! И уж полицейские с тобой не будут церемониться, поверь. Запрут тебя в камере, и там ты быстренько сойдёшь с ума, превратишься в развалину и перестанешь делать вид, что ты лучше других.

Энни наслаждалась триумфом. Щёки её горели от возбуждения, глаза сияли, и Эвелин Лавендер вдруг захотелось тотчас же пойти к мисс Эппл и признаться во всём, хотя бы ради того, чтобы стереть с лица Энни Мэддокс это жуткое выражение охотника, поставившего ногу на грудь поверженной жертве.

Двигаясь медленно, будто каждое движение причиняло ей боль, Эвелин Лавендер повесила пальто на плечики и убрала его в шкаф. Потом села на кровать и застыла в позе мнимой покорности:

– Ты даже не представляешь, как ты мне надоела, – тихо проговорила она, разрешая себе, наконец, высказать то, что чувствовала. – Я прямо видеть тебя не могу, понимаешь? И не будет никакой полиции, Энни. Так ведь? Ты никому не скажешь о том, что знаешь. Скорей уж я сама признаюсь во всём, чем ты лишишь себя удовольствия. Тебе же просто нравится меня мучить, правда? Тебе нравится мучить всех, до кого ты можешь дотянуться, но однажды это прекратится. – Эвелин мечтательно улыбнулась и пообещала: – О, как только в Сент-Леонардсе сменится руководство, тебя быстро вышвырнут! Никто не будет с тобой возиться так, как мисс Эппл. Ведь все, кроме неё, знают, какое ты на самом деле гадкое и ничтожное существо. Каково это, Энни: знать, что все тебя ненавидят, а? Каково понимать, что ни одна живая душа, кроме мисс Эппл, не заплачет, если тебя вдруг не станет?

…Целиком отдавшись жгучему желанию сполна отплатить кровопийце, Эвелин Лавендер отыскала её уязвимое место и умолкла лишь тогда, когда Энни, задыхаясь и ничего не видя от слёз, выбежала из комнаты.

Она неслась по коридору, испещрённому полосами света и тени, и со стороны была похожа на косулю в лесной чаще, спасающуюся бегством, а когда отчаянное стаккато её каблуков и жалобные всхлипывания утихли, из закутка под лестницей бесшумно вынырнул тот, кто слышал всю ссору от начала до конца. Спустя пару минут ещё один человек в соседней комнате отодвинулся от стены и неслышно убрал стакан в ящик комода.

Будучи большой любительницей подслушивать, Энни весьма удивилась бы, узнав, что её стычка с мисс Лавендер не обошлась без заинтересованных ушей. А вот сержанту Добсону из Скотланд-Ярда, который тоже любил шпионить, этим утром повезло значительно меньше.

Глава пятая, в которой старший инспектор Тревишем предаётся ностальгии и встречается с человеком из недавнего прошлого, а Оливия Адамсон получает первый категоричный отказ

А потом вновь налетел шквальный ветер, принялся гнуть деревья, хлопать ставнями и жалобно завывать в каминных трубах. Время зимних вьюг давно истекло, но и весеннее тепло приходило в уставший от холода город медленно, на цыпочках, предпринимая робкие кратковременные атаки и то и дело возвращаясь на прежние позиции.

Мартовское солнце – бледное, цвета молодого невызревшего сыра, – показывалось на пару часов, не более, а после небо снова затягивало облачной пеленой, и возвращался колючий ветер, с февральской обстоятельностью обшаривавший прохожих и запускающий ледяные пальцы в оконные щели.

Лондонская весна одна тысяча девятьсот тридцать шестого года выдалась затяжной, но не погодные коллизии занимали ум старшего инспектора Тревишема, а гораздо более серьёзные вопросы, требующие немедленных и, что особенно важно, изобретательных решений.

Новое назначение, которое инспектору мнилось закономерным итогом его карьерных устремлений, на поверку оказалось сущим кошмаром. Все дела, нераскрытые его предшественником за последние пять лет, подверглись пересмотру и громоздились теперь на столе унылым картонным сугробом, а не в меру ретивый сержант Добсон продолжал таскать из архива разбухшие от сырости папки, синеватые от печатей и резолюций вышестоящего начальства. На Тревишема он поглядывал с мстительным злорадством и без всякого сочувствия.

Канцелярщина в Департаменте уголовных расследований при центральном управлении Столичной полиции царила страшная. Казалось, что не присяга закону и не верность королю, не стремление к справедливости и искоренению преступлений руководили теми, кто трудился здесь на благо империи. Нет, основной движущей силой этого гигантского механизма в составе Министерства внутренних дел была Её Величество Бюрократия – в пышном одеянии из шершавой писчей бумаги, с синей квадратной печатью вместо сердца и в короне из алюминиевых капсул пневмопочты.

Ей поклонялись все обитатели здания на набережной Виктории, от мальчишки рассыльного до обладателя неприметного кабинета на последнем этаже, куда внутреннюю корреспонденцию привозили дважды в день на тележке, используя грузовой лифт.

Нельзя было просто зайти в соседний кабинет, чтобы обменяться парой слов или получить некую информацию, которая могла оказаться полезной, непременно требовалось подать рапорт о созыве группы для командной работы по делу такому-то и в сроки, оговорённые приказом таким-то. Не рекомендовалось вести с коллегами беседы без приглашения стенографиста с цокольного этажа, который потом уносил все протоколы, любовно подшивал в одну из папок и хоронил в недрах архива. То, что попадало в архив, исчезало безвозвратно. Чтобы получить из этого подземного мира хотя бы лист, нужны были нечеловеческие усилия, сравнимые разве что с легендарными подвигами Геракла. Именно поэтому, когда из разверстых врат Аида стали появляться папки со старыми безнадёжными делами, Тревишем сразу понял, что эта парфянская стрела пущена в него. Но самым страшным проступком являлся отчёт или рапорт, написанный менее чем на двух страницах без указания всех действующих приказов со времён основания столичной полиции сэром Робертом Пилем. Такая ошибка могла дорого обойтись, и тот, кто совершил её лишь однажды, приобретал репутацию неблагонадёжного сотрудника.

От этих мыслей у инспектора Тревишема разыгралась застарелая изжога, и с меланхоличной тоской ему вспомнился низенький и тесный кабинет камберуэллского участка. О, этот запах старого дерева, изъеденного жучком! Мутные окна в свинцовых переплётах, боксёрский мешок в заплатках. Латунная опрокидывающаяся пепельница с инвентарным номерком, выученным наизусть. Простой сосновый стол ниже на пару дюймов, чем нужно – отчего сейчас, сидя за массивным столом стандартной высоты, инспектор ощущал себя до странности мелким и незначительным. Даже стул здесь был не на его, Тревишема, стороне – слишком прямая и высокая спинка, слишком мягкое и скрипучее сиденье.

В дверь постучали, и на пороге, не дожидаясь приглашения войти, появился сержант Добсон. С ясным взглядом, в великолепно отутюженном штатском костюме и безупречно начищенных ботинках, темноволосый молодой человек мог бы служить образцом похвальной деловитости, если бы не его откровенно насмешливый вид.

Сержант приблизился, пристроил на край стола новый сугроб архивных папок, бережно поправил их и сообщил с лакейским вкрадчивым нахальством:

– В приёмной вас дожидается молодая леди, сэр. С частным визитом, как я полагаю, – и сержант еле заметно повёл бровями. – И если я правильно понимаю, то вы, сэр, не запрашивали ей пропуск. Я, конечно, сделаю запрос на оформление кратковременного разрешения…

– Какая ещё молодая леди? – Тревишем вдруг испытал то чувство, что французы называют deja entendu[4]. – Я не назначал никаких визитов, тем более частных.

– Ну как же, сэр. – Добсон позволил себе лёгкую улыбку. – Некая мисс Адамсон утверждает, что у вас с ней назначена встреча. Вы просто запамятовали, сэр, это неудивительно при вашей загруженности, но в следующий раз пропуск лучше оформлять заранее. Вот здесь подпишите, будьте любезны, и я постараюсь всё уладить.

В тоне сержанта слышались покровительственные нотки, но Тревишем даже не обратил на это внимания. Чувствуя, как начинает гореть кожа на лице, там, где ещё несколько месяцев назад красовались пышные бакенбарды, принесённые в жертву стремлению выглядеть моложе и современнее, он подписал формуляр и отрывисто приказал провести визитёршу к нему в кабинет.

Неожиданно для себя инспектор почти обрадовался. Вся душевная смута последних недель – и досада на новые порядки, к которым пришлось привыкать, и на сержанта Добсона, не дающего ни одной стоящей зацепки, чтобы устроить тому выволочку за вечное зазнайство и слежку – слились в единый порыв. Холерический темперамент инспектора и тщательно подавляемые долгое время эмоции требовали выхода – и вот же он, законный повод выпустить пар. Тревишем вскочил, расправил плечи и приготовился к бодрящей словесной баталии.

Однако, когда сержант Добсон открыл дверь в приёмную и сухо кивнул без всякой почтительности, в кабинет торопливо вошла совсем не та мисс Адамсон, какой Тревишем её запомнил. Девушка, одетая в строгий твидовый костюм с расклёшенной ниже колен юбкой, ничем не напоминала ту самоуверенную особу, устроившую из прошлогоднего расследования форменный балаган. (О том, что действия мисс Адамсон помогли изловить преступника и предотвратить международный скандал[5], инспектор предпочёл забыть. И, разумеется, в отчёте для вышестоящего начальства этому факту также места не нашлось.)

С выражением растерянности на бледном лице, с застывшим в серо-голубых глазах испугом, девушка выглядела непритворно обеспокоенной. За годы службы в полиции Тревишем научился отличать излишнюю эмоциональность, свойственную, как он считал, всем представительницам женского пола без исключения, от истинной тревоги, а потому готовые сорваться с языка саркастичные колкости тотчас забылись.

Вне всяких сомнений, гостью терзало сильное беспокойство, а значит, визит её вряд ли можно было назвать светским. Тревишем молниеносно прикинул в уме причины, побудившие мисс Адамсон искать встречи с ним после весьма холодного прощания, и ни одна из них не пришлась ему по душе.

Собирается просить за кого-то, кто угодил в неприятности с полицией? Отказать со всей категоричностью, ещё чего не хватало. Особенно сейчас, когда ему нельзя допустить ни единого промаха.

Сама угодила в полицейские сводки и хочет попросить помощи? Отказать категорически, но вежливо, и по возможности дать полезный совет.

Сунула нос не в своё дело, и теперь ей грозит опасность? Последнее инспектору показалось наиболее вероятным, хотя вердикт по-прежнему был один: отказать без всяких сантиментов и побыстрее выпроводить из кабинета, пока проныра Добсон не вернулся из отдела регистрации пропусков и не взялся за своё излюбленное занятие – подслушивать.

Тем не менее Тревишем почти радушно поприветствовал гостью, довольно, впрочем, бездарно изобразив удовольствие от неожиданной встречи:

– Какой приятный сюрприз, мисс Адамсон, ну надо же! Что привело вас ко мне на этот раз? Присаживайтесь, прошу… Не сюда, нет… Осторожно, лучше обойти вот здесь… Нет-нет, вот сюда…

Тревишем провёл гостью между шкафчиков с картотекой к уютной маленькой нише, в которой уместились два стула, обитые плюшем, и ломберный столик с выбитым по самому краю уродливым инвентарным номером. Инспектор знал, что разговор из этой части кабинета невозможно было подслушать, даже приоткрыв дверь в приёмную, как знал и то, что Добсон уже не раз пытался заручиться согласием интенданта по хозяйственной части и осуществить в кабинете шефа полную перестановку мебели, но заявление на трёх листах то ли сгинуло в архиве, куда у сержанта был ограниченный доступ, то ли всё ещё путешествовало по этажам Департамента, обрастая резолюциями и синими печатями. (На самом деле этот вздорный документ давно уже сыграл роль растопки для камина, и то, с каким рвением сержант продолжал его искать, наполняло душу инспектора согревающим злорадством.)

Усадив гостью поудобнее, Тревишем изобразил живейший интерес. Сам он, однако, устроился на краешке стула и демонстративно взглянул на часы.

– Ну, мисс Адамсон, так что же привело вас ко мне? Признаться, не ожидал увидеть вас вновь.

– Понимаете, сэр, обстоятельства вынуждают меня…

– Простите, мисс Адамсон, я перебью… Как вы меня отыскали?

– О, инспектор, это констебль Гатри был рад оказаться полезным и с готовностью проинформировал меня о вашем новом назначении. А привела меня необходимость просить…

– Да-да, мисс Адамсон, вы, конечно, сейчас мне все расскажете, но учтите, что через четверть часа я должен быть на крайне важном совещании, – Тревишем с извиняющейся улыбкой постучал пальцем по циферблату наручных часов. – И теперь я старший инспектор, если позволите. Так что у вас стряслось? Превысили скорость или получили парочку штрафов от домовладельца за шумные вечеринки? Боюсь, тут я вам ничем помочь не смогу.

– Сэр! – девушка казалась искренне возмущённой. – Неужели же вы могли подумать, что я обращусь к вам из-за подобной чепухи?! Мне нужна ваша помощь, старший инспектор, и по очень серьёзной причине! Дело в том, что мой брат, Филипп Адамсон, исчез, и я думаю… Нет, я уверена: брата похитили, сэр, и где-то удерживают. В том случае, если он всё ещё… – Она умолкла, не в силах облечь в слова свои худшие опасения, но, взяв себя в руки, продолжила: – Если он всё ещё жив, конечно.

***

– Так, подождите-ка, – Тревишем встал, рывком передвинул стул и уселся так, что сейчас Оливия видела его обеспокоенное лицо прямо перед собой. – Что заставило вас думать, будто речь идёт о похищении мистера Адамсона? Ему что, угрожали? За него просят выкуп? Где он находился до исчезновения?

– Об угрозах, сэр, мне ничего не известно. – Теперь, когда инспектор был настроен серьёзно, Оливия почувствовала себя увереннее. – И никаких требований о выкупе, насколько я знаю, тоже нет. До вчерашнего дня Филипп находился в приюте «Сент-Леонардс», куда устроился на должность секретаря. Это в Бромли, сэр, в Ист-Энде.

– Когда вы узнали о похищении?

– С час тому назад, когда прочла письмо, пришедшее с утренней почтой.

– Письмо? Из Сент-Леонардса?

– Нет, сэр, от Филиппа.

– Но почему тогда…

Видя недоумение инспектора, Оливия поспешила достать из сумочки письмо. Щёлкнул тугой замок, и она неловким движением протянула конверт, чуть не уронив его. Ладони так сильно дрожали, что ей пришлось спрятать их под столом и плотно прижать к коленям.

Пока Тревишем читал письмо, девушка внимательно вглядывалась в его лицо. За те несколько месяцев, что они с инспектором не виделись, Оливии показалось, что он стал выглядеть старше. Странно, но в просторном и светлом кабинете с окнами, выходившими на Темзу, он будто бы ссутулился и стал меньше ростом, тогда как в камберуэллском дивизионе его атлетичная фигура внушала уважение и трепет. Веером расходившиеся на висках морщинки стали глубже, седина в тёмных густых волосах теперь бросалась в глаза.

– Не понимаю, мисс Адамсон, – инспектор недовольно тряхнул письмом и уставился на Оливию с выражением крайнего неодобрения. – Вы же вроде разумная девушка. Ну, по большей части, – довольно обидно уточнил он. – О каком похищении вы мне тут толкуете? Вот же, мистер Адамсон пишет:

– «…Боюсь, дорогая Оливия, что я вновь разочаровал и себя самого, и – нет, прошу, не надо спорить, – уверен, ты тоже разочарована. Я и не ожидал, что обязанности приютского секретаря при всём их многообразии настолько тоскливы. Не знаю, как меня угораздило со всем этим связаться. Как по мне, так это смертельная скука. Вечные шиллинги и пенсы, письма в попечительский Совет, счета от мясника и молочника, книги приходов и расходов…

Но главная опасность – это чёртова печатная машинка, с которой я никак не могу справиться. Умоляю, Олив, попытайся меня понять и не вмешиваться самой. Неудобно, конечно, получилось, что тут ещё скажешь, но мне просто необходимо развеяться. Знаю, что если бы я обратился к тебе, то ты пришла бы мне на помощь, но, пока я путешествую, ты могла бы провести время с нашим общим другом, с которым мы познакомились в театре прошлой зимой…»

Тревишем скривился и бросил листки на стол. На Оливию он теперь смотрел совсем иначе, чем в начале их разговора.

– Прошу, инспектор, прочтите дальше, – взмолилась она, подталкивая к нему письмо. – Я всё объясню, когда вы прочтёте его целиком.

После заметного колебания Тревишем вновь взял лист, уже гораздо более неохотно. Читал он быстро, вполголоса, выхватывая из текста лишь некоторые фрагменты и ничуть не скрывая, что исключительно из вежливости выполняет просьбу незваной гостьи, злоупотребляющей его добротой:

– «…Надо признать, Сент-Леонардс – неплохое местечко для детишек всех мастей. Дела у них идут хорошо, можно только позавидовать сироткам, которым повезло попасть к мисс Эппл. Игрушек здесь тоже полно…»

– Вот, инспектор, вот оно, – Оливия подалась вперёд, – читайте же, умоляю!

Уже не просто раздосадованный, а откровенно недовольный, Тревишем, с досадой встряхнув письмо, прочёл:

– «…В игровой есть даже Ноев ковчег, точь-в-точь как тот, что был у нас в детстве. Помнишь, Олив, как мы любили с ним играть? А какое удовольствие выпить чаю с леди Аннабель!»

– Нет, это уже чересчур, – терпение инспектора себя исчерпало, и он, небрежно сложив письмо, щелчком подтолкнул его к Оливии и поднялся со стула. – Вы, мисс Адамсон, простите, но я скажу прямо: ни о каком похищении мистера Адамсона и речи не идёт. Ума не приложу, почему вам вообще это в голову пришло. Ваш брат самовольно покинул должность в Сент-Леонардсе и даже написал для вас покаянное письмо. Признаюсь, я не удивлён. Мистер Адамсон не произвёл на меня впечатления молодого человека, склонного к усердному труду. Попросту говоря, ваш брат, мисс Адамсон, первостатейный…

– Вы же не знаете главного, сэр! – Оливия тоже вскочила на ноги, а так как ростом она не уступала инспектору, то в битве взглядов победа осталась за ней. – И Филипп вовсе не бездельник. Он ни за что не подвёл бы тех, кто рассчитывает на него, и не написал бы это письмо по собственной воле.

– Получается, мисс Адамсон, что письмо написано не вашим братом, а кем-то другим?

– Нет, сэр, письмо написал Филипп, тут сомнений быть не может. Но его совершенно точно заставили это сделать. Во-первых, брат использовал тайный ключ, понятный только нам двоим. Вот, смотрите, сэр, – Оливия указала инспектору на фрагмент, в котором Филипп элегически предавался сладостной ностальгии по весёлым играм детства. – Ноев ковчег, видите? Он пишет, как мы любили…

– Я прекрасно вижу, что здесь написано, мисс Адамсон, – сварливо заверил её Тревишем. – Вот только на шифр это мало похоже.

– Сэр, клянусь вам, у нас никогда не было Ноева ковчега!

– У всех, мисс Адамсон, в детстве был Ноев ковчег, – инспектор вдруг заупрямился, будто ему сказали, что Рождества не существует. – Иначе во что же ещё играть по воскресеньям? У нас с сёстрами было даже два набора, потому что мы вечно спорили, кто будет за главного.

– А у нас, сэр, Ноева ковчега не было, – продолжала настаивать Оливия. – Наша мать не была религиозна, поэтому по воскресеньям мы могли вволю читать и затевать любые игры, какие нам заблагорассудится, хоть на голове стоять. Упоминание Ноева ковчега означает, что Филипп несвободен. Этот шифр мы стали использовать, когда меня увезли в пансион Святой Урсулы, а Филиппа отправили в школу для мальчиков без права покидать её весь учебный год. В те времена мы виделись очень редко, и в основном при содействии нашего дяди Себастьяна. Он также помогал нам вести переписку. Нелегально, само собой, – Оливия грустно улыбнулась. – Тогда-то и появился в наших письмах друг другу этот тайный ключ. Он говорил о том, что Филиппа наказали и на несколько воскресений запретили покидать школу даже в сопровождении родственника. С тех пор выражение «играть в Ноев ковчег» означает для нас обоих лишь одно: сидеть взаперти не по своей воле.

Оливия видела, что инспектор колеблется, но неверно истолковала его замешательство и быстро продолжила:

– И, во-вторых, сэр, Филипп использовал в письме ещё один шифр.

– Как, ещё один? Ну, кто бы сомневался, – Тревишем язвительно усмехнулся, но Оливия, склонившая голову над сумочкой, этого не заметила. Перед взглядом инспектора предстала её шляпка, к тулье которой прилипло серое птичье пёрышко, и он, не терпевший даже малейшей неопрятности, бессознательно потянулся к нему кончиками пальцев, но тут девушка резко выпрямилась и передала ему бумажный листок, сложенный вчетверо.

– Вот, сэр, взгляните. Я выделила слова, зашифрованные в тексте письма.

Уже всё для себя решив, Тревишем развернул лист из чистого любопытства и нарочито таинственным тоном прочёл те слова, что были отчёркнуты двойными красными линиями:

– смертельная опасность – на помощь – не могу справиться – умоляю, Олив, не вмешиваться самой – и не надо спорить – необходимо связаться с нашим общим другом – выпить чаю с леди Аннабель

Оливия поспешно пояснила:

– Шифр нелинейный, сэр, с виду слова хаотично разбросаны по тексту, но на самом деле…

Часы на стене пробили одиннадцать, и это стало для инспектора сигналом. Более предаваться бесполезным занятиям в разгар рабочего дня Тревишем не собирался. Отечески усмехнувшись, он посетовал:

– Я и забыл, мисс Адамсон, как вы ещё молоды. Сколько лет назад вы покинули пансион? Тайные шифры… Загадочные исчезновения… Помню, мы с сёстрами в детстве тоже увлекались подобными играми и как-то раз даже похитили у нянюшки её любимую канарейку и потребовали за неё выкуп – дюжину пирожных! Несносными мы были детьми, верно? Хотя, если взглянуть сейчас на моих племянников…

– Но это не игра, сэр! – Оливия пришла в ужас от того, что Тревишем посчитал мольбу Филиппа о помощи глупой забавой. – Там, в Сент-Леонардсе, что-то произошло! Письмо Филиппа – не шутка и не очередная авантюра, как вы ошибочно…

– Ошибаюсь как раз не я, мисс Адамсон, – Тревишем уже не старался быть любезным, и Оливия с опустошающей ясностью поняла, что проиграла. – В любом другом случае я бы даже слушать не стал подобные «доказательства», но так как вижу, что вы всерьёз расстроены поступком брата, то задам вам ещё несколько вопросов. Давайте вместе на них ответим и убедимся, что оснований для тревоги нет, и вы стали жертвой весьма скверного розыгрыша. Первое и самое главное: кому и для чего могло понадобиться похищать мистера Адамсона?

– Я не знаю этого, сэр, – Оливия покачала головой, стараясь с достоинством принять поражение.

– Мог ли мистер Адамсон задолжать кому-то крупную сумму? В последнее время он сорил деньгами или, наоборот, был крайне ограничен в своих тратах? Не замечали ли вы пропажи ценных вещей, принадлежавших мистеру Адамсону? Запонки, часы, портсигар? – Тревишем продолжал со скучающим видом зачитывать по памяти стандартный полицейский опросник.

– Нет, сэр, ничего такого я не заметила.

– Возможно, карточные долги?

– Нет, сэр, это совершенно исключено. После одного давнего случая Филипп обещал мне…

– Просил ли мистер Адамсон денежной помощи у вас или у кого-либо другого? У Адамсона-старшего, например?

– Прошлой зимой брат потерял крупную сумму, но Филипп никогда бы не обратился за помощью к отцу, я знаю это наверняка! За тем он и устроился в Сент-Леонардс, чтобы поправить свои дела.

– Сомнительные знакомства?

– А какие знакомства считаются сомнительными, сэр? – Оливии уже нечего было терять, и привычная сдержанность покинула её.

– Чужие супруги, обманутые мужья. Отвечайте, мисс Адамсон.

– Нет и нет, сэр, в обоих случаях.

– Ну вот видите, – подведя беседу к закономерному итогу, Тревишем довольно рассмеялся. – Вам не о чем волноваться. Человека с такой кристальной репутацией просто-напросто не за что похищать! Ну, разве что какой-нибудь полоумный викарий решил переманить его на должность органиста. И вообще, мисс Адамсон… Вот сюда, прошу… Нет, сейчас направо, пожалуйста… – инспектор настойчиво подталкивал Оливию к выходу из картотечного лабиринта, продолжая меж тем рассуждать: – У нас крайне редко похищают людей. Это что-то из разряда бульварных романов об американских гангстерах или тех историй, которыми пожилые наставницы пугают юных пансионерок. Но мистер Адамсон – отнюдь не робкая неопытная леди. Письмо, что он вам прислал, доказывает лишь одно: должность школьного секретаря не пришлась ему по душе, и мистер Адамсон решил… как он это назвал?.. А, ну да, конечно – развеяться.

Последнее Тревишем произнёс, без утайки демонстрируя презрение к тем, кто предпочитает праздность честному труду, но вдруг его тон изменился, стал едва ли не заискивающим: – Всегда хотел спросить, мисс Адамсон… Неужели ни вам, ни брату не передался талант вашего выдающегося отца? Должно быть, его это безмерно расстроило.

– Талант к музыке – не фамильное серебро, старший инспектор, – холодно ответила Оливия, натягивая оливково-серые, в тон костюму, перчатки. – И если начистоту, сэр, то мы с Филиппом никогда не страдали, что Господь нас им обделил. Музыка, даже самая прекрасная, – это ещё не всё в жизни. Однако если вы собираетесь служить ей, то она станет для вас всем. Заполнит ваше сердце, не оставив места ничему и никому другому. И никогда не позволит потеснить её на этом пьедестале. Но так, конечно, происходит только с лучшими, – девушка пожала плечами и мимолётно улыбнулась, будто извиняясь за эту патетическую тираду. – Всего хорошего, инспектор. Благодарю, что нашли для меня время. И примите мои искренние поздравления с повышением.

Ковёр заглушил её решительные шаги, и Тревишем, распахнувший перед Оливией дверь в приёмную, вдруг заговорил торопливо, но любезнее, чем можно было того ожидать: – Послушайте, мисс Адамсон. Мой вам совет: навестите мистера Адамсона-старшего. Связь между отцом и сыном часто сильнее, чем кажется со стороны. Возможно, ваш брат всё-таки к нему обращался, просто не хотел, чтобы вы знали об этом. Или он может быть в курсе его местонахождения. К сожалению, этот совет – единственное, чем я способен вам помочь.

Оливия на секунду задержалась на пороге, обернулась и прямо и резко взглянула на инспектора.

– Пожалуй, сэр, именно так я и поступлю. Ещё раз благодарю за уделённое мне время.

Глава шестая, в которой Оливия Адамсон, впервые последовав совету старшего инспектора Тревишема, забывает о гордости и получает второй отказ, уже не такой категоричный, но при этом весьма болезненный

Булавка оказалась слишком короткой, и шляпку приходилось то и дело придерживать, чтобы её не сорвал ветер, когда Оливия Адамсон шла по тихой чистенькой улице Мейда-Вейл к дому под номером 17 на Кларендон-Гарденс.

Этот приятный глазу респектабельный район Лондона с плавучими домами, покачивающимися в водах Риджентс-канала, и строениями из красного кирпича всегда ей нравился. Особенно коттедж на пересечении Сазерленд-авеню и Кастеллейн-роуд, издали похожий на пухлый кекс, облитый сахарной глазурью.

Однако сейчас она не смотрела по сторонам. Её внимания не сумели привлечь ни дети, катающие в кукольной коляске двух взъерошенных котят с недовольными мордочками, ни пожилая леди в старомодном чепце, строго отчитывавшая довольного терьера с дохлой галкой, свисающей из пасти. Презрев нотации не разбиравшейся в жизненных тонкостях хозяйки, пёс кинулся к ногам девушки, хвастливо заплясал вокруг неё, приглашая разделить с ним его триумф охотника, но та даже не взглянула на добычу и лишь ускорила шаг.

Ум Оливии Адамсон занимали вопросы, на которые пока не находилось ответа, а меж тем семнадцатый номер по Кларендон-Гарденс был всё ближе.

Что принято говорить при встрече человеку, с которым ты не виделась почти пятнадцать лет? Особенно если этот человек – твой отец? Особенно если твой отец женился на женщине, ставшей причиной развода с твоей матерью, и сейчас ты впервые увидишь её воочию?

В справочнике светского этикета, который неизменно получала каждая выпускница школы-пансиона Святой Урсулы, ничего о подобном не говорилось. Подумать только, – у погруженной в свои мысли Оливии вырвался короткий негодующий смешок, и проходивший мимо седой джентльмен с хорошенькой, но вульгарно накрашенной спутницей покрылся стыдливым румянцем, – целая глава, посвящённая беседам с маркизами, виконтами и баронетами, и ни одного словечка о таком насущном деле! Кому, спрашивается, в наше время нужны маркизы? Тем более виконты. И кто в здравом уме будет носиться по округе в поисках баронета, чтобы поупражняться в светской болтовне? А вот отцы есть у всех, и с ними иногда приходится беседовать, хочешь ты того или нет.

Так, отвлекая себя от предстоящего испытания пустопорожними рассуждениями, она приблизилась к аккуратному двухэтажному особняку, поднялась по безупречно выбеленным ступенькам, суетливо поправила шляпку и взялась за дверной молоток. Постучала трижды и сделала глубокий вдох. Затем ещё раз поправила шляпку и тут же разозлилась на себя за этот беспомощный и нервный жест.

– Прошу, входите, – дверь открыла опрятная миловидная горничная. – Придётся немного подождать, если не возражаете. Вы насчёт себя или по поводу ребёнка?

– Я… Пожалуй, что насчёт себя.

– Мистер Адамсон примет вас, как только освободится. А пока прошу за мной.

Горничная не сразу отвернулась. Был момент, когда в её глазах вспыхнул жгучий интерес, и она задержалась взглядом на лице гостьи, но маска вышколенной прислуги быстро скрыла живое человеческое любопытство.

По широкому светлому коридору Оливию проводили в гостиную – просторную и прекрасно обставленную, предложили присесть и оставили одну.

На низком столике у дивана чеканное блюдо с гранатами, настолько живописными, что их можно принять за муляж. Мебель, обтянутая кретоном оттенка «шампань», портьеры в тон, на каминной полке несколько фотографий в серебряных рамках и великолепная антикварная ваза с пышными хризантемами. Аромат то ли свежести, то ли цветов. Лёгкий, умиротворяющий. Так обычно пахнет в зимнем саду или за городом, рядом с открытой оранжереей или в беседке возле розария. Светлая, уютная комната, убранство которой говорило либо о тонком вкусе хозяйке, либо об её умении выбирать помощников.

Оливия провела пальцами по бугристой шкурке граната и, чуть надавив, ощутила скрытые в его глубине зёрна, полные терпкого сока. Несмотря на то, что в комнате было прохладно, плод был тёплым, будто солнце всё ещё питало его своей силой, и он бережно хранил её в сердцевине.

Где-то рядом открылась дверь, и музыка, до сих пор звучавшая еле слышно, приблизилась, победно взмыла фортепианными нотами, обрушилась сверкающим водопадом, разлетелась сотнями кристальных брызг. Музыкальная фраза резко оборвалась, потом продолжилась с того же такта.

Оливия замерла. О ней доложили. Ещё немного, и Джон Адамсон войдёт сюда, в эту комнату, и…

…Но в гостиную вошла невысокая полноватая женщина, одетая с той обманчивой простотой, которая обычно требует немалой изобретательности и ещё больших материальных затрат. Незамысловатый на первый взгляд покрой костюма из тёмно-розовой шерсти не скрывал ни искусства портнихи, ни умения владелицы носить дорогие наряды. Изысканная камея скрепляла пышный воротник блузы, выглядывающей из выреза жакета, и нежное облачко белоснежного шёлка лишь подчёркивало превосходный цвет лица отцовской супруги. Её волнистые светлые волосы, уложенные на затылке в свободный пучок, матово сияли, и причёска оттеняла мягкость черт – округлые линии щёк, подбородка, чуть вздёрнутый нос и пухлые губы, тронутые неяркой помадой. Она улыбалась, и улыбка её была открытой, искренней и самую малость извиняющейся, и те же извиняющиеся нотки зазвучали в её хорошо поставленном нежном голосе, когда она сверилась с записями в пухлом ежедневнике:

– Надеюсь, вас не затруднит немного подождать? Вы ведь мисс Беррит? Боюсь, я что-то напутала с расписанием. Прошу прощения, я думала, что вам назначено на два часа, но в дни прослушивания всегда так много хлопот…

Оливия поднялась и сделала несколько шагов вперёд. Волнение её улеглось. В детстве они с Филиппом нередко представляли себе эту встречу с женой отца, всякий раз выдумывая новые способы вызвать её досаду или привести в растерянность – отомстить за всю ту боль, что испытала по её вине их мать и они сами. Однако та, которая в воображении близнецов представала вульгарной крючконосой мегерой, не имела ничего общего с этой улыбающейся дамой, и давнее наваждение вмиг рассыпалось в прах, как рассыпается в сказках домик злой колдуньи, когда спадают чары. Чувство облегчения оказалось таким глубоким, что Оливия спросила себя, почему же ей раньше не приходило в голову появиться на Кларендон-гарденс, хотя бы даже из любопытства. Разве наш жизненный путь настолько долог, чтобы годами нести в своём сердце бремя горечи и гнева? И стоит ли мостить дорогу в будущее булыжниками старых обид?

– Скорее, это мне следует извиняться, миссис Адамсон. Я не предупреждала о своём визите. И я не мисс Беррит, меня зовут Оливия. Я пришла повидать отца. Конечно, если расписание позволит ему сделать небольшой перерыв, – и она доброжелательно улыбнулась, стремясь избавить их обеих от неловкости.

Но одного намерения оказалось мало.

Лицо миссис Адамсон вдруг исказилось, будто в поясе юбки обнаружилась забытая портнихой игла, и она так разволновалась, что ежедневник выскользнул из её рук и с глухим стуком рухнул на ковёр.

– О, боже, это так неожиданно! – щёки её под тончайшим слоем пудры порозовели. – Да-да, я понимаю… Конечно же, Джон будет очень рад… – растерянно заверила она гостью, пока та помогала ей собирать разлетевшиеся листки, исписанные мелкими округлыми буковками. – Разумеется, я тоже… – спохватилась миссис Адамсон, когда они обе выпрямились и перевели дух. – Я тоже рада. И прошу, мисс Адамсон… Оливия… Называйте меня Фелисити. Так ведь всем будет удобнее, правда? И вы непременно должны остаться на ланч!

Такое стремительное сближение не входило в первоначальные планы, но Оливия не смогла оттолкнуть протянутую ей масличную ветвь. Впрочем, уместных к случаю выражений она отыскать тоже не сумела, поэтому лишь кивнула, и тут за её спиной послышались тяжёлые шаги.

Сдержав порыв поправить волосы и одёрнуть жакет, Оливия обернулась.

– Здравствуй, отец. Надеюсь, мой внезапный визит не нарушил твои планы?

Судя по выражению лица Джона Адамсона, ошеломлённого неожиданной встречей со взрослой дочерью, он тоже мысленно посетовал на отсутствие под рукой справочника по светскому этикету, и Оливии пришло в голову, что в таких жизненных моментах, как этот, всегда присутствует что-то от водевиля. Миссис Адамсон, то есть Фелисити, обеими руками прижимающая к груди ежедневник, будто щит, она сама, стоящая очень прямо, почти не дыша; и отец, оглядывавший их двоих так внимательно, словно подозревал в сговоре против него. Не хватало лишь смышлёной горничной в роли субретки, отпускающей в зал забавные реплики, и, как только Оливия об этом подумала, та сейчас же появилась на пороге:

– Мадам, я могу подавать ланч? Кухарка страшно переживает, что суфле опадёт, и вы откажете ей от места. Внизу такая нервная обстановка, что Джинни уже разбила две подставки для яиц и соусник от синего сервиза. А кухарка…

Джону Адамсону потребовалось лишь чуть поморщиться, но его супруге хватило и этого. Миссис Адамсон мгновенно опомнилась и принялась за свои обязанности:

– Достаточно, Мейбл, – строго оборвала она горничную. – Можешь подавать ланч, только добавь ещё один прибор, у нас гостья. И передай Джинни, что стоимость разбитой посуды вычтут из её жалованья. А с кухаркой я поговорю после чая. И в следующий раз, будь добра, дождись, когда я буду одна. Мы не должны отвлекать мистера Адамсона от его важных размышлений подобной чепухой. Всё, иди! – отчитав горничную, она сразу почувствовала себя увереннее и уже другим тоном, повернувшись к Оливии, посетовала: – Представить не могу, почему прислуга так любит жаловаться друг на друга. Или дерзят, или жалуются – одно из двух. А как трудно стало найти хорошую повариху, вы и не представляете! Джону необходимо полноценно питаться, и я уже готовилась переманить кухарку Гамильтонов, посулив ей жалованье вдвое…

– Довольно, Флитци. Остынет ланч, а я голоден. К тому же вряд ли нашей гостье интересны твои неудачи в домашнем хозяйстве, – и Джон Адамсон, любезно пропустив Оливию вперёд, направился в столовую, а на лице его супруги появилось точно такое же обиженное выражение, как и у горничной Мейбл.

***

Столовая в доме Адамсонов представляла собой самую красивую комнату из тех, где доводилось бывать Оливии. Всю её заполнял свет, лившийся из французских окон, а серебряные вазы и зеркало над каминной полкой множили голубоватые блики, дрожавшие павлиньими глазками на лазурных портьерах и белоснежной скатерти, на тонкостенном фарфоре и безупречно начищенных приборах.

В широком простенке, меж бронзовых светильников, висел портрет отца, изображающий того в полный рост. Как ни странно, именно на портрете Джон Адамсон обнаруживал сильнейшее сходство с Филиппом, что стало для Оливии напоминанием, зачем она здесь, в этом красивом, но абсолютно холодном доме, в котором она ощущала себя словно чужестранец, не ведающий ни языка, ни обычаев этого края.

Её сбивало с толку и то, что в действительности отец выглядел совсем не таким, каким она помнила его все эти годы. Он казался ниже ростом, хотя всё равно его можно было назвать довольно высоким человеком, но черты его лица расплылись, потеряли ту выразительность и чёткость, что запечатлел когда-то художник. Поредевшие на висках тёмно-каштановые волосы с тем же рыжеватым отливом, что и у Филиппа, и у неё самой, потускнели, и в беспощадном дневном свете виднелись серебристые нити. Складки на лбу и поплывшие вниз уголки глаз придавали его лицу уставшее и немного сварливое выражение.

Принесли супницу, и, когда горничная подняла крышку, из-под неё выпорхнуло облачко горячего пара с ароматом кореньев и пряных трав. Пока чета Адамсон обсуждала утреннее прослушивание, Оливия, вежливо поддерживая разговор, незаметно вглядывалась то в портрет, то в его живой прототип, сидевший напротив неё. Вглядывалась и пыталась понять, отчего её сердце так болезненно застыло в одной тональности, тоскливой, как си-бемоль минор, предваряющей начало «Альпийской симфонии» Штрауса.

Просто отец постарел, поняла вдруг она. Что же здесь удивительного? Время течёт лишь в одну сторону и никогда – вспять. Отец постарел, а мы выросли. И также будет выглядеть Филипп, когда разменяет шестой десяток, и, возможно, и я. С годами мы вглядываемся в лица родителей как в зеркало, привыкая к тому, что ожидает в будущем нас самих, и удивляет это, пожалуй, лишь того, кто столкнулся с подобным впервые.

Унесли пустую супницу и сразу же подали суфле из креветок. Розовато-жёлтое, того же оттенка, что и хризантемы в низкой обеденной вазе, с подрагивающей от нежности серединой, оно подверглось самому тщательному осмотру миссис Адамсон. Очевидно, это был решающий момент в судьбе новой кухарки.

Пока суфле раскладывали по тарелкам, Джон Адамсон продолжал увлечённо делиться результатами утреннего прослушивания:

– Первая совершенно ни к чему неспособна. Она убила Скарлатти, просто убила! У второй – зажатая кисть и martellato[6], точно вороны дерутся на крыше. Абсолютно бездарна, тут никаких вариантов. Сжимает пальцы, как бедняк последний пенни. Юного Брэдли придётся взять, пометь это себе, Флитци, – распорядился он, не глядя на супругу, и та отставила тарелку и добросовестно внесла в ежедневник короткую запись. – Он небезнадёжен, по крайней мере, не как остальные. И сразу после ланча свяжись по поводу перевозки рояля, я не хочу опять столкнуться с теми же накладками.

– Дорогой, я и сама не знаю, почему в тот раз так вышло! Я и писала им тогда, и звонила, но этот ужасный человек, распорядитель, такой, знаешь, надменный, не стал даже…

Джон Адамсон, не отвлекаясь от суфле, еле заметно нахмурился, и преданная супруга тотчас умолкла, оставив, впрочем, ежедневник лежать рядом, на краешке стола.

– Фелисити, вы тоже концертируете, насколько я помню? – поинтересовалась Оливия, стремясь заполнить паузу в беседе.

– Нет-нет, что вы, это было так давно! – миссис Адамсон смущённо улыбнулась и покачала головой. – К тому же мои способности всегда были средними. А плохих музыкантов и так хватает с избытком, как говорит Джон. Я оставила музыку более десяти лет назад, и знаете… Я совсем не испытываю сожалений, – сообщила она радостно. – Ни малейших!

– Тебе никогда не давалось glissando[7], Флитци. Сплошной треск и никакой плавности, – Джон Адамсон промокнул губы салфеткой и пожал плечами. – Помимо всего прочего. Так бывает, и стыдиться тут нечего. Главное, вовремя понять, что тебе дано, а что нет. К счастью, я оказался рядом и сумел предостеречь тебя от ошибок, – на лице его появилась лёгкая улыбка без тени самодовольства, и он вновь нахмурился: – А вот как быть с тобой, Оливия… Я не ожидал, что ты решишь ко мне обратиться. Безусловно, мне приятно, но я даже не знал, что ты занимаешься музыкой. У кого ты училась? Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что я отнесусь к тебе с той же объективностью, что и к остальным соискателям?

– Я никогда не училась музыке, отец. Я пришла вовсе не за этим. Мне… Нам с Филиппом понадобилась твоя помощь, – Оливия замолчала в ожидании, пока вошедшая горничная подаст кофе с бисквитами.

Кофе в этом доме пили на турецкий манер, и всё время, пока Мейбл расставляла крошечные чашечки китайского фарфора и наполняла их из серебряного кофейника, супружеская чета Адамсон смотрела на Оливию с тревожным и ничуть не доброжелательным вниманием. Атмосфера за столом ощутимо переменилась. Так летним ветреным днём начинает темнеть небо на горизонте, когда далёкий грозовой фронт стремительно гонит облака. Теперь гостья выступала в роли просительницы, а что отказ, что согласие – это дополнительные хлопоты, которых на Кларендон-Гарденс, 17 по возможности старались избегать.

Когда горничная покинула столовую, Оливия отпила ледяной воды из хрустального бокала и сразу ощутила, как горло сковал холод. Несколько мгновений ей казалось, что она не сможет произнести ни слова, но, взглянув на портрет отца и увидев на нём сейчас не прославленного Джона Адамсона при полном параде, а брата – его высокие скулы, ямочку на подбородке, скрытую в уголках губ улыбку, на которую он всегда так щедр в любой, даже самой безнадёжной ситуации, – Оливия нашла в себе силы продолжить.

– Дело в том, отец, что у Филиппа неприятности. Он исчез, и я не знаю ни где его искать, ни что с ним произошло. Я очень тревожусь за него, и мне нужна ваша помощь.

Миссис Адамсон переглянулась с мужем, и на лице её появилось выражение усердного секретаря, получившего очередные указания.

– Но, Оливия, разве исчезновениями людей не должна заниматься полиция? – мягко поинтересовалась она, возвращая на блюдце бисквит. – Признаться, я не понимаю, причём тут Джон. Чем он, по-вашему, может быть полезен? Джон – музыкант, великий музыкант, выдающийся! – а вовсе не сыщик. И не полисмен с фонарём и дубинкой, – и она издала деликатный смешок, будто находила весь этот разговор, да ещё в стенах своего чудесного дома, презабавной нелепицей.

– В том-то всё и дело, – Оливия, не притронувшись к кофе, по-прежнему не сводила взгляда с отца. – Понимаете, у меня есть знакомый инспектор полиции, и я уже нанесла ему визит, но не смогла убедить его в серьёзности ситуации. Инспектор Тревишем… Старший инспектор Тревишем, его недавно повысили – ваш преданный поклонник, отец. Он не пропускает ни одного концерта в вашем исполнении. Я абсолютно уверена, что если бы вы нашли время… и попросили внимательнее отнестись к этому делу… то он непременно прислушался бы к вам.

– Я?! – Джон Адамсон впервые посмотрел дочери в глаза и сразу отвёл взгляд. – Но, Оливия, прости, конечно, дорогая, – с видом оскорблённой примадонны он принялся помешивать ложечкой кофейную пенку, – но что я скажу этому инспектору? Мы не виделись с Филиппом сколько?..

– Пятнадцать лет.

– Пятнадцать лет, да. И я совсем не знаю его. Он уже не ребёнок, а взрослый мужчина. И, как это ни прискорбно сознавать, по всей видимости, склонный к преступному образу жизни. Раз уж ты свела знакомство с полицией. Знаешь, дочь, ты можешь думать, будто вправе осуждать меня за то, что я никак не участвовал в вашей жизни… Но заботу о вас взяла на себя семья вашей матери, Изабеллы! Я обещал не вмешиваться – и я выполнил своё обещание! А теперь ты приходишь и требуешь, чтобы я бегал по полицейским участкам и пятнал свою репутацию, которую зарабатывал годами!

Витая серебряная ложечка выскользнула из длинных музыкальных пальцев и упала в чашку, взметнув кофейный фонтанчик. На белоснежной скатерти расплылась тёмная хризантема, и миссис Адамсон страдальчески вздохнула.

– Это не требование, отец. Это просьба. И если бы я могла обойтись без вашей помощи, то не стала бы просить. И Филипп никакой не преступник – он в жизни не совершил дурного поступка, уверяю вас. С ним что-то произошло, я это знаю. Пожалуйста, отец, помогите мне. Один-единственный раз, прошу! Клянусь, я больше никогда и ничем не потревожу вас!

– Ну-ну, дорогая, зачем же так волноваться? Конечно, Джон поможет, раз уж без него никак не обойтись, – предвосхищая возражения супруга, миссис Адамсон послала ему красноречивый взгляд. – Как только закончится вся шумиха после концерта, и в расписании Джона появится…

– После концерта?..

– Ну, разумеется, дорогая. Ты ведь наверняка знаешь, что через две недели Джон выступает в Альберт-холле с большой классической программой. Это главное событие в музыкальной жизни Лондона. Все билеты уже распроданы.

– Но через две недели…

Не слушая её, миссис Адамсон деловито полистала ежедневник:

– Вот, скажем, двадцать восьмое марта. В этот день мы с Джоном приглашены на поздний ужин к лорду Толбери, но время чая свободно. Что скажешь, Джон? – она обернулась к мужу, который как раз переместился за столом влево, подальше от кофейного пятна и от дочери. – Оливия вполне может привести своего друга к нам на чай. Да, он из полиции, но времена меняются, и почему бы молодой девушке не питать тёплых чувств к полицейскому? Тем более, что он… он ведь не констебль, да? – спросила она с надеждой.

– Инспектор, Фелисити, – успокоила её Оливия, чувствуя, что сейчас то ли разрыдается, то ли рассмеётся. – Старший инспектор Департамента криминальных расследований.

Одна мысль о том, чтобы представить инспектора Тревишема героем девичьих грёз, была настолько смехотворной, что Оливия против воли усмехнулась. Миссис Адамсон поняла эту улыбку по-своему.

– О, дорогая, я угадала? – обрадовалась она. – Вот видишь, Джон, ты меня вечно высмеиваешь, а я всегда говорила, что чувствую, когда кто-то влюблён. И нет ничего удивительного, что девушка хочет представить избранника своему знаменитому отцу и получить его одобрение.

– Понимаете, Фелисити, – Оливия уже отчаялась встретиться взглядом с отцом, который смотрел куда угодно, только не на неё, а потому обратилась к его жене: – Две недели – это очень большой срок. Когда человек исчезает не по своей воле, то счёт может идти на дни или даже на часы. Возможно ли устроить эту встречу пораньше? Скажем, завтра? И не обязательно это может быть чай, достаточно короткого…

– Но, дорогая! – на лице миссис Адамсон появилась гримаса истинного страдания. – Это совершенно невозможно! Джону сейчас никак нельзя волноваться, ну, просто совершенно! – прибавила она умоляющим шёпотом. – Он проводит за репетициями по десять часов в сутки, он уже потерял четыре фунта и ему приходится принимать порошки. Мы отменили все визиты и хотели перенести прослушивания…

Фламандские часы пробили два пополудни, и Джон Адамсон резко отодвинул чашку с остывшим кофе.

– О, это время мисс Беррит! Она явится с минуты на минуту! – миссис Адамсон доверительно пояснила, понизив тон: – Проходит прослушивание каждый год. Джон постоянно вынужден ей отказывать, но она свояченица Эджертонов, и поэтому, сами понимаете, тут требуется такая тонкая дипломатия… – и она деликатно закатила глаза.

В тот же миг в столовую проник звук дверного колокольчика.

Прощание с отцом и его женой вышло торопливым и скомканным, и Оливия с облегчением покинула этот красивый, изысканно обставленный дом, в котором ничего не хотели знать ни о ней, ни о её брате. Да, формально она не получила отказа, но холодность отца и неприкрытая досада на вторжение в его камерный мирок ранили девушку куда сильнее, чем она ожидала.

«Что ж, Филипп, – мысленно обратилась она к брату, натягивая перчатки и быстрым шагом удаляясь прочь от Кларендон-Гарденс, – другого выхода нет. Придётся мне самой отправиться в Сент-Леонардс, раз уж помощи нам с тобой ждать неоткуда».

Глава седьмая, в которой доктор Гиллеспи теряет важную для себя вещь, но находит верное решение, мисс Эппл совершает ход конём, а Оливия Адамсон дважды проходит собеседование

Когда жизнь требует от нас решительных действий, главное тут – не упасть духом и не позволить сомнениям одержать верх. Следуя этому принципу, Оливия Адамсон пересекла Лондон по красной линии подземки и теперь тряслась в холодном автобусе до станции Бромли-бай-Боу, откуда оставалось не больше мили до приюта, в котором, по её глубокому убеждению, и находилась разгадка исчезновения брата.

Подобным же полезным принципом руководствовалась и мисс Эппл, вошедшая в столовую Сент-Леонардса с картонной папкой в руках.

– Кто-нибудь видел Энни? – поинтересовалась она, обводя взглядом немногочисленный персонал.

Только один человек знал, чем занята Энни Мэддокс вместо того, чтобы присутствовать на собрании, но он счёл за лучшее промолчать.

– Хорошо, мы начнём без неё, – решила директриса после недолгих колебаний. – Я поговорю с ней отдельно. Скоро из школы вернутся дети, и другого времени у нас не будет. Как вы все уже знаете… – В горле у неё запершило, и она прервалась, чтобы налить воды. Пока она пила мелкими деликатными глотками, мистер Бодкин успел послать мисс Данбар парочку многозначительных взглядов, на которые, впрочем, та не ответила. – Так вот, как вы все уже знаете, судьба Сент-Леонардса висит на волоске. Да, дорогие мои, я не стану от вас скрывать истинное положение дел. А оно, надо признать, вызывает весьма серьёзные опасения. Кое-кому очень хочется нас закрыть и передать здание либо Обществу Патриджа, либо сёстрам Благодати.

– Да быть того не может, мисс Эппл! Они не посмеют!

– Давайте успокоимся, мисс Гриммет, – попросила директриса. – Я разделяю ваше негодование, но…

– …А нас-то всех куда? Что, на улицу? Нетушки, мисс Эппл, так им и передайте, там, в комитете – я лично отсюда ни ногой!

– Ну, миссис Мейси, если вы готовы перейти к католикам, то уверена, серые сестрички припасут для вас тёплое местечко, – обернувшись, съязвила младшая гувернантка, за иронией прячущая собственный страх.

То, что директриса больше ни от кого не скрывала положение дел, означало реальную, а не вымышленную угрозу.

– А что будет с мастерскими, мисс Эппл? Мы приняли восемь новых заказов, закупили материалов на сорок фунтов, по запросу отправили пять каталогов в Париж и семь в Тулон. И вообще, если тринадцатого мы не отправим Анну Болейн с общим грузом до Лиона…

– Ха! Тут свою бы голову сохранить, а вы про Анну! – миссис Мейси, большая мастерица сгущать краски, заметно наслаждалась неразберихой. – Честное слово, мисс Лавендер, вы бы о себе больше переживали! Нас тут хотят вышвырнуть на улицу, а вы…

…Шум усиливался. Только мистер Бодкин и старшая гувернантка помалкивали, и это неестественное молчание тревожило мисс Эппл больше, чем выкрики остальных.

– Так, давайте-ка мы все успокоимся, – директриса постучала по пустому стакану карандашом, чтобы привести всех в чувство. – Мисс Лавендер, вы можете продолжать работу в мастерской. Окончательно ещё ничего не решено, и нам рано опускать руки. Однако, дорогие коллеги, я несколько озадачена услышанным. – Как опытный оратор, мисс Эппл выдержала паузу, и лишь когда споры утихли, и взгляды всех присутствующих скрестились на ней, продолжила: – Нас всех пугают грядущие перемены, но почему никто из вас не подумал о самом главном – о детях? Ведь они первые, кто пострадает, если мы не сумеем отстоять Сент-Леонардс от притязаний комитета.

Все вы знаете, что наш приют всегда оказывал помощь нуждающимся вне учёта конфессий. Слияние же с католической школой чревато для нас отходом от внутренних правил и переходом к более институциональному подходу. Но самое страшное… И даже, без всяких преувеличений, гибельное – это изменение статуса Сент-Леонардса. Объединение с католическим орденом сестёр Благодати или с Обществом Патриджа разрушит всё, чего мы с вами добились за эти годы. Дом – наш дом, друзья! – и мисс Эппл поочерёдно взглянула на каждого из присутствующих: – Дом, в котором с момента основания нашли приют десятки детей – после слияния больше не будет прежним.

Те дети, чьи родители не работали на гончарной фабрике, отправятся в другие приюты. Для Мышек мечты о Чорливудском колледже так и останутся мечтами. Многие из наших воспитанников лишатся не только места в Сент-Леонардсе, но и Родины. Общество Патриджа отправит их в колонии, и нам останется только гадать об их дальнейшей судьбе. Я предлагаю в первую очередь подумать именно об этом, друзья. Я хочу, чтобы каждый из вас заглянул в своё сердце и спросил себя: готов ли он равнодушно смотреть, как рушится дело нашей жизни? Рушится всё то, ради чего мы с вами каждый день трудимся? Готовы ли мы позволить отнять у наших подопечных шанс на лучшую долю?

Каждым произнесённым словом мисс Эппл стремилась достучаться до тех, кто находился сейчас в столовой приюта. Она хотела усовестить их, воззвать к их лучшим человеческим чувствам, но истинное беспокойство увидела лишь в глазах младшей гувернантки и, пожалуй, мисс Лавендер. Чем уж оно было продиктовано: страхом за себя или опасениями за судьбы детей, мисс Эппл гадать не стала. Главным тут являлось то, что у неё были союзники. Было, на кого опереться в борьбе с этим бездушным, как она считала, бюрократическим Левиафаном – Советом графства, где одним росчерком пера могли лишить сотни детей возможности обрести лучшее будущее.

И надежда, для которой в светильнике мисс Эппл никогда не заканчивалось масло, возгорелась вновь. Не двигаясь с места, но ощущая, как ветер свистит в ушах, будто она мчится во весь опор к преграде, чтобы оставить её далеко позади, мисс Эппл перешла к тому, ради чего и затевалось собрание.

Развязав тесёмки на папке, она вынула из неё лист бумаги, на котором виднелась печать Сент-Леонардса. Держа его перед собой, мисс Эппл роняла слова весомо и чётко:

– Перед вами, коллеги, бланк несогласия с решением комитета. Повторюсь, решение это ещё не принято, и наша с вами задача – предвосхитить события. Дать комитету понять, что мы не будем равнодушно смотреть на то, как губят наше общее дело. Ради сохранения автономии Сент-Леонардса. Ради наших воспитанников. Ради их будущего.

– Что нужно сделать, мисс Эппл, дорогуша? Вы уж прямо скажите, а за нами дело не станет, – младшая гувернантка отреагировала одной из первых, и директриса кивнула ей с искренней признательностью.

– Благодарю, мисс Гриммет. Я всегда знала, что в трудной ситуации на вас можно положиться.

И мисс Эппл принялась объяснять и ей, и остальным, как правильно заполнить и подписать бланки, которые она печатала всю ночь до самого утра. Окрылённая надеждой, она и помыслить не могла, что среди тех, кто с таким вниманием слушал её хорошо подготовленную речь, уже проросли семена неповиновения.

***

Пока мисс Эппл держала пламенную речь в столовой, доктор Фрэнсис Гиллеспи тихо, на цыпочках, вошёл в её кабинет и прикрыл за собой дверь. Потрёпанное верблюжье пальто он небрежно повесил на спинку стула, саквояж, из которого выглядывала свёрнутая в рулон газета, поставил на сиденье.

Не мешкая, доктор Гиллеспи приступил к делу. Картонные папки, лежащие на столе, он пролистал мельком. Бортовой журнал вовсе не удостоился его внимания, как и содержимое плоской коробки со счетами, листками с утверждённым меню и перепиской директрисы с заказчиками. Нет, то, что он искал, вряд ли находилось на виду, если вообще было здесь, в кабинете. Только вот… если не здесь, то где она может быть? Не сама же собой она исчезла, чёрт побери! В его комнате её не было, запирающийся на ключ шкафчик в больнице Святого Варфоломея был пуст. И до чего обидно, что он лишь один-единственный раз проявил небрежность, оставив её здесь! Как, ну как это могло случиться с ним, всегда таким осторожным?!

Это из-за Беатрис, ответил он сам себе. Это из-за неё он превратился в рассеянного параноика, что не спит по ночам и скупает у мальчишек-газетчиков все бульварные листки, которые изрыгают типографии этого грязного и шумного города. Вспомнив недавний заголовок «Дочь фармацевтического магната обручена с подающим надежды молодым учёным из Филадельфии! После свадьбы молодожёны собираются в кругосветное путешествие!», он чуть не застонал от тихого бешенства – чувства, ставшего почти привычным с того дня, как Беатрис сообщила ему о расторжении помолвки.

О, Беатрис… Как она могла предпочесть ему, Фрэнсису Гиллеспи, лучшему выпускнику медицинской школы Бьюта, этого лощёного хлыща, да ещё и американца? Как она могла разрушить их общие мечты? Он был готов на всё ради неё, а она не захотела ждать. Не захотела верить в то, что он способен добиться успеха. Вздорная легкомысленная девица, падкая на внешний блеск и не заслуживающая того, чтобы он так мучил себя – вот кто она такая. Да, он обманулся в ней, прискорбно обманулся. Но скоро! О да, уже скоро Беатрис поймёт, что совершила неизмеримо большую ошибку, чем он. Когда у него появятся деньги и обещанная поддержка, когда его изыскания дадут результат – он, доктор Фрэнсис Гиллеспи, станет весьма уважаемой фигурой в науке. Перед ним откроются все двери, его ожидают блестящие перспективы, и тогда она поймёт, что жестоко просчиталась. Но будет поздно. Слишком поздно для того, чтобы что-то исправить. А до тех пор он больше ни минуты не потратит на мысли об этой никчёмной девице. Ни минуты!

Стенные часы пробили половину третьего, и в этих звуках доктору Гиллеспи померещился звон свадебных колоколов. В груди у него кольнуло, он резко выдохнул, и в голову ему пришла новая мысль. Точно! Что ещё сможет уязвить Беатрис сильнее и причинить ей хотя бы малую толику тех страданий, из-за которых он уже который день корчится, будто несчастный, страдающий от fasciculation[8] или epilepsia? Остаётся только найти подходящую кандидатуру. И впредь он будет умнее, поскольку Беатрис преподала ему хороший урок. Нельзя слушать глупое сердце, ведь оно – всего лишь мышца, перекачивающая литры крови, и ему об этом известно лучше прочих. Просто глупый кусок мяса, один из механизмов телесной машинерии и ничего более – вот что оно такое.

Воспрянув духом, доктор Гиллеспи помассировал виски и с язвительной улыбочкой приступил к обыску ящиков бюро, стоящего у дальней стены. Да-да, кивал он сам себе, именно так я и поступлю.

Маятник качнулся – отчаяние сменилось надеждой.

***

На месте Сент-Леонардса Оливия ожидала увидеть солидное казённое здание, серое и безликое, как множество других школ-интернатов и детских приютов. На деле же дом этот скорее напоминал уютный особняк зажиточной семьи. Сложенный из выбеленного солнцем камня, в три этажа, с новенькой блестящей кровлей и нарядными фронтонами, он располагался в тенистом парке, меж тисов, ясеней и буков, и казался фрегатом, сонно дрейфующим средь волн нежно-зелёной мартовской дымки.

Пять чугунных ступенек, кованые перильца, дверь, выкрашенная в ярко-синий, что встретишь нечасто, и дверной молоточек, вспыхивающий золотом в послеполуденных лучах.

На стук ответили так быстро, что Оливия от неожиданности отпрянула. На пороге стояла невысокая тщедушная девушка, чей внешний облик тоже никак не соответствовал ожиданиям: её нарядное шелковое платье не годилось ни для воспитанницы, ни для горничной, и навевало мысли о костюмированной вечеринке. Нежный голубой оттенок только подчёркивал красноту припухших век и уродливый шрам на щеке. Приветливостью странноватая особа в шелках тоже не отличалась.

– Добрый день! – Оливия продемонстрировала всё дружелюбие, на которое была способна. – Я бы хотела увидеть директора, если это возможно.

– Приходите завтра. Закупками у нас занимается миссис Мейси, а ей сегодня некогда, – девушка пошмыгала носом и потянула дверь на себя.

– Но я ничего не продаю! Мне нужно увидеть директора по личному вопросу. Можно мне войти?

Пожав плечами, девушка посторонилась и распорядилась с комичной строгостью:

– Тогда, мисс, идите в кабинет. Только ничего не трогайте! Там сейчас никого, но я передам мисс Эппл, что вы её ждёте. Это прямо, первая дверь, – она махнула рукой в неопределённом направлении и скрылась в узком коридоре, взбивая размашистыми шагами пышный подол платья.

Вопреки словам заплаканной девушки, кабинет отнюдь не пустовал. Когда Оливия пересекла прохладный сумрачный вестибюль и толкнула податливую дверь, то увидела высокого темноволосого мужчину, который бегло просматривал содержимое картонной папки, держа её на весу. По тому, как резко он вскинул голову, Оливия поняла, что её появление явно застало его врасплох.

– Прошу прощения, мне сказали, что я могу подождать мисс Эппл здесь, – растерянно объяснила она своё вторжение.

– Кто вы? – отрывисто спросил мужчина, молниеносно возвращая папку в раскрытый ящик бюро. – Новая мистрис? Сольфеджио? Домоводство?

– О нет! Боюсь, домоводство не мой конёк. Да и сольфеджио, признаться… Я бы хотела устроиться в Сент-Леонардс секретарём. Мой брат…

– А, так вы, верно, мисс Адамсон? – выразив необъяснимую радость по этому поводу, мужчина щелчком задвинул ящик бюро и жестом пригласил гостью занять кресло возле стола. Сам он уселся напротив и с полминуты разглядывал Оливию с тем же пристальным вниманием, с каким супруга Джона Адамсона час тому назад изучала суфле новой кухарки. – Поразительное сходство, мисс Адамсон, просто поразительное… Меня всегда интересовали близнецы, вот только годного материала так и не подвернулось, – задумчиво протянул он. – Значит, не домоводство. Ну, это же прекрасно! Знаете, мы с вами поладим. Терпеть не могу хозяйственных женщин. О, прошу прощения, я доктор Фрэнсис Гиллеспи.

Он привстал, тряхнул тёмной растрёпанной гривой, что, по всей видимости, символизировало учтивый кивок, и затем вновь опустился в кресло:

– Вы свободны в субботу?

– Ещё не знаю…

– Отлично, мы с вами идём в оперу.

– Но я не люблю оперу!

– Отчего же? – удивился странный доктор. – А, понимаю, отрицание отцовской власти. Дух бунтарства?.. Хм. Ну, так даже интереснее. Тогда посмотрим ленту или спектакль. Что вам больше нравится? Кино? Театр?

– Возможно. Но с какой стати…

– А, объясню позже, – отмахнулся доктор. – А пока ответьте на пару вопросов. Собаки или кошки?

К этому моменту Оливия чувствовала себя настолько обескураженной, что по инерции продолжила отвечать:

– Собаки, наверное.

– Рассвет или закат?

– Рассвет.

– Горы или морское побережье?

– Скорее, горы…

– Любите путешествия?

– Не очень, – призналась Оливия. – А что, должность секретаря подразумевает частые поездки? Если это важно, то в детстве я много где побывала на юге Англии и на восточном побережье, а однажды…

– Бог ты мой! – от такой безыскусной наивности доктор рассмеялся. – Да разве же это путешествия? В Европе, мисс Адамсон, в Европе вы бывали? На континенте?

– Нет, не доводилось.

– А хотели бы? В Германии, например? Чудесная страна, великолепные люди! А какие возможности для научных изысканий! Или, скажем, Румыния? Ну да ладно, торопиться не будем, обсудим это позже… Вы боитесь крыс, мисс Адамсон?

– Что, простите? Крысы?.. – уследить за мыслью доктора было нелегко.

– Крысы, крысы, мисс Адамсон. Обычные лабораторные крысы. Серые, белые – в общем, грызуны семейства мышиных.

– Я никогда не имела с ними дела, доктор Гиллеспи, но, думаю, что… А это необходимо? – растерянно поинтересовалась Оливия. – Собаки, Румыния, лабораторные крысы… Признаться, я как-то иначе представляла себе обязанности секретаря в детском приюте.

– Пока забудем об этом, – вновь отмахнулся доктор. – С братом у вас какие отношения? Вы сильно к нему привязаны?

От неожиданности Оливия вздрогнула, не сумев скрыть замешательства, но доктор Гиллеспи и сам изрядно смутился: в кабинет, подволакивая одну ногу в коричневом грубом сапоге, вошла очень худенькая невысокая дама в скромном костюме из серого сукна. Казалось, каждый шаг даётся ей с трудом – правой ладонью, собранной в горсть, она хватала воздух возле бедра, как если бы опиралась на невидимую тросточку, – но щёки её рдели румянцем, а глаза за стёклами очков сияли таким азартом, что, если бы не её увечье, то можно было бы предположить, будто она возвращается с преотличной конной прогулки и только что мчалась во весь опор, пришпоривая лошадь.

***

Пока доктор Гиллеспи улаживал свои дела, снова и снова выпытывая, не бывал ли кто в медкабинете в его отсутствие, Оливия деликатно разглядывала мисс Эппл. «Сколько же ей лет», – гадала она, и никак не могла прийти к однозначному выводу. Полуседые волосы, уложенные на затылке в скучный, как у всех директрис, узел, и сухая, пергаментная кожа на маленьком подвижном лице, вся в мелких морщинках, но при этом живые, выразительные, абсолютно молодые глаза, в которых светились ум, проницательность и даже некое лукавство. И голос. Если бы не властные ноты и не лёгкий налёт раздражения, то голос мисс Эппл мог бы принадлежать бойкой и полной жизненных сил особе не старше двадцати пяти. Это несоответствие, оно почему-то смущало, и Оливия впервые подумала, что Сент-Леонардс – странное место, ведь здесь все совсем не такие, какими ты их себе представлял.

– Довольно, доктор Гиллеспи! Уж не думаете ли вы, что кто-то из персонала или воспитанников взломал ваш кабинет? Или вы намекаете, что я лично перевернула там всё вверх дном и стянула у вас важные документы?

– Нет, что вы! – ужаснулся доктор, явно перестаравшись с вопросами о пропавшей тетради. – Что вы, мисс Эппл, я ничего такого… Давайте просто забудем, – предложил он смиренно.

– Давайте, – покладисто согласилась директриса и, покончив с одной докукой, сразу повернулась к Оливии, которой стоило больших усилий сохранять невозмутимость, потому что взгляд мисс Эппл был в точности как у строгой мисс Крузе, рассердить которую опасались даже старшие пансионерки. – Чем могу быть полезна? И постарайтесь покороче, пожалуйста.

– Меня зовут Оливия Адамсон, и мой брат…

– Я так и поняла, что вы сестра, – не скрывая своего недовольства, директриса перебила Оливию и смерила её изучающим взглядом. – Если вы пришли за жалованьем, то имейте в виду, что за последнюю неделю приют не заплатит. И не ждите от меня… Доктор Гиллеспи, вы что-то ещё хотели?

Доктора, который всё это время неубедительно возился с пальто и саквояжем в надежде полюбопытничать, мгновенно как ветром сдуло. Дверь хлопнула, и Оливия осталась со строгой директрисой Сент-Леонардса наедине.

– Так вот, мисс Адамсон, передайте вашему брату, чтобы он не ждал от меня хорошей рекомендации. Не скрою, он был полезен приюту, но этот его поступок перечеркнул все благие начинания. Украдкой собрать вещи, не сказав ни слова… Самовольно оставить должность… Да ещё в такие непростые для нас времена, – мисс Эппл поджала губы и покачала головой. – Мистер Адамсон очень, очень нас всех подвёл. Я обязательно зафиксирую этот факт в его рекомендациях, и даже не вздумайте просить меня закрыть на это глаза.

Не имея возможности оправдать Филиппа, Оливия сочла за лучшее не спорить.

– Понимаю, мисс Эппл. Поверьте, я искренне сожалею, что так вышло. И я пришла не за тем, чтобы просить о хорошей рекомендации. Я пришла предложить себя на должность секретаря, чтобы как-то загладить вину брата.

– Об этом не может быть и речи. Забудьте, – отрезала директриса.

Оливию от её категоричности бросило в холодный пот. Третий раз за день получить отказ! И как она сумеет разобраться, что произошло с Филиппом? Никто, кроме неё, не сможет ему помочь, ведь лишь ей небезразлична его судьба.

Это немое отчаяние не укрылось от глаз директрисы. Она немного смягчилась, хотя тон её всё же отдавал ледком:

– Да, мисс Адамсон, приюту необходим секретарь, но я не настолько глупа, чтобы ещё раз связаться… Простите, скажу как есть. Подобная безответственность, которую продемонстрировал мистер Адамсон – не что иное, как весьма плачевный результат воспитания. Ваши родители, мисс Адамсон, явно пренебрегли своими обязанностями и не сумели внушить вам…

– Едва ли их за это можно винить, мисс Эппл. Мы потеряли нашу мать ещё в детстве, а отец… По семейным обстоятельствам он не принимал участия в нашей жизни.

Повисла пауза. Обе замолчали, и только весенняя муха с мучительным и бесполезным упрямством штурмовала оконное стекло. Наконец, директриса вздохнула и, окинув взглядом приличный, но очень скромный костюм соискательницы, нехотя поинтересовалась:

– Вам сильно нужна эта работа, мисс Адамсон?

– О да, мисс Эппл! Очень, очень нужна! И уверяю вас, вы не пожалеете!.. Я аккуратная, исполнительная, неплохо печатаю и очень быстро учусь!

Оливия не прикасалась к печатной машинке со времён учёбы в пансионе, но сейчас была готова сказать что угодно, лишь бы остаться в Сент-Леонардсе.

– Почерк у вас достойный?

– В пансионе мы изучали каллиграфию, – на этот раз Оливия выразилась более уклончиво.

– Опыт у вас имеется?

– Видите ли, в пансионе перед самым выпуском я выполняла много бумажной работы и помогала вести…

– Вы знакомы с трудами господина Фребеля? Джеймса Сёлли[9]?

– Боюсь, что нет. Но я могу ознакомиться!

– Это необязательно.

Мисс Эппл задумчиво постукивала карандашом по телефонной трубке, глядя в окно, и казалась рассеянной, но Оливия понимала, что решается её судьба. Стремясь склонить чашу весов в свою пользу, она с жаром пообещала:

– Если нужно, я могу ухаживать за крысами. И за собаками тоже!

Строгое выражение на лице директрисы уступило место недоумению, а затем она звонко рассмеялась, и смех удивительным образом преобразил её: черты разгладились, глаза озорно засияли. Будто юная девушка, в наказание помещённая в увечное тело, подумалось Оливии.

– В Сент-Леонардсе, мисс Адамсон, хвала Всевышнему, нет ни крыс, ни собак. Правда, у нас живёт несколько Мышек, но их вам опасаться не стоит. А вы, как я понимаю, успели поболтать с доктором Гиллеспи? – плечи директрисы опять затряслись от сдерживаемого смеха. – Не стоит слишком серьёзно относиться к тому, что говорит доктор. Он очень внимателен к нашим детям, и потому мы прощаем ему некоторую эксцентричность. Лучше скажите-ка мне вот что: брат как-то объяснил вам свой поступок? – теперь мисс Эппл смотрела на Оливию с пристальным вниманием. – Может, вы получили от него письмо, в котором он объясняет причины, побудившие его так срочно собрать все вещи и покинуть Лондон? Дело в том, что он собирался поставить в приюте любительский спектакль, и даже провёл несколько репетиций. Дети воодушевились, начали учить роли… Как можно было так жестоко обмануть их, не представляю.

Взгляд директрисы вновь стал холоден и строг, но ответить ей Оливия не успела. Где-то совсем рядом послышались нарастающие пронзительные выкрики, грохот, топот, жуткий шум, а потом дверь распахнулась, и внутрь кабинета вкатился маленький лохматый смерч. За ним, явно из последних сил, вбежала пухлая раскрасневшаяся дама, причёска которой представляла собой нечто вроде вороньего гнезда, а передник на форменном платье покрывали комья пыли и устрашающие с виду бордовые пятна. С большим проворством она захлопнула за собой дверь и, расставив ноги и руки в стороны, очень вовремя прикрыла её собой.

Смерч, понимая, что попал в ловушку, обернулся затравленно озирающимся мальчишкой. Симпатягой его было не назвать: узкое заострённое личико и торчащие уши придавали ребёнку сходство с испуганным хищным зверьком.

– Боже, мисс Гриммет!.. В чём это вы? Это кровь? Ребёнок не ранен? – мисс Эппл привстала, опираясь на здоровую ногу, но от волнения потеряла равновесие и опустилась обратно на стул.

– Хэ-э…Хэ-э… Варенье… ежевичное… насилу банку… отобрала… Хэ-э… – объяснила пухлая дама, шумно выдыхая после каждого слова. – У мисс Лавендер… из домика Анны… опять… зеркало стащили… так я сразу… подумала… что без Купера… не обошлось. – Вынув из кармана большой платок, она принялась им обмахиваться, по-прежнему не отходя от двери. – Ух и набегалась я за ним, дорогуша! Все ноги по лестницам сбила… Еле поймала! Скользкий, чертёнок, как маслом мазанный. И ни за что не признаётся, куда зеркало задевал. Я уж все его тайники облазила, так нету нигде. Да, Энди? – обратилась она к мальчику, утирая платком взмокший лоб. – Не хочешь мне отдать то, что украл, так отдай мисс Эппл! Стыдно быть вором! Фу, как стыдно! Вот сейчас мисс Эппл ка-а-ак вызовет полицейских…

От этих слов маленький Энди, замерший в одной позе, будто у него кончился завод, вдруг ожил, задёргался, закряхтел, завращал глазами. Оливия, не отрывая взгляда, смотрела на это жутковатое преображение, а ребёнок, прижав обе ладошки к карману перепачканной курточки, заголосил на одной ноте:

– Это ты воровка, ты! Это тебя, тебя заберут в полицию! И там ты быстренько сойдёшь с ума! Будешь выть и бросаться на стены! Вонючка! Вонючка! Видеть тебя не могу! Хоть бы тебя не стало! И никто, никто о тебе не пожалеет! Никто не заплачет! Никому ты не нужна! Да и родителей у тебя никаких нет! Ты никчёмная, никому не нужная и злая, злая, злая! Вонючка! Вонючка!..

…Всё так же прижимая ладошки к карману, ребёнок выкрикивал оскорбления глухим, надтреснутым голосом и при этом размеренно, словно отбивал ритм, топал правой ногой. Оливию это зрелище неприятно взволновало, но и мисс Эппл, и дама в перепачканном переднике казались до странности невозмутимыми.

– Опять подслушивал, – спокойно резюмировала мисс Гриммет, наконец, отдышавшись и перестав цветом лица напоминать перезрелый помидор. – Да, Энди? Фу, как стыдно…

– Довольно, мисс Гриммет! – властно распорядилась мисс Эппл. – Или вы хотите снова его растревожить? Смотрите, он уже успокаивается.

И правда, ребёнок явно выдохся, и его глуховатый, какой-то потусторонний речитатив всё замедлялся и замедлялся, пока не затих вовсе.

– Зачем вы за ним гонялись? Вы же знаете, как мальчик на это реагирует, – гневным шёпотом осведомилась директриса.

– А банка варенья? Что, потом опять всю спальню отмывать? И зеркало мисс Лавендер…

– И далось оно вам! И почему сразу Энди?

– Кто же ещё? А если разобьёт и поранится? Я говорила, давно пора закрыть комнату с готовыми заказами, а то, не ровён час…

– И что подумают дети, если мы начнём запирать комнаты? Что им не доверяют? Что они здесь в гостях? И к тому же ничто так не возбуждает нездорового любопытства, как запертые двери.

Пока обе дамы шёпотом спорили, Оливия сидела ни жива ни мертва. Припадок, который она наблюдала, оказал на неё гнетущее действие, но и теперь, когда всё закончилось, Энди вёл себя не менее странно.

Притихнув, ребёнок какое-то время озирался по сторонам, будто искал кого-то, а после начал пристально её разглядывать. При этом Энди то и дело моргал и часто сглатывал, отчего оттопыренные уши всё время двигались. Когда мальчик порывисто кинулся к ней, Оливия чуть не вскрикнула от неожиданности – но ничего ужасного не произошло. Не сказав ни слова, он принялся выуживать из тщательно оберегаемого прежде кармана блестящие кругляши и класть их ей на колени.

– Молчите! – шёпотом приказала мисс Эппл. – Видно, Энди принял вас за мистера Адамсона. Это он придумал, чтобы отучить его красть настоящие деньги.

Мальчишка, посапывая, продолжал старательно выкладывать свои сокровища, а когда жестяные монетки закончились, присовокупил к ним круглое миниатюрное зеркальце в искусно сработанной рамке из золочёной проволоки.

Затем он поднял на Оливию серо-зелёные в коричневых крапинках глаза и широко улыбнулся. Дёсны его были цвета давленой ежевики, и между маленькими острыми зубами виднелись застрявшие зёрнышки ягод.

– Похвалите его! – прошипела мисс Эппл. – Что вы сидите как истукан?

– Как похвалить? – растерялась Оливия.

– Боже! – мисс Эппл закатила глаза. – Это что, так сложно сообразить? Вы в первый раз видите ребёнка? Скажите, что Энди молодец.

– Какой ты молодец, Энди, – послушно повторила Оливия, чувствуя себя донельзя глупо.

– И курточку! Курточку с него попытайтесь снять! А то мне снова придётся его ловить, – попросила мисс Гриммет. Родившись в пределах слышимости колоколов Боу-Черч, она не сумела сдержаться и, вовсю потешаясь, прибавила с ехидцей кокни: – Не волновайтесь, миссус, кусается Энди только по пятницам-шмятницам.

От насмешки над её неопытностью Оливия вспыхнула, и сами собой на ум ей пришли слова, которые часто напевала нянюшка близнецов, переодевая их с братом перед сном.

У Дженни туфелька пропала,

– негромко пропела она и потянула ребёнка за рукав. Мальчик вздрогнул, но не отодвинулся, и Оливия продолжила, отчаянно надеясь, что Энди хорошо отличает пятницу от вторника:

Долго плакала, искала…

Мельник туфельку нашёл…

И на мельнице смолол!

– худенькие ручки выскользнули из рукавов, и Оливия вручила липкую курточку коршуном подлетевшей к ней мисс Гриммет.

Та сразу принялась обшаривать карманы, а мисс Эппл, провозгласив «Великолепно!», распорядилась: – А теперь отмойте его как следует, мисс Гриммет. И сами умойтесь. На вас обоих без слёз не взглянешь. От смеха, – уточнила она.

Мисс Гриммет, изрядно довольная тем, как завершилась утомительная погоня, перекинула курточку через плечо, требовательно оттопырила карман передника и, когда Оливия высыпала в него сокровища Энди, крепко взяла притихшего мальчика за руку, ворчливо приговаривая:

– У Дженни туфелька пропала, а у кого-то совесть. Да, Энди? Что молчишь? Стыдно тебе?

Мисс Эппл многозначительно откашлялась и осведомилась негромко, не глядя на гувернантку:

– Вы ещё не набегались, мисс Гриммет? Или вам понравилось? Просто умойте ребёнка и переоденьте в чистое.

Когда ежевичная парочка покинула кабинет, директриса той же сухой скороговоркой поинтересовалась у Оливии:

– Ваши последние места службы?

– Универсальный магазин Дзефирелли, компаньонка у знатной леди и… и ещё я работала в театре. Правда, совсем недолго.

– Рекомендации?

– Только из магазина. Но очень положительные!

– Состоите ли вы в браке, мисс Адамсон? Имеются ли у вас обязательства по отношению к немощным родственникам? Слабые здоровьем тётушки? Дядюшки?

– Нет, мисс Эппл, в браке я не состою, и все мои родственники пребывают в добром здравии, – с готовностью ответила Оливия.

– Что ж, отрадно это слышать, – мисс Эппл кивнула и распорядилась: – За вещами съездите во время ужина, первый выходной не ранее, чем через две недели, жалованье только через месяц. Хочу быть уверена, что вы не сбежите, как ваш братец, – пояснила она. – Сент-Леонардс готов предложить вам восемнадцать шиллингов в неделю, стол и крышу над головой.

– Спасибо, мисс Эппл, огромное спасибо! Обещаю, вы не пожалеете! – Оливия, уже потерявшая всякую надежду, выразила свою радость столь бурно, что директриса подозрительно её оглядела.

– Что, ваши дела настолько плохи? Это весьма скромные условия, мисс Адамсон, однако без опыта работы большего вам не найти.

Оливия, спохватившись, умерила восторги.

– Понимаете, у нас с братом есть небольшое наследство, и обычно нам хватает на жизнь, но, сами знаете, сейчас всё так дорожает…

– Да уж, – хмыкнула директриса понимающе. – Счета растут, как на дрожжах, и конца краю этому не видно. Ну да ладно. От разговоров перейдём к делу. Оставьте пальто здесь, возьмите коричневую папку и подайте мне трость, мы отправляемся на экскурсию по Сент-Леонардсу, после чего вы сразу же приступите к своим обязанностям. И поживее, мисс Адамсон! Вы всегда такая медлительная?..

Глава восьмая, в которой сентиментальность Оливии подвергается порицанию, Сент-Леонардс навещают незваные гости, а Энни Мэддокс приобретает свежий экземпляр для своей коллекции и затевает новую волнительную игру

Оливию ещё никто и никогда не упрекал в медлительности, но дуться ей и в голову не пришло. Несмотря на некоторую резкость манер, мисс Эппл выглядела и вела себя как человек, всецело отдающийся своему делу, а подобный энтузиазм всегда действует заразительно.

Увечье, казалось, ничуть ей не мешало, и директриса, опираясь на трость, двигалась стремительно, а говорила ещё быстрее, и Оливии приходилось почти бежать, чтобы не пропустить ни слова и вовремя улавливать среди восхвалений Сент-Леонардсу отрывистые распоряжения:

– Толкните эту дверь. Вперёд! Да не стойте вы на пороге, пройдите внутрь! Как видите, это новая прачечная. Великолепно, не правда ли? Долой грязные лохани, да здравствует прогресс! Признаться, мы потратили уйму средств, но оно того стоило. Дальше! Не отставайте, мисс Адамсон, по-жи-ве-е! – скомандовала она напевно, будто ребёнку, и Оливия, измученная тревогой за Филиппа, вдруг ощутила, как расправляются плечи, и она, наконец-то, начинает дышать полной грудью.

А что, если Филипп и правда покинул Сент-Леонардс по собственной воле? А упоминание об опасности в его письме всего лишь нелепое совпадение? В самом деле, детский приют не логово похитителей, да и мисс Эппл не похожа на главаря преступного синдиката.

После прачечной Оливии с гордостью показали чистенькую комнату с рядами белоснежных ванн и такими же безупречными умывальниками. На стенах висели зеркала, на крючках пушистые полотенца, и пахло здесь жавелевой водой и хорошим глицериновым мылом. Оливии сразу вспомнилась умывальная в пансионе, где по углам стены покрывали разводы плесени, похожие на рисунки китайской тушью, и вечно стоял запах канализации.

– Полагаю, такие нововведения обошлись вам недёшево, – заметила она искренне, без всякого желания подольститься. – Дом даже со стороны выглядит совсем не так, как большинство обычных приютов, но это…

– Да, настоящая роскошь! – мисс Эппл, наклонившись, любовно провела рукой по гладкой эмали. – Прошлым летом мы всё тут перестроили. Такие ванны есть только у нас и ещё у мисс Лурман, в Шордиче, но, если бы вы знали, сколько мне пришлось сражаться с комитетом по этому поводу. Хвала небесам, что наши дела идут весьма неплохо, и мы никак не зависим от Совета графства, иначе детям по-прежнему пришлось бы поливаться из шланга, как диким зверям в цирке, и умываться в тазах. Вы даже не представляете, в каком состоянии нам достался этот дом, мисс Адамсон. Вы бы просто содрогнулись, – директриса театрально передёрнула плечами и толкнула тростью ещё одну дверь. – А тут у нас будет бассейн! – провозгласила она ликующе. – И ради бога, смотрите под ноги, мисс Адамсон, а то мы опять останемся без секретаря.

Помещение, где располагался будущий бассейн, не имело ничего общего с умывальной, сияющей свежим ремонтом. Тут всюду попадались осколки старой керамической плитки, кучки цементной крошки и прочий строительный сор.

Откуда-то доносилось тихое журчание, и, осторожно пройдя вперёд, мисс Эппл склонилась над чашей бассейна. Внизу, на глубине примерно шести футов, блестела лужица воды.

– Ну вот! А я что говорила? – с энтузиазмом воскликнула директриса. – Насос работает, значит, смету можно смело сокращать. Мисс Адамсон, вы только представьте, какая здесь будет красота, когда мы все тут обустроим, – она мечтательно обвела комнату взглядом, будто уже видела наяву белоснежные кафельные стены, голубую прозрачную воду и высокий пьедестал для победителей заплывов, затем мельком взглянула на циферблат наручных часиков, ахнула и вновь скомандовала: – А теперь обратно, в холл! И поживее! Дети возвращаются из школы.

Постукивая тростью, мисс Эппл устремилась в обратном направлении, и Оливия, последовав за ней, застала главный момент дня, когда Сент-Леонардс ощутимо преображался, словно существо из плоти и крови, очнувшееся от дремоты. Дом оживал на глазах, и теперь это был не просто хорошо сохранившийся и любовно подновлённый особняк, – нет, сейчас от топота ног в начищенных ботинках и старомодных туфельках с высокой шнуровкой, от птичьих трелей детских голосов, взлетавших под сводчатый потолок с пыльной лепниной, – он стал самим собой: приютом, убежищем, дарующим безопасность и тепло тем, кто нуждался в этом больше всего. Скрипели лестницы, ведущие на второй этаж, беспрестанно хлопала синяя дверь, трепетали на сквозняке сухие лавандовые стебли, и хрустальные висюльки на люстре с вкрадчивым перезвоном исполняли церемониальный танец.

Дети, кто чинно, кто бегом, появлялись на пороге – девочки в одинаковых голубых пелеринках приседали, мальчишки в суконных курточках кивком приветствовали директрису и её спутницу, – и каждый смотрел на Оливию с недоумением и любопытством.

Мисс Эппл сочла нужным её успокоить:

– Не волнуйтесь, дети вас хорошо примут. Мистера Адамсона здесь любили, поэтому мы скажем, что он прислал вас вместо себя. Эмили! Как ты, милая? – остановила она грустную бесцветную девочку с замысловатой причёской из множества тонких белёсых косичек. – И где твоя шапочка?

– Мисс Чуточка разрешила мне пойти без неё. Сказала, что никто и не заметит. А ещё мистер Финни вернул моё сочинение и говорит, что даже у обезьяны в зоопарке почерк лучше, чем у меня. И все смеялись надо мной! А Присси Безивуд теперь дразнится! Говорит, что мой папа – горилла! – и Эмили, обратив к мисс Эппл тусклое личико, с радостной готовностью принялась перечислять свои горести.

– Ох уж эта Присси! – сочувственно покивала мисс Эппл, однако, наученная опытом долгих жалобных излияний, ласково, но твёрдо подтолкнула воспитанницу к лестнице: – Давай-ка, Эмили, поспеши, мисс Мэддокс скоро начнёт занятия, а тебе ещё надо переодеться и выпить своё молоко. И конечно, твой папа вовсе не похож на гориллу. Я поговорю с Присси, чтобы больше не дразнилась.

– А ещё скажите ей, чтобы перестала рисовать в альбоме всяких чудищ! Мне они не нравятся!

– Эмили, детка, вот дразниться – это и вправду скверно, а что уж рисовать в своём альбоме, так это Присси самой решать. Давай-ка, поспеши! Не годится опаздывать, верно?

Одновременно с уходом Эмили поток детей иссяк, и в вестибюле вновь стало сумрачно и тихо. Только лился на мозаичный пол свет сквозь галерею с витражным потолком, и наверху, над перекрытиями этажа, ощущалась возня, и оттуда долетали взрывы смеха и звонкие возгласы. Сквозь них пробивалась смутно знакомая мелодия, и Оливия с удивившей её ностальгией узнала мотив: девичьи голоса выводили старинную шотландскую балладу, которая была в большом почёте среди воспитанниц пансиона Святой Урсулы за её лёгкую непристойность и намёки на «то самое».

Прислушавшись, директриса с мягкой улыбкой, так преображающей её резкие, сухие черты, призналась:

– После школы они всегда такие. Мы не браним их за это, ведь многие начали петь и смеяться лишь здесь, в Сент-Леонардсе. Некоторые дети, что попали к нам, когда-то не умели даже улыбаться.

– Я думала, что здесь живут сироты. Те, у кого нет родителей. А у Эмили, выходит, есть семья?

– Только отец. Он сезонник. То собирает хмель в Шропшире, то колесит по стране, и не может содержать дочь на постоянной основе. Мы часто отпускаем Эмили к нему, когда он приезжает в Лондон, так что девочка не сирота в общепринятом понимании. В приюты, мисс Адамсон, попадают не только уличные дети. Многие вообще не являются сиротами. У некоторых есть родители, но по разным причинам они не могут выполнять свои обязанности либо обеспечивать детям приемлемые условия. Также есть и те, кто просто родился не с той стороны одеяла. Наша задача – предоставить этим детям не только кров и пищу, но и позаботиться об их душевном состоянии. Поэтому каждый, кто работает здесь, должен понимать, что не дети для Сент-Леонардса, а Сент-Леонардс для детей. Какими бы они ни были. Шумными, иногда неприятными, порой копирующими родителей или те неприглядные манеры, которые видели в прошлой жизни. Надеюсь, это вам понятно?

Сказанное шло вразрез с общепринятой практикой, но больше Оливию позабавил викторианский эвфемизм. Такое выражение могла бы подобрать её тётушка Розмари, избегавшая называть своими словами грубые стороны жизни.

Заметив, что директриса выжидающе на неё смотрит, Оливия спохватилась:

– О да, мисс Эппл! Конечно! Я понимаю, не сомневайтесь.

– Терпимость и доброжелательность – большего я от вас не прошу. Никто из детей не должен почувствовать, что им пренебрегают или брезгуют. Признайтесь, Энди вас напугал?

Под строгим взглядом директрисы Оливии и в голову не пришло солгать, даже чтобы заработать в её глазах повышенные очки.

– Да, мисс Эппл. Энди меня напугал. Но я привыкну. И никогда его не обижу!

– У вас и не выйдет. Энди кусается, как хорек, если его тронуть. А ещё он склонен красть, так что держите сумочку в своей комнате и запирайте дверь на ключ. В раннем детстве его обучили воровству, и, боюсь, ребёнок крепко усвоил уроки. Мистер Адамсон с фантазией подошёл к тому, чтобы избавить мальчика от этого порока, но теперь, увы, Энди может вернуться к прежним привычкам. Его разум пока что спит, и реакции мало чем отличаются от звериных повадок. Однако мы не теряем надежды пробудить его сознание. Жизнь в Сент-Леонардсе уже пошла ему на пользу: Энди перестал спать в коконе из тряпок и ковриков, позволил снимать с себя одежду, начал есть за столом, а не на полу, как привык, и даже увлёкся рисованием. Разумеется, на доступном ему уровне. Что с вами, мисс Адамсон? – глаза мисс Эппл сузились. – Отчего такой похоронный вид? Вы что, дальше Олдгейта никогда не выезжали и знать не знали, как обстоят дела здесь, у нас, в реальном мире? Или вы из тех юных леди, которые вышивают незабудками платки для бездомных и наивно полагают, что голод – это когда к чаю нет печенья?

От едкой иронии директрисы и злости на себя за то, что не сумела скрыть эмоций, Оливия покраснела. В запале обиды она не заметила, с каким трезвым и пристальным вниманием директриса наблюдает за ней.

– Разумеется, мисс Эппл, я не вышиваю платки для бездомных. И да, я нечасто бываю в Ист-Энде, уж извините. Но одно – знать, как обстоят дела, хотя в газетах про такое и не пишут, и совсем другое – видеть это своими глазами. Мне просто стало жаль Энди и всех, кто повторяет его судьбу, и я не думаю, что меня стоит в этом винить.

– Винить вас, юная леди? – воскликнула мисс Эппл, высоко подняв левую бровь. – Кто же вас винит? В этом виноваты совсем, совсем другие люди. Вот только жалостью вашей дети вместо одеяла не укроются и на хлеб её не намажут. Вместо жалости попытайтесь сделать этот мир, как говорит наша дорогая мисс Гриммет, чуточку лучше. В вашем случае просто хорошо исполняйте свои обязанности и постарайтесь не сентиментальничать почём зря, – строго посоветовала директриса, взглянув на часики. – А вы, мисс Адамсон, ко всему прочему ещё и болтливы, – с осуждением заявила она. – Четвёртый час! Так мы ничего не успеем. Пойдёмте скорей, я покажу вам мастерские и нашу пещеру Аладдина, а после вы займётесь картотекой и письмами. Вы так и не сказали, что у вас с почерком?

Почерк у Оливии был обычный, ничего выдающегося, но признаться в этом она не успела. Синяя дверь вдруг без стука распахнулась, и на пороге вестибюля в мягком послеполуденном свете возникли три тёмные фигуры в белоснежных крылатках, скрывающих лица. Одна из них шагнула вперёд и, с показным смирением сложив пухлые розовые ладони у груди, певуче возрадовалась:

– Ну до чего приятно, мисс Эппл, что вы решили нас встретить! А я уже боялась, что мы свалимся вам как снег на голову. Не возражаете, если мы с сёстрами совершим маленькую прогулку по вашему чудесному Сент-Леонардсу, о котором мы столько слышали?

***

Дальнейшее вовсе не напоминало маленькую прогулку, скорее тщательное инспектирование, и от Оливии не укрылась ни холодная, старательно сдерживаемая ярость мисс Эппл, ни завуалированные колкости, на которые была так щедра сестра Фаустина. Само собой, и директриса, и гостьи вели себя безупречно вежливо, но сквозь учтивые фразы сквозило ледяное противостояние, и каждое слово обретало двоякий смысл, недоступный для понимания Оливии.

Например, в прачечной, которой гостьи уделили самое пристальное внимание, мисс Эппл с непроницаемым выражением лица процитировала Послание к коринфянам о звенящей меди, на что сестра Фаустина, осматривая устрашающего вида машину для отжима белья, парировала строкой из Писания о злачных пажитях. В умывальной сёстры с дружным осуждением осмотрели зеркала на стенах, в библиотеке разговор коснулся легкомысленных дамских романов, в дортуарах – отсутствия на прикроватных столиках Библий и слишком мягких, по мнению сестёр, матрацев. Пожалуй, только стеклянная галерея над вестибюлем удостоилась их одобрения. Глядя сквозь прозрачный потолок на проплывающие над головой облака, сёстры удовлетворённо улыбнулись и обошлись без комментариев.

Позже, в гостиной, пока гостьи бесцеремонно, словно перед покупкой, осматривали резную тиковую мебель и вазы минтонского фарфора, до Оливии стало доходить, что дело тут явно нечисто, а уж когда одна из монахинь, приземистая сестра Фредерика с квадратным лицом и плечами, как у боксёра из Сохо, перевернула кресло, чтобы посмотреть, чем оно набито, сомнений не осталось никаких. Реакция мисс Гриммет лишь подтвердила догадки Оливии.

Пробегая тяжёлой рысцой мимо гостиной и поначалу не заметив незваных гостей, она, стоя в дверях, принялась тараторить:

– Трёх, мисс Эппл, дорогуша! Трёх зеркал всё равно не хватает! Я уж всё у этого негодника обыскала, да без толку. А ведь товар отправлять в пятницу, и задерживать никак не годится! – Глаза её расширились, и к щекам прилила кровь, когда в поле зрения появилась не только мисс Эппл, но и три монахини в серых одеяниях тусклого мышиного оттенка.

Выражение лица мисс Гриммет не оставляло простора для разночтений – сёстрам Благодати в Сент-Леонардсе явно были не рады.

– Позже, мисс Гриммет. Мы поговорим об этом позже, не сейчас, – голос директрисы звучал резче обычного. – А пока пришлите ко мне Энни. Нужно показать мисс Адамсон, нашему новому секретарю, второй этаж и комнату с готовыми заказами. Пусть Энни раздаст девочкам материалы для самостоятельной работы и придёт как можно скорее. И передайте миссис Мейси, чтобы поставила чайник. Наши гостьи перед уходом наверняка пожелают выпить по чашечке чаю с её коричными слойками.

Когда мисс Гриммет отправилась исполнять поручения, сестра Фаустина, благообразная, румяная, с полными губами и маленьким хищным носиком, изящно принюхалась. Аромат корицы и правда слышался столь отчётливо, будто где-то совсем рядом располагалась пекарня, и лицо монахини отразило сложную гамму чувств.

– Как это любезно с вашей стороны. Однако я вынуждена отказаться. В эти дни мы с сёстрами воздерживаемся от мирских радостей и проводим время в посте и молитвах. Я, мисс Эппл, наслышана, что вы привыкли баловать своих подопечных. Разве вас не заботят их бессмертные души? Плоть человеческая слаба, и то, что для неё радость, для души – погибель. Разве не разумнее приучать этих детей к воздержанию, дабы укрепить их дух и не дать скатиться в пучину порока?

От неловкого движения мисс Эппл, возвращающей в этот момент вазам на каминной полке строгую симметрию, фарфор мелодично звякнул. Тем не менее, когда директриса обернулась, то казалась совершенно невозмутимой, лишь на щеках проступил румянец негодования.

– У нас светское заведение, сестра. И наши дети слишком долго обходились без мирских радостей, чтобы отказывать им в куске сладкого теста. А теперь, если вы закончили здесь, могу я предложить вам осмотреть систему водоотвода и котельную? Или вас интересуют исключительно прачечные и мебель?

***

– Почему именно я?

По правде говоря, Энни Мэддокс изнывала от любопытства. Среди девочек из её мастерской только и разговоров было, что о новом секретаре, и ей не терпелось убедиться, так ли похожа мисс Адамсон на своего брата, как все говорят, ведь, открывая ей двери, она лишь мельком взглянула на неё.

– Потому что я занята, а мисс Данбар помогает с готовкой для завтрашнего обеда. Комитетские прорвы вечно съедают всё до крошки, так что работы у нас невпроворот. Делай, что сказано, Энни, и не спорь. И без твоих капризов забот хватает, – огрызнулась мисс Чуточка и, переваливаясь на плоских ступнях, как раскормленная утка, ушла к своим подопечным.

И всё же Энни торопиться не стала. С новенькой надлежало повести себя по-умному, а для этого не годилось суетиться и являться по первому зову. Энни не спеша раскроила ткань и выдала каждой ученице образцы вышивки и катушки крученого шёлка. Оставив за старшую Эмили Бидди, самую недотёпистую девочку, которая никак не сумела бы поколебать её авторитет, она вышла в коридор и приколола к лифу платья брошку, унесённую из комнаты мисс Лавендер. Взбила пышные шёлковые оборки, пригладила волосы, пощипала щёки и только тогда с достоинством, безо всякой спешки, спустилась на первый этаж.

Мисс Адамсон она нашла в гостиной. Без шляпки и пальто внешность той производила ошеломляющее впечатление – в первое мгновение Энни показалось, что это Филипп Адамсон, неистощимый на выдумки, нахлобучил парик и переоделся в дамскую одежду. (Однажды, накрутив на голову полотенце и взяв подмышку коробку с овсянкой вместо гавкучей собачонки, он весьма ловко пародировал одну из дам-попечительниц, и на кухне все животики надорвали, до того потешно он представлял тонкий жеманный голосок достопочтенной Ливси и её обезьяньи ужимки.)

Однако, когда девушка поднялась ей навстречу, наваждение рассеялось. Её лицо с гладким чистым лбом и высокими скулами было бледнее и уже, чем у мистера Адамсона, и совсем не такое забавное. Волосы светлее, с чуть заметной рыжиной, глаза наоборот – темнее и ярче, того оттенка, который в палитре Дольфуса зовётся туманно-голубым. Улыбалась она приветливо, но взгляд у неё был цеплючий, и чувствовалось в нём что-то опасливое, настороженное, отчего Энни сразу оживилась. Чужая неуверенность и смущение всегда её ободряли, ведь это говорило о том, что противник не владеет ситуацией, а значит, не претендует на превосходство и не сможет причинить ей вред.

– Вы, должно быть, мисс Мэддокс? А я – Оливия Адамсон. Новый секретарь приюта, взамен мистера Адамсона.

Новенькая сделала шаг вперёд и опять разулыбалась. Зубы у неё оказались белые, ровные, как у всех чистюль, кто всегда ел досыта и никогда не получал хорошей взбучки.

– Мне уже рассказали. – Энни решила не спешить, чтобы новенькая не приняла её за лёгкую добычу, и приподняла подбородок для солидности. – А вы знаете, что эта работа очень сложная и ответственная, мисс Адамсон? Вы уверены, что справитесь с ней?

– Да, меня предупредили, – улыбка на лице девушки погасла, и Энни похвалила себя за правильно взятый тон. – Я надеюсь оказаться полезной и оправдать ожидания. Ведь мне так нужна эта работа, – прибавила она после паузы, кротко опустив глаза.

Эта, по-видимому, была не из задавак, вроде гадкой Лавендер, и Энни смягчилась. Её любопытство разгоралось с каждой секундой всё сильнее, и она была уже не в силах противиться охотничьему зову. От новенькой шло устойчивое ощущение недосказанности, тайной преднамеренности, скрытых мотивов, и, хоть Энни и не мыслила такими понятиями, её врождённое чутьё, как и всегда, направило её по верному следу.

Предвкушая, что вскоре обзаведётся ещё одним экземпляром для своей коллекции, и рассудив, что момент явно подходящий, она поправила брошку и призналась:

– Мои родители, мисс Адамсон, сейчас в Южной Родезии. По правительственным делам, если вы понимаете. Они со дня на день вернутся за мной, но пока я здесь, можете обращаться за помощью. Мисс Эппл прислушивается ко мне. У меня к ней особый подход, и я – её правая рука. И лучше бы вам не сближаться с остальными, иначе они обо всём догадаются. Ведь вы здесь из-за того, что случилось с вашим братом? Вы же за этим приехали, верно?

***

Оливия замерла. Уютная гостиная с камином в синих изразцах вдруг запульсировала в такт с участившимся сердцебиением, и все предметы сделались яркими, выпуклыми. Стараясь не выдать своего замешательства, она осторожно поинтересовалась:

– Почему вы так решили, мисс Мэддокс?

– Так это правда?! – девушка бурно обрадовалась и захлопала в ладоши. – Вот здорово! Мистер Адамсон – хороший. Ему понравилось моё платье, а ещё он назвал меня проницательной и сказал, что из меня получится отличный фокусник. И выучил забавным песенкам. А вы умеете петь? В детстве, когда я пела, мисс Адамсон, у моего отца слёзы бежали по щекам. А вашим родителям нравится, как вы поёте?

– У меня нет таких воспоминаний, мисс Мэддокс, но если бы мой отец и посещал хоровые спевки в пансионе, где я училась, то у него непременно бежали бы слёзы, я просто уверена в этом. Они струились бы по его щекам подобно водам Ниагары, – подумав, прибавила Оливия.

– А где он сейчас, ваш отец? Вы часто с ним видитесь?

– О, недавно мы премило увиделись за ланчем, но общаемся – нет, нечасто. А вы, мисс Мэддокс?

Оливия с лёгким недоумением вела навязанную ей светскую беседу, стараясь быть дружелюбной.

– Можете называть меня Энни. Ко мне все так обращаются, и я привыкла. Иногда мне кажется, что мисс Мэддокс – это кто-то другой, не я, – и девушка по-детски хихикнула, мимолётно прикоснувшись к шраму на щеке. – Я давно не видела родителей, ведь они выполняют очень-очень важное задание. Но они всё время мне пишут! – похвасталась она. – Почти что каждый день! Когда они приедут, я вас с ними познакомлю. И спою им все-все песни, которые я выучила! Папа будет очень доволен. А фокусам вы меня научите? Я могу принести шляпу! Или начнём с колоды карт?!

Энни на глазах преображалась. Личина солидной и строгой особы испарялась, будто её и не было, и Оливия могла наблюдать, как сквозь неё проступает кто-то совсем иной – то ли наивное дитя, то ли юная девица себе на уме, то ли искусный провокатор, то ли бесхитростный простак. Куда там двуликому Янусу – лицо Энни одновременно выражало черты сразу нескольких личностей, и это смешение вызывало у Оливии оторопь и лёгкую растерянность совсем как при виде Энди, выкладывающего ей на колени жестяные монетки.

Разговаривая, Энни подошла к ней очень близко и без всяких церемоний принялась ощупывать ткань её костюма, пальцами в детских ознобышах теребить распустившийся на рукаве кантик, заглядывать в глаза требовательно и вместе с тем заискивающе, словно пёс, который просится на прогулку или приглашает вступить в игру.

«Вот интересно, здесь все такие странные?» – подумалось Оливии, и она слегка отодвинулась, стараясь не выдать своих чувств.

– Давай отложим фокусы на потом, если ты не против, Энни. Мисс Эппл что-то говорила про второй этаж и пещеру Аладдина, – напомнила она мягко. – И ещё она упоминала про Мышек.

– Точно! – Энни звонко рассмеялась и хлопнула себя по лбу. – Иногда я такая рассеянная. Но вы ведь из-за мистера Адамсона к нам приехали, правда же? Не бойтесь, я об этом никому не скажу. Это будет наш с вами секрет! – она привстала на носочки и жарко зашептала Оливии на ухо, собственнически обхватив её шею горячей ладошкой: – Я умею хранить секреты, правда-правда! Я столько всего знаю! Вы, мисс Адамсон, прямо удивитесь, если я расскажу. Но я никогда никому о них не рассказываю, потому что тогда они перестанут быть секретами, – Энни отстранилась и покивала с очень серьёзным видом, а потом вновь расцвела неловкой улыбкой, старательно пряча желтоватые кривые зубы. – Мы с вами станем лучшими подругами и будем вместе искать мистера Адамсона. Я даже напишу маме с папой, чтобы они попозже меня забрали. Они поймут! Ведь они всегда так радуются, когда у меня появляются друзья.

Доверия у Оливии к Энни не было ни на грош, и она попыталась сразу же прояснить ситуацию, чтобы на корню пресечь ненужные последствия.

– Энни, я приехала сюда вовсе не за тем, чтобы искать мистера Адамсона. И пожалуйста, не нужно никому об этом писать. В его отъезде нет ничего секретного, он всего лишь отправился по делам и скоро вернётся. Просто мне понадобилась работа, вот я и…

– Вы мне не доверяете, да? – Энни отодвинулась, и глаза её сузились. – Не хотите делиться со мной секретом. Думаете, что Энни глупенькая, что Энни болтушка, да? Зря вы так, мисс Адамсон. Здесь вам никто не поможет, кроме меня.

Простодушное дитя уступило место кому-то взрослому, опасному, и перемена эта Оливии не понравилась. Однако Энни, по всей видимости, решила дать новой подруге ещё один шанс. Разгладив шёлковые оборки, она закивала с серьёзным видом:

– Мы подружимся, вот увидите, – мрачно пообещала она. – Непременно подружимся! Вам просто нужно узнать меня получше.

Глава девятая, в которой Оливия знакомится с королевскими особами, а также попадает на крючок и лучше узнаёт истинный нрав своей новой подруги

На втором этаже ароматы корицы и жжёного сахара чувствовались ещё сильнее. Так пахнет в кондитерских и дорогих чайных, и Оливия вновь подумала, что Сент-Леонардс не похож ни на одно казённое заведение из тех, где ей довелось побывать. Даже в весьма недешёвом пансионе, где она провела бесконечные десять лет, в стены, выкрашенные тусклой коричневой краской, будто въелся болотный запах рыбного пудинга, а истёртый башмаками учениц линолеум цветом был точь-в-точь как корка запечённого паштета из всеми ненавидимой свиной печени и нутряного сала.

Здесь же, в Сент-Леонардсе, и добротная мебель в дамассиновых чехлах, и пушистые ковры, и обои на стенах в изысканном моррисовском стиле – в общем, совсем не то, что ожидаешь увидеть в таком месте. И всё-таки главное – запах… В гостиной пахло воском и деревом, согретым солнечными лучами, в библиотеке – сухими цветами, чудесной книжной пылью и кожей старых переплётов; в коридорах и на лестничных пролётах витали ароматы древесной стружки, терпкой смолки – запахи, разжигающие любопытство. Не зная ничего заранее, можно было предположить, что это всего лишь дом, в котором обитает большая шумная семья, и только одинаковые клетчатые пелерины и суконные курточки, сохнущие во дворе, говорили о том, что здесь живут дети, которым не нашлось иного места.

Энни всю дорогу болтала без умолку. Мешая всё подряд, она злословила, хихикала, делилась историями о своих родителях, клялась Оливии в вечной дружбе и то и дело бросала на неё многозначительные взгляды. Ко всему прочему у неё обнаружилась прискорбная манера буквально висеть на собеседнике, обняв того за талию, и шёпотом сообщать даже обыденные вещи так, будто бы это была страшная тайна.

Всё это порядком утомляло, но если Энни Мэддокс и в самом деле знала хотя бы крупицу правды об исчезновении Филиппа, то было бы преступно этим пренебречь.

– Вот, смотрите, здесь живёт леди Аннабель! – Энни легонько ударила по неприметной двери в закутке у лестницы и, привстав на носочки, прошептала Оливии на ухо: – Она живёт совсем одна. Её комната – единственная, которую здесь запирают. Для её же блага, конечно, чтобы с ней ничего не случилось.

Услышав это, Оливия постаралась скрыть вспыхнувший интерес. Она уже поняла, что при всех своих странностях Энни обладает поразительным животным чутьём на человеческие эмоции.

– Ей, должно быть, очень одиноко всё время сидеть взаперти?

– Да нет! Она уже привыкла. Тем более я к ней частенько захожу, – загадочно ухмыльнувшись, Энни побренчала связкой ключей в кармане передника. – Вы тоже с ней познакомитесь, если будете себя хорошо вести, – хихикнув, пообещала она. – А это – наша пещера Аладдина, как говорит мисс Эппл.

Дурачась, Энни сделала важное лицо и распахнула двойные створки в просторную залу. Тут не было ни портьер, ни мягких диванов, как в гостиной, и свет из высоких окон лился свободно и празднично. У одной стены стоял накрытый полотнищем ткани рояль, у другой – на низких столиках, расставленных рядами, теснились выкрашенные в пыльно-голубой цвет ящики размером с добрый саквояж для путешествий, и каждый запирался на изящную латунную щеколду.

– Когда-то, при старых хозяевах, здесь танцевали, – прокричала Энни, закружившись вокруг рояля. Подол её шёлкового платья надулся, и стали видны кривоватые тонкие голени в детских шерстяных чулках. – А теперь тут живут куколки, пока не отправятся в плавание и не найдут новый дом. Их ровно двадцать четыре, и мы трудились над ними всю зиму.

Пританцовывая между рядами, Энни поворачивала латунные крючочки и осторожно раскрывала дверцы. Вскоре перед Оливией предстала картина, достойная музейной экспозиции: каждый ящик, оказывается, служил жилищем королевским особам с надменными личиками из бисквитного фарфора.

– Тут несколько Анн: одна на коронации, две с малюткой Елизаветой. Тут Виктории, там, во втором ряду, Елизаветы, Марии и Екатерины Арагонские. А там, в конце, Джейн Сеймур с маленьким принцем Уэльским, – деловито перечисляла Энни, пока Оливия, замерев от восхищения, рассматривала расшитые золотом и серебром наряды и миниатюрные предметы обстановки. Все эти крошечные драпировки, зеркальца, бархатные подушечки с кисточками не крупнее рисовых зёрнышек, расшитые мельчайшим бисером корсажи платьев и фестончатые воротники – роскошь, выполненная с таким тонким вкусом, что захватывало дух.

– А вот эти платья для Елизаветы вышивала я, – горделиво похвасталась Энни. – Пуговки – сущее наказание, я все пальцы исколола, пока обтянула их шёлком и пришила к корсажу. Накидки испанской королевы украшала Фанни. У неё лучше всех получается стежок Гольбейна, правда, красота? – и она любовно потрогала воздух возле миниатюрной вышивки, похожей на чёрное кружево. – Балдахины вышивали мои девочки. Нам дала несколько уроков сама мисс Корриган, из Гильдии вышивальщиц. Она давняя знакомая мисс Эппл. Вот, посмотрите, это – блэкворк, а это – палестрина. Это – смирнский узор, а тут – крюил…

…Энни старательно перечисляла названия, которые ничего не говорили несведущему в рукоделии человеку, и бережно, с величайшей осторожностью прикасалась тонкими пальчиками с обкусанными ногтями к кукольным нарядам. Её лицо, обезображенное шрамом, сейчас было таким счастливым, что казалось принадлежащим ребёнку. Однако всё быстро изменилось: аккуратно взяв в руки одну из Анн в коронационном одеянии из алого бархата, она вдруг принялась выкрикивать от лица куклы, кровожадно вращая глазами:

– Виновен! Голову долой! Смерть папистам! На костёр!

От неожиданности Оливия вздрогнула. И именно в этот момент она увидела то, что заставило её позабыть и о куклах, и о загадочной леди Аннабель, с которой Филипп в своём письме настойчиво рекомендовал ей выпить чаю.

Посреди сада зияла чёрная проплешина. По периметру выгоревшего участка торчали обуглившиеся остатки стен, образующие нечто похожее на разверстую пасть скрытого в земле чудовища.

– Что там было? Домик привратника? – Оливия подошла ближе к окнам, прошлась в поисках лучшего ракурса и приникла к стеклу.

Энни тотчас прекратила свой пугающий экскурс в историю и, убрав Анну на место, подошла ближе.

– Флигель. Он сгорел из-за взрыва газовой колонки. Огонь, мисс Адамсон, стоял до неба! Мисс Эппл тогда запретила нам выходить наружу, но мы всё равно слышали, как лопаются стёкла. А потом обрушилась крыша! Вот у нас тут визгу было!.. – от воспоминаний щёки Энни разрумянились, и ни испуганной, ни сожалеющей она не выглядела.

– Надо же. Филипп ничего мне об этом не писал.

– Так это ещё осенью было, а мистер Адамсон только в январе появился. Зато у нас теперь есть собственное привидение, – похвасталась Энни, и следующие её слова стали подтверждением худших опасений Оливии: – Теперь в безлунные ночи призрак Томаса бродит по саду, и тот, кто его увидит, отправится вслед за ним прямиком в ад чертям прислуживать. Так миссис Мейси говорит. Я-то, само собой, ни во что такое не верю, – поспешила пояснить она, неверно истолковав выражение лица собеседницы.

– Господи, Энни… Ты что, хочешь сказать, у вас тут во флигеле сгорел живой человек?!.

– Всего лишь Томас, – та пожала плечами и добавила с обескураживающей прямотой, от которой у Оливии пробежал холодок по спине: – Вы даже не представляете, какой Томас был гадкий. Нет, правда! Без него намного, намного лучше, – и Энни крутанулась на каблуках, с удовольствием глядя, как раздувается её платье из лёгкого шёлка.

***

– А вот мои ученицы! – Энни раскрыла двери следующей комнаты, и вид у неё сделался замкнутый и надменный, совсем как в первые минуты знакомства с Оливией. – Входите же, мисс Адамсон!

С десяток разноцветных головок – русых, каштановых, рыжих, – вскинулись от большого круглого стола, усыпанного кусочками ткани и катушками ниток, и множество любопытных глаз – голубых, тёмно-серых, карих, – уставились на Оливию со жгучим интересом. На каждой ученице был холщовый передник и нарукавники, и все они дружно, не отставая друг от друга и на секунду, отодвинули стулья и присели в учтивом приветствии.

– Можете продолжать, – милостиво разрешила им Энни. – Я всего лишь хотела познакомить вас с мисс Адамсон, которая теперь будет у нас секретарём. Боже, Дикки, что это? – с нарочитым ужасом она выхватила у замершей от испуга рыжей девочки кусочек синего бархата. – Это же никуда не годится! Нить перетянута, рисунок поплыл… У тебя что, копыта вместо рук? Или ты слепая? А ты, Эмили, куда смотрела? – обратилась она к растерянной девочке с белёсыми косичками, жертве насмешек неведомой Присси. – Я тебя для чего назначила старшей? Чтобы ты ворон считала? Всё распороть и переделать! – она швырнула бархатный отрезок обратно на стол, и лицо её исказилось от странной смеси злобы и удовлетворения. – И никто! – голос Энни взлетел ещё выше, чем прежде, и от Оливии не укрылось, какое действие это оказало на учениц – все они вжали головы в плечи, будто хотели исчезнуть из поля зрения наставницы. – Повторяю: никто не перейдёт в старшую группу, пока не сдаст двадцать восемь образцов! И в Блэкпул летом никто не поедет, если я так скажу, поняли? Ты-то, Дикки Соммерс, уж точно никуда не поедешь, – с гаденькой улыбочкой пообещала она, не сводя взгляда с оцепеневшей от ужаса девочки. – Останешься здесь, со мной, на целое лето. Будем только ты да я – и вот уж мы повеселимся! И жаловаться, как ты это любишь, будет некому. Ты да я – вот это жизнь настанет, правда? – речь Энни всё ускорялась, а улыбка становилась всё шире, всё плотояднее – но вдруг она резко очнулась. Поправила на груди брошку, откашлялась и повернулась к Оливии с самым невинным выражением на разгорячённом лице: – Представляете, мисс Адамсон, что мне приходится терпеть?! Говоришь, говоришь – а всё без толку. Заботишься – а в ответ одни дерзости. Не представляю, что вырастет из этих упрямиц. Пойдёмте, я вас ещё кое с кем познакомлю. Пойдёмте-пойдёмте!

Покинув мастерскую, Энни вновь стала игривой и ласковой. Переход был столь внезапным, что Оливия не знала, куда глаза девать. Смотреть на Энни вовсе не хотелось, даже её прикосновения стали ей неприятны.

А та продолжала болтать как ни в чём не бывало:

– К мисс Чуточке заходить не будем. Там у неё совсем малявки, ничего интересного. И к мисс Лавендер тоже идти незачем, она жуткая задавака. К ней переходят девочки постарше, те, кто делает успехи. А тут у нас живут Три Слепые Мышки! – Энни остановилась напротив широкой двери и вновь хотела приобнять Оливию, но та наклонилась поправить ремешок на туфле.

Впрочем, этот ложный манёвр Энни только разозлил. Помрачнев, она без стука раскрыла дверь и бесцеремонно втащила за собой Оливию, схватив её за руку повыше локтя.

Три девушки повернули головы в их сторону. Их лица выражали не более чем вежливый интерес, а чуткие пальцы тем временем продолжали свою кропотливую работу. Словно мойры, терпеливые прядильщицы людских судеб, бледные девы прилежно трудились, и иглы сновали в воздухе, точно клинки в невидимой битве.

– Это балдахины для Викторий, – хвастливо пояснила Энни. – Бекки, Дороти и Луиза вышивают их уже целую вечность, – и она закатила глаза, после чего, дурачась, как испорченный ребёнок, показала всем троим длинный розовый язык. – Паром через пролив отходит в пятницу, девочки. Если вдруг кто забыл.

– Мы помним, Энни, спасибо, – невозмутимо откликнулась одна из троицы, на вид самая старшая. – Ни к чему всё время повторять. Мы ещё ни разу не задержали отправку груза, так что незачем нас подгонять. Кто это с тобой?

– Это мисс Адамсон, моя новая подруга! – Энни улучила момент и снова приклеилась к Оливии, прижавшись к ней боком и цепко обняв за талию. – Мы с ней будто две сестрички, так мы похожи. Даже мисс Эппл сказала, что нас с пяти шагов не различишь! Жаль, что вы не можете нас увидеть, – посетовала она и заговорщически подмигнула Оливии.

Одна из вышивальщиц, хрупкая и очень миловидная девушка с кожей молочной белизны, потянула носом, ни на миг не переставая орудовать иглой. – Терпентин, льняное масло, рыбий клей… Мисс Адамсон, вы художница?

– О нет, что вы! Я понемногу учусь смешивать краски и работать с холстом, но пока не делаю никаких особенных успехов.

– Ещё лавандовое мыло… И апельсиновая цедра… И гарь. Подземка?..

Оливия совершенно искренне изумилась:

– Знаете, я первый раз вижу кого-то с таким чувствительным обонянием. Я и правда добиралась до Сент-Леонардса подземкой, а за завтраком ела апельсины.

– Да уж! – Энни ревниво перехватила инициативу. – Дороти у нас просто диковинка. Её на ярмарках можно показывать, вместо бородатой женщины и двухголового телёнка. Пойдёмте же, мисс Адамсон! Наша Дороти очень любит привлекать к себе внимание, – громким шёпотом сообщила она, когда они оказались в коридоре. – Я бы на вашем месте ей в этом не потакала. А вы ведь нарисуете мой портрет, правда? Раз уж вы умеете. Только больше никого здесь не рисуйте, хорошо? Только меня!

Оливия не нашлась, что ответить. К этому моменту её настигла такая усталость, что она еле ноги передвигала. Потрясение из-за пропажи Филиппа и отказ инспектора принять её просьбу о помощи всерьёз. Эта злополучная встреча с отцом и его женой, их равнодушие к судьбе брата и облегчение от её ухода, которое они даже не сумели скрыть. Экзамен на пригодность, который ей устроила мисс Эппл, её строгость и холодное ехидство. Пепелище на месте флигеля. И назойливая, полубезумная, ревнивая Энни Мэддокс, одновременно похожая и на шкатулку с секретом и на бомбу замедленного действия.

Будто услышав эти мысли, Энни вдруг повернулась к ней, заставив остановиться. Её указательный палец прижался к щеке и начал поглаживать шрам – сперва медленно, затем всё быстрее и быстрее.

– Я знаю, с кем ссорился мистер Адамсон перед тем, как ушёл из Сент-Леонардса. Я их слышала. Я знаю, о чём они говорили. И знаю, что с мистером Адамсоном случилось потом.

Она внимательно наблюдала за Оливией. «Словно кошка караулит мышь. Дёрнешь усиком – угодишь в когтистые лапы», – пришло той на ум, и сердце забилось быстрее, и по спине вновь пробежал липкий холодок. Теперь, после слов Энни о Томасе, она пугала Оливию гораздо сильнее, чем маленький Энди Купер.

А та продолжала, искоса на неё глядя:

– Это мой секрет, понимаете, мисс Адамсон? Я его берегу. Я могу поделиться им только с тем, кто будет мне другом. Кто будет всегда на моей стороне. Как мисс Эппл. Понимаете? Вот она удивится, если узнает, зачем вы на самом деле сюда приехали! – девушка захихикала, прикрывая зубы ладошкой, но во взгляде её по-прежнему чувствовалась угроза. – Мисс Эппл очень не любит, когда ей лгут. Всегда так расстраивается. Жаль будет, если вам откажут от места, – и она с притворным огорчением поцокала языком.

– Мне бы очень этого не хотелось, Энни. Может быть… Может быть, мы оставим это между нами? У друзей ведь бывают секреты от других, верно? – Оливии было невыносимо стыдно и тошно, но выхода не было, и она положила руку на щуплые плечики Энни, притянула её к себе, ободряюще улыбнулась – и даже эта скупая принуждённая ласка, идущая от разума, а не от сердца, произвела на шантажистку чудодейственный эффект.

– О да, мисс Адамсон, да! – Энни расцвела, глаза её засияли от удовольствия. – Конечно! У нас будет много-много секретов! Мы ведь теперь лучшие подруги. Я буду приходить к вам в комнату по вечерам, после того как погасят лампы в коридорах. Мы будем валяться на кровати, пить какао, грызть печенье и шептаться обо всём на свете до самого утра! Это будет чудесно, правда?

От перспективы шептаться с Энни до утра Оливия внутренне содрогнулась, но быстро справилась с чувствами и поспешила заверить ту, что ждёт не дождётся вечера, а есть печенье в кровати – вообще её любимое занятие.

– А теперь скажи, Энни, с кем ссорился мистер Адамсон перед отъездом? Ты ведь не выдумала это?

– О нет, мисс Адамсон, что вы! – Энни поняла, что теперь-то новенькая на крючке, и от предвкушения у неё сладко заныло в животе, совсем как тогда, когда всласть пороешься в чужих вещах, или добавишь в коллекцию новый секрет, или украдёшь ключ из связки, чтобы беспрепятственно входить, куда захочется. – Я никогда не выдумываю. Мистер Адамсон ссорился с Вонючкой Энди. А вот что с ним случилось после этого, я расскажу вам вечером, когда все улягутся спать. А вы будете рисовать меня в шляпе или без? И какое платье мне лучше надеть: розовое или красное? А может, жёлтое? У меня знаете сколько платьев! – похвасталась она и принялась детально описывать каждое, вновь повиснув на Оливии и лучась восторгом от обретения новой подруги.

Никаких возражений Энни просто не слушала. Оливия отчаялась ей объяснить: что у неё нет ни холста, ни красок, что она не умеет изображать людей, что это под силу только настоящему, опытному художнику – но все её старания разбивались о непроходимую уверенность Энни, что самое меньшее через неделю она будет любоваться собственным портретом, на котором предстанет перед всеми писаной красавицей. И пытка эта длилась бы ещё бог знает сколько, если бы в коридоре не появилась мисс Гриммет в белоснежном переднике и с ворохом бархатных обрезков в руках, после чего Энни поспешно убежала.

– А мисс Эппл-то вас заждалась, – с укоризной заметила мисс Гриммет, проходя мимо. – И лучше б вам, дорогуша, поспешить, а то она сегодня не в духе, а вы человек у нас новый… Вам неприятности ни к чему, верно ж? А с Энни, мой вам совет, близко знаться не стоит. Ни к чему это вам, уж поверьте, милочка, на слово. Только, чур, я вам этого не говорила, – и гувернантка подмигнула растерянной Оливии, а потом отправилась дальше, фальшиво напевая себе под нос лёгкий мотивчик.

***

Мерное и чем-то очень знакомое тарахтение, словно пуговицы или крупные бусины перекатываются в кузове игрушечной машинки – вот что напомнили Оливии звуки в кабинете мисс Эппл. Она с недоумением оглядела комнату, но источник шума не обнаружила.

– Ваше рабочее место здесь, – директриса указала ей на маленький стол, стоящий в углу. – В первую очередь изучите личные дела детей, затем попечителей, а после приступайте к письмам для комитета. Образец у вас перед глазами. Постарайтесь использовать разные обороты, чтобы письма не казались одинаковыми. Надеюсь, это вам по силам?

Пишущая машинка, папки с чёрными тесёмками и пыльный стакан с карандашами. Стол, такой маленький и шаткий, будто его приволокли со свалки ненужных вещей, а стул и того хуже, но более всего Оливию пугала машинка. Модель была совсем другая, не та, что в пансионе, и это могло приблизить её позорное разоблачение.

– Они ушли? Монахини? – Оливия послушно принялась просматривать личные дела, внимательно вглядываясь в каждую фотографию.

– Ушли, но обязательно вернутся. Конечно, если не произойдёт чудо, на которое мы все уповаем.

– Что же им нужно?

– А вы не поняли? Им нужен Сент-Леонардс. Несколько приютов сестёр Благодати пострадали при наводнении, вот они и рыщут в поисках нового места. И не только они. Общество Патриджа тоже недавно потеряло одно из помещений. Теперь и те, и другие вьются вокруг, как стервятники, и подкупом и уговорами пытаются склонить комитет к объединению с нами. И что тогда будет с нашими детьми, одному богу известно!

В голосе директрисы звучала такая горечь, что Оливия, которая и правда пока ничего толком не понимала, вежливо поинтересовалась:

– Но, мисс Эппл… Может быть, всё не так уж плохо? Если приюты объединятся, тогда вы сможете помочь большему количеству детей. Не… – она заглянула на последнюю страницу альбома: – …не тридцати шести, а, например, ста тридцати шести. Больше пожертвований, больше счастливых судеб.

Уже заканчивая фразу, Оливия поняла, что рассуждать об этом было крайне опрометчиво с её стороны. Глаза мисс Эппл опасно блеснули за стёклами очков, и директриса всем телом развернулась к её столу. Пиджак из такого же плотного серого сукна, что и курточки воспитанников, сейчас в лучах послеполуденного солнца казался блестящими доспехами, и седые волосы, уложенные в пучок, серебрились, точно шлем на голове рыцаря.

– Ну, надо же, мисс Адамсон! – восхитилась директриса. – Вы всего как пару часов секретарь приюта, а уже во всём разобрались! Мы тут голову ломаем, как сохранить наших детей и не допустить объединения, а вы уже всё придумали. И как мы раньше без вас обходились?! – Ироничная улыбка резко исчезла, и она устало покачала головой: – Вы думаете, я не хотела бы подарить шанс на счастливое будущее ещё сотне-другой малышей? Вот только я предпочитаю делать то, что мне по силам. Конкретные действия вместо умозрительных абстракций. Всеобщее благо недостижимо, надеюсь, это для вас не секрет? А вот обеспеченное будущее для моих тридцати шести воспитанников – это уже данность, а не абстракция.

Наш приют существует не на пожертвования, мисс Адамсон. Мы сами зарабатываем себе на пропитание, своим собственным трудом. Единственная милость, которую нам оказывает Совет попечителей – это долгосрочная аренда здания, которое, между прочим, мы восстановили на собственные средства. И если вы думаете, что объединение затевают для блага детей, то выбросьте эту мысль из головы сейчас же! – разгорячившаяся мисс Эппл махнула рукой, едва не опрокинув со стола гипсовый бюст адмирала Нельсона.

– Но зачем же тогда?.. Для чего всё это? Я правда не понимаю, мисс Эппл, – призналась Оливия, одновременно пытаясь разобраться в словах директрисы и прислушиваясь к тонкому писку, который доносился из-под шкафа.

«Интересно, боится ли мисс Эппл мышей? Или это всё-таки крысы, которых в Сент-Леонардсе якобы нет?» Крыс Оливия и сама недолюбливала, поэтому инстинктивно поджала ноги и на всякий случай поискала глазами предмет поувесистей.

– Всё очень просто, мисс Адамсон, – мисс Эппл сбавила тон и поправила воротничок блузки. – Формально здание Сент-Леонардса принадлежит сэру Джеймсу Фитцгеверетту, главному попечителю приюта. Однако по условиям завещания его почившего отца, известного своими подвигами на ниве благотворительности, сэр Джеймс не имеет права продать дом для частного владения. Только для последующей передачи детскому приюту или школе-интернату, или же оформить его в долгосрочную аренду вышеупомянутым институциям. Но, так как сэр Джеймс баллотируется в парламент, ему нужны наличные средства, и вот тут и открывается простор для спекуляций. Повторюсь, на самом деле всё очень просто. Сёстры Благодати готовы предоставить сэру Джеймсу материальную поддержку для его предвыборной кампании. В обмен они рассчитывают на передачу Сент-Леонардса их ордену. Одна сторона получает деньги и рычаги влияния, вторая – отремонтированное здание. Как видите, сделка весьма выгодная.

– А как же вы? И дети? – ужаснулась Оливия.

– Персонал всего лишь потеряет свои места, а дети… Мальчиков включат в программу детской эмиграции и отправят в доминионы, девочек оставят под надзором монахинь. Вы всё ещё не видите ничего страшного в грядущем объединении, мисс Адамсон?

Этот вопрос не требовал ответа, и Оливия промолчала. Мисс Эппл тоже растеряла всю воинственность. Пытаясь осмыслить услышанное и сообразить, есть ли тут связь с исчезновением Филиппа, Оливия машинально продолжала листать личные дела детей, стараясь не обращать внимания на тонкий писк, доносившийся из-под шкафа.

– Лиззи Браун. Вдумчива. Обстоятельна. Рассудительна не по годам, – прочитала она надпись под фотографией вялой белобрысой девочки. – Что значит обстоятельна, мисс Эппл?

– То и значит, – директриса всё ещё пребывала в задумчивости, а потому ответила Оливии без прежнего ехидства. – Медлительна, как улитка, попросту говоря. И туго соображает. Зато прекрасная швея и обладает чистым слухом и редким регистром голоса. Жаль, что малышка патологически застенчива и не может исторгнуть из себя и звука при посторонних, даром что поёт, будто ангел. Но мы не оставляем надежду, что она отыщет себе занятие по душе.

– А Мисси Уэст? Показывает блестящие результаты в скорости и физической подготовке?

– С Мисси никто не может справиться, если предстоит вымыть ей уши или влить в неё ложку рыбьего жира. А ещё девочка обладает феноменальной физической силой. Она мечтает о поступлении в колледж Роды Энсти в Бирмингеме. Обучившись на деньги приюта, она сможет вернуться в Сент-Леонардс преподавательницей силовой гимнастики.

– Богатая фантазия и яркий внутренний мир? Это о Присси Безивуд.

– Я знаю, о ком это, мисс Адамсон. Характеристики детям писала я. Присси врёт напропалую. Такой маленькой лгуньи ещё свет не видывал. Зато у девочки явные способности к точным наукам и рисованию. Она собирается стать археологом и поехать в Египет на раскопки древних цивилизаций.

– Тяга к исследованию новых мест. Джимми Роустон. Позвольте, я сама, – попросила Оливия. – Склонность к побегам? Я угадала?

Мисс Эппл не ответила ей, она так и продолжала сидеть вполоборота, глядя в окно и никак не реагируя на писк, который слышался уже не приглушённо, а вполне явственно.

– Первое, что делают с девочками, которые попадают к сёстрам Благодати – остригают им волосы, – медленно произнесла она. – Получается такая короткая шапочка, – и директриса провела рукой возле уха. – А во избежание заражения вшами волосы детям моют карболовым мылом. Вы когда-нибудь мыли голову карболовым мылом, мисс Адамсон? Попробуйте как-нибудь на досуге и не забудьте поделиться впечатлениями. А программа детской эмиграции? Вы знали, что те, кого увозят в колонии, навсегда теряют связь с родными? И никто не знает об их дальнейшей судьбе? Они не возвращаются, мисс Адамсон. Никогда. Их перемалывает бездушная система в своих жерновах, а бородатые умники потом строчат бравые отчёты в Совет графства и хлопают друг друга по плечу. Младший брат нашей мисс Гриммет сгинул таким образом много лет назад, а сколько ещё таких загубленных судеб? Сотни, тысячи? Может быть, всё не так уж плохо, мисс Эппл? – директриса тонким голоском передразнила собеседницу, и в этой беспомощной пародии не было злобы, лишь неприкрытая горечь, а потому Оливию это не задело.

– Но неужели нет никого, кто бы вам помог в этой ситуации?

– Кто, например? Святой Леонард явится к сэру Джеймсу во сне и сделает ему внушение? Или воскресным утром мы найдём на пороге корзинку, полную пятифунтовых билетов? – к мисс Эппл потихоньку возвращалось прежнее ехидство. – Думаете, мы не сражались за Сент-Леонардс? Думаете, мы не пытались его отстоять? Хвала Господу, далеко не все попечители в комитете одобряют сэра Джеймса. У нас есть сторонники, и они поддержат нас на голосовании. Мы ещё посражаемся, вот увидите! Тем более что Он, – и она указала остреньким подбородком наверх, к потолку, – на нашей стороне.

– Но ведь теперь сражение окончено? Ну, раз монахини пришли сегодня и вели себя так, будто всё уже решено.

– Чепуха. Сражение не заканчивается до тех пор, пока не победишь. Это так же ясно, как то, что вы тянете время, чтобы не садиться за машинку. Мистер Адамсон смотрел на неё с таким же замешательством. Вы что, вообще не умеете печатать?

– Совсем чуть-чуть, – призналась Оливия, порозовев. – Но я быстро учусь!

– Это я уже слышала, – ворчливо заметила мисс Эппл. – Да-да, входите! – ответила она на стук, и тотчас прежняя властность вернулась к ней. – Что вам, мистер Бодкин? Ах, да, как же я могла забыть! – помогая себе тростью, директриса проворно выбралась из-за стола.

– Номер де… Мистер Альберт Кроу прибыл, мисс Эппл. Вполне достойный молодой человек и большой специалист по уничтожению мясных пирогов, – отрекомендовал нового воспитанника мистер Бодкин и сделал шаг в сторону.

На пороге кабинета появился некто маленький, вихрастый и заплаканный до икоты. Вздрагивая и кутаясь в байковое пальтишко не по размеру, мальчик смотрел на всех исподлобья, но было видно, что худшее позади и мясные пироги сделали своё дело.

– Ступайте, мистер Бодкин. Дальше мы справимся сами, – распорядилась мисс Эппл, вынимая из кармана носовой платок. – Давай-ка, вот так… – приговаривала она, вытирая ребёнку чумазую рожицу и приглаживая торчащие вихры. – Не годится быть замарашкой, ты ведь уже совсем большой. Пойдём-ка, я тебя кое-кому представлю. Вы тоже, мисс Адамсон, – бросила она Оливии. – Убедитесь, что я права, и в Сент-Леонардсе нет ни мышей, ни, боже упаси, крыс. А то сплошная умора глядеть, как вы озираетесь.

Усмехнувшись, директриса потянула за дверцу конторского шкафа, и писк и низкий вибрирующий звук усилились – на самом дне, в большой коробке с обрезками ткани, обреталось кошачье семейство. Полосатая мать дымчатого окраса флегматично отнеслась к вторжению, только сверкнула зелёными глазищами и протяжно зевнула, обнажив ребристое небо. Возле её живота копошились четверо пищащих комков – трое таких же дымчато-полосатых, в мать, и один серебристый, покрупнее остальных, похожий на клубочек дорогих мохеровых ниток.

– Это приёмыш, – пояснила мисс Эппл, видя, что один из котят заинтересовал Оливию больше прочих. – Страшно породистый, но с дефектными лапками. Его бы утопили, если б мисс Гриммет, добрая душа, не выкупила беднягу за два шиллинга. А это наша Табби! Она самый искусный охотник во всём Лондоне, так что слышать о мышах в Сент-Леонардсе для неё просто оскорбительно. Можешь её погладить, Берти, не бойся! Табита очень добрая, вот увидишь, и она споёт тебе песенку.

Когда мальчик опустился на коленки и с восторгом принялся легонько поглаживать мягкую шёрстку, она задумчиво протянула:

– Ну разве не странно, мисс Адамсон? В отличие от человеческих детёнышей, кошачьи всегда и у всех вызывают умиление. Люди, чьё сердце глухо к нуждам тысяч бездомных детей, готовы залиться слезами, увидев в канаве блохастого котёнка. Одна из странностей нашего мира, вы не находите? И я ума не приложу, как обернуть её нам на пользу… – и мисс Эппл, искренне полагавшая, что из всего на свете можно извлечь пользу, если хорошенько подумать, машинально погладила вихрастый затылок Берти тем же движением, каким мальчик гладил мурчавшую кошку.

Оливия вдруг резко выпрямилась, ударившись темечком о верхнюю полку шкафа, но даже не ощутила боли.

– Кошачий альманах! – выпалила она. – Альбомы с историями о котятах Сент-Леонардса! С рисунками в духе Уэйна[10], и в бархатных переплётах. И пусть каждый член комитета выберет подопечного, а потом, когда котята подрастут, они смогут забрать их себе. Сколько там человек, мисс Эппл?

– Вообще-то, их четверо. Это вместе с лордом Фитцгевереттом, но, думаю, он обойдётся. Табита нам не простит, если мы отдадим её пушистое дитя этому негодяю. – Мисс Эппл смерила Оливию оценивающим взглядом, после чего задорно рассмеялась: – А вы с братом оба с фантазией, как я посмотрю, да, мисс Адамсон? Что ж, истории уже известны случаи, когда кошки помогли выиграть битву[11]. Так почему бы и нам не попробовать? Идея-то превосходная. На самой поверхности, но так всегда и бывает. Однажды это случилось и со мной, так что я точно знаю – лучшие идеи не прячутся, а преспокойно ждут, когда тот, кому они предназначены, откроет им своё сердце. Отправляйтесь-ка за вещами, мисс Адамсон, а по пути купите четыре альбома в самых роскошных переплётах с тиснением. Энни и мисс Лавендер помогут с рисунками. И не стойте столбом, ради бога! Пошевеливайтесь, а то мы и до утра не управимся. Поживей, мисс Адамсон, поживей!

Глава десятая, в которой Оливия навеки лишается способности испытывать умиление при виде котят, а мистер Бодкин находит оружие в своей борьбе за место директора и становится невольным виновником последующей за этим трагедии

Успело стемнеть, и сквозь облака проступила ослепительно-золотая луна, когда Оливия вышла из такси у ворот Сент-Леонардса, держа в руках саквояж с вещами и увесистый свёрток с альбомами. У парадного входа горел высокий кованый фонарь, и окна приюта в вечерней туманной мгле светились ласково, безмятежно, будто и не нависла над ним и его обитателями неотвратимая угроза.

Она прошла чуть вперёд и остановилась на гравийной дорожке, вдыхая запахи близкой речной воды и всматриваясь в сумеречный сад. Сейчас, залитое лунным светом, место пожара выглядело жутковато, как и единственная уцелевшая стена с дверным проёмом посередине. При виде неё в голову сами собой приходили мысли о призраках и вратах в иные миры. Наполовину обгоревшее дерево довершало картину: его обугленные ветви сплетались в клубок, который отчётливо походил на ворона с длинным клювом.

– Ну, хоть эта вернулась, – заметила кухарка, выглядывая из окна кухни. – Как она вам, мисс Данбар? Польза-то приюту будет от неё, как думаете?

– Мисс Эппл вроде довольна. Хотя не всё ли равно, миссис Мейси? – вяло отозвалась та. – Скоро тут всё пойдёт кувырком.

– Чего-то вы совсем расклеились, – кухарка проницательно взглянула на подругу и придвинула ей корзиночку с печеньем. – Это всё ваши туфли ужасные виноваты. В «Дамском вестнике» писали, что тесная обувь…

– Ах, миссис Мейси, не говорите глупостей! Нас объединяют, неужели вы не понимаете? Мы проиграли!

– А голосование? Мисс Эппл же сказала, что если мы все проголосуем против, то…

– Нас отдают Обществу Патриджа, миссис Мейси! Всё уже решено. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Теперь нам не выкрутиться, как бы мисс Эппл ни старалась подольститься к комитету. И голосование, и завтрашний обед, и эти нелепые альбомы с котятами – всё это зря, неужели вы не понимаете?..

– И ничего не зря, – младшая гувернантка неслышно вошла в кухню и встала на пороге с хмурым видом. – Что вы раньше времени тоску-то наводите? Я от вас, мисс Данбар, вообще такого не ждала. А вы, миссис Мейси? Вам не стыдно? Забыли уже, как мисс Эппл пришла нам на помощь в трудный час? А вот я не забыла! Где бы мы были, если б не она? Думаете, кто-то из нас нашёл бы тёплое местечко после всего, что случилось на Вестери-роуд?

– Мисс Гриммет в чём-то права, Хильда, – согласно закивала кухарка. – Сама подумай, мы бы тогда без мисс Эппл совсем пропали. Все знали, что те письма писали мы. А уж то, что потом случилось…

– Хватит уже об этом! – прошипела мисс Данбар, озираясь. – Сколько можно вспоминать? Чего доброго, Энни услышит!

– Не услышит, милочка, ей сегодня не до того. Пятый раз в уборной запирается, – младшая гувернантка по-простецки хохотнула, но выражение её глаз оставалось серьёзным.

Она переглянулась с кухаркой поверх головы мисс Данбар, и на лицах обеих женщин застыла озабоченность.

Отодвинув чашку с недопитым чаем, миссис Мейси вновь подошла к узкому кухонному оконцу:

– А эта всё стоит, высматривает чего-то. Девица-то, я смотрю, из любопытных. А нет, вроде идёт… Но до чего на мистера Адамсона похожа, прям жуть берёт!

Хлопнула парадная дверь, заскрипели ступеньки, а мисс Данбар всё продолжала сидеть, ссутулившись и апатично помешивая ложечкой давно остывший чай, хотя показать новенькой её комнату и выдать постельное бельё относилось к её прямым обязанностям. Мисс Гриммет переглянулась с кухаркой, а затем, сладко потянувшись, предложила так некстати раскисшей мисс Данбар:

– Давайте-ка, дорогуша, я сама ею займусь. Вы явно сегодня не в силах по лестницам прыгать. Лодыжки-то у вас, я смотрю, вспухли, как клёцки в супе, и щёки вон огнём горят. Вам бы, хорошая моя, порошки принять да лечь пораньше. И вообще, не мешало бы чуточку себя поберечь, – посоветовала она вскользь, уже без прежней душевности, и вновь переглянулась с кухаркой.

***

В швейной мастерской Оливия застала только высокую темноволосую девушку, так низко склонившуюся над столом, что короткие пряди касались поверхности.

– Прошу прощения, мисс Лавендер, что заставила ждать. Боюсь, мы слишком увлеклись беседой с мисс Гриммет, пока я разбирала вещи. Где мне сесть? Мы будем ждать Энни или сразу приступим?

– Неудивительно. Чуточка кого угодно до смерти заболтает, – проворчала Эвелин Лавендер, не поднимая головы от рабочего стола, на котором были установлены миниатюрные тиски. – Дайте мне ещё минуту. И ради бога, не трясите стол!

Орудуя то пинцетом, то щипчиками, она что-то мастерила из золочёной проволоки, вполголоса чертыхаясь. Пахло столярным клеем, табаком и олифой, и повсюду лежали кукольные безголовые тельца, гипсовые формочки, катушки проволоки, кусачки и ещё множество предметов, чьё назначение пока оставалось для Оливии загадкой. Из открытого окна сквозило, и горело полдюжины круглых настольных ламп без абажуров, отчего помещение больше напоминало производственный цех, чем скромную швейную.

– Энни не придёт, – наконец, девушка откинулась на спинку стула и отложила инструменты в сторону. Будто у часовщика, с тонкого кожаного ремешка, опоясывающего её лоб, свисало увеличительное стёклышко. – Так уж вышло, что за чаем её угостили инжирным сиропом, – с нескрываемым весельем сообщила она, разглядывая Оливию. – Да вы присаживайтесь, мисс Адамсон. Возьмите вон тот стул, он удобнее. И можете называть меня Нелл, – предложила она, убирая ремешок с увеличительным стеклом в ящик стола.

– В таком случае просто Оливия, Нелл. Даже не знаю, стоит ли спрашивать, кто угостил Энни сиропом? – Оливия подстроилась под шутливый тон собеседницы, но ту это не обмануло.

– Если что, я не имею к этому отношения, – прекратив рыться в сумочке, она резко вскинула руки в протестующем жесте. – Просто, чтоб ты знала. И хотя мне известно, кто это сделал, выдавать чужой секрет я не стану.

Опять секреты, подумала Оливия. Судя по всему, Сент-Леонардс напичкан секретами, как слойки миссис Мейси корицей.

– Наша Крошка Цахес всем успела насолить, и вот пришёл её черёд, – промурлыкала Нелл, ловко сворачивая из полупрозрачной бумаги две папироски.

Одну она вставила в изящный костяной мундштук, вторую попросту передала Оливии, поманив за собой. Девушки встали у открытого окна. Заплясал огонёк зажигалки, тонко затрещала папиросная бумага, и по мастерской поплыл терпкий смолистый дымок. В буйном воображении Оливии тут же возник одноногий моряк с попугаем на плече, и захлопали на шквальном ветру паруса пиратской шхуны.

– Что поделаешь, я на мели. Какие времена, такой и табачок, – слегка обиженно пожала Нелл плечами, когда Оливия закашлялась после первой затяжки. – Лучше скажи, это правда, что вы с Энни кузины, и она убедила Эппл, чтобы тебя взяли вместо Филиппа?

– Энни так сказала?! – Оливия вновь поперхнулась, теперь уже от возмущения.

– А про то, что ты известная художница и уговорила Энни позировать для выставки, тоже враньё?

– Беззастенчивое, – подтвердила Оливия. – Я посещала занятия в Художественной школе Вуда, не более того.

– Так я и думала, – Нелл удовлетворённо хмыкнула. – Не бери в голову, наша Энни ещё и не то может выдумать. Она же безумна, как Шляпник! Единственный выход – держаться от неё подальше.

Уже второй человек в Сент-Леонардсе предостерегал Оливию насчёт Энни Мэддокс, и, хотя особенно приветливой Эвелин Лавендер не казалась, она решила воспользоваться её словоохотливостью.

– Что ещё мне нужно знать о сотрудниках? Надеюсь, у остальных с головой всё в порядке? – Оливия попыталась подладиться под грубоватый тон собеседницы, но тут же пожалела об этом – Нелл дёрнулась, словно от пощёчины, и глаза её заблестели.

Однако она быстро справилась с собой и продолжила в той же грубоватой манере, так не вязавшейся с её утончённой внешностью:

– О, остальные в порядке. Не без странностей, конечно, но ничего такого. Бодкин похож на раскормленного голубя, страшно занудлив и метит на место мисс Эппл, но добр к детям. Данбар, хоть и выглядит, как боевой корабль, на самом деле тоже добрейшая душа, хотя и вбила себе в голову, что должна всех поучать и служить примером стойкости. Миссис Мейси любит посплетничать, Чуточка бывает утомительной, но она тоже ничего, с ней можно договориться.

– А доктор Гиллеспи?

– А чёрт его разберёт, – Нелл пожала плечами, смяла окурок в банке из-под мясных консервов и, забрав папиросу Оливии, к которой та больше не притронулась, вставила её в мундштук. – Странноватый тип, но вроде безобидный. В чужие дела не суётся, и на том спасибо.

– Это все? Или есть ещё кто-то?

– Был. Томас, приютский садовник, плотник и мастер на все руки. Но с ним случилось несчастье.

– Энни говорила, что он был плохим человеком. Но верить Энни на слово, я так понимаю, не стоит?

– Правильно понимаешь, – с нажимом подтвердила Лавендер. – Энни абсолютно нельзя верить, ни в чём и никогда. У неё все плохие, кто не позволяет ей тиранить остальных. Томас не позволял. Вечно ругался с ней по поводу девочек, которых она лупит портновской линейкой. Угрожал, что пожалуется мисс Эппл, и жаловался, хотя такое у нас не принято, конечно. Но он близко к сердцу всё принимал и если видел кого-то из детей заплаканным, то всегда вспыхивал, будто… – Нелл осеклась, торопливо затянулась и притушила второй окурок. Перед тем, как опустить окно, она опасливо оглядела сад, утопающий в лунном свете. – Достаточно сплетен, – строго заключила она. – Давай приниматься за работу.

***

Вооружившись угольными карандашами и взяв за образец томик Беатрис Поттер с чудесными иллюстрациями на мелованной бумаге, девушки быстро сделали наброски сценок и сразу приободрились. Однако в дальнейшем их ждали неприятные сюрпризы.

Бумага в альбомах оказалась не той плотности, чтобы работать с ней в акварельной технике, и Оливии пришлось долго выслушивать ворчание Нелл за то, что она поверила торговцу на слово. Бархатные переплёты, так заманчиво выглядевшие в лавке, оказались истрёпанными на уголках, и пришлось плющить проволоку и ставить на них медные заклёпки. Количество листов тоже оказалось чересчур велико, и альбомы пришлось в спешке переплетать, иначе возня с ними грозила затянуться до самого утра. Прозвучал гонг, и из коридора донеслись голоса и торопливые шаги спешащих на ужин детей, а основная работа даже не началась.

– Чёрт возьми, Оливия! – в сердцах воскликнула Нелл, нанеся акварель на пробный образец. – Да они сохнуть будут только два дня! Ну, кто тебя тянул за язык? Тебе обязательно было лезть к Эппл с этой кошачьей затеей? Как будто мне других забот мало.

– В тот момент мне показалось это неплохой идеей, чтобы привлечь сомневающихся членов комитета на нашу сторону, – слегка виновато пояснила Оливия. – И мисс Эппл так воодушевилась… Я и подумать не могла, что она захочет получить альбомы к утру.

– С ней всегда так. Эппл готова и чёрта заставить часовню построить, если это понадобится для нужд Сент-Леонардса, – проворчала Нелл и рывком водрузила на стол большой ящик. – Ты уж будь другом, в следующий раз, когда тебя осенит очередная гениальная идея, хотя бы высказывай её утром, а не на ночь глядя.

В мастерскую заглянула кудрявая головка.

– Мисс Эппл прислала вам сэндвичи и какао. – Девочка лет двенадцати занесла поднос и прошептала, опасливо косясь на Оливию: – А Энни к ужину так и не спустилась, мисс Лавендер, представляете? Мисс Данбар к ней заглянула с чашкой чая, так она на неё накричала, а сама бледнющая, аж с зеленцой, как мисс Чуточка говорит. И злющая, как сто гадюк!

– Эппл никто не разболтает? – тихо спросила Нелл, принимая поднос.

– Нет, что вы, мисс! Малявки ничего не знают, а из наших никто Дикки не выдаст.

Кудрявая девочка убежала, бросив напоследок любопытный взгляд на Оливию, а Нелл, порывшись в ящике, вытащила большую жестяную коробку «Крайолы».

– Вот что нас спасёт! – ликующе провозгласила она и торопливо принялась за сэндвичи, поглядывая на часы. – Получится мягкий рисунок с растушёвкой, именно то, что нам нужно.

Она оказалась права. Работа спорилась, и к одиннадцати два альбома из четырёх были готовы. Котята в чепчиках, котелках и шляпках; котята в милых фартучках с оборками, полосатых штанишках с подтяжками и кружевных платьицах. На рыбалке, на чаепитии, на кухне и в саду на фоне маков и анютиных глазок. Игривые и задумчивые, шаловливые и меланхоличные – каждой нарисованной мордашке девушки старались придать индивидуальность и викторианское очарование.

Когда осталось ещё два альбома, и Оливия уже точно знала, что её сердце навсегда утратило способность умиляться котятам, Нелл внезапно обратилась к ней с просьбой:

– Как думаешь, если я отлучусь ненадолго, тебе сильно захочется рассказать об этом мисс Эппл? Буквально на пару часов, но я не хочу, чтобы она была в курсе моей отлучки. У нас тут с этим строго.

Оливия пожала плечами.

– Не имею привычки ябедничать, если ты об этом. Иди, конечно.

– О, ты просто ангел! – Нелл, взглянув на часики, принялась торопливо заворачивать в салфетку оставшиеся сэндвичи. – Я закончу свой альбом, когда вернусь, так что можешь просто всё бросить и погасить свет. Утром Эппл получит их в лучшем виде, не волнуйся.

Она подхватила сумочку, накинула пальто, пристроила под мышку пакет, в котором что-то глухо звякнуло, и тихо выскользнула из мастерской, а Оливия осталась наедине с бесчисленными котятами, набросками, восковыми карандашами и вновь охватившими её подозрениями, теперь уже насчёт грубовато-дружелюбной наставницы старшей группы, чей изящный аристократичный облик портили только пристрастие к дешёвому табаку и нежно-лимонные синяки на тонких запястьях.

Если бы Оливия знала, что Эвелин Лавендер унесла из кабинета доктора Гиллеспи, то её подозрения усилились бы стократно. Но это стало известно гораздо позже.

***

Хлеб всего лишь утоляет голод, свет же рассеивает тьму. Повторяя запавшие ей в душу слова, вычитанные в одной толстой книге, Энни взяла в кладовой свечу и картонку со спичками, даже не заглянув в корзинку со слойками и сэндвичами, оставленными для неё сердобольной миссис Мейси.

Болезненные спазмы утихли, и пустота в желудке возвестила о себе слабым урчанием, но терзавший Энни голод был другого свойства, не телесного, и, чтобы избавиться от этого изматывающего чувства, она собиралась прибегнуть к привычному средству.

Мистер Бодкин тоже предпочитал надёжные, испытанные методы, а потому не далее как час назад он воспользовался своим умением придавать хоть стальной, хоть медной проволоке любую требуемую форму. Мастерство это он освоил после отставки из флота, и, хотя вспоминать о тех временах не любил, оно не единожды его выручало. Вот и на этот раз, дождавшись, когда директриса, стуча старушечьей клюкой, уберётся из своей приёмной, мистер Бодкин сумел, наконец, вскрыть неприметный ящичек в её бюро, который был столь хитро запрятан, что только многолетний опыт смог подсказать ему, где находится тайник.

За свою проницательность он был сполна вознаграждён. Среди обычной чепухи вроде личных писем (тоже, надо признать, весьма любопытных, и при этом довольно исчерпывающе объясняющих неприязнь мисс Эппл к сэру Джеймсу) и фотографий мистеру Бодкину посчастливилось отыскать недостающее звено в его борьбе за директорское кресло.

Пробежав глазами письмо, датированное июнем двадцать восьмого, он одобрительно хмыкнул и бережно опустил его в карман. Остальные письма, фотографии и прочие документы мистер Бодкин без колебаний аккуратно уложил в ящик в том же порядке, в каком и нашёл их. В конце концов, не та это была ситуация, чтобы нарушать собственный кодекс чести, к тому же тайник сполна удовлетворил его ожидания. Большего от него не требовалось.

Энни тоже знала толк в тайниках. Когда раздался вкрадчивый стук в дверь её комнаты, она как раз перебирала свои сокровища, а потому и не подумала открывать. Мистеру Бодкину пришлось возвращаться к себе, отчего его радость несколько померкла.

А Энни продолжила любоваться на предметы, разложенные рядком на гладком полу. В полутьме, освещённые мягким светом колеблющегося пламени свечи, они казались куда значительнее, чем днём. Тяжёлый грубый ключ с выгравированным на нём адресом «Вестери-роуд, 28»; тетрадь с формулами, таблицами и графиками, исписанная беглым неразборчивым почерком; пудреница с эмалевой крышечкой; стопка писем, перевязанная разлохматившейся на срезе ленточкой; книга с чёрно-белыми картинками, на которых тощего усатого джентльмена то погружали в ванну, полную воды, то привязывали к стулу и надевали ему на голову что-то вроде кастрюли с ниточками проводов. Были и новые приобретения: ещё одна книга, на этот раз некой Мэри Стоупс под названием «Супружеская жизнь», и ещё один ключ, на витом шнурке, ужасно таинственный на вид. Энни пока не знала, где находится дверь, которую он отпирает, но была уверена, что это ненадолго. Если имеется ключ, то есть и дверь, а остальное лишь дело времени и наблюдательности.

Все эти предметы скрывались от чужих глаз в хитроумно устроенных тайниках, и Энни относилась к ним как к оберегам, способным защитить её от людей, которым они некогда принадлежали. Кто-то копит деньги, кто-то собирает антиквариат, а она копила чужие тайны и была убеждена, что это ничем не хуже материальных ценностей, даже в чём-то более многообещающе. Человек, секрет которого ты знаешь, навсегда в твоей власти и никогда не сможет тебе навредить. От этой мысли ей стало тепло и спокойно, совсем как от подогретого вина, которое предпочитала в качестве лекарства от простуды и зимней хандры миссис Мейси.

Она бережно вернула экспонаты своей коллекции на привычные места, рассредоточенные по всей комнате. Ни один шпион, пожалуй, не смог бы устроить в таком маленьком помещении столько тайников, но Энни, которая провела бо́льшую часть своей жизни в лондонских приютах для сирот, обладала на этот счёт феноменальной изобретательностью. Тем не менее она вновь ощутила сосущую пустоту внутри. Поразмыслив с минуту, Энни вытащила из-под матраса плоскую картонную коробку и перенесла её на подоконник, а затем принялась терпеливо собирать из фанерных деталей своё надёжное убежище.

Воображаемый спектакль начинался всегда одинаково: половинка зажжённой свечи, ровно срезанная под прямым углом, устанавливалась в центр фанерного домика, сама же конструкция размещалась на низком подоконнике так, чтобы и фонарь за окном, этот безмолвный страж света среди тьмы, и дрожащий язычок свечного пламени отражались в маленьких зеркалах, закреплённых внутри.

В точно таком же, будто игрушечном, домике Энни когда-то жила с родителями. По вечерам отец музицировал или работал с бумагами, устроившись в кресле и водрузив ноги в домашних туфлях на низкую скамеечку, а они с матерью вышивали изящные вещицы, которыми украшали стены гостиной. Зимой в камине потрескивали дрова, и огонь отбрасывал янтарные блики на лицо матери, и медные отсветы плясали на мандолине в руках отца. Когда же в Лондон пробиралось летнее тепло, открывались двери, ведущие на маленькую террасу, и запахи согретой за день земли и цветущего сада наполняли комнату свежестью.

Сейчас, когда всё это осталось в прошлом, воспоминания Энни о детстве подёрнулись блаженной дымкой, превратились в статичные картинки, герои которых обречены вечно повторять одни и те же движения и фразы, словно актёры, в тысячный раз играющие в выученной наизусть пьесе, но это её ничуть не тревожило.

Воспоминания оживали. В зеркальных отражениях незамысловатый фанерный домик приобретал зримый объём и становился почти настоящим. Его окна мягко светились в сумраке крохотной комнаты под самой крышей и разгорались тем ярче, чем глубже Энни погружалась в свои фантазии. Глаза её широко распахнулись, ладони стиснули край подоконника, и в объявшем её трансе она не ощущала ни как ноют колени на твёрдом полу, ни как ночной воздух леденит пальцы.

Она почти не моргала, страшась упустить хотя бы мгновение – вот она сидит между матерью и отцом в столовой, и все они, дурачась и хохоча, едят большими ложками подтаявшее мороженое, которое прислал сосед-лавочник в благодарность за сочинённый отцом рекламный слоган. Энни медленно облизывает губы и чувствует на них сливочный вкус нежной ванили и терпкость лимонной цедры. Комнату, чьи окна выходят на южную сторону, заполняет солнце, и мерцающие пылинки танцуют, сияют в его лучах. Это сияние окружает и родителей Энни, которые смотрят на неё с любовью и восхищением.

А вот она примеряет новое платье из мягкой голубой фланели, которое мать сшила тайком, чтобы сюрприз удался. Лиф спереди украшен тонкой вышивкой – бледно-сиреневые ирисы переплетаются с душистым горошком. К платью прилагается бархатная пелерина такого густого небесного оттенка, что Энни чувствует себя в ней не то наследной принцессой, не то королевой фей. Какое же упоительное ощущение! Мягчайшая ткань обволакивает тело, шею ласкает бархат, а мамины тёплые руки прижимают её к себе, и она ощущает тонкий аромат сладких лавандовых подушечек, до которых та большая охотница.

Следующая сцена: отец возвращается из редакции, сдав материал. Он весел, беззаботен, и они с матерью, заслышав его мелодичный свист через открытые окна столовой, лукаво переглядываются и стягивают фартуки, предвкушая восторги и похвалу. Стол накрыт по-королевски: пухлая утка в блестящей глазури, розовый окорок в окружении румяных картофелин, артишоки в оливковом масле и немецкий яблочный пирог с коринкой. Сервировка – на лучшем семейном фарфоре, скатерть – белоснежная, точно горные вершины на картинке в детской энциклопедии. Над столом витают аппетитные запахи чеснока и розмарина, а на кухне, в медном ведёрке, ждёт своего часа шампанское. Энни часто моргает и трёт кончик языка о нижние зубы, вспомнив, как ледяные пузырьки щипались, когда она, чтобы повеселить родителей, схватила отцовский фужер и залихватски опустошила его в несколько глотков под общий хохот.

Картина за картиной проносится перед ней, и в который раз ей хочется уменьшиться, стать совсем крохотной и бестелесной, прорвать пелену времени, проникнуть туда, в прошлое, пусть даже без права возвращения, лишь бы остаться там, с ними, лишь бы они смотрели на неё с той же любовью, лишь бы их руки обнимали её с прежним теплом.

В дверь легонько постучали, но Энни не услышала стука. Раскрасневшаяся, словно у неё поднялась температура, она стояла на коленях и вглядывалась в лица фантомов, вызванных к жизни тоской по утраченному. Зрачки её расширились, на лбу проступили бисеринки пота, и шрам в форме завитка от каминной решётки стал совсем багровым, а она, не чувствуя боли, продолжала терзать его, будто упорство могло вернуть её коже прежнюю гладкость.

Оливия вновь постучала, приложив ухо к двери, но в ответ не раздалось ни звука. Ей пришлось вернуться к себе, пока не проснулся кто-нибудь из персонала, и отложить беседу с Энни на завтрашний день.

Стук Филиппа Адамсона тоже никто не услышал. Никто из редких прохожих и подумать не мог, что прямо у них под ногами исступлённо стучит и стучит заржавленной киркой отчаявшийся, снедаемый страхом за свою жизнь молодой человек в грязном костюме. Ворох подгнившей соломы должен был служить ему постелью, жестянка с мясными консервами и чёрствая булка с изюмом ужином, а свечной огарок в щербатом глиняном блюдце – единственным источником света и надежды, что тьма не сомкнётся вокруг него.

Древний и равнодушный к печалям своих детей город раскинулся над ним каменной громадой до самого Северного моря, и Филипп, погребённый заживо в его глубинах, мог только вспоминать слова молитв и продолжать, и продолжать исступлённо стучать по кирпичной кладке, уворачиваясь от колких ошмётков.

Молилась в этот поздний час и мисс Эппл. Стоя на коленях и положив сцепленные в замок ладони на кровать, она возносила мольбы о спасении Сент-Леонардса и всех, нашедших убежище под его крышей, и в этой молитве, полной страстных призывов, почти требований, слышалось отчаяние, в котором она не решалась признаться даже само́й себе.

Отчаяние, только другого рода, испытывала и мисс Данбар. Погрузив распухшие ступни, ставшие первой жертвой на пути к семейному счастью, в тёплую воду с эпсомской солью, она рассматривала бланк несогласия и горько вздыхала. Необходимость делать выбор между тем, что диктовало чувство долга, и тем, к чему призывало сердце, истерзала ей душу. Вода давно остыла, и крупные белые колени мисс Данбар покрылись мурашками, но она всё сидела, будто дева у ручья, перебирая длинные пряди распущенных волос и уговаривая собственную совесть.

А вот мистер Бодкин к угрызениям был не склонен. Размышляя, какой костюм ему следует заказать у портного в честь вступления в новую должность, он заглянул в дортуар к спящим воспитанникам, поправил одеяло на номере девятнадцатом, попутно ужаснувшись худобе мальчика, чьё тощее тельце даже не сминало матрац, словно бы ничего не весило, а затем отправился к себе и, насвистывая, облачился в мягкую пижаму. Убрав письмо, которое должно было стать решающим залпом в грядущей битве, под подушку, он быстро и сладко уснул как человек, чья совесть ничем не отягощена, а будущее сулит лишь заманчивые перспективы.

Часом позже уснула и Оливия. В её комнате с низким подоконником и выгоревшими обоями пахло сухими апельсиновыми корками и немного пылью, но бельё было чистым и гладким от множества стирок, а матрац удобным. Уже проваливаясь в сон, точно в кроличью нору, она успела ухватить за кончик хвоста одно из событий дня: длинный розовый язык Энни и румянец возмущения, окрасивший щёки самой худенькой и тихой из Мышек. Воспоминание скользнуло в копилку к остальным, и через секунду она уже спала.

К трём пополуночи всё стихло, и Сент-Леонардс наполнился покоем. Сновидения тридцати шести воспитанников воспарили фантомами к высоким потолкам дортуаров, заклубились по коридорам, осели на стёклах туманной вуалью, и старый дом привычно откликнулся на их зов, прогудев ветром в дымовых трубах и проскрипев половицами. Фонарь у парадного крыльца мигнул и вновь засиял, отгоняя тьму от порога, не давая ей шанса просочиться внутрь. И когда дверь чёрного хода вдруг бесшумно открылась, лёгкие шаги вошедшего услышала только зеленоглазая Табита. Но ей, разумеется, не было никакого дела до людских секретов, и она поспешила вернуться в свои кошачьи сны, в которых весна всегда отворяла дверцу в лето.

Глава одиннадцатая, в которой мисс Данбар раздосадована словоохотливостью кухарки, Оливия Адамсон неожиданно получает предложение руки и сердца, а Энни Мэддокс намерена изрядно повеселиться

Установленный порядок в приюте «Сент-Леонардс» соблюдался неукоснительно, и персонал мог приступить к завтраку лишь тогда, когда все воспитанники уходили на занятия, а малыши препоручались заботам дежурных из числа девочек, окончивших обучение и состоявших в должности помощниц.

Оливия, с семи утра сражавшаяся с печатной машинкой под ироничным взглядом директрисы, явилась к завтраку последней, чем и заслужила неодобрение кухарки. Остальные же не обратили на неё особого внимания, даже Энни держалась на удивление отстранённо.

В кухне было душно, на плите в медной кастрюльке томился бульон из говяжьих костей, и раскрасневшаяся миссис Мейси сновала у плиты с видом озабоченным, но довольным. Всё-таки не каждый день хорошей кухарке выпадает возможность готовить обед для достопочтенных, а то с этими вечными пудингами и кашами недолго и сноровку потерять.

– …Что ж вы краснеете-то, мисс Данбар? Ничего такого здесь нету! Вы у нас дама видная, так отчего бы мистеру Пуддингусу вами не увлечься? – продолжала она начатый разговор, и Оливия, подняв взгляд от своей порции омлета, с удивлением обнаружила, что старшая гувернантка и вправду раскраснелась, словно юная девица, уличённая во флирте.

– Глупости какие вы болтаете, миссис Мейси, – сконфуженно пробормотала мисс Данбар, поправляя нарядный кружевной воротничок. – Мы с ним едва словечком перекинулись, да и с чего бы…

– А шоколад, который он вам приносил? – не унималась кухарка. – Восемь пенсов за плитку, между прочим, и всё в розовой обёртке да с ангелочками! Скажете, он всем подряд его носит? Вот уж не думаю! Только что-то не видать его совсем. Будто дорогу к нам забыл. Уж не вы ли, мисс Данбар, ему от ворот поворот дали, а? Разбили бедолаге сердце, вот он носа и не кажет.

– Вы бы, миссис Мейси, лучше суп варили, чем вот так языком болтать, – мисс Данбар, судя по всему, всерьёз обиделась на подругу. – И шоколад – просто знак внимания, не более. К тому же ему он обошёлся меньше восьми пенсов, раз у него своя лавка.

– А ещё он ужасно противный, – вдруг подала голос Энни. Она жадно поедала тосты с джемом, и воспалённый шрам на её щеке мерно подрагивал в такт движению челюстей. Никто, кроме Оливии, на неё не смотрел. – Зубы у него просто ужасные. Он с ними похож на обезьяну Хоппо. Вот я бы, будь у меня такие зубы, вообще бы рта при людях не раскрыла.

– А было бы неплохо, – вполголоса процедила кухарка, пробуя бульон.

– Это всё последствия войны, мисс Мэддокс,– дипломатично отозвался мистер Бодкин. – Многие тогда потеряли кто зрение, кто слух, а кто и зубы. Часто их выбивало ударной волной, а иногда ещё и…

– А я всегда говорила, что зубы человеку даны на му́ку, – вмешалась мисс Гриммет, шумно прихлёбывая чай. – Вот я, когда у аптекаря убиралась, такого насмотрелась да наслушалась! У него сбоку кабинет зубодёра был, так вы себе не представляете, что там на полу и в плевательницах творилось, – и она закатила глаза, а мисс Данбар, скривившись, отодвинула розетку с земляничным джемом. – А уж крики!.. Джентльмены – те вообще, как дети малые, честное слово. С виду такие все из себя представительные, а в кресло сядут – и трясутся, будто желе. Хрипят, вопят, доктора за рукава хватают… Пока им успокоительное не дадут, так чистый цирк.

– Мистер Пуддингус? Его и правда так зовут? – тихо спросила Оливия у мисс Лавендер.

– Да нет, Пламмер его фамилия, – Нелл, разворачивая свежую газету, зевнула. – Дети его Пуддингусом называют, потому что на вид он вылитый рождественский пудинг. Всё лицо во вмятинах и пятнах, прямо и не знаешь, куда смотреть. И эти его стальные зубы… Жуть, конечно.

– А вот мне он по сердцу, – заявила миссис Мейси, принимаясь очищать груши для десертного пирога. – Даже жалко, что он про нас совсем забыл. Мне на него глядеть без надобности, а вот когда с комплиментом да с шуточкой, я таких обходительных джентльменов люблю. И войну всю прошёл, и дело своё держит – ну, чем не жених, а, мисс Данбар? – продолжая снимать бледно-зелёную кожуру с крупных пузатых груш, кухарка подмигнула подруге. – А то, что он прихвастнуть мастер и пулю свою счастливую всякий раз показывает – что с того? У каждого свои причуды. Да вот хоть дядьку моего покойного взять. Тот вообще, как из ума выжил, так норовил шрамы после войны с бурами предъявить кому ни попадя, а всё больше молодым девицам, из тех, что посимпатичнее, и ничего! Все с пониманием!

– Этого ещё не хватало, – ханжески поджала губы мисс Гриммет. – А фляжка, по-вашему, у него тоже счастливая? Вечно к ней прикладывается. На часах ещё трёх пополудни нет, а от него уже разит.

– Это потому, что женской заботы ему не хватает, – не унималась миссис Мейси. – Под женским-то приглядом он бы вмиг остепенился. А зубы что? Их всегда заменить можно, были б деньги. Это молодым свиристелкам вывеску подавай, а нам с вами, мисс Данбар, другое важно. Был бы человек работящий да с пониманием, тогда и жизнь не такой одинокой и безрадостной будет. В общем, зря вы нос-то воротите, – резюмировала она, щедро заливая груши сладким вином.

Старшая гувернантка к этому моменту уже сравнялась цветом с земляничным джемом, так её возмутила беспардонная болтовня подруги в присутствии мистера Бодкина, но достойно ей ответить она не успела. Мисс Лавендер вдруг издала судорожный всхлип, скомкала газету, швырнула её под стол и, резко отодвинув свою тарелку, выскочила из кухни, зажимая рот ладонью.

– Да ладно вам, мисс Лавендер, омлет не так уж и плох! – крикнула ей вдогонку разобиженная кухарка, выглянув в коридор. – Ну подгорел самую малость, так где мне времени-то на всё набраться, когда мисс Эппл требует званый обед из пяти перемен, а помощников нету?

– Я могу помочь, миссис Мейси, – вызвалась Оливия, готовая на всё, лишь бы избежать тесного взаимодействия с печатной машинкой. – Мисс Эппл предупреждала меня, что обязанности приютского секретаря весьма разнообразны, и я вовсе не против поработать на кухне.

Правой ногой она осторожно подвинула газетный ком к дальней стене, едва не столкнувшись коленями с Энни, которая пыталась проделать то же самое, остальные же, не понаслышке зная о горячем нраве кухарки, быстро допили чай и поспешили покинуть кухню. Только Энни, упрямо сжав зубы и ни на кого не глядя, продолжала сидеть на своём месте, но миссис Мейси быстренько её спровадила, замахнувшись мокрым полотенцем.

***

Миссис Битон[12], утверждавшая, что дружбу не следует заводить торопливо, отдавая своё сердце каждому новому знакомцу, нашла бы в лице кухарки Сент-Леонардса живейшую последовательницу. С Оливией, которую ещё вчера Энни всем отрекомендовала своей лучшей подругой, миссис Мейси была холодна почти до грубости.

Загрузив её работой и предвкушая разнос, который вскорости устроит новенькой за порчу продуктов, она взяла хозяйственную сумку и, насвистывая, отправилась в бакалейную лавку за недостающими ингредиентами для обеда.

Оливия же осталась на кухне одна. Разглядывая выданную провизию, она старательно повторяла вслух приказы кухарки, но смысл сказанного ускользал, совсем как на уроках школьной латыни.

– Масло с мукой – в крошку, желтки с сахаром – добела, белки взбить до мягких пиков – и на лёд. Масло с мукой – в крошку… Господи, да как это вообще возможно? – взмолилась Оливия, с тоской глядя на брусок масла и муку, которые каким-то загадочным образом должны были обрести новую форму. – А желтки – добела? Они же жёлтые!

– Это-то как раз и несложно. А вот с мукой придётся повозиться, это да. Но я охотно вас научу.

Оливия обернулась. На пороге стоял доктор Гиллеспи, и мартовское солнце, затопившее кухню, било ему в лицо. Весело щурясь, он скинул пиджак, под которым обнаружился зелёный вязаный жилет, закатал рукава рубашки и начал командовать так, будто им двоим предстояло провести сложнейшую операцию.

– Так, сестра Адамсон, выше нос. Пациент наготове. Сыпьте лёд в миску. Ещё. Теперь холодная вода. А теперь опускайте туда руки. Опускайте, опускайте, и нечего так на меня смотреть. Будет немного неприятно, да.

Погрузив руки до самых запястий в миску со льдом, Оливия чуть не вскрикнула. Тысячи иголочек закололи кожу, суставы сковало холодом.

– А теперь приступайте! – вновь скомандовал доктор. К этому времени он ножом порубил масло на ровные квадратики и выложил их к муке. – Растирайте! Интенсивнее! Снова лёд! Теперь опять мука! Мягче движения, не спешите! Лёд! Мука!

Сама не зная почему, Оливия позволила ему командовать, раз за разом погружая руки то в ледяную воду, то в мешанину масла с мукой, которая вскоре и правда стала походить на крошку. Увлёкшись, она даже ощутила что-то вроде азарта, и тёрла, и тёрла шершавую смесь, пока доктор насмешливо не поинтересовался:

– Вы что, готовите пирог в первый раз?

– Ага, – легкомысленно призналась Оливия. – Как-то так вышло, что я в жизни не испекла ни одного пирога. А вот откуда такие глубокие познания о кулинарии у вас, лондонского доктора?

– Моя мать держала маленькую пекарню. Слышали песенку «На берегах Лох-Ломонд»? Вот там-то мы с братьями и выросли. Наша семья жила небогато, как и все в тех краях, но возиться с тестом я научился раньше, чем удить рыбу. А благодаря матери, которая всю жизнь простояла у плиты и откладывала каждый грош, я получил образование. Так что своей карьерой, я, можно сказать, обязан пирогам и булкам.

– А ваши братья? Они тоже стали врачами?

– Нет, оба пошли по дурной дорожке, к большому сожалению нашей матери. Из всех её детей в люди выбился только я один. Но не волнуйтесь, мисс Адамсон, когда мы поженимся, вам не придётся заниматься хозяйством. Мне нужна соратница, а не кухарка, а потому…

– …Что, простите? Поженимся?! – от неожиданности Оливия слишком сильно ударила ножом по скорлупе, и желток стёк по её пальцам к тщательно отделённым белкам.

– Ну вот, всё испортили, – огорчился доктор, глядя в миску. – Хотя я сам виноват, не с того начал. Погодите-ка минутку.

Без всякого волнения доктор Гиллеспи точными скупыми движениями достал из буфета две маленькие рюмочки для ликёра и наполнил их сладким вином из миски с грушами. Пригладив волосы и одёрнув жилет, он спокойно произнёс:

– Надеюсь, дорогая мисс Адамсон, что вы согласитесь стать мне супругой и верной соратницей. Сейчас я небогат, хотя уже совсем скоро моё материальное положение ощутимо изменится, к тому же в будущем меня ждут великие свершения. Вам не придётся жалеть о сделанном выборе. Но, если вам требуется время на раздумья, то я готов подождать до пятницы.

Оливия оглядела кухню, наполненную утренним восторженным светом, стол в мучной пыли и скорлупках. Перевела взгляд на доктора, который смотрел на неё без улыбки.

– Это какая-то шутка, доктор Гиллеспи?

– Фрэнсис, если позволите.

– Так вот, доктор Гиллеспи, – Оливия решительно отвергла намёк на сближение. – Это всё смахивает на дурную шутку. Кроме того, я пока что вовсе не собираюсь выходить замуж. И мне всегда казалось, что супругов должно связывать нечто большее, чем полчаса, проведённые на кухне.

– Что же?

– Возможно, общность интересов?

– Она непременно возникнет, как только вы лучше узнаете меня. Что ещё?

– Симпатия. Страсть. Чувства, наконец. Вы что-нибудь слышали об этом?

– Распространённое заблуждение и самый ненадёжный фундамент для семейной жизни, – отмахнулся доктор. – Годится лишь для экзальтированных особ, склонных к истерии. Или для очень юных девушек без капли жизненного опыта. Вы не даёте себе труда, мисс Адамсон, отрешиться от навязанных вам установок и взглянуть на предложенную задачу с точки зрения логики.

– Надеюсь, доктор Гиллеспи, что когда я соберусь выходить замуж, то не буду воспринимать это как задачу, которую стоит решать с точки зрения логики, – нашлась, наконец, Оливия, уязвлённая, как многие очень молодые люди, упоминанием о её юности. – А теперь, если вы закончили…

Доктор рассмеялся и залпом выпил вино, а после вновь засучил рукава, взял чистую миску и принялся аккуратно отделять желтки от белков.

– Умолкаю, мисс Адамсон, умолкаю! Я и не ждал, что получится с первого раза. Но времени полно. Я уезжаю только осенью, так что у меня ещё будут шансы вас переубедить.

Он всыпал в миску с желтками сахар и передал её Оливии, продемонстрировав, что с ними следует делать, а сам принялся взбивать венчиком мутные белки.

– Куда вы едете? – светски поинтересовалась она.

– Сначала во Францию, у меня там кое-какие дела. Потом, вероятно, в Румынию, а после в Германию. Вам понравится в Берлине, мисс Адамсон, я в этом уверен.

– Вы опять? – нахмурилась Оливия. – Никуда я с вами ехать не собираюсь, поймите уже!

– Всё-всё, мисс Адамсон, вернёмся к этому разговору в пятницу, не раньше! – доктор опять рассмеялся, будто Оливия была несносным ребёнком и её запальчивость забавляла его. – А пока позвольте рассказать вам маленькую историю. Позволите?

Оливия нехотя кивнула, продолжая растирать желтки.

– Одну мою тётку по матери звали Эрминтрудой, можете себе представить? Так вот, несмотря на имя, она была очень мудрой женщиной. Она считала, что муж и жена не только не должны питать друг к другу сильных чувств, но, напротив, лёгкая неприязнь будет служить особым скрепляющим супружеский союз свойством.

– И что же? Она была замужем?

– О да, и у неё был на редкость долгий и крепкий брак. С супругом они находились в вечной конфронтации, но, вопреки слабому здоровью и множеству неизлечимых заболеваний, он прожил много дольше отпущенного. Я уверен, что только благодаря тётке Эрминтруде. Он неоднократно заявлял, что стремится пережить её, дабы не доставить ей удовольствие проматывать его наследство, и испустил последний вздох лишь тогда, когда она слегла с воспалением лёгких. Они умерли в один день и час, держась за руки, с именами друг друга на устах. Так что в этой теории есть рациональное зерно, вы так не считаете?

– Не считаю. Но история на редкость романтичная, если вы её не выдумали, конечно. Ой, смотрите! – Оливия наклонила миску, не сумев скрыть изумление. – Они и правда побелели или мне кажется?

Лёгкий стук прервал восторги Оливии. На пороге кухни стояла мисс Чуточка.

– Доктор Гиллеспи, мисс Эппл просила вас к ней зайти. Если вы не очень тут заняты с мисс Адамсон, разумеется, – прибавила она, и лукавая улыбка обозначила ямочки на её пухлых щеках, и глаза заблестели от предвкушения свежей сплетни к послеполуденному чаю.

Когда они ушли, Оливия тут же опустилась на колени и вытащила из-под буфета газетный комок. Тщательно расправила листы, ещё пачкающие пальцы типографской краской, и внимательно просмотрела содержание разворота. Нарушение Локарнского соглашения… На юге Англии раскрыли очередной союз ирландских заговорщиков… Известный профессор психиатрии лишился лицензии… Беспорядки на севере… Забастовки на востоке…

Что же из всего этого сумело так сильно расстроить мисс Лавендер? Да не просто расстроить, а привести в отчаяние?

Размышляя об этом, Оливия аккуратно вынула из газеты интересующие её листы, свернула их вчетверо и спрятала за буфетом. Остальное она небрежно скомкала и отправилась на поиски Энни. Целые сутки истекли с того момента, как она получила письмо Филиппа с просьбой о помощи, а она ещё ни на шаг не приблизилась к разгадке его исчезновения. Настала пора переходить к решительным действиям, хотя Оливия намного охотнее отправилась бы к дантисту, чем в лапы к Энни Мэддокс.

***

Оливия нашла Энни в её классной комнате, пустовавшей в этот ранний час, пока воспитанницы находились в школе. Та, хмурясь и бормоча себе что-то под нос, распарывала вышивку учениц и раскладывала бусины по коробочкам. Её недоброе хмурое личико осунулось, истерзанный шрам воспалился, а нарядное платье выглядело так, словно девушка провела в нём ночь.

В душе Оливии шевельнулась жалость к несчастному озлобленному ребёнку, которым, без сомнения, и являлась Энни, хоть она и была младше её самой всего лишь на несколько лет. Однако чувство это развеялось, как только Энни раскрыла рот:

– Я собираюсь кое-что сделать, – сообщила она с гадкой улыбочкой. – Кое-что забавное. Вы поможете мне? Вы должны мне помочь, мы ведь подруги.

Последнее прозвучало весьма саркастически.

– Что именно ты хочешь сделать, Энни? Ты уверена, что это необходимо? – усаживаясь напротив, Оливия поймала себя на мысли, что старается не совершать лишних движений, будто находится в одной комнате со злобной собакой без привязи.

– Я хочу отомстить, – Энни бросила бусину в коробку, и та упала с резким щелчком. Оливия опустила взгляд – бусина раскололась надвое, обнажив мутный желобок. – Отомстить всем за вчерашнее. И вообще за всё. Но больше всего я хочу насолить нашей маленькой обманщице Нелли. Хочу окончательно свести её с ума. Пусть её остригут, как всех сумасшедших, и привяжут к кровати, и поливают холодной водой. Вот будет веселье, верно? – и она скрипуче рассмеялась.

– Не думаю, что это хорошая затея. Лучше посмотри, что я тебе принесла. – Оливия выложила на стол скомканную газету, надеясь, что это отвлечёт Энни от планов мести. – Ты ведь хотела её забрать? Я принесла её для тебя. А ещё ты обещала рассказать мне, что случилось с мистером Адамсоном, помнишь? Ты расскажешь мне об этом?

– Расскажу. Когда вы поможете мне.

Ещё одна бусина упала в коробку, взметнув фонтанчик из разноцветного бисера.

– Но мы не так договаривались, Энни.

– А теперь будет так. Если вы хотите узнать, что случилось с мистером Адамсоном, то сделаете, как я велю. Иначе я всё-всё расскажу мисс Эппл, и вас вышвырнут отсюда, как приблудную кошку. И ваш знаменитый папочка вам не поможет. Да-да, я слышала, как доктор Гиллеспи говорил, что ваш отец – знаменитый музыкант. Поэтому вы считаете себя лучше остальных, да? Поэтому?

– При чём здесь мой отец, Энни? – вспыхнула Оливия, для которой стало сюрпризом, что о ней и Джоне Адамсоне судачат в приюте.

– При том, что вы набивались мне в подруги, и всё ради того, чтобы получить от меня сведения о мистере Адамсоне. О, я теперь всё о вас знаю! – закивала она с жаркой обидой, уже не распарывая вышивку, а безбожно кромсая бархатный лоскут острыми ножничками. – Такие, как вы, привыкли получать всё, что им надо, за просто так, задёшево. Вот будет обидно, если не выйдет, правда? Ай-ай-ай, вот это будет огорчение, – Энни сдвинула светлые брови и издевательски засюсюкала: – Бедный маленький мистер Филипп! Что же он будет делать, если сестричка ему не поможет? Что же с ним будет, если она не сумеет подружиться с дурочкой Энни? Только вот я вовсе не дурочка, мисс Адамсон! – рявкнула Энни, мгновенно преобразившись. Испорченный ребёнок вновь уступил место кому-то взрослому, жестокому и безжалостному, и шрам на её щеке налился грубым багрянцем.

– Но я не хочу никому вредить, Энни, пойми! Мисс Эппл была так ко мне добра…

– Добра?! К вам?! А раньше она была добра только ко мне, – очередные бусины, как градины с разъярённого грозового неба, упали в коробку, и Оливия поняла, что ей не следовало упоминать о доброте мисс Эппл.

– Подумай сама, Энни, если ты навредишь кому-то в приюте, то это неминуемо скажется на мисс Эппл. Ты ведь любишь её? Ты ведь не хочешь причинить ей вред?

Здравый смысл – оружие, на которое опрометчиво полагаются те, кому неведомо, что такое существовать в вечном тумане болезненных фантазий – не помог. Энни пожала тщедушными плечиками и вновь растянула сухие обветренные губы в издевательской улыбке:

– Всегда приходится выбирать, мисс Адамсон. А вы не знали? Всегда. Главное – что стоит на кону.

Глаза Энни – серые, сумрачные, блестящие, словно бусины, которые она спарывала с бархатных заготовок, – ярко сияли на её бледном лице с очень светлыми бровями и ресницами, и этот контраст вкупе с тяжёлым взглядом пожившего, обозлённого человека придавал её облику нечто чужеродное. Оливии пришло на ум, что в колыбельку Энни-малютке явно никто не вложил ни венка из маргариток, ни тминного семени, ни душицы, и вот результат – дитя кобольда, подменыш, сидит перед ней, скалит, забавляясь, мелкие, хищные зубки.

– Да не переживайте вы так, мисс Адамсон, – посоветовала Энни, с удовлетворением наблюдая за её внутренней борьбой. – Я никому не скажу о том, что вы сделаете с праздничным обедом. Это будет наш секрет. Ведь могут же быть у друзей секреты от остальных, верно? Вы сами так говорили! – и она разразилась скрипучим неестественным смехом, точно и правда в её жилах текла не человечья кровь, а прозрачный древесный сок.

Глава двенадцатая, в которой Энни Мэддокс во время чаепития ведёт себя безумнее, чем Шляпник, а леди Аннабель лишается головы

Всё оставшееся до визита попечителей время Оливию преследовал страх разоблачения и ожидание скандала, который вот-вот разразится в Сент-Леонардсе. Действительность оказалась куда хуже её фантазий, но до этого было ещё далеко.

День шёл своим чередом. Вернувшись в кабинет мисс Эппл, Оливия продолжила сражаться с печатной машинкой и сортировать почту, автоматически выполняя распоряжения директрисы и вздрагивая всякий раз, когда в дверях появлялся кто-то из персонала. Ей казалось, будто все вокруг понимают, что она собирается совершить, и ладони её мелко дрожали, и тонкий шифон блузки неприятно липнул к спине. Когда дети, вернувшись из школы, затеяли игры на лужайке, даже в их звонких голосах ей чудился упрёк.

Терзания эти были невыносимы, особенно учитывая, что сведения о Филиппе, обещанные Энни, могли оказаться ложными или вовсе не иметь значения. Выбор, всегда приходится делать выбор, вспомнились ей недавние слова мучительницы, и Оливия тяжко вздохнула, чувствуя глубокое отвращение и к Энни, и к самой себе.

– Что с вами, мисс Адамсон? – директриса повернулась и посмотрела на неё поверх очков. – Я уже полчаса слушаю ваши вздохи. И вы что-то очень уж раскраснелись. Это модные румяна? Или у вас температура? Пойдите к миссис Мейси, спросите у неё чашку горячей воды с лимонным соком. И даже не вздумайте разболеться, слышите? Этого нам только не хватало.

Оливия послушно отправилась в кухню, по пути кляня себя за несдержанность, но заходить внутрь не стала, прислонившись к стене. Она узнала басовитый рокоток воспитателя, ему вторил ворчливый дискант кухарки.

– …вдвое, миссис Мейси, вдвое больше, чем сейчас! И помощницу вам наймут. Ну, сколько можно, в самом деле, тащить всё на себе в одиночку?

– Да почему же в одиночку-то, мистер Бодкин? Старшие девочки у меня всегда на подхвате, и мисс Чуточка никогда в помощи не откажет. И новенькая вроде не безрукая оказалась, так что…

– Помощница для кухарки, миссис Мейси – это вопрос престижа. Самоуважения, если хотите. А жалованье? Ну, раз вам деньги не нужны, то может вам и вовсе от него отказаться? Мисс Эппл будет рада-радёшенька, уверяю вас! Купит ещё одну швейную машинку или пони заведёт, чтоб детишек позабавить!

«Чересчур нажимает. Зря он так», – подумала Оливия отстранённо, и в подтверждение её мыслей кухарка вспылила.

– А вы меня не науськивайте, мистер Бодкин! – что-то звякнуло, затем послышался яростный стук ножа по доске. – Мне, знаете ли, есть за что быть благодарной мисс Эппл. Вы дел-то этих не знаете, а туда же, суётесь. И мисс Данбар с пути сбиваете. Её-то вы тоже жалованьем завлекли или что другое пообещали?

Оливия вовремя укрылась в умывальной, потому что мистер Бодкин стремительно выскочил из кухни и неминуемо врезался бы прямо в неё. Как всех не очень умных, но одержимых амбициями людей, его безмерно задевало, когда окружающие замечали его хитроумные (так ему искренне казалось) манёвры.

Оливия пустила холодную воду, подержала ладони под серебряной струёй, побрызгала на лицо. Глядя в зеркало, прошептала: «Главное, что стоит на кону», – и слова эти оставили во рту полынную горечь, а зеркальный двойник смотрел внимательно, цепко, не скрывая осуждения. Она умылась, и хотя бы утих предательский румянец, и руки перестали трястись, как у мелкого неопытного воришки.

Вернувшись, она застала в кабинете младшую гувернантку. Та с нарочито покорным видом стояла перед директрисой, а когда Оливия протиснулась к своему столу, ухитрилась ей подмигнуть.

– …много раз об этом говорили, мисс Гриммет! Чтобы нарушать крупные правила, необходимо соблюдать мелкие. Дети должны носить приютские шапочки, когда идут в школу. Не нужно зря раздражать школьных инспекторов, к чему нам лишние проблемы?

– Виновата, мисс Эппл. Учту. Просто Эмили уж так просила, так просила ей позволить, чтобы коски ей не смять, вот сердце и не выдержало. – Мисс Гриммет, сама кротость и смирение, склонила повинную голову и быстро сменила тему: – Там привезли образцы тканей из лавки Метчема. Мисс Данбар хочет выбрать фланель, она покрепче будет, и цвет такой приятный – коричневый, немаркий. Говорит, что…

– Ну вот ещё! Это на летние-то платья? Почему меня сразу не позвали?

Мисс Эппл рывком выволокла из-под стола непослушную ногу и решительно встала, опираясь на столешницу. Взявшись за поданную ей трость, она распорядилась:

– И ещё проследите, чтобы новенький переоделся в чистое и вымыл уши и шею. И надо как-то справиться с Мисси, хочет она того или нет. Можете пообещать ей шестипенсовик. Хоть это и порочная практика, но сегодня всё должно быть безупречно.

– Да господь с вами, дорогуша! – обиделась младшая гувернантка. – У нас никто в замарашках не ходит. И к Мисси я подход знаю, так что обойдёмся без вашего шестипенсовика. Отмою дочиста, родная мать не признает! Нервничает, – пояснила она, – когда директриса вышла. – Просто комок нервов, а не женщина, и всё из-за этих, из-за комитетских. Но они ещё не знают, с кем связались. Мисс Эппл ради детишек готова на всё, буквально на всё! Так что и на этих управа найдётся. Ну что, милочка, вы у нас освоились? – она плюхнулась на стул и переключила внимание на Оливию. – Нам с вами повезло – вы и картинки малевать мастерица, и похозяйничать. А как вы с Энди-то управились лихо! И на братца-то вы как похожи! Одно лицо, ей-богу. Только вы чего-то бледненькая. А что он сбежал-то? Надоело ему у нас? Мисс Эппл жуть как на него злилась.

Охочая до сплетен гувернантка смотрела Оливии прямо в глаза, и той стоило изрядных усилий беспечно рассмеяться:

– Знаете, мисс Гриммет, Филипп с детства такой. Увлекающийся. Сегодня здесь, завтра там, – и она неопределённо помахала рукой. – Написал мне, что хочет развеяться. Я ему, конечно, сделаю внушение, когда вернётся.

– Ой, толку-то, – усмехнулась гувернантка. – Молодые джентльмены все такие, пока не женятся да не остепенятся, а некоторым и это не в помощь. До пятого десятка всё как мальчишки. А правду говорят, что у вас отец скрипач знаменитый? Энни разболтала, вы не думайте, мы сами-то сплетни не особо жалуем.

– Пианист, мисс Гриммет, не скрипач.

– Чего ж он вас работать-то заставляет, если знаменитый?

– У него новая семья, мисс Гриммет, и мы не поддерживаем связь. Мы с братом сами по себе, так было всегда.

Оливия говорила всё холоднее и холоднее, давая понять собеседнице неуместность таких личных вопросов, но та не унималась.

– Ты смотри, как оно бывает! Ох уж эти джентльмены… И знаменитые, видать, не лучше прочих. Дети-то у него есть от новой супружницы? – гувернантка устроилась поудобнее, намереваясь уютно поболтать о том о сём, но тут с лужайки перед домом послышались вопли и нецензурная брань.

– Ой, это Присси, не иначе! – безошибочно определила она источник переполоха. – Ну, и влетит же ей, если мисс Эппл услышит! Опять разгалделись, галчата. Тяжко с ними стало в последнее время, – пожаловалась она, нехотя поднимаясь. – Одни носом клюют, спят на ходу, еле нитку в иголку вдевают, другие скачут, как бесенята, никак их не угомонишь. А Присси-то уж совсем распоясалась. Розги по ней плачут, да только у нас такое не в ходу. Ещё бы Энни рук не распускала… – младшая гувернантка с трудом поднялась из низкого кресла и подмигнула: – Забегайте ко мне вечерком, поболтаем. И с Энни поменьше знайтесь, оно вам ни к чему.

– Почему вы мне это говорите, мисс Гриммет? – от слов гувернантки все страхи Оливии о разоблачении вернулись.

– Так она на кухне всем разболтала, что вы с ней лучшие подруги. Потому и говорю: ни к чему это вам. Приятней гадюку в подружки взять, чем нашу Энни. Не человек она, а перекидыш. Будь моя воля, я бы в полнолуние её в кладовке запирала, от греха подальше.

Хлопнула дверь, и через минуту Оливия увидела из окна, как мисс Гриммет сгребла в охапку лягающуюся нарушительницу спокойствия и невозмутимо потащила в дом, девочка же обмякла, точно котёнок в зубах матери, и, мгновенно успокоившись, прильнула к гувернантке, которую, по всей видимости, нисколько не боялась.

***

Когда Энни пришла за Оливией, та была настолько измучена ожиданием, что испытала странное облегчение. Мисс Эппл проверяла, правильно ли сервировали стол к обеду, и Энни, удостоверившись, что Оливия одна, вынула из кармашка передника бутылочку инжирного сиропа и приказала ей поторапливаться.

На ватных ногах Оливия последовала за ней, молясь про себя, чтобы кухарка или кто-нибудь другой им помешали. Однако кухня была пуста.

На плите томились суп и жаркое, и соус с дижонской горчицей и сливками, остывая, булькал в медном сотейнике, распространяя соблазнительные запахи. Судя по ароматам, витающим в кухне, миссис Мейси питала пристрастие не только к корице – пряные нотки мускатного ореха и кардамона дразнили обоняние и вызывали аппетит. Загубить такой обед было настоящим кощунством.

– Ну что, мисс Адамсон, вы готовы? – глумливо поинтересовалась Энни, передавая ей бутылочку с сиропом. – Да не тряситесь вы так! По две унции в каждое блюдо, и вы получите то, что вам так нужно. Разве я многого прошу? Или вы хотите, чтобы я передумала? Ну же! – топнула она ногой, теряя терпение.

Отступать было поздно. Оливия вынула пробку и влила густую тёмную жидкость поочерёдно в суп, жаркое и соус. Энни, схватив ложку, принялась мешать содержимое кастрюль, дурачась и приплясывая от восторга.

– А теперь, Энни, быстро говори, что ты знаешь о мистере Адамсоне. Прямо сейчас! Иначе я закричу, а когда все сбегутся, скажу, что застала тебя здесь с бутылкой сиропа. Учти, я не шучу!

Энни внимательно посмотрела на Оливию, оценивая её готовность выполнить обещанное. Много лет выживая лишь благодаря своему звериному чутью, она поверила угрозе.

– Ладно, – кивнула Энни. – Это был честный уговор, так что вот вам: за мистером Адамсоном следили. Как в кино показывают, представляете? Так что неудивительно, что он исчез и вам приходится его искать.

– Следили?! Кто? Ты знаешь этого человека?

– Возможно, – промурлыкала Энни, откровенно наслаждаясь растерянным видом Оливии.

– А я его знаю? Это кто-то из Сент-Леонардса?

– Ох, как много вопросов, мисс Адамсон! И ответы на них будут стоить дороже. Значительно дороже. Или вы надеялись получить всё, заплатив лишь один раз? – от такой наивности Энни снисходительно улыбнулась. – Что ж, раз уж вам так понравилась наша игра, то я придумаю, чем ещё вы сможете меня порадовать.

Девушки смотрели друг на друга: одна с плохо скрытым отвращением, другая с лукавым вероломством подменыша. Безмолвный диалог закончила Энни. Будничным тоном она распорядилась:

– Хватит так на меня глазеть, а то я и разозлиться могу. И вымойте ложку, чтобы не осталось следов. А я отнесу это, – и она помахала пустой бутылочкой, – в комнату нашей милой, милой Нелли. И не переживайте вы так, мисс Адамсон! Вас никто не заподозрит. Пока мы дружим, конечно, – Энни ухмыльнулась и, пританцовывая, отправилась исполнять вторую часть своей гнусной забавы.

Как только она вышла, Оливия добавила в каждую кастрюлю по щедрой пригоршне соли, а потом вымыла ложку и скорее покинула кухню, сама не замечая, как сильно, до боли в челюстях, стиснуты её зубы.

***

В коридоре Оливия наткнулась на доктора Гиллеспи. Тот стоял, облокотившись на подоконник, и задумчиво слушал, как дети поют старинный мотет. Их голоса – чистые, мелодичные, – уплывали ввысь, под своды старого дома, но и здесь, внизу, приглушённое пение слышалось вполне отчётливо.

– Словно ангелы Господни, правда? И не подумаешь, что это всего лишь бесполезные для общества сгустки протоплазмы, – меланхолично произнёс он.

– Такие заявления не делают вам чести, доктор Гиллеспи, – вспылила Оливия. – Если вы так думаете, то что делаете здесь, в Сент-Леонардсе?

– А что вы, дочь знаменитого Джона Адамсона, делаете здесь, в ист-эндском приюте для потерянных мальчишек и девчонок? Думаю, ответ на этот вопрос намного интереснее. Но я вижу, что мисс Эппл быстро обратила вас в свою веру, – усмехнулся доктор, однако, заметив, какой неприязнью вспыхнули глаза собеседницы, спохватился: – Я рассердил вас, мисс Адамсон? Всему виной моя манера открыто выражать свои мысли тому, кому я доверяю. Видите, как мы с вами близки? Доверьте и вы мне свои мысли, прошу. Вчера вы не ответили на вопрос о брате. Вы сильно к нему привязаны? Учтите, вашему мужу это может не понравиться.

– Не вам об этом печалиться, доктор Гиллеспи. Я не приму ваше вздорное предложение ни в пятницу, ни в другой день. Забудьте об этом. А что до того, зачем я здесь, так это не ваша забота.

Вопреки обыкновению, Оливия позволила себе быть грубой, хотя на доктора её холодность должного впечатления не произвела. Молниеносным движением, точно ловил змею, он схватил её запястье и прижал большой палец к пульсирующей синей жилке.

– Одно из двух: или вы и правда сердитесь на меня, или я вам небезразличен.

– Сержусь, будьте уверены. И сильно!

– Значит, небезразличен, – с удовлетворением кивнул доктор. – Был бы безразличен, то не сердились бы.

– Вы невыносимы! – Оливия освободилась и спрятала обе руки за спиной, даже не осознавая, каким детским получился этот жест.

– Правда? – обрадовался он. – Значит, ваши чувства сильнее, чем я думал. Не возникает ли у вас желания дать мне пощёчину? – с надеждой осведомился он.

– Непременно возникнет, если вы не уймётесь!

– Ну же, мисс Адамсон, не упрямьтесь вы так. Дайте мне шанс заслужить ваше расположение. Как насчёт того, чтобы посетить кинематограф? После можем выпить чая и поболтать. Ну так что? Вы согласны? Не хочется напоминать, но за вами кое-какой должок, помните?

В очередной раз Оливию выручила пробегающая мимо младшая гувернантка. Делая вид, что не смотрит на парочку у окна, она многозначительно откашлялась и бросила на бегу:

– А мисс Эппл-то вас обыскалась. Не вас, доктор Гиллеспи, не вас, вы ей пока без надобности. Сидит у себя, мрачная такая, и ворчит. Говорит: на кой я секретарей нанимаю, если один сбежал, а другой вечно и под рукой-то нет, когда она нужна. И ведь не поспоришь, да, мисс Адамсон? – невинно поинтересовалась она, повернувшись к обоим спиной и роясь в кладовке среди стопок полотенец и коробок с мыльной стружкой.

***

– Я хочу, чтобы вы с Энни провели чаепитие для младших у леди Аннабель. Они что-то сегодня буйствуют, а любимый ритуал всегда их успокаивает. Заодно получше познакомитесь с детьми, – сухо распорядилась директриса, когда Оливия переступила порог её кабинета. – Стол накроют дежурные, так что вам с Энни останется только следить за порядком. Это несложно, но сегодня вам придётся приглядывать и за Энди. Было бы несправедливо оставить его в спальне одного, пока другие веселятся, верно?

– Хорошо, мисс Эппл, я поняла. И ещё хотела сказать… Я сожалею, что вам пришлось меня искать. Видите ли, мне понадобилось…

Директриса поморщилась, вскинула правую ладонь и сомкнула пальцы в щепоть, будто дирижёр, приказывающий оркестрантам умолкнуть.

– Скажу один раз и больше повторять не буду. Как вы успели заметить, мисс Адамсон, персонал Сент-Леонардса крайне немногочислен. Из-за этого круг обязанностей каждого сотрудника весьма широк. Вы, несомненно, привыкнете к нашему ритму жизни, но для всех будет лучше, если это произойдёт как можно скорее.

– Понимаю, мисс Эппл. Приложу все усилия, – Оливии вдруг захотелось вытянуться в струнку и приподнять подбородок.

– И в качестве совета, если позволите. – Мисс Эппл отвлеклась от переписки с поставщиком тканей и фурнитуры и посмотрела на неё поверх очков: – Постарайтесь для начала делать всё хотя бы в два раза быстрее. Потом сами не заметите, как втянетесь и начнёте успевать гораздо больше. Попробуйте, вам понравится. Так что поживей, мисс Адамсон, поживей! Не заставляйте детей ждать.

Следуя совету директрисы, Оливия бодрой рысцой устремилась на второй этаж, но всё равно опоздала. Когда она вошла в особую комнату Сент-Леонардса, единственную из всех, что запиралась на ключ, и в которой находилась таинственная леди Аннабель, упомянутая в письме Филиппа, то увидела длинный низенький стол, накрытый к чаю, и с десяток детей, чинно сидевших вокруг него на маленьких стульчиках. Во главе стола, в изящном кресле с плетёной спинкой меланхолично покоилась крупная кукла в нежно-розовом чайном платьице, какие носили в начале беззаботной эдвардианской эпохи. Рядом с ней сидела Энни, украсившая себя хрустальными серёжками и брошью, а больше никого в комнате не было.

– Это что, и есть леди Аннабель? – не сдержала Оливия своего разочарования.

– Леди Аннабель Сью Таунсенд-Ричмонд, – поправила её Энни. – Ну, конечно. А вы кого думали здесь найти? Вдовствующую графиню, играющую на арфе? – она скрипуче рассмеялась, и некоторые из девочек, вторя ей, подхалимски захихикали, прикрывая ладошками рты.

Свободное место у стола нашлось только возле Энди Купера, и, когда Оливия с некоторой опаской устроилась на крошечном стульчике, тот придвинулся к ней ближе и потянул за рукав. Под столом он показал ей пару жестяных монеток, а потом спрятал их в карман и расплылся в довольной улыбке.

– Кто поможет нам с леди Аннабель разливать чай? – на удивление ласково спросила Энни, и все дети, за исключением рыжеволосой Дикки и девочки, с которой она сидела в обнимку, оживились и заёрзали, привлекая к себе внимание.

– Я, мисс Мэддокс! Ну, пожалуйста, пожалуйста, можно я? – подпрыгивала растрёпанная девочка с тёмными и чуть раскосыми беличьими глазами.

– Нет, Присси, не ты. Мне рассказали, как ты сегодня себя вела, и мы с леди Аннабель тобой недовольны, – Энни взяла куклу за талию и пропищала от её имени: – Только не Присси! Только не эта гадкая девчонка! Я этого не перенесу! Ах, я, кажется, падаю в обморок… Где, где моя нюхательная соль? О, мне дурно… – кукла повалилась на кресло, обмахиваясь веером, и дети из числа тех, кто не понаслышке знал об истинном нраве Присси Безивуд, зашлись от смеха.

Энни дала себя поуговаривать, не скрывая, что её это забавляет, и всякий раз задействуя куклу и её зонтик в интерлюдиях, напоминавших представления Панча и Джуди, какие показывают в передвижных будках, но потом всё же выбрала двух счастливиц и поручила им разливать чай.

Для Оливии тоже нашлось дело: на своём конце стола она раскладывала по фарфоровым блюдечкам миниатюрные сэндвичи с огурцом и передавала их по кругу, не забывая и про соседа. Энди, казалось, заглатывал квадратные кусочки хлеба не жуя, и каждый раз смотрел на Оливию голодными слезящимися глазами, будто старый уличный пёс.

– Имейте в виду, мисс Адамсон, если Энди стошнит, то он никогда больше не войдёт в комнату к леди Аннабель и не сядет с ней за стол, – предупредила Энни, проходя мимо, и Оливии пришлось признать справедливость этих опасений. Вид у мальчика стал сосредоточенный и хмурый; он икал, морщился и улыбаться прекратил ещё три сэндвича назад.

Пока она хлопотала, чтобы напоить Энди чаем и вела светскую беседу с леди Аннабель, за которую теперь отвечала крупная, но смышлёная и очень воспитанная девочка, в ком несложно было узнать Мисси, идейного борца с мытьём и рыбьим жиром, Энни стояла у окна, повернувшись ко всем спиной.

– Вы бы хотели завести домашнего слона, мисс Адамсон? Или жирафа? – склонив голову в светлых кудряшках, вопрошала кукла фальцетом.

– Я как раз жду посылку, леди Аннабель. Слоны и жирафы – мои любимые животные. А ещё кенгуру и утконосы, – чинно отвечала Оливия, и все покатывались со смеху, подсказывая Мисси новые вопросы.

Энни никак не реагировала на общее веселье. Так вышло, что весь день она была слишком занята, и прочесть письмо, тайно подсунутое под дверь её комнаты мистером Бодкиным, смогла только сейчас. Не веря своим глазам, она вновь и вновь перечитывала строчки, чей смысл превращал мир, каким она его знала, в пылающие руины.

Прочитанное не умещалось в сознании, и Энни, глядя на расплывавшиеся перед глазами буквы и чувствуя, что её вот-вот накроет какая-то страшная, тёмная тень, стремительно приближавшаяся к ней, тихонько всхлипнула, но в общем шуме этого никто не услышал. Письмо выпало из её рук, и она начала топтать его, будто мерзкое насекомое.

– А вы когда-нибудь летали на воздушном шаре, мисс Адамсон? – пищала кукла.

– Очень мило, что вы спросили, леди Аннабель. Весной я каждое утро поднимаюсь на нём к солнцу и протираю его от пыли бархатной тряпочкой, чтобы оно ярче сияло.

– А как вы думаете, из чего феи пьют чай?

– Ну конечно, из яичных скорлупок фазаночки, – очень серьёзно ответила Оливия. – А к чаю у них подают бузинное вино и пирожные из фиалок.

– А вы… Вы когда-нибудь видели призрака? – набравшись храбрости, вне очереди и с места, что было явным нарушением правил, выкрикнула Эмили со светлыми косичками и покраснела.

Ответить Оливия не успела.

Энни Мэддокс, сама бледная, точно привидение, отошла от окна и медленно приблизилась к столу. Те, кто сидел спиной к ней и не мог видеть её лица, продолжали дурачиться и смеяться, но, заметив ужас на лице остальных, замерли.

– Мисс Мэддокс, вам плохо? – Оливия так встревожилась, что обратилась к ней по фамилии. – Проводить вас к доктору Гиллеспи?

Энни видела, как шевелятся губы Оливии, как округляются глаза детей, как валится на пол глупая, дурацкая кукла и Мисси пятится к стене, прижимается спиной к обоям с розовыми загогулинами, похожими на извивающихся в агонии дождевых червей. Тень всё приближалась, и усиливался шум в голове, перекрывающий все звуки – гудящий, шершавый, колючий, невыносимый. Громче, ещё громче – Энни заткнула уши, но он не исчез. Ударила себя по виску, со всей силы, кулаком – но шум не хотел её покидать.

Тогда она принялась методично швырять в стену чашечки от парадного сервиза. Пустые лопались с тонким звоном, полные чая оставляли на обоях безобразные кляксы, в каждой из которых ей виделся собственный шрам. Шум начал стихать, но ничей голос всё равно не мог прорвать его защиту, и Энни, не обращая внимания на сгрудившихся за спиной Оливии детей, принялась за блюдца. Что-то попалось под ноги, она едва не запнулась – но это была всего лишь леди Аннабель. Схватив её за ногу, обутую в лайковый башмачок, Энни швырнула куклу в стену и выбежала из комнаты, задев плечом дверной косяк и даже не ощутив боли.

Оцепенение рассеялось. Дети выбежали в коридор и ссыпались горошинами по лестнице вслед за Энни. В разорённой комнате леди Аннабель остались только Оливия и Энди Купер, который как ни в чём не бывало уселся на стульчик и принялся грызть лимонное печенье.

Медлить было нельзя, но и упускать такой случай тоже. Оливия быстро подобрала брошенное письмо и сунула его в карман. Затем, взглянув на мальчика и убедившись, что тот по-прежнему равнодушен ко всему происходящему, самым непочтительным образом схватила леди Аннабель за мягкое тряпичное тельце. Кукле повезло – её хрупкое фарфоровое личико уцелело благодаря молниеносной реакции Мисси, чего нельзя было сказать о нарядных одёжках, облитых чаем и молоком.

Перевернув леди Аннабель на живот, Оливия нашла у неё на шее завязки, хитро спрятанные под светлыми кудряшками, и потянула за них. Однако голова куклы крепко сидела на мягких плечиках.

– Ну, давай же! – страстно шептала Оливия, навалившись на многострадальную куклу и стараясь как можно быстрее открутить ей голову. Внизу явно разгорался нешуточный скандал, оттуда через открытую дверь и лестничный пролёт доносились пронзительные выкрики и гул голосов, да и Энди, опустошив блюдо с печеньем, поглядывал на всю эту возню с нехорошим интересом.

Наконец, голова леди Аннабель отделилась от тела, но всё было напрасно – она оказалась пуста. Оливии пришлось потратить ещё несколько минут на то, чтобы вернуть её на место, и, когда она вновь навалилась на куклу, что-то ощутимо кольнуло ей локоть.

Под кукольными одёжками её ждал сюрприз: на спине леди Аннабель обнаружился грубо распоротый шов, скреплённый раскрывшейся булавкой. Таких булавок во всём мире было только две – кривоватых, из плющеной проволоки и с синими бусинами от дешёвенького ожерелья Изабеллы в качестве украшения. Когда-то давно Филипп скрутил их из шляпной сетки для себя и сестры, и много лет они служили близнецам напоминанием о погибшей матери.

Оливия запустила руку в прореху, но не обнаружила ничего, кроме комков серой ваты. Тайник, если он таковым и являлся, был опустошён кем-то другим. Наскоро приведя куклу в порядок, она вернула её в плетёное креслице, подхватила Энди, который ловко, как обезьянка, стиснул её руками и ногами, и побежала вниз, туда, откуда доносились пронзительные крики Энни Мэддокс и недвусмысленный звон стекла.

Глава тринадцатая, в которой мистер Бодкин в высшей степени ошеломлён эффектом собственных интриг, злополучная пишущая машинка отправляется в утиль, а мисс Эппл продолжает сражаться за Сент-Леонардс

На месте дальнейших событий Оливия отсутствовала не более пяти минут, но когда она влетела в кабинет директрисы, то застала там настоящее побоище.

Всюду валялись обрывки бумаги, стол усеивали осколки стекла и гипса, и на ковёр капали чернила из разбитого письменного прибора. Изречение «Спасаем, чтобы быть спасёнными», висевшее на стене, оказалось разодрано в клочья, бюро перевёрнуто.

Энни, корчившаяся в пламени объявшего её безумия, методично крушила тростью директрисы хлипкий секретарский стул и дышала тяжело, с присвистом, как астматический больной во время припадка. Кричать она уже не могла – и лишь горловые, звериные вопли продолжали сотрясать её грудь.

Покончив со стулом, Энни переключилась на пишущую машинку и лупила по ней крепкой буковой тростью с таким остервенением, будто имела к несчастной личные счёты. Оливия и сама недолюбливала механическую упрямицу, никак не желавшую ей покориться, но такого бесславного конца фрау Дюрабель[13], как прозвали машинку в приюте, конечно же, не заслуживала.

В дверях сгрудился весь персонал Сент-Леонардса, включая и доктора Гиллеспи, и кухарку, и на лицах присутствующих читались растерянность и беспокойство. Дети толпились в коридоре, самые отважные заглядывали в кабинет, хотя внутрь никто из них не входил.

Наконец, трость выпала из рук Энни. Расправа над печатной машинкой лишила её последних сил, и на смену ярости пришли сухие рыдания. Девушка упала на колени, обхватила себя руками и принялась раскачиваться, словно баюкала своё тело, терзаемое невыносимой болью.

В этот момент мисс Эппл сочла, что худшее миновало.

– Энни, милая, иди ко мне! – директриса бесстрашно направилась к девушке и попыталась помочь ей подняться. – Всё позади, милая, всё хорошо! Мы во всём разберёмся, всё поправим, всё пройдёт, всё наладится, вот увидишь…

Это было ошибкой. Распрямившись, точно пружина, Энни оттолкнула мисс Эппл, и та упала на кресло для посетителей, подвернув здоровую ногу и тоненько вскрикнув.

– Не смейте! Не смейте меня трогать! Вы!.. именно вы!.. Вы ужасная женщина! – от охватившего её гнева Энни, казалось, не находила слов и повторила сиплым, сорванным от недавних воплей голосом: – Не смейте… даже не смейте прикасаться ко мне! Я же всё о вас знаю! Всё! Вы прикидываетесь святошей, дурите всех, а на самом деле… О, я всё расскажу полиции, будьте уверены! Отправлюсь туда с самого утра! И не только расскажу! У меня есть что им показать! Вы разрушили мою жизнь, и за это я вас уничтожу. Вы пожалеете о том, что сделали. Пожалеете, как никогда и ни о чём ещё не жалели!

– Энни, детка, о чём ты говоришь? – ужаснулась директриса. – Прошу, позволь мне помочь тебе!

– Я вас уничтожу! – повторив угрозу, Энни поднялась, пошатываясь от вновь разгорающейся ярости, и теперь стояла посреди кабинета, растрёпанная, в грязном измятом платье, с багровеющим шрамом на перекошенном лице. – Отомщу вам за то, что вы лишили меня моей жизни! Лишили всего! Отобрали мою жизнь! Украли её у меня! Мою жизнь! Мою! – сжатым в пароксизме ненависти кулаком она начала бить себя в грудь и прекратила, только когда кто-то из детей расплакался от испуга.

Энди, заслышав детский плач, впервые выказал какие-то эмоции – прижался к Оливии теснее и зашептал, щекоча ей шею дыханием: «Отобрали, обокрали, обокрали, отобрали…»

– Почему здесь дети?! Уведите их, сейчас же, кто-нибудь! – распорядилась мисс Эппл, и от её строгого окрика младшая гувернантка засуетилась.

Мисс Гриммет без промедления вытолкала самых любопытных, схватила за руку перепуганную Дикки, прикрикнула на тех, кто не желал подчиняться – послышался удаляющийся плач, возбуждённые голоса, проскрипела лестница над кабинетом, и вскоре всё стихло.

Резкий тон директрисы отрезвил и Энни. Она почти пришла в себя, перестала пошатываться и даже попыталась пригладить волосы.

Однако ничего ещё не было кончено. Ярость всё ещё тлела в её обессиленном худеньком теле, всё ещё требовала выхода. Энни обвела взглядом всех, кто столпился у дальней стены, и улыбнулась им почти спокойно, без прежних уродливых гримас.

– Я вам всем отомщу, – ласково пообещала она. – Всем до единого. Считали меня дурочкой, да? Вечно шептались у меня за спиной, мучили меня, изводили… Вы все об этом пожалеете. Думали, я не знаю про пожар, про Вестери-роуд, про… А-а, доктор, и вы тоже здесь? – она вяло помахала ему рукой в издевательском приветствии. – Вы случайно ничего в последнее время не теряли?

Доктор Гиллеспи не проронил ни слова, лишь резко вскинул голову, и тёмная прядь упала ему на лицо.

– Так я и думала, – Энни рассмеялась и хотела ещё что-то сказать, но смех внезапно начал душить её с той же силой, что и недавние рыдания, до всхлипов и судорог, и она всё смеялась и смеялась, складываясь пополам и вздрагивая от мучительных спазмов, а потом сорвалась с места и помчалась к выходу, продолжая издавать резкие, лающие звуки.

Когда она пронеслась мимо мисс Данбар, нежный шёлк её платья коснулся запястья гувернантки, и та комично вскрикнула от гадливого ужаса, сама от себя не ожидая такой позорной впечатлительности.

***

– Так, немедленно все наверх, – скомандовала мисс Эппл. – Её нельзя оставлять одну. Подайте мне трость, мистер Бодкин… Благодарю. Мисс Данбар… Нет, вы можете пригодиться наверху. Значит, миссис Мейси – останьтесь с Энди и начните уборку. Мисс Адамсон – вы идёте с нами. Вы нравитесь Энни, значит, поможете нам её утихомирить. Доктор Гиллеспи, если мисс Данбар и мистер Бодкин её подержат, вы сможете сделать ей успокаивающий укол?

– Нет-нет, что вы! А если у неё опять начнётся припадок? – перепугался доктор. – Может, дать ей порошки?

– Лучше хлорал. Он действует быстрее. Подготовьте всё необходимое.

Мисс Эппл, опираясь на трость и сжав зубы, будто фельдмаршал, направляющийся в гущу сражения, первой ступила на лестницу чёрного хода. Остальные последовали за ней, перешёптываясь и обмениваясь брезгливыми взглядами.

– …ей говорила, что мы с этой ещё наплачемся. А если бы пострадал кто-то из детей?..

– …Я и подумать не мог, что она настолько неуравновешенна, – сокрушался побледневший мистер Бодкин. – Несчастное дитя, она же совершенно не в себе, ну совершенно…

Только мисс Лавендер выглядела чем-то довольной, доктор же с крайне озабоченным видом хрустел пальцами и казался погружённым в себя.

Когда он свернул к медицинскому кабинету, Сент-Леонардс снова огласили вопли Энни. Теперь в них слышалась не ярость, а предсмертный ужас, и все ускорили шаг, наступая друг другу на пятки.

– Живо запритесь в классной комнате и не выходите оттуда! – перегнувшись через перила, крикнула мисс Данбар детям, столпившимся в коридоре второго этажа. – Кейти, Сьюзен, Дебора – вы за старших! И кто-нибудь видел мисс Гриммет?

– Тут я, милочка, тут! – запыхавшаяся мисс Гриммет опередила Оливию, оттеснив её к перилам, а когда раздался новый мучительный вопль, вздрогнула: – Да что ж она так голосит-то? Ну как грешники в аду, честное слово.

Энни обнаружили в коридоре.

Обхватив себя руками, девушка рыдала от страха и омерзения, била ладонями по подолу платья, стряхивала с волос что-то невидимое и вновь истошно завизжала, оглушив всех на пару секунд, когда через порог её комнаты перебрался довольно крупный представитель семейства арахнид и пополз в её сторону.

Увидев Оливию, она кинулась к ней и прижалась так же тесно, как недавно Энди. Уткнув заплаканное лицо ей в шею, Энни молила, задыхаясь и всхлипывая:

– Убейте их, умоляю, убейте!… Они там… Они везде… Они ползут ко мне, я знаю!

Мисс Данбар вошла в комнату Энни и сообщила презрительно:

– Всего-то парочка пауков. Было бы из-за чего так вопить.

Мисс Эппл, решившая держаться в стороне, чтобы не вызвать у Энни новый припадок, послала Оливии красноречивый взгляд. Подоспел и доктор. В руках он держал флакон тёмного стекла и синюю чашку, в которой мисс Данбар с неодобрением узнала свою любимую.

– Энни, тебе нужно отдохнуть, – Оливия неосознанно скопировала мягкую строгость директрисы. – Не годится так себя изводить. Давай-ка я уложу тебя и побуду с тобой, пока ты не уснёшь. А когда проснёшься, мы обсудим твой портрет, хочешь?

– Правда? А вы не обманете? – Энни, всхлипнув, улыбнулась сквозь слёзы, но, посмотрев на свою комнату, снова забилась в её руках, и, приблизив к ней воспалённое, покрасневшее лицо, умоляюще зашептала: – Пожалуйста, пожалуйста, только не запирайте меня там, только не там, умоляю, только не там!

– Давайте уложим её в гостиной, – предложила младшая гувернантка. – Там тихо и свежо. Устроим её на диванчике. А комитетских примете у себя в кабинете, – обернулась она к мисс Эппл, – во время обеда мы там всё уберём и принесём новые стулья.

– Благодарю, мисс Гриммет, – директриса согласно кивнула. – Именно так мы и поступим. Мисс Адамсон, ну что вы опять стоите столбом? – прошипела она. – Вниз! Ведите её вниз!

Убедившись, что никто не собирается запирать её в одной комнате с пауками, Энни окончательно размякла. Последняя вспышка истощила её силы, и она продолжала цепко сжимать ладонь Оливии, точно находилась в стане врагов и нашла единственного союзника, и уложить себя на диван позволила только ей. Хлорал, разведённый в чашке воды, она согласилась принять лишь из её рук, отпихнув и доктора, и мисс Эппл, и усеяв влажными пятнами измятое платье.

Лекарство подействовало быстро, и, когда Энни, свернувшись калачиком, наконец, затихла, все вздохнули с облегчением.

– Уснула, – подтвердил доктор, измерив её пульс. – И лучше её не беспокоить до утра. Ну, кому ещё успокоительного? – попытался он пошутить, но то ли засмеялась, то ли всхлипнула только мисс Гриммет.

Похлопав себя по рыхлым щекам, чтобы взбодриться, она предложила:

– Может, развернуть достопочтенных восвояси? Сказать им, что в приюте скарлатина, а, мисс Эппл?

– Ещё чего. Не болтайте чепухи, мисс Гриммет, – устало воспротивилась директриса. – Я не позволю ни Энни, ни кому-либо другому лишить Сент-Леонардс шанса на спасение. Мы справимся, вот увидите. Иного выхода у нас нет.

До визита членов комитета оставалось не более четверти часа.

***

Только величайшим самообладанием мисс Эппл и её соратников можно было объяснить тот факт, что попечителей Сент-Леонардса встретили в приюте как подобает. Краткий промежуток времени, что оставался до их визита, был использован настолько эффективно, насколько это вообще было возможно, и походил на слаженную операцию под предводительством главнокомандующего.

Осколки смели, чернила вытерли, искорёженную фрау Дарабель Оливия лично, стараясь не обнаруживать своего ликования, отнесла в чулан и сунула в самый дальний угол, к неудовольствию сонных пауков, свивших там лохматую паутину. Заплаканных детей умыли и переодели, впечатлительную Эмили утешили обещанием сделать распорядительницей следующего чаепития у леди Аннабель, а стол в малой гостиной, служившей прежним хозяевам вместительной гардеробной, сервировали личным фарфором директрисы, и даже расставили там свечи в бронзовых шандалах, которые так кстати обнаружились в чулане. Только Табита, баюкавшая свой выводок в шкафу, так и не простила людскому племени визгливого переполоха, и всякий раз, если кто-то отворял дверцу, вздымала на спине драконий гребень и принималась шипеть.

Когда сэр Джеймс Фитцгеверетт, потомственный меценат, страстный поклонник быстроходных автомобилей и, вероятно, будущий член парламента, а также три его спутницы, леди Аделаида Ливси, леди Уорли-Хантингтон и леди Барбара – все как одна одетые подчёркнуто скромно и непритязательно, – ступили под своды Сент-Леонардса, то их встретила чинная процессия, с довоенным шиком выстроившаяся рядком в просторном холле.

Лампы в форме морских раковин струили со стен мягкий желтоватый свет, и вспыхивала тысячей огней люстра под потолком, и сияли радушием улыбки персонала и старших воспитанниц, одетых в скромные фланелевые платья с кружевными пелеринками.

Приветствовал попечителей и мальчишечий отряд мистера Бодкина. Трое вышли из шеренги, старательно чеканя шаг, и вручили дамам букеты, составленные мисс Эппл с большим вкусом из остатков, по дешёвке купленных у цветочника. Мальчики, вручая подношения, с эдвардианской церемонностью склонили прямые спины в поклоне, и достопочтенные леди тут же растрогались, защебетали, затормошили бедняг, которые вернулись в строй совершенно пунцовыми.

У лестницы, на приставном столике, лежали альбомы, перевязанные пышными бантами, и кроме них нарядные свёртки со всякой всячиной – вышитыми закладками, кошельками, чехольчиками для очков и театральных биноклей. Достопочтенные устремились к подаркам с детским восторженным пылом, который несколько охладила выходка Присси – той наступили на ногу, и девочка, не сдержавшись, привычно дала волю языку.

Непристойное словечко, выкрикнутое звонким голоском Присси, заставило дам-попечительниц вздрогнуть.

Лучезарно улыбаясь, мисс Эппл, не моргнув глазом, пояснила:

– Вынуждена просить вашего снисхождения. Девочка переволновалась. Бедное дитя у нас недавно, она ещё не усвоила правила поведения. Для этого требуется время.

– Не только время, но и система справедливых наказаний, – впервые подал голос сэр Джеймс, который до сих пор стоял в стороне и умиляться ни подаркам, ни тёплой встрече не спешил. – Мне известно, что у вас они не в ходу. И вот результат – полная распущенность при полной же вседозволенности.

– Всё верно, сэр Джеймс. Мы не приемлем телесные наказания. Мы стараемся обращаться к разуму ребёнка, а не формировать в нём страх перед болью и унижением. Мы поддерживаем и наставляем, а не грозим детям занесённой над их головами ферулой[14].

– Но разве это не оправдано в некоторых безнадёжных случаях? – одна из дам отложила подарки, повернулась к мисс Эппл и окинула её изучающим взглядом от пучка седых волос до каучукового набалдашника трости. – И разве подобную систему не используют в лучших учебных заведениях как эффективную меру, которая идёт во благо подрастающему поколению?

– При всём уважении, леди Аделаида, мы в Сент-Леонардсе считаем, что безнадёжных случаев не бывает. Бывает мало любви и заботы. А что до лучших учебных заведений… – Мисс Эппл развела руками и примирительно заключила: – Не нам об этом судить. Сент-Леонардс – всего лишь маленький, но превосходно отлаженный механизм, позволяющий детям получить шанс на лучшее будущее. Разумеется, с вашей, уважаемые попечители, поддержкой, которую вы столь щедро нам оказываете, – и она с достоинством склонила голову.

Мягкий, уклоняющийся от конфронтации тон директрисы не скрывал категоричности её слов. Стало совсем тихо, детей вслед за Присси постепенно увели в игровые и классные комнаты. В холле кроме комитетских остались только мисс Эппл, старшая гувернантка мисс Данбар и Оливия с доктором Гиллеспи, который держался в некотором отдалении.

– Так вы полагаете, в Оксфорде, Кембридже, Итоне и ещё сотне-другой школ работают сплошь некомпетентные люди, получающие удовольствие от использования розог? – фыркнул сэр Джеймс, раскачиваясь с пятки на носок и не удостаивая директрису даже взглядом.

– Я полагаю, что не везде, но во многих местах дела обстоят именно так, как вы сами и сказали, сэр Джеймс. И предвосхищая ваши дальнейшие вопросы – да, я твёрдо убеждена, что эта варварская система должна была остаться в мрачном средневековье, а никак не последовать в наш просвещённый век, маскируясь под соблюдение традиций. Мы же отказались от таких пережитков, как суд поединком. По-вашему, ордалии тоже стоит возродить и заново внедрить в судебную систему?

От подобной дерзости у леди Аделаиды раздулись ноздри, тогда как леди Уорли-Хантингтон и леди Барбара, молоденькие, не старше двадцати пяти лет, согласно закивали, и мисс Эппл, вдохновлённая их поддержкой, продолжила:

– Прогресс, сэр Джеймс, принимает форму не только замены конных экипажей автомобилями и появления кинематографа и трансатлантических перелётов. Настоящий прогресс – это изменение отношения в обществе к самым незащищённым социальным стратам: к детям и старикам. И позволю себе напомнить тот факт, что ваш светлой памяти отец был ярым противником грубого обращения с детьми. Именно он написал и утвердил устав Сент-Леонардса, которому мы неукоснительно следуем. Но это непростительно, что мы так долго держим вас в холле, – спохватилась мисс Эппл. – Давайте же скорей поднимемся наверх. Прошу за мной. И не забывайте, после обеда для дам подготовлен небольшой сюрприз.

***

На подгибающихся ногах Оливия в арьергарде процессии последовала к малой гостиной. Уж ей-то о сюрпризе, да ещё не после обеда, а во время оного, было известно больше прочих. Не поднимая глаз, чтобы не выдать себя, она плелась по лестнице, скрываясь за широкой спиной мисс Данбар, и всерьёз раздумывала, не сымитировать ли эпилептический припадок. Почему-то казалось, что из-за всех треволнений этого дня он может получиться весьма убедительным. Но вот отложат ли из-за него обед? Крайне маловероятно. И пена… Захватить с собой мыло она не догадалась.

– То, о чём вы с таким задором рассуждаете – прекрасная утопия на глиняных ногах. Вы пытаетесь вместо крапивы вырастить мирт[15], но попытки эти вряд ли увенчаются успехом, если вы и дальше будете игнорировать общепринятые устои, – продолжал кипятиться сэр Джеймс, роняя слова с подначивающей надменностью, однако мисс Эппл, разгадав его манёвр, держалась превосходно.

– Приношу вам свои извинения за неподобающее поведение мисс Безивуд, – обратилась она к леди Аделаиде Ливси. – Разумеется, девочка будет наказана во избежание повторения подобного. Мне, должно быть, следует воспользоваться щёткой для волос, как считаете? Розги-то, жалость какая, запрещены приютским уставом.

– Ну, не будьте к ней так уж строги. Достаточно на пару дней оставить её без ужина, – немного оттаяла достопочтенная попечительница. – В этом возрасте дети особенно несносны. Как вспомню своих сыновей… В школе на них живого места не было. Теперь же оба – уважаемые члены общества, хотя, конечно, сравнивать не годится, правда?

– Само собой, леди Аделаида, само собой. Какие уж тут сравнения, – сухо кивнула мисс Эппл.

По дороге к персоналу присоединился мистер Бодкин. В безукоризненно отглаженном костюме, с бравой выправкой морского офицера, он до смешного напоминал упитанного голубя, хотя выглядел, надо признать, весьма представительно. Оливия заметила, как сэр Джеймс благосклонно ему кивнул и получил подобострастный кивок в ответ.

Дальнейшее Оливии виделось, словно в тумане. Рассеянный свет ламп, блики свечного пламени на серебре приборов, взволнованные воспитанницы в белоснежных передниках, прислуживающие за столом – и перекошенные лица достопочтенных, когда те попробовали суп и потянулись за салфетками.

Мистер Бодкин и мисс Данбар в этот момент переглянулись и дружно отодвинули тарелки.

На щеках мисс Эппл расцвёл горячечный румянец. Суп унесли, стол опустел, но на помощь директрисе пришла улыбчивая леди Барбара, дама весьма современных взглядов, ведущая собственную колонку в одном из женских журналов:

– Скажите, мисс Эппл, отчего вам в голову пришла мысль обучать детей именно вышивке? Все эти чудные домики, куклы… Не поймите меня неправильно, но разве мастерство создавать красивые вещи востребовано в той среде, куда предстоит вернуться вашим воспитанникам? Разве не лучше было бы обучать их простым ремёслам, которые дадут им честный кусок хлеба в будущем?

– Я понимаю, о чём вы, леди Барбара, и благодарна вам за этот вопрос, – кивнула мисс Эппл. – Однако в нём самом уже содержится ответ. Будущее. Мы привыкли думать, что оно будет именно таким, каким нам хотелось бы его видеть. Но, как показывает практика, мир неудержимо меняется. И нам сейчас сложно это представить, но многие простые ремёсла канут в небытие уже на наших глазах. Готовить девочек к роли прислуги – значит лишить их возможности утвердиться в новых реалиях на более выгодных для себя условиях. Вот уже восемь лет, как женщины получили полное избирательное право, а до сих пор в приютах для девочек только одна дорога – в служанки, в прачки, на фабрики. Несправедливо, вы не находите? Это же касается и мальчиков. Лудильное, бондарное мастерство, плетение корзин – эти навыки их не прокормят или же оставят на дне новых экономических моделей общества. Будущее принадлежит тем, кто смотрит вперёд, а не назад. Надеюсь, вы согласны со мной?

Мы стараемся дать детям большее, леди Барбара, и весьма преуспели в этом. Каждая выпускница Сент-Леонардса получает множество предложений от лучших ателье Лондона. Например, мисс Грейсон, окончившая обучение в позапрошлом году, была приглашена для работы над платьем принцессы Марии, что служит доказательством эффективности нашей стратегии. Моим девочкам не придётся идти на фабрику или скрести полы. Кроме того, многие из них стремятся продолжить образование, в том числе и классическое. Для этих целей у нас учреждён внутренний фонд. А что касается красивых вещей… Как утверждал поэт, радость прекрасного вечна[16], и невозможно с ним не согласиться, не так ли? Труд фермера или кухарки поддерживает нашу плоть, а красивые вещи не только услаждают наш взгляд, они укрепляют душу. Я убеждена, что это ничуть не менее важно. А как думаете вы, господа попечители?

– О, я полностью с вами…

– Я думаю, мисс Эппл, – перебил сэр Джеймс леди Барбару, – что труд вашей кухарки вряд ли сегодня поддержит нашу плоть. Не ожидал, что вместо еды нас будут угощать лишь сомнительными и опасными сентенциями.

– Насчёт обеда справедливое замечание, сэр Джеймс, – согласилась мисс Эппл, – но что такого опасного вы усмотрели в моих словах? Мисс Адамсон, спуститесь на кухню. Узнайте, почему возникла заминка, – попросила она спокойно, но когда наклонилась к уху Оливии, то прошептала с отчаянием: – Поживей, умоляю! Вы же видите, мы катимся в пропасть! Что они там все, умерли, что ли?

Когда Оливия выходила, директриса, не сдавая позиций, продолжала сражение:

– Так о какой опасности вы говорите, сэр Джеймс? Надеюсь, вы не имели в виду, что образованные женщины, крепко стоящие на ногах, могут представлять угрозу для общества? Боюсь, не только я, но и леди Астор, и премьер-министр Болдуин, и Ллойд Джордж…

На кухне Оливия застала миссис Мейси и младшую гувернантку, обеих в сильнейшем замешательстве. Мисс Гриммет вываливала в помойное ведро содержимое кастрюль, а кухарка обжаривала тосты и бранилась так яростно, что кусочки хлеба подскакивали на сковороде.

Заглянув в керамическую миску, стоявшую на столе, Оливия увидела не слишком аппетитную смесь мясных консервов и варёных желтков.

– А что ещё мне делать прикажете? – вскинулась кухарка. – В кладовой консервов было – кошка не наестся. Я вам не Иисус! Пришлось выдумывать на ходу. Подадим французские тосты с паштетом. Намажем тонким слоем, чтобы всем хватило, и ничего! Съедят, не облезут! Главное, до десерта добраться.

Однако ни до французских тостов, ни до десерта дело не дошло.

Междуглавие, в котором мисс Данбар отважно расстаётся с иллюзиями и модной обувью, а Оливия Адамсон многое узнает про некоторых обитателей Сент-Леонардса

Когда Оливия поднялась по чёрной лестнице, то увидела лишь спины попечителей, следующих за высокой фигурой сэра Джеймса в тёмном пальто. Альбомы, за исключением одного, который с извиняющейся улыбкой прихватила леди Барбара, так и остались лежать на столике, подарки постигла та же участь. Надменное прощание, хлопнувшая дверь – и мисс Эппл не устояла на ногах, опустилась на лестничные ступеньки, закрыла глаза, и плечи её, не в силах удерживать груз этого дня, обречённо поникли.

– Они уже все решили, – произнесла она устало. – Ещё на прошлой неделе. Сент-Леонардс отдают католическом ордену. Я не справилась. Не смогла защитить детей.

У мистера Бодкина, стоявшего в отдалении, округлились глаза. Обманутый в своих смелых надеждах, он не находил слов, чтобы прокомментировать услышанное, и лишь хватал ртом воздух, перебирая в памяти обещания, данные ему сэром Джеймсом в приватной беседе за рюмкой выдержанного портвейна.

– Мисс Эппл, не корите себя. Никто бы не смог. Раз уж решение принято, – попыталась поддержать её Оливия, присев на ступеньку ниже, но та ничего не ответила.

Прибежала младшая гувернантка и, мигом оценив обстановку, принялась утешать директрису в свойственной ей манере:

– Да не переживайте вы так из-за этих харь лицемерных, мисс Эппл, душечка! Ну, не задался обед, ну, так что? Дома поедят. И так поперёк себя шире, не убудет с них. И Присси, конечно, чертовка та ещё, рот девчонке надо с мылом вымыть, и то будет мало… Но ведь и эти хороши! Вылупились, будто и слова такого ни в жизнь не слыхали!

– Мисс Гриммет, ради бога… – поморщилась мисс Эппл и с трудом встала, опираясь на перила. – Так, мне нужно написать несколько писем. А вы с мисс Адамсон и мисс Данбар напоите детей молоком и приготовьте ко сну. И узнайте, нет ли у доктора Гиллеспи ночного дежурства. Если он свободен, то постелите ему в одной из комнат мужского крыла. У Энни может начаться новый припадок.

Подволакивая ногу в ортопедическом сапоге сильнее обычного, директриса скрылась в кабинете, но долго она там не усидела. Горечь поражения зачастую требует выхода так же алчно, как и ярость, и мисс Эппл отправилась сначала на кухню, по душу миссис Мейси, а потом, привлечённая заливистым плачем из умывальной, устроила разнос мисс Данбар.

И кухарка, всё ещё ворча от обиды после недавней выволочки, и Оливия с мисс Гриммет, разливающие по чашкам тёплое молоко, дружно замерли, когда до их слуха донеслись гневные голоса.

– Точно уволюсь! – мрачно пообещала кухарка. – Выставила меня чуть ли не воровкой! А я знаю, куда они подевались? Я-то здесь причём? Три дюжины банок, говорит! И свечей недосчитались – три коробки, чёрт бы их побрал! Мне что, делать больше нечего, как свечи пересчитывать? И с обедом этим, будь он неладен…

– Да тише вы, миссис Мейси! Не слышно же ничего! – шикнула на неё мисс Гриммет. – Никто вас ни в чём не обвинял, что вы в позу-то встаёте?

Хлопнула дверь, голоса стали отчётливее, видимо, обе женщины вышли в коридор.

– И чтобы ни о какой силе духа я больше не слышала, мисс Данбар! – фразы директрисы звучали резко, как удары хлыста. – Этот ребёнок выжил! Выжил там, где умерли бы девять из десяти! Вы что, забыли, что её нашли полузамёрзшей, в сугробе? Вы забыли, что её сердце почти не билось? У неё и так много силы духа, мисс Данбар! Она уже это доказала! И прошу впредь выполнять мои поручения в точности. Эта девочка будет мыться в горячей воде. А свой градусник, мисс Данбар, можете… Можете выкинуть на помойку. И если не будете исполнять мои распоряжения, я буду купать детей сама!

Тотчас же послышались шаркающие шаги и стук трости. В дверном проёме появилась мисс Эппл, глаза её за стёклами очков воинственно сверкали.

– Миссис Мейси, вы уже передали ключи от кладовой? Советую поторопиться. А вы, мисс Адамсон, зайдите ко мне. Поможете с письмами.

Мисс Гриммет, сочувственно подмигнув, тут же забрала у Оливии кувшин с молоком и, чтобы не дать вконец разобиженной кухарке сболтнуть лишнего, затараторила:

– Ну, дорогуши мои, денёк-то какой выдался, а? Надо бы всем выпить по чашечке какао и чуточку успокоиться, правда? Приготовлю, пожалуй, на всех, как только малышню уложим. И по кусочку пирога, да? С пирогом-то, слава богу, всё в порядке оказалось, так что зря комитетские нос воротили, ну да нам больше…

В коридоре мисс Эппл пояснила Оливии:

– Я набросала примерный образец, а вы напишете по нему шесть писем в Совет графства. Их доставят адресатам с первой утренней почтой, ещё до того, как сэр Джеймс окончательно забьёт последние гвозди в крышку нашего, его стараниями, гроба.

– Сражение продолжается до тех пор, пока не победишь?

– Именно так, мисс Адамсон. Садитесь за мой стол, – распорядилась директриса, когда они вошли в кабинет, а сама устроилась в кресле для посетителей, которое выглядело таким обшарпанным, что даже Энни не сумела нанести ему больший урон, чем время. – Для черновика возьмите простую бумагу, а остальные напишете на фунтовой.

– Кстати, о письмах, мисс Эппл. Думаю, вам стоит получить это обратно.

Оливия передала директрисе мятый листок, который Энни топтала с такой яростью, что едва не изорвала каблуками.

– Так вот в чём дело… – директриса даже не стала его читать. Просто свернула в несколько раз и теперь задумчиво постукивала краешком по подлокотнику. – Откуда оно у вас?

– Энни выронила во время чаепития.

– А как оно попало к ней?

– Это мне неизвестно. Хотя ничего удивительного – она ведь такая любопытная…

– Да, Энни любопытна. Порой даже слишком, – сухо согласилась директриса. – Вероятно, я должна объяснить? – она со вздохом откинулась на спинку и развернула письмо.

– Только если вы того желаете, мисс Эппл. Если честно, я прочла его, и теперь в общих чертах мне понятно, отчего Энни так себя повела.

– Но вы вряд ли поняли, почему я отказала этим людям.

– Думаю, у вас были на то причины, – Оливия предпочла выразиться дипломатично.

– Причина была только одна – эти люди безобразно поступили с Энни. Настолько безобразно, что я ушам своим не поверила, когда мне рассказали эту историю, – на щеках мисс Эппл вновь проступил румянец негодования, и она сложила письмо по сгибам, точно собиралась разорвать его в клочки. – Руперт Мэддокс был репортёром, и у них с женой не было детей. В одном из лондонских приютов им приглянулась маленькая Энни, и они забрали её, сняли дом в Хэмпстеде и окружили малышку любовью и заботой. Наряжали, будто куклу, в нарядные платьица и кормили сластями.

Лицо мисс Эппл исказила презрительная гримаса, но она справилась с собой и дальше рассказывала историю Энни спокойно, почти безучастно, из-за всё сказанное становилось ещё ужаснее.

– Идиллия продолжалась до тех пор, пока миссис Мэддокс не… Пока она не поняла, что в скором времени станет матерью собственного, кровного ребёнка. Тогда же её мужу предложили поездку в доминионы в качестве штатного репортёра крупной газеты.

– И тогда они вернули Энни обратно в приют? – тихо спросила Оливия.

– Нет, мисс Адамсон. Всё намного хуже. Они не вернули девочку в приют. Они никому её не передали, просто собрали ночью вещи и уехали, бросили её, как надоевшего котёнка, развлекаться с которым наскучило. Забрали с собой все игрушки – ведь они ждали собственное дитя, что им за дело до чужого приютского ребёнка? Упаковали одежду, тёплые вещи, посуду – не оставили ничего. Энни осталась одна в пустом холодном доме и провела там несколько недель, питаясь сухой овсянкой и ожидая, что в любой момент её родители войдут в двери.

– Они заперли её?

– Нет, но это ничего не изменило. Энни не сделала бы и шагу наружу из страха пропустить их возвращение. Когда владелец дома пришёл за арендной платой и обнаружил грязного тощего ребёнка… В общем, Энни пришлось силой отрывать от двери, в которую она вцепилась. Мне рассказывали, она так кричала, что сорвала связки и полгода потом не могла говорить, – директриса закашлялась, словно и её горло сдавило спазмом. – Думаю, в тот момент с Энни и случился этот болезненный надлом, а последующее пребывание в приюте, да ещё из числа далеко не лучших… К сожалению, в подобном месте первое, от чего избавляется ребёнок, так это от умения жалеть себя или окружающих. Этим чувствам просто не остаётся места, понимаете? В связях с другими, во встречах с другими, в разговорах, играх, в каждом взаимодействии мы на самом деле ищем внутреннее «Я». Ищем собственный стержень, собственную идентичность, ищем возможность огранить себя. Но что случается, если мы попадаем в крайне недоброжелательную среду? В морской воде даже камень со множеством граней рано или поздно превращается в голыш, а что происходит с душой травмированного ребёнка среди грубых и равнодушных людей, можете себе представить? Не можете, и слава богу, – категорично заявила мисс Эппл, повертела в руках письмо и бросила его в мусорную корзину, предварительно скомкав. – Бывают сражения, в которых противник лишь один – ты сам. И это самая яростная битва, которую только можно себе представить, уж поверьте.

После недолгой паузы она продолжила:

– В общем, я забрала Энни к нам, в Сент-Леонардс. Тогда мы были открыты уже два года, и дела шли на лад. Мы могли позволить себе взять ребёнка, за которого никто не будет платить, и Энни стала первой из таких детей. Я сразу начала готовить её в будущие наставницы, потому что работать в другом месте Энни никогда не сможет. Сент-Леонардс – единственное доступное для неё будущее. Даже наши Мышки имеют больше шансов отвоевать себе место под солнцем вне приютских стен.

– Как же так вышло, что Мэддоксы захотели снова её забрать?

– Миссис Мэддокс потеряла ребёнка, а её супруг – работу. Они вернулись в Лондон и вновь пожелали заполнить свою пустоту, рассудив, что знакомый котёнок лучше незнакомого. Энни была записана под их фамилией, хоть это и против существующих правил, и они с лёгкостью её нашли. Принялись бомбардировать меня письмами, потом жаловаться в Совет графства… Но неумно себя повели, да и сама история с душком. Я сумела настоять на своём, хотя они ещё несколько лет из принципа писали мне и даже порывались приехать.

– И Энни до сих пор ждёт их? До сих пор верит, что они заберут её? – ужаснулась Оливия. – Как такое возможно, мисс Эппл?

– Согласна с вами, наблюдать за этим весьма мучительно. Забавы нашего разума порой невероятно чудовищны. Детские души – они ведь, как стеклянные кувшины. Хрупки и прозрачны. И если держать на холоде, а потом налить кипяток, то будет трещина, а если после этого вынести вновь на холод – то кувшин просто развалится на части. Ребёнок с осколками вместо души никогда не станет прежним. И если бы я знала, как это исправить, мисс Адамсон, если бы это было в моей власти…

Директриса сняла очки и потёрла усталые глаза. За окнами давно сгустилась вечерняя душистая прохлада, но в кабинете пахло не свежестью, а разлитыми чернилами, и откуда-то тянуло рыбным запашком.

Мисс Эппл принюхалась, посмотрела под ногами, под креслом. Вытащила, наконец, из-под него рыбий скелетик, дочиста обглоданный Табитой, и бросила в мусорную корзину, туда же, где валялось скомканное письмо бездетной четы Мэддокс.

***

Мистер Бодкин и мисс Данбар спешили каждый по своим делам, но, столкнувшись в коридоре, где после десяти вечера гасли лампы, всё же остановились. Помолчали неловко, наконец, не сговариваясь, отошли к окошку, где сияние фонаря высветило на подоконнике мелкие трещинки, как на старых холстах.

– Я и не подозревала, что вы изберёте такие методы, – холодно прошептала старшая гувернантка. – Испортить обед, на который мисс Эппл возлагала столько надежд…

– Что вы! – мистер Бодкин, казалось, был искренне возмущён. – Клянусь вам, я к этому непричастен! Я полагал, что это сделали вы.

– Я?! И вы могли обо мне такое подумать? – гувернантка явно ему не поверила и вообще шептала так запальчиво, что её дыхание обдавало лоб мистера Бодкина горячими дуновениями. – Это всё из-за того, что сказала Энни, да?

– Ох, ну зачем вы так, – вяло запротестовал мистер Бодкин. – До меня и раньше, признаться, доходили некоторые слухи, но я всегда пропускал их мимо ушей. Мало ли что люди болтают. Тем более Томас рассказывал мне, что творилось на Вестери-роуд. Я вообще всегда считал, что произошедшее – это нелепая, страшная случайность, уверяю вас! Так сказать, кара небесная. К тому же никого ведь не арестовали. Если бы… Ну, понимаете… Если бы полиция кого-то подозревала… Или имелись бы улики… В общем, я ни минуты не думал, что вы в чём-то замешаны, любезная мисс Данбар. Вот ни минуточки, честное…

С гувернанткой явно происходило что-то не то. Куда-то исчезла её привычная покорность, и взгляд тёмных глаз стал колючий, недоверчивый.

– А скажите-ка мне, мистер Бодкин, вот как на духу скажите: почему вы сделали мне предложение? Всё из-за новой должности, да? Чтобы и соперницу устранить, и интриги…

– Что, простите?.. Соперницу, мисс Данбар? – такое предположение мистера Бодкина почти развеселило.

– А разве нет? Я старшая гувернантка, мистер Бодкин, и служу в Сент-Леонардсе дольше, чем вы. Что здесь смешного? Так вы ответите? Почему вы сделали мне предложение?

В замешательстве мистер Бодкин поковырял уголок подоконника, сняв тонкий лепесток сохлой краски, но деваться было некуда. Эта новая мисс Данбар – незнакомая, решительная, совсем не такая, какой он её считал – каким-то странным образом подавляла его.

– Ну, понимаете… Вы женщина хозяйственная, возраст опять же у вас подходящий, чтобы, значит, без глупостей и без нелепых запросов, да и некоторые накопления у вас имеются… Вот я и подумал, что так и дом под женским приглядом будет: приготовить там, постирать, убраться. Ну, и вы ко мне с благодарностью…

– С благодарностью, значит, – кивнула старшая гувернантка, и ноздри её раздулись. – Вот уж спасибо, мистер Бодкин, ваша откровенность дорогого стоит.

Мисс Данбар выпрямилась и расправила плечи. Это оказалось очень приятно – больше не надо было сутулиться, стараясь выглядеть меньше ростом, и изображать из себя хрупкое существо, что с её комплекцией и складом характера представлялось сомнительной затеей.

Она удалилась с высоко поднятой головой, а мистер Бодкин, только сейчас заметив на ногах её не розовые лодочки с кокетливыми бантиками, а старые коричневые туфли, похожие на большие начищенные утюги, в очередной раз подумал, что женщины – существа крайне нелогичные, и их поступки не поддаются ни прогнозу, ни осмыслению.

***

В то время как мисс Данбар окончательно распрощалась с грёзами о чайном сервизе в незабудках, Оливия с благодарностью приняла из рук мисс Гриммет чашку с горячим какао.

В комнате младшей гувернантки уютно потрескивали в камине угли, и горели две лампы под самодельными фестончатыми абажурами. На приставном столике у диванчика стояли вазочка с орехами и печеньем и тарелка с грушевым пирогом. Стены украшали эстампы с морскими видами Бретани, а на комоде, возле небрежной кучки бусин и пуговиц, высилась башня Эйфеля, собранная из спичек.

– Ваниль и чуточку кардамона, – объяснила мисс Гриммет, когда гостья с наслаждением вдохнула ароматный пар. – Это меня миссис Мейси научила. Она когда-то жила на континенте, в Амьене, кажется, так что толк во всём таком знает.

– Она и правда хочет уволиться?

– Да не, какое там, – мисс Гриммет махнула рукой. – Больше кипятится, так, для виду.

– Но ведь всё равно всем придётся искать новое место, – резонно заметила Оливия. – Мисс Эппл сказала, что комитет уже принял решение.

– Как приняли, так и передумают! – категорично заявила младшая гувернантка. – Мисс Эппл не позволит нас разогнать. Но сэр Джеймс-то каков нахал! Каков наглец, а? Натравил на нас серых сестричек, ходили тут, все вынюхивали да высматривали, будто им весь дом на блюдечке поднесли. Это он ей так нервы треплет, мерзавец. Всё никак смириться не может, что его отцу мисс Эппл оказалась больше по сердцу, чем собственный сынок.

– А что, мисс Эппл была так дружна с лордом Фитцгевереттом-старшим?

– Ну, когда-то и старый лорд, светлая ему память, и мисс Эппл, оба мечтали, что она войдёт в этот дом законной хозяйкой. Да только жизнь-то, она свои планы имеет, и кто ж знал, что она, бедняжка, с лошади сверзится и переломается вся, а сынок его слово данное заберёт и помолвку расторгнет. Год целый она пластом лежала – ни рукой, ни ногой. Вот он, видать, и не захотел с калекой жизнь связать, да оно и понятно, кому ж такое в радость? Хотя отец его сильно тогда, говорят, обозлился. Мисс Эппл-то для него все равно что дочь была, так он к ней душой прикипел.

Приглушённо скрипнула дверь чёрного хода, и мисс Гриммет шикнула на Оливию и кинулась к окошку. Аккуратно отвернув край шторы, она выглянула в сад и осуждающе, но и с некоторым удовлетворением завзятой сплетницы, поцокала языком:

– Глядите, глядите, опять поскакала! Воспользовалась неразберихой, чтобы не отпрашиваться!

– И часто она так? – Оливия резво подбежала к гувернантке и тоже выглянула в окно.

– Да вот в последнее время опять начала. И вчера её всю ночь не было, и сегодня, видимо, до утра не будет. А с виду такая приличная! – и мисс Гриммет ханжески закатила глаза. – Ой, оглядывается! – она метнулась в сторону, тесно прижавшись к Оливии, и та ощутила смесь запахов лавандового мыла и карболки. – Связалась с коммивояжёром, не иначе, – прошептала гувернантка. – Он ей весточку подаст, и она бежит вприпрыжку к нему в отель. Непотребство такое, господи…

Пока они наблюдали в окно, дверь комнаты приоткрылась буквально на десяток дюймов, и в получившуюся щель просочился Энди Купер. Шустро забравшись с ногами на диванчик у камина, он принялся, точно голодная белка, набивать рот орехами.

– Энди! Негодник такой! Ты чего опять без спросу? Вот подавишься, задохнёшься и умрёшь!

Мисс Гриммет убрала вазочку на этажерку и заставила мальчика выплюнуть в салфетку непрожёванные кусочки. Потом отрезала мягкую часть пирога, из серединки, и поднесла к его губам свою чашку какао.

– Давай-ка, жуй как следует! И запивай. А то опять мне тут всё уделаешь, как в прошлый раз, – гувернантка усадила ребёнка на колени и пригладила ему волосы. – Люблю маленьких, мисс Адамсон, вот страсть как люблю! – поделилась она. – Пока не выросли и не выучились всяким пакостям. Своих-то у меня уже не будет. И всегда, когда с малышнёй вожусь, вспоминаю отца с матушкой и братика. Как мы жили в Чиппинге, как у матушки бархатцы в ящиках цвели… Золотое времечко было! Ну, да что вспоминать… Было да прошло, не об чем сейчас и говорить.

Она пересадила мальчика поближе к огню и принялась варить на плитке новую порцию какао.

– Ну, а вы-то, мисс Адамсон, с братцем дружны или как? У таких, как вы, говорят, связь особая, потусторонняя. Один палец порежет – второй слезами заливается. Всегда мне интересно было: врут или правда?

Ни с кем из приюта Оливия не собиралась обсуждать Филиппа, но тут не выдержала. Тревога за брата, волнения этого длинного дня, тяжелейшее чувство вины перед мисс Эппл – всё смешалось и заставило её чувствовать себя запутавшейся, а ещё беспомощной, будто ей снова десять лет, и нет никого рядом, кто дал бы ей надежду. Да ещё эти длинные коридоры, как в пансионе Святой Урсулы – и одиночество, испытанное в детстве, вновь сжало сердце ледяными щупальцами.

– Раньше были дружны, мисс Гриммет, а сейчас… Не уверена. Даже очень близкие люди не всегда знают, что творится у другого в душе, и близнецы тут не исключение. В детстве мы оба мечтали никогда не расставаться, но в прошлом году я поняла, что мы желаем разного, и наши пути неизбежно разойдутся, это лишь вопрос времени. Сегодня я даже не знаю, где он и когда вернётся, – Оливия улыбнулась, чтобы скрыть блеск подступивших слёз, и поспешила извиниться: – Простите, мисс Гриммет, что-то я совсем расклеилась. Не годится мне вам жаловаться, у вас и своих забот сейчас хватает.

– Да какие у меня-то заботы, дорогуша? Вот у мисс Эппл… А дурные мысли вы от себя гоните прочь, мисс Адамсон, – посоветовала она. – Гоните, гоните, а то они к вам дорожку протопчут, потом не обрадуетесь. Вот, выпейте ещё горяченького, сразу чуточку спокойнее станет… Вернётся ваш братец, покуролесит и вернётся… Энди, негодник! А ну, отошёл! – прикрикнула мисс Гриммет на мальчика. – Ещё чего не хватало!

Пользуясь тем, что на него никто не обращает внимания, Энди придумал новую забаву: вытащил из кармана гувернантки платок и набросил его себе на лицо. Весёлого в такой игре было немного, и мальчик, сопя, пожевал уголок, а потом скомкал платок и бросил его в камин. Тот мгновенно скукожился, вспыхнул, заплясал мерцающий столбик огня – и ребёнок расплылся в улыбке, радостно затопал, оглянулся, точно искал одобрения своему поступку.

Гувернантка в сердцах сгребла мальчишку в охапку и передала его Оливии.

– Всё, мисс Адамсон, дорогуша, тащите его в постель и укладывайте! Меня ноги еле держат, и спина разнылась. Денёк-то какой выдался, а?

Ребёнок цепко обхватил Оливию руками и ногами, прижался горячим тельцем, а голову доверчиво пристроил ей на плечо. Он притих, и вид у него стал обманчиво невинный, хотя на ангелочка Энди всё равно ничуть не походил.

Расставаться с Оливией он не захотел. Как ни старалась она уложить его в дортуаре мальчиков, где все уже спали (или же убедительно притворялись), он ни в какую не желал её отпускать, всякий раз начиная жалобно хныкать.

– Послушай, я тоже с ног валюсь, – наконец, взмолилась Оливия шёпотом. – И либо я улягусь в твою кровать, либо ты в мою! – от этих слов Энди лишь прижался к ней ещё сильнее. – Значит, решено. Но если начнёшь кусаться – будешь спать на полу! – пригрозила она, поднимаясь со своей упрямой ношей на третий этаж.

В комнате Оливия без всяких церемоний стянула с мальчишки курточку и приглашающим жестом откинула одеяло. Энди скользнул под него и принялся крутиться, пыхтеть, сворачивать простыни в кокон – деловито обустраиваться, как мелкий зверёк в ночную пору, – а потом затих, и, когда Оливия погасила свет, переоделась в пижаму и улеглась рядом, прижался к ней, зашептал что-то неразличимое и тревожное.

Вспомнив, как няня Сибли успокаивала их с Филиппом ночные кошмары, Оливия тихонько спела про мельника и туфельку Дженни, поглаживая Энди по тёплой короткостриженой голове. Тот какое-то время внимательно слушал, а потом и сам начал издавать странные, скрипучие звуки, будто неисправная виктрола, передающая землянам послание иномирцев с далёких звёзд: «…семь зеркал разбей к удаче счастье ждёт нас не иначе не годится нам грустить не годится слезы лить чтоб осилить долгий путь нужно крепко нам уснуть на рассвете нам вставать счастье за морем…»

Энди умолк на полуслове, угасли звуки старой песенки, и одеяло превратилось в тяжёлое облако – ни пошевелиться, ни выбраться. Оливия провалилась в сон. Два испуганных ребёнка уснули, тесно прижавшись друг к другу, хотя в комнате было тепло.

А в гостиной Сент-Леонардса окна были отворены настежь, и от мартовской ночной прохлады Энни Мэддокс спасала только лёгкая диванная накидка. Однако Энни не мёрзла – сердце её перестало биться ещё два часа назад. В то время как мисс Данбар окончательно прощалась с матримониальными планами, мисс Лавендер пробиралась тёмными переулками Бромли, мисс Гриммет с Оливией подкреплялись горячим какао, а доктор Гиллеспи искал потерянную тетрадь, тело Энни медленно остывало, и нарядное шёлковое платье превращалось в погребальный саван.

Глава четырнадцатая, в которой пророчество мисс Лавендер исполняется с точностью до наоборот, а Оливия вновь становится полицейским осведомителем, но на этот раз неофициально

На следующий день Хильда Данбар проснулась в самом дурном расположении духа. Вчерашние события и неизвестность, нависшая над Сент-Леонардсом, поколебали её стойкость, и она чувствовала себя беспомощной и жалкой перед лицом грядущих перемен. А тут ещё и это…

Сразу после того, как старших воспитанников проводили в школу, а младших усадили завтракать, мисс Данбар собрала доказательства и отправилась к директрисе.

Мельком кивнув Оливии, сидевшей у окна, она выложила на стол целлулоидные кукольные головки и тряпичные тельца в разорванных платьицах.

– Вот, мисс Эппл, полюбуйтесь. Это уже переходит всякие границы, вы не находите? Пора признать, что Энди Купера не исправить, как бы вам ни хотелось верить в обратное. Его необходимо отправить в Тутинг. И я вынуждена настаивать, чтобы комнату с готовыми заказами запирали на ключ. Вчера – леди Аннабель, сегодня – куклы из игровой. А что будет завтра? Анна Болейн опять лишится головы по милости мелкого пакостника?

– Вы уверены, мисс Данбар, что это сделал именно Энди?

– Кто же ещё?

После недолгих размышлений мисс Эппл вздохнула:

– Хорошо, мисс Данбар, ваша взяла. Возьмите ключ и заприте двери в зал. Но сначала заберите это, – она кивком указала на изуродованных кукол, – и отнесите мисс Лавендер. Уверена, она сумеет вернуть их к жизни. А вы, мисс Адамсон, пришлите ко мне Энни. Девочка отдохнула, успокоилась, так что пора разобраться со вчерашним недоразумением. И зайдите потом к миссис Мейси, узнайте, не нужна ли ей помощь.

Оливия отправилась исполнять поручения в озвученном директрисой порядке. Пока мисс Данбар собирала в коробку из-под писчей бумаги кукольные останки, она успела пройти в гостиную, раздёрнуть шторы и сдвинуть вниз створку окна, поёжившись от утренней колкой прохладцы.

– Энни, ты проснулась? – спросила она негромко. – Уже половина восьмого, и мисс Эппл велела передать, что ждёт тебя в кабинете. Не бойся, она не сердится. Просто хочет поговорить.

Последнюю фразу Оливия произнесла как можно мягче, чтобы подбодрить девушку. Узнав, что той довелось пережить, теперь она не испытывала к ней ничего, кроме сочувствия. Злость, досада, неприязнь, порождённая её дурными выходками – все эти чувства померкли, ведь по справедливости их мишенью являлись другие люди.

– Ладно, Энни, что уж там! Что сделано, то сделано, а всю жизнь под одеялом не просидишь. Давай-ка лучше умоемся, позавтракаем и попробуем сделать пару набросков для твоего будущего портрета.

Когда и эти её слова остались без ответа, Оливия перешла к решительным действиям и тотчас об этом пожалела.

Сдёрнув диванную накидку, она как-то сразу всё поняла, хотя до сих пор ни разу не видела мертвецов вот так вот, один на один, лицом к лицу, и чтобы рядом никого больше не было, совсем никого, словно в целом мире осталась только она и мёртвая, абсолютно точно мёртвая Энни, в таком мятом платье, что хотелось разгладить его, уложить оборки как следует, ведь не годится, если юная девушка валяется, будто сломанная кукла, а ведь сейчас и не скажешь, что ей все двадцать, нет, не скажешь, даже ладони, даже пальчики с обгрызенными до мяса ногтями, и тонкая шейка, и мягкие, всё ещё мягкие, но потускневшие волосы, в самом деле, потускневшие, совсем как пёрышки у мёртвой птички, и такая холодная кожа, Господи, как холодны её руки, Господи…

Оливия очнулась и резко выпустила ладонь Энни с уже негнущимися, окоченевшими пальцами. Ей вдруг захотелось исчезнуть, а после очнуться в мире, в котором у людей не бывает таких заледеневших ладоней и таких старческих, смирённых перед ликом вечного жнеца застывших черт. Что-то внутри неё сжалось с такой силой, что скрутило живот, но она приказала себе собраться.

Поднявшись с колен и шагая очень прямо, хотя каждое движение давалось ей с трудом, Оливия вышла из гостиной и столкнулась в коридоре с мисс Данбар. Обе отпрянули, из коробки выпала кукольная головка и покатилась по плиточному полу, забавно подпрыгивая.

– Энни мертва, – произнесла Оливия хрипло и повторила, не сводя глаз с ошеломлённой гувернантки: – Энни мертва, мисс Данбар. Нужно вызвать полицию и проследить, чтобы никто ничего не трогал до их появления.

***

Пророчество мисс Лавендер, брошенное ею как-то в сердцах, не сбылось. Энни Мэддокс оплакивали все, исключая лишь мисс Эппл.

Даже Оливия, знавшая усопшую всего несколько дней и далеко не с самой лучшей стороны, не сумела сдержать слёз, ведь кроме естественной скорби от ухода очень юной девушки, почти ребёнка, она теперь ещё сильнее тревожилась за брата, исчезновение которого выглядело на фоне внезапной гибели Энни уже не загадочно, а зловеще.

Да, на теле Энни не обнаружилось никаких следов внешнего воздействия, это Оливия проверила в первую очередь. Само собой, осмотр она провела поверхностный, и он лишь позволял заключить, что Энни не была задушена, зарезана или умерщвлена с явным применением какого-либо оружия. Она лежала на спине, чуть завалившись набок и молитвенно сложив ладони, и казалась спящей, если бы не явное наличие rigor mortis[17] и не отсутствие чего-то такого, что сразу и бесповоротно отличает живого человека от того, чья душа покинула бренное тело и перешла в мир теней.

Вернувшись на кухню, где в ожидании полиции собрался весь персонал, Оливия не сумела заставить себя войти внутрь. Так и застыла на пороге, стараясь не привлекать внимания. И здравый смысл, и интуиция говорили ей об одном: смерть Энни не была случайной, и тот, кто совершил это злодеяние, находится здесь, прямо перед ней. И этот же человек виновен в исчезновении Филиппа.

Жив ли брат? Бьётся ли его сердце, увидит ли она ещё раз его улыбку? А если… если уже слишком поздно?.. «Господи, – взмолилась Оливия мысленно, – услышь меня! Я никогда и ни о чём тебя не просила, никогда не обращалась к тебе, но вот я, перед тобой, и готова на всё – ты знаешь, на всё! – только сохрани ему жизнь!»

Резкий всхлип миссис Мейси и последующие за ним рыдания отрезвили её. Не годится терять голову, не годится опускать руки. Сражение ещё не окончено, – вспомнились Оливии слова мисс Эппл, и она посмотрела на директрису, и не смогла отвести взгляд.

Яблоко-призрак – вот что пришло ей на ум. Как-то раз она видела такое во фруктовом саду пансиона – ледяная оболочка, пустой хрустальный сосуд с древа познания земных скорбей.

Директриса неловко, полубоком, сидела на стуле, и голова её мелко дрожала, точно у старухи. Глаза её были полузакрыты, дышала она тяжело, с присвистом, и выглядела так, будто вот-вот лишится чувств.

Оливия прошла в кухню и склонилась к уху младшей гувернантки:

– Мисс Гриммет, доктор ещё здесь? Боюсь, мисс Эппл требуется помощь.

– Ой, господи! – та взглянула на директрису и сразу передала рыдающую кухарку на попечение мисс Данбар. – Нет, дорогуша, он, как рассвело, на дежурство отбыл. Ну да мы и без него справимся. Сейчас, сейчас… – и она, вполголоса причитая, нацедила в узкую хрустальную рюмку то же лекарство, что и для миссис Мейси.

Резкий запах дешёвого бренди заставил мисс Эппл скривиться. Тем не менее содержимое рюмки она послушно выпила, и щёки её слегка порозовели. Некая осмысленность появилась и во взгляде, она выпрямилась, перестав заваливаться набок, глаза её заблестели, наполнились слезами, и лицо исказила горестная гримаса, но тут уж мисс Гриммет была в своей стихии; утешающих слов в арсенале младшей гувернантки было с избытком, а уж кого утешать, ребёнка или взрослого – значения не имело. А потому, усевшись рядом с директрисой, она обняла её ровно так же, как обнимала плачущих воспитанниц, и, поглаживая, похлопывая, поправляя той волосы, выбившиеся из пучка, утирая бегущие по щекам слёзы, забормотала что-то ласковое и участливое.

Как ни странно, этот напевный речитатив успокоил и Оливию. Она, наконец, пришла в себя, и мозг её начал лихорадочно трудиться, припоминая мельчайшие подробности прошлого вечера и молниеносно протягивая сразу несколько нитей от одного события к другому. Эта мысленная схема представляла собой нечто вроде паутины: в центре её находилась фигура Энни, а за ней угадывались очертания сгоревшего флигеля и размытая, подёрнутая рябью, как вода в весеннем ручье, фигура Филиппа, который что-то пытался сказать ей, что-то кричал, хмуря брови и гневно сверкая глазами, и это отвлекало от чего-то важного, услышанного или увиденного совсем недавно.

«…я всем вам отомщу, каждому…», «…не только расскажу, но и покажу…», «…не позволю никому, даже Энни, лишить Сент-Леонардс шанса на спасение…», «Непотребство какое… В отель к нему бежит…», «…отобрали, обокрали…», «Я знаю много секретов, мисс Адамсон, вы просто удивитесь, если я расскажу…», «Семь зеркал разбей к удаче…», «Думали, я не знаю про Вестери-роуд…», «…лучше хлорал, он действует быстрее…»

Голоса звучали так отчётливо, что Оливия не сразу расслышала тихий шёпот мистера Бодкина:

– Мисс Адамсон, с вами всё хорошо?..

– Что?! – Оливия вздрогнула, когда тот легонько коснулся её плеча. – Да-да, спасибо, я в порядке.

Она отошла к стене и принялась думать дальше, но мысль уже ускользнула. Вестери-роуд, отомщу, хлорал… Да, хлорал! Она же сама, собственными руками, дала его Энни! Никто из присутствующих не имел возможности отравить девушку, ведь никто из них не прикасался ни к чашке, ни к склянке с хлоралом. Только доктор Гиллеспи, но снадобье из его рук Энни пить не стала. Оливия поморщилась, представляя, как воспримут этот факт полицейские, и заранее приготовилась давать объяснения.

Однако подготовка не понадобилась. Спустя сорок минут после звонка в полицию в Сент-Леонардс прибыл хмурый инспектор Тревишем с подтянутым и крайне серьёзным сержантом Добсоном. За ними следовали двое констеблей, а ещё в некотором отдалении демонстративно шествовал сэр Джеймс Фитцгеверетт, весьма бездарно скрывая радостное возбуждение под маской озабоченности.

***

– Господи, как их много… Это же просто несчастный случай, зачем так много полицейских? – прошептала мисс Данбар.

– Сэр Джеймс постарался, не иначе. Вот ведь мерзавец какой! Чтоб ему облысеть и коростой покрыться с головы до пяток! – выругалась вполголоса младшая гувернантка, и никто, даже мисс Эппл, её не одёрнул.

Сухо представившись старшим инспектором Скотланд-Ярда, что ввергло персонал в ещё большее недоумение, Тревишем сразу отправился в гостиную осматривать тело. Оливию он то ли не заметил, то ли предпочёл пока не раскрывать их знакомство.

Под конвоем констеблей все вернулись на кухню, расселись там в ряд и сложили руки на коленях, точно примерные ученики воскресной школы. Сержант Добсон и сэр Джеймс остались в коридоре, но услышать, о чём они беседуют, возможным не представилось, так как один из констеблей тут же плотно прикрыл дверь, и никто не посмел возразить.

Тикали часы на стене, тянулись минуты ожидания. В такие моменты даже самый законопослушный человек испытывает вполне понятную тревогу, но Оливия не могла избавиться от чувства, что почти все присутствующие нацепили на лица маски и безбожно переигрывают. Никто не задавал вопросов, не возмущался, не пытался что-либо выяснить – нет, все просто молча сидели, рассматривая собственные пальцы или посуду за стёклами буфета. Осторожно переглядывались только кухарка и обе гувернантки, да ещё у мистера Бодкина бурчало в животе, отчего он принимался тихонько покашливать и бросать тоскливые взгляды на остывающую кастрюлю с завтраком.

***

Старший инспектор Тревишем терпеть не мог, когда кто-то, не являясь вышестоящим начальством, вмешивался в его работу, хотя бы на это претендовал и достопочтенный, весьма уважаемый лорд с титулом. Да пусть даже граф или, бери выше, герцог – пиететом к знати старший инспектор не страдал и начинать в свои зрелые годы не собирался.

– …Нет, сэр, это вы меня послушайте. При всём уважении, но на это я пойти не могу. До выяснения всех обстоятельств и речи не идёт о том, чтобы распустить персонал и закрыть приют. Такое решение может принять Совет попечителей, главой которого, как я понимаю, вы являетесь, но только после окончания моего расследования, не раньше.

– Вы что это, серьёзно? Инспектор, вы понимаете вообще, что означает ваш отказ? – получив неожиданный отпор, сэр Джеймс часто заморгал и выпятил подбородок, отчего стал походить на помятого бульдога.

– Старший инспектор, если позволите, сэр.

– Харвуд заверил меня, что с вами не возникнет хлопот.

– Мне неизвестно, что Харвуд имел в виду, сэр. Я руководствуюсь сугубо интересами расследования, поверьте. Вот когда я закончу, вы сможете предпринимать любые действия, но лишь когда я закончу, не раньше того.

– Вы понимаете, что рискуете, инспектор? – сэр Джеймс, не отличавшийся терпением, сразу перешёл к прямым угрозам, но на Тревишема это не произвело большого впечатления.

– Что поделаешь, сэр. Работа такая.

Дав понять, что разговор окончен, Тревишем обернулся к сержанту:

– Добсон, вызовите кого-нибудь из персонала. Нам понадобится помещение для допросов. И доставьте сэра Джеймса, куда он скажет, а потом, как можно скорей, возвращайтесь, вы мне нужны.

Когда в коридоре появилась Оливия, инспектор даже бровью не повёл. Следуя за ней в приёмную директрисы, Тревишем спиной чувствовал негодование сэра Джеймса, и ему оставалось лишь надеяться, что он не зря поставил под угрозу свою карьеру и приобрёл недоброжелателя.

***

– Это приёмная мисс Эппл, сэр. Надеюсь, тут вам будет удобно.

Тревишем, пройдя внутрь, огляделся, и, захлопнув дверь кабинета, перешёл в наступление.

– Собственно, я ничуть не удивлён, мисс Адамсон, но всё же потрудитесь объяснить. Что вы здесь делаете?

– Меня взяли на место Филиппа, сэр, секретарём. Это ведь не запрещено? А что здесь делаете вы? Я имею в виду, разве несчастный случай в ист-эндском приюте должен расследовать Скотланд-Ярд?

– Разумеется, нет, – буркнул Тревишем, снимая новое пальто из превосходной шерсти и бережно устраивая его на вешалке. – Это дело уровня дивизиона, не выше. Однако его передали нам, потому что ваша драгоценная мисс Эппл умудрилась нажить себе влиятельных врагов.

И теперь я, видимо, тоже, с тоской подумал инспектор. На смену злорадству пришло понимание, что сержант не упустит случая в красках всем расписать его стычку с достопочтенным.

– От мистера Адамсона-младшего были известия? – на ходу осведомился он, принимаясь готовиться к допросам.

– Нет, сэр. Только то письмо, что я вам показывала, и больше ничего. Такое же, но без шифра, получила мисс Эппл, и с тех пор Филипп на связь больше не выходил.

– Скверно. Да, очень скверно… Просто хуже некуда.

Слова Тревишема относились к шаткой конструкции письменного стола, которому накануне порядком досталось от разъярённой Энни, но Оливия поняла их по-своему.

Услышав за спиной то ли всхлип, то ли судорожный вздох, часто предшествующий слёзным излияниям (а как человек, выросший с двумя сёстрами, инспектор превосходно разбирался в подобном), он тут же обернулся.

– Я не то имел в виду, мисс Адамсон! Да что с вами?!

Оливия и сама не могла понять, как так вышло, что слёзы вдруг покатились по её щекам одна за другой, и почему она не в силах прекратить этот постыдный процесс. Она попыталась зажмуриться, но ни это, ни глубокие вдохи, ни ладони, сжатые так крепко, что заныли косточки запястий – ничего не помогало. Разомкнула губы, но собственный голос показался ей чужим, и она заговорила шёпотом, срывающимся и хриплым:

– Понимаете, сэр, все уверены, все! И здесь, и вы сами, и отец – что Филипп просто сбежал, а я точно знаю, с ним что-то произошло, он никогда бы не уехал, не сказав мне, куда направляется! И пропали мясные консервы, и свечи, и мисс Лавендер куда-то уходит каждую ночь… Надо за ней проследить, сегодня же, сэр, непременно сегодня! И во флигеле сгорел Томас… Представляете, живой человек сгорел, Господи Боже!.. И доктор задаёт такие странные вопросы, но я же не могу прямо сказать, из-за чего я здесь, а пока я притворяюсь, что всё хорошо, жизнь Филиппа в опасности! И я никак не могу понять, почему его похитили, и времени остаётся всё меньше и меньше… А теперь вот ещё и Энни мертва…А вчера она сказала мне, что за Филиппом следили, и сказала, что знает, кто это был. И сразу после этого её убили! И это ведь я дала ей лекарство, понимаете? Я! А у неё к зубам пристала шелуха от орехов, и кожа на лице шелушится, потому что она вчера весь вечер рыдала, вот только она уже никогда не сможет умыться, не сможет почистить зубы, привести себя в порядок… Я… простите, сэр… простите… Понимаете, я первый раз в жизни осматривала тело, – и Оливия, сгорая от стыда за свою несдержанность, умолкла.

– А вот этого, мисс Адамсон, делать не следовало! – нахмурился инспектор. – Ничего не трогали?

Она покачала головой.

– Э, да вы переволновались. Ну ещё бы, – Тревишем моментально всё понял и усадил Оливию в кресло, предварительно выгнав оттуда нахалку, намывавшую пушистый живот. Кошка, которую в Сент-Леонардсе почитали с истовостью древних египтян, от такой наглости растерялась и вытаращила зелёные глаза.

– Не надо, сэр, это же Табита!..

– Ничего с вашей Табитой не случится, – отмахнулся инспектор. – Лучше скажите, вы вняли моему совету и встретились с мистером Адамсоном-старшим? Ваш брат выходил с ним на связь?

Оливия покачала головой, и лицо её приняло напряжённое замкнутое выражение.

– Нет, сэр, он ничего не знает о нём, – отрывисто произнесла она, и, не сумев сдержаться, заговорила горячо и быстро: – И не хочет знать, понимаете?! Не желает! И я с самого начала была уверена, что Филипп ни за что не обратился бы к нему! Ни за что, никогда! Наш отец, инспектор, человек холодный и чёрствый. Боюсь, его не интересует ничего, кроме музыки и своего служения ей. Всё остальное в его жизни лишь помеха его занятиям, не более.

Горечь в словах его заплаканной визави заставила инспектора вспомнить собственную молодость.

– Знаете, мисс Адамсон, – на удивление мягко произнёс он, – когда-то и я считал своего отца крайне ограниченным человеком, с которым у нас нет ничего общего. В глубине души я судил его самым жестоким судом – судом ничего не понимавшего о жизни юнца. Но возраст – великий учитель. Достаточно повзрослеть, и многое видится нам уже совсем не таким, как в юности. Даже наши родители. Вы вспомните мои слова, мисс Адамсон, лет так через пятнадцать, и обсудите это с братом.

– Вы полагаете, мы его найдём? – Оливия вскинула на Тревишема заблестевшие вновь глаза, распрямила плечи бессознательным жестом человека, готовящегося принять на них тяжёлую ношу.

– Ну, разумеется! Мертвецам ни к чему консервы и свечи, да и кому понадобится убивать молодого безде… джентльмена, – быстро исправился инспектор. – А теперь, мисс Адамсон, помолчите и послушайте меня. Даю восемь против десяти, что ваш брат жив. Дальше. Девять из десяти – что со смертью этой девушки, Энни Мэддокс, не всё чисто. Но это мы выясним, и если это всё-таки убийство, а не несчастный случай, то уже десять из десяти, что виновник здесь, в Сент-Леонардсе, а это здорово сужает круг подозреваемых. Так что мы его не упустим. Мой опыт криминальных расследований, ваша… наблюдательность, – инспектор хотел сказать «пронырливость», но сдержался. – У преступника просто нет шансов.

– Сэр, вы в самом деле уверены, что Филипп ещё жив? – повторяя вопрос, Оливия внимательно смотрела на инспектора, не упуская ни малейшей перемены в его лице, и тому вспомнились события двадцатилетней давности, когда от его умения зажечь надежду и внушить веру в лучший исход зависели жизни его подчинённых во время боя.

– Восемь из десяти, мисс Адамсон, говорю без обмана. Но это хорошие шансы. А теперь соберитесь. Рассказывайте всё, что смогли узнать. Сжато, кратко, самую суть. Вы умеете, я помню.

Глава пятнадцатая, в которой старший инспектор Тревишем испытывает невольное уважение перед изобретательностью Энни Мэддокс, сержант Добсон после обнаружения улики, кардинально меняющей ход расследования, страшно собой горд, а мисс Эппл готовится к аресту

Тот факт, что Оливия вернулась от инспектора с покрасневшими глазами и распухшим от недавних слёз носом, сослужил тому весьма дурную службу. «Уж если он так с юной леди обошёлся, то что же с нами-то будет? Нас-то что, сразу в каталажку уволокут?» – выразила общее мнение мисс Гриммет, и никто не стал с ней спорить.

И кухарка, и гувернантки, и мисс Эппл – все, даже мистер Бодкин, – единогласно решили, что инспектор грубиян и невежа, а то, что прибыл он по наущению сэра Джеймса, с самого начала ни для кого секретом не было. Так что показания из свидетелей инспектору пришлось буквально вытягивать, попутно отвлекаясь на злопамятную кошку, выгнать которую из допросной не помог даже его авторитет должностного лица при исполнении.

Однако допросы начались не сразу. Как только в приют вернулся сержант, констебли увезли тело Энни Мэддокс, а инспектор с Добсоном поднялись на третий этаж и провели тщательный обыск в комнате умершей девушки.

Четыре голые стены, пол, низкий потолок, прорезанный балками, кровать с панцирной сеткой и шкаф с десятком разноцветных шёлковых платьев. Казалось бы, что можно спрятать в таком крошечном помещении? Будь Энни жива, изумление полицейских всерьёз бы её позабавило.

Комната оказалась напичкана тайниками. Кое-что было сущей ерундой, не стоящей внимания: например, пудреница, помада в замшевом футлярчике, сигаретные вкладыши, пачка мятых папирос и несколько листов чертёжной бумаги с беззлобными карикатурами на мистера Бодкина, но были находки и посерьёзнее.

Спустя непродолжительное время Тревишем начал понимать логику их расположения и даже ощутил нечто вроде азарта.

Как выяснилось, наименее ценные экспонаты своей коллекции Энни Мэддокс прятала не слишком изобретательно, и любой, у кого в детстве имелся опыт создания секретных гнёздышек, мог с лёгкостью их обнаружить. Короткая записка с туманным содержанием, судя по почерку, автором её был ребёнок не старше десяти; сказочной красоты переливающиеся бусины в шёлковом кисете; миниатюрная кукольная головка с отбитым носом и тому подобное – вороньи сокровища, как презрительно назвал их сержант. И всё-таки инспектор чувствовал, что вскоре удача им улыбнётся. Так оно и вышло.

– Обратите внимание, сэр, – Добсон подвёл его к плотно пригнанной, на первый взгляд, половице. – Если встать на колени, вот так… – он продемонстрировал, и инспектору пришлось последовать его примеру. – Кто-то пытался поддеть её чем-то острым. На ней повреждения, но только с одного края. Следы свежие, вот, посмотрите, – и он передал инспектору лупу на длинной ручке.

Через увеличительное стекло виднелись чёткие царапины.

– И на этой половице тоже, сэр. И на этой. Похоже, кто-то изрядно потрудился, причём совсем недавно.

Инспектору пришлось закатать брюки и снять новые, ещё не разношенные ботинки, после чего он убедился, что сержант прав. Каждая половица в комнате подверглась одной и той же процедуре.

– Похоже, у кого-то земля под ногами горела, – задумчиво протянул Тревишем, доставая швейцарский нож и вытягивая из него самое узкое и длинное лезвие. – Что же он такое искал?

Всего в комнате размером семь на десять футов оказалось восемнадцать половиц. После долгих мучений сержант и инспектор вскрыли большую часть – и все они оказались пустыми, за исключением одной. Там, в неглубокой нише, выстеленной бархатными обрезками, обнаружились только пачка надушенных писем, внушительная связка ключей, свечные огарки и мелкие зеркальные осколки в фунтике из обёрточной бумаги.

«Дарагие мама и папа», – скороговоркой прочитал Тревишем, развернув одно из писем. – «У миня всё харашо, я здарова, и миня все любят. Все хатят дружить са мной, и называют миня милачкой Энни, душинькой-дарагушинькой Энни, и угощают канфетами, и хвалят маи новые платья…»

– Что за чепуха? Она же вроде взрослая девица. Или они принадлежат какой-то другой Энни? Нет, должно быть что-то ещё, непременно должно… – Тревишем придирчиво оглядел комнату, постукивая пачкой писем по раскрытой ладони. – Давайте-ка отодвинем кровать, сержант.

Вдвоём они перенесли кровать и с прежним пылом принялись изучать половицы. Почти на каждой, кроме тех, что были у самой стены, тоже обнаружились сколы и царапины, но вот вскрыть их возможным не представлялось.

– Дайте-ка лупу, сержант, – попросил инспектор, когда они оба выдохлись. – Смотрите, это не паутина.

Он поддел ногтем тончайшую шёлковую нить в точности того оттенка, что и краска на половицах. Нить опоясывала дощечку, а концы её плотно утопали в стыке со следующей.

– Подождите, где-то я тут видел… – Тревишем встал и принялся шарить в корзинке для рукоделия, стоящей на подоконнике. Он раскраснелся и уже не скрывал нетерпения, а когда вытащил тонкий вязальный крючок, то кинулся к тайнику с азартом мальчишки, которому пообещали на Рождество велосипед.

Тревишем аккуратно поддел нить и потянул её вверх. В этот волнующий момент инспектору пришло в голову, что прежний помощник, сержант Гатри из камберуэллского дивизиона, в отличие от сдержанного и наутюженного Добсона, непременно одышливо бы сопел ему в ухо, отпускал вздорные замечания и вообще всячески действовал бы на нервы. Странная ностальгия по старым добрым денькам тут же кольнула где-то под сердцем, и, разозлившись на себя, он дёрнул сильнее, чем прежде, и половица с едва слышным треском вышла из пазов.

Подобные тайники обнаружились в четырёх местах. Все они находились вдоль стены и устроены были весьма хитроумно. Однако улов не слишком удовлетворил инспектора – после рассказа мисс Адамсон от обыска комнаты Энни Мэддокс он ожидал гораздо большего.

Тем не менее книги, одну про лечение шизофрении, другую являющуюся руководством для замужних дам под названием «Супружеская любовь», и флакон с тёмной жидкостью, пахнущей апельсинами, он уложил в бумажный пакет для вещественных доказательств. Кроме этого, Тревишем с Добсоном обнаружили в подушке кулёк карамелек, флакончик духов и черновик письма к некой Беатрис, полный изобличающих проклятий, а под чехлом матраса – разборный кукольный домик из крашенной в розовый цвет фанеры. Оба тайника были грубо вскрыты острым ножом, словно тот, кто побывал в комнате Энни Мэддокс до визита туда полицейских, вовсе не опасался гнева хозяйки.

***

Первичный опрос персонала не дал инспектору никакой новой информации, только подтвердил сведения, полученные им от мисс Адамсон. Все опрошенные рассказывали одно и то же, примерно в одних выражениях, и, понимая, что без результатов вскрытия строить версии случившегося преждевременно, Тревишем уже собирался вернуть сержанта с осмотра сгоревшего флигеля, отдать приказ снять отпечатки у свидетелей и отбыть на набережную Виктории.

Однако во время допроса последней свидетельницы, директрисы заведения мисс Эппл, из центрального управления сообщили весьма любопытную информацию, касающуюся найденного ключа с гравировкой. А ещё через пару минут, когда инспектор положил трубку и аккуратно отодвинул носком ботинка зловредную кошку, устроившуюся под столом в опасной близости от его новых брюк, в кабинет вошёл сержант Добсон. В грязном костюме, перемазанный глиной и сажей, и крайне взволнованный.

Оба эти события изменили обстоятельства дела бесповоротно. Если к этому часу у Тревишема и назрели сомнения в криминальной подоплёке случившегося (ну, ей-богу, никто не убивает из-за украденной книги, пудреницы или невнятных истеричных угроз), то после разговора с сержантом он всерьёз ощутил тревогу за Филиппа Адамсона.

В коридоре Добсон, чуть не лопаясь от гордости, сообщил:

– Вам обязательно надо взглянуть на это самому, сэр. Следуйте за мной, я покажу.

Тревишем ещё раз оглядел костюм и ботинки сержанта, вздохнул и отправился вслед за ним, полный самых скверных предчувствий.

Мисс Эппл, которой он приказал дожидаться его в кабинете, могла наблюдать в окно, как полицейские, высоко задирая ноги, бродят на раскисшем после утреннего дождя пепелище, и чванливый юный сержант размахивает руками, а инспектор морщится и закатывает брюки. Потом оба они присели на корточки и принялись что-то внимательно разглядывать.

Табита вспрыгнула ей на колени. Включила маленький моторчик внутри, требовательно уткнулась лобастой головой в ладонь. Мисс Эппл погладила кошку, почесала за ухом и приготовилась ждать дурных вестей. Как жаль, подумалось ей, в самом деле, как жаль… Арендованный на лето домик на побережье, ярды цветастого ситца, и восемнадцать соломенных шляпок, и наборы крокета, и парусиновые туфли для мальчишек – всё зря… И воздушные змеи на фоне дымчатой лазури, и воркотня мисс Данбар, что дети опять натащили в комнаты песка – теперь ничего этого не будет, теперь их точно закроют, и в бортовом журнале Сент-Леонардса появится последняя в его истории запись.

А инспектор Тревишем и сержант Добсон в этот момент с энтузиазмом золотоискателей рассматривали то, что очнувшаяся от зимней спячки земля с негодованием вытолкнула на поверхность.

***

– Вы-ызвать коу-унсте-еблей, сэ-эр? Или жэ-э мне заня-аться поисками самому-у?

Впервые обнаружив важную улику, сержант лучился самодовольством и растягивал гласные, как жадный скорняк беличью шкурку. Тревишем, осознав, что выговор уроженца графств Уэст-Кантри, внезапно проявившийся у Добсона, раздражает его гораздо сильнее, чем астматическое сопение прежнего помощника, решил обойтись без похвалы.

– Вызывайте, Добсон, и пусть поторопятся. Добейтесь, чтобы отправили Джонсона и Трипвуда, скажете, я так приказал. А сами отправляйтесь в Департамент. Делайте что хотите, но к шести, не позже, у меня должен быть отчёт баллистиков и результаты вскрытия. И снимите у персонала отпечатки пальцев. Отдадите в лабораторию. Выполняйте, сержант.

Отходя от места преступления и вытирая ботинки о прошлогоднюю траву, Тревишем искренне надеялся, что ещё не слишком поздно. Пять из десяти – тоже неплохие шансы, но обычно близких похищенной жертвы это утешает мало. К тому же, если уж совсем начистоту, после находки сержанта шансы Филиппа Адамсона остаться в живых резко сокращались.

– Ну, всё! Закусил удила мордатый, – сообщила остальным мисс Гриммет, наблюдая из кухонного окошка, как Тревишем шествует к парадному крыльцу с видом мрачным и таинственным. – Бедная душечка мисс Эппл! Мало ей сэра Джеймса, так сейчас ещё и этот привяжется. Этого-то не собьёшь, такой вцепится – до косточек обглодает.

То же самое пришло на ум и мисс Эппл, а потому, когда инспектор вернулся, директриса решила капитулировать перед неизбежным. Ведь порой отступить – это не признать поражение, а всего лишь проиграть в малом, чтобы сохранить самое ценное.

– Я хочу признаться, инспектор, и облегчить вашу с сэром Джеймсом задачу, – произнесла она негромко, поглаживая кошку, вздыбившую гребень на спине, как только Тревишем вошёл в кабинет. – Вина за гибель Томаса Хокли целиком и полностью лежит на мне, никто из персонала к этому не причастен, и я согласна понести заслуженное наказание. Моё место займёт мисс Данбар, старшая гувернантка, я же готова сложить полномочия в связи с несоответствием занимаемой должности.

– Что, простите?! И причём тут сэр Джеймс? – инспектор не ожидал так быстро и легко отыскать виновника, к тому же мысли его всё ещё вращались вокруг незавидной участи Филиппа Адамсона. – Мисс Эппл, вы понимаете, в чём признаётесь?

– Да, инспектор, разумеется, понимаю. Мои действия стали причиной гибели Томаса Хокли, которая произошла двенадцатого ноября прошлого года, и, поверьте, я глубоко раскаиваюсь в случившемся.

Директриса всё ещё поглаживала Табиту и внешне казалась спокойной, но кошка, чувствуя настроение хозяйки, округлила спину и смотрела на Тревишема с ненавистью, странной для такого маленького и, по его глубокому убеждению, безмозглого существа.

– И как же она наступила, смерть Томаса Хокли? – поинтересовался инспектор, стараясь не встречаться с кошкой взглядом.

– Газовая колонка во флигеле была неисправна, и я знала об этом. Прошлой осенью мы, наконец, закончили ремонт и переселили всех детей в основное здание, поэтому я не сочла нужным тратиться ещё и на флигель. Оставила его до лучших времён, и вот… Произошла трагедия. Поверьте, инспектор, я в полной мере осознаю свою ответственность.

– От кого вы узнали о неисправной колонке? И кто ещё об этом знал?

– Томас сам рассказывал незадолго до случившегося. А что до остальных… Наверное, все знали. Во всяком случае, никого из детей туда не пускали, хотя раньше они любили там играть. Флигель закрыли, и ключи хранились только у меня, у Томаса и у мистера Бодкина.

– Почему же Томас Хокли там оказался? Да ещё ночью?

– Это мне неизвестно, инспектор. Могу только предположить. Томас с трудом переносил запах краски и пыль. Начинал задыхаться, а в мужском крыле работы к тому времени ещё не закончились. Возможно, он уходил во флигель на ночь, чтобы не спать у себя. Не знаю… Но свою вину я отрицать не собираюсь. Если бы я не пожалела денег на ремонт колонки, Томас, скорее всего, остался бы жив. Вы меня сейчас арестуете, инспектор, или это как-то иначе происходит?

Директриса, наконец, согнала кошку с колен и теперь сидела с прямой спиной, с бравадой мученика приподняв острый подбородок и ожидая, по всей видимости, немедленного заключения под стражу. Тревишем хотел было вспылить, но переборол себя и лишь устало произнёс, вынимая из кармана портсигар:

– Не знаю, зачем вы мне голову морочите, мисс Эппл, но только Томас Хокли погиб не из-за неисправной газовой колонки. С высокой долей вероятности он был убит. Застрелен, если быть точным. Рано или поздно об этом узнают и остальные, а пока что я настоятельно прошу держать всё втайне. И мне нужно, чтобы все снова собрались в одном месте. Когда начнутся обыски, я продолжу опрашивать свидетелей.

– Убит?.. Томас? Инспектор, вы уверены? – директриса покачала головой, будто не могла поверить услышанному. – Нет-нет, это какая-то ошибка. Там же нечего было красть! Мы всё оттуда перенесли в дом!

– А почему вы решили, что это было ограбление? На территории приюта видели посторонних?

Тревишем оживился, но не слишком. Предварительная версия у него уже сложилась, однако он не хотел что-либо упустить.

– Насколько я знаю – нет, посторонних у нас не было. Хотя… Однажды Томас с кем-то бранился, с каким-то попрошайкой, как он сказал. Дети слышали. Но это вряд ли относится к делу.

– Вряд ли, – покладисто согласился инспектор, и, пока закуривал папиросу, позволил свидетельнице ещё какое-то время порассуждать, поохать, поубеждать его в том, что он ошибается в своих выводах, и уже после того, как та немного расслабилась, показал ей находку из тайника Энни Мэддокс.

Массивный ключ с гравировкой «Вестери-роуд, 28» произвёл неожиданно сильное впечатление. Тревишем впервые наблюдал, как свидетельница потеряла самообладание. Вцепившись в подлокотники кресла, она подалась вперёд, близоруко прищурившись и закусив губу, но быстро справилась с эмоциями и вернулась в прежнее положение, с нарочитым смирением опустив руки на тощие колени, обтянутые серым сукном.

– Вам известно о Вестери-роуд, не так ли? – инспектор деликатно выпустил дым в сторону, продолжая наблюдать за ней.

– Да, известно, – не стала запираться она. – Могу я узнать, инспектор, где вы его нашли?

– Среди вещей Энни Мэддокс. Но важно не это, мисс Эппл. Важно, кому он принадлежал и как попал сюда, в Сент-Леонардс. Вы должны рассказать мне всё, что знаете. Я жду. И можно убрать отсюда это животное? – инспектор устал быть объектом пристального и крайне недоброжелательного внимания.

Свидетельница помолчала, переглядываясь с кошкой.

– Боюсь, что нет, инспектор. Табита не уйдёт. У неё здесь дети. Но я всё вам расскажу, хотя и знаю, что сэр Джеймс…

– Так, мисс Эппл, давайте уясним раз и навсегда: сэр Джеймс не имеет никакого отношения к моему расследованию.

– Вот как? – свидетельница подняла левую бровь, не скрывая ехидства. – Тем не менее вы здесь, старший инспектор. Хотя я не думаю, что несчастный случай в таком маленьком заведении, как наш Сент-Леонардс, представляет интерес для Скотланд-Ярда.

– Рассказывайте, мисс Эппл. Не тяните время, – уже без всякой деликатности потребовал Тревишем, вынимая из папки чистый лист. – Сейчас вам стоит больше опасаться меня, а не сэра Джеймса. Если вы будете скрывать важные для следствия сведения, то в моей власти отстранить вас от управления приютом и отразить этот факт в рапорте.

Угроза возымела действие на свидетельницу, но симпатии к нему явно не добавила. Кошка, будто чувствуя настрой хозяйки, вновь распушила гребень на спине и принялась хищно следить за ногами инспектора, выглядывающими из-под стола.

– Рассказывать особо и нечего. Восемь лет назад на Вестери-роуд находился детский приют. Во время наводнения его затопило. Детей успели спасти, позже их распределили по другим заведениям. Вот, в общем-то, и всё.

Директриса умолкла, но невысказанное повисло в воздухе и смешалось с облачком сизого дыма под потолком. Тревишем хмыкнул и откинулся на спинку стула:

– Вы, мисс Эппл, забыли упомянуть ещё кое-что. Один маленький, но чрезвычайно важный факт. Когда вода опустилась, то на Вестери-роуд обнаружили тело директора приюта, мистера Прентиса, который по странному стечению обстоятельств не смог выбраться из подвала. Он погиб, мисс Эппл. Захлебнулся.

– Да, инспектор, я слышала об этом.

Тревишем внимательно наблюдал за свидетельницей, но лицо её казалось ничего не выражающей маской.

– Есть ещё кое-что относительно Вестери-роуд, – продолжил он, стремясь пробить её броню. – Незадолго до наводнения в Совет графства неоднократно поступали письма, в которых мистера Прентиса обвиняли в жестоком обращении с детьми. Их писали несколько человек, называющие себя «группой неравнодушных». Как вы считаете, мог ли кто-то из этих людей поступить на службу сюда, в Сент-Леонардс? Подумайте минуту, прежде чем отвечать. Если вы солжёте, я узнаю об этом буквально через несколько часов.

Для раздумий свидетельнице хватило тридцати секунд. Поправив воротничок блузки, она назвала имена, и с каждым новым именем Тревишема охватывало всё большее недоумение.

– Как, не только Томас Хокли, но и кухарка? Да ещё две надзирательницы?!

– У нас, инспектор, их называют гувернантками, – поправила его мисс Эппл. – И уверяю вас, мне не пришлось пожалеть о своём решении. Миссис Мейси превосходная кухарка. А мисс Данбар и мисс Гриммет – чрезвычайно компетентные сотрудницы, верные чувству долга и миссии Сент-Леонардса.

– А Томас Хокли?

– Томас, упокой, Господи, его душу, прекрасно ладил с детьми. Мы так и не смогли никого найти на его место, да, признаться, пока и не искали.

Директриса смотрела на Тревишема без всякого вызова, лишь лёгкая насмешка почудилась ему в уголках её тонких бесцветных губ.

– А вас не смутило, что кто-то из этих четверых, возможно, совершил преступление?

– Я не верю сплетням, инспектор. Полагаю, случившееся – трагическая случайность, не более того.

– И вы не подумали, что люди с таким прошлым не подходят для работы в детском приюте? Да ещё эти письма… Вас и это не насторожило?

– Кто же ещё способен на сочувствие, как не тот, кто сам хлебнул горя? – парировала мисс Эппл. – А что до жалоб в Совет графства… Для меня они стали лучшей рекомендацией, инспектор. Это значило, что ни один из них не смог заглушить голос совести и пройти мимо вопиющих фактов несправедливости по отношению к детям. Другой вопрос, почему никто не отреагировал на жалобы и не привлёк виновника к ответственности. Этот факт не вызывает у вас возмущения? Или в Совете графства по умолчанию все сплошь законопослушны и неподкупны? – язвительно поинтересовалась она.

Часы на стене пробили два пополудни, и мисс Эппл решительно встала, опираясь на трость:

– Надеюсь, мы закончили, инспектор. С минуты на минуту вернутся дети. Их нужно подготовить к дурным новостям, и я хочу сделать это сама, не дожидаясь, пока они узнают о трагедии от полиции.

Когда свидетельница вышла, зловредная кошка пружинисто запрыгнула на кресло и принялась небрежно умываться, не сводя с инспектора уничижительного взгляда. А потом тишина иссякла – лестницы Сент-Леонардса загудели от топота детских ног. Беспрестанно хлопала парадная дверь, раздавались выкрики и смех, кто-то взвизгнул, шумно пробежал прямо над головой инспектора, и заплясали соскользнувшие с люстры пылинки в столбе солнечного света, и кошка, недовольная поднявшимся гвалтом, торопливо скрылась в шкафу, напоследок весьма недвусмысленно чихнув в сторону инспектора и презрительно дёрнув хвостом.

Глава шестнадцатая, в которой старший инспектор Тревишем подвергается внезапному и яростному нападению, после чего встречает прекрасную Фьяметту и пытается разгадать тайну ключа из коллекции Энни Мэддокс

И в самом чёрством сердце отыщется уголок для скорби при известии о преждевременной гибели молодой, ещё не успевшей пожить девушки, и всё же доктор Фрэнсис Гиллеспи, вернувшийся в Сент-Леонардс с дежурства в больнице святого Варфоломея, в первые минуты после трагического известия ощутил лишь досаду. Он не был ни особенно чёрств, ни бездушен, но возможный факт пристального внимания полиции к его персоне заглушил естественные человеческие порывы, и доктор, не сдержавшись, выругался:

– Да что же это, чёрт возьми, происходит?! Почему от Энни всегда сплошные неприятности?

Такая несдержанность (хотя, вероятно, не его одного посетила в этот день подобная мысль), повлекла за собой резонный вопрос:

– Что вы имеете в виду? Какие именно неприятности доставляла вам погибшая мисс Мэддокс?

Доктор Гиллеспи резко обернулся. За его спиной стоял полицейский в штатском костюме, и, судя по выражению лица и военной выправке, чин его был не ниже инспектора. Доктор не знал, что позволил себе неосторожные высказывания в присутствии сотрудника Скотланд-Ярда, иначе расстроился бы ещё сильнее.

– Прошу прощения, сэр. Сам не знаю, что на меня нашло, – попробовал оправдаться доктор, но успеха эта попытка не снискала.

– Пройдёмте со мной, – предложил ему полицейский. – Сержант снимет у вас отпечатки пальцев, а затем у меня будет к вам несколько вопросов.

Когда мужчины вышли из кухни, чувствительный мистер Бодкин с неодобрением покачал головой:

– Нехорошо так… Что ни говори, а живая душа.

– По-разному люди горе мыкают, и не нам о том судить, мистер Бодкин, – вмешалась кухарка. – Я как-то стряпала у одного, у вдовца. Тоже доктор был, из тех, кто по десять шиллингов за приём дерёт. Супружница у него слегла и за пару недель сгорела, будто свечка. Так вот, тот, как выпьет, так принимался жену усопшую бранить. Крыл её на чём свет стоит, аж неловко было. Обругает последними словами, а после сидит, слезами обливается. Говорю же, по-разному у людей горе-то наружу выходит.

– Тосковал, видать, сильно, – поддакнула кухарке мисс Гриммет. – Тоже вот, случай у приятельницы моей был, когда я в Уоппинге ещё жила, снимала угол за занавеской, по шесть пенсов в день отдавала, хотя, по правде-то говоря, и четырёх за такую конуру…

– Простите, мисс Гриммет, я хочу сделать объявление.

Мисс Эппл, вернувшись из гостиной, где обосновался сержант с принадлежностями для снятия отпечатков, вышла на середину кухни. Без трости, явно страдая от болей в изувеченной ноге, она стояла с прямой спиной, высоко держа голову, и говорила тихо, но уверенно, не изменяя своей всегдашней манере. Мистер Бодкин вдруг поймал себя на мысли, что директриса напоминает ему капитана, до последнего остающегося на тонущем судне.

– Дорогие коллеги. Соратники. Нет смысла скрывать – Сент-Леонардс, каким мы его знаем, доживает свои последние дни. Ни к чему сейчас искать виноватых, и ни к чему корить себя. Нам остаётся лишь скорбеть, что последние дни нашего детища омрачены гибелью несчастной Энни Мэддокс, и молиться, чтобы её душа обрела покой, которого не знала при жизни.

Мисс Эппл, пошатнувшись, всё-таки позволила себе опереться на спинку стула, но продолжила стоя, отказавшись сесть и с лёгкой досадой оттолкнув поданную мистером Бодкиным трость.

– Так вот, дорогие коллеги, перед нами стоит задача не только самим достойно перенести грядущие испытания. Мы должны сделать всё от нас зависящее, чтобы оградить наших воспитанников от последствий случившейся трагедии. А потому… – она упрямо вскинула подбородок, предвидя возражения: – …мы устроим для детей спектакль, который собирался поставить так некстати покинувший нас мистер Адамсон.

– Мисс Эппл, вы это всерьёз?..

– Господи, да ведь Энни ещё…

– Мисс Эппл, душечка, да вы присядьте, на вас же лица нет! Хотите бренди?

– Спектакль?! Но ведь Энни… Похороны…

Директриса вскинула руку, призывая всех выслушать её, и все послушно умолкли.

– Давайте не будем лукавить, – тихо произнесла она. – Дети не любили Энни, и заставлять их носить по ней траур – значит учить лицемерию. После всех процедур… Когда её вернут нам, мы устроим похороны, но только силами персонала. Ни «серединки», ни старшие воспитанники присутствовать на них не будут. И всё же, пока Сент-Леонардс не передали сёстрам Благодати, я хочу, чтобы у детей появилось ещё одно тёплое воспоминание. К тому же это позволит занять их руки и головы. Но, разумеется, если кто-то из вас не согласен с моим решением…

Неожиданно для всех мистер Бодкин поднялся со своего места и встал рядом с директрисой.

– У нас в мастерской, мисс Эппл, как раз имеется отличная фанера, – негромко произнёс он, поправляя фуражку. – Два на два, лучше не бывает. Из неё можно хоть декорации, хоть что. Не оставлять же её серым сёстрам, в самом деле. Сожгут в камине, да и всё, а такой фанеры сейчас… – он махнул рукой и вернулся на своё место.

Мисс Данбар, переглянувшись с кухаркой, тоже внесла лепту:

– В кладовой лежит хороший отрез старой шерсти. Местами её моль поела, но дырки можно прикрыть звёздами и полумесяцами из фольги. И младшим занятие будет, чтобы не болтались без дела.

Все заметно воодушевились, начали вносить предложения и высказывать идеи. Оливия, единственная, кто не участвовал в обсуждении спектакля, первой увидела из окна кухни прибывших констеблей. Покинув автомобиль, они, не заходя в дом, направились к сгоревшему флигелю. Один из них нёс лопату на длинной ручке, второй грабли.

Одновременно с этим вернулся от инспектора взбудораженный доктор Гиллеспи.

– Инспектор Тревишем желает видеть миссис Мейси, – выдавил он и опустился в изнеможении на свободный стул.

***

Старший инспектор Тревишем недолюбливал не только кошек и манеру речи жителей скалистых берегов Корнуолла, но и докторов, особенно упрямых и считающих себя умнее других, а потому градус его раздражения пересёк опасную черту, и следующую свидетельницу он встретил не слишком приветливо. Миссис Мейси к полицейским тоже тёплых чувств не питала.

– Обед у меня на плите, сэр, – хмуро сообщила кухарка, отказавшись сесть. – И я ж вроде всё вам уже рассказала. Что ж ещё от меня понадобилось?

– Сядьте, миссис Мейси. Или вы предпочитаете, чтобы я вызвал вас на допрос официальным письмом?

Кухарка села, но глаза её мстительно сузились, и Тревишем незаметно скрипнул зубами. Он, может, и не действовал бы так прямолинейно, но угроза, нависшая над Филиппом Адамсоном, не оставляла ему времени на тонкую дипломатию.

– Где и когда состоялось ваше знакомство с Томасом Хокли? Имейте в виду, миссис Мейси, этот ваш ответ, как и все последующие, попадёт в протокол. То есть в данный момент вы даёте официальные показания, от которых нельзя будет отказаться. Просто хочу, чтобы вы об этом помнили. Во избежание, так сказать, недоразумений.

– Вот уж спасибочки, сэр, – язвительно поблагодарила кухарка. – Только мне скрывать нечего, и протоколы ваши меня не пугают. С Томасом мы вместе работали в приюте Прентиса, пока тот не затопило по самую крышу.

– Давайте уточним, миссис Мейси. Вы говорите о приюте по адресу Вестери-роуд, дом двадцать восемь? – вкрадчиво осведомился инспектор.

– Верно, сэр, – кивнула свидетельница. – Других-то приютов там, вроде как, и не было.

– Известно ли вам, миссис Мейси, что во время ликвидации разрушений мистера Прентиса, заведующего приютом, обнаружили мёртвым в подвале здания?

– Ещё как известно, сэр. Меня одну только дважды в участок гоняли, а Томаса, мисс Гриммет и мисс Данбар так вообще без счёта. У меня-то в тот день выходной был, я к сестре ездила, а их вот, бедных, мытарили да мытарили… Всё виноватых искали, да без толку.

– Что же, по-вашему, произошло на самом деле, миссис Мейси? Вы женщина рассудительная, я это сразу понял. Есть у вас собственная версия?

Инспектор сделал вид, что искренне интересуется мнением кухарки, и такой манёвр имел успех. Свидетельница, убедившись, что её никто ни в чём не обвиняет, слегка оттаяла и разговорилась. Полезной информации в её рассказе было немного, но Тревишем на это и не надеялся. Позволив кухарке выговориться, он перешёл к следующему этапу допроса.

– Согласен, миссис Мейси, трагическую случайность исключать ни в коем случае нельзя. Во время таких событий неразбериха и паника, как правило, уносят больше жизней, чем разбушевавшаяся стихия. Вот только знаете в чём странность? – инспектор выдержал паузу, и перемена в лице свидетельницы подсказала ему, что он на верном пути. – При осмотре комнаты умершей мисс Мэддокс мы с сержантом кое-что обнаружили.

Ключ с гравировкой «Вестери-роуд, 28», глухо звякнув, лёг на стол. Кухарка совладала с собой и не проронила ни звука, но её лицо заметно побледнело.

– Как я понял, мисс Мэддокс имела привычку без спроса брать чужие вещи. Это так, миссис Мейси? Отвечайте, пожалуйста.

– Бывало, сэр. У меня-то она ничего ни разочка не брала, а вот другие, было дело, жаловались.

– Вам знаком этот ключ, не правда ли?

Миссис Мейси оказалась в сложном положении. Она заёрзала на стуле, бессознательно опустила руки в карманы рабочего фартука, зачем-то вынула оттуда фантик от конфеты и обрывок бечёвки, повертела и спрятала обратно.

– От подвала приютского ключ этот, сэр, – еле слышно ответила она.

– Что вы сказали, миссис Мейси? Простите, не расслышал.

– От подвала, сэр. От подвала это ключ, – откашлявшись, кухарка ответила в полный голос и посмотрела на Тревишема с той же откровенной неприязнью, что и кошка часом ранее.

– Значит, это ключ от подвала, в котором и погиб мистер Прентис, – инспектор повторил услышанное ещё раз, наблюдая за реакцией свидетельницы, и принялся рассуждать: – Смотрите, как интересно получается… Сначала вы, Томас Хокли, мисс Гриммет и мисс Данбар, – перечисляя, Тревишем медленно загибал пальцы, – работаете в приюте на Вестери-роуд. После загадочной гибели мистера Прентиса вы, все четверо, оказываетесь в другом приюте, и один из вашей четвёрки внезапно погибает в огне. И там, и там – виновником, на первый взгляд, выступает стихия. Иначе говоря, трагическое и случайное стечение обстоятельств. Как вы говорили, описывая гибель мистера Прентиса? Божья длань, если не ошибаюсь? Любопытно, а за Томасом Хокли тоже водились тяжкие грехи, что Господь так жестоко его покарал?

Кухарка молчала, только смотрела на инспектора исподлобья, так и не вынув руки из карманов передника.

– И вот ещё что интересно, миссис Мейси… – Тревишем продолжал говорить вкрадчиво, с обманчивой задушевностью, за которой, впрочем, ощущалась неприкрытая угроза: – Спустя недолгое время после гибели Томаса Хокли в Сент-Леонардсе происходит ещё один несчастный случай. Юная девушка в сердцах, в расстроенных чувствах упоминает о произошедшем на Вестери-роуд, а на следующее утро её обнаруживают мёртвой. Что это? Опять случайность? Вновь проявление божественной воли, карающей нечестивцев? Вы понимаете, миссис Мейси, что я имею все основания заключить вашу троицу под стражу до полного выяснения всех обстоятельств по… раз, два, три, – инспектор резко выбросил большой, указательный и средний пальцы, – трём делам о подозрительных смертях?

С удовлетворением Тревишем отметил, что к концу его речи свидетельницу начала бить дрожь. Бравада испарилась, и вид у неё сделался испуганный и жалкий.

– И вот ещё что, миссис Мейси. Приходило ли вам в голову, что если вы что-то знаете… Хотя бы что-то… Знаете и молчите…То вы тоже находитесь в опасности? Лучше рассказать всё без утайки, поверьте моему опыту. Покрывать убийцу, какими бы соображениями вы ни руководствовались – это очень опасно.

– Но я ничего не знаю, сэр! Ничегошеньки, богом клянусь! – вскричала кухарка, комкая подол фартука. – Меня ж там не было, я ж на выходном была!

– Ну, дело хозяйское. Главное, я вас предупредил, – Тревишем демонстративно пожал плечами и отряхнул руки. – Где вы работали после Вестери-роуд? И как оказались в Сент-Леонардсе?

– Год потом без места сидела, сэр, – зачастила кухарка. – У сестры жила, в Чипсайде. Никуда меня не брали, везде ж рекомендации нужны, а какие рекомендации после такого? Потом доктор один меня взял, готовить, убираться… Супруга у него захворала да померла, так он пить начал, а вскорости я ему и без надобности стала. Есть-то он совсем перестал, а джин я готовить не умею. Снова мыкаться пришлось, чужие пороги обивать, а потом вот к мисс Эппл я попросилась, и она меня взяла безо всяких рекомендаций. Спасла меня, сэр, вот честное слово, спасла! Я к тому времени уж и сестре-то в тягость стала.

Кухарка пошмыгала носом, горестно сжала губы, но трудности её жизненного пути, казалось, ничуть не тронули инспектора, и ни сочувствия, ни понимания он не выразил.

– От кого вы узнали о вакансии, миссис Мейси? Или вы действовали наудачу?

– Мисс Гриммет мне написала, сэр. Я как письмо прочитала, так сразу, в тот же день…

– Ясно, миссис Мейси, ясно, – оборвал её излияния Тревишем, экономя время. – Вот с мисс Гриммет я и хочу сейчас поговорить. Пришлите её ко мне, будьте добры. А сами поразмыслите над моими словами. Я нисколько не шутил, говоря, что вы находитесь в серьёзной опасности.

Как только он отпустил её, кухарка тут же испарилась, неслышно прикрыв за собой дверь. Инспектору лишь оставалось надеяться, что он достаточно её напугал, и она не упустит случая рассказать об этом остальным. Времени деликатничать не оставалось. Из его опыта, жертву похищения либо находили живой через день, максимум два или три, либо не находили вовсе, ведь в городе, изрезанном речными каналами, легче лёгкого избавиться от тела, и никому не известно, сколько нераскрытых преступлений хранят мутные воды Темзы.

***

При всей своей душевности и мягкосердечии, Элизабет Гриммет была не робкого десятка. В жизни она быстро выучилась трём важнейшим вещам. Полагайся лишь на свои силы, не доверяй никому и держи истинные мысли при себе. Будь полезной тем, от кого зависит твоя дальнейшая судьба, и не кусай руку, которая тебя кормит. И главное, умей терпеливо ждать, а вот когда дождёшься, тогда уж хватай удачу за хвост и не разжимай ладоней, пусть их хоть огнём жжёт, хоть льдом схватывает, а ты знай держись и не жалуйся.

Пока кухарка, яростно гремя кастрюлями, пересказывала содержание беседы с полицейским, младшая гувернантка успела сменить передник, укротить длинные рыжие пружинки волос дюжиной шпилек и настроиться на разговор с ушлым инспектором.

Почти у самого кабинета директрисы её настигли взбудораженные всем происходящим воспитанницы. Старших девочек отправили приглядывать за малышнёй, а вот «серединки», как их ласково именовали в приюте, явно болтались без дела и, подкараулив её, обступили со всех сторон, тараторя от возбуждения:

– Мисс Чуточка! Мисс Чуточка, а это правда, что призрак Томаса умертвил Энни и забрал себе её душу? И теперь они оба будут по ночам кружить вокруг Сент-Леонардса, пока в них не выстрелишь тисовой стрелой?

– Рябиновой, балда, а не тисовой!

– Нет, тисовой! Нет, тисовой!

– Мисс Чуточка, а Присси опять обзывается! – с затаённой радостью сообщила Эмили. – А утром она дёрнула меня за волосы, а одну из Мышек, Бекки, обругала крысой за то, что та не дала ей рассказать страшную историю, как призрак Томаса бродит вокруг флигеля! Присси ей язык показала, а Бекки как покраснеет вся, как протянет руку, как хлоп её по лбу…

– Ц-ц-ц… Как не стыдно, душечки мои… – укоризненно поцокала мисс Гриммет, всем своим видом выражая неодобрение. – Бедняжка Энни только что нас покинула, а вы уже её имя треплете. Ну-ка марш переодеваться и на кухню, помогать миссис Мейси. Она собирается печь каштановые кексы, так что помощь ей не помешает. И прикусите-ка язычки, болтушки! Не хватает ещё, чтобы мисс Эппл расстроилась. А ну, бегом! А кто будет обзываться, – крикнула она вдогонку девичьей стайке в развевающихся за спинами пелеринках, – тот отправится в кровать на два часа раньше! И без вечернего какао!

Угрозы действия не возымели. Какао Присси не любила, а двухчасовое пребывание в пустом дортуаре использовала для рисования в альбоме и отдыха от шумных товарок. Поэтому от стен коридора вновь гуттаперчевым мячиком отскочило ругательство, выкрикнутое её звонким сорочьим голоском.

Вздохнув, мисс Гриммет вошла в кабинет директрисы, ставший на время логовом полицейских. Вошла и в изумлении застыла на пороге.

Главный, весь такой осанистый и респектабельный джентльмен, из тех, что и носовые платки покупают дюжинами, и рубашки шьют на заказ из лучшего полотна, – кружил по комнате, как заводной болванчик, и отчаянно пытался избавиться от разъярённой кошки, вцепившейся ему в ногу повыше колена. Табита издавала свирепые горловые вопли, инспектор то бранился, то умолял оставить его в покое – ей-богу, животики надорвёшь, глядя на такое, никакого представления не надо.

Комичное зрелище вызвало у мисс Гриммет приступ злорадного веселья, но ей хватило ума обуздать смех. Улучив момент, она схватила Табиту одной рукой поперёк жилистого тела, а другой за шкирку, и, пока кошка соображала, с какой стороны ей отражать атаку, инспектор сумел освободить брюки из её когтей.

Пока он осматривал нанесённый урон, мисс Гриммет его пожурила:

– Зачем же вы, сэр, к Табите-то полезли? Неужто вам не сказали, что она никого, кроме мисс Эппл, к своему гнезду не подпускает? Котята там у неё, а мать есть мать, тут уж ничего не попишешь.

– Я… я хотел только посмотреть, – выбритые щёки инспектора покрылись румянцем, точно у застигнутого за каверзой мальчишки, но он тут же вернулся за стол и состроил серьёзную мину: – Давайте не будем отвлекаться, мисс Гриммет. Сядьте, мне нужно задать вам несколько вопросов.

Невзирая на прямое указание инспектора, гувернантка ещё какое-то время повозилась с кошкой, а после аккуратно прикрыла дверцу шкафа и покачала головой:

– Вот теперь она вас точно запомнила, сэр. Вы уж поостерегитесь. Табита девочка злопамятная. Был у нас такой Джим Бронсон, хороший парнишка, незлобный, но вот что ни день, проходу ей не давал, так она…

– Мисс Гриммет! Я же сказал вам сесть и отвечать на мои вопросы!

Гувернантке пришлось покориться. Усевшись в кресло, она часто-часто заморгала, как если бы окрик инспектора её испугал.

– Сколько лет вы работали в приюте мистера Прентиса на Вестери-роуд? И в какой должности состояли?

Полицейский говорил отрывисто, будто лаял, и мисс Гриммет поняла, что он не простит ей свидетельства его позорной стычки с кошкой.

– Дайте подумать, сэр… Да года два, не больше. Меня взяли на место одной из надзирательниц, это потом уж я младшей матроной стала, когда мисс Данбар пришла, а до того…

– Томас Хокли уже работал на Вестери-роуд? Или его взяли позже?

Мисс Гриммет закусила нижнюю губу, нахмурила брови. Изобразила, что вспоминает давно минувшие дела, потом с облегчением всплеснула руками:

– Позже, сэр, точно, а я и запамятовала уже! Как мисс Данбар появилась, так и Томаса взяли садовником. Правда, он и плотничал, и углем занимался, и много чего ещё делал. Мистер Прентис-то даром жалованье не платил, всем работать приходилось до седьмого пота, никто не прохлаждался.

– Уверен, вам известно, что мистер Прентис погиб во время наводнения. По поводу его гибели вам уже задавали вопросы, но я хочу услышать о случившемся от вас.

Полицейский так пристально смотрел гувернантке в глаза, что у той запершило в горле.

– Вот врагу такого не пожелаешь, правда, сэр? Не смог, бедняга, выбраться во всей этой неразберихе, так и утоп, как щенок в канаве. Только подумаю об этом, так мурашки по всему телу бегут, ей-богу, сэр, – призналась мисс Гриммет, поёжившись от охватившей её дрожи. – Все мы тогда страху натерпелись, пока детей спасали, но такой жути, само собой, никто не ожидал. Мне порой снится та ночь, сэр, – она доверительно наклонилась вперёд. – Да так всё подробно, точно наяву. Я потом два дня оклематься не могу, от каждого шороха дрожу, от каждой тени шарахаюсь. Да, да! – покивала она доверительно.

Полицейский смотрел на неё всё так же, и взгляд его оставался непроницаем. Гувернантка вызвала в памяти воспоминание, как он кружил, кружил по комнате с перекошенным лицом, и подступающая паника улеглась. Не в чём ему её обвинить, а запугивать – так у бобби работа такая, подумала она, успокаиваясь. Пекарь булки печёт, столяр мебель мастерит, угольщик уголь возит, а полицейский вынюхивает да пугает.

– Как вы считаете, мисс Гриммет, почему мистер Прентис оказался в подвале? Разве он не должен был эвакуировать детей вместе с остальными? Подумайте хорошо, прежде чем отвечать. Я знаю, вас уже допрашивали, но дело могут снова открыть, если появятся новые обстоятельства.

– Понимаю, сэр, понимаю, – закивала гувернантка и вновь озабоченно сдвинула брови, будто всерьёз задумалась. – Нет, сэр, не припомню я ничего нового, уж не обессудьте. Как тогда не знала, за каким чёртом Прентис в подвал полез, так и сейчас сказать ничего не могу. Он, видать, в подвал спустился, а вода-то, она быстро шла, а потом и неразабериха сплошная началась… А там уж не докричишься, стены вот такенные, – и она развела руки на ширину плеч, потом подумала и добавила ещё пару дюймов.

– Интересная версия, мисс Гриммет. Не то чтобы невероятная, просто крайне сомнительная ввиду новых улик.

Полицейский как-то нехорошо улыбнулся, выдвинул ящик стола и положил перед ней ключ. Сердце Элизабет Гриммет забилось чаще обычного, но владеть собой она умела.

– От подвала это ключ, сэр. С Вестери-роуд, – спокойно произнесла она, наблюдая, как полицейский поджал губы, лишённый удовольствия и дальше её стращать. – Две штуки их было. Один у мистера Прентиса, другой у мисс Данбар. Когда мистер Прентис в подвале кого-нибудь из детей запирал, то мы часто вторым ключом пользовались. Еду относили, одеяла тёплые. Свечи, бутылки с горячей водой. Холод там собачий был, подвал-то глубокий, да и в темноте с крысами сидеть – оно невесело, сэр. Ей-богу, сэр, невесело, – повторила она, качая головой.

Впервые с начала допроса гувернантка заметила у полицейского проблеск чего-то человеческого.

– Кто из вас четверых, мисс Гриммет, писал жалобы в Совет графства? – спросил тот после паузы.

– Мисс Данбар у нас самая грамотная, сэр, она и писала, а мы все уж под её диктовку. Скрывать тут нечего, сэр, никто из нас этого ничуточки не стыдится. Это другим стыдиться надо, как мисс Эппл говорит, что такие непотребства под носом у всех творились.

– Приют мистера Прентиса проверяли?

– А толку-то, сэр? – от живого, до сих пор не выветрившегося негодования Элизабет Гриммет презрительно фыркнула. – Ну, приходили проверяльщики, и что? У мистера Прентиса брат родной в Совете сидел, а зять в полиции служил, так что никто ему был не указ. Вам ли не знать, сэр, как такие дела обстряпывают, – дерзко заявила она, не удержавшись.

– Осторожнее, мисс Гриммет! Оскорбление должностного лица при исполнении…

Полицейский грозно зашевелил бровями, и гувернантка опустила глаза, притворно заохала, заюлила.

– Уж извиняйте, сэр, если чего лишнего сболтнула. Да только вспомню, как бедные детки в подвальную дверь тарабанили, а мистер Прентис, гореть ему…

– У кого, по-вашему, могла взять ключ мисс Мэддокс? – перебил Тревишем.

Гувернантка пожала плечами, опустила взгляд, но этого полицейского с толку не собьёшь, это она сразу поняла.

– Вы уж, сэр, пожалуйста, про мисс Данбар дурного не думайте, – попросила она смиренно. – Женщина она богобоязненная, греха на душу не возьмёт.

– У кого же тогда? У вас? Или у миссис Мейси?

– У Томаса, сэр, у кого ж ещё? – вздохнула она и перекрестилась. – Что уж там… Видать, он это мистера Прентиса в подвале-то запер. Сильно они с ним не ладили, с первого дня так повелось.

– В чём это выражалось? – полицейский заинтересовался, бросил писать, уставился на неё хищно, только что ноздри не раздувал, будто пёс перед скотобойней.

– Томас-то, он худущий, как щепка был, одни кости. Когда его на Вестери-роуд взяли, так он первое время ел, да наесться никак не мог. Хлеб с кухни брал, пока никто не видит, а мистер Прентис решил, что это дети таскают, и всех на неделю оставил без ужина. Томас как узнал, так кидаться на него начал, но мы его утихомирили. Это перед самым наводнением было, за день буквально. Крепко они повздорили тогда. Мы уж все бояться начали, как бы чего из этого нехорошего не вышло.

– Вы рассказывали об этом полиции?

Гувернантка бесстрашно помотала головой.

– Насчёт остальных, сэр, не знаю, врать не буду. А меня никто и не спрашивал. Пугать пугали, для острастки, ну, вы знаете, сэр, как полицейские-то запугивать любят, а только я не стала масла в огонь подливать. Да и не думала я о таком тогда. Это сейчас, когда вы мне ключ показали, я два и два сложила. Но правды-то всё равно уж не узнать, сэр, Томаса не вернёшь. Мистер Прентис, видать, с того света его достал.

– О чём это вы, мисс Гриммет?

Полицейский с недоумением посмотрел на неё, оторвавшись от своих записей.

А симпатичный всё-таки джентльмен, подумалось гувернантке. Такому пошли бы полковничьи бакенбарды. Или усы попышнее. Зря он бреется, как эти молодчики, что в открытых автомобилях разъезжают, не по чину ему голые щёки носить.

Полицейский всё смотрел, и она пояснила, понизив голос до шёпота:

– Так совесть его замучила, сэр. Вот он и подорвался. Колонка-то газовая неисправная была. По ней тюкни тихонечко, она и рванёт.

На лице инспектора появилось непонятное ей выражение, а потом он небрежно спросил:

– Припомните, мисс Гриммет, слышал ли кто-нибудь перед пожаром выстрелы?

– Выстрелы, сэр? Нет, никаких выстрелов тогда не было. С чего бы это? – она заморгала, искренне удивлённая таким глупым предположением. – У нас здесь, сэр, и оружия-то никакого не водится.

– То есть сначала раздался взрыв, а потом уже загорелся флигель?

– Точно, сэр, так оно всё и было. Как раз в тот день мальчишки мистера Бодкина хотели во флигеле то ли игру какую затеять, то ли на ночёвку устроиться. Так Томас у них перед носом замок на дверь повесил, а сам только ужинать пришёл, а потом шасть обратно. И такой задумчивый был, всё вздыхал да лоб морщил. Миссис Мейси, она дама жалостливая, и к Томасу сильно прикипела, как к родному, ей-богу, так вот она хотела ему настойки скипидарной дать, чтоб он спину, значит, натёр, а то он жалобился часто, что в спине у него стреляет, а Томас ей и говорит, не надо мне, миссис Мейси, настойки вашей, ничего вообще мне не надо в жизни этой, и пошёл, пошёл… А у самого лицо белое, только глаза сверкают, будто на войну уходит. Я тогда-то, сэр, само собой, внимания-то не обратила, а вот сейчас думаю, это как же он, бедолага, мучился, видать, и ни одной живой душе открыться-то…

– Достаточно, мисс Гриммет. Благодарю. Передайте мисс Данбар, что я хочу её видеть.

Тяжело, как после долгой работы, младшая гувернантка Сент-Леонардса поднялась из кресла, неторопливо прошествовала к выходу, точно зная, что полицейский, получив от неё больше, чем ожидал, не смотрит ей в спину. Строчит, поди, свои записули, радуется. Её полные ноги в растоптанных туфлях без задников ступали мягко, по-кошачьи, и лишь оказавшись в коридоре, она растёрла лицо обеими руками и с облегчением вдохнула полной грудью.

– Чашечку «Рози Ли»[18], дорогуша? – сама себя спросила мисс Гриммет и тут же ответила: – Да уж пожалуйста. И с капелькой согревающего.

Как и всегда, этот незамысловатый диалог успокоил её и настроил на оптимистичный лад. Предвкушая, как будет рассказывать на кухне о выходке Табиты, она заспешила по коридору, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос.

***

– Расскажите мне про Томаса Хокли, мисс Данбар. Мне нужно знать, что он был за человек.

Тревишем ещё после первого допроса понял, что старшая гувернантка Сент-Леонардса слеплена из другого теста, чем предыдущие свидетельницы, а потому сменил тактику и, как его не подгоняли часы в углу кабинета, чьи стрелки, казалось, двигались с удвоенной скоростью, обратился к свидетельнице со всей учтивостью, на какую был способен.

Речь мисс Данбар отличалась той правильностью, что даёт хорошее происхождение вкупе с образованием, а черты лица выражали скромное достоинство. Одета она была так же непритязательно, как и остальной персонал приюта, но платье из плотной фланели оттенка тёмного шоколада сидело на её статной фигуре не хуже дорогих костюмов дам из Мэйфера. Его классическую строгость разбавлял изящный воротничок с искусной вышивкой по краям и такой же белоснежный передник, подчёркивающий удивительно тонкую для её габаритов талию.

«Ростом не меньше шести футов», – некстати подумал инспектор, питающий тайную склонность к очень высоким и крупным дамам.

Внезапно заходящее солнце, пробившись сквозь затянувшую небо мглистую хмарь, хлынуло в кабинет, озарило его до самого последнего уголка, и оба синхронно прикрыли веки, ослеплённые его неожиданной атакой.

Проморгавшись, инспектор открыл глаза и на секунду-другую растерялся, чего с ним не происходило уже минимум лет двадцать.

Мартовское солнце, вызолотив и тёмно-русые, с пшеничным отливом волосы мисс Данбар, уложенные в тугой узел, и густые ресницы, и брови того же пшеничного тона, превратило её из невзрачной на первый взгляд дамы средних лет в редкую красавицу с полотен Братства. Те же крупные, грубоватые черты, яркие губы, нос с изящной горбинкой, выпуклые веки, чуть рассеянный взгляд – россетиевская леди Лилит или же Фьяметта, привидевшаяся творцу в порыве вдохновения.

Ещё миг, и светило вновь скрылось за облачной пеленой, и наваждение исчезло. Свидетельница смотрела на него выжидающе, с лёгким недоумением, и Тревишем устыдился своих непрошеных мыслей. Строже, чем собирался, он повторил:

– Меня интересует всё, что касается службы Томаса Хокли в приюте на Вестери-роуд, мисс Данбар. А также как и с чьей помощью он оказался в Сент-Леонардсе.

Не обнаруживая ни удивления, ни растерянности, свидетельница отвечала на все вопросы кратко и по существу. Всё сказанное ею лишь подтверждало общую картину, хотя были и странности.

– Подождите, подождите, мисс Данбар… – прервал её Тревишем, услышав кое-что, резанувшее его слух. – Так вы утверждаете, что, работая на Вестери-роуд, приняли Томаса Хокли на основании рекомендаций, полученных им от мисс Эппл? То есть до Вестери-роуд он служил здесь, в Сент-Леонардсе, а после потопа она вновь приняла его на работу?

– Именно так, инспектор. Только вряд ли речь шла о службе. Томаса пришлось всему учить, но он был способным парнем. И это благодаря Томасу мы все получили место здесь, это он рассказал мисс Эппл, как мы бедствуем после того, что произошло. Миссис Мейси, к примеру, бралась даже за подённую работу, хотя она и отличная кухарка. Мисс Гриммет тоже трудилась уборщицей, невзирая на то, что её квалификация соответствует рангу экономки. Поверьте, происшествие на Вестери-роуд изрядно всем подпортило репутацию. Отсутствие рекомендаций с последнего места работы, знаете ли, не внушает работодателям доверия. И эти газетчики… – Хильдегарда Данбар покачала головой, и уголки её губ скорбно опустились. – О наводнении, сэр, писали все кому не лень. В половине публикаций фигурировали наши имена. Так что всем пришлось нелегко, и если бы не мисс Эппл и не её доброта…

– И вам пришлось нелегко, мисс Данбар? Вы тоже пострадали от людской молвы?

– Да, сэр, моя жизнь после Вестери-роуд тоже изменилась. Не обошлось и без потерь. Я бы не хотела об этом говорить, если позволите, – попросила она с достоинством.

– Вынужден настаивать, мисс Данбар, но по вашей просьбе могу не вносить это в официальные бумаги. Если, конечно, сказанное вами не будет иметь ценности для расследования.

– И всё же я предпочла бы оставить свою историю при себе, инспектор.

– Боюсь, мисс Данбар, я должен её узнать. В противном случае мне придётся опрашивать ваших коллег.

Прекрасная Фьяметта, как окрестил её про себя Тревишем, лишь пожала плечами:

– Вы только потеряете время. Они ничего не знают. Но хорошо, сэр, я расскажу, раз вы настаиваете. У меня есть сестра, инспектор. Был ещё и брат, но он давно покинул Англию, и мы потеряли с ним связь. От родителей нам достался небольшой дом в предместье Лондона, а в наследство одни долги. Мы с сестрой отказывали себе во всём, чтобы держаться на плаву, но прежний уровень жизни было уже не вернуть.

После войны многие с этим столкнулись, так что мы не единственные. Это мы так себя утешали, инспектор, ведь почему-то всегда легче, если несчастья стучатся не только в твою дверь, вы не находите? – она усмехнулась, но тотчас прежняя отстранённость вернулась, и от дальнейших её слов веяло горечью: – Мы начали сдавать комнаты внаём, хотя дом наш требовал ремонта, и много спрашивать с жильцов мы не могли. А потом сестра вышла замуж за одного из постояльцев. Джаспер Белл не являлся тем мужчиной, которого одобрила бы наша мать или наш отец. И всё же у меня родились племянники, трое, один за другим, и я посвятила себя заботам о них. Вскоре муж сестры потерял место и не смог найти новое. Вопрос встал ребром: кто-то из нас должен был поступить на службу. Сестра всегда была болезненной, и поэтому роль добытчицы выпала мне. А потом случилось то, что случилось. Я имею в виду инцидент на Вестери-роуд, инспектор.

– Я понял, мисс Данбар. Только вряд ли это можно назвать инцидентом. Но продолжайте.

– Муж сестры часто предлагал нам всё продать и уехать во Францию, к его дальним родственникам, но мы не хотели лишаться дома, ведь он был единственным, что связывало нас с прошлой жизнью. Однако после Вестери-роуд всё изменилось. Хотя сестра и сменила фамилию, но видеть в газетах наше имя в связи со скандалом ей было невыносимо. Между нами появилась напряжённость, её муж открыто запрещал мне находиться возле детей, и она молча с ним соглашалась. В итоге они продали дом и уехали. Я же осталась в Лондоне, без всяких средств к существованию, ведь без рекомендаций меня никуда не брали. Кого-то смущала моя скандальная известность, кто-то не желал нанимать образованную служанку. Поэтому когда мисс Гриммет написала мне, что в приют «Сент-Леонардс» требуется гувернантка, это стало ответом на мои молитвы, инспектор.

Внимательно выслушав её, и, как и обещал, не делая записей, Тревишем приступил к тому, что составляло необходимую часть его работы. Выложив на стол ключ, он слегка подтолкнул его по направлению к свидетельнице, бесстрастно за ней наблюдая.

– Этот ключ вам хорошо знаком, не правда ли, мисс Данбар? Могу я узнать, по какой причине вы хранили его столько лет? Поймите, пока я ни в чём вас не обвиняю, но мне необходимо знать…

– Но я не хранила его, инспектор! – и нарочитая холодность, и профессиональная сдержанность вмиг улетучились, и прекрасное лицо мисс Данбар исказил подлинный страх. – Я не видела этот ключ много лет!

– Мне известно, что ключа было два. Один хранился у погибшего мистера Прентиса, директора приюта на Вестери-роуд, второй находился у вас как у старшей надзирательницы, – сухо пояснил Тревишем, неприятно поражённый тем, с каким пылом она всё отрицает. – Скажите мне правду, мисс Данбар. Может быть, вы случайно захватили его с собой, когда эвакуировали детей? – предположил он, внимательно наблюдая, воспользуется ли она лазейкой, угодит ли в расставленную ловушку или окажется хитрее.

– Мой ключ, инспектор, изъяла полиция на следующий же день после наводнения. Я не могла взять его с собой, – настаивала свидетельница на своём.

– Какую версию произошедшего вы озвучили полиции, когда вас допрашивали?

– Трагическое стечение обстоятельств, что же ещё? – уверенно произнесла она.

– Ага, ну, конечно же… Ох уж эти обстоятельства. Правда, где-то я уже это услышал.

Её замешательство вновь сменилось ледяным спокойствием, но Тревишема это не обмануло. Он видел, как подрагивают уголки её губ, как покраснела кожа на шее, возле нарядного воротничка, и как пульсирует голубоватая жилка у неё на виске, там, где заходящее солнце превращает волнистые пряди в расплавленный мёд.

– Мне также известно, мисс Данбар, – продолжил инспектор с нажимом, – что за день до этих событий у Томаса Хокли произошла стычка с директором приюта. Как по-вашему, мог ли Томас быть причастен к случившемуся с мистером Прентисом?

– Не знаю, сэр… Не берусь утверждать, – она отрицательно покачала головой, но Тревишем видел, как велико для неё искушение согласиться. – Томаса нет в живых, и я полагаю, будет неправильно обвинять его в том, чего он, возможно, не совершал. По всей видимости, мистер Прентис отправился в подвал, чтобы проверить, пуст ли он, а ключ оставил снаружи. Дверь могли случайно закрыть в суматохе, а стены там такие, что не докричаться.

– Ну, про стены я тоже уже слышал, – перебил её Тревишем недовольно.

Исходя из опыта, такие гладкие и однотипные показания, услышанные от нескольких свидетелей по одному делу, наводили на мысли о сговоре, но вот что было тому причиной? Укрывательство преступника или желание отвести подозрения от себя? Или же это закономерный итог многолетних обсуждений, когда собеседники начинают смотреть на прошлые события глазами друг друга?

Ощутив желание вновь взглянуть на волосы мисс Данбар, инспектор разозлился и на себя, и на неё, и тон его стал совсем сухим и резким:

– В ночь пожара в Сент-Леонардсе вы слышали что-либо похожее на выстрелы?

– Выстрелы, сэр? – глаза свидетельницы округлились. – Нет, что вы! Хотя… Было так шумно… Нет, абсолютно точно нет, – уверенно заявила она, но вид у неё сделался встревоженный.

– Имеется ли в приюте оружие?

– Нет, конечно, сэр, у нас же тут дети!

– А у Томаса Хокли?

– Если и было, сэр, то он никогда ничего об этом не говорил.

– Может, вы или кто-нибудь другой видели у него что-то похожее на чехол от ружья? Во время уборки, например?

– В Сент-Леонардсе, инспектор, каждый держит свою комнату в чистоте самостоятельно. Это общее правило и для персонала, и для детей. И никто из дам не посещает комнаты джентльменов. Равно как и наоборот.

– Есть ли у вас предположения, почему ключ от подвала на Вестери-роуд оказался среди вещей мисс Мэддокс?

– Ни малейших, сэр.

– Подумайте хорошо, мисс Данбар, – нахмурился Тревишем. – Мне придётся внести ваши показания в официальные бумаги.

– Как вам будет угодно, сэр. Ничего другого вы от меня не услышите. И если мы закончили, то я должна вернуться к работе.

Когда гувернантка встала, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла крайне раздосадованная мисс Эппл и с порога принялась отчитывать Тревишема, точно безусого юнца:

– У миссис Мейси, инспектор, после вашего допроса всё из рук валится. Констебли перерыли весь сад и натащили в дом грязи, хоть клумбы высаживай. В мастерской мистера Бодкина теперь шагу сделать нельзя, всё валяется на полу, и сломаны дверцы у шкафчика с инструментами. Даже детские комнаты не пожалели, перевернули все постели, все корзины с игрушками. Долго ещё это будет продолжаться?

Никак не отреагировав на гневную тираду директрисы, Тревишем заявил:

– Вот это хорошо, что вы заглянули, мисс Эппл. Вы-то мне и нужны. Как так вышло, что вы дали Томасу Хокли рекомендации, хотя он не проработал у вас ни дня? Подделка рекомендательных писем, само собой, не относится к уголовным преступлениям, но весьма порицается, вы не знали?

Директриса заморгала, сбитая с толку, переглянулась с гувернанткой и ответила язвительно, не усмиряя досады:

– Я пожалела его, инспектор. Просто пожалела. Милосердие, вы слышали о таком понятии? Боже правый, инспектор! Да ему же было не больше двадцати! Совсем мальчишка. Его обнаружили в западном крыле здания, голодного, в лохмотьях. Взять Томаса в Сент-Леонардс я не могла, штат на тот момент был уже укомплектован. Отмыть, одеть, подкормить и дать ему рекомендации, чтобы он мог зарабатывать на жизнь честным трудом – это что, по-вашему, преступление? Арестуете меня за это? – поинтересовалась она, сверкая глазами-льдинками и приподняв одну бровь.

У Тревишема вдруг резко и беспощадно разболелась голова, и он счёл за лучшее отступить.

Когда директриса с гувернанткой вышли, и в Сент-Леонардс вернулся сержант с отчётом баллистиков и предварительным заключением о вскрытии, проклятая голова разгуделась словно колокол, и ему пришлось послать за стаканом воды.

Слабая надежда инспектора на то, что Энни Мэддокс умерла от естественных причин, ожидаемо не подтвердилась, а это значило, что и шансы Филиппа Адамсона всё ещё пребывать среди здравствующих весьма невысоки.

Глава семнадцатая, в которой сержант Добсон не упускает случая составить компромат на старшего инспектора Тревишема, а Оливия Адамсон заключает сделку и врывается в чужой дом посреди ночи

– Не пойду, и не просите! Что хотите со мной делайте, а я и шагу туда не ступлю, пока полицейские не уберутся! Чай ещё им таскай, тоже мне!

Миссис Мейси повернулась ко всем спиной и яростно застучала ножом по доске. Кругляши очищенной моркови полетели в разные стороны, но кухарка, казалось, этого не замечала.

Стрельнуло масло в огромном сотейнике. Младшая гувернантка и директриса переглянулись. Никому не хотелось идти к инспектору и вновь подвергаться унизительным допросам.

– Давайте я отнесу, – небрежно предложила Оливия, вздохнув. – Заодно узнаю, когда мы сможем забрать декорации из дальней кладовки. Мисс Лавендер настаивает, чтобы мы их перекрасили, а то получается мрачновато. И голову чудовища надо будет переделать. Может, уши позабавнее к ней пришить, или ещё что.

– Никакой мрачности! – решительно одобрила мисс Эппл. – Берите всё, что понадобится, мисс Адамсон. Уши так уши. Краски, любые ткани, золочёную тесьму – берите, не жалейте! Сёстрам они всё равно без надобности. И заварите наш лучший чай, тот, что мы держим для попечителей, – подумав, приказала директриса. – Не в наших интересах настраивать полицию против себя, а я, признаюсь, была несколько резковата. Тем более у инспектора был такой измученный вид. И кого-то он мне… Вспомнила! – она щёлкнула пальцами, бесхитростно обрадовавшись, что быстро извлекла из памяти искомое. – Теренс Маллиган! Хороший был мальчишка, старательный, со светлой головой, но очень уж любил, когда его хвалят.

Когда Оливия с подносом, нагруженным чашками, блюдцами и чайником (простым, фаянсовым, который мисс Гриммет с мстительной усмешкой выудила из недр буфета и который уже давно не использовали из-за оббитого по краям носика) вошла в кабинет, инспектор с сержантом о чём-то тихо совещались. Лица их не скрывали озабоченности, и Оливия поняла, что добрых вестей ждать не стоит. Поднос в её руках дрогнул, и чайные ложечки жалобно звякнули.

От сержанта Тревишем избавился сразу, послав его с проверкой к констеблям, и, только Добсон вышел, как он, сделав знак, чтобы Оливия плотнее прикрыла дверь, угрюмо распорядился:

– Я бы хотел, мисс Адамсон, чтобы вы немедленно покинули Сент-Леонардс. Появились новые обстоятельства, и находиться здесь небезопасно.

– Сэр, вы же понимаете, что я этого не сделаю. – Оливия присела напротив, стараясь выглядеть как можно спокойнее, чтобы реабилитироваться в глазах инспектора после утренней вспышки. – Пока Филипп не обнаружен живым или… Пока я не увижу Филиппа собственными глазами, я никуда не уеду, инспектор. Вы меня не заставите.

Нахмурившись, они смотрели друг на друга – Тревишем с угрозой, сдвинув брови, Оливия с решимостью человека, которому некуда отступать. Инспектор сдался первым.

– Вы усложняете мне задачу, мисс Адамсон. В Сент-Леонардсе убиты уже двое, и я не хочу, чтобы список жертв пополнился ещё и дочерью Джона Адамсона.

– Так значит, Энни всё-таки убили? Подождите, сэр, вы сказали двое… Стало быть, и смерть Томаса Хокли вовсе не случайность?

– Какая там случайность, – поморщился инспектор. – Сержант Добсон обнаружил на месте флигеля пулю винтовочного калибра. Правда, само оружие мы ещё не нашли, но это вопрос времени.

– А как же взрыв? И пожар…

– Маскировка, мисс Адамсон. Огонь – лучшее средство скрыть истинный способ убийства. На десять таких возгораний обычно приходится три случая, когда преступник заметает следы.

– А Энни, инспектор? Отчего она умерла?

– Передозировка хлорала, – подтвердил Тревишем, отпивая крепкий чай, неожиданно оказавшийся превосходным. Он с удовольствием сделал ещё несколько глотков и пояснил: – Заключение предварительное, однако при первом же анализе на содержание хлорала в теле жертвы обнаружили дозу, многократно превышающую летальную. Шансов у неё не было, ни одно сердце такого не выдержит.

– А ведь это я дала ей хлорал, инспектор… Я сама, своими руками! – Оливия пыталась сдерживаться, но известие о том, что она, вероятно, стала причиной смерти Энни, заставило её прийти в ужас. – Как же так, я не понимаю…

– Всё просто, мисс Адамсон. Вы дали ей обычную снотворную дозу, а позже, когда она пробудилась, кто-то снова дал ей хлорал. Следов борьбы на её теле не обнаружено, значит, она выпила его добровольно.

– Но Энни ни за что не взяла бы его из чужих рук! Вы не присутствовали, вы просто не видели, инспектор, в каком состоянии она была накануне. Она не подпустила бы никого к себе, подняла бы такой крик, что все бы сбежались! Не понимаю… – Оливия сцепила пальцы в замок и уставилась на ладони невидящим взглядом. – Не понимаю, инспектор, как такое возможно. А если она выпила хлорал сама? Но где бы она его взяла? Ключи от медицинского кабинета хранятся только у доктора Гиллеспи и у мисс Эппл. Никто другой не имеет туда доступа.

– Доступ у неё был, – нехотя признал Тревишем, допивая чашку и сразу наливая следующую. Боль в голове утихла, свернулась кольцами, как змея, получившая щелчок по носу, и оттого инспектор незаметно для себя самого стал гораздо разговорчивее обычного. – Мы обнаружили в её комнате массу тайников, и в одном из них находились ключи от всех помещений Сент-Леонардса. Энни Мэддокс могла беспрепятственно заходить куда угодно и брать что ей вздумается. Собственно, так она и поступала.

Отвлёкшись от чая, он передал Оливии опись найденного в комнате погибшей, и та принялась изучать список, стараясь запомнить мельчайшие детали каждой находки. «Книга, ключ с гравировкой, пудреница, помада, духи, сигаретные вкладыши, папиросы, рисунки, связка ключей, флакон с жидкостью, бусины, записка, опять книга, фанерный домик, кукольная голова, осколки зеркала, свечи, конфеты», – проговаривала она про себя, стараясь ничего не упустить.

– И всё же, мисс Адамсон, не думаю, что погибшая среди ночи отправилась за хлоралом, чтобы покончить с собой. Этой версии противоречат другие факты. Пуля, найденная на месте гибели Томаса Хокли – это ещё не всё.

– Что же, сэр? Говорите как есть, прошу. Это касается Филиппа?

Лицо инспектора, такое непривычное без солидных пышных бакенбард, его покрасневшие от горячего чая губы, густые тёмные брови, глаза, смотревшие на неё с нескрываемым сочувствием – сейчас Оливии всё виделось, точно сквозь туманную дымку. Поблёкшие обои, старые картотечные шкафы в сумраке наступающего вечера – реальность словно распадалась на части, таяла на глазах, угрожая близким присутствием затаившейся беды.

– Нет, мисс Адамсон, речь не о вашем брате. Мисс Адамсон, вы слышите меня?!

– Да, инспектор, я слышу, простите.

– Соберитесь, мисс Адамсон, – посоветовал Тревишем со всей мягкостью, на какую был способен. – Некогда сейчас раскисать. Шансы найти вашего брата живым ещё есть. Так вот, в процессе расследования всплыли новые факты, ранее нам неизвестные. Здесь, в стенах Сент-Леонардса, вы что-нибудь слышали о Вестери-роуд?

– Вестери-роуд? Да, инспектор, во время припадка Энни что-то такое упоминала.

Пока Тревишем кратко озвучивал содержание бесед с персоналом, Оливия слушала его, не перебивая, одновременно и радуясь такой его откровенности, и ужасаясь ей. Насколько безнадёжным он считает это дело, если готов делиться с нею всеми подробностями расследования? Сколько шансов из десяти, по его мнению, остаются на долю удачного исхода? Спрашивать об этом она не стала. Задавая вопрос, будь готов услышать правдивый ответ, а она сейчас такой готовности не ощущала.

– Теперь вы понимаете, мисс Адамсон, почему я хочу, чтобы вы покинули приют? Тот, кто причастен к гибели мистера Прентиса на Вестери-роуд, после этого совершил ещё два преступления и не остановится перед третьим. И этот человек – здесь, в Сент-Леонардсе. У него сейчас земля под ногами горит. Представляете, на что он готов, чтобы спасти свою шею от виселицы?

– Миссис Мейси. Мисс Гриммет. Мисс Данбар. – Оливия, поочерёдно загибая пальцы, смотрела куда-то в сторону, не на инспектора, и тому стало зябко от того, как безжизненно звучал её голос. – В руках одной из них судьба Филиппа, так получается?

– Не совсем. Есть ещё кое-что, – вздохнул Тревишем и вдруг заговорил сварливо, как в старые времена: – Надеюсь, мисс Адамсон, вы отдаёте себе отчёт, что я сейчас делюсь с вами закрытой информацией? А это, между прочим, строжайше запрещено. Я даже от сержанта Добсона вынужден скрыть нашу предстоящую ночную вылазку. Жуткий тип. Ума не приложу, где я ему дорогу перешёл. Вечно вынюхивает и ябедничает, – вдруг пожаловался он.

– О, сэр, вы не передумали?

– Передумаешь с вами, конечно, – проворчал Тревишем, щёлкнув крышкой портсигара. – Если я откажусь, вы же отправитесь туда одна, а мне потом… В общем, я буду ждать вас, где условились, за два часа до полуночи, – пообещал он, прикуривая папиросу.

– Вы сказали, сэр, что есть ещё кое-что, – напомнила Оливия.

Инспектор выложил на стол записную книжку в чёрном ледериновом переплёте. Раскрыл её плотно исписанные страницы, ткнул пальцем в запись и требовательно повёл бровями.

– Поговорить с Энни. Взять у доктора хлорал? – прочитала Оливия вслух.

– И вот ещё, – Тревишем перелистнул страницу.

– Всё-таки взять у доктора хлорал? На всякий случай? – Вновь послушно прочла Оливия, и тут же принялась возражать: – Но, сэр, это ровным счётом ничего не значит! Мисс Эппл часто мучают боли в спине, и тогда ей приходится принимать его, чтобы уснуть. Доктор сам рекомендовал ей это средство, я слышала их разговор.

– Записи сделаны рукой директрисы. Записная книжка тоже её. Улика найдена здесь, в этом кабинете, в ящике стола, – лаконично пояснил инспектор, не ввязываясь в спор, а всего лишь констатируя факты. – Кроме того, на флаконе с хлоралом обнаружены отпечатки мисс Лавендер.

– Но хлорал Энни пытались дать только мисс Эппл, потом доктор Гиллеспи, а после я. Мисс Лавендер держалась в стороне и к флакону не прикасалась.

– Вот именно, – Тревишем мрачно курил, стряхивая пепел в блюдце. – Тем не менее отпечатки весьма отчётливые. Как вы понимаете, пока мы не имеем сведений о местонахождении мистера Адамсона, я опасаюсь действовать в полную силу. Если убийца запаникует, то может решиться на самые радикальные поступки.

– Понимаю, сэр… – протянула Оливия. – И как долго вы собираетесь скрывать от остальных, что Энни была убита? А про Томаса? Кто-то уже знает, что констебли ищут оружие? – наклонилась она ближе, понизив голос до шёпота.

– Знает мисс Эппл, – в том же тоне признался Тревишем, подавшись вперёд. – А значит, и все остальные, но это вынужденная мера. Пусть преступник поостережётся, это поможет нам выиграть время. И ещё многое зависит от того, увенчается ли успехом наша вечерняя операция. В делах с похищениями, мисс Адамсон, всегда так. Будто идёшь по тонкому…

Скрип внезапно открывшейся двери заставил Оливию и инспектора отпрянуть друг от друга с растерянностью застигнутых врасплох заговорщиков, но сержант Добсон успел сделать необходимые выводы. Провожая свидетельницу за пределы кабинета, он радостно предвкушал свежий донос, который напишет этим же вечером. Не все любят выскочек, а уж что касается «подкопов», то в них сержанту, невзирая на его молодость, равных не было.

***

Весь оставшийся день Оливия ждала наступления темноты. Заручившись поддержкой инспектора, убедив его действовать сообща, она крепко взнуздала тот страх, что поселился в её сердце при виде бездыханной Энни Мэддокс.

Однако сохранять спокойствие оказалось нелегко.

Тот, кто похитил Филиппа, тот, кто убил Энни Мэддокс и Томаса – он рядом. Он жесток и хитёр, но он всего лишь человек. Он тоже боится. Его страшит разоблачение, его ставки безмерно высоки, ведь на кону – самое ценное. Ставка Оливии – брат, чья жизнь для неё дороже собственной, ставка убийцы – свобода, с которой ему предстоит распрощаться. Кому-то непременно придётся проиграть. Другого исхода в этой истории быть не может.

Оливия вдруг поняла это с такой ясностью, что у неё перехватило дыхание.

– Что с вами, мисс Адамсон? – спросила внимательная, всё подмечающая Присси Безивуд, с которой снимали мерки для костюма.

– Всё в порядке, детка. Я просто уколола палец. Подождёшь, пока я завяжу ранку?

Повинуясь наитию, Оливия по лестнице для прислуги, которой часто пользовались, чтобы сократить путь, пронеслась из восточного в западное крыло особняка. Влетев в маленькую часовню Сент-Леонардса, она опустилась на колени и, сама пугаясь собственной экзальтации, взмолилась яростно, без всякого смирения, совсем не так, как принято обращаться к Всевышнему.

Молитва её была краткой и по существу. Так обычно молятся дети, и человек более сведущий в церковных ритуалах, несомненно, испытал бы двоякие чувства, доведись ему узнать содержание этой отчаянной мольбы, но её мог услышать лишь тот, к кому она была обращена.

***

Тем временем подготовка к спектаклю продолжалась. Мисс Эппл никому не позволяла увиливать от работы и с несколько истеричным энтузиазмом требовала, чтобы костюмы детям шились как подобает и декорации сооружались не спустя рукава.

К облегчению персонала и разочарованию воспитанников (большей частью мальчишек, которые горячо приветствовали любое отступление от заведённых порядков), за два часа до ужина полицейские в полном составе покинули Сент-Леонардс, и жизнь в приюте потекла своим чередом. Об Энни Мэддокс вслух не упоминал никто, только дети, незанятые в пьесе, сбивались в стайки, обсуждая что-то с видом таинственным и возбуждённым.

Наводили порядок после обыска в игровых и дортуарах, снимали мерки с актёров, разучивали с ними текст, красили сколоченный мистером Бодкиным фанерный остов корабля, установив его в бальном зале, где дочиста отмыли высокие арочные окна.

Мисс Эппл собственноручно, балансируя на приставной лесенке, протёрла мягкой фланелью изящные витражи, ласково прощаясь с домом и всеми надеждами, связанными с ним, а потом отправилась паковать книги, которые ни за что не хотела оставлять католическому Ордену сестёр Благодати. Бережно укладывая томики в коробки, она с благодарностью в сердце вспоминала годы, проведённые в стенах Сент-Леонардса. Здесь, в этом мире – всё временно, и всё – подарок, говорила она себе в утешение. Когда это поймёшь, жизнь тебя уже ничем не испугает. Теряя всё, нет смысла унывать. Наоборот, обретаешь некую свободу, и только от тебя самого зависит, как ею распорядиться. И всё же пустые книжные полки заставили её уступить чувствам, и несколько минут она провела, комкая носовой платок и вдыхая запах кожаных переплётов, старого дерева и воска, книжной пыли и букетиков сухого вереска.

Мистер Бодкин тоже оплакивал несбывшиеся чаяния. Посидев в тиши своего закутка, он мужественно вышел к воспитанникам с речью, впервые обращаясь к каждому по имени и фамилии. Неизвестно, что поразило их больше – покрасневшие веки наставника или же новое обращение из его уст, однако дети прониклись торжественностью момента и неожиданно, вразнобой и слегка фальшивя, запели злополучный гимн, так яростно презираемый мисс Эппл. На втором куплете мистеру Бодкину пришлось отвернуться и вспомнить самую скабрёзную моряцкую историю из всех, что довелось ему слышать во флотской жизни, чтобы не расчувствоваться при подопечных и не покрыть себя несмываемым позором.

Миссис Мейси, помешивая мясное жаркое, с тоской представляла новые скитания по агентствам трудоустройства, мисс Гриммет, по своему обыкновению, вздыхала и охала, не забыв под шумок уложить в потёртый саквояж несколько любимых романов с волоокими красотками на обложках и пакетик с моточками лучших вышивальных ниток. Не оставлять же их, в самом деле, сёстрам, тем и так добра привалило немерено, рассудила она, прихватив на долгую память ещё и позолоченные ножнички. Мисс Данбар, заручившись разрешением директрисы, отложила для себя лишь тёплое шерстяное одеяло, ведь на новом месте работы её, скорее всего, ждали совсем не такие комфортные условия, какие полагались старшей гувернантке в Сент-Леонардсе.

Каждый прощался с приютом по-своему, собираясь с духом, чтобы начать новую главу жизни, и только Оливию, мисс Лавендер и доктора Гиллеспи занимали совсем иные мысли. Каждому из них было о чём тревожиться, и каждый не смел кому-либо открыться, томясь в мучительном ожидании наступления ночи.

***

Миновал и ужин, во время которого Оливия не сумела проглотить ни кусочка, и вечернее купание детей, и чтения перед сном – традиция, неукоснительно соблюдавшаяся по четвергам на протяжении всей истории Сент-Леонардса.

Из-за чтений воспитанников уложили позже, чем обычно, и, когда погасили свет в дортуарах и длинных коридорах приюта, часы показывали без четверти десять.

Изнурённые дневными событиями, все разошлись по комнатам, и дом окутала тишина, показавшаяся Оливии такой неестественной, точно она оглохла. Лишь спустя несколько минут она поняла, что звуки не исчезли – на крыше, над самой её головой, поскрипывал флюгер, и гудел ветер в трубах, и в дубовых стропилах трудился жук-точильщик.

Набросив пальто, Оливия стояла у окна своей комнаты, до рези в глазах всматриваясь в тропинку, которая вела от чёрного хода к главной дороге.

Ясный, благодатный мартовский вечер, возвещающий скорое тепло, опять захандрил. С наступлением ночи луна светила скудно, изменчиво, и ветер шевелил верхушки тисов, гнал облака куда-то на запад, к Вест-Индским докам, к мачтам кораблей, пронзающим небо. Пахло дождём и влажной землёй. Жук без устали трудился, минуты текли, далеко внизу, в холле, часы пробили десять, затем четверть одиннадцатого, и вот на тропинке возникла изящная фигура Нелли Лавендер. В лунном свете дождь сразу превратил её светло-серый макинтош в мерцающий кокон, заметный издалека.

Не оглядываясь, она поспешила к садовой калитке, и Оливия сорвалась с места, едва не зацепившись широким рукавом пальто за дверную ручку, на цыпочках прокралась к чёрной лестнице и спустилась в кухню.

Неплотно прикрытая створка кладовой чуть не встретилась с её носом. Отпрянув, она заглянула внутрь – так и есть, кто-то распечатал новую коробку свечей и сделал это торопливо и небрежно, но размышлять об этом времени не было. Полчаса, самое большее час – и она, возможно, увидит Филиппа, а по сравнению с этим остальные тайны Сент-Леонардса ничто.

Оливия выскользнула через дверь чёрного хода, беззвучно прикрыв её за собой, и лишь Табита, умываясь после позднего ужина, чутким кошачьим слухом уловила лёгкий щелчок.

***

В длинном списке того, что недолюбливал инспектор Тревишем, фигурировали и весенние дожди, и ночные бдения, и участие в сомнительных затеях. Однако он покорно ждал в служебном автомобиле, погасив огни и наблюдая за единственной дорогой, ведущей от глухого проулка, с которым соседствовал Сент-Леонардс, к более оживлённой части Бромли.

Из-за густых зарослей ежевики автомобиль был почти не виден, а вот дорога просматривалась неплохо. Первым он заметил светлое пятно, двигающееся быстро, почти что бегом, и при ближайшем рассмотрении оказавшееся мисс Лавендер. Спустя полторы минуты он вздрогнул от неожиданности: дверца справа от него медленно отворилась, и на сиденье скользнула Оливия, до самых глаз замотанная в тёмный шарф и опустившая поля шляпки. От комментариев Тревишем воздержался, так как тут же получил приказ:

– За ней, инспектор! Вперёд, мы не должны её потерять! – прошептала Оливия, разматывая шарф. – Мисс Лавендер ходит очень быстро, если не поторопимся, то рискуем её упустить.

От повелительного тона напарницы по слежке инспектор скривился, но вновь промолчал и медленно, чтобы не угодить колесом в канаву, выехал на дорогу и двинулся, не зажигая фар, по направлению к Белтон-уэй.

Когда заехали на узкую улочку, то вдалеке, на перекрёстке, освещённом тусклыми фонарями, увидели, как высокая фигура в светлом свернула направо. Поддали газу, проскочили перекрёсток и снова сбросили скорость до минимума, чтобы не спугнуть, и опять заметили преследуемую в последний момент, едва не упустив. Так повторялось ещё с дюжину раз, и, как назло, дождь всё усиливался, снижая видимость, но Тревишем с Оливией упорно петляли по лабиринтам Ист-Энда, подскакивая на сиденьях, когда под колёса попадался торчащий в мостовой булыжник, и высматривая серый макинтош.

– Знаете, мисс Адамсон, – не выдержал, наконец, Тревишем, – я уже склоняюсь к тому, чтобы просто-напросто арестовать эту вашу…

– Смотрите, инспектор! Она остановилась! – перебила его Оливия. – Да смотрите же! Вот этот дом! Она входит внутрь! Глушите мотор!

Крошечный двухэтажный коттедж с низкой крышей оставался слепым, ни одно окно не осветилось. Другие дома также казались спящими, и улица была безлюдна, только кудлатая собака деловито пробежала мимо, издав лёгкий рык, больше по обязанности, чем по душевной необходимости.

– Я точно говорю вам, сэр. Я видела, она вошла сюда! – кипятилась Оливия, порываясь броситься вперёд.

– Вы понимаете, мисс Адамсон, что если вы ошиблись, то я как представитель закона окажусь в крайне сложном положении? Вопреки тому, что говорят о полиции, мы не врываемся в дома горожан посреди ночи, и не…

– Но она вошла внутрь, инспектор! Да что же вы такой упрямый, господи боже! А если она прямо сейчас, пока мы тут препираемся, убивает Филиппа? Вы об этом подумали?!

Дождь лил стеной, и, когда Тревишем задрал голову, чтобы осмотреть окна второго этажа, за ворот ему скользнули холодные струйки.

– Я всё равно туда войду, инспектор. С вами или без вас.

Оливия решительно обтёрла лицо, мимолётно поразившись тому, какие горячие у неё пальцы, и какая обжигающая волна прокатилась по спине – не страх перед вероятной схваткой, а ярость, жгучий гнев ощущала она внутри, сродни тому чувству, что испытывает человек в полушаге либо от поражения, либо от победы.

– Чёрт с вами, – выругался инспектор, хотя его согласие уже не требовалось – Оливия ударила в дверь плечом, замолотила по мокрой древесине кулаками.

– Откройте! Немедленно откройте! – прокричала она. – Открывайте, сейчас же!

Дверь приоткрылась, и в тусклом свете луны возникло лицо мисс Лавендер. Ужас разоблачения исказил её черты до неузнаваемости.

– Что вы здесь… Зачем?! Нет, уходите, уходите!

Она попыталась захлопнуть дверь – но поздно, спустя пару мгновений Оливия и инспектор были уже внутри.

– Где он?! Наверху?

Оливия без долгих размышлений ринулась по лестнице, стараясь не оступиться в темноте и не слететь кубарем вниз. Оттуда кричали что-то про свет и что-то ещё, непонятное, и звали какого-то Дерека, но она лишь надеялась, что инспектору хватит сил справиться и с Нелли Лавендер, и с неведомым Дереком, кем бы он ни был, ведь главное – там, наверху, она найдёт Филиппа, и эта пытка неизвестностью, наконец-то, закончится.

На узкой площадке Оливия ощупью нашла дверь. Распахнула её, нашарила выключатель, и комнату с низким скошенным потолком, узкую и почти пустую, затопил яркий свет. В этом ослепляющем после темноты свете Оливия разглядела кровать, на которой в груде одеял лежал человек. Лежал точно мёртвый, не шевелясь, не подавая никаких признаков жизни. Когда она подошла ближе, то различила тихое бормотание, мерное, как ударяющие в оконное стекло капли дождя. Опустившись на колени, она увидела его лицо – измождённое, с недельной щетиной. Глаза незнакомца были закрыты, губы тихо шевелились. «Oвилье-ла-Буассель», – шептал он, – «Oвилье-ла-Буассель[19]». Его глазные яблоки метались под тонкими веками в синеватых прожилках, будто он видел ужасный сон и никак не мог проснуться.

Глава восемнадцатая, в которой Оливия сначала теряет, а затем вновь обретает надежду, после чего вверяет свою судьбу духам ветра и воды и становится свидетельницей мистических ритуалов тайного общества

– Вас прислала мисс Эппл? – флегматично поинтересовалась Эвелин Лавендер, глубоко затягиваясь предложенной инспектором папиросой. – А-а, не имеет значения… – махнула она рукой, разгоняя табачный дым по крошечной кухне. – Сент-Леонардс закрывают, так что я всё равно лишусь работы. Как вы нас нашли?

– Вы можете лишиться не только работы, мисс Лавендер, если не объясните, что здесь у вас происходит и кем вам приходится тот человек, что лежит наверху, – Тревишем предпочёл перейти в наступление, дабы не признаваться в слежке и необоснованном вторжении в жилище.

Инспектор с Оливией расположились у стола, хозяйка же осталась стоять. Лампа на стене сочила свет еле-еле, но даже так бросалось в глаза, что на кухне страшный беспорядок.

– Наверху Дерек, мой муж. Он сошёл с ума, инспектор, – с тем же спокойствием объявила Эвелин Лавендер и медленно протянула руку, чтобы стряхнуть столбик пепла в пыльное блюдце. Ладонь у неё тряслась, хотя лицо сохраняло бесстрастное выражение. – Да, я замужем, и знай об этом мисс Эппл с самого начала, я бы не получила место в Сент-Леонардсе. Я солгала ей, но предпочла бы рассказать об этом сама, если вы не против, мисс Адамсон, – обратилась она к Оливии.

Та кивнула и не нашлась что ответить. Сейчас ей было ужасно стыдно, что она вот так ворвалась к больному человеку, а ещё её настигла странная апатия, и страшно хотелось пить.

– Сошёл с ума… – повторила она, с трудом разомкнув пересохшие губы. – Как именно называется его болезнь?

На этот раз столбик табачного пепла упал на затёртый линолеум. Эвелин Лавендер часто заморгала, но справилась с эмоциями и ответила с прежней флегматичностью:

– У него шизофрения. Дерек не может выходить из дома, его преследуют голоса, он ничего не ест, кроме консервированного мяса. Ему мерещится, что вся остальная еда пахнет гарью. Он может не спать несколько дней, и тогда мне приходится давать ему хлорал, украденный из приютской аптечки. Иногда слух отказывает ему, и тогда он ничего не слышит, ни единого звука, кроме тех голосов, что его терзают.

– Вы показывали его докторам?

– Докторам? – Эвелин Лавендер усмехнулась, и усмешка её была полна горечи. – А вы хоть знаете, как их таких лечат? Пропускают через тело электрический ток, держат в ледяной ванне… С головой, пока человек не начинает захлёбываться! Привязывают к кровати! Это вы называете лечением, да? Вы думаете, я позволю сделать такое с ним? Думаете, я сама, собственными руками отдам его им на растерзание? Да, Дерек вдвое старше меня, он небогат, у него ничего нет, кроме этого дома, и он попал в беду. Но он мой муж. Я не позволю мучить его!

Она всё больше горячилась, и от нарочитого спокойствия не осталось и следа, но говорила шёпотом, чтобы сдержать рвущееся наружу отчаяние. Выхватив из портсигара инспектора ещё одну папиросу, Эвелин Лавендер долго прикуривала, роняя спички, и казалась до крайности измученной, как человек, потерявший всякую надежду и готовый признать себя сломленным.

– Значит, книга про лечение шизофрении принадлежит вам? – спросила Оливия. – И брошюра Мэри Стоупс тоже?

Эвелин Лавендер покраснела.

– Вы же понимаете, мы не можем позволить себе иметь детей. Такие вещи передаются по наследству.

– Что ещё Энни брала у вас?

– Так, по мелочи. Брошь, серёжки, пудреницу, помаду. Всё, кроме денег, поэтому я сразу поняла, что за кражами стоит именно она. Маленький Энди не смог бы удержаться от соблазна, хотя мистер Адамсон строго-настрого приказал ему не красть ничего, кроме жестяных монеток.

– Мисс Лавендер, как часто у вашего мужа случаются припадки? И всегда ли во время приступа он вспоминает об этом месте, Oвилье-ла-Буассель? – поинтересовался Тревишем, вынимая блокнот с карандашом.

Видя, что инспектор собирается записывать её слова, Эвелин Лавендер переменилась в лице, однако ответила честно, не щадя себя:

– У Дерека бывают моменты просветления, хотя в последнее время приступы участились. Я думала, что нашла доктора, который сумеет ему помочь, но это стоило денег, которых у нас не было. Я копила, во всём себе отказывала, таскала консервы из кладовой – у детей, у сирот, как последняя дрянь! – и всё оказалось зря. Доктора Хеллмана объявили шарлатаном, он закрыл кабинет и уехал из Лондона, а Дереку всё хуже и хуже. Не забирайте его у меня, инспектор, прошу! – взмолилась она. – Позвольте ему остаться со мной! Стоимость украденного я возмещу завтра же.

– Никто никого никуда не забирает, мисс Лавендер. Полиция не занимается такими случаями, а уж кража консервов интересует меня в последнюю очередь, – успокоил её инспектор. – Лучше скажите, когда это началось? Вы знали о его недуге, когда выходили за него?

Она покачала головой и глубоко вздохнула, чтобы прийти в себя.

– Когда мы поженились, с Дереком всё было хорошо. Мой отец был против этого брака, он даже вычеркнул меня из семейной книги, но мы не унывали. Переехали в Лондон, у нас было столько планов…Мы оба тогда начали новую жизнь. У нас был дом, мы друг у друга, Дерек собирался устроиться в контору по продаже автомобилей. А потом мы попали в аварию. Автобус врезался в ограду моста, был взрыв, я помню, что-то загорелось… Всех быстро вывели, и никто не пострадал. На Дереке не было ни царапины, но он перестал слышать сначала одним ухом, а потом двумя. Через неделю слух к нему вернулся, но начались странности, и с тех пор ему становится только хуже.

В подтверждение её слов наверху послышался жалобный стон, и Тревишем с Оливией поспешили завершить визит, не дожидаясь, пока Эвелин Лавендер придёт в себя и задастся резонным вопросом, по какой такой надобности старший инспектор Скотланд-Ярда на пару с приютским секретарём следили за ней среди ночи и кого они надеялись обнаружить в доме её несчастного супруга.

***

– Бедняжка мисс Лавендер. Вот для кого она взяла хлорал, вот почему на флаконе её отпечатки. Но нам-то что теперь делать? Где искать Филиппа? А я так надеялась, что сегодня всё закончится…И эти консервы… Получается, их брали не для Филиппа, – от разочарования голос Оливии звучал надтреснуто, будто она простудилась.

Дождь немного утих, и ветер переменился. Температура ощутимо упала, и в свете фонарей мостовая засияла тонким ледком.

– Десять против одного, это не шизофрения, – задумчиво произнёс Тревишем, аккуратно сдавая назад, чтобы выехать на дорогу. Послышался скрежет, возвестивший о встрече служебного автомобиля со ржавой колонкой, притаившейся во тьме. – Чёрт возьми, мисс Адамсон, да чтобы я ещё хоть раз!.. – выругался он и вышел под дождь, едва не поскользнувшись в своих щегольских новых ботинках.

Вернулся инспектор мрачнее некуда.

– Простите, – буркнул он и снова завёл мотор.

– Что вы имели в виду, говоря…

– Это снарядный шок. Я такое уже видел. Тоже ничего хорошего, но всё же не так скверно, как душевный недуг. Да, война давно закончилась, но такие подарочки могут заявить о себе спустя годы. К тому же Дерек Лавендер мог и умолчать о своём состоянии. Ночные кошмары – это не то, о чём обычно рассказывают юной невесте. А что до поисков мистера Адамсона… – Тревишем вырулил на Девонс-роуд, и машина сразу пошла ровнее. – Пока мы не найдём неопровержимые улики против того, кто убил Томаса Хокли и Энни Мэддокс, у нас связаны руки. Найдём убийцу – найдём и вашего… Да чтоб тебя! Чёртовы кошки!

В свете фар перед машиной пронеслась серая тень, заметалась на узкой дороге, и Тревишем, чертыхаясь, вдавил педаль тормоза до упора. Мотор злорадно всхрюкнул и заглох.

– Этого ещё не хватало!

Тут выдержка окончательно изменила инспектору, и следующие несколько минут он красочно описывал то, что, по его мнению, стоило сделать с бродячими кошками, механиками автомобильного парка Скотланд-Ярда, а также теми, от кого зависит состояние лондонских дорог. Тем не менее мотор заводиться не желал.

Выпустив пар, он закатал брюки, поднял воротник пальто, вынул из бардачка перчатки и портативный фонарик. Рискуя нарваться на грубость, Оливия решила воспользоваться шансом.

– Вы не возражаете, инспектор, если я пока полистаю материалы по делу? – кротко попросила она, не слишком, впрочем, надеясь на успех. – Вдруг я сумею обнаружить зацепку.

– Чёрт с вами, мисс Адамсон. Делайте что хотите, – проворчал Тревишем, и Оливию вновь накрыла волна тревоги. Если бы инспектор не считал дело о похищении Филиппа безнадёжным, он ни в коем случае не позволил бы ей этого, и даже страшно представить, какой гнев вызвала бы её просьба в обычных обстоятельствах.

Стараясь не думать о плохом, она взяла с заднего сиденья картонную папку и погрузилась в изучение официальных бумаг.

Тревишем, подняв капот, возился с мотором. Через приоткрытое окно до слуха Оливии долетали приглушённые ругательства и проклятия, причем для самых крепких выражений инспектор отчего-то предпочитал исключительно французский.

Температура опустилась ещё ниже, стёкла в автомобиле покрылись мутным налётом, но дождь, наконец, закончился. Прояснилось. Луна – крупная, изжелта-ржавая – вышла из облаков и нависла над дорогой так низко, что стали видны все рытвины и кратеры на её шарообразном лике. Будто кусок шафранного теста, в который вдавили изюмины и обмазали яичным желтком, подумалось Оливии.

Что-то не давало ей покоя, что-то о выпечке, о кухарках, о чём-то ещё, увиденном или услышанном не так давно, но тут вернулся инспектор, грузно опустился на водительское сиденье, и в салоне резко запахло бензином.

– Найду того малого, который держит в таком скотском состоянии служебную машину – руки оборву, – пообещал Тревишем, обтерев ладони носовым платком и без сожалений выбросив его в канаву.

***

К Сент-Леонардсу подъехали уже за полночь.

Приют казался спящим, но, если присмотреться, то в западном крыле, в нежилой башне, два узких оконца многообещающе мерцали в ночной тьме.

Попрощавшись с инспектором, Оливия на цыпочках вошла через чёрный ход, припоминая текст записки, обнаруженной при обыске комнаты Энни Мэддокс.

«Накануне пятницы, 13-го, Видящая призывает тебя. В четверг, в полночь, в Зале Шепчущих Духов. Приходи, когда уснёт Ябеда.

Трижды в дверь ты постучи, промяукай и войди.

И послание сожги, чтобы не было беды.

Духи ветра и воды да хранят тебя в пути,

восемь вниз, двенадцать вверх – за синей дверью ждёт успех!»

В конце была приписка, своей обыденностью снижавшая градус таинственности до нуля: «Лорна принесёт леденцы, а Чарли расскажет, как бешеная собака пыталась отгрызть ему ногу, и покажет шрамы. И Бекки тоже придёт! И если духи ей позволят, она расскажет о призраке Томаса!»

Последние фразы написали большими буквами и несколько раз подчеркнули красным карандашом.

Судя по всему, сжечь записку получатель не успел. Энни перехватила её, а завладев, сочла своей законной добычей. Как уж она собиралась ею распорядиться, оставалось неизвестным, но Оливия посчитала нелишним наведаться к шепчущим духам, раз уж была анонсирована такая заманчивая программа.

Скинув мокрое пальто и промокнув волосы полотенцем, она взяла на кухне свечу и отправилась в западное крыло. Пройдя галерею, миновала часовню, мастерскую мистера Бодкина, затем спустилась к основанию башни и в растерянности обошла полукруглый зал в поисках входа на внутреннюю лестницу.

Пламя свечи горело ровно, фитиль еле слышно потрескивал. Пахло затхлостью запертого надолго помещения и тянуло свежей стружкой из мастерской. Присев на корточки и опустив свечу ниже, к самому полу, Оливия увидела на гладких каменных плитах дорожку, протоптанную в пыли.

Дорожка, покрытая крапинками свечного воска, заканчивалась у стены, и разгадка оказалась простой: когда-то давно дверь, ведущую в башню, заперли и обклеили теми же обоями со старомодным викторианским узором в виде розеток с букетиками примул и маргариток. Позже обои кто-то аккуратно взрезал ножом, прямо по контуру дверного проёма, и тщательно подклеил таким образом, чтобы тайный проход не бросался в глаза случайному наблюдателю.

За дверью скрывалась извилистая лестница без поручней. Оливия, спустившись на восемь ступенек, оказалась на крошечной площадке, от которой вело два пути – налево, в узкий коридорчик без окон, и наверх, к двери, выкрашенной той же краской, что и парадный вход Сент-Леонардса.

«Восемь вниз, двенадцать вверх», – задумчиво шептала она, осторожно шагая по выщербленным каменным ступеням. Пламя свечи съёжилось на сквозняке, угрожая оставить её во тьме, но выровнялось, как только она достигла следующего поворота.

Ни стучать, ни мяукать не пришлось – синяя дверь открылась, и в проёме возник часовой в тёмной накидке. На груди у него поблёскивал круглый жестяной медальон с выбитой по центру стрелой.

– Бекки, это ты? Мы же послали за тобой Лиззи и…

Увидев Оливию, маленький Чарли Томпсон дёрнулся, будто собирался бежать, хотя бежать ему было некуда.

– Это не Бекки! Это мисс Адамсон! – заверещал он в испуге, и за его спиной начали гаснуть задуваемые в панике свечи.

Отодвинув проштрафившегося часового, к незваной гостье вышла Присси Безивуд. Она не выглядела ни встревоженной, ни растерянной, глаза её насмешливо блестели в полумраке, и рука со свечой не дрожала. Накидка её была длиннее, чем у остальных, а на голове красовалась маленькая шапочка из серебристого шёлка.

Что бы ни происходило в башне, по всей видимости, Присси играла в этом не последнюю роль, и Оливия обратилась к ней с учтивым поклоном:

– Приветствую тебя, Видящая. Меня привели духи ветра и воды, и я надеюсь, мне позволят остаться в обмен на обещание безмолвно внимать мудрости Шепчущих.

Выдержав королевскую паузу, Присси милостиво кивнула и распорядилась:

– Освободите место для Пришедшей на зов. Я позволяю ей остаться.

Послышались возгласы негодования:

– Но, Присси, Бекки запретила нам…

– Бекки будет против! Я знаю, ты назло ей хочешь…

Несколько девочек, среди которых Оливия заметила рыжеволосую Дикки с подругой, вскочили на ноги, но Присси с обескураживающей властностью вскинула раскрытую ладонь, и они умолкли.

– Шепчущие позвали её, и мы не должны мешать исполнению их воли. Закрывай дверь, Чарли, нам пора начинать. Я чувствую, они уже близко.

***

Ровно струилось пламя многочисленных свечей. Их дрожащие отражения мелькали в зрачках собравшихся, блуждали по устрашающим маскам на стенах, терялись в провалах глиняных глазниц, тонули во мраке за спинами детей. Комнату в башне наполняли лишь звуки дыхания и дробный шум ночного дождя, словно где-то рядом, за кирпичными стенами, море выбрасывало на галечный берег волну за волной.

Присси, как распорядитель церемонии, усадила всех в круг и приказала взяться за руки. Сама же она опустилась на ящик, покрытый старым одеялом, и, запрокинув голову, замерла в неудобной, но очень эффектной позе. По её команде все закрыли глаза и приготовились внимать потусторонним силам.

Самые нетерпеливые ёрзали и пыхтели, кому-то отдавили ногу, кто-то вскрикнул от страха и тотчас был осмеян. Наконец, все затихли и настроились на серьёзный лад.

– Они уже тут! Я слышу их! Они рядом! – с мистической экзальтацией воскликнула круглолицая Глэдис Марчмент, но её попытка привлечь к себе внимание провалилась.

– Глэдис показалось, – холодно оповестила всех Присси, и шумный разочарованный вздох был ей ответом. – Они близко, но ещё не здесь. Нужно рассказать историю, чтобы они пришли. Кто готов? Дикки? Мэри? Кто из вас начнёт?

Сначала рассказывали старые байки, начав с безголовых призрачных собак и перейдя к оборотням, Белым Дамам (которых хватает в любой английской местности, от Ирландского до Северного моря) и мстительным портретам, оживающим непременно в полночь. Большинство страшилок Оливия знала наизусть ещё со времён пансиона, хотя встречались и свежие прочтения классических сюжетов.

Каждый рассказчик стремился перещеголять предыдущего, используя все доступные способы. Кто-то вещал загробным шёпотом, наращивая темп к развязке, чтобы пронзительно выкрикнуть финальные слова и исторгнуть из слушателей пару испуганных всхлипов; кто-то предпочитал острую добавку в виде зловещих, а порой и весьма кровавых деталей. Самым талантливым удавалось придумать новую, ещё никому не известную историю, и вот их-то слушали с самым пристальным вниманием.

В числе последних была и Присси, на время спустившаяся со своего пьедестала. Юная мисс Безивуд оказалась поистине превосходной рассказчицей, и на её долю пришлось максимальное количество взвизгиваний и уважительных взглядов. После истории о викарии, готовящим пироги из украденных детей, от которой даже Оливия ощутила дурноту, демонстрация шрамов на тощей ноге Чарли Томпсона уже не вызвала особого ажиотажа. Оставалось лишь посочувствовать мисс Эппл, пребывающей в уверенности, что психике детей в Сент-Леонардсе может нанести урон присутствие на похоронах Энни или чересчур мрачный костюм чудовища для спектакля.

Но всё это было только подготовкой, разогревом перед выходом настоящей звезды.

Несмотря на промозглость, в башне стало душновато, и на лицах детей расцвели пятна румянца. Все уже забыли об Оливии, сидевшей на своём месте неподвижно, как охотник, поджидающий оленя в графском лесу, а дело тем временем шло к скандалу. Однако на этот раз попытку предприимчивой мисс Безивуд вступить на чужую территорию пресекли гораздо решительнее.

– Нет, Присси, даже не мечтай! О призраке Томаса может говорить только Бекки!

– Да, Присси, Бекки первая о нём узнала! Ты не имеешь права о нём рассказывать! Мы не станем слушать! Скажите ей, ну! – Дикки обернулась к остальным в поисках поддержки, но мнения явно разделились.

Неизвестно, к чему бы привело противостояние между двумя коалициями, но тут синяя дверь с лёгким скрипом отворилась, и затрепетало пламя свечей. Самые впечатлительные вскрикнули, тени заметались по стенам, и внутрь вошла Бекки, одна из Слепых Мышек, в серебристом бархатном плаще с капюшоном. С обеих сторон её поддерживали Лиззи Браун и Шейла Макки, и лица девочек были преисполнены суровой торжественности избранных, рано или поздно настигающей всякого, кто приближён к особе, владеющей тайным знанием.

Невесть откуда послышалась неумелая барабанная дробь. Будучи выше всех ростом, Оливия разглядела в толпе верноподданных сент-леонардского медиума очень довольного своей ролью Стива Харпера, старательно отбивающего ритм на бочонке из-под патоки.

Бекки провели мимо собравшихся, выстроившихся двумя шеренгами, но горделивое шествие подпортил мелкий инцидент: проходя мимо Оливии, она вдруг будто бы запнулась о невидимую преграду, издав лёгкий испуганный возглас, и капюшон соскользнул с её головы, явив бледное загримированное личико и губы карминного цвета.

Тут же все, кроме Присси, склонились в почтительном приветствии, после чего помогли прорицательнице взойти на трон из ящиков и вновь заняли свои места. Присси же встала по правую руку от верховной жрицы этого странного культа и положила ладонь ей на плечо.

– Шепчущие уже здесь. Они готовы говорить со мной. Готовы ли вы слушать? – низкий голос Бекки произвёл на собравшихся гипнотический эффект.

Дети принялись озираться, некоторые хватали друг друга за руки, прижимались теснее, содрогаясь от сладкого восторженного ужаса и внимая каждому слову той, что умела говорить с духами.

– Да, Бекки. Мы готовы, Бекки, – ответили они послушно, как того требовал ритуал. – Ты расскажешь нам о призраке Томаса, Бекки?

– Видящая? – Бекки повела головой в сторону Присси Безивуд, игнорируя вопрос своей паствы.

– Они тут, Слышащая, я вижу их. Сегодня их трое, и у каждого на голове рога. Они пылают зелёным огнём, как и их глаза, и искры сыпятся им на плечи, покрытые чешуёй, а на концах их хвостов раздвоенные змеиные жала.

Кто-то вскрикнул, но на него зашикали. Кто-то начал принюхиваться и, само собой, почувствовал запах тлеющей рыбьей чешуи. После этого скептиков, если они и присутствовали на потусторонней вечеринке, не осталось вовсе, и Оливия окончательно зауважала Присси Безивуд, ведь она видела, как та ловко и почти незаметно бросила в жаровню на треножнике обглоданный Табитой рыбий хвост.

Эта маленькая деталь и стала соломинкой, переломившей спину здравому смыслу. Теперь даже те, кто либо был постарше, либо ясно понимал, что всё происходящее лишь щекочущая нервы игра, попали в западню вымысла, и всеобщая экзальтация достигла пика. Двери в неизведанное распахнулись – иначе и быть не могло, ведь тот, кто истово верует, получает по вере своей, и невозможно противиться мороку, если ты жаждешь отдаться ему во власть.

С недетской серьёзностью и крайне умело, что говорило о врождённом таланте, Бекки со своей приспешницей продолжали морочить собравшихся. В ход шли уловки, сделавшие бы честь и самому изобретательному шарлатану. История о призраке Томаса на глазах обрастала новыми подробностями, и чередование выдумки с прозаичными деталями бытия придавало ей пугающую достоверность.

– …и сгустились тени, и ожил Обугленный Ворон, обретя плоть и кровь, и Томас снова проник в наш мир через Огненную Дверь… И руки его, со свисающей с костей обгорелой плотью, и ботинки, облепленные глиной… Он идёт, тяжело опираясь на трость из волчьих костей, и пепел под его ногами превращается в угли… Томас ищет своё сердце, он воет, он знает, что его забрали, и будет искать того, кто взял его сердце себе, будет приходить каждую ночь и бродить вокруг Сент-Леонардса, пока кто-нибудь не поможет ему, не выпустит тисовую стрелу, не пробьёт его обгорелую грудь…

Бекки говорила тихо, но разборчиво, как опытный декламатор. Время от времени она наклоняла голову к плечу, словно бы прислушивалась к шепчущим голосам, и каждый новый виток повествования вызывал боязливый восторг среди внимающих ей.

Когда Присси вновь неуловимым движением бросила что-то в жаровню, Бекки в лучших сценических традициях возвысила голос, запрокинув голову и безошибочно найдя акустическую точку под сводами старой башни:

– Кто?! Кто из смертных взял моё сердце?! – вскричала она с надрывом, имитируя хриплый мужской голос. – Кто осмелился забрать его? Да падёт проклятье на его голову! И да развеют духи ветра его прах, и да покарают его духи воды!

В финале из уст Бекки вылетело витиеватое ругательство, похожее на страшное заклинание, девочка задрожала с ног до головы, и тут же к ней кинулись прислужницы, завернувшие её в плащ. Будто взаправду лишившись чувств от неимоверного напряжения, Бекки в их руках вполне натурально обмякла, и дети, потрясённые услышанным, расступились, выпуская её из плотного круга. Лица их казались опустошёнными, в расширенных адреналином зрачках подрагивало пламя свечей, и Оливия поймала себя на мысли, что бесхитростная постановка Филиппа о чудовище и заколдованной деве навряд ли будет иметь у публики столь же ошеломительный успех.

Глава девятнадцатая, в которой Оливия вновь изучает коллекцию Энни Мэддокс, находит кое-что ценное, делает важное открытие, а в довершение ко всему портит королевское имущество

Покинув башню одной из первых, Оливия нагнала Бекки с её прислужницами возле умывальной. Она затаилась в нише и, дождавшись, когда Лиззи и Шейла уйдут, вошла внутрь и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Бекки, уже избавившись от своего эффектного одеяния, обернулась и замерла с закрытыми глазами. В лунном свете она производила пугающее впечатление: хрупкая фигурка ребёнка и загримированное до матовой белизны лицо с карминно-красными губами. Девочка казалась спокойной, даже безмятежной, но с голосом ей оказалось совладать труднее.

– Присси, это ты?

В голосе маленькой притворщицы слышался неподдельный страх, и Оливия поспешила успокоить её.

– Нет, Бекки, это не Присси, и тебе об этом отлично известно. Можешь не притворяться больше.

– О чём вы, мисс? Мне… мне надо вернуться к себе, – она сделала неуверенный шаг в сторону двери, и Оливия преградила ей путь.

– Ты видела Томаса взаправду, не так ли, – утвердительно произнесла она, беря девочку за плечи и мягко разворачивая к окошку. – Призраков не существует, мы обе это знаем. Ты видела живого Томаса, Бекки, там, на месте сгоревшего флигеля, и должна рассказать об этом сначала мне, а потом полиции.

– Вы что-то напутали, мисс, – с неожиданной силой Бекки попыталась вывернуться, но Оливия держала крепко. – Пустите! – прошипела девочка, зажмурившись, и тут же сменила тон, попытавшись воззвать к сочувствию. – Отпустите, мисс, ну, пожалуйста, пожалуйста, миленькая мисс Адамсон, отпустите меня, умоляю!

Глаза она так и не открыла, напряжённо сжимая веки.

– Не отпущу, пока всё мне не расскажешь. Тебе придётся это сделать, Бекки, хочешь ты того или нет. Ну же!

Оливия, чувствуя, что находится в двух шагах от разгадки тайн Сент-Леонардса, загородила проход, по-прежнему удерживая девочку перед собой.

– Хватит лгать, Ребекка! Ты не слепая, ты видишь не хуже прочих. Я догадывалась об этом, а сегодня убедилась окончательно. Зачем ты притворяешься – это дело твоё, но сейчас на кону стоит жизнь очень дорогого мне человека. И не только его – ты тоже в опасности. Томаса считают мёртвым, и только ты одна знаешь правду. Так неужели ты думаешь, что убийца Энни тебя пощадит?

– Нет, мисс. Вы ошибаетесь, мисс, – продолжала упрямиться девочка, представая теперь испуганным ребёнком, которого незаслуженно терзают невесть за что. – Мы с сестрой ослепли в раннем детстве и с тех пор не видим ничего-ничегошеньки. Мисс Эппл была так добра, что взяла нас к себе и выучила рукодельничать, а иначе мы бы с Дороти с голоду пропали. Мамка-то наша как померла, так нас и выселили, а папки у нас никогда и не было, и так мы скитались, пока чуть не замёрзли до смерти, а потом…

…Свою печальную историю Бекки излагала весьма бойко, плаксивым тоном уличной попрошайки, и если бы Оливия не наблюдала собственными глазами, как девочка демонстрирует чудеса перевоплощения, то эта жалобная тирада могла бы поколебать её уверенность. Наконец, она отчаянно взмолилась:

– Бекки, детка, не глупи! Я знаю, что ты видела Томаса, и убийца, скорее всего, тоже об этом знает! Томас что-то искал на месте пожарища, да? Ты видела его днём, когда всех увезли гулять в Королевские сады, ведь так? Ну, не молчи, Бекки! Хватит запираться! Ты хорошо играла свою роль, но настало время сказать правду.

Тихо-тихо, еле слышно, так, что Оливии пришлось склониться к напомаженным губам девочки, жутковато темнеющим в сумраке умывальной, Бекки прошептала:

– Если я скажу, мисс, нас с Дороти разошлют по разным приютам. А она взаправду ничего не видит, и грудь у неё слабая, так доктор сказал. Уморят её без меня, мисс.

– Я помогу, Бекки, вот увидишь! Никто не разлучит тебя с сестрой, обещаю!

Оливия обняла девочку, думая, что та лишь колеблется, что ещё есть возможность её переубедить, но тут Бекки вывернулась, открыла глаза и уставилась на неё с холодной и злобной усмешкой.

– Ой ли, мисс? Вот прям-таки обещаете? Знаете, где бы мы с Дороти были, если б каждый раз верили чужим обещаниям? – девочка стряхнула ладони Оливии со своих плеч и решительно отправилась прочь. Взявшись за дверную ручку, она обернулась: – Мисс Эппл любит нас с Дороти больше всех, мы её семья, она сама говорила, а вы здесь пришлая, вам на нас плюнуть и растереть. Так что отцепитесь от меня, мисс, и не лезьте не в своё дело. Всё равно вам никто не поверит.

***

Бекки ушла, оставив после себя лёгкий запах театрального грима, и Оливия, по-прежнему не зажигая света, закатала рукава блузки и пустила холодную воду. Она умывалась, пока от ледяных струй не начало щипать кожу, потом оперлась обеими руками на умывальник, и долго так стояла, мысленно раскладывая перед собой карточки с портретами подозреваемых.

Версия инспектора разваливалась на глазах. Воскреснувший из мёртвых Томас, упрямая Бекки, не понимающая, в какой опасности она очутилась, записная книжка мисс Эппл – новые фрагменты головоломки казались лишними в этой мозаике, но только на первый взгляд. Не хватало всего нескольких деталей, чтобы картина произошедшего в Сент-Леонардсе предстала в своей трагической ясности, и Оливия была полна решимости отыскать их любой ценой.

Чтобы ничего не упустить, по давней детской привычке она обращалась в своём внутреннем монологе к брату. Воображаемый Филипп вёл себя много сговорчивее настоящего и почти не возражал, внимательно слушая приводимые ею доводы, а когда они иссякли, Оливия промокнула лицо полотенцем и отправилась наверх.

***

Пока она предавалась размышлениям, дети разошлись по дортуарам, и Сент-Леонардс окончательно уснул. Коридор третьего этажа, где находились спальни женского персонала, заливал лунный свет, из комнаты мисс Чуточки доносился ритмичный тоненький храп, и громко тикали часы на стене, приближая наступление утра, хотя ночь ещё длилась, не сдавая своих позиций. Вскрикнула ночная птица за окном, и Оливия вышла из оцепенения, заторопилась исполнить задуманное.

Она вошла в комнату Энни бестрепетно, не отвлекаясь на сожаления о горькой судьбе несчастного изломанного ребёнка, и принялась за дело. Аккуратно придерживая каркас кровати и отвинчивая железную ножку, Оливия усмехнулась: ну кто бы мог подумать, что опыт жизни в пансионе, где царили почти казарменные порядки, ещё не раз ей пригодится? Так и есть – в полом цилиндре явно что-то было.

Оливия перевернула его, подставив ладонь – но из него ничего не выпало. Подойдя к окну, она вгляделась в содержимое, попыталась подцепить его ногтями, чтобы вытащить наружу, и опять безуспешно. Пришлось взять с подоконника вязальный крючок и удвоить усилия.

Простая тетрадь в коленкоровой обложке, туго свёрнутая в рулон, с трудом покинула свой тайник. Оливия внимательно пролистала её, разложив на подоконнике под светом фонаря – сплошь непонятные значки и таблицы, в которых фигурировали исключительно женские имена. Все они принадлежали старшим воспитанницам Сент-Леонардса, и напротив каждого имелись сокращённые пояснения на латыни.

Оливии понадобилась ещё полчаса, чтобы отвинтить остальные ножки, а после вернуть их на место. Улов пополнился письмом от профессора психиатрии, адресованном мисс Лавендер, медным ключом на витом шнурке и моточком золочёной проволоки. Даже покинув мир живых, Энни продолжала игру в подсказки, уже не требуя взамен ничего, кроме справедливого возмездия своему убийце.

***

Забрав с собой тетрадь и прочие мелочи из коллекции Энни, Оливия поспешила прочь. Шаги её были легки и беззвучны, и ни одна ступенька не скрипнула под её ногами. Дождь давно закончился, и луна заглядывала в приютские окна, наполняя коридоры серебристым свечением.

Табита, считающая ночные прогулки по Сент-Леонардсу лишь своей прерогативой, недовольно зашипела, когда Оливия вошла в кухню и принялась шарить в ящиках буфета. Устроившись на кухонном столе, кошка прекратила намывать задранную лапу и уставилась на пришелицу с обескураживающим нахальством.

– Ну и влетит же тебе от миссис Мейси за такое… – шёпотом заметила Оливия, вынимая из ящика нож с узким лезвием.

Устав бродить в полумраке, она взяла из кладовой свечу и зажгла её с третьей попытки. Руки дрожали. Даже собственное дыхание показалось ей оглушительно громким.

«Ничего, я просто проверю, – успокаивала она себя мысленно, пока добиралась до зала, где хранились готовые заказы. – Все спят, никто меня не увидит. Завтра такой возможности уже не будет, значит, я должна сделать это сейчас».

Запереть комнату не успели. Дверь подалась с лёгким скрипом, и в зеркалах, установленных между панелями, отразился дрожащий огонёк свечи.

Кукольные домики стояли у дальней стены. Подготовив их к отправке на континент, каждый упаковали на совесть в толстую обёрточную бумагу и перевязали бечёвкой. Через несколько часов им предстояло навсегда покинуть Англию, увозя скрытую в них тайну.

Оливия выбрала крайний, разрезала ножом бечёвку. Развернув пять бумажных слоёв, она поставила домик перед собой и указательным пальцем крутанула латунный крючок по часовой стрелке.

Анна Болейн – в расшитом серебряной нитью платье и французском арселе, сияющем от обилия жемчужных бусинок, восседала на изящном креслице и, склонив головку к плечу, рассматривала себя в зеркало. Её миниатюрные фарфоровые ладони смиренно лежали на коленях, но взгляд куклы, обращённый к своему отражению, казался лукавым и хищным.

– Вы уж простите, ваше обезглавленное величество, мне оно сейчас нужнее, – с этими словами Оливия забрала из домика зеркальце в проволочной окаёмке и уселась на пол прямо тут, возле стеллажей.

С обратной стороны безделушки виднелись крошечные пузырьки. Оливия поднесла зеркальце к носу – клей был свежим.

– Семь зеркал разбей – к удаче! – напевала она про себя, пока кончиком ножа искала зазор между двух зеркальных пластинок. – Счастье ждёт нас…

Золочёная рамка мешалась, и Оливия решила ею пожертвовать. Отогнула лапки креплений, безжалостно смяла проволоку, поддела лезвием одну из пластинок, и в руках у неё оказалось то, из-за чего был похищен Филипп и убита несчастная Энни Мэддокс, ценой жизни оплатившая свою любовь к чужим секретам.

***

Пошатываясь от усталости, Оливия возвращалась к себе со странным ощущением нереальности происходящего. Теперь она знала, кто убийца, но знание это будто лишило её необходимой опоры. Потрясение оказалось так велико, что и стены, и пол под её ногами качались, точно она пересекала пролив на утлом судёнышке без капитана и команды.

Чудовищная ложь и не менее чудовищный поступок человека, которому она доверяла, лишили её веры в справедливость мироустройства. Веры, в которой Оливия, как многие очень молодые люди, с детства лишённые родительской заботы, на самом деле остро нуждалась, не признаваясь в этом даже самой себе. И вместе с верой в её сердце угасла надежда на то, что Филипп всё ещё жив.

Она потрогала лежащую в кармане улику, изобличающую преступника. Задула свечу, толкнула дверь своей комнаты, закрыла её на задвижку и какое-то время просто стояла, размеренно дыша и отгоняя подступившую панику.

На полу возле кровати маслянисто поблёскивало пятно.

Чувствуя, как сердце колотится о рёбра, Оливия подошла ближе. Ещё больше пятен, тёмных, зловещих – на половицах, на одеяле. В свете луны они казались почти чёрными.

Под одеялом кто-то лежал. Кто-то маленький, соорудивший из простыней и подушек бурундучью нору. Крошечная пятка в наполовину сдёрнутом носке высовывалась между железных прутьев кровати под странным, неестественным углом, и руки Оливии затряслись, чуть не выпустив блюдце со свечным огарком.

На подгибающихся ногах она подошла к стене и зажгла свет. Везде, куда ни посмотри, яркие тёмно-рубиновые мазки, и ещё этот запах… Сладковатый, с кислотцой, пробуждающий смутные воспоминания.

Оливия вернулась к кровати, наклонилась, окунула палец в блестящую лужу. В густой капле сиропа виднелись мелкие зёрнышки, и такие же застряли в потемневших от ежевики остреньких зубках Энди Купера, которые он принялся угрожающе скалить, когда с него сдёрнули одеяло. Мальчишка недовольно щурился, пытался лягаться и шипел, Оливия же от облегчения даже не нашла сил хорошенько рассердиться.

Утащив добычу из кладовой, Энди быстро насытился и уснул с двухфунтовой банкой варенья в обнимку, и постель теперь представляла собой жуткое зрелище, как и сам Энди, до ушей перемазанный липким ежевичным желе.

– Отшлёпать бы тебя хорошенько, – устало произнесла Оливия, хотя в жизни не тронула и пальцем ни одного ребёнка. – И зубы у тебя, Энди, просто ужас преужасный, но чистить их тебе я…

– …Зубы, как у обезьяны Хоппо, – вдруг хрипло сообщил Энди со знакомой интонацией. – Если бы у меня такие были, я бы ни за что и рта никогда не раскрыла, не то что улыбаться на людях.

Энди теснее прижал к себе полупустую банку, не замечая, что варенье льётся ему на грудь, а Оливия, ошеломлённая догадкой, застыла, почти не дыша и наблюдая, как ежевичный сироп струится по уголку подушки, стекает рубиновыми нитями на простыни и одеяло.

– Знаешь, Энди… – Оливия поднялась и трясущимися руками достала из шкафа непросохшее пальто. Переложила во внутренний карман всё, что обнаружила в комнате Энни, а также главную улику. Неловко оделась, не с первой попытки попав в рукава, и обмотала шею шарфом, совсем позабыв про шляпку. – Знаешь, если всё окажется так, как я думаю, то ты получишь целый мешок сластей, обещаю. И тянучек, и мармелада, и леденцов…

– Вот жалость-то, что леденцов там не было, – невинно заметил Энди в ответ и облизал палец, окунув его в варенье. – Фред сказал, у него как раз на примете сговорчивый малый имеется. Любит стекляшки, и чем дольше пролежали, тем больше платит.

И он то ли крякнул, то ли поперхнулся, изображая смешок. При всём своём таланте к имитации смеяться Энди не умел.

Когда Оливия погасила свет, он вновь завернулся в перепачканное одеяло и погрузился в блаженную дремоту. Липкие от варенья простыни ничуть его не беспокоили, ведь в былые времена Энди приходилось ночевать в местах и похуже.

Глава двадцатая, в которой Оливия идёт по хлебным крошкам, оставленным для неё Энни Мэддокс, после чего опять врывается в чужое жилище, но на этот раз не испытывает никаких угрызений совести

Залитый светом уличного фонаря, в ночную пору кабинет мисс Эппл приобрёл ещё большее сходство со старым обжитым чердаком. Оливия точно знала, что ищет – и поиски не заняли много времени. Пухлые папки со счетами за провизию для Сент-Леонардса лежали на самой верхней полке шкафа, и она вытащила их все, перенеся на подоконник.

Тридцать четвёртый, тридцать пятый, наконец, тридцать шестой год… Мясник, молочник, рыбник, бакалея… В отдельно подшитой пачке обнаружилось искомое.

Овсянка и цукаты, пряности и чернослив, чай и кофейные зёрна – и на каждом счёте адрес: «Джудит-лейн, 15».

Оливия пролистала счета ещё раз. Дешёвая желтоватая бумага, тёмно-зелёные чернила – и то и другое точь-в-точь, как в письме Филиппа с мольбой о помощи.

«Джудит-лейн, пятнадцать», – повторила Оливия шёпотом, понимая, что никогда в жизни не забудет этого адреса, что бы её там ни ожидало.

Она кинулась к столу, схватилась за телефонную трубку. Личный номер инспектора она знала наизусть, но из-за волнения несколько раз ошибалась цифрами, и приходилось начинать всё сначала.

Наконец, в трубке послышались гудки, а затем и хрипловатый спросонья голос старшего инспектора Тревишема.

– Инспектор? Инспектор, вы хорошо меня слышите? – зашептала она, прикрывая трубку ладонью. – Сэр, я знаю, из-за чего убили Энни. И знаю, кто убийца. Но самое главное, я знаю, где держат Филиппа! Да, на этот раз я абсолютно уверена!.. Сэр, уверяю вас… Да, абсолютно, и мне как никогда нужна ваша… Запомните, Джудит-лейн, пятнадцать… Нет, сэр, тут я не останусь, я поеду с вами. Простите, старший инспектор, но вы не можете этого от меня требовать. Тише, сэр, умоляю… Мы же не хотим тут всех перебудить?

Хорошо изучив характер Тревишема, секунд на восемь Оливия прижала трубку к воротнику пальто и только после этого вновь поднесла её к уху:

– …Так сколько времени вам нужно, чтобы добраться до пересечения Коди-роуд и Биддер-стрит? Договорились, я буду там через четверть часа. И пожалуйста, сэр, пришлите констеблей в Сент-Леонардс. Нельзя допустить, чтобы появилась ещё одна жертва.

***

К пересечению Коди-роуд и Биддер-стрит Оливия и инспектор прибыли почти одновременно.

Тревишем гнал автомобиль по пустым в этот час улицам Ист-Энда, наполняя предрассветную тишину визгом покрышек. Он подъезжал со стороны реки Ченнелси, Оливия же неслась по Твелвтрис-Кресент, мимо газового завода и гигантских газгольдеров в чугунной оплётке, и ветер свистел у неё в ушах, и полы распахнутого пальто развевались за спиной, будто птичьи крылья. Стайка бродячих собак, влекомая инстинктом, следовала за одинокой путницей пару кварталов, хотя так и не решилась приблизиться. Где-то в пути потерялся шарф, но Оливия этого даже не заметила.

Вылетев из проулка между высокими складами, она едва не угодила Тревишему под колёса, успев отпрянуть в последний момент. Заскрежетали тормоза, и губы инспектора за лобовым стеклом яростно зашевелились, глаза засверкали гневом.

Позволив инспектору отвести душу, Оливия открыла дверцу и рухнула на пассажирское сиденье.

– Не удивляйтесь, сэр, но Томас Хокли жив, его видела слепая девочка, когда он бродил по пепелищу, – быстро сообщила она. – Надеюсь, у вас есть оружие?

– Мёртвые ходят, слепые видят – и правда, что уж тут удивительного, – пожал плечами Тревишем, выруливая с узкой улочки на центральную дорогу, и пояснил: – Оружия у меня нет, мисс Адамсон, вы забываете, что я не в военном министерстве числюсь. Кто за всем этим стоит? Мисс Эппл?

– Да, сэр. Не знаю, почему я сразу её…

– Опыт, мисс Адамсон, – покровительственно утешил её инспектор. – Вам не хватает жизненного опыта. Я вот заподозрил её ещё на первом допросе.

Как только они выбрались на более-менее ровную дорогу, Тревишем утопил педаль газа до упора, и теперь автомобиль мчался наперегонки с ветром. Оливию откинуло на спинку сиденья, и она вновь принялась беззвучно молиться. В предрассветном тумане, наползающем с Темзы, мимо проносились колонны фабричных труб, кирпичные коробки пивоваренных и красильных заводов, шпили немногочисленных церквей – Тревишем скинул скорость, лишь когда они въехали в полутрущобный район неподалёку от доков Виктория.

– Карту, мисс Адамсон. Скорее всего, то, что мы ищем, находится в Бектоне, – отрывисто распорядился он, маневрируя среди ветхих приземистых строений Этель-роуд.

Развернув схему пересечения улиц, Оливия не сразу обнаружила дом под номером пятнадцать по Джудит-лейн, и машину пришлось развернуть в обратном направлении, отчего мотор натужно взревел и чуть не заглох.

Дальше двигались рывками, и лицо инспектора сравнялось цветом с багровой полосой на востоке, столько усилий пришлось ему приложить, чтобы не сквернословить совсем уж отчаянно при юной леди, хотя та и сама тихонько чертыхалась на каждом ухабе.

Мотор всё же заглох, когда до нужного дома оставалось ярдов пятьдесят, не больше, и Оливия с инспектором преодолели последний отрезок пути бегом.

***

Пятнадцатый дом по Джудит-лейн, как и ожидалось, оказался бакалейной лавкой. Поднявшийся ветер медленно покачивал вывеску, и флюгер на крыше нехотя повернулся на юго-запад, предвещая скорое тепло. Дом выглядел необитаемым, но, подойдя ближе, инспектор с Оливией рассмотрели свежие следы на глинистой почве у крыльца.

– Чёртов Добсон, – бросил Тревишем в сердцах. – Он уже давно должен быть здесь. Наглаживает брюки или чистит свои чёртовы ботинки, не иначе. Хотел бы я знать, почему мне так чертовски не везёт с помощниками?

– Сэр, нам не нужен сержант, чтобы войти. Мы можем попробовать проникнуть через окно, – и Оливия показала инспектору приставную лестницу, которая валялась в кустах.

Она не понимала причины проволочек. Филипп находился в этом доме, живой или… В любом случае ей не терпелось попасть внутрь.

– Не вам потом писать отчёты суперинтенданту, мисс Адамсон, – сварливо заметил Тревишем. – Я же лицо официальное, и без ордера на обыск мои руки всё равно что связаны. Вдвоём с сержантом мы ещё могли бы…

…Оливия скрипнула зубами от досады. Там, в доме – Филипп, и только богу известно, дышит ли он ещё, бьётся ли его сердце, а инспектора заботят отчёты? Уму непостижимо.

Оливия не догадывалась, что тот попросту не хочет, чтобы она входила в дом. Поехать с ним он позволил ей исключительно из опасений, что для неё, докопавшейся до правды, оставаться в Сент-Леонардсе явно весьма рискованно, но лично обнаружить близкого человека мёртвым – это ноша, которую не каждому под силу нести, и такого испытания дочери великого Джона Адамсона Тревишем не желал.

– Из дома доносятся крики, инспектор, – хладнокровно заявила Оливия. – Кто-то умоляет о помощи. Вы разве не слышите? Признаюсь, мне очень повезло, что вы случайно прогуливались тут ранним утром и вняли моим мольбам откликнуться на зов несчастного. Так подходит?

– Пожалуй, что да, – согласился Тревишем, со вздохом капитулируя. – Но всё равно держитесь позади, мисс Адамсон, не лезьте вперёд. И обойдёмся, пожалуй, без лестницы. Что-то она мне не внушает доверия, а с переломанными ногами мы мистеру Адамсону точно не поможем.

Он поднялся на крыльцо и осмотрел парадную дверь. Замок на ней отсутствовал, по всей видимости, её запирали изнутри на щеколду.

– Давайте-ка проверим чёрный ход. Может, там нам повезёт больше, – тихо скомандовал инспектор, и Оливия последовала за ним, от нетерпения едва не наступая ему на пятки.

Дверь чёрного хода, обитая листами железа, выглядела неприступной и оказалась надёжно заперта. Вероятно, здесь находился продовольственный склад, и мистер Пламмер в своё время довольно серьёзно отнёсся к его сохранности.

Инспектор вдруг бесшумно навалился на дверь плечом, стараясь уловить малейший признак, что она готова дать слабину, но после тщетных попыток лишь беззвучно выругался и сообщил, отряхивая ладони:

– Бесполезно. Придётся, мисс Адамсон, идти официальным путём. Я запрошу ордер тотчас же, как доберёмся до Скотланд-Ярда, и употреблю всё своё…

– Но мы не можем просто уехать, сэр! Не в этот раз, не сейчас! – Оливия пришла в ужас от мысли, что никогда себе не простит, если с Филиппом что-либо случится за время их отсутствия. – Подождите, сэр, умоляю, подождите минутку… – она отчаянно рылась в карманах, чувствуя, как разгорается надежда, и не представляя, что будет делать, окажись та напрасной.

Ключ, найденный в последнем тайнике Энни, обнаружился за подкладкой пальто, куда выскользнул через крошечную прореху. Маленький, тусклый, ничем не примечательный на вид кусок металла, от которого сейчас зависело столь многое.

– Как вы его раздобыли? – с лёгкой ревностью осведомился инспектор.

– Не удивляйтесь, сэр, но, можно сказать, что его дала мне Энни Мэддокс, – ответила Оливия, вставляя ключ в замочную скважину и мысленно прикидывая, сумеет ли она в случае неудачи спровадить инспектора за ордером и всё-таки влезть в дом через окно.

– Да меня уже мало что удивляет, – признался Тревишем, а сам подумал, что если они обнаружат Филиппа Адамсона живым, то это и будет самым удивительным во всей этой истории.

Дверь чёрного хода отворилась легко и без скрипа. В лицо им пахну́ло спёртым воздухом, сладковатым душком лежалой ветоши и старой, изъеденной жучком древесины. В тесном закутке прихожей громоздились ящики и коробки, слева темнел провал, и в нём угадывались крутые ступеньки, ведущие вниз, к подвальной двери.

– Стоять, мисс Адамсон! – приказал Тревишем яростным шёпотом, уловив за спиной стремительное движение напарницы по взлому и незаконному проникновению. – Вы торопитесь шею свернуть, что ли? Очень это будет кстати в нашей ситуации, ничего не скажешь. Тем более ещё одного ключа вы не припасли, верно? Найдём лампу или свечу и тогда спустимся туда вдвоём.

То ли окрик инспектора, то ли внезапно возникшее понимание, что до точного знания об участи Филиппа остались считаные минуты, но Оливия повиновалась. Пока Тревишем осматривал первый этаж, она послушно придерживала дверь чёрного хода открытой, чтобы впустить в помещение лавки немного серого предутреннего света.

– Никого, – шёпотом оповестил он её. – Значит, он наверху. Идём тихо, но быстро, и если я прикажу отступить, то вы беспрекословно мне подчинитесь. Вы всё поняли, мисс Адамсон?

Оливия кивнула, не сводя взгляда с крутых ступенек, ведущих к подвальной двери.

Отыскав в маленькой захламлённой кухне кочергу и вручив ей керосиновую лампу, найденную там же, Тревишем двинулся наверх, готовый, если придётся, сразиться с хитроумным преступником, за которым числилось в лучшем случае два убийства и похищение.

Однако жестокий убийца предстал перед ним безоружным – Томас Хокли, по-детски приоткрыв рот и прижав к себе засаленную подушку, мирно спал на узком топчане и больше походил на одного из юных воспитанников Сент-Леонардса, чем на отъявленного злодея, лишившего жизни нескольких человек.

В ногах у него дремала пушистая кошка редкого серебристого окраса. Парочка спящих котят той же экзотической масти прижались к животу матери, почти затерявшись в густой шерсти.

– …Чтоб пуститься в долгий путь, нужно крепко нам уснуть. Завтра рано нам вставать, счастья за морем искать… – прошептала Оливия, поднимая валяющиеся у топчана подвальные ключи.

Глава двадцать первая, в которой ранним пятничным утром Филиппа Адамсона ожидал весьма приятный сюрприз, чего нельзя сказать о Томасе Хокли и Хильдегарде Данбар, а мисс Эппл ещё до завтрака успевает поверить в десяток невозможных вещей

Раннее утро было самым любимым временем Хильдегарды Данбар. После пробуждения детей её дни, вечера, а порой даже ночи принадлежали Сент-Леонардсу, и свои обязанности она исполняла не ропща и не позволяя себе поблажек.

Должность старшей гувернантки детского приюта, в которой она состояла без малого восемь лет, подразумевала ежедневный, ежечасный труд, но осознание того, что труд этот не напрасен, наполняло её гордостью за собственную стойкость. Мало кто в её положении смирился бы с такой участью, но что толку сетовать на судьбу, ведь пока мы жалуемся на жизнь, минуты складываются в часы, дни и недели, и неумолимое время движется исключительно вперёд.

Та юная девушка, которую с детства готовили к роли верной супруги и хозяйки дома, полного слуг, осталась в далёком прошлом, и сейчас Хильда Данбар не ощущала в себе даже отдалённого сходства с этой наивной и беспомощной особой. Лишившись не только иллюзий, но и семьи, и дома, в котором выросла, она позволяла себе лишь маленькую слабость. Выпить первую чашку чая в одиночестве, в блаженной тишине, наблюдая, как наступающее утро выметает из углов ошмётки ночи – роскошь, ради которой можно без сожалений пожертвовать лишним часом сна.

В такие минуты она давала волю воображению и представляла, что сидит и пьёт чай на собственной кухне, в собственном доме, где-нибудь в пригороде, на тихой улочке с изгородями, вскипающими по весне розовой пеной шиповника и азалий, и вот-вот в дверях появится рассеянный, как всегда по утрам, супруг, небрежно клюнет её в щеку, усядется напротив и развернёт свежую газету, и она придвинет к нему маслёнку и розетку с домашним джемом – такая простая, такая ясная жизнь, которой живут миллионы женщин, и такая недосягаемая.

Что ж, чай выпит, на часах – без четверти шесть, и мисс Данбар, сполоснув чашку, отправилась в умывальную. Предстоял ещё один ритуал, неукоснительно соблюдаемый ею каждое утро. «Дамский вестник» настойчиво рекомендовал избегать перерывов, в противном случае особый массаж лица по секретной японской технологии не привёл бы к желаемому результату.

Пока мисс Данбар перекладывала в мисочку замороженное в виде кубиков молоко и неторопливо шествовала в умывальную, Оливия, повиснув на шее брата, с трудом усмиряла рвущиеся из груди рыдания.

– Лучше держись от меня подальше, Олив, – попросил Филипп, отстраняя сестру. – В моём номере, знаешь ли, не было ванны, зато блох хватало с избытком. Ты же не хочешь месяц натираться керосином с головы до пяток? Меню, признаться, тоже не грешило разнообразием, и я готов убить за ростбиф и миску горячего супа.

Томаса Хокли, закованного в наручники, провели мимо близнецов, но они даже не посмотрели на него, поглощённые встречей, которой могло и не случиться.

– Ты знал, Филипп? Всё это время ты знал, кто это сделал?

– Нет, Олив, откуда? Меня так шарахнули по голове, что я очнулся уже в этом чёртовом подвале. Со мной никто не говорил, записки с приказами мне просовывали под дверь, а еду и бумагу для писем оставляли в подвальном тамбуре. Если бы я знал, кто за этим стоит, то непременно нашёл бы возможность сообщить тебе. Как ты, ради всего святого, меня нашла?

– Позже расскажу, – пообещала Оливия. – Стой здесь, мне нужно ненадолго вернуться в дом.

Когда она ушла, Филипп с наслаждением расправил плечи, вдохнул полной грудью. После подвальной затхлости влажный утренний воздух с привкусом угольной гари показался ему благоуханным, а звонкий птичий хор райской музыкой для ушей. Прикрыв рукой глаза, слезящиеся от света, он устремил взгляд на жемчужно-серый купол над головой – розовой лентой на востоке брезжил рассвет, и она всё ширилась, меняя небесный ландшафт, рассеивая обрывки ночных лохматых туч.

Между тем инспектор Тревишем был весьма далёк от эстетических переживаний. Он стоял к близнецам спиной и пристально смотрел на сержанта Добсона, всем своим видом показывая, что считает его оправдания за несвоевременное прибытие ничтожными и пустыми.

– Ладно, Добсон, с этим мы разберёмся позже. А сейчас скажите, кого из констеблей вы отправили в Сент-Леонардс?

– Пока что, сэр, никого. У констеблей через полчаса пересменка, а согласно декрету номер шестьсот восемьдесят пять…

Левое веко Тревишема явственно дрогнуло, и Добсон впервые подумал, что, может статься, зря он ввязался в это дело. Да, ему гарантировали, проблем у него не возникнет, однако ведь и Тревишем, хоть и выскочка, возомнивший о себе невесть что, но далеко не дурак.

Подтверждая мысли сержанта, Тревишем тихо и очень убедительно произнёс:

– Вы за это поплатитесь, Добсон. И мне плевать, кто у вас в Ярде – родственник или покровитель, и в каком он чине. Не знаю пока, во что вы впутались, но если из-за ваших козней кто-нибудь пострадает… Мистер Адамсон, вы почему ещё не в машине? – гаркнул он, обернувшись. – И где опять носит вашу сестру?

– Я здесь, сэр! – запыхавшаяся Оливия, прижимая к боку пыльную корзину для пикника, выбралась из зарослей.

Вид у неё был ошарашенный и даже слегка диковатый, но инспектор списал это на потрясение от встречи с братом.

***

Единственным человеком, который сумел завоевать безграничное доверие Бекки Дарлоу, являлась мисс Эппл, и ради неё Бекки была готова на всё. Поэтому когда под дверью комнаты Мышек незадолго до рассвета прошелестела записка, и девочка прочла её, то она даже не вспомнила о предостережениях Оливии, а принялась поспешно натягивать платье и чулки.

– Куда ты, Бекки? Опять с малышнёй возиться? Чем вы там вообще занимаетесь? Ты уж прости, конечно, но пахнет от тебя… Вы что, жгли костёр? – Луиза, старшая из Мышек, принюхалась и скривилась в брезгливой гримаске.

Возня прервала и чуткий сон сестры Бекки, и та приподнялась на локте, откинув длинные волосы за спину и распахнув незрячие глаза.

– Правда, Бекки, что вы там делаете? Ты уверена, что мисс Данбар не будет браниться?

Бекки, обнюхав рукав платья, пожала плечами. В душе её шевельнулась досада, разгоравшаяся с каждым днём всё сильнее: нет, в самом деле, ну ни шагу нельзя ступить, чтобы не нарваться на поучения. Она и так всё время сидит, как пришитая в комнате, не отходит от сестры ни на дюйм, выслушивает все эти бесконечные истории Луизы, возится с вышивкой, ходит с этой гадкой палкой – ну, можно, казалось бы, хоть ночью оставить её в покое?

– А вы совсем не любопытные, правда, девочки? – заметила Бекки, надевая туфли. – Давайте-ка, закрывайте глазоньки, баю-бай. Как говорит миссис Мейси, меньше знаешь, слаще сны.

***

Свет почему-то не включался, хотя лампы сменили недавно. Мисс Данбар подёргала за шнурок – нет, ни одна не загорелась.

Она поставила мисочку с молочным льдом возле раковины и направилась к щитку. Щёлкнула крайним тумблером и вдруг заметила, что дверь, ведущая к недостроенному бассейну, приоткрыта.

Заглянув туда, она сначала ничего не увидела. Там было темно, хотя в умывальной комнате теперь исправно горели все лампочки до единой.

Мисс Данбар шире раскрыла дверь, и тогда полоса света легла на тёмную, так и не спущенную после испытаний насоса воду. Кто-то был там, в воде. Раскинув руки, кто-то лежал в ней лицом вниз, пугающе неподвижно, и время вдруг превратилось в тягучие, будто сахарный сироп, нити, опутавшие её грудь, не позволяющие ни закричать, ни вдохнуть.

Мисс Данбар скинула ночные туфли, задержала дыхание, и, не раздумывая ни секунды, между двумя ударами сердца шагнула вперёд и тотчас погрузилась в холодную воду с головой. Плавать она не умела.

Батистовая кружевная сорочка заструилась по плечам, заскользила по лицу, и полы халата опутали руки. С десяток секунд она пыталась высвободиться, чувствуя, как нарастает паника, и трепыхаясь, точно рыба, угодившая в сеть.

…Пойманной рыбёшкой забился на заднем сиденье Томас Хокли, когда обнаружил, что его привезли не в полицейский участок, а к чёрному ходу Сент-Леонардса. Оцепенение, в котором он пребывал с момента ареста, испарилось, он хватал воздух ртом, но продолжал упорно молчать, не отрывая взгляда от скованных наручниками запястий и игнорируя обращённые к нему вопросы.

Сержант Добсон с Филиппом ехали следом, но, судя по задержке, мотор служебного «Уолсли» продолжал доставлять неприятные сюрпризы.

…Тем временем сильные ноги мисс Данбар оттолкнулись от дна. Глоток воздуха проник в лёгкие, и в голове послышался тоненький звон, будто кто-то звонил в серебряный колокольчик. Ещё прыжок – ещё глоток жизни, и снова холодная вода сомкнулась над её головой.

А потом она просто пошла вперёд. Не чувствуя, как мелкие камешки и осколки кафеля режут ей ступни, мисс Данбар методично продвигалась к цели.

Когда её руки зацепили мокрую ткань, она подпрыгнула. Вдохнула, опустилась на дно, вновь повторила манёвр, успев разглядеть, несколько от неё далека кромка чаши, и двинулась в ту сторону, преодолевая сопротивление воды.

Каждый шаг давался с великим трудом, и силы мисс Данбар таяли, но тут её пальцы наткнулись на бетонное препятствие.

…Препятствие, мисс Адамсон, сейчас только одно, – хмуро сообщил инспектор Оливии, когда они вышли из автомобиля, – и это молчание Томаса Хокли. Если он сам не укажет на сообщницу, а та будет всё отрицать, мне не доказать связь между ними. Мисс Эппл умеет морочить людям голову, и толковый адвокат в два счёта развалит дело. Если я не получу признание, то…

– Вы получите признание, сэр, – пообещала Оливия, взглянув на Томаса, который всё так же безучастно сидел в машине, опустив голову. – Только позвольте мне… Что это?! Инспектор, вы слышали?

…Ценой невероятных усилий мисс Данбар удалось перекинуть тело девочки через бортик, но при этом она чуть не вдохнула ледяную воду. Подпрыгнув, гувернантка уцепилась за край кончиками пальцев, попыталась набрать в лёгкие воздух, чтобы позвать на помощь, и тут же с плеском ушла вниз. Мисс Данбар попыталась вновь уцепиться за край и со второй попытки повисла на бортике и отчаянно захрипела, забила ногами, не замечая, что разбивает колени в кровь о стенку чаши.

Держась на одной руке, она нащупала мелкий камешек и, без всякой уже надежды, повинуясь только слепой жажде выжить, бросила его в оконное стекло.

…Поблизости от Оливии с инспектором раздался глухой стук. Заглянуть в окно не представлялось возможным, так как двойной слой тёмно-оливковой краски так и не смыли, но оба среагировали мгновенно.

– Это в умывальной, сэр! – крикнула Оливия. – Скорее!

Рывком выдернув из машины задержанного, которого ни в коем случае нельзя было оставлять одного, Тревишем последовал за ней.

Пробежав через пустую в этот ранний час умывальную, все трое влетели в помещение бассейна. Пока Тревишем пытался реанимировать находившуюся без сознания девочку, Томасу в отсутствие сержанта тоже нашлась работа – вместе с Оливией они вытащили из воды мисс Данбар и усадили её к стене, на перевёрнутый ящик.

После колоссального шока, пережитого старшей гувернанткой, вид заросшего тёмной щетиной мертвеца – испуганного, но живого и здорового, – окончательно её подкосил, и мисс Данбар тихо и весьма благопристойно лишилась чувств, даже не успев прикрыть голые окровавленные колени, бесстыдно выставленные на всеобщее обозрение. Скинув пальто, Оливия сделала это за неё и даже не стала хлопать гувернантку по щекам, рассудив, что передышка той не помешает.

Мисс Эппл тоже едва не упала в обморок, когда увидела Томаса. Войдя через вторую дверь, она прислонилась к стене и только так сумела сохранить вертикальное положение.

– О господи, что… Я не понимаю… Что здесь происходит, ради бога?..

От спокойствия Томаса не осталось и следа. К великой радости инспектора он хрипло вскричал, закрывая лицо закованными в сталь руками:

– Простите меня, умоляю, простите! Умоляю, мисс Эппл, пожалуйста, простите меня!

Глава двадцать вторая, в которой поступок миссис Мейси подвергается всеобщему осуждению, а кошки помогают Оливии Адамсон и старшему инспектору Тревишему выиграть битву

На счастье Бекки, сразу же после падения в бассейн она потеряла сознание и провела в холодной воде не более двух с половиной минут. Несмотря на внешнюю субтильность организм девочки оказался выносливее, чем можно было предположить. Когда она пришла в сознание, то, обведя взглядом стены лазарета и столпившихся вокруг неё людей, разрыдалась и начала звать сестру.

– Что ты делала у бассейна? Ты видела того, кто тебя толкнул? – инспектор нетерпеливо навис над девочкой, отчего та разрыдалась ещё горше, уверенная, что полицию вызвали, чтобы наказать её за многолетнюю ложь.

Доктор Гиллеспи оттеснил Тревишема в сторону и развернул медицинскую ширму прямо у того перед носом.

– При всём уважении, сэр, но пострадавшая нуждается в покое. Вы сможете поговорить с ней, когда её состояние стабилизируется.

Оливия скользнула за ширму, умоляюще сложила ладони на груди:

– Один вопрос, доктор! Пожалуйста, это очень важно!

– Только один, мисс Адамсон, а потом я попрошу всех покинуть лазарет.

Оливия опустилась на колени перед кушеткой. Взяла ледяную ладошку Бекки, ласково сжала, заглянув девочке в глаза:

– Почему ты пошла туда, Бекки? Ведь я предупреждала тебя об опасности.

– Мисс Эппл написала мне записку. В ней говорилось, что у неё для меня очень важное и секретное поручение. Я пришла, там было темно, и вдруг…

– Где эта записка, Бекки?

– Я положила её в тайник, как мне приказали. На лестнице, под второй ступенькой сверху.

Девочка, сейчас только осознав, что её пыталась лишить жизни та, которой она доверяла больше, чем себе самой, впала в истерику, и доктор Гиллеспи грубо и без всяких церемоний выставил всех в коридор.

– Какую лестницу она имела в виду, мисс Адамсон? Это в холле? Мисс Эппл, на основании свидетельских показаний я арестовываю вас за покушение, похищение и незаконное удержание, а также убийство Энни Мэддокс.

– Прошу прощения, сэр, – вмешалась Оливия к неудовольствию инспектора. – Во-первых, в тайнике записки уже нет, это я вам точно говорю, а во-вторых, мисс Эппл не писала её, равно как и не совершала всех этих преступлений. В них виновен совсем другой человек, и вы получите от него… Боже, сэр, корзина! Где она?! Только бы…

Оливия сорвалась с места и понеслась по коридору в умывальную. Босая мисс Данбар, закутанная в одеяло, мисс Эппл, так и не проронившая ни звука с того момента, как увидела Томаса, и инспектор Тревишем, едва удержавшийся от крепкого словечка, смотрели ей вслед, пока Сент-Леонардс не огласил чей-то отчаянный вопль.

Томас Хокли, сидевший под замком среди ботинок и зонтиков, тоже услышал крик и замер в растерянности, а потом навалился на дверь кладовки плечом, и снова, и снова – однако мистер Бодкин и его подмастерья своё дело знали, и тогда он понял, что всё кончено.

Пока успокаивали Эвелин Лавендер, обнаружившую перепачканного вареньем Энди, Оливия успела пошептаться со свидетельницами чудесного воскрешения Томаса. И мисс Эппл, и мисс Данбар не скрывали своего изумления активной ролью приютского секретаря в происходящих событиях, но, переглянувшись, пообещали молчать об увиденном.

Инспектор, напротив, уже ничему не удивлялся, поэтому послушно выполнил просьбу Оливии и собрал весь персонал Сент-Леонардса в гостиной. На диван, ставший смертным одром Энни Мэддокс и до сих пор накрытый простыней, никто не сел, и рядом с креслами пришлось поставить дополнительные стулья.

– Не хватает только доктора, – вполголоса заметил Тревишем, отвернувшись от остальных.

– Это не важно, сэр, – отмахнулась Оливия. – Он нужнее там, рядом с Бекки.

– Четверть часа, мисс Адамсон, не больше, – напомнил он ей, постучав по циферблату на запястье. – В противном случае… Боже правый! Что произошло с этим ребёнком?!

Энди Купер, весь в устрашающих бордовых пятнах, проскользнул в комнату и сразу юркнул в своё привычное убежище. Однако за спинкой кресла сейчас находилась корзина с крайне ценным грузом и один из кукольных домиков. Чтобы не обнаружить их раньше времени, Оливии пришлось вытащить мальчика оттуда, невзирая на его возмущённое шипение.

Мистер Бодкин нетерпеливо заёрзал. Оглядев дрожавшую мисс Данбар, которая всё ещё куталась в одеяло, и директрису, чьё лицо бледностью могло соперничать с мраморной отделкой камина, он решился выразить общее мнение:

– Можем ли мы узнать, инспектор, по какой причине нас собрали здесь в столь ранний час? Надеюсь, сэр, все живы и… э-э… в добром здравии?

Вручив инспектору сопротивлявшегося Энди и поручив не спускать того с рук, Оливия предпочла ответить сама:

– Не совсем, мистер Бодкин. Дело в том, что Бекки Дарлоу полчаса назад упала в чашу бассейна, наполненную водой. Девочка выжила, хотя всё ещё очень слаба, и выжила она исключительно благодаря отваге мисс Данбар.

– Я же просила вас, мистер Бодкин! – вознегодовала мисс Эппл. – Я же неоднократно просила вас держать обе двери закрытыми!

– А я запирал! Клянусь, мисс Эппл, я запирал!

Мистер Бодкин раскраснелся. От испуга, что его могут обвинить в преступной небрежности, его холёная бородка мелко затряслась.

– А зачем она пошла-то туда? Да ещё под утро? Даже я в такую рань не поднимаюсь, – резонно спросила кухарка, и Оливия благодарно ей кивнула.

– Да, миссис Мейси, вы правы. Причина, по которой Бекки оказалась у бассейна, да ещё в такой ранний час, крайне важна, но мы вернёмся к ней позже. А сейчас я вам всем кое-что покажу.

С этими словами Оливия вытащила из-за кресла кукольный домик и поставила его на низкий журнальный стол. Все заинтересованно следили за её действиями, и только один человек в комнате ощутил внезапную дурноту.

– Мистер Бодкин, вы не одолжите мне перочинный нож? Благодарю.

Оливия аккуратно распаковала деревянный ящичек, служивший обителью рыжеволосой Елизаветы, и, когда зеркальце в ажурной золочёной рамке оказалось в её руках, она подняла его повыше и уверенно произнесла:

– Вот из-за чего убили Энни. Вот из-за чего Бекки Дарлоу столкнули в воду, а моего брата похитили. Да, мисс Эппл, Филипп покинул Сент-Леонардс не по своей воле, – пояснила она в ответ на вопросительный взгляд директрисы.

– Но это же просто зеркало! – с недоверием нахмурилась Эвелин Лавендер.

– Разбейте его, – попросила Оливия. – Надеюсь, вы не суеверны? Боюсь, иначе мы слишком долго провозимся. Ну, хорошо, я сделаю это сама.

Оливия положила зеркальце на стол и ударила по нему рукояткой перочинного ножа. Зеркальную поверхность исказила паутина трещин, и рассветное солнце выбрало именно этот момент, чтобы проникнуть в гостиную. Горстка обломков на краю столешницы вспыхнула бриллиантовыми искрами, сверкнула монетка, и Энди, решив, что это такая игра, ловко вывернулся из рук инспектора. Подбежав к столу, он быстро сцапал содержимое тайника и хотел уже кинуться наутёк, как вновь угодил в ловушку Тревишема.

Поднялась суета. Вереща, будто пойманный заяц, мальчишка извивался и угрожающе скалил зубы. Выкрикивая «Вонючка!», «Вонючка!», Энди молотил кулачками, норовя попасть инспектору в глаз, и весьма метко плевался в окружающих. Украденную монетку он тем не менее держал крепко, а когда умудрился всё же вырваться на волю, начал метаться по гостиной, ввергая своих преследователей в нешуточный азарт.

Остальные наблюдали за происходящим с живым интересом, но вмешиваться не спешили. Даже тот, для кого обнаруженная Оливией улика стала крушением всех надежд, искренне веселился, наблюдая за неуклюжими попытками полицейского изловить воришку.

Наконец, Энди загнали в угол, и мисс Эппл на полном серьёзе посоветовала:

– Дайте ему шиллинг, инспектор. Трёхпенсовик вам не поможет, Энди специализируется исключительно на шиллингах.

Выругавшись про себя и стараясь не смотреть в сторону мисс Данбар, ставшей свидетельницей этой в высшей степени позорной беготни, Тревишем пошарил в карманах и нашёл требуемое.

– Позвольте мне, сэр.

Оливия присела на корточки и мигом сговорилась с Энди на обмен. Выпрямившись, она поправила волосы, и, держа улику меж двух пальцев, чтобы все могли её рассмотреть, уже без всякой внешней эффектности будничным тоном повторила:

– Вот что Энни угрожала показать полиции в тот вечер, когда её убили. Она брала из готовых заказов миниатюрные зеркала, чтобы украсить ими собственный фанерный домик, с которым любила играть, пока никто не видит. Не знаю уж, нарочно или случайно, но она разбила их и обнаружила внутри старинные золотые монеты. Энни быстро догадалась о том, что из Сент-Леонардса на континент кроме невинных кукол отправляют ещё и контрабанду, и поплатилась за это знание жизнью. Однако она думала, что за этим стоит мисс Эппл, потому и молчала столько времени. До тех пор пока ей в руки не попало письмо её приёмных родителей, и она не захотела отомстить за разлуку с ними. Если бы не это письмо, Энни продолжала бы молчать и, скорее всего, осталась бы жива.

Услышанное заставило мистера Бодкина похолодеть. Чувство вины тяжким грузом легло ему на плечи, и он откашлялся, чтобы сделать признание и облегчить свою ношу, но его перебили.

– А Томас-то как же? Его-то за что, беднягу, угробили? – всхлипнула миссис Мейси, до сих пор молившаяся перед сном о душе Томаса Хокли, принявшего, как она полагала, мученическую смерть. – Хильда вчера сказала, что его расстреляли как военного преступника, пулями всего изрешетили, живого места не оставили!

Мисс Данбар резко и шумно вздохнула, возмущённая слишком вольной трактовкой её слов и явными преувеличениями, а Оливия вместо ответа вытащила из-за кресла потрёпанную корзину для пикника. Откинула крючок и наклонила, приговаривая: «Ну же, давайте! Вперёд!»

Кошки с Джудит-лейн покидать корзину не торопились. Тогда она собственноручно достала флегматичную шинши, опустила на ковёр, и та с наслаждением потянулась, грациозно выгнула спину, а после с королевским спокойствием принялась умываться. Шерсть её переливалась на солнце, кошка довольно жмурилась в утренних лучах, а когда Оливия выманила из корзины котят, та с энтузиазмом принялась их вылизывать, ничуть не смущённая всеобщим вниманием.

Присутствующие, не исключая инспектора, с недоумением уставились на кошачье семейство. И только один человек всё понял и мгновенно принял решение.

– Мисс Адамсон, с Томасом всё в порядке? – хрипло спросила мисс Гриммет. – Он хоть живой?..

***

О кошках сейчас же позабыли. Все смотрели на младшую гувернантку, а та, не глядя ни на кого, кроме Оливии, молча ждала ответа на заданный вопрос.

– Томас не оказал сопротивления, если вы об этом, – медленно произнесла Оливия.

Как она ни старалась, но от мысли о Филиппе, который мог никогда не покинуть тот ужасный подвал, у неё в душе поднималась чистая, нерассуждающая ярость. Однако дело требовалось довести до конца, и, справившись с эмоциями, она продолжила:

– Но вот в порядке ли он… Нет, мисс Гриммет, Томас не в порядке. Его, как и вас, ждёт суд и справедливое возмездие за убийства трёх человек, контрабанду и покушения на жизнь Бекки Дарлоу и Филиппа, моего брата.

Кухарка, ахнув, прикрыла рот ладонью.

– Ладно уж, скажете тоже, мисс Адамсон, – сварливо отозвалась мисс Гриммет, поправляя лямки передника. – Зачем на человека наговаривать? Вас послушать, так Томас хуже Джека Потрошителя. Не при делах он, я это всё затеяла. И Энни я убила. И Пламмера тоже я. И Прентиса, паскуду, я в подвале закрыла. Давайте, сэр, – обратилась она к инспектору, махнув рукой, – пишите всё как есть, я запираться не буду. Всё подпишу, что скажете. А мистера Адамсона никто и пальцем не тронул, тут уж вам, милочка, грешно обижаться, – попеняла она Оливии. – И кормили его, и свечи у него были, и одежда тёплая… Подождали бы чуточку, мы бы уехали, а ключ запасной от подвала я бы вам по почте выслала.

– Томас выследил Филиппа, а потом ударил его по голове, – напомнила Оливия бесстрастно.

– Так легонько ведь, – возмутилась гувернантка. – Не насмерть же!

Она обвела всех взглядом, призывая в союзники, но никто на неё не смотрел. Мисс Эппл, сидевшая рядом с преступницей, переместилась на противоположный краешек стула; инспектор, сдвинув безделушки на каминной полке, развернул блокнот и записывал каждое произнесённое слово.

– Зачем вы вообще его похитили? – не выдержала Оливия. – Чем он вам помешал?

Мисс Гриммет тяжко вздохнула. Лицо её как-то сразу осунулось, плечи опустились, и подле губ пролегли глубокие складки.

– Так Энди, чертёнок, монету ему притащил. Стянул, видать, зеркальце, расколотил и обрадовался. Много ли дурачку надо? Ну, братец-то ваш и начал соображать, что да почему, потом к мисс Эппл поволокся, благо, что та в комитет уехала. Что мне делать-то было? – жалобно спросила убийца, претендуя на сочувствие. – Я тогда аж испариной покрылась вся, неужто, думаю, жизни его лишать придётся, молодой ведь совсем, не пожил ещё толком. Потом помозговала, что про нас-то он знать не знает, ну и побежала бегом к Томасу, чтобы он его перехватил, значит, и в фургоне увёз, да чтобы лица не показывал. Очень уж не хотелось мне его убивать, мисс Адамсон, прямо вот не по сердцу мне это было.

– Выходит, – размышляла Оливия вслух, – пока вы связывались с сообщником, Филипп спрятал монету у леди Аннабель и отправился на Олд-Монтегю-стрит. Томас, следивший за ним от самого Сент-Леонардса, знал его маршрут, а потому для него не составило труда справиться с моим братом, ведь тот не ожидал нападения. И теперь я понимаю, что Филипп имел в виду в своём письме, настойчиво советуя мне навестить леди Аннабель. Вряд ли он тогда понял масштабы происходившего в Сент-Леонардсе, но определённые подозрения у него возникли. В одной из гостиниц, где мы жили несколько лет назад, нашим соседом был мистер Пиппард, чудаковатый антиквар, чьим излюбленным коньком были городские находки римского наследия. У него были прекрасные каталоги, и в одном из них мы, кажется, видели нечто подобное. – Оливия повертела монету в руках, вгляделась в надпись на латыни, потрогала кончиками пальцев надменный императорский профиль, но тут же от рассуждений перешла к делу: – Так это вы, мисс Гриммет, вытащили из куклы монету, которую спрятал Филипп перед отъездом? Вас насторожило упоминание в его письме леди Аннабель?

Преступница всплеснула руками, и на лице её отразилось не слишком уместное в этих обстоятельствах восхищение.

– Ну и хитрец ваш братец, мисс Адамсон! Хорошо, видать, у него котелок варит. Сообразил, значит, как вам весточку подать. Я-то потом об этом вспомнила, когда письмо уже было отправлено. Да только опоздала. Когда сунулась к кукле, там уж пусто было.

– Получается, Энни сыграла вам на руку, забрав монету, – протянула Оливия задумчиво. – Тогда она ещё и помыслить не могла, чтобы выдать свою покровительницу. Однако это не помешало ей втянуть меня в жестокую игру. Не собираясь говорить мне всей правды, она, тем не менее, не сказала ни слова лжи. Уважение к чужим тайнам не позволило Энни солгать, лишь умолчать о главном, чтобы защитить мисс Эппл.

– Всё равно я не понимаю… – растерянно признался мистер Бодкин. – Если Томас жив, то кого он убил вместо себя?

– Никого он не убивал! – рявкнула мисс Гриммет. – Говорю же, Томас здесь ни причём! Я это Пламмера во флигель заманила, я! Мне и отвечать за это.

Инспектор Тревишем, выполняя обещание не вмешиваться, торопливо записывал показания. Кухарка же заморгала, копаясь в воспоминаниях.

– Но как же это, мисс Гриммет… Вы же в тот вечер вместе со мной портьеры со второго этажа стирали, помните? Мы же весь вечер вдвоём с вами…

– Да помолчите вы, миссис Мейси, ради бога! Что ж вы лезете-то куда не просят?!

В голосе преступницы впервые послышался страх, но не за себя, а за того, кого она так старательно пыталась спасти от петли. Оливия встретилась с ней взглядом – и на одно кошмарное мгновение какой-то внутренней, потаённой частью разума осознала, что понимает её чувства.

Паузу нарушил Тревишем.

– Насчёт мистера Адамсона мне всё понятно. Теперь мне нужно знать, каким образом совершено убийство Энни Мэддокс, и кто виновен в гибели мистера Прентиса, – невозмутимо напомнил он, отходя на пару шагов от кошки, развалившейся на коврике у каминной решётки.

Все посмотрели на Оливию, только мисс Эппл скользила рассеянным взглядом по пустым книжным полкам. Всё это время, пока длилось разоблачение мисс Гриммет, она пыталась понять, какова степень её личной вины в произошедшем. Осталась бы Энни жива, не пожалей она однажды голодного оборванца? А мистер Пламмер, которому она посоветовала Томаса Хокли как отличного плотника, остался бы он в живых, если бы не её рекомендация? Всю жизнь мисс Эппл истово верила в то, что добро, оказанное другим, всегда возвращается сторицей, но этим утром её вера впервые всерьёз пошатнулась.

Пока директриса предавалась самоуничижению, Оливия под настойчивым взглядом старшего инспектора вышла вперёд:

– Полагаю, чтобы разобраться в этой истории, нужно начать с самого начала, – предложила она. – Вы расскажете, мисс Гриммет, или это сделать мне? Хотя нет, вы опять начнёте сочинять небылицы и выгораживать брата. Ведь Томас Хокли приходится вам братом, не так ли? Тем самым, которого в рамках национальной программы детской эмиграции увезли в доминионы ещё ребёнком.

Преступница вынужденно кивнула.

– Ему было шесть, мне двадцать, – уже без горячности призналась она, комкая подол передника. – Родители умерли, я начала искать место, но взять Томми к себе мне не позволяли. Думали, что я по малолетству нараспутничала, и сразу дверью перед носом хлопали. Пришлось сдать его в приют. На время, мисс Адамсон, на время только! Пока денег нам на угол какой не заработаю. А потом прихожу я, значит, за ним, а мне и говорят: Томми вашему, мол, шибко повезло, мисс, апельсины будет есть круглый год и на лошади кататься. Даже толком не сказали, куда его увезли.

– В Австралию, скорее всего, – негромко произнесла мисс Эппл. – В те годы многих туда отправляли, и почти никто из них не вернулся. Слишком далеко, слишком дорого стоил обратный билет. Вдобавок тяжёлый труд на фермах, каменоломни, стройки. Жара, плохое питание и безнаказанность тех, от кого зависели детские жизни. В отчёты, само собой, это не попадало.

– Однако Томас вернулся, – продолжила Оливия после короткой паузы. – Вернулся с подложными документами, под чужим именем, и довольно быстро вас отыскал. Казалось бы – вот она, удача! Вот он – повод начать новую жизнь! Но что-то с самого начала пошло не так. Работая в приюте у мистера Прентиса, вы замолвили за брата словечко, и он получил место рядом с вами, хотя вы быстро поняли, что это было ошибкой. На долю Томаса выпало много испытаний, и жажда мести лишила его осторожности. Он не мог выносить жестокость, которую проявляли в том приюте по отношению к детям, и это привело к трагедии. Именно Томас, а вовсе не вы, мисс Гриммет, запер мистера Прентиса в подвале. Именно он обрёк его на мучительную смерть, не вы. И именно в его вещах Энни обнаружила ключ от подвала, который он забрал с собой и так и не избавился от него.

– Да что вы-то знаете об этом? – вскричала гувернантка. – Томми такого натерпелся!.. Его и голодом морили, и били… И всё из-за меня! Из-за того, что я не смогла его защитить! Как такое пережить, мисс Адамсон, как?! Вы бы смогли? А вы, мисс Эппл?

Убийца взывала к сочувствию, но на лицах присутствующих читалось лишь опустошение, и даже директриса не проронила ни слова.

– Если вы так хотели защитить брата, то почему позволили ему ввязаться в новое преступление? – устало спросила Оливия. – Почему не остановили Томаса, когда они с Пламмером обнаружили в подвале его лавки клад со старинными монетами? Вы могли законным образом сдать ценности властям и даже получить неплохое вознаграждение.

Мисс Гриммет молчала, суетливо поправляя волосы, и Оливия ответила за неё:

– В вас взыграла алчность, вот почему. Вы быстро сообразили, каким образом можно переправить монеты за границу, и план этот показался вам безупречным. В случае успеха вас обоих ждала новая, обеспеченная жизнь, да, мисс Гриммет? На каком этапе вы с Томасом решили избавиться от мистера Пламмера? Когда стали делить добычу? Или вы с самого начала планировали устранить его?

– Это случайно вышло! Клянусь, мы этого не хотели! То есть я не хотела, – быстро исправилась мисс Гриммет. – Пламмер пришёл тогда к миссис Мейси за списком продуктов, а сам улучил минутку и говорит: так, мол, и так, несправедливый получается делёж, мне две трети полагается за то, что клад нашли на моей земле, а вовсе не одна. Приду, говорит, вечером, и если не будет по-моему, то в полицию вас обоих сдам, а сам от всего открещусь. Правду им расскажу, что нанял Томаса подвал под припасы обустроить и знать ничего не знал, какие он там дела проворачивает. Я уж и так его пыталась образумить и этак, а он стоит на своём, и всё тут! Томас мне говорил: давай, мол, отступимся, но я таких, как Пламмер знаю, он бы нас в покое не оставил. К тому же к бутылке он приложиться был не дурак, а там поди знай, где он лишнего сболтнёт и кому. Люди-то горазды нос в чужие дела совать.

– И вы не отступились…

– Нам задолжали, мисс Адамсон! – шумно дыша, пояснила мисс Гриммет. – Шибко задолжали. И мне, и Томасу! Сдать монеты властям, говорите? А что эти власти сделали для нас?! Для меня, для брата? Для нашей семьи? Отца лишили работы, а когда он захворал, отправили подыхать, вышвырнули всех нас из дома на улицу! Матушка сгорела за считаные дни – никто и не почесался! Где они тогда были, ваши власти, а? Томаса, малолетнего сироту, выслали из собственной страны как каторжника! Что с того, что мы сами решили о себе позаботиться? Кому от этого убыток?

– А мистера Пламмера-то живьём сожгли, – содрогнулась кухарка. – И как у вас только, мисс Гриммет, рука-то не дрогнула…

Уязвлённая несправедливым обвинением, убийца с жаром возразила:

– Да господь с вами, миссис Мейси! Что ж я, нелюдь какая? Не болтайте чепухи. По голове я его ударила. Сильно, чтоб наверняка, но это ж быстро. Раз – и всё. Неужто, по-вашему, я бы живого человека на смерть в огне обрекла? Когда колонка-то взорвалась, он уж мёртвый был, ему уж всё равно было, что там дальше – хоть взрыв, хоть пожар, хоть светопреставление. И вы, душенька мисс Эппл, дурного-то не думайте себе, – ласково обратилась она к директрисе. – Энни – она вот ни минуточки лишней не мучилась. Как уснула – так и не проснулась. Ничего не успела понять. Мирно ушла, без мучений, тут уж я постаралась. К чему, думаю, вас огорчать лишний раз, вы и так вся на нервах.

Мисс Гриммет хотела утешающе похлопать ту по руке, но мисс Эппл резко поднялась и пересела на диван, где Энни, так и не нашедшая покоя при жизни, испустила последний вздох. Густая тень от портьеры скрыла от всех её лицо, и только сжатые в замок ладони, лежавшие на коленях, мелко дрожали.

– Это так, мисс Адамсон? – донеслось из сумрака, окутывающего её фигуру. – Всё случилось быстро?

– Да, мисс Эппл. Энни…

Оливию прервал стук в дверь. Когда вошёл доктор, мисс Данбар испуганно спросила:

– Бекки стало хуже?

– Нет-нет, всё в порядке, – успокоил всех доктор Гиллеспи. – С ней её сестра и Шейла. Они придут за мной, если понадобится.

Он с любопытством посмотрел на кошек, на перемазанного вареньем Энди, играющего с блестящим шиллингом, и хотел было что-то спросить, но умолк под тяжёлым взглядом инспектора.

– Скажите, доктор Гиллеспи, что произойдёт, если принявший хлорал вдохнёт большую дозу медицинского хлороформа? – обратилась к нему Оливия.

Быстро сообразив, что это отнюдь не праздный вопрос, доктор кратко ответил:

– Ну, хлороформ в большой дозе и сам по себе приведёт к угнетению сердечной деятельности вплоть до полной остановки. А в сочетании с хлоралгидратом этот процесс…

– В лабораторном отчёте не было ни слова о хлороформе, – мрачно перебил его Тревишем, заподозривший ошибку в рассуждениях Оливии.

Доктор же, поддёрнув брюки, уселся на свободный стул и не преминул блеснуть эрудицией:

– Как правило, сэр, первичная экспертиза показывает лишь присутствие вещества, повлёкшего летальный исход, и его примерную дозировку. К тому же при одновременном использовании хлоралгидрата и хлороформа возникают определённые сложности. Многие из реакций неспецифичны, и проводятся они с добавлением щёлочи, после чего хлорал разлагается с выделением хлороформа. Нужно производить повторное извлечение дистиллята малыми порциями эфира, либо брать реактив Несслера. В любом случае необходимо знать, что искать, и на это требуется время.

– Спасибо, доктор Гиллеспи. – Оливия кивнула ему и повернулась к преступнице: – Мисс Гриммет, насколько я помню, после случившегося на Вестери-роуд вы какое-то время работали уборщицей у дантиста, не так ли? Там, вероятно, вы и узнали, что хлорал и хлороформ никогда не используются вместе. И там, скорее всего, вы разжились некоторыми медикаментами, ещё не предполагая, где и когда они могут вам пригодиться.

– А чего добру пропадать? – огрызнулась та и пожала плечами. – Дантист тот разорился, аптекарь тоже, я опять без работы осталась. А лекарства всегда можно выгодно продать, если цену не заламывать. Кое-что себе оставила, конечно. Так, на всякий случай.

Доктор, начиная догадываться о подоплёке вопросов, вытаращился на младшую гувернантку, но сдержался и промолчал. Оливия же, не отвлекаясь на объяснения, продолжила:

– В тот день, когда Энни пригрозила мисс Эппл, что в силах разрушить её жизнь, и упомянула некие улики для полиции, вы поняли: действовать надо очень быстро. Кроме того, она сказала при всех, что знает о Томасе. Полагаю, именно в тот момент вы и решили её убить. Это был дерзкий, жестокий, абсолютно бесчеловечный, но очень изобретательный план. На этот раз способ убийства не подразумевал кровопролития, однако не думаю, что вами руководило сострадание к Энни. Вы лишь хотели избавиться от неё быстро и тихо, не оставляя следов и подставляя под удар в первую очередь того, кто даст ей хлорал. Вы прекрасно понимали, что этот человек станет подозреваемым номер один.

Из угла, где сидела мисс Эппл, до Оливии донёсся тяжёлый вздох, но ей пришлось продолжить, мысленно попросив у директрисы прощения за причиняемую боль.

– К тому же, мисс Гриммет, вам было многое известно о своей жертве. Например, вы знали, что Энни до истерики боится пауков. И устроили так, чтобы она обнаружила пару-тройку отборных экземпляров в своей комнате. Когда вы угощали меня какао, я заметила на вашем комоде небрежно брошенную пустую шкатулочку, а рядом – горку бусин и пуговиц. Тогда я никак не истолковала этот факт, а вот потом ко мне пришло понимание ваших действий. Вы хотели освободить себе плацдарм для поисков и изолировать Энни в гостиной, чтобы убить её после того, как она уснёт. Для этого вы наловили насекомых в кладовке, мимоходом повредив паутину. Время у вас нашлось, ведь вы первая покинули кабинет мисс Эппл, чтобы увести детей. Даже странно, что при такой изобретательности ума вы так и не нашли в комнате жертвы монеты, хитроумно припрятанные ею от посторонних глаз. Кстати, сэр, не забудьте проверить пудреницу из коллекции Энни. Думаю, вам придётся разбить ещё одно зеркало, чтобы обнаружить искомое, – обратилась Оливия к инспектору.

– Пудреница? – младшая гувернантка выпрямилась и закусила губу, будто не могла поверить в услышанное.

– На самом видном месте, не правда ли? – Оливия не отказала себе в удовольствии уязвить самолюбие преступницы. – Да и тайник ровно тот же самый, что использовали вы, мисс Гриммет. Монетки превосходно прячутся за зеркальцем. Это почти как с кукольными домиками. Ну, какому нормальному человеку придёт в голову нарочно разбивать зеркало, верно?

– Да уж… Прям сама не знаю… Тут я маху дала, – с обидой буркнула убийца, искренне раздосадованная собственной несообразительностью. – А про хлороформ-то вы как догадались? Это Энди, пакостник, вас надоумил?

Оливия кивнула.

– В тот вечер возня Энди с вашим платком выглядела невинной игрой, не более. И лишь когда мы с инспектором обнаружили кошек на Джудит-лейн, картина преступлений прояснилась. До этого я была уверена, что за контрабандой и убийствами стоит мисс Эппл, но там, в комнате над лавкой, при виде спящего Томаса и точно таких же котят, как и тот, которого вы принесли в Сент-Леонардс, меня осенило. Энди повторяет не только услышанное, но и увиденное, и тем вечером он воочию наблюдал, как вы набросили спящей Энни на лицо платок, пропитанный хлороформом, а потом сожгли его в камине. Скажите, мисс Гриммет, зачем вы забрали котёнка с Джудит-лейн, зачем принесли его сюда? Серебристая шиншилла – это дорогая и приметная порода. Никто не продаёт таких котят за два шиллинга, мне ещё тогда это показалось крайне странным. И откуда вообще они там взялись?

– Пламмер их разводил на продажу. Всё разбогатеть хотел, – ухмыльнулась гувернантка недобро. – А котёнка я, мисс Адамсон, пожалела. Порченный он уродился, на передние лапы встать не мог. Мы бы с Томми уехали, так его бы собаки разорвали, или от голода бы подох. Вот знала бы, что мне это боком выйдет…Ну, да что теперь-то говорить! – махнула она рукой. – И ещё Энди… Вот ведь пакостный какой мальчишка, а? Вечно шныряет, подглядывает…Так и знала, что от него неприятности будут. Да, Энди? – обратилась она к ребёнку. – Доволен теперь, да?

Энди, про которого все успели забыть, вдруг оживился. Лёжа на ковре и продолжая играть с шиллингом инспектора, он заявил вальяжным баском:

– Останетесь довольны, мисс Гриммет. Фред, он такие дела мастак проворачивать. И на той стороне пролива у него свои парняги есть, так что вы бы не упрямились почём зря. В случае чего я и без вас управиться могу.

Бросив записи, Тревишем внимательно посмотрел на мальчика, а гувернантка с неудовольствием заметила:

– Ну, опять разговорился… Вы не отвлекались бы, сэр, а записывали бы всё поподробнее, – посоветовала она инспектору. – Видите, я всё как на духу, ни о чём не умолчала. Раз уж я во всём призналась, Томаса-то вам отпустить придётся.

– Это вряд ли, мисс Гриммет, – сдержанно ответил Тревишем, делая себе пометку о необходимости допросить Энди.

– Да как это так-то, сэр? – встревожилась преступница. – Я же говорю, во всём я одна…

– Энни, мистер Пламмер… Но почему Бекки? – директриса впервые обратилась к убийце, по-прежнему избегая смотреть той в глаза. – Девочка слепа. Чем она могла вам помешать? И кого ещё вы собирались погубить?

Поскольку гувернантка молчала, то ли из стыда за содеянное, то ли из упрямства, Оливия ответила за неё.

– Бекки не слепа, мисс Эппл. Она видит не хуже прочих, но из-за сестры, из-за того, чтобы их не разлучили и не оформили в разные приюты, она с детства притворялась незрячей. В тот день, когда всех воспитанников увезли на экскурсию в Королевские сады Кью, Три Слепые Мышки остались в Сент-Леонардсе одни. Тогда-то Бекки и увидела Томаса. Не было никаких выстрелов, сэр, – обратилась она к Тревишему, – и не было никакого оружия. Томас, который без опаски рылся на пепелище, уверенный, что его никто не видит, искал памятную пулю мистера Пламмера. Единственную улику, изобличающую их с мисс Гриммет обман. Единственную, потому что вставную челюсть убитого они предусмотрительно забрали и спрятали перед тем, как устроить во флигеле пожар. Кстати, где она сейчас? В лавке, на Джудит-лейн? Или вы спрятали её здесь, в Сент-Леонардсе? А ампулы из-под хлороформа?

Дёрнув плечом, гувернантка нехотя призналась:

– В саду я всё закопала, под старым тисом, где воронье гнездо. – И вновь упрямо повторила с требовательным вызовом: – Томми тут не при делах. Он и не знал ничего, пока не полыхнуло, жизнью своей клянусь!

Эта ложь была такой нескладной, что Оливия даже не стала комментировать сказанное, зато мисс Данбар не удержалась и впервые подала голос.

– Ох, Бекки… – вздохнула она. – Кто бы мог подумать. Столько времени всех морочить! И вас, доктор Гиллеспи, вокруг пальца обвела.

– Ну, знаете, я ведь не специалист в данной области, – попытался оправдаться тот.

– Бекки всех дурачила, потому что очень переживала за сестру, – вмешалась Оливия. – Она талантливая девочка, с развитым воображением, поэтому никто и помыслить не мог, что она притворяется. Я сама сообразила, что к чему, только когда услышала из её уст историю о призраке Томаса, который появляется на пепелище через уцелевшую в стене дверь, да ещё и в ботинках, облепленных глиной. А вы, мисс Гриммет, когда догадались? Когда Эмили вам нажаловалась на неё? Я сидела на лестнице и слышала ваш разговор с «серединками», но, в отличие от вас, не придала тогда ему большого значения.

Гувернантка не удержалась от того, чтобы не съязвить:

– Да неужели, мисс Адамсон? А я-то уж думала, мимо вас мышь не проберётся. Нос-то совать в чужие дела вы мастерица, куда там полиции до вас. Если б не вы, у нас бы с Томми всё сладилось! – выкрикнула она вдруг с отчаянием и резко поднялась на ноги, будто хотела броситься вперёд, но быстро опомнилась, медленно опустилась на стул, обтёрла разгорячённое лицо подолом передника. – Как вы Томми-то нашли? Братец ваш в письме подсказал?

Оливия покачала головой, на всякий случай отходя подальше от преступницы.

– Нет, мисс Гриммет. Филипп не знал, где находится, и не знал, кто его похитил. Про Джудит-лейн я догадалась сама, правда, не без помощи Энни. Помните, как-то во время завтрака она сказала про ужасные зубы мистера Пламмера? Тогда ещё вы, миссис Мейси, – повернулась она к кухарке, – обратили моё внимание, что он перестал приходить в Сент-Леонардс. Позже, когда я смотрела отчёт о вскрытии тела, найденного на месте пожара, мне показалось странным, что у пострадавшего отсутствовало большинство зубов. Когда же Энди случайно напомнил мне о зубах мистера Пламмера, я поняла, что его лавка может быть укрытием для Томаса и темницей для Филиппа. Отыскав старые счета с Джудит-лейн, я обнаружила, что бумага и чернила идентичны письму брата. Такое количество совпадений не могло быть случайностью. К тому же к этому моменту у меня имелся ключ из тайной коллекции Энни Мэддокс. Как известно, она питала особую любовь к ключам и бережно сохранила свой трофей, хоть и не знала, где находится дверь, которую он отпирает.

– Так и знала, что это она стащила. Так и знала! – хрипло выкрикнула преступница и спрятала лицо в ладонях, забормотала что-то неразборчивое и покаянное.

– Не представляю, мисс Гриммет, как это вы решились на такое хлопотное дело, да ещё в доме, где полным-полно любопытных детей? – спросила вдруг кухарка с жалостливым недоумением. – И что, вы бы и меня уморили, если б я чего о ваших делах узнала? И рука бы не дрогнула?

Гувернантка резко повернулась к старой подруге. Щёки её пылали, глаза блестели от подступающих слёз.

– Это был последний раз, миссис Мейси, последний! Мы бы с Томми уехали на континент и никогда бы не вернулись в Англию! Никогда! – повторила она с горячностью. – А Бекки… С Бекки и вовсе не хорошо получилось, да только не могла я позволить, миссис Мейси, чтоб она и дальше о Томасе-то языком трепала. Не хотела я жизни её лишать, видит Бог, не хотела! – вскричала она так отчаянно, что Энди вздрогнул, метнулся к Оливии, запросился на руки, прижавшись всем телом к её ногам. – И братцу вашему я дурного не желала! – обратилась она к Оливии. – Мне ли не знать, как тошно одной на свете оказаться, без родной души? Случайно это как-то всё вышло, одно за другое, а там уже и катится всё само собой. Не хотела я, чтоб всё так вышло, поверьте, не хотела…

Бормоча оправдания, мисс Гриммет, обхватив ладонями плечи, закачалась на стуле. Впервые на её глазах показались слёзы, но вот что было их причиной – раскаяние или осознание своей дальнейшей участи, – Оливия так и не поняла.

– Я верю вам, – сказала она, беря чумазого Энди на руки и чувствуя, как ярость её утихает, и на смену ей приходит недопустимая, немыслимая жалость к той, что пыталась спасти брата ценой жизни невинных. – Вчера, догадавшись из слов Эмили о том, что Бекки только притворяется слепой, вы всё же медлили. Вам хотелось избежать новой расправы, но страх разоблачения убедил вас действовать. И я верю, что вы хотели сберечь Филиппу жизнь. Если бы не Энди… Если бы не его пристрастие ко всему круглому и блестящему, если бы Филипп не заметил среди поддельных жестяных монеток одну настоящую, если бы он не начал искать мисс Эппл, чтобы показать ей находку…

– Эти зеркала – просто находка, – прощебетал Энди. – Никому и в голову не придёт потрошить этакую прелесть, правда, Томми?

Мисс Гриммет вдруг с такой злобой посмотрела на мальчика, что Оливия непроизвольно встала поближе к инспектору.

С подъездной дорожки донёсся шорох гравия. Хлопнула дверца автомобиля, и через несколько мгновений в холле послышались торопливые шаги. Тревишем сунул блокнот в карман пальто, наклонился к директрисе и о чём-то с ней зашептался, поглядывая на беззаботно дрыгающего ногами Энди. Мисс Гриммет, смирившаяся с поражением, вытерла краем передника мокрое от слёз лицо, тяжко вздохнула и поднялась на ноги.

В гостиной сержант появился один, без Филиппа, который был настолько слаб от переохлаждения и измучен, что задремал на заднем сиденье «Уолсли», проспав разоблачение своих похитителей.

Застыв на пороге, Добсон выглядел слегка пристыженным.

– Прошу прощения, сэр! – задыхаясь, выпалил он. – Мотор никак не хотел заводиться!

– …допросят в вашем присутствии, разумеется, мисс Эппл, благодарю… – Выпрямившись, Тревишем приказал: – Констебль Добсон, наденьте на мисс Гриммет наручники и сопроводите арестованную к автомобилю. Другой задержанный поедет со мной.

– Но, сэр… Как же…

– Привыкайте, Добсон. Уж не знаю: ваша личная инициатива тому виной, или за вами кто-то стоит, но вы не исполнили распоряжение вышестоящего, из-за чего мог погибнуть ребёнок. Сержантом вам больше не быть. И я перерою архив сверху донизу, чтобы найти номера всех необходимых для этого приказов, – пообещал ему Тревишем, направляясь к гардеробной, где томился в ожидании своей участи второй преступник.

Защёлкнулись наручники на запястьях младшей гувернантки Сент-Леонардса. Неловко держа скованные руки перед собой и ничего не видя от слёз, она покорно двигала ногами в растоптанных туфлях, не оборачиваясь и не задавая вопросов.

В холле она закрутила головой, выглядывая Томаса, но того уже увёл инспектор через чёрный ход. Всюду – на лестнице, на галерее – стояли воспитанники и воспитанницы, сохраняя страшную, неестественную тишину. Кто-то из них смотрел на гувернантку с сочувствием, кто-то с нескрываемым ужасом – но все скорбно молчали, не издавая ни звука.

Распахнулась синяя дверь, затрепетали на сквозняке метёлки сухоцветов. Присси Безивуд вдруг растолкала товарок и бросилась к мисс Гриммет, приникла к той намертво, обхватив руками и спрятав лицо у неё на груди. Когда ревущую навзрыд девочку оттащили, миссис Мейси тоже поддалась чувствам.

Скинув серую шерстяную накидку в мелкую клеточку, она набросила её на плечи той, с кем трудилась бок о бок без малого десять лет.

– На долгую-то память, видать, не получится, а всё ж таки вам потеплей там чуточку будет. И за могилками родительскими я уж присмотрю, не сомневайтесь, – прошептала кухарка старой подруге, не обращая внимания на осуждающие взгляды остальных, ведь милосердие порой так же слепо, как и любовь, и алчность, и прочие людские страсти.

Глава последняя, в которой Оливия Адамсон исполняет данный ею обет, вследствие чего совершает головокружительную карьеру, в стенах Сент-Леонардса всё никак не иссякает череда чистосердечных признаний, а два десятка солнечных лучей повинны в том, что в жизни старшего инспектора Тревишема начинается новый увлекательный поворот

– Вам-то это зачем? – брюзгливо осведомился сэр Джеймс Фитцгеверетт, разглядывая собственные ногти, розовые и блестящие после ежеутренней полировки.

Уставившись на его шейный платок, чтобы не смотреть насупленному лорду в глаза, Оливия с достоинством ответила:

– Я верю в методы мисс Эппл, сэр. И помимо того, я сочла это выгодным размещением капитала, ведь недвижимость с каждым годом лишь дорожает. Так когда мы сможем подписать необходимые бумаги? Ни к чему тянуть время, вы согласны? Если не ошибаюсь, мы оба заинтересованы в скорейшем заключении сделки.

– Оставьте контакты вашего поверенного моему секретарю, – холодно распорядился сэр Джеймс. – Надеюсь, вы всё хорошенько взвесили, мисс Адамсон. В противном случае я затребую с вас неустойку, пятикратно превышающую сумму залога. Или даже десятикратно, – с нескрываемым злорадством добавил он.

– Я не передумаю, сэр, – в тон ему ответила Оливия, поднимаясь.

В закутке у дверей приёмной она оставила секретарю визитку с адресом и телефоном «Латвиджа и Доджсона», поверенных близнецов, и с лёгким сердцем вышла наружу, наслаждаясь чувством верно принятого решения.

***

Бессонная ночь не прошла даром, и Оливия задремала в подземке, проехав нужную остановку. Ей снились кошки – рыжие, полосатые, серебристые – целая стайка горделивых красавиц в нарядных платьях, грациозно танцующих на задних лапках, и глаза у каждой вспыхивали изумрудными огоньками, и топорщились усы в позолоте, и с роскошных шляп свисали глянцевитые вороньи перья.

Всё ещё чувствуя музыку из сна, Оливия пересела в автобус, а когда вошла в холл Сент-Леонардса, то на мгновение замерла: ей померещилось, что та же мелодия, что звучала в её голове, доносится из бальной залы. Оттуда же слышались детские восторженные крики, смех Филиппа, топот множества ног и громоподобный голос мисс Данбар, призывавший всех к соблюдению порядка. Где-то, должно быть, в кухне, хлопнула дверь, и в холл проникли ароматы подгоревшего сахара и корицы.

Оливия принюхалась и не смогла сдержать счастливой улыбки. Стоя посреди холла, запрокинув голову вверх, к галерее со стеклянной крышей в леденцах витражей, она раскинула руки и закружилась под музыку, тихонько подпевая звучащей в голове мелодии. Хрустальные висюльки на люстре затинькали в такт, шляпка свалилась ей под ноги – но она всё кружилась, не в силах остановиться, и танец её был сродни победным пляскам туземцев, расправившихся с захватчиками, разве что чуть пристойнее.

Избежав крушения, Сент-Леонардс продолжал своё плаванье по бурным житейским водам, и ей оставалось только сообщить эту новость бесстрашному капитану в лице мисс Эппл.

Однако реакция директрисы удивила её.

– Зачем вам это нужно, мисс Адамсон? – не выказав ни радости, ни воодушевления, спросила мисс Эппл, глядя на неё поверх очков. – Вы понимаете, что такие решения не принимают под влиянием эмоций? Вы сильно переживали за похищенного мистера Адамсона, я понимаю, вдобавок все эти события, весь этот кошмар с Энни, с Томасом, с мисс Гриммет… Тут у любого нервы не выдержат, а вы так молоды. И впечатлительны к тому же, – с ноткой осуждения заметила она. – Как это ни печально, мисс Адамсон, но я вынуждена отклонить ваше предложение. Сделаем вид, что вы ничего мне не говорили, а я ничего не слышала. Не хочу, чтобы вы потом всю жизнь сокрушались о сделанном.

– Боюсь, мисс Эппл, не выйдет, – мягко возразила Оливия. – Я уже внесла залог и сокрушаться не собираюсь. Я просила вернуть мне Филиппа живым и невредимым – и меня услышали. Настало время и мне выполнить свою часть сделки.

– Сделки? У вас весьма своеобразные отношения со Всевышним, мисс Адамсон. Хотя… Я понимаю, о чём вы. – Мисс Эппл сняла очки и подышала на стёкла. После недолгих раздумий она призналась: – Я тоже когда-то дала обет. Я тогда была молода, немногим старше вас, и прошли годы, прежде чем я поняла главное. Он не даёт нам что-то взамен обещаний, пусть и данных из лучших побуждений. Он просто открывает нам новые двери, если мы сами готовы становиться для них ключом. Мы Его творения, и мы же Его орудия. Обеты, которые мы даём, нужны нам, не Ему, понимаете?

– А как же мисс Гриммет, отнявшая жизнь у Энни, у мистера Пламмера… Она чьё орудие, мисс Эппл? И как Господь такое допустил?

– Давайте это вы обсудите с викарием, мисс Адамсон. Признаться, сегодня я не готова вести богословские беседы.

– Кстати, о признаниях. Мисс Эппл, это я испортила обед для комитета. Мне… мне пришлось это сделать, хотя выбор, конечно, оставался за мной. Сначала я добавила во все блюда инжирный сироп, а потом соль. Много соли. Поверьте, я очень сожалею об этом, но тогда я не могла поступить иначе.

Оливия была готова к вспышке гнева, к суровой отповеди, даже к тому, что мисс Эппл выгонит её из кабинета, но директриса лишь понимающе улыбнулась.

– Не терзайтесь так, мисс Адамсон, не надо, – посоветовала она на удивление ласково, точно Оливия была одной из её младших воспитанниц. – Вы ещё очень молоды, и вам только предстоит узнать, что мы не всегда можем совладать с обстоятельствами. Порой они оказываются сильнее нас, и тогда приходится выбирать меньшее из зол. Нести эту ношу тяжело, но невозможно прожить жизнь, не сталкиваясь с испытаниями и не делая ошибок. Никому это не под силу, и никто из нас не избежит раскаяния, когда настанет его последний час. Остаётся лишь уповать, что к нам проявят то же милосердие, что проявляли мы к тем, кто в нём нуждался. Сент-Леонардс примет ваш дар, мисс Адамсон. – Мисс Эппл надела очки и сменила утешительный тон на деловой: – Но у меня будет одно условие.

– У меня тоже, – быстро сказала Оливия. – Даже два.

– Вот как? – директриса насмешливо приподняла одну бровь, но тут же пожала плечами: – Что ж, как главный попечитель вы в своём праве. А сейчас передайте мне, пожалуйста, бортовой журнал. Начинается новая эра в истории Сент-Леонардса, но и о работе забывать не годится. Так что у вас за условия, мисс Адамсон? Надеюсь, они не будут противоречить уставу?

***

Да, мисс Эппл была абсолютно права, в истории Сент-Леонардса начиналась новая эра, однако для её наступления требовалось ещё кое с чем разобраться. Покинув кабинет директрисы, Оливия отправилась прямиком в лазарет, к доктору Гиллеспи, где молча передала ему скрученную трубкой тетрадь в коленкоровой обложке.

Бекки, укрытая одеялом, спала, поэтому говорили они с доктором шёпотом:

– Вы сейчас же пойдёте и расскажете обо всём мисс Эппл. Ну же, идите. Я побуду с Бекки вместо вас.

– Как… Где вы её нашли? – Фрэнсис Гиллеспи смотрел на Оливию исподлобья, но без угрозы, и она впервые увидела его растерянным.

– В комнате Энни, в одном из её тайников, где же ещё. Идите, доктор Гиллеспи, идите, не надо передо мной объясняться. Ваш поступок отвратителен, – не сдержалась Оливия. – И я уверена, что даже мисс Эппл не найдёт ему оправдания.

Так оно и вышло. Выслушав сбивчивые пояснения доктора, директриса брезгливо вернула ему тетрадь, и губы её сжались, а глаза заблестели от гнева.

– Значит, сыпь и пятна у старших девочек не из-за нового мыла, как вы уверяли, доктор Гиллеспи. Сколько вы им платили, позвольте узнать? Во сколько вы оценили услуги своих подопытных лягушек? Отвечайте, пожалуйста!

– Я… я так сожалею, мисс Эппл, мне так…

– Сколько, доктор Гиллеспи?!

– Восемь шиллингов в неделю, – признался он.

– Как вы могли, доктор Гиллеспи, как?! И как я могла этого не заметить?.. – Директриса печально покачала головой, сетуя на собственную слепоту.

– Да, вероятно, я ошибся в выборе методов, но знали бы вы, до чего же нелегко собрать контрольную группу, сколько бюрократических сложностей это влечёт, если следовать официальным путём! Да, я ошибся, мисс Эппл! Но поймите, я их ни к чему не принуждал! Всего лишь предложил испробовать новое косметическое средство, только и всего! Девочки сами согласились, им было любопытно, а Дебора так сильно хотела избавиться от веснушек, что готова была и без всякой платы участвовать в испытаниях. Поймите, я действовал из лучших…

– Вон, доктор Гиллеспи. Вон, сейчас же. Соберите вещи и немедленно покиньте Сент-Леонардс. Вам не место возле детей. И имейте в виду: я со своей стороны сделаю всё от меня зависящее, чтобы вы потеряли лицензию.

Мисс Эппл вновь взялась за бортовой журнал, но руки её дрожали от гнева – карандаш выскользнул из пальцев, прокатился по столешнице и упал в дюйме от начищенных ботинок доктора. Когда тот вышел, она сразу схватилась за телефонную трубку, но позвонить не успела – в кабинет вошёл мистер Бодкин, и вид у него был до того виноватый, что у директрисы заныло под ложечкой в ожидании новых дурных вестей.

– В чём дело на этот раз, мистер Бодкин? – резковато спросила она. – И покороче, если можно. Требуется срочно вызвать для Бекки медсестру из госпиталя, а ещё заказать провизию на следующую неделю, а ещё должен вернуться инспектор, чтобы забрать наши готовые заказы для дальнейшего расследования… И кто знает, когда нам их вернут, и когда мы получим за них оплату. А платить по счетам надо уже сейчас, да! Так что у вас?

– Но… Я думал, что раз всё закончилось, то Сент-Леонардс закроют, – мистер Бодкин наклонился за карандашом и почтительно передал его директрисе.

– И ещё похороны Энни… – невпопад заметила мисс Эппл. – И поиски двух наставниц… Нет, нас не закрывают, мистер Бодкин. У нас новый попечитель, и под его патронажем мы продолжим нашу работу с прежним усердием. Это ли не чудо, верно? Ну, просто дар небес.

– И что, нас никому не передают?

– Нет, мистер Бодкин. Ни Сёстры Благодати, ни Общество Патриджа больше нам не угрожают, и я остаюсь в прежней должности и с прежними обязанностями и полномочиями. Вы, должно быть, расстроены, да? Ну ничего, обсудите свои печали с сэром Джеймсом.

Листая бортовой журнал, директриса не скрывала сарказма, наконец-то позволяя себе высказать всё, что накипело. Бледность на её лице сменилась румянцем досады.

– Вы правы, мисс Эппл. Сэр Джеймс связывался со мной, и не раз… Признаюсь, я действовал не вполне обдуманно, но на тот момент… – мистер Бодкин с трудом подбирал слова.

– Так вы об этом пришли мне рассказать? Можете не утруждаться. Я очень давно знакома с сэром Джеймсом, много больше, чем вы думаете, мистер Бодкин, и знаю его методы.

Тот сразу вспомнил фотографии тридцатилетней давности, найденные им в секретном ящичке бюро – юная мисс Эппл и молодой сэр Джеймс, оба на великолепных чистокровках гнедой масти, улыбающиеся, беззаботные.

– Это я дал Энни то письмо, мисс Эппл. Я прокрался к вам в кабинет, вытащил его из тайного ящика бюро и подкинул ей.

Директриса вдруг схватила одну из картонных папок, зажмурилась и принялась обмахиваться ею. Утро всё длилось и длилось, а потрясения и сюрпризы всё никак не заканчивались, и ей впервые за долгие годы захотелось сказаться больной и улечься в постель, пить горькие микстуры и тёплый бульон и бездумно наблюдать, как парусами надуваются занавески на окнах, и белоснежные бригантины безмятежно плывут по лазури, дрейфуя среди облачных льдин.

Когда минута слабости миновала, она открыла глаза – мистер Бодкин смотрел на неё больным, измученным взглядом, полным раскаяния, и мисс Эппл, хоть и с трудом, но во имя Сент-Леонардса заставила себя перешагнуть через сказанное.

– Ох, мистер Бодкин… Ну как же так?.. Зачем вы это сделали?!

– Я хотел, чтобы она проголосовала против вас. Я не думал, что всё так выйдет. Не думал, что несчастное дитя из-за этого убьют. Если б вы знали, мисс Эппл, как я сожалею…

Скрипнула дверца шкафа. Табита, потягиваясь, вышла наружу и, повинуясь безошибочному кошачьему инстинкту, мигом определила самое нагретое солнцем местечко на ковре и улеглась, недовольно принюхиваясь к запахам стружки и клея, сопровождавшим старшего воспитателя.

Тот встал, церемонно кивнул и повернулся, прищёлкнув каблуками. Вид у него стал торжественный и печальный, с таким лицом, должно быть, моряки в последний раз сходят по трапу на берег, готовясь к сухопутной жизни.

Оцепенение покинуло мисс Эппл, и она вновь схватилась за бортовой журнал.

– Куда это вы направились, мистер Бодкин? Вам что, всё-таки предложили где-то директорскую должность?

– Нет, вовсе нет, просто вряд ли после такого мне следует…

– От угрызений совести меня избавьте, мистер Бодкин. Разберитесь с этим как-нибудь сами, – распорядилась директриса и, смягчив резкость тона, призналась: – Не время покидать судно, когда штормит. Я в одиночку наш корабль до порта не доведу. И вообще, я тут поразмыслила и решила, что мальчишкам всё же требуется крепкая рука, а вы, надо признать, неплохо с ними справляетесь. Хотя, конечно, некоторые ваши вздорные идеи…

…Этих двоих связывала теперь общая цель, однако никак не общность методов её достижения, что ожидаемо вызвало новые препирательства и разногласия.

Перепалку мисс Эппл со старшим воспитателем прервал визит мисс Лавендер. Она появилась на пороге кабинета с таким решительным видом, что мистер Бодкин поспешил удалиться.

– Я на это согласия не дам, слышите?! – энергично заявила ему в спину мисс Эппл, ставя точку в разгоревшемся споре. – Дети должны спать под крышей, а эти ваши кемпинги, или как вы их там называете, сплошное варварство. Готовить еду на костре, спать в палатках… Может, ещё научить их стрелять из лука и ловить на ужин белок? Строить хижины из веток, карабкаться по деревьям, бить в тамтамы?

Мистер Бодкин вышел, пряча улыбку, а мисс Эппл перевела дух и напустилась уже на мисс Лавендер:

– У вас что, опять кто-то захворал? – поинтересовалась она так саркастично, как только могла. – Что с вашей тётушкой на этот раз? Ящур, куриная слепота, родильная горячка?

– У меня нет тётушки, мисс Эппл. Ни единой. Я пришла сказать, что была нечестна с вами. На самом деле я замужем, и муж мой серьёзно болен. Я обманула вас, мисс Эппл, но иначе вы не взяли бы меня в Сент-Леонардс, а мне так сильно нужна была эта работа… Разумеется, это не оправдание.

– Да уж, разумеется, – подтвердила директриса, устало вздохнув.

Пока она слушала историю Эвелин Лавендер, время от времени восклицая «О чём вы думали вообще?» и «Где была ваша мать? Как она такое допустила?», Оливию у кушетки спящей Бекки сменила заплаканная миссис Мейси, а доктор Гиллеспи, ни с кем не попрощавшись, покинул Сент-Леонардс, унося в потёртом саквояже злополучную тетрадь и немногочисленные пожитки, а в сердце горечь очередной неудачи.

Ему вдруг стал ненавистен Лондон и всё, из чего состояла его жизнь в этом городе. Вечная мышиная возня, вечная гонка – соперничество в университете, конкуренция в госпитале, льстивые улыбки вместо правдивых слов. Дешёвые меблирашки без намёка на домашний уют, скверная пища, вездесущий запах тушёной капусты. Барахтанье среди изнурительных дежурств и не менее изнурительных мечтаний вырваться из этого чёртова водяного колеса, в котором он вертелся мокрой обезумевшей крысой.

Расталкивая прохожих, не различая их проклятий в уличном гвалте, Фрэнсис Гиллеспи, подняв воротник пальто, мчался по людной Кловберри-роуд, убегая от самого себя и не догадываясь ещё, что бегство это обречено на поражение. Путь его лежал на вокзал Кингс-Кросс, и в этот же день поезд унёс его на северо-восток, в шотландские предгорья, где воздух свеж и целителен, а прерывистая гряда поросших соснами вершин баюкает сердце, будто ласковый оклик матери.

***

Ввиду всех событий, постигших Сент-Леонардс этим утром, воспитанникам позволили пропустить школу и отменили для них все занятия, и те, вдохновлённые таким неожиданным подарком судьбы, затеяли игры на лужайке перед домом. Через раскрытые окна в бальную залу, где проходила репетиция спектакля, проникали их выкрики и шумные споры, но юные артисты в большинстве своём стойко противостояли соблазну. Одна лишь Эмили всё время отвлекалась и, встав у окна, с завистью глядела на подружек, играющих в падающий мост.

Филиппа Оливия нашла в углу, где он, сидя на низкой скамеечке, терпеливо повторял с Джимми Томкинсом слова его роли. Благоухающий мылом и карболкой, брат выглядел усталым, осунувшимся, но ничуть не сломленным, и глаза его возмущённо сверкали, когда Джимми раз за разом делал ошибку в одном и том же месте. Наконец, он отпустил мальчика, взяв с него обещание прилежнее выучить роль, и Оливия тут же уселась рядом, касаясь Филиппа плечом и с облегчением чувствуя, как мир вокруг вновь обретает устойчивость и цельность. Она протянула брату булавку, которую забрала у леди Аннабель Сью Таунсенд-Ричмонд, и он бережно взял её, скрыв в ладони от посторонних глаз.

В зеркальном простенке с отпечатками детских ладошек близнецы отражались целиком. Оба с одинаково непроницаемым видом смотрели друг на друга, а потом, не сговариваясь, одновременно произнесли:

– У меня есть для тебя сногсшибательная новость, Филипп!

– Мне надо кое-что тебе сказать, Олив, но тебе это вряд ли…

Лица близнецов в зеркальной рамке исказила одинаковая усмешка.

– Ты первый.

– Нет, ты.

Понизив голос до шёпота, Оливия призналась:

– У меня больше нет дедушкиного изумруда[20], Филипп. Этот камень, учитывая его историю, должен был послужить благой цели. Зато теперь я не приютский секретарь, а солидная дама-патронесса, – и она высокомерно вскинула подбородок и надула щёки. – Неплохая карьера за три дня, как думаешь?

– Значит, ты не будешь моим спонсором, – вздохнул Филипп. – Я решил снова попробовать, Олив, – пояснил он, видя недоумение сестры. – Знаешь, сидя в подвале, я многое обдумал. Время там тянулось бесконечно: я то засыпал, то просыпался, то стучал в потолок, а после падал на соломенный тюфяк…И в какой-то момент пришло осознание, что я могу никогда не выйти наружу. Не увидеть больше тебя, Грейс, тётушку Розмари, малышку Полли, дядю Себастьяна.

– Ох, прекрати! – Оливию передёрнуло.

– Прости. – Филипп сжал её ладонь и продолжил: – И тогда я пообещал себе, что если останусь живым, то больше не стану жить без цели. Не стану тратить драгоценные дни зря, понимаешь? Не стану откладывать жизнь на потом, как делал это раньше. И… В общем, я решил, что продолжу писать и ставить пьесы, так-то вот. Ты, верно, скажешь, что это пустое, никчёмное занятие, что, получив ещё один шанс, жизнью можно распорядиться намного лучше, правильнее. Например, стать доктором, или, не знаю… Возводить дома, в которых будут жить люди, печь хлеб, рождать детей. В общем, делать что-то для всеобщего блага, а не претворять в жизнь выдумки, которые испаряются, как только опустится занавес. Что скажешь, Олив? – спросил он, хмурясь. – По-твоему, я сошёл с ума? Ведь я уже пробовал, и меня постигла неудача. Глупо, наверное, после такого оглушительного…

– И вовсе не глупо. Начать всё заново – для этого требуется изрядное мужество, и у тебя оно есть, не сомневайся. И не было никакого провала, пьеса имела успех. А что до всеобщего блага и выдумок… Всеобщее благо, как говорит мисс Эппл, недостижимо, и я, пожалуй, с ней соглашусь. А выдумки порой способны дать нам передышку. Наполнить нас чем-то новым или же дать разуму и сердцу покой. Мир нуждается не только в хлебе и тёплых жилищах; нашим глазам и душам нужны красивые вещи. И вдохновляющие выдумки тоже, ведь реальность бывает сурова.

– Ты говоришь точь-в-точь, как мисс Эппл, – чуть насмешливо заметил Филипп.

– Ну, мне немножко хотелось бы быть на неё похожей. Наверное. Когда-нибудь потом, когда я наберусь жизненного опыта и обзаведусь седым пучком. Тогда я буду высоко-высоко задирать одну бровь и строго так на всех поглядывать, – она попыталась изобразить умудрённую годами пожилую леди, но не выдержала и рассмеялась.

Близнецы хохотали: Оливия ребячливо, звонко, простуженный Филипп хрипловато вторил ей, и оба разошлись ещё больше, когда к ним присоединился Энди Купер, верный своей манере незаметно подкрадываться из-за спины. Непривычные для себя звуки он повторял старательно, с завидным усердием, будто трудился над важным заданием, и его отмытая дочиста мордашка представляла комичное зрелище. Это был ещё не смех, но нечто очень похожее на него и внушающее надежду, что когда-нибудь Энди сумеет разрушить заклятье, сковавшее его рассудок.

– Кстати, маленький совет, – отсмеявшись, сказала Оливия. – На твоём месте я бы отдала роль Чудовища Присси, а Чародея – Бекки Дарлоу, как только она окрепнет. А из Эмили выйдет прекрасная белокурая дева в беде.

– Ты думаешь, Бекки справится? – с сомнением протянул Филипп.

– Поверь, этот ребёнок тебя удивит, – пообещала Оливия и, услышав деликатное покашливание, обернулась.

Опираясь на трость, позади близнецов стояла мисс Эппл.

– Привезли новую пишущую машинку, мисс Адамсон. Она уже в моём кабинете, на прежнем месте.

– О… В самом деле? – только и смогла произнести Оливия.

– Ну, я так и знала, что вы обрадуетесь, – сухо сообщила директриса, стараясь не рассмеяться. – Вынуждена напомнить, мисс Адамсон, что в данный момент вы всё ещё секретарь и всё ещё получаете жалованье. Нужно напечатать уйму писем, а также описи изъятия вещественных доказательств для вашего друга из полиции, а ещё составить реестры и подать в газету объявление. Жду вас у меня в кабинете через десять минут, и постарайтесь не задерживаться.

Она ушла, постукивая тростью, а за окнами приюта проплыл ярко-синий воздушный змей, детище мистера Бодкина и его подмастерьев. Он парил на уровне второго этажа и в медленном танце поднимался ввысь к облакам, бегущим над задравшими головы воспитанниками Сент-Леонардса, над Ист-Эндом, над Лондоном, над всем миром, в котором находится место и печалям, и радостям, и потерям, и обретению счастья.

Прибывший с официальным визитом старший инспектор Тревишем, придерживая шляпу, долго следил за его полётом, а после, войдя в холл и увидев на лестнице мисс Данбар в нарядном выходном платье с тугим пояском, в смущении застыл на пороге.

В сонме танцующих пылинок, вся осиянная светом, к нему спускалась ожившая Фьяметта, и старший инспектор замер, словно зачарованный Мерлин, не замечая, как из раскрытого портфеля осенними листьями сыпятся бланки допросов.

«Ну, час от часу не легче. Значит, к сентябрю нам понадобится ещё одна гувернантка. И на сей раз никаких исключений!» – твёрдо решила мисс Эппл, наблюдавшая эту картину с галереи над холлом. «Или к августу? И ещё надо выбрать подарочный сервиз… Незабудки? Примулы? Или мелкие розовые бутоны?..» – размышляла она, неслышно ступая по мягкому ворсу ковровой дорожки и опираясь на балюстраду, будто на тёплую ладонь старого приятеля.

Витражный потолок над галереей множил леденцовые солнечные блики, освещая ей путь, но мисс Эппл знала, что впереди Сент-Леонардс ожидают и ненастные дни. Однако будущее её не пугало. Прожитые годы заставили её по достоинству оценить нехитрую истину: нет резонов сожалеть о прошлом, оно не вернётся, и бессмысленно страшиться грядущего.

Здесь, сейчас мы надеемся и верим, сражаемся и побеждаем, и вновь и вновь убеждаемся в собственной стойкости и могуществе охраняющих нас сил. Все мы воины света, всякий на своём поприще, и, пока мы дышим, стежок каждого дня слагает узор наших жизней, и полотно это бесконечно, пока земной шар делает круг за кругом, пока восходит солнце и пока бьются наши сердца.

Эпилог

Двадцатого марта 1936 года, туманным пасмурным утром, в бортовом журнале Сент-Леонардса появилась запись о погребении Энни Мэддокс, и в этот же день Оливия Адамсон получила официальные документы, подтверждающие её право собственности на здание приюта со всеми прилегающими территориями, включая старый сад и маленький причал на реке Ли.

Условие, выдвинутое мисс Эппл, было соблюдено. В дальнейшем каждый год Оливия получала причитающуюся ей ренту, а со временем особняк и всё, что к нему прилагалось, должны были перейти во владение директрисы, а после завещаны избранному ею преемнику или преемнице.

Условия Оливии тоже были приняты, хотя и не без оговорок. Тем не менее мисс Эвелин Лавендер, невзирая на седьмой пункт устава, сохранила прежнее место наставницы и даже получила прибавку к жалованью, а когда Дерек Лавендер, её супруг, воспользовался протекцией инспектора Тревишема и обратился за помощью к доктору, специализировавшемуся на случаях военной контузии, и пошёл на поправку, то его приняли в приют на должность садовника. Чета Лавендер провела с мисс Эппл и её воспитанниками восемь счастливых лет, омрачённых лишь разразившейся в сороковые войной, но впоследствии им всё же пришлось покинуть Лондон и переехать в Кент, где они поселились в живописном доме, доставшемся Эвелин в наследство. Однако и они сами, и двое родившихся у них горластых мальчишек всегда были желанными гостями в Сент-Леонардсе.

Старший инспектор Тревишем, упрочив своё положение в Скотланд-Ярде блестящим раскрытием дела о международной контрабанде, не преминул написать докладную в семи экземплярах со всеми необходимыми резолюциями и синими печатями об отстранении от должности сержанта Добсона и переквалификации того в констебли. Симпатий среди нижнего эшелона ему это не добавило, но построение карьеры – дело такое, бывают и потери. А бывают и находки, и погожим мартовским вечером, подходя к зданию Альберт-холла под руку с разрумянившейся от волнения мисс Данбар, надевшей по такому случаю свою лучшую шляпку, Гектор Тревишем благодарил судьбу за причудливый лабиринт событий, обернувшийся для него бесценным подарком.

Цепочку, по которой золотые со́лиды римского периода переправляли на континент, удалось отследить полностью. Все пособники Томаса и Элизабет Гриммет, участвовавшие в этой афере, оказались замешаны и в других контрабандных делах, так что у старшего инспектора выдалась беспокойная весна и крайне напряжённое лето.

Некогда было скучать и мисс Эппл. Случившееся в стенах Сент-Леонардса быстро стало достоянием гласности, а шумиха, силами газетчиков поднявшаяся по поводу найденного на Джудит-лейн клада, способствовала небывалому спросу на домики с кукольными королевами по обе стороны пролива.

Будучи весьма практичной особой, мисс Эппл не упустила случая этим воспользоваться. И швейный, и реквизитный цех, так же, как и столярная мастерская мистера Бодкина, пополнились наёмными умельцами. Что ни день, работа кипела – разрисовывались кукольные личики, шились бархатные и парчовые одеяния, покрывались затейливой вышивкой драпировки. Ярды золочёной проволоки и тесьмы, сотни катушек шёлковых ниток, фарфоровые головки в ящиках, набитых ватой – фурнитура и прочие принадлежности прибывали в Сент-Леонардс каждые две недели, и с той же периодичностью отправлялись к новым берегам рыжеволосые Елизаветы и надменные Анны, Екатерины Арагонские и монументальные Виктории. В каждом королевском жилище на стене красовалось зеркальце в ажурной золотой рамке, и вскоре эта деталь превратилась в известный фирменный знак.

Дела пошли настолько хорошо, что через несколько лет мисс Эппл осуществила давнее намерение и кардинально перестроила западное крыло особняка, после чего Сент-Леонардс принял на борт ещё сорок четыре воспитанника. Численность персонала тоже увеличили, и миссис Мейси, наконец, обзавелась помощницей, а впоследствии и душевной подругой, с которой так славно почаёвничать и перемыть косточки остальным, когда все дела переделаны и в духовке подрумяниваются коричные слойки.

Жизнь мистера Бодкина тоже заиграла новыми красками. Взяв на себя командование западным крылом, он удовлетворил свои амбиции, и это пошло ему на пользу. Стычки с мисс Эппл, само собой, не прекратились, но теперь этих двоих всё же можно было назвать соратниками, а не соперниками, отчего Сент-Леонардс только выиграл. Кроме того, их объединяло ещё и совместное противостояние любым инициативам, исходящим от нового попечителя. Согласно уставу, этот статус предоставлял Оливии право выдвигать на общий совет идеи о нововведениях и модернизации, и вот им-то эти двое сопротивлялись так слаженно и яростно, что это превращало их в невероятно сплочённых союзников. Отчасти с этой целью Оливия и ввязывалась в эти бесполезные прения, но всякий раз ей приходилось незаметно щипать себя под столом, чтобы не рассмеяться и не выслушивать потом гневные отповеди.

Что касается доктора Гиллеспи, то его жизнь сложилась совсем не так блестяще, как он того ожидал. Никаких значимых открытий в медицине ему совершить не удалось. Ничем не подтверждённая вера в собственную гениальность сослужила ему недобрую службу, отталкивая даже тех, кто был к нему расположен. Мыкаясь то там, то здесь, он всё же скопил небольшую сумму и уехал сначала во Францию, а после, как намеревался, в Бухарест. Чем уж он там занимался, бог весть, но на родину, в Шотландию, доктор вернулся постаревшим и измученным, а также пристрастившимся к дешёвому бренди и крепкой сливовой настойке. От окончательного падения в пропасть его уберегла сломанная нога некой немолодой и не слишком привлекательной мисс, которой он, следуя данной когда-то клятве, оказал первую помощь. Через полгода после того как судьбоносная нога вернулась к исполнению своих обязанностей, Фрэнсис Гиллеспи принёс ещё одну клятву, тоже при свидетелях, но на сей раз в церкви.

Как ни странно, этот брак оказался в меру счастливым. Новоиспечённая миссис Гиллеспи, дочь сельского врача и сестра городского, женщина волевая, но не нашедшая до сих пор достойной точки приложения своих сил, взялась за дело с умом, и уже через год доктор Фрэнсис Гиллеспи возобновил практику и превратился в убеждённого трезвенника. К супруге он относился с уважением и жизнью своей, в общем-то, был доволен, хотя прежняя вера в собственное могущество покинула его навсегда.

Случившееся с Бекки тоже стало наглядным примером того, как порой велика расплата за ложь. Если поначалу самые впечатлительные дети и посчитали случившееся местью разгневанных духов, то уже к лету не осталось ни одного воспитанника, жалевшего о том, что ночные камлания прекратились. Бекки всё равно считали ловкачкой – шутка ли, всю жизнь морочить взрослых, притворяясь слепой, – а вот Присси Безивуд на время подвергли остракизму. Её непреходящая уверенность в собственном уме и находчивости ещё могли бы снискать уважение, но неизбывная насмешливость и желание властвовать над умами и душами отторгли от неё даже верных сторонников. Присси вступала на долгий и сложный путь взросления, и мисс Эппл ещё не раз предстояло лежать с холодной салфеткой на лбу от её выходок. Впрочем, жизнь оказалась к девочке благосклонна. Спустя полтора десятка лет Забияка Присси превратилась в очаровательную Присциллу Безивуд-Комински, обожаемую супругу польского скульптора и весьма успешную владелицу небольшой галереи в Сохо. Никуда не исчезнувшие острый язычок и пристрастие к эпатажным затеям могли бы ей навредить, но в богемном обществе свои правила, и Присси снискала славу обворожительной нахалки с добрым сердцем и превосходным художественным чутьём.

Судьба Энди Купера тоже сложилась вполне благополучно. Взрослея, ему пришлось многому учиться, и путь этот был весьма не прост. Некоторые стороны жизни так и остались ему недоступны, однако Господь, как в очередной раз убедилась мисс Эппл, всегда готов раскрыть ищущему новые двери. У Энди обнаружился настоящий дар к музыке, правда, лишь к ударным инструментам, где его врождённое чувство ритма позволяло ему проявить себя наилучшим образом. Когда это выяснилось, в стенах приюта поселились литавры, барабаны и особый предмет неугасимой ненависти миссис Мейси, страдающей мигренью – ирландский бодхран с колокольчиками. В дальнейшем Энди стал основателем сент-леонардского оркестра, который пользовался в Бромли немалой популярностью, и без которого не обходилась ни одна свадьба и ни одни похороны. Его статная фигура с преувеличенно радостным или печальным выражением лица (в зависимости от характера мероприятия), стала привычной на улочках Восточного Лондона, он обрёл друзей и достойное место в жизни, но избавиться от тяги к блестящим круглым вещицам так и не сумел, отчего получил прозвище Энди-Сорока, а музыкальный коллектив под его началом прозвали «Сорочьим оркестром».

Мисс Эппл прожила долгую, наполненную трудами жизнь, оставаясь бессменным капитаном Сент-Леонардса и исполняя свой обет, данный так давно, что и слова его уже стёрлись из памяти. Во многом она оказалась права. Никто не имеет права решать, какое будущее кому уготовано. Среди её воспитанников нашлось место и врачам, и адвокатам, и политическим деятелям, в том числе двум представителям палаты общин, о чём мисс Эппл любила частенько напоминать мистеру Бодкину. Со временем в её приёмной даже пришлось поставить особый шкаф, предназначенный для альбомов с фотографиями выпускников Сент-Леонардса и их писем, присылаемых изо всех уголков Англии и континента.

Что же до близнецов, то Оливия ни дня не пожалела о своём решении расстаться с изумрудом. И ей, и Филиппу предстояло множество новых встреч и дорог, радостей и испытаний, но одна мысль, что где-то есть дверь, всегда готовая открыться для них, наполняла обоих чувством тепла и безопасности.

Годы шли, двадцатый век набирал обороты, гремя потрясениями, удивляя новшествами, а Сент-Леонардс продолжал своё плавание то в весенней дымке, то среди снежных волн. И горел фонарь, не подпуская к порогу тьму, и плавились витражи галереи в лучах заходящего солнца, и разросшийся сад шумел кронами и нянчил птичьи гнёзда, и новые поколения воспитанников запускали воздушного змея, чуть обтрепавшегося по краям, но всё ещё целого, всё ещё способного расправить крылья и взмыть к небесам.

Примечания

1

Так называли раскаявшихся падших женщин и незамужних матерей из приютов Магдалины.

2

Мисс Эппл близко к сердцу восприняла высказывание шотландского писателя и реформатора Сэмюэла Смайлса: «Бережливость может считаться дочерью благоразумия, сестрою умеренности и матерью свободы».

3

Лакомство в виде апельсина с порционными дольками из шоколада с цитрусовым вкусом.

4

Вид феномена дежавю, при котором человеку кажется, что он уже слышал какую-то мелодию или фразу.

5

Об этих событиях рассказывается в третьей книге серии «Мюзик-холл на Гроув-Лейн».

6

В фортепианной технике отрывистая игра с извлечением звуков резко и сильно.

7

Музыкальный термин, означающий плавное скольжение от одного звука к другому.

8

Fasciculation (от лат. fasciculus – маленький пучок) – мышечное подергивание, спонтанное и непроизвольное.

9

Фридрих Фребель – немецкий педагог, считал целью воспитания развитие природных особенностей ребёнка. Джеймс Сёлли – английский философ, создатель одного из первых учебников по детской психологии.

10

Луис Уильям Уэйн – английский художник, известный иллюстрациями кошек и котят, которого Герберт Уэллс называл «создателем кошачьего мира».

11

Мисс Эппл имеет в виду битву при Пелузии, которая произошла в 525 году до н. э. между персами и египтянами. Последние тогда потерпели поражение, потому что войско персов использовало как щиты с изображениями кошек, так и реальных животных, в которых египтяне видели олицетворение богини Бастет, а потому не могли в них стрелять.

12

Имеется в виду цитата из книги Изабеллы Битон, известной кулинарки и писательницы викторианской эпохи.

13

Имеется в виду немецкая пишущая машинка Triumph Durabel.

14

Ферула (от лат. ferula – розга, хлыст) – инструмент для наказания провинившихся учеников, используемый в античности и средневековье.

15

Из Книги пророка Исайи, гл. 55, стих 13.

16

Дж. Китс. В прекрасном радость вечная живет. Пер. И. Палий.

17

Посмертное окоченение.

18

Сленговое выражение кокни, обозначающее «чай». Основано на рифме: RosyLea = Cup Of Tea.

19

Деревня во Франции, в департаменте Сомма, находившаяся на линии атаки во время Первой мировой.

20

История обретения Оливией изумруда описывается в первой книге серии «Драма в Гриффин-холле, или Отравленный уикенд».

Content

Шарлотта Брандиш
Коллекция Энни Мэддокс

Глава первая, в которой Филипп Адамсон следует за белым кроликом и теряет свою лучшую шляпу

Глава вторая, в которой кухарка миссис Мейси задаёт неудобные вопросы, мисс Данбар, откликнувшись на зов весны, мечтает о сервизе на двенадцать персон, а мистер Бодкин демонстрирует находчивость и трезвый расчёт

Глава третья, в которой мисс Гертруда Эппл одновременно являет собой наглядный образчик поразительного трудолюбия, выступает третейским судьёй, напоминает о верности долгу, а также сталкивается с новыми затруднениями, не успев разобраться со старыми

Глава четвёртая, в которой Оливия Адамсон и мисс Эппл получают письма, мистер Бодкин выволочку, Энни Мэддокс новые украшения и заклятого врага, а Сент-Леонардс прощается с Мэттью Перкинсом

Глава пятая, в которой старший инспектор Тревишем предаётся ностальгии и встречается с человеком из недавнего прошлого, а Оливия Адамсон получает первый категоричный отказ

Глава шестая, в которой Оливия Адамсон, впервые последовав совету старшего инспектора Тревишема, забывает о гордости и получает второй отказ, уже не такой категоричный, но при этом весьма болезненный

Глава седьмая, в которой доктор Гиллеспи теряет важную для себя вещь, но находит верное решение, мисс Эппл совершает ход конём, а Оливия Адамсон дважды проходит собеседование

Глава восьмая, в которой сентиментальность Оливии подвергается порицанию, Сент-Леонардс навещают незваные гости, а Энни Мэддокс приобретает свежий экземпляр для своей коллекции и затевает новую волнительную игру

Глава девятая, в которой Оливия знакомится с королевскими особами, а также попадает на крючок и лучше узнаёт истинный нрав своей новой подруги

Глава десятая, в которой Оливия навеки лишается способности испытывать умиление при виде котят, а мистер Бодкин находит оружие в своей борьбе за место директора и становится невольным виновником последующей за этим трагедии

Глава одиннадцатая, в которой мисс Данбар раздосадована словоохотливостью кухарки, Оливия Адамсон неожиданно получает предложение руки и сердца, а Энни Мэддокс намерена изрядно повеселиться

Глава двенадцатая, в которой Энни Мэддокс во время чаепития ведёт себя безумнее, чем Шляпник, а леди Аннабель лишается головы

Глава тринадцатая, в которой мистер Бодкин в высшей степени ошеломлён эффектом собственных интриг, злополучная пишущая машинка отправляется в утиль, а мисс Эппл продолжает сражаться за Сент-Леонардс

Междуглавие, в котором мисс Данбар отважно расстаётся с иллюзиями и модной обувью, а Оливия Адамсон многое узнает про некоторых обитателей Сент-Леонардса

Глава четырнадцатая, в которой пророчество мисс Лавендер исполняется с точностью до наоборот, а Оливия вновь становится полицейским осведомителем, но на этот раз неофициально

Глава пятнадцатая, в которой старший инспектор Тревишем испытывает невольное уважение перед изобретательностью Энни Мэддокс, сержант Добсон после обнаружения улики, кардинально меняющей ход расследования, страшно собой горд, а мисс Эппл готовится к аресту

Глава шестнадцатая, в которой старший инспектор Тревишем подвергается внезапному и яростному нападению, после чего встречает прекрасную Фьяметту и пытается разгадать тайну ключа из коллекции Энни Мэддокс

Глава семнадцатая, в которой сержант Добсон не упускает случая составить компромат на старшего инспектора Тревишема, а Оливия Адамсон заключает сделку и врывается в чужой дом посреди ночи

Глава восемнадцатая, в которой Оливия сначала теряет, а затем вновь обретает надежду, после чего вверяет свою судьбу духам ветра и воды и становится свидетельницей мистических ритуалов тайного общества

Глава девятнадцатая, в которой Оливия вновь изучает коллекцию Энни Мэддокс, находит кое-что ценное, делает важное открытие, а в довершение ко всему портит королевское имущество

Глава двадцатая, в которой Оливия идёт по хлебным крошкам, оставленным для неё Энни Мэддокс, после чего опять врывается в чужое жилище, но на этот раз не испытывает никаких угрызений совести

Глава двадцать первая, в которой ранним пятничным утром Филиппа Адамсона ожидал весьма приятный сюрприз, чего нельзя сказать о Томасе Хокли и Хильдегарде Данбар, а мисс Эппл ещё до завтрака успевает поверить в десяток невозможных вещей

Глава двадцать вторая, в которой поступок миссис Мейси подвергается всеобщему осуждению, а кошки помогают Оливии Адамсон и старшему инспектору Тревишему выиграть битву

Глава последняя, в которой Оливия Адамсон исполняет данный ею обет, вследствие чего совершает головокружительную карьеру, в стенах Сент-Леонардса всё никак не иссякает череда чистосердечных признаний, а два десятка солнечных лучей повинны в том, что в жизни старшего инспектора Тревишема начинается новый увлекательный поворот

Эпилог

Примечания