Слуга Государев. Бунт

Глава 1

Москва. Лубянка, 38

Наши дни

Шаг… еще один… Вижу, как из толпы выделяется один человек. Он одет неприметно, для всех других — сливается с толпой. Но лицо… У меня хорошая память на лица, на всё хорошая память. Это один из охранников Горюшкина.

Боец засовывает правую руку под куртку. Я понимаю, что дальше произойдет. Но… Ничего не предпринимаю. Моя месть свершилась, теперь, особенно после слов президента, разберутся, накажут. А я… Я готов встретиться со своей семьей. Лучше так, чтобы я стал ритуальной жертвой, но правда через мою кровь прорвалась бы наружу.

Глаза… Я встречаюсь взглядом со своим убийцей. И вижу не железную решимость, а сожаление, сомнение в его глазах. Он вынужден. Он — слаб, ибо система прогнула и его, если не хочет, но стреляет.

— Бах! — услышал я выстрел, и только потом ощутил страшную боль.

Я иду к вам… Родные…

* * *

Клинцы. Брянская область

Тремя месяцами ранее

— Лидок, оставь внуков. В лес свожу ребятишек, грибов наберем, нынче боровики пошли, хоть косой коси! — я безуспешно пытался найти аргументы, чтобы дочь со своей семьей не уезжала сегодня домой, в Москву.

— Пап, ну прекращай! Знаю я тебя, и понимаю, почему упрашиваешь остаться. Сколько раз уже звали с собой в Москву. Тем более, что и мне помог бы с детьми, пока Игорь в командировках. Правда, много дел. Митьке пора к школе готовиться, Лену в сад отдадим, ну, а нам с Игорем… Он же только на три месяца пришел в отпуск. Потом опять туда… воевать, — сказала Лида.

— Я этой Москвой уже надышался. Все… Тут, с природой, моя жизнь, — сказал я. — А что до Игоря… Все правильно. Но я еще проверю зятя.

— Опять по банкам стрелять? А соседи полицию не вызовут? — усмехнулась дочь.

— Они привыкли. Считают меня шизанутым реконструктором. Особенно, когда я из лука стреляю да упражняюсь с сабелькой.

— Ой, и зачем это тебе? — привычно усмехнувшись, спросила дочь, поцеловала меня в макушку и отошла в сторону, к дивану, где были сложены вещи детей.

Зачем? А и вправду, зачем? Физкультура, наверное. А сабля… Так дед еще завещал ее. А ему прадед, а ему… Там, в той дали, теряется историзм и начинаются семейные легенды. Клинок добрый, но явно не столь старинный, насколько глубоко в историю уходят семейные предания.

Дочь ушла усаживать детей в машину, а я все еще сидел за столом в своем бревенчатом доме, который построил собственными руками, и смотрел на все те яства, что были разложены напоказ на белоснежной скатерти. Расстарался. И пирожки тут, сам пёк, мёд с собственной пасеки, конфет накупил… Даже свои сливки, свое масло сливочное, такого в магазине не найти. Словно это «натуральной и органической» едой я хотел купить внуков и дочку.

Пока мы прощались, Лида, уже не девочка с хвостиком, а молодая женщина, поняла мою тоску. Она подошла к круглому столу, стоящему посредине комнаты, обняла меня, поцеловала в небритую щеку, откуда пробивались уже не черные как смоль волосы, а окрашенные в старческое серебро.

— Прости всех, отпусти — пора уже, пап. Столько времени прошло? Возвращайся к жизни!

Я лишь снисходительно улыбнулся. Все то, что наполняло мою жизнь, ушло. Я уже не служу своему государству. В какой-то момент оказался ненужным. Нет, не государству даже, а некоторым личностям, которым я перешел дорогу.

Жена… Она умерла. Знаю, что Машу, единственную мою любовь, могли спасти, дочь обращалась, пока я служил, в Контору. Но нет… И теперь простить всех?

Простить за то, что не помогли? Что когда нужно было отправить жену за границу, где ее опухоль на мозге могли оперировать, мне было отказано во всем? Едва прибыв тогда из командировки, я готов был продать что угодно, хоть почку, влезть в любые кредиты, но спасти Машу. Но… было поздно. Если бы я только знал! А мне не сообщали, не хотели отвлекать от важного задания. Даже дочь заставляли разговаривать со мной по телефону так, чтобы не сообщать.

Я был и вправду далеко, в Африке, готовил почву для того, чтобы там вновь появился русский флаг. Но мог же отвлечься, мог… Денег найти и вернуться на службу Отечеству, да еще с большей мотивацией. А потом, уже после — как отрубило. Был злой на всех и на всё. Служил еще после этого. Но так… Чаще спорил и демонстрировал строптивость. Потому меня поспешили «отправить» в заслуженный отпуск.

Я уже после узнал еще одно… Одна клиника, принадлежавшая в числе прочего известному олигарху, оказывается, согласилась оперировать мою жену. Долго крутила, мутила, анализы смотрела, даже взяла с Конторы аванс. И… ничего. С Конторы!!! И ничего. Этот эпизод на многое открыл глаза. Я готов служить государству, но не могу прислуживать тем, кто способен без последствий «кинуть» Контору. Хотя аванс вернули, наверное.

Дочка Лида неизменно приезжала ко мне со своей семьей, хоть в отпуск, хоть на длинные выходные, что случались в России все чаще. Любит русский человек погулять и летом, и зимой, да и в ноябре с маем.

Пятнадцать лет назад умница Лида поехала поступать в Москву и, в отличие от многих историй, что часто экранизируют в низкопробных сериалах, поступила-таки с первой попытки, встретила надежного парня и живет, надеюсь, счастливо.

Я, конечно, понимаю, что она жалеет меня. Пять лет назад я потерял… нет, мы потеряли самого важного человека в нашей жизни — мою жену и маму Лиды. Видимо, дочь пытается по-своему окружить меня заботой, но расстояние более чем в пятьсот километров не позволяет заменить мне главного собеседника и попутчика по жизни, единственную настоящую любовь. Да это и невозможно. И дело не в том, что я живу на Брянщине, а дочь — в столице. Просто никто бы не смог её заменить.

Я вышел во двор дома, прошел под аркой из винограда. На площадке, под навесом, у китайского кроссовера, купленного только две недели назад, копошился зять.

— Игорь, послушай хоть ты меня, — обратился я к зятю. — Останьтесь еще на день. Успеете доехать. А я ушицу забабахаю, шашлычков замутим.

— Максим Викторович, вы уж не обижайтесь! Я вас безмерно уважаю… Нужно… И вы же государев человек. Должны понимать, что у меня служба, — усмехнулся зять, продолжая загружать багажник сумками с вещами. — У нас же только два месяца, и я опять ухожу. А дел — такая туча, всё нужно решать, с садиком, школой…

— Предчувствие у меня нехорошее, — сказал я, понимая, что это для них уже не аргумент.

— Максим Викторович… — усмехнулся зять, но быстро посерьезнел, подумал, и не сразу ответил. — За ленточкой даже к предчувствиям относятся с вниманием. Но вы всё же, кажется мне, на воду дуете. Ну что может случиться?

Да я и сам все это понимал. Так что перевел все в шутку, что пересмотрел передач про «экстрасексов», да и то, что в деревне все верят в ведьм и заговоры.

Хотя предчувствие и вправду не покидало.

— Так, а грибочки мои вы взяли? Куда мне столько сушеных боровиков и маринованных маслят? А огурчики-помидорчики? Для кого я все это закатывал? — переключился я на другую тему.

— Пап, — улыбаясь, вздохнула Лидка. — Ну ты прям как мама когда-то… Прости.

Вот так и получается, Лида со своей стороны пытается мне заменить главного человека в нашей жизни, а я непроизвольно отыгрываю роль матери. Это Маша, царствие ей небесное, когда-то заставляла Лиду загружать полный багажник солениями да варениями. А в студенческие годы дочери так и вовсе вынуждала Лиду в руках таскать «провизию».

— Капитан Макарцов, приказываю остаться в расположении моей дачи до завтрашнего утра, — в полушутливой форме обратился я к зятю, делая последнюю попытку отложить отъезд детей.

— Товарищ подполковник, я, как и вы, серьезно отношусь к службе, — Игорь улыбнулся. — Ну, будет вам, Максим Викторович. Обещаю, буду внимательным водителем.

Подполковник… Был бы в генералах, если бы умел кланяться.

Я не знаю, что на меня накатило сегодня. Вообще-то обычно я принимаю отъезды дочери и ее семьи куда более спокойно. Может, то, что две недели назад пришлось в больничку лечь, прокапаться, сбить давление. Это меня так беспокоит? Врачи сказали, что я был очень близок к инсульту. Или что старые ранения начинали тревожить? Причем не фантомно, а будто бы и не вынули три года назад осколок у меня из головы.

И ничего из этого я, конечно, не рассказываю дочери. Зачем ей лишние переживания? Ну, конечно, она сорвется и приедет — но я вовсе не в таких обстоятельствах хочу видеть рядом с собой близких людей. Раньше не особо-то и болел, в больнице если лёживал, так только с ранениями. А теперь… Сдаю. Но тут и возраст — всё-таки восемьдесят два года.

— Давай так, Игорь, если выбьешь больше меня, любым оружием, то отстану, ну а я…

— Максим Викторович! — рассмеялся зять. — Да были бы у меня в подразделении такие снайперы… Да еще старым оружием… Но вы бы завязывали. Мало ли… С законом о хранении оружия не стоит шутить.

— А я что? Я же ничего! У меня все ружья и пистолеты холощеные. А клинки тупые, — усмехнулся я.

— Ну да-а-а! — в унисон сказали и дочь, и зять.

Мы рассмеялись. Я умилялся, как зять обнимает Лиду и целует ее. Искренне — точно любит, нет сомнений. Такую эмоцию не сыграть даже самым талантливым актерам.

— Езжайте! — на выдохе, махнув рукой, сказал я и отвернулся.

Не могу я допустить, чтобы внуки, дочь и зять увидели ту предательскую слезу, которая, скатываясь по небритой щеке, щекочет мою покрытую морщинами кожу.

— Деда, ты не переживай, я к тебе на осенних каникулах приеду, — сказал внук, обнимая.

— Да, езжайте уже, а то будем… Долгие проводы… не люблю я этого, — сказал я, стараясь собраться и не показать своих переживаний. — Это я так… Всё будет хорошо.

И они уехали. Снова стало пусто в доме.

— Что, Рэкс? Остались мы вдвоем? — спросил я у своего мастифа.

Он у меня немногословный, так что и «гав» в ответ не дождешься. А зато если гавкнет, то можно стирку начинать, ибо штаны обмочишь. Но будет мне по-стариковски сожалеть. Эх… где моя сабелька?

* * *

Трасса Брянск-Москва

(Интерлюдия)

— Кирюша, может, сбросишь скорость? — умоляла девушка.

— Тебе, сучка, что — нечем свой рот занять? Работай! — отвечал парень.

Тяжелый бронированный внедорожник мчался по только что открытой автомагистрали. Это была не простая машина, а, скорее, броневик. Кирилл Андреевич Горюшкинсвистнул его прямо из-под носа его у охраны своего отца и теперь, закинувшись таблеткой новомодного стимулятора, шлифанув все это выдержанным виски, Кирилл развлекался.

Неделю назад он познакомился с Алиной — и тогда казалось, что сын небезызвестного олигарха впервые остепенится и станет тем, кого в нем все еще надеется увидеть отец, Андрей Степанович Горюшкин, держатель заводов, пароходов, и еще много чего. Но… Сын, продержавшись сколько-то времени, обязательно срывался и уходил во все тяжкие.

Так получилось и теперь.

Внедорожник пронесся с запредельной скоростью. Если бы сидящие в машине оглянулись, то увидели бы, что стоящего на обочине сотрудника ГИБДД чуть не снесло в кювет порывом ветра. А вот фуражку действительно унесло. Так что капитану понадобилось немного времени, чтобы забрать головой убор, а уже после, сообщив по рации о происшествии, с мигалками, экипаж отправился в погоню.

— Виу-виу! — раздавалось сзади внедорожника.

Кирилл Горюшкин с удивлением посмотрел в зеркало заднего вида.

— Вот мля… За мои налоги понакупают себе машин, — усмехнулся Горюшкин, переключил режим вождения на «спорт» и выжал газ в пол.

Машина, будто и неслась до этого вихрем, рванула с места. Новенький полицейский «Джили» явно начал отставать, звук сирены постепенно затухал. А когда Кирилл закрыл окно, так и вовсе исчез.

Парень усмехнулся, взял бутылку с виски и сделал несколько больших глотков.

— Кхе! Кхе! — закашлялся Кирилл, отпив слишком много, а машину изрядно вильнуло.

— Кирилл, останови! Я не думала, что ты такой, я бы не поехала… я бы не… пожалуйста, дай выйти! — Алина уже плакала.

— Я что сказал? — взъярился Кирилл и схватил девушку за волосы, направляя ее голову к своему паху. — Займи свой рот! Ты такая же, как и все… Делай приятно — выпущу!

Алина дрожащими пальцами стала расстегивать ремень на джинсах того парня, которого еще час назад считала своим билетом в жизнь. До сегодняшнего момента Кирилл был обходительным, пусть несколько грубоватым, но это девушке даже нравилось. Да она была готова делать ему приятное любыми частями своего тела, но нельзя же показать этого. Иначе чем Алина отличается от шлюхи? Ей хотелось думать, что многим.

— Вот, так, правильно! И где у вас тот блядюжный универ, что таких способных обучают? — приговаривал Кирилл, чуть закатывая глаза.

Скоро наслаждение накрыло с головой. Парень прикрыл глаза и сам не заметил, как выехал на встречную полосу.

Удар. Громкий, оглушающий, как раскат грома. Металлический скрежет раздался в воздухе. Внедорожник тряхнуло, сработала адаптивная система безопасности, машина сама вырулила в безопасную зону, резко развернулась, встала на два колеса и вернулась в исходное положение.

— Мля… — возмутился Кирилл, когда произошел ощутимый толчок, и Алина клацнула зубами наркомана на самом оберегаемом месте любого мужчины.

* * *

Удар! Стекла треснули, и осколки разлетелись в разные стороны, заполняя салон семейной машины. Раздался скрежет сминаемого кузова.

— Игорь! — успела выкрикнула Лида.

Игорь пытался выкрутить руль, но машина не слушалась, ее несло в кювет.

— Лида! Ребята… Я люблю вас! — успел выкрикнуть мужчина, когда всё стало понятно.

Удар в дерево… И…

— О господи, дети… Котики, вы живы? Ответьте маме! — успела выкрикнуть пришедшая в себя Лида, прежде чем машина взорвалась.

* * *

— А-а! Смотри! Машина… там… люди! Ты их убил! — кричала Алена.

— Так иди и помоги! — останавливая машину на обочине, сказал Кирилл.

Он облокотился на Алену, девушка уже подумала, что обнять ее собираются, но нет. Сынок олигарха, потянувшись через неё, открыл пассажирскую дверь.

— Вали нахер! — сказал Кирилл и сильно толкнул девушку на выход.

— Но как, Кирилл? Прости, я… — пыталась оправдаться Алена, но ее не слушали.

Как только девушка оказалась на земле, больно ударившись коленками, дверь захлопнулась. Машина резко, поднимая в воздух пыль и мелкий щебень, рванула с места.

Кирилл взял бутылку с водой, открыл и вылил себе на голову, считая, что таким образом он немного придет в себя. На экране в салоне машины сынок быстро набрал телефон своего всесильного отца.

— Па-ап, тут, короче — я разбил машину… дебилы какие-то попались… да нет, я не пил… и не под наркотой… да… ну немного же, одну таблетку…

Андрей Степанович Горюшкин скинул вызов с явным раздражением. Как же несвоевременно. Готовится большой госзаказ, причем медийный, с освещением в прессе. И если станет известно…

Олигарх окинул всех собравшихся в комнате с видом на Кремль, но пока еще всё-таки не в Кремле. Хотя вот-вот и там кабинет может получить Горюшкин.

— Все остальные вопросы оставим на завтра. Главу службы безопасности ко мне! — сказал Горюшкин-отец и быстро вышел из зала переговоров.

Через пять минут в кабинете был безопасник с отчетом. Когда начался разговор с сыном, Андрей Степанович Горюшкин подключил к нему безопасников. И теперь, уже через пять минут, ему отчитывались, что сделано.

— Андрей Степанович, вы не волнуйтесь. Главное, что Кирилл Андреевич цел. Нужный человек уже направлен на место. Полиция и медики не знают. В районе отключили сотовую связь. Запросил спутник, отследили машину. Капитан, участник СВО, с семьей. Скорее всего, все погибли.

— Хреново, что участник СВО… Сразу же работай, чтобы он не был в прессе военным. А то еще больший резонанс… — задумчиво говорил Горюшкин. — В целом, я доволен. За пять минут уже что-то есть. Работай! Отчет через полчаса! И сопроводи Кирилла ко мне.

* * *

— Сегодня на Брянском шоссе произошло ДТП со смертельным исходом… — вещал цифровой помощник в телефоне, когда я уже собирался на охоту.

Сердце ударило громко, набатом.

— Лидка… — простонал я.

Никаких сомнений в том, что это мои любимые, не было. Меж тем Алиса, цифровой помощник, которая сама и нашла эти новости и включила, продолжала оглашать мой приговор.

— По некоторым, непроверенным данным, в легковой автомобиль с двумя взрослыми и двумя детьми врезался на большой скорости внедорожник Тойота «Танк» известного бизнесмена и мецената Андрея Степановича Горюшкина. Пассажиры легкового автомобиля погибли на месте. Работают следователи и представители Федеральной Службы Безопасности, присутствие которых обусловлено тем, что подобные автомобили со спецсредствами, как… Дело может иметь резонанс, так как погибшим является офицер, только что вернувшийся в отпуск с зоны боевых действий, его имя Игорь… — сказано было в сообщении, которое пропало сразу же, как только было зачитано цифровым помощником.

Сколько я после ни искал новые данные, лишь в даркнете смог увидеть какие-то подробности. И даже там не давали однозначную оценку случившемуся, ссылаясь на то, что нужно дождаться результатов расследования.

Больше не раздумывая, я рванул к своему старенькому джипу, к своей надежной «Ниве», чтобы сей же час ехать в Москву. Через тридцать минут я уже мчался по Московской трассе.

Кто поможет? Многие, если не все, мои друзья и сослуживцы либо отошли от дел, либо ушли из жизни. А те, кто остался — скорее, мне враги, чем даже товарищи.

— Коля, привет! — я старался не проявлять истерику, не думать о том, что случилось. — Не стану тянуть кота за причинное место. Мне нужны все подробности того, что произошло сегодня на Брянском шоссе.

Молчание в телефоне говорило о многом. Николай — это мой старинный товарищ, который обязан мне жизнью. Я на себе выносил его в Афгане, когда нашу колонну размотали то ли пакистанцы, то ли американцы ряженые. Николай тогда служил капитаном в военной прокуратуре. Сейчас взлетел повыше.

— Не молчи! — потребовал я, теряя терпение.

— Там были твои. Все скончались. Это всё, — сказал Николай и положил трубку.

И больше ничего… Даже Коля, в котором я никогда прежде не сомневался, когда я перезвонил, сухо и коротко посоветовал принять потерю и не дергаться. Еще три звонка по знакомым понадобилось, чтобы окончательно увериться в том, что все буквально трясутся от страха. Близкий друг зятя, крестный отец моих внуков, было пообещал во всем разобраться, но даже не перезвонил, а лишь прислал через несколько минут сообщение, что ничем помочь не может.

Был еще один звонок… Через два дня, в течение которых я пробовал накопать как можно больше свидетельств об убийстве моих родных.

— Максим Викторович, их уже не вернуть. Сколько вы хотите? Миллион?

Голос в смартфоне пытался быть учтивым, вежливым. Но я-то слышал, что разве что «старался». А вот это обезличенное «их»!

— Пошел нахер! — сказал я, но не скинул вызов.

Редкая возможность, может, в ходе разговора что-то выясню. И тот снова заговорил.

— Миллион долларов. Если здравый смысл посетит вашу голову, то пришлите пустое СМС на этот номер, — сказал сука-переговорщик и на сей раз уже сам бросил трубку.

Ну и какой здравый смысл может быть после такого разговора? Какая ещё может в голову стучаться мысль, кроме как уничтожить виновников?

* * *

— Покойтесь с миром, — проговорил я в полном одиночестве.

Похороны прошли при отсутствии людей. Даже сучонок Олег, тот самый крестный моих внуков, что бил себя в грудь и клялся разобраться… И он не пришел на кладбище.

* * *

Свой дом под Брянском я продал очень быстро. Слил его, по сути, риелторам, только чтобы деньги достать прямо сейчас. А потом поселился в Москве. Я бился в инстанции, я встречался со следователем. Первым — молодым парнем, который, казалось, хочет правды. Потом со вторым… этот правды уже не хотел.

— Максим, и больше ко мне не обращайся! — сказал мой давнишний друг Николай, который тайком, будто бы мы шпионы, передавал мне лишь только часть дела, то, что сохранилось.

— Спасибо и за это, — сказал я тогда.

Я читал, что там понаписывали… сперва, видимо, хотели все спустить на то, что неизвестно, кто участвовал в аварии. Потом на несчастный случай.

А потом…

* * *

Я слушал, что говорит судья, и не мог поверить. На скамье подсудимых должен был сидеть… Да все они знают, кто именно. Но там не было никого. И то, что дело дошло до суда — так это, опять же, я постарался.

— Ввиду того, что владелец и водитель автомобиля Игорь… был в состоянии алкогольного опьянения и сам спровоцировал ДТП, ослепляя все автомобили фонарем большой мощности… следственный эксперимент… Суд постановляет признать Кирилла Андреевича Горюшкина невиновным… Определить Кирилла Андреевича Горюшкина стороной потерпевшей… В связи со смертью виновника ДТП, дело будет закрыто.

— Смиритесь, Максим Викторович, я еще удивлен, как вам вообще удалось столько сделать, — сказал тогда мой адвокат и попробовал похлопать по плечу.

Я перехватил указательный палец ссученого юриста и чуть было не сломал. Вовремя опомнился. А то прямо тут, в суде, меня бы и закрыли надолго. Руку я убрал, но зубы сжались так, что челюсть свело.

Адвокат-то всё обманывал меня, говорил, что можно бороться. А в итоге… Я не добился правды.

* * *

Старая добрая трехлинейка готовилась вершить справедливость. Я уже два месяца как работал над тем, чтобы осуществить месть. То, как перевернули дело на суде, было не просто возмутительно, а фантастически невообразимо, нелепо — и оттого ещё более ужасно. Все знали, пусть и без подробностей, кто именно виновен в случившемся, но нет, смолчали.

Олежек, крестный моих внуков, чтобы его черти жарили! Он сам давал показания, что его друг часто выпивал за рулем… Что Игорь, мой зять, чудачил на дороге. Привлекли социальные службы и опеку, откуда притащили целый ворох бумаг, измыслили, что дети были в социально опасном положении, школа — туда же.

Со службы Игоря, как и Лидочку с работы, уволили задними числами, причем по статье за пьянку, так что они, если судить по документам, ехали в машине уже безработными. В один момент из порядочной, даже эталонной семьи мои родные превратились в чудовищ.

И все это продолжилось и после заседания суда. Так как мне удалось не прямо обвинить, а через одного журналиста лишь намекнуть. Горюшкины же словно издевались. Да это и было глумление. Кирилла я видел на шоу на федеральном канале. Рассказывал он там о том, что собирается жениться. Что какие-то там обвинения — это всё завистники, конкуренты. А он спонсирует приют для животных и весь такой-присякой молодец. И девица эта… Она же, пассажирка-то его, всё знает, что тогда произошло. Но и она молчит, поддакивает Горюшкину.

Сперва я пробовал прорваться на передачу. Но… прямого эфира не было ни у кого, только запись. Чтобы я ни сделал, как бы ни выкрикивал в студии, желая донести до людей правду, меня просто бы вырезали.

Так что я не встревал. Рыдал беззвучно, разбивал костяшки в кровь, когда бил кулаком в стену, но не проявлял себя больше. Еще тогда, как я сделал первые звонки, было понятно, чем закончится этот спектакль. Но оставлять все это безнаказанным я тоже не собирался.

Я не мог простить им гибели моей семьи. Их не вернёшь, это верно — но я не мог сидеть и слушать, как мою дочь и ее семью очернили.

— Отойди, девочка! — прошептал я, наблюдая в прицел пассию убийцы, того самого Кирилла Горюшкина.

С этой дамочкой он, между прочим, со дня аварии, или даже раньше.

Я узнал все, что только можно и что не засветило бы меня перед внушительной охраной Горюшкина-отца. Это была Алина — и даже оставалось предположение, что девчонка в момент совершения преступления была в машине, но никаких данных о том не нашел.

Впрочем, зачем мне данные? Не она была за рулём.

— Вот так…

— Бах! — прогремел выстрел, от которого заложило уши даже в наушниках.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать результат, но я не мог не увидеть творение рук своих. Я должен понять, что месть свершилась. Тело Кирилла — наркомана и убийцы — лежало на тротуаре возле машины. Рядом уже встали охранники, которые закрывали охраняемое лицо своими телами, но…

Да. Месть свершилась.

Камера «гоу-про» начала снимать сразу же после выстрела и транслировать происходящее со мной в один телеграмм-канал, который, по моему заказу и за немалые деньги, был взломан, чтобы сегодня в единственный раз сработать на меня. Чтобы там была хоть какая-то аудитория. Я взглянул на смартфон. К трансляции прибавлялось все больше зрителей.

— Месть… Он убил мою семью! — громко сказал я, убегая. — Я обо всем расскажу. Сейчас же и выложу документы. Большая просьба: копируйте все доказательства, рассылайте. Иначе они будут удалены очень быстро.

Рядом стояла моя «Нива», ей предстояло прослужить еще немного. Стартанув с места, я продолжал комментировать, что делаю и почему, снимая свои действия на камеру.

— Я сделал это, чтобы отомстить. Чтобы правосудие восторжествовало! — говорил я, не забывая маневрировать по улочкам Москвы.

Ранее я тщательно изучил те места, где придётся увиливать от вероятной погони. И все время я рассказывал о деле и комментировал то, что происходит. Лишь только камеру поставил на панели машины, чтобы не было видно, где именно я еду.

— Резонансное убийство! Застрелен сын известного бизнесмена… — вещало радио.

Час… Второй… Я все убегал, меняя машины и даже личины. Дважды я замечал преследование, но были наработки, куда и как уйти и где схорониться, переодеться, пересесть в иной транспорт. Уже третья машина мной поменяна. Сейчас я ехал на стареньком третьем «Пассате». Ну да не так много денег у меня, чтобы покупать более «неприметные» для столицы автомобили. Тут же «Бентли» менее заметна, чем «Фольксваген Пассат».

Телефонный звонок от Николая, того самого прокурора, я сперва скинул, подумал выкинуть телефон. Отследили-таки, вычислили мой новый номер. Но абонент был настойчив.

— Да! — резко поворачивая в подворотню, выкрикнул я, когда поставил на громкую связь.

— Максим, выключи на время трансляцию! — попросил Николай. — Есть что сказать не для всех.

— А у меня теперь уже никаких секретов нет! — сказал я.

Пауза…

— Хорошо… Уже давно шло следствие, Горюшкина должны были брать скоро. Там эпизодов много. Ну зачем ты влез со своей местью! Ну просил же я…

Теперь уже была пауза, спровоцированная мной. Я даже остановил машину.

— Вот и берите папашу, а сынка уже взял я! — подумав, прислушавшись к внутренним переживаниям, решительно сказал я. — И… Коля… Ты прости, я же считал тебя полным дерьмом. А ты не полное…

— Иди к черту, Макс! — усмехнулся абонент.

Я скинул вызов, осмотрелся по сторонам, прикрыл камеру, пересел в новый автомобиль. Теперь это был фольсваген поло. По газам…

— Я снова с вами! — сказал я, рванув с места с пробуксовкой.

А радио не прекращало сыпать информацией:

— Президент Российской Федерации поручил разобраться со случившемся. Глава государства уточнил, что в деле об аварии могут быть злоупотребления некоторыми чиновниками своими полномочиями. Между тем, президент осудил самосуд и… Глава Следственного Комитета пообещал…

— Неужели… — усмехнулся я и обратился к своей аудитории: — Теперь я еду сдаваться. Если кому интересно, то буду через час на Лубянке, 38. Думаю, вы все знаете этот адрес.

Вот уже и Лубянка. Увидел, что не меньше ста человек ждали моего приезда, отслеживая в своих телефонах трансляцию. Наверняка еще полчаса — и я мог бы собрать митинг. Хозяева телеграмм-канала должны быть еще мне благодарны. Число подписчиков у них резко увеличилось.

Гордо подняв подбородок, я, остановившись почти что у самых дверей в штаб-квартиру ФСБ, вышел из машины.

— Старик! Мы с тобой! — выкрикнул кто-то неподалеку.

Шаг… еще один… И вот я вижу, как целится охранник Горюшкина. С сомнением, с жалостью. Как же его напугали, что он сейчас ломает напрочь свою жизнь. Я прощаю этого убийцу. Я покарал настоящего душегуба! Правосудие покарает его отца. Миссия выполнена…

— Бах! — услышал я выстрел, а потом ощутил страшную боль.

Темнота…

Глава 2

Где я? Кто я?

Новгород

15 сентября 865 года

Сознание вспыхнуло разом. Вот — темнота. И вот — яркий солнечный свет, заставляющий зажмуриться.

Мужик какой-то… Невысокий, со шрамом на щеке, с длинными волосами, напирал на меня с мечом. Кругом, ударяя в щиты, стояли другие. Их я бы сравнил с бомжами, уж больно неопрятно были одеты, да и не мыты. Но такие… воинственные бомжи. Почти все — с топорами, отблескивающими на солнце, но были и с копьями.

Можно подумать, что это собрание реконструкторов — но тогда они, на мой взгляд, перебарщивали с реалистичностью. Это сколько надо готовиться, чтобы до такого состояния дойти?

— И-ух! — на выдохе попытался меня достать мужик с мечом.

— Ты кто такой? — выкрикнул я, умудрившись увернуться от удара справа.

Разрываю дистанцию и только сейчас понимаю, что и у меня в руках вообще-то есть хороший такой меч. Хорошо же! Выставляю его в сторону мужика.

— Аз есмь Рорух! Владыка сих земель. Ты же — Вадим не Храброй, ты разбойник лукавый, — был мне ответ.

Еще удар от этого Роруха. Парирую его своим мечом. Но сила удара такова, что у меня, с непривычки, чуть не выпадает меч.

— Ух! — мою кольчугу разрубает клинок того, кто назвался Рорухом.

А-а! Боль… Жуткая боль, но я выбрасываю руку с мечом вперёд, задеваю своего обидчика, ударяя его в живот.

«Рорух? Рюрик? Это был первый русский князь Рюрик…» — последняя мысль посещает меня, когда резкая боль сменяется…

Темнота…

* * *

Лагерь у реки Калка

2 июня 1223 года

Сознание вновь вернулось резко. Солнце уже не слепило, но я все равно прищурился. Был сильный ветер, и с соседних холмов летел песок и каменная крошка. Что вообще происходит? Почему я связан? Руки, ноги. Но стою, поддерживаемый кем-то.

— Великий батыр доволен тобой, Плоскиня! — с жутким акцентом говорил кто-то.

Я все же открыл глаза и увидел перед собой светловолосого мужика в ярких красных одеждах, а рядом с ним… Татарин? Монгол? Вот как с картинки сошел, из книги про Батыево нашествие. Да, уже знаю, это я в прошлом, это не реконструкторы вокруг. От того меча я ощутил такую страшную боль, это точно не игра. По крайней мере, не моя игра.

— Могу ли я развязати князя и отпустити его, яко ты обетовал? — спрашивал светловолосый у воинственного, облаченного в пластинчатый доспех азиата.

— Избери! Умрешь ты или же он, киевский князь Мстислав Старый? Избирай, бродник Плоскиня! — отвечал татарин, ухмыляясь.

Светловолосый достал нож и направился ко мне с явным намерением убить. Знаю я такой взгляд, отрешенный, взгляд человека, который решился…

Я резко отталкиваю тех, кто меня держал и, заваливаясь, умудряюсь и связанным пробить головой в нос светловолосого Плоскини. Он падает теперь уже рядом со мной. Предатель! Я понял, что происходит. Бродники предают киевского князя Мстислава и сдают его монголам.

— Ха! Ха! — скаля зубы, смеется азиат, пиная лежащего без сознания Плоскиню ногой.

Я уже, напрягшись, вытягиваю руки из веревки. Вот-вот. Есть! Одна рука выскальзывает.

— Княже! Не след, забьют! — шепчет мне кто-то, стоящий позади.

Но эта ухмылка! А еще вижу, как секут головы русским людям чуть в стороне, а кому и горло режут.

Поднимаюсь, руки уже развязаны. Отталкиваюсь связанными ногами от земли и лечу в сторону азиата. Он смотрит на меня с недоумением. Я ведь безоружный. Что можно сделать голыми руками?

Но я впиваюсь пальцами в его глазницы и выдавливаю глазные яблоки.

— А-а! — резкая боль пронзает мое тело.

Копье… им ударили столь сильно, что прошили мое тело и пригвоздили меня к земле.

Темнота…

* * *

Москва

11 мая 1682 года

— Богом заклинаю, не надо! — где-то рядом рыдала девчонка.

Сознание в этот раз возвращалось не моментально, я словно пробивался через густой туман. Мысли путались. Не сразу, будто приближаясь, постепенно возвращались и звуки, но к большому сожалению первым полностью обострилось обоняние.

Запах… Нет — настоящая вонь. Я лежал на животе, попробовал приподнять голову, открыть глаза… Аммиачные пары заставили вновь зажмуриться и дышать ртом, ибо чувствительный нос не выдерживал запахов… навоза, сырости, и как будто очень немытого человеческого тела. Не моего ли собственного?

Я не столь брезгливый, напротив. У меня была и корова, и свиньи, куры и гуси. Не белоручка. Убирал за ними, буренку сам доил… Нужно же было хоть чьи-то сиськи мять, если женщины долго не было. Ага! Вот… Какое-никакое, но чувство юмора возвращается.

— Барин, заклинаю! — уже более отчетливо слышал я девичьи стоны.

Теперь я слышал не только девичьи просьбы, но и мужское тяжелое дыхание. И вонь, да ещё звуки эти животные, ну что за гадство! Но я не спешил подниматься. Два последних моих пробуждения меня неизменно убивали. И в целом, за последние минут пятнадцать меня уже трижды убили. И я был, мягко говоря, не готов к тому, что происходило.

Теперь же понадобилось время, чтобы понять: я не связан, оружия в руках нет, но… Боль в груди, страшно жжет и очень сильно чешется. Как будто рана зарастает.

— Не вопи, баба! От тебя глава болит. Лучше наслажденься! — прозвучал мужской голос.

— Не дамся! Я ж порченная стану, отпусти! — взывала девушка к тому, кто вряд ли отстанет.

Ведь я здесь без дыхания лежал, явно сраженный. Если меня, кто бы я теперь ни был, мужик решился убить ради девки, то ей несдобровать. Этого словами не уговоришь.

А потом я услышал хлесткий звук… Точно последовал удар.

— О, куди же ты, курва! Отрубилася, якобы супружничаю в мертвеце, — недовольный мужской голос возмутился [куда же ты, курва, отрубилась, сейчас придется «любить», словно мертвую].

Я уже приподнимался. Осторожно, опасаясь, чтобы какое копье не прилетело в спину или стрела. Ох ты ж… Я в кафтане, промокшем и порванном.

Так…

— Э, мужик, ты че творишь? Девчонка же… — выкрикнул я, моментально перестав себя рассматривать, когда увидел, что творится буквально в пяти метрах рядом, в сене.

Мужик, в рубахе и с голым задом, ниже спускал шаровары. Делал это судорожно, суетливо, не отворачивая взгляда от лежащей без сознания девушки с разорванным, или даже порезанным платьем. Ее лицо было в крови, видимо, не один раз насильник ударил свою жертву, чтобы послушнее была. Меня он не замечал. И когда начал уже пристраиваться к недвижимой девчонке…

— Сука! — выкрикнул я, подбежал и со всей мочи, с ноги, влепил насильнику в голову.

Грузное мужское тело завалилось набок.

Девушка была без чувств, но жива, дышала. Одежда на ней порвана, и кровь была не только на лице… Но, вроде бы, я успел. Хотя успел ли? Девчонка избита, на еще, наверное, и не оформившейся женской груди были порезы. Насильник, когда резал на ней платье, и не думал, что задевает плоть.

— Педофил хренов, — сказал я, прикрывая девичью наготу.

В стороне лежала одежда насильника. Там же был пистолет. Я взял оружие, посмотрел… Такой… Колесцовый, второй половины XVII века. Разряжен, но из него явно только что стреляли. А вот второй пистоль был с зарядом.

Мужик начал шевелиться. Я приставил пистолет к его затылку.

— С чего девку насильничаешь? Почему в меня стрелял? — засыпал я вопросами мужика.

— Ты, Егорка, что? Розум потерял, бесовский сын! — зло сказал мужик, начиная поворачивать голову, несмотря на то, что дуло пистолета я плотно прижимал к его башке.

— Не крутись! Отвечай на вопросы! — настаивал я, уже приноравливаясь ударить мужика в затылок рукоятью.

— Добре. Не кручусь. Ты ж разумеешь, что будет тебе за то, яко меня поразил? А что до девицы? Так не подобает седалищем вертеть перед мужами, — отвечал мужик.

И был он явно непрост.

— Год какой нынче? — спросил я у мужика.

— С ума сошел еси?

— Год какой?

— Семь тысяч сто девяностое лето, — растерянно сказал мужик.

И тут он дернулся, попытался развернуться. Я был готов к этому. Быстро переложил рукоятью вперед тяжелый пистолет и огрел им мужика.

— Продолжим разговор после! — сказал я и посмотрел на лежащую без сознания девчонку.

Она как будто спала.

Потом осмотрел и себя. Ну как есть — стрелец! Мужик этот так же, но как-то побогаче он выглядел. Начальник. Недаром грозит мне карами небесными. Я осмотрелся вокруг.

Хлев или сарай, не знаю, как назвать строение, был небольшим, сплошь в навозе и моче, не убирались здесь явно очень давно. Тут если поднести спичку, может произойти эпичный взрыв. Но я уже почти смирился с запахами. Да чего тут нюхать, когда преступление совершается.

До конца я так и не отошел от многочасовой гонки, когда снимал себя на камеру перед свершением мести и уходил от погони. Да и как от этого отойдешь? Накатывала тоска, боль по потере дочери, внуков, зятя. Но тут — беззащитная девочка, я в стрелецком кафтане, ударил явного начальника, да так, что тот дай Бог вообще придет в сознание. Ситуация — швах.

Так что никакой рефлексии, нужно действиями заполнить сознание.

Дается жизнь — нужно жить. А почему она дается, зачем? Можно подумать на досуге. Был бы этот досуг. И умирать мне вновь никак не хочется. Уже трижды было. Бр-р. Не самое приятное ощущение. Потому нужно быть осмотрительнее — и выжить. Здесь, где бы я ни очутился.

Было ли желание возвратиться туда, где у меня убили семью?.. Нет, если только не то время, когда все были живы. К Рюрику так же не хочется. Не убил бы я его своим уколом! А то история пойдет иным путем, и что тогда? Мало ли, русское государство еще не сложится. Не хочу я и к азиату тому, глаза которому выдавил. Вот его, надеюсь, если не убил, то покалечил. Больше бабочек давить не нужно, и без того потоптался [отсылка к произведению Рэя Брэдбери «И грянул гром»].

Или нужно? Но тогда уже не бабочку, а целого слона давить, чтобы менять кардинально.

Все это я передумал, отряхиваясь и поправляясь. А еще занимал голову тем, что жив, вопреки всему. А ведь в моем кафтане была дырка аккурат в районе груди, там же и чесалось. Словно зажила рана. И не в луже я лежал, как думал сперва. Вернее, не в луже с водой. Это была кровь… Но — зажило! И не удивляюсь. Тут с ума сойти можно от происходящего. Так что лучше просто принимать всё, как есть.

Еще раз посмотрел на девчонку, а после склонился и разорвал рубаху на пребывающем в беспамятстве насильнике. Хотя бы немного вытер кровь на жертве.

Яркие голубые девичьи глаза резко открылись, я даже немного дернулся. Девчонка посмотрела на меня с ужасом. Я даже подумал, что она сейчас примет меня за насильника, что это я ее…

— Егор, ты же убит бысть? Свят! — девчонка опомнилась, подмяла под себя ноги, пыталась прикрыться, и одновременно смотрела на меня с неподдельным страхом.

— Тебя же насильничали? Ты чего ж, меня боишься? — спросил я. — Я спасаю тебя.

Но что понятно, что я, оказывается, Егор. Ну и ладно. Побыл я Вадимом Храбрым, потом великим князем киевским Мстиславом Старым. А теперь? Простой стрелец Егорка? Если убьют, так следующее пробуждение будет где — в крепостном крестьянине? Не хотелось бы, больно там несладко.

— Так, я вижу, что ты в норме, так что пойду, — сказал я и направился прочь.

— Погодь, пес, убью! — прокричал и мужик, приходящий в себя.

— А! А-а! — закричала девица, было подобралась и рванула прочь, но закружилась и упала.

— Десятник, ты руку поднял на стрелецкого полуголову? Смерть тебе! — кричал мужик, напирая на меня с уже обнаженной саблей.

Обнаженной была не только сабля. И это смущало еще больше. Голый и злой мужик с саблей наперевес напирал. На левом боку и у меня был клинок. Сделав пару шагов назад, в сторону выхода, чтобы чуть больше разорвать дистанцию, я извлек и свою саблю. Она была по балансировке хуже, чем у меня в прошлой жизни, чуть тяжелее, но не критично.

— Акже ты здравствовуешь? Азъ бо палил в тебя, убил! И ныне против мня сражаться будеши? [почему ты живой, я стрелял в тебя, убил, а сейчас ты еще и биться будешь?] — сказал мужик, злобно улыбнувшись. — Как есть бесовский пес!

Он сделал два резких шага в мою сторону, замахиваясь для удара сверху. Я выставил свой клинок, намереваясь парировать удар, но тут насильник резко разворачивает саблю, докручивает ее, и… Я выгибаюсь, поджимая в себя даже живот, и клинок разрезает только ткань моего кафтана. Наотмашь бью саблей своего противника, но всего лишь рассекаю наполненный аммиачными парами воздух.

— Что ж-то деется! Забили отрока! — слышу женский крик за стенами хлева.

В этот момент мужик попытался нанести мне боковой удар, я это заметил и подбил его саблю раньше, чем противник завершил свой финт. Дедовский удар, так мой дед всегда унижал меня, когда я считал, что уже саблей владею. Кисть противника выгнулась, и даже сабля должна была выпасть у него из руки. Но… Вот же, в кольцо предусмотрительно продет его большой палец, и мой соперник остаётся при оружии.

— На! — выкрикнул я, ударяя ногой в живот насильника, улучив момент, когда он немного замешкался, возвращаясь в стойку.

Хотя можно было и по другому месту ударить, чтобы девчонок не портил. Вон, опять приходит в себя девочка, присела и осматривается, видимо, не понимая, что происходит. Уже даже соображения нет у нее прикрыться. Глаза стеклянные.

— Гляди-ка, и на сабле постиг науку сечи! — упав в самую навозную жижу, сказал мужик. — Но сие не послужит тебе. Сам до смерти забью батогами!

В это время в хлев зашли человек десять. Все в красных кафтанах — стрельцы, разновозрастные. Но все больше в годах, с длинными бородами, невысокого роста, но плечистые. Одни мужики смотрели на девушку, которая пришла в себя и, сидя в навозной жиже, вновь пыталась ошметками своей измызганной в крови и грязи одежды хоть как-то прикрыться. Другие не сводили глаз с меня. Были и те, кто крутил головой и пробовал в смятении рассмотреть всех действующих лиц.

— Что зыркаете, стрельцы? Али работы более на вас нет? Пошли прочь! Выход ваш, жалование у меня. Не отдам! — требовательным тоном кричал насильник, вставший из навозной кучи. — Полковнику Горюшкину рассказать о неповиновении? Аще полгода жалование получать не будете!

Горюшкин? Меня как переклинило.

— Горюшкин? — выкрикнул я, вставая. — Где он?

Молчание. Все уставились на меня. А вперед вылезла старушка, опиравшаяся на клюку. Это она, наверное, и стрельцов привела.

— Воскреся из мертвых! Помер жа! — недовольным голосом сказала старушка, что стояла неподалеку, потом она повернулась к стрельцам и словно оправдывалась, продолжила: — Вон тама и лежал, мертвее мертвого. Я все видела.

Мне показалось, что она даже разочаровалась, что я жив.

— Живой! Крест нательный, святой, сдержал пулю! — нашелся я, понимая, что момент не самый лучший, чтобы молчать.

Если я в эпоху существования стрелецкого войска, то тут такие дремучие суеверия должны быть, и одновременно религиозность. Что как бы ещё не сожгли на костре меня за то, что не помер.

Ведь если был мёртв — значит, нежить.

Наверное, то, что кафтан красный, мне даже на руку. Меньше видна кровь, и они не поймут, что ранение было смертельным. Ну а про крест я сказал — и… Все перекрестились. А бабулька, только что казавшаяся немощной, так отчаянно плюхнулась на колени, что я удивился, как не разломалась. Я и сам перекрестился, да и не раз.

— Попал я в него! Было за что палить, руку поднял на меня! — выкрикнул насильник. — Лежал он в луже мертвым.

— А ты… Девочку избил и хотел изнасиловать, — обвинил я голого, во всех смыслах, навозного, мужика.

И мои обвинения имели подтверждения. Мужик — голый, девчонка — в крови, прикрывается ошметками порезанного платья.

Но реакция от стрельцов удивила. Многие стыдливо попрятали глаза. Как будто лишь засмущались женской наготы. А вот то, что перед ними насильник и педофил, это что, норма?

— А чего, мужики… э… — я запнулся, понимая, что если я в другом времени, то и значение слова «мужик» тут иное. — Стрельцы! Братья! Подлеца этого под стражу взять нужно. Он же насильник! И в меня стрелял… Первым.

Молчание было мне ответом.

— Взять под стражу десятника Егора Стрельчина! Он саблю обнажил супротив меня, полуполковника вашего! — приказал голый, вонючий мужик.

И… его послушались.

— Не серчай, Егорка, токмо полковник Горюшкин с полуполковником сродственники, — сказал один из стрельцов.

— Поговори еще! Что сказано! Завтра выдавать жалование буду. За год и более! — привел, как я посмотрю, убийственный аргумент полуполковник.

Вперед вышли трое стрельцов с явным намерением исполнить приказ этого «полупопкина». А у меня из головы никак не выходила фамилия… Горюшкин… Кто же это так со мной зло шутит? Я не знаю еще этого полковника… Горюшкина, но уже его ненавижу.

— Вот так, значит, стрельцы! Правды нет у вас! А ну, стоять, сучье племя! — говорил я, пятясь.

— Егор, ну ты это… не серчай. Но слово полуголовы супротив твого… Не дури, положь сабельку! — говорил один из стрельцов, на вид самый старший, из тех, кто не спешил выполнять приказ подполковника. — А батька твой — сотник, он и рассудить поможет.

— И сотника того Стрельчина я також высеку! — упивался своей властью подполковник.

Стрельцы с недоверием посмотрели на своего командира. Не вмещалось, значит, в их головах, что Стрельчина можно высечь. А меня, значит, можно? Ну, это еще посмотрим.

— Дядька Никанор, ты ж и дядька десятнику Егору. Вот так все и спустишь? Забьют жа десятника. А как посля батьке оного в глаза смотреть будете? — у меня появился и защитник.

— Все так, дядька Никанор. Как же спустить такое злоупотреб… непотребство такое? — решил я поддержать порыв «защитника».

Вот только этот стрелец был молодым, на лице ещё пушок носил. Вряд ли такой имеет авторитет среди остальных служивых. Да и говорил этот стрелец так, чтобы не услышал подполковник, наконец, решивший надеть портки. Но клочок информации мне был подарен. У меня, ну, у того, кто я сейчас, есть отец, и он — сотник. А сотник должен быть серьезным офицером. Это капитан, ну или ротмистр.

И еще информация. Я во времени, когда еще не случилась военная реформа Василия Голицына. Еще не появились в русской армии иностранные звания. Или могли по старинке так называть… Но полуполковников путают с полуголовами.

— Что медлите, стрельцы! Да я за обиды и так накажу! Моя воля над вами и дядьки мого, полковника Горюшкина, — сказал подполковник и стремительно направился в мою сторону.

Он стал заносить саблю для удара. Делает шаг… Я ухожу в сторону и направляю свой клинок в живот насильнику. Сработал на автомате в стиле японского кен-до. Быстро, одним движением… Раз! Ого. Похоже, создал себе еще больше проблем.

Полуполковник смотрит на свою рану, видит, как плоть раскрывается и начинает литься кровь. Потом он удивленно, с недоверием смотрит в мою сторону, после — на других стрельцов, не веря в то, что случилось. Наверное, был убежден, что неприкасаемый.

И с этим видом и заваливается в навозную жижу.

Полное молчание… Все взоры уставились на меня. Даже чуть было не изнасилованная девчонка — и та забыла о своей наготе, с интересом наблюдает за происходящим. Стрельцы замерли… И они не верят.

— Убили! — заорала бабка, что всё ещё стояла на коленях, прерывая свою молитву.

И что теперь? Биться со всеми стрельцами и вновь погибнуть? Без боя не дамся.

Я и умирать не хочу. Это неприятная процедура.

Глава 3

Решение остаться.

Москва

11 мая 1682 года

Ко мне стали подходить стрельцы, а я всё направлял в их сторону саблю.

— Егорка, не дури! Ну не можно так… Зарубил жа полуголову, — принялись меня уговаривать. — Видели мы, яко он первым на тебя напал. Отец твой защиты у Долгоруковаго взыщет, гляди же, да не погубят еще.

— Мы все покажем, что ты не по умыслу, что сам полуголова Фокин злодейство измыслил, — сказал еще один бородатый стрелец в годах.

Они приближались ко мне, а я водил саблей вдоль этого полукруга, понимая, что одолеть всех не смогу. Сражаться? Готов — ведь пока человек дышит, он должен бороться и за себя, и за других.

Но…

— Остановитесь! — сказал я, когда понял, что отступать уже и некуда, дальше загон для свиней.

Хряк и без того поглядывал в мою сторону, будто бы что-то знал, что я хотел бы в любом случае скрыть. А если на его территорию еще позарюсь!..

— Пойми же ты, неразумник, что тебе два пути токмо и есть: али ты до казаков побежишь… И я пропущу тебя в бега. Али же до батюшки Хованского мы пойдем и правду сыщем. Ты жа невиноватый, — вполне рационально проговорил в ответ один из стрельцов.

— Да как же, товарищи! Жалование нужно… С кого мне его брать? Мне, почитай, двадцать рублей должны, — сказал другой стрелец.

И вот он был поддержан большинством.

— Дадим сбежать до казаков, так сотник Иван Данилович отплатит нам сполна. Чай, не бедные Стрельчины, по двадцать рублей за год найдут нам отдать. А там еще и жалование…

— Да и сколь можно терпеть поборы. Доколе можно сносить осрамления имени нашего? Стрельцы мы али челядники невольныя? — возмущался тот молодой «защитник».

Правду говорят, что молодости свойственно бунтарство.

Бежать к казакам? Это вариант, вроде бы как, и подходящий, лучше, наверное, чем быть казненным. Но это же еще добежать нужно, да не попасться, да с голоду в дороге не помереть. А после? Дальше-то что делать? Обживаться в казацком обществе? Да кому я там нужен. Уверен, что казачество нынче уже имеет свое неравенство. А что до стрельцов беглых, так могут и… слишком настороженно встретить.

Но не это главная причина, почему бегство на Дон, или еще куда, где есть казачество — не для меня. Из головы не шло, как я воскресал и умирал… Весьма вероятно, что своими действиями я уже нарушил ход истории. И тут на ум приходит выражение: «мы в ответе за тех, кого приручили». Приручил ли я время — или оно меня, но чувство, что я должен теперь стать охранителем истории, не покидало меня.

Не может быть хуже, чем было. А лучше? Поживем, увидим. Поживем ли?..

— Ответьте, браты, а какой нынче день! Как по голове стукнули, так и забыл, — прежде чем принять решение, я решил уточнить обстоятельства своего появления в этом мире.

Не может быть, что та сила, что так лихо кидала меня по эпохам, в этот раз решила поместить в спокойные времена.

— Так одиннадцатый день мая, семь тысяч сто девяностое лето, — ответили мне.

Пришлось потратить время, чтобы вспомнить летоисчисление, вычесть… Хованский жив, май… Всё ясно. Восстание стрельцов. Я стрелец, уже дел натворил, последствия которых сложно предугадать. Появился долг, ответственность перед Отечеством. Ох, не тяжела ли Шапка Мономаха? Чего это я про шапку?

— Вот что, товарищи, — слово взял дядька Никанор. — Обиды сии, или не обиды, но разобраться — нужда есть непременная. Ищем по правде законной, а не в бунт восставать.

— И я правды искать стану! — с уверенностью в голосе сказал я. — А вы правды не ищете?

— Все мы правды ищем, — отвечал один из стрельцов, заходя мне за спину.

Вот оно, решение: или я сейчас рубану по голове мужика, что уже ведь зачем-то зашел мне за спину, или… Охранитель же я, значит, не бежать мне от проблем, а решать их. А то, что заберу еще одну жизнь, в данном случае проблем не решает, только создает.

— Ведите! — сказал я, аккуратно вкладывая саблю в ножны и начиная развязывать пояс.

Но вот что поразило — не обыскали. То ли не увидели, то ли посчитали не опасным, но под кафтаном у меня был пистолет — и его не забрали. Такому я не мог не порадоваться — всегда кстати иметь козырь. После уже, когда я сел на телегу, перед тем, как связали, я смог пистолет быстро засунуть под сено, что было утрамбовано на телеге.

Меня не били. Мне даже сочувствовали. Но вели к полковнику. Несли и тело полуполковника Фокина. Причем, хотя он ещё некоторое время нуждался в оказании медицинской помощи, никто даже не дернулся в сторону насильника. Так что я даже чувствовал благодарность со стороны стрельцов. Чего там, чувствовал? Я слышал конкретные слова. Достали уже стрельцов и полковник Горюшкин, и его брат двоюродный Степан Фокин, бывший заместителем полковника, а сейчас мной убитый.

И я слушал. Строил обиженную мину и слушал. Оказывается, я, вместе с другими десятниками Первого полка Стрелецкого приказа, батрачил в одном поместье под Москвой. Имение это принадлежит Юрию Алексеевичу Долгорукову, главе Стрелецкого приказа.

И все говорили о бесчинствах и полковника, и полуполковника, которого я отправил на тот свет, или куда там… Я, имея свой опыт, уже и сомневаюсь. Горюшкин и жалование задерживал, и вот так… заставлял работать на земле даже десятников.

Ведь все присутствующие — стрелецкие десятники. Так что мне сочувствовали, но оставаться без жалования, которое, по слухам, должны уже завтра раздавать, не хотели ни ради меня, ни даже ради моего, вроде бы как, отца. Хотя о нем высказывались только в уважительной форме. И судя по всему, не хотели ссориться и с сотником.

Юрий Алексеевич Долгоруков, выходит, не только полномочиями злоупотреблял, привлекая служивых на работы на личной дачке, но и унижал стрельцов. Хотят показать, что служивые — это всего-то холопы. Зря… Судя по всему, вот-вот терпение лопнет — и случится ужасное.

Бунт — это никогда не на пользу государству. И я знал, что случится. Москва будет разграблена — если не вся, то почти что вся. Особенно бояре и дворяне, связанные с Нарышкиными, пострадают. Стрельцы награбят себе много чего, разломают немало, пусть и ремесленных, но производств. Ну и ручьи крови… Нужно этот разгул стихии пусть не предотвратить, так как видно, что накипело, но направить в другое русло.

Получится? Одному Богу известно. Но разве неопределенность — это повод ничего не делать? Это причина засучить рукава и действовать.

Но, а пока я ехал в телеге, связанный. И мои мысли, казалось бы, звучали в голове вот такого узника и преступника утопией. Но это лишь казалось. На другой телеге везли тело убитого мной подполковника Фокина. Я сидел и имел возможность смотреть по сторонам, а вот убитого везли тайно, под сеном.

Уже скоро мы оказались в Москве. Что сказать?.. Собянина на них нет! Ну или кого иного, кто мог бы привести столицу в порядок. Нет, особой грязи я не видел, хотя кучи конского навоза никто не убирал. Но дома поставлены будто бы как попало — хаотично, кругом деревянные постройки. Дороги разбитые, грунтовые, с ухабами. Не дороги, а направления. Конечно, асфальтированных шоссе я тут не ожидал. Но и грунтовки могут быть ухоженными. Люди попадались разные: есть и явно нищие, во рванине. Но встречались и добротно одетые горожане, некоторые даже ходили с вооруженной охраной.

— Стой! — выкрикнул тот стрелец, что был за главного.

Две телеги остановились, как и три всадника. Они всегда были рядом и немного впереди, отгоняли плетью нищих, все норовивших подсунуться с просьбами о милостыне. Казалось, что без этого сопровождения по улицам Москвы и не пройти было.

— Ждем! — последовал следующий приказ.

— Чего ждем? — спросил я, елозя на жесткой телеге.

Отбил себе за больше чем полтора часа пути всё, что можно было отбить. Ямы, ухабы, кочки… И никаких амортизаторов, гибкой подвески, кроме разве мокрой соломы под задом.

— Батьку твоего и ждем. Пущай он решает, что делать дале. Ох, и натворил ты бед! — причитал один из стрельцов, вроде бы, его звали Никанор.

И он был мне дядькой. Хотя я почти уверен, что слово «дядька» в этом случае употребляется не для определения степени родства. Или не только для этого.

— Руки-то хоть отвяжи, затекли! — сказал я.

— Вот… Опять же… Говоришь, как басурманин какой, али немец. Затекли! Куды ж они затекти могут! — возмущался Никанор.

— В церкву его? А? Что, коли бесноватый? — высказал предположение еще один «умник».

— Лучше в церковь. А то куда еще? Батогами меня бить до смерти? Такое будущее у меня, того, кто заступился за девицу, да кто за правду стоял? — говорил я, а стрельцы вновь головы повжимали в плечи. — А что, товарищи, отчего Хованского все поминаете? Он ли стоит головой у стрельцов? Разве же не Долгорукову стрельцы подчиняются? Или слову своему изменить желаете?

Какие все же люди доверчивые до слов! Вот что животворящее отсутствие интернета и печати делает! Что ни скажешь, все воспринимается близко!

Полтора часа я слушал и анализировал ситуацию. Понял, что идет дело к бунту. Иван Хованский не является сейчас главой стрельцов. Он военачальник — да, популярный в этой среде, но не командир. А о нем только и разговоры. Значит, начинают стрельцы сомневаться. Тут бы в свою сторону эту силу повернуть.

А какая она, моя сторона? Да та, чтобы и мне было поздорову, и ход истории, если и нарушать, то только, чтобы России не навредить. К примеру, не дай Боже не случится той же петровской модернизации России. Но пусть бы это было несколько иначе, не так. Не через колено и без Красной площади, которая не из-за цвета кирпича и мостового камня красная, а от обилия пролитой крови.

Так что защитить Петра-царя нужно. А вот допустить стрельцов в Кремль нельзя. А то вновь будет на престоле нервный, психованный царь. Насколько я знаю, на Петра события, что только должны вотот начинаться, наложили изрядный отпечаток. И падучая впервые случилась именно после того.

Если здраво, с умом рассудить, то нельзя допустить и смерти Петра. А в остальном уже все из разряда «желательно». Так вот, было бы неплохо, чтобы стрельцы не разоряли Москву, сжигая усадьбы и склады. Желательно не допустить и пролития крови. В ходе бунта убить могут даже не за то, что ненавистный человек стоит на пути стрельцов. А так… походя, чтобы не путались под ногами и не мешали. Русский бунт, как отметил классик, бессмысленный и беспощадный.

Скоро, не прошло и десяти минут, как мы остановились в закуточке меж домами, прибыли те, кого тут и ждали. Я уже знал, что вон тот статный мужик в седле, одетый явно богаче остальных — мой отец. И сразу же начались упреки.

— Что ж ты сотворил? Зачем убил полуполковника? Заради девицы? Да пусть она горит в Преисподней, черти кабы жарили… Прости Господи, — мужик перекрестился. — Небось сама и виновата. Девицы-то приличные в домах сидят и лиц своих не показывают. А прочие — от лукавого.

Да я уже понял, что прикрываться тем, что не хотел дать насиловать девушку — бесполезно. Она, мол, сама виновата. Это мне напомнило случай в будущем, когда бушевала уличная революция в Египте, и одна впечатленная египетскими демократами английская журналистка очутилась в их толпе. И… была изнасилована чуть ли не дюжиной «демократов». Их осудили? Нет, журналистке назначили штраф. Ибо нечего находиться рядом с мужчинами в шортах и майке. Спровоцировала, ага.

Вот и тут положено, что девица при приближении мужчин убегает в дом. А ее «возжелатель» не может в доме насильничать. А вне дома, если девушка без мужского сопровождения? Да вот так — легко… По крайней мере, такое у меня складывалось впечатление.

— Покажи грудь свою! Палил жа с пистоля Фокин в тебя! — потребовал отец.

Штирлиц никогда не был так близко к провалу. Мне развязали руки, и я, осматриваясь, куда бежать, отвернул кафтан, а потом и рубаху.

— Святы Божа! — сказал отец, когда увидел…

А что он увидел? Ведь рана-то… Я как мог притянул подбородок к груди и сам узрел, что там было. Крестик, похоже, что из серебра, вжат в мою левую грудь, будто прорастая из меня. Вокруг — запекшаяся кровь, много крови, но крестик… А я-то чувствовал только зуд, но не боль. Очень хотелось почесать. И это удивительно. Словно недели две прошло, а не только пару часов назад случилось ранение.

А я-то знал, что и смерть…

И главное, ведь всё — как я и сказал, про крест-то!

— Господь всемогущий! — это, или что-то похожее, сказали все стрельцы, что по очереди, раздвигая плечами своих товарищей, смотрели на врощенный в грудь крестик. — И что же энто теперь?

Что делать? Ну кое-что я сделаю. Достал нож, скинул кафтан, распахнул нижний кафтан, или как там этот элемент одежды назвался, и…

— Что это ты? — удивился отец.

Я полоснул себя по боку, так, чтобы не задеть внутренних органов, но и чтобы кровь шла обильно.

— Ныне лягу и сделаю вид, что ранен. На меня полуголова напал, а не я на него! Так и было! — сказал я. — Поддержите ли, стрельцы?

Я прикрывал ладонью рану, между пальцев уже просачивалась кровь.

Иван Стрельчин, тот, сыном которого я стал, строго посмотрел на всех стрельцов.

— По шесть рублев каждому дам! — нехотя сказал сотник, а у стрельцов сразу же проявилось на лицах «чувство солидарности».

И вновь тряска, а я лежу и изображаю раненого. А, нет, не изображаю. В какой-то момент даже начала кружиться голова. Вот смеху будет, если я так доизображаюсь, что от потери крови — того. Шучу, пусть и по-черному, со смертью играю. Довезут.

К кому? К полковнику, наверняка. Горюшкин… Как же меня выворачивает от этой фамилии. Даже если полковник, что носит эту фамилию, и был бы хорошим человеком, он все равно будет мне противен и даже ненавистен.

Скоро мы въехали на какой-то двор. Я не видел, но слышал и ощущал, что вокруг собирается все больше людей. Приподнялся, чтобы рассмотреть происходящее. Это был достаточно просторный двор, окруженный домами, словно казармами. Может, это они и были.

А потом передо мной стали мелькать многие лица, бородатые, нередко со шрамом. Людей становилось все больше, и все сплошь вооруженные, в кафтанах — стрельцы, по всему видать.

— Иван, я разумею, что Егор — сын твой, но полковник не простит оного. Говорить нужно! Подметное письмо пришло от Хованского… — сказал мужик, смотрящий на меня, но обращающийся к моему отцу. — Токмо батюшка-воевода наш и спасет.

— От Хованского? — спросил я. — Будет у меня к вам, стрельцы, разговор.

Значит, что? Началось? Стрелецкий бунт? Подметное письмо — это листовка, призыв. И лежать вот так мне теперича невместно. Вот… И думать начинаю уже словами, что никогда не использовал.

Нужно действовать.

— Нам еще, Егор, сперва от Горюшкина отбиться! Опосля разговоры разговаривать, — сказал отец.

— От Горюшкина? Отобьемся! — отвечал я.

* * *

Кремль

11 мая 1682 года

Английская карета, украшенная синим бархатом по бокам, казалась на улицах Москвы чужой. Нет, каретами столицу России не удивишь, особенно рядом с Кремлем. Но такой, когда еще и кучера были в своей форме, на английский манер, да конская упряжь украшена перьями… Такого выезда не было ни у кого.

Чего ни сделаешь для своей жены, если она не взращенная в тереме русская женщина, а свободная нравом англичанка. Да, Евдокия Гамильтон, уже сколько… лет десять назад умерла. Но для ее мужа — словно живая. Прорастила в этом мужчине, тоже преклонного возраста, западничество. Оно уже корни пустило, и раскидистая крона дерева отбрасывала тень и на царя Алексея Михайловича, и на многих других русских людей.

Артамон Сергеевич Матвеев ехал по московской улице с чувством победителя. Он, пусть далеко не молодой человек, возвращался из опалы наполненным энергией. Почти шесть лет этот господин копил в себе, основанную на озлоблении и желании доказать всем свое превосходство, тягу к крутому изменению России. То, что шло ни шатко ни валко при Алексее Михайловиче, сейчас могло быть внедрено полноценно и быстро. Пришло время Артамона Матвеева — так считал этот человек.

Карета въехала на территорию Кремля через Спасские ворота. Стоящие на карауле стрельцы даже не пробовали останавливать такой экипаж. Да и были предупреждены о приезде, как некоторые считают, истинного хозяина Кремля в ближайшее время.

Карета остановилась у Красного крыльца Грановитой палаты. Невиданная почесть, встречать тут будь кого, кроме государя. На ступеньках стояла Наталья Кирилловна, в девичестве Нарышкина.

Артамон Сергеевич дождался, когда слуги поставят ступеньки, обшитые красным бархатом, сам открыл дверцу кареты и чинно, высоко подняв подбородок, сошел на расстеленную красную дорожку. Сделав несколько шагов, мужчина остановился. Наталья Кирилловна, вдовая царица, сама спустилась к своему воспитателю.

— Дядюшка, поздорову ли? Как же я рада видети тебя. Нынче нас никто же не низложит. Будь же сыну моему первым советником и опорою! — сказала Наталья Кирилловна и…

Даже стоящий неподалеку стрелец-рында и тот расширил глаза, ибо произошло невиданное: царица поцеловала руку пока даже не боярину, и не своему отцу [рында — стража, телохранитель].

— Что в силах моих, царица, что в моих силах и с Божией помощью, — сказал Матвеев и направился вверх по лестнице.

Внутри уже все было готово для того, чтобы встречать дорогого… Нет, не гостя, скорее — хозяина.

— Ваше величество, — сказал Артамон Сергеевич, когда из-за спины одного из братьев царицы, Мартемьяна Кирилловича, выглянул малолетний царь.

— А с чего на немецкий манер, дядька, обращаешься ко мне? — с интересом, уже без опаски, выйдя из своего «укрытия», спрашивал Петр Алексеевич.

— Тебе видится сие сомнительным, государь? — спросил Матвеев, желая присесть на корточки, чтобы быть одним ростом с царем.

Но не стал сгибать колен, с удивлением видя, насколько же Петр высок. Еще немного, и самого Матвеева перерастет.

— Я не знаю, дядька. Странно сие, — отвечал государь.

Не прошло еще и двадцати дней, как Петр Алексеевич был провозглашен царем. Эта победа казалась венцом величия Нарышкиных. Всё, теперь они в силе. Раньше нужно было ждать милости от потомства Милославских, и эта милость была. Нынче Нарышкины считали, что пришло их время являть свою заботу за потомством от первой жены царя Алексея Михайловича. И будет милость с заботой, не оставят, как думали все, победители Милославских.

— Не пора ли государю спать-отдыхать? День нынче, — строго сказал Матвеев, показывая, кто тут хозяин и сразу же определяя свое право влиять на малолетнего царя.

Петра увели в опочивальню. Государя уже покормили, так что и спать пора после обеда. А вот все остальные, собравшиеся в Грановитой палате, не ели, ждали приезда Артамона Сергеевича.

— Где Иван, Марфа и Софья? — спросил Матвеев.

— Иван спит уже. Он тут. А Софья с Марфой на богомолье уехали, — отвечала Наталья Кирилловна, провожая своего воспитателя к столам, что накрыли прямо в палате Боярской Думы.

— Можешь остаться, — сказал Матвеев, понимая, что будучи даже царицей, Наталья оставалась бабой, а значит, должна бы уйти и не мешать мужам пировать.

Так что слова должны были прозвучать.

Тут уже были и Юрий Алексеевич Долгоруков, и многие из Нарышкиных. Нужно было многие дела обсудить. Как были уверены собравшиеся люди — начинается их время, и нужно наметить, кого казнить или отстранить, ну а кого и миловать.

Глава 4

Москва. Стрелецкий приказ

11 мая 1682 года

— Вот что случилось, товарищи… — кричал мужик, который был, вроде бы как, моим отцом.

Словам Ивана внимали. По крайней мере, я пока не слышал иных голосов, никто не перебивал его. Так что я лежал в телеге и без особого труда играл раненого человека. Разве сложно это делать, если и так весь в крови?

И тут замолчал и мой отец. Хотя до того, как мне показалось, он уже находил отклик у стрельцов. Что же переменилось?

— Где он? Отчего я ещё до сих пор не содрал шкуру с того вора? — услышал я истошный крик [в это время слово «вор» употребляется в том числе и для обозначения любого разбойника или даже государственного изменника].

Было видно — никакие аргументы, в том числе, что я ранен и лежу при смерти, не могут остановить того, кто сейчас так разгневанно требует моей смерти.

В том, что это Горюшкин, я не сомневался. Пока мы шли до Стрелецкого приказа, успел я наслушаться и о том, каков нрав у полковника, и какой он при этом скотина. И почему эта фамилия в двух временах для меня становится синонимом человека, впитавшего в себя самые низменные и преступные качества? Кто так шутит со мной?

— Полковник, судить потребно десятника! Стрельцы правды хотят! — пробасил мой отец.

Вот только я слышал в этом голосе некоторую обречённость, нерешительность. Таким тоном говорит боец, когда предлагает прикрыть отход отряда, понимая, что шансов выжить при этом нет. Решительно, но прощаясь.

— А-а! Поди прочь, сотник! Ты на плаху пойдёшь последующим — за то, что сына воспитал вором! — продолжал напирать Горюшкин.

Я приподнялся в телеге, чтобы не только слышать, но и видеть происходящее. И всё-таки идея бежать к казакам теперь казалась мне не столь безрассудной. Но такой ли я? Нет, не такой. Все потеряв в прошлой жизни, я в любой другой, если только неведомые силы мне будут давать шансы начать все с начала, буду стремиться получить, как говорится, «полную чашу».

Отец… а там, наверное, есть и мать, возможно, ещё и другие родственники. Я не питал к этим людям тех искренних чувств, которые можно испытывать к близким. Однако внутри меня что-то шевельнулось. Я, потеряв всю свою семью, пусть до конца в этом себе ещё не признался, но хватался теперь за соломинку, за тонкую верёвку в поисках какого-нибудь якоря, чтобы хотелось жить. Я не могу жить только для себя, так воспитан, такие принципы имел раньше. Я жил для своего Отечества, для своей семьи. Ту семью мне не дано было уберечь, родных моих. А вот эту… Обязан. Может, и в этом тоже мое предназначение. Ну не зря же все вот это… моя новая жизнь в конце семнадцатого века!

— Григорий Иванович, ты ж не серчай так… Разумею я все… Сына накажу плетьми… А тебе триста рублев дам, — отец начал лебезить перед полковником.

Что же это я слышу, ну и дела! Взятку предлагает родитель? За что? За то, что за мной правда?

— Триста рублев? И мастерская твоя мне перейдет… И все, что есть в ней! — будто бы нехотя, но я-то видел, как загорелись глаза у полковника, торговался Горюшкин.

Отец посмотрел на меня таким печальным взглядом. Понятно, что полковник требует очень многое, наверное, все, что есть у сотника Стрельчина, у моего родителя.

— Добро… — сказал отец, и я даже увидел, как слеза потекла из его глаза.

Спасибо, конечно, я проникся такой жертвой. Но…

— Нет… Не добро! Прости, отец. Но я не отрок, сам решаю. Когда даешь вору, то он ворует еще больше. Даешь взятку… мзду, а после и всегда придется давать. Порочный круг разрывать нужно! — сказал я.

Отец, было видно, хотел мне ответить, но я уже обращался к Горюшкину.

— Полковник, ты поговорить со мною хочешь? Нарушить заповеди Господни стремишься? — выкрикнул я, приподнимаясь и неловко выбираясь из телеги.

Голова кружилась, но решительность и какая-то злость, жажда найти правду подталкивали меня к действию. Это, может, для всех собравшихся здесь, во дворе Стрелецкого приказа, неважно, что девочка-подросток была едва-едва не изнасилована, а к тому ж избита, опозорена, что я и убил-то полуполковника только лишь потому, что он сам на меня попёр с саблей.

Не я начал. Но дальнейшие события не могут пройти без моего деятельного участия.

— Так что про заповеди? — напомнил я, когда Горюшкин сразу не ответил.

— Какие заповеди? — вдруг опешил полковник.

Я всё приглядывался к нему, почти что против воли. Не мог оторвать взгляда и даже нашел какие-то общие черты в том Горюшкине-отце и в этом полковнике. Оба светлые, почти блондины, светло-русые. При этом нос не картошкой, а крючковатый, будто сломанный. А может, так и было? Рослый, широк в плечах, борода с трудом скрывает серьезный шрам на бороде. Тот олигарх то же обладал внушительными плечами, да и всем прокаченным телом. Спортивный гад был, чтобы его черти отфритюрили.

— Не суди, да не судим будешь! — отвечал я, понимая, что «играть на религии» — может, один из немногих моих шансов.

— Судить? Ты сродственника моего загубил. Ты! Гнилые уды дохлого пса! — прозвучало заковыристое оскорбление.

— Я так понимаю, что ты сейчас имя своё настоящее произнёс? — с вызовом ответил я в детской манере «сам такой».

Казалось, что густая русая борода мужика ожила каждым своим волоском, когда лицо его побагровело от злости. Словно мифическая медуза Горгона, у которой вместо волос были змеи. И я смотрел на этого пышущего жаром мужика. Смотрел, но не превращался в камень. Повывелись Горгоны, не те уже нынче. Хотя, если обратить внимание, как смотрят на полковника другие стрельцы, то можно подумать, что они и вправду превратились в камень.

— Зарублю гада! — раздался истошный крик полковника.

Он извлёк из ножен свою саблю и бросился в мою сторону.

— Дзынь! — ударился металл о металл, высекая искры.

Это мой отец подставил свою саблю, загораживая проход ко мне.

— Ты⁈ — казалось, что нет предела удивлению полковника.

Он был всесильным. Он унижал, а другие унижались. Он чувствовал себя божком. А теперь этот культ рушится. Это всегда болезненно для самовлюбленного самодура.

Я резко спрыгнул с телеги. Повело, конечно, но за два шага я выровнял равновесие. В руках уже был пистолет, который тайком подложил рядом со мной, под сено, отец.

— Уйди, полковник! Застрелю! Отца моего не тронь! — выкрикнул я, направляя оружие в сторону Горюшкина.

Я бы уже выстрелил. Горюшкин покинул бы этот бренный мир, если бы не отец, который сейчас стоял напротив полковника, наготове сойтись с ним в поединке на клинках. Была опасность задеть родителя. А, может быть, исполнив некое предназначение в одном времени, я должен был убить ещё одного дряного человечишку и сейчас?

Резко просвистела, рассекая воздух, сабля — полковник нанёс боковой удар в сторону плеча моего отца. Родителя повело в сторону, он запутался в своих ногах и рухнул.

— Бах! — уже не сомневаясь, я выжал спусковой крючок.

Глаза полковника расширились, казалось, сейчас глазные яблоки выпрыгнут из глазниц. Он, не веря, посмотрел на свой живот, на меня. А потом глаза злодея поспешили спрятаться — зрачки закатились за веки, и в полной тишине полковник упал на деревянную мостовую.

Уже собралось больше сотни человек, большая часть двора немалой усадьбы была заполнена стрельцами. Все они молчали и смотрели то на меня, то на лежащего без движения полковника. Отец мой сел, зажимая правой рукой рану на левом плече, и в страхе крутил головой. Он будто бы ждал, что толпа сейчас меня сомнёт, растопчет, разберёт на мелкие кусочки.

Но толпа безмолвствовала. Молчал пока и я, стараясь разглядеть в лицах этих людей, чего же они всё-таки больше ожидают. Может быть, того, что разверзнутся хляби небесные — и меня долбанёт молнией? И были здесь стрельцы не только в красных мундирах, хотя таковых большинство. Были и в синих, и в жёлтых… Это резало глаз, так много ярких цветов, а у меня — пелена перед глазами.

Но что-то нужно говорить. Или кто-то другой скажет то, что мне не понравится.

— Что смотрите на меня, други? Али нынче же я не встал на защиту отца своего, как он встал на мою защиту? Али мы с вами не браты, чтоб стоять друг за друга? А если пришёл в дом наш злодей, что обирает нас, принижает нас, рабов из нас делает… Разве ж не достоин такой человек смерти? Слышал я, что жалование вам не дают в урочный час… — я видел, что говорю правильные вещи, и слова шли легко, одно слово за другим, соединясь в годные предложения, без пауз, не давая людям времени опомниться.

Вижу: накипело все же у стрельцов. Недаром они уже в самое ближайшее время, возможно, завтра или послезавтра, начали бы бунтовать. Или раньше? Сейчас? И я стану тем поводом, что позволит переступить стрельцам красную линию? Тут нужно быть осторожным. Я не хочу бессмысленного и беспощадного бунта. Все же я государственник. Энергию бунта, по крайней мере части бунтующих людей, можно и нужно использовать. Редко когда бунтовщик будет себя таковым считать. Нет, он, напротив возомнит, что борется за правду. И нужно тогда дать эту «правду» людям.

Так, может, я опережаю события?

— Вот полуголова, который хотел убить меня. И, может, убил. Видели ли вы, что за рубаха на нем? Шелковая! Видели, что за пояс на нем… шарф? Золотом вышит! Это ли не доказывает, что вас обкрадывал полуголова? — говорил я и чувствовал, что попал правильно.

Деньги, собственный карман — вот что больше всего беспокоило стрельцов. И теперь они еще больше ненавидели полуголову. Почему раньше не увидели, что он очень богато одет, как тот барин? Или даже не знают, что такое шелк? Сейчас это должно быть баснословно дорого.

— И вы терпели все… Ваши семьи все терпели. Я сейчас вам говорю, а кровь моя бежит — сам уже упаду и не встану… Смотрите же, стрельцы! — я рванул на себе рубаху.

Вновь меня повело в сторону. Теперь уже понадобилось три шага, чтобы не упасть и поймать равновесие. Но взору присутствующих открылась картина, которая даже с двух метров от меня должна казаться ужасной. Тело было в крови, частью запёкшейся, частью ещё свежей.

— Вот что сделал полуголова только лишь за то, что я попросил его не насильничать девку! А если бы это были ваши дочери? Вы бы стояли в стороне? — наседал я на внимающую моим словам толпу.

— Сама, небось, виновата. Неча перед мужами простоволосой бегать! — буркнул кто-то из стрельцов, но получил от соседа подзатыльник.

— А ну молчи, Прошка! Али не видишь ты, что у Егорки… э… Егора Ивановича будто крест из груди растёт? Мабыть и Божий человек перед нами! — громко, чтобы слышали многие, сказал дядька Никанор.

А мне показалось, что он даже подмигнул мне.

— Глаголь, отрок. Больно складно баешь! — сказал ещё один мужик. — Словеса твои шибко чудные. Но складные.

Этот был в синем кафтане. Насколько я могу различать по одежде — не из простых.

— А я скажу, коли позволяете! — не растерялся я. — Войско стрелецкое ныне — опора державная. И тот, кто закон нарушает, не товарищ нам, но злыдень…

— Ха… Злыдень! — усмехнулся тот, который уже получил подзатыльник.

— Хлясь! — и ещё одна порция воспитания обрушилась на голову Прошки.

— Дядька… башка ж не жалезная. Ещё отлетит! — пожаловался Прошка, потирая затылок.

Многие стрельцы улыбнулись.

— Стрельчин, сотник, Иван Данилович, я всё в толк не возьму, что ж нам сын твой предлагает, — спросил у моего отца один из краснокафтанников.

— А ты слухай уважливо, так и сразу уразумеешь! — сказал мой родитель, приподнимаясь, всё так же держа зажатой рану, но уже становясь возле меня. — Всё верно сын мой говорит! Доколе терпеть будем, браты? Али я, как сотник, на кого напраслину возвёл?

— Да не… Всё по чести, Иван Данилович, — послышалось в толпе.

Седобородый стрелец, тот, который был в синем кафтане, вышел вперёд. Это явно ещё один из авторитетов в стрелецкой среде. Одет он был так же, как и мой отец, лишь цветом отличался его наряд. Сотник, стало быть.

— А я вот что скажу, товарищи… — начал говорить мужик, сделал паузу, разгладил бороду. — Полковники наши и есть самые воры. У государя просить правды потребно.

— Это у кого ж? Не у Нарышкина же Петра? Артамон Матвеев нынче возвратился. Будет нам ещё хуже, товарищи. Ох, и откупит же он…

— Петра на царствие поставили. И нечего о нём худо говорить! Царь жа наш! — высказался ещё один стрелец.

Как же много мнений, сколько же сомнений в умах стрельцов! На фоне их недовольства полковниками, отсутствием выплат, а ещё и напряжения в государстве, связанного со смертью царя Фёдора Алексеевича… Действительно, эти люди готовы вспыхнуть, преступить через многие правила, пойти на грех.

— Хованский, батюшка наш, говорит нам быти супротив бесчинства Нарышкиных… — раздался новый голос.

Я почувствовал, как теряю внимание стрельцов. Но мне нужно было немного времени, чтобы перевести дух, чтобы закрыть глаза и просто-напросто переждать момент, а не тут же упасть. А потом я выкрикнул:

— И было мне видение, и пришёл ангел ко мне… — по тоненькому льду я пошёл. — Крови много будет, и вижу стрелецкие головы, на пики посаженные, и головы Нарышкиных там же, и Софью Алексеевну над всем этим… Шакловитые рядом, Хованский — на кол посаженный. Нужно помазанника Божьего Петра Алексеевича защитить… Нужно, брате… Богородица плачет по Руси.

Я внутренне усмехнулся. Полагал, что сейчас было бы неплохо упасть без чувств. А для этого только и надо-то, что отпустить себя, не держать более, заставляя из последних сил словно бы чужим, надрывно громким голосом кричать. Если я не буду себя держать… ещё держать… то я упаду.

В глазах потемнело, будто выключили экран и погас кинофильм. Я стал заваливаться набок, и уже никакие шаги не смогли помочь мне восстановить равновесие.

Темнота…

* * *

Мертвая тишина наступила во дворе Первого Московского полка Стрелецкого приказа. У многих собравшихся служивых людей подёргивались руки — они порывались креститься. Но то, что сейчас прозвучало во дворе Первого полка Стрелецкого приказа, можно было по-разному расценить. И был бы среди них священник, тот бы точно указал, что это такое было: пророчество или, может, сам Лукавый устами отрока смуту сеет в стрелецкие головы.

Десятник, который мог бы стать сотником по своему влиянию на умы стрельцов, да и по своей природной смекалке и уму, Никанор, Мартынов сын по прозвищу Мальцов, вышел чуть вперёд, повернулся лицом ко многим стрельцам и… медленно, размашисто, с силой ударяя по своим плечам и лбу, перекрестился. Сделал это по-никоновски. Но и те стрельцы, что все еще старую веру берегли, уже не скрывали этого, крестились двоеперстиями.

Как плотину прорвало — все начали креститься. А Прошка, тот самый непоседливый говорун, плюхнулся на колени.

В последнее время в Москве немало появляется всяких предсказателей, увещевателей, старцев, которые изрекают какие-то откровения. Находятся разумные люди, которые говорят, что не столько в этих изречениях смыслов и истины Божьей, сколько Лукавый помыкает людьми — говорит через них о страхах, о вере, скорее, в худшее, чем в добро. Но многие слушают, веряд старцам.

Так часто бывает на Руси в междуцарствие. Смущаются умы русских людей. Был бы наследник у царя, да чтобы в силе, а не мальцом. Так и спокойно все было. И стрельцы не помышляли бы о чем лихом. Есть у русского человека с чем сравнивать. Ста лет ещё не прошло с той Великой Смуты. И тогда тоже сильный царь преставился, а на смену ему пришёл царь болезный. А потом и он почил. Следом — неприродный царь Борис Годунов.

И был голод, был мор, была Смута. И брат на брата пошёл. И крови русской пролились реки.

— Пророк! — ударяясь уже в который раз головой о деревянный настил мостовой, закричал Прошка.

— Дурень ты, — отреагировал Никанор на крик молодого стрельца. — Егор Иванович завсегда был пусть и молод, но смышлёный и разумный. Не нужно быть пророком, дабы узреть, что нынче происходит. Что скажешь, Иван Данилович, прав ли нынче сын твой?

Сотник Стрельчин был сам ни жив ни мёртв, рубаха его на плече была красной от крови, но он, поднатужившись, пытался поднять своего сына и положить его на телегу. На помощь сотнику подошло несколько стрельцов. И только когда молодой десятник, что посмел говорить всему стрелецкому товариществу, был уложен на телегу, чуть вперёд вышел Иван Данилович Стрельчин.

Он уже побледнел — всё-таки рана, которую ему нанёс полковник, не шуточная, и сочилась кровью. Но мужчина теперь не с осуждением и не с сомнением, а с благоговением смотрел на своего сына. Таким он хотел его воспитать: сильным, борцом за правду. Так что в том, что произошло, что, наконец, Егорка стал не отроком, но мужем, Иван Данилович чувствовал свою вину. И теперь готов был умереть за всё то, что сказал его сын. Ведь Егор говорил будто бы словами самого своего отца, Ивана. Вот только сотник молчал. Воспитывал сыновей своих в правде, а сам за нее не боролся. О мошне все пекся.

А еще, пусть Стрельчин-старший и не хотел себе признаваться, сын оказался сильнее своего отца. Иван Данилович хотел и мог решить вопрос разве что деньгами, он только что едва не лишился смысла всей жизни, своей мастерской. Но Егор… Он ведь спас своего отца. Так как без ремесла Иван попросту загнулся бы от тоски.

— Защитить, братья, надо царя нашего! Да не дать пролиться крови царской! — выкрикнул сотник Стрельчин. — Яко изрек сын мой!

— Отчего же Нарышкины возвели малолетнего Петра? Отчего Иван Алексеевич не царствует? И его извели? — выкрикнул один из мужей, но это был не стрелец.

Все посмотрели в сторону крикуна, который, не будучи сам стрельцом, посмел при товарищах слово держать. И когда увидели, что это не их, не стрелецкий муж, сразу же настроились стрельцы чуть ли не накинуться на посмевшего кричать на стрелецком Круге.

Симеон Нарушевич, недавно направленный воеводой Хованским для агитации стрельцов на бунт, не вмешивался, ходил, высматривал, прислушивался к стрельцам, чтобы окончательно понять, что же им пообещать, чтобы они подхватили свои пики да и стали действовать. Другие полки в большинстве уже сагитированы. А во Первый полк… Он особливый. Не такой, как Стременной, там и вовсе конная стрелецкая элита, но Первый стрелецкий стоял на втором месте по значимости прочно.

Симеон Нарушевич, литвинский шляхтич, который ещё со своим отцом, будучи малолетним, прибился к русскому войску во время русско-польской войны, корил себя за то, что раньше не стал говорить со стрельцами. И сейчас он видел, что сложно будет переубедить всех, кто только что услышал такие слова. Каков отрок… да ведь это чуть ли не предсказание. Но и смолчать, признать, что задание провалено, Нарушевич не мог.

— А ты кто таков будешь? — спросил Никодим и направился в сторону Нарушевича.

Тот попятился. Большинство стрельцов уже смотрели на Симеона с недоверием и даже злостью. Из-за пазухи Нарушевича как на грех выпало не менее двух десятков листов бумаги. Это были подмётные письма, которые велено было распространять между стрельцами. Но куда там, если пол Первого приказа уже, считай, что бунтует. Бунт? Да, да не такой, не как хотят те, кто направил Нарушевича, кто направляет и других крикунов по стрелецким полкам [подметные письма — листовки].

— Я от князя Хованского к вам прибыл! Вставайте, просыпайтесь, люди служивые! Пора! Извели Нарышкины Ивана Алексеевича, старшего… — выкрикнул Нарушевич.

— Это что, товарищи? Прав Егор Иванович оказался. Стращают нас! — сказал Никодим и посмотрел в сторону Ивана Даниловича Стрельчина.

Сотник понял, что от него хочет кум.

— А ну вяжи его, браты! — отдал приказ сотник Стрельчин.

Пауза… Вот сейчас — тот самый момент, который и покажет: стрельцы послушны ли новой, как сказали бы в будущем, революционной власти. Нет, не так. Как раз-таки революцию никто и не собирался делать. Напротив — защитить царя, чтобы не было смуты. И стрельцы послушались сотника. Нарушевича быстро повалили на деревянный настил, надавали ему тумаков, связали руки и сунули в рот тряпицу.

— Что ж далее делать? — спрашивали теперь у сотника Стрельчина.

— Хватай, браты, пищали, бердыши да пики! Оборону держать станем! Не пущать никого, кто супротив царского сына идти будет! — отдавал приказы сотник. — А придет в себя сын мой. Послухаем, что еще скажет.

Иван Данилович замолчал. Он-то понимал, что нужно дальше делать. Но слишком неожиданно для сотника пришла власть и возможность повелевать стрельцами. Не всеми, конечно — в Москве нынче как бы не три десятка тысяч стрельцов. Но полк стрелецкий первого приказа, судя по всему, теперь готов идти за сотником.

Или за его сыном? Но кто ж вперёд батьки-то пойдёт?

— В Кремль идти мне надо, браты. Подумают ещё, что бунт мы учинили. Письма подмётные понесу. Да ентова, — сказал сотник Стрельчин, указывая на связанного Нарушевича.

— Поздорову ли, брате? — к сотнику подошёл Никанор и посмотрел на рану.

— Выдюжу, брате! Ты токмо за крестником своим присмотри, — сказал Иван Данилович, снимая кафтан.

Он не о своём здоровье подумал, желая всё-таки перевязать рану. Он так размышлял: негоже являться в Кремль, пред светлые очи царственных особ, истекая кровью.

Так что понадобилось ещё немного времени, чтобы перевязать рану. А ещё Иван отправил одного из ближайших к нему стрельцов в мастерскую. Есть там пара добрых пистолетов, выполненных на продажу за дорого. Невместно идти к царственным особам, не имея при этом подарков.

Но, когда уже приготовления к выходу были завершены, Стрельчин-отец передумал. Он понял, что расстеряется при взоре какого из бояр. Так что решил все же дождаться пробуждения сына, который спал на телеге.

Глава 5

Москва, Стрелецкая слобода

11 мая 1682 года

Я уже, было дело, ожидал, что очнусь опять где-нибудь в неожиданном мне месте и в новом времени. Однако, прислушавшись, понял, что я всё ещё там, на собрании стрельцов. И что споры не утихают. Лежу в телеге, рядом кто-то есть. Ощущал на себе острый, пристальный взгляд. Но пока глаза не открывал. Чувствовал себя, вроде бы, и неплохо, хотя говорить о чудесном излечении не приходится.

Открываю глаза…

— Прошка! — констатирую я.

«Любитель подзатыльников» нависал надо мною и дышал прямо мне в лицо. Это он так рассматривал, следил, не очнулся ли? Ответственный.

Медленно, прислушиваясь к своему организму, я поднялся и вылез из телеги. И меня практически сразу же заметили. Толпа замолчала.

Уф! Как там делается зубная паста? Ну или порошок? Такое амбре ударялось в меня от каждого выдоха молодого стрельца, что хоть задумывайся об боевом удушающем газе на основе дыхания Прошки. Да и не только. Я же видел баню, можно сказать, что общественную, в стрелецкой усадьбе. Почему бы не мыться Прошке?

— Излечился? — непоседливый молодой стрелец Прошка, оставив меня, направился к стрельцам. — Товарищи, братцы, излячилси пророк наш!

— Да видим жа и сами! — выкрикнули из толпы.

Чья-то рука, какого-то стрельца постарше, взметнулась, чтобы отвесить очередной тумак Прохору, но тот ловко увернулся, поднырнул за спину своего «воспитателя» и уже оттуда выкрикнул:

— Науку сию принимаю токмо от дядьки Никанора да от сотника Ивана Даниловича. Иным не сметь биться!

Несмотря на всё напряжение, я улыбнулся. Уж так комично выглядел Прошка, что заставил засмеяться всех. Надеюсь, что смех всё-таки больше объединяет, чем приносит разногласий.

— Как ты, сыне? — поинтересовался отец.

— Хорошо, батюшка. Уже лучше, — отвечал я.

— То добре. Ты скажи! Товарищи ждали тебя! — сказал сотник Иван Данилович Стрельчин.

— Так что, товарищи-стрельцы? Защитим царственную семью? — выкрикнул я, когда смех пошёл на убыль, и действительно уже многие ждали моих слов.

— Ты, Егор, всё верно говоришь! А токмо тебе прощение будет, за смерти полковника и полуголовы. А нам что с того? Есть уже те крикуны, кто злато обещает стрельцам, — все-таки нашелся скептик, который решил ещё поспорить.

Нет тут развлекательной индустрии. Все людям не терпится поговорить. Не наговорятся. И разговоры те чаще — о выгоде. Деньги — кажется, главная проблема этих людей. Нет, я не идеалист, который считает, что можно и впроголодь, лишь бы служить Отечеству, хотя разные ситуации бывают. Но и кроме денег должна быть вера в то, что ты делаешь, стремление служить. Тот самый патриотизм.

Может быть, всё-таки прав был Пётр Алексеевич в той реальности, когда изжил стрелецкое войско. Сложно человеку думать о службе, верности, долге, когда больше он печётся о своей мошне. Стрельцам задерживают выплаты, а они более усердно работают на своих предприятиях в мастерских, торгуют в лавках. С того, прежде всего, и кормятся. Отрываются от службы. Так что нужно пообещать стрельцам и то, чего они ждут, наверное, больше остального.

— А как бы выплаты были? Пущай на днях и выплачивают нам всё. И соляной выход, и серебром, и тканиной! Хоть бы и завтра. Нужно челобитную подать. А там уже как царь решит, — выкрикнул я. — То и стребовать нужно.

— Правильно! Пущай завтра! — раздались крики. — Да хоть бы и опосля завтра, но было по наряду все.

Финансовый вопрос в деле пропаганды заходит куда как лучше, чем любые суждения о правде и верности долгу. К сожалению… Нет, точно нужно менять в нашем Отечестве что-то. Если Пётр смог это сделать в иной реальности, то я буду стоять за него и в этой. Хотя вопросов… очень много, в том числе и с такими фигурами, как Софья Алексеевна или Василий Васильевич Голицын.

Да и к самому Петру, если уж быть откровенным, вопросов хватает.

Ошибок и он наделал много. Тот же Питер… Вот же… А я Петербург люблю… Но о том еще явно не время думать. Тут бы выжить да позволить не погибнуть Петру Алексеевичу. Ведь в иной истории он по тоненькому прошел, может, и кивком головы поздоровался с мимо пробегающей Смертью. Мало ли сейчас у кого из стрельцов палец на заряженном пистолете на спусковом крючке дрогнет. Правда, конструкция эта теперь ещё очень жесткая, требующая усилий при нажатии, но все может быть.

— Так чего ж мы, товарищи, на бумаге не изложим и не напишем о бедах своих? — говорю я, понимая, что барьер сомнений у большинства стрельцов уже пройден.

Как работать с толпой и что такое вообще толпа — я знал, учили. Особенно это стало актуальным с распадом Советского Союза, когда словно бы и забыли всю ту науку, как нужно работать с народными массами, что была развита большевиками на заре становления СССР.

— Руки мой, дядька, не подпущу к ране иначе! — настаивал я, когда мы уже перешли под крышу, и Никодим вызвался перевязать мне рану и наложить какую-то мазь.

— Да чистыя они, руки моя! — недоумевал стрелец.

— И уксусом протри еще! — продолжал я настаивать.

— Так, а дале писать что, Егор Иванович, подсоби с челобитной! — сказал полковой дьяк, писарь.

Подсобить ему с челобитной? А еще кто-то, только серьезно и без шуток, кроме меня, сегодня ему диктовал? Подсобить. Нужно говорить: «Как там дальше? А то сами ничего придумать не можем.»

— Пяшите челобитную… Пойду уксус шукати! — обиженно сказал тогда Никанор, оставляя меня на лавке без рубахи.

Неприлично. Тут даже и мужская нагота не демонстрируется на всеобщее обозрение. Я понял это потому, как мужики воротят взгляд от меня, раздетого. Ну не кровь же и рана их смущает? Ладно, женщина, понятно с ней. Но мужик мужика стесняется? Подумал бы невесть что, но за такие мысли и зарубить могут. Толерантности в этом времени нет. Или вот такая деталь, нужду справить в ведро в углу — нормально, это не стесняет.

Тело у меня тщедушное. Слабенькое. В прошлой жизни в молодости я был спортивным, поджарым, не чета нынешнему. Даст Бог, ну или какие силы, что даровали мне уже какую жизнь — исправлю положение. А то кости, обтянутые кожей, а не мужик.

— Верныя престолу и Отечеству стрельцы, помолясь за здоровье государя нашего Петра Алексеевича… — продолжил я диктовать.

Писарь — молодец. Хотя он и не писарь, а дьяк. Мне так удобно называть, а то дьяк в моем понимании — священнослужитель. А этот и есть писарь. И добрый, я ему диктую, а он еще и переводит мои странные слова на свой, современный канцелярский язык. Но все равно суть текста идет от меня. Другие могут, конечно, постоять рядом и поржать, но образования не хватает связать пару строк. Или еще чего не хватает. Может, осознания самой возможности обратиться на самый верх за правдой?

Словно только кричать в окружении толпы все и умеют. А вот ответить за себя лично, то нет… Тут «хатаскрайники», только не я, пусть кто-то иной! Собрались стрелецкие старшины, что в большой комнате с большим же столом, не протолкнуться. Стоят… Смотрят… Слушают.

— Согласныя вы, старшины, с тем, что написано? — спрашивал я, наблюдая над тем, как сверхэкономно, лишь капельку, растирает уксус на ладонях Никанор.

— Согласныя! — прозвучал нестройный мужской хор.

А как тут с самодеятельностью? Нет конкурса дарований и талантов между стрелецкими полками? А то мы бы хор организовали. Или шоу ложкарей? Ложками по ляжкам постучать — самое то для развлечения! Шучу, конечно. Но ситуация выглядела несколько комично.

— Дядька, ну ты меня убить хочешь! Налей на руки уксуса, убей микро… — все-таки нужно чаще сдерживаться в словах.

Ай, что говорю. Сейчас, только и рассказывать всем про вирусы… Так недолго и прозвище какое приобрести, созвучное с «пустозвоном».

— Давай, заканчивай! — нетерпеливо говорил я Никодиму.

Во дворе что-то происходило. Опять крики, вновь шум толпы и какие-то говоруны, надрывающие глотки.

— Дай я! — пришлось помогать дядьке завязать концы тряпицы.

Быстро, насколько только можно было с моим ранением, я облачился в рубаху, мокрую, застиранную от крови, но не отмытую, с кровавыми разводами, и вышел во двор.

— Да твою же мать! — тихо, чтобы другие не слышали, выругался я.

Толпа бурлила, кипела. Опять, словно начинать сначала. Вновь что-то стрельцам непонятно, возмущаются.

На телеге, словно Ленин на броневике, стояли два мужика, орали и жестикулировали.

— Говорю вам, стрельцы, убили Нарышкины Ивана Аляксеевича. Погубили отрока. Також извели и Петра. Все енто браты царицы, а головой злочинств тех стоит Матвеев Артамон. Он править хочет да стрельцов всех извести! — орали агитаторы.

— Приголубить петушков? — сбоку появился Прошка, казалось, что вездесущий.

Я не сразу понял, что имел в виду под «петушками» непоседливый стрелец. Но посмотрел на крикунов, а они и вправду были похожи своим поведением на петухов, стремящихся забраться повыше, чтобы прокукарекать погромче.

— Вот! Пущай слово держит Егор Иванович! — закричали стрельцы, увидев меня.

— А я слово держал… Я клялся на кресте, что Иван и Петр Алексеевичи — живые и здравствуют! А вы, православные, — я резко вскинул руку в сторону «петушков». — Крест поцелуете за то, что правду говорите? Да слово свое дадите? Али ежели живые они, так по десять рублев кажный дадите мне?

Я говорил это ровно, с издевкой. Так, как может говорить только человек, абсолютно уверенный в своей правоте. А вот крикуны замялись. Даже в будущем броски пустыми словами — осуждаемый вид спорта, за участие в нем и отхватить можно. А тут… Да еще с религиозным подтекстом…

— А ты откель ведаешь? — попытался один из «петушков» перевести на меня вопрос.

— Ведаю, на чем крест целовал! — горделиво выкрикнул я, а потом обратился к стрельцам. — А ну, братцы, хватай их!

Моментом двоих крикунов сбросили с телеги, и уже через минуту они оба стояли передо мной. Все ждали моих действий.

И что нужно сделать? Лидер, а я уже на пути становления таковым, должен не только говорить, а и защищаться, пусть и жестко, убивая своих врагов. Люди должны еще видеть, что я могу быть жестким, и что я в ипостаси ' в доску своего' только для тех, кто со мной. Кто же нет…

— Ха! — бью хуком справа в челюсть одного из крикунов.

И тут же, пока первый заваливается, уже с левой заряжаю второму. Рабочая у меня — правая. Так что один из крикунов остается на ногах. Ощущаю боль в костяшках кулака. А бил-то правильно, просто сил в этом теле, да ещё и раненом, не хватило.

— Кто послал? Говори! — закричал я.

— По Москве все бают… — сплевывая кровь, отвечал тот, что остался в сознании.

— А ну, браты, подай кто нож. Уши резать стану, опосля пальцы… — сказал я, протянул в сторону руку.

И… неожиданно сразу же ощутил на ладони холод от железного лезвия. Нашелся «доброжелатель» исполнительный. Люди хотят шоу. Так я дам им его!

Уж очень хотелось, чтобы здесь, в присутствии иных стрельцов, прозвучало имя заказчика. Видно же, что пожаловали профессиональные крикуны. Их смутило только требование клятвы в том, что говорят они правду. И до этого был один крикун, тоже присланный. Один ли существует центр рассылки «петушков»? Или работают конкурирующие «птицефабрики»?

— Да от Хованского мы… Как и иные от него же… Не режь ухо! — взмолился тот, что был в сознании, когда я уже сделал движение, якобы собираюсь отчекрыжить ему ухо.

— Так ты не ведаешь ни о Петре Алексеевиче, ни о брате егойном Иване? — спросил я, схватив за указательный палец крикуна.

Молчит… На меня смотрят все до единого стрельцы. Или я в их понятии решительный лидер, или…

— А-а-а! — закричал «петушок», и явно не от радости.

Когда ломают палец — это не доставляет удовольствия. Ну, если только с психикой все в порядке.

— Не ведаю я о Петре. Бают, что жив-живехонек, как и дурень-брат его Иван… — выкрикнул бедолага, а стрельцы зашептались.

Назвать «дурнем» царственную особу? Вот у меня и оправдание, в случае чего, почему я тут пальцы ломаю. Я честь и достоинство царевича отстаиваю. Так-то!

— Лихой ты на расправу, яко погляжу! — с осуждением покрутил головой Никодим.

Но я игнорировал его замечания. Я лихой на расправу? А кто уже вот-вот, если мне не удастся переломить ситуацию, пойдет в Кремль и будет там охотиться на людей? Вот где лихая расправа может случиться, если история пойдет по уже протоптанной тропинке! А я — так… баловство.

— Я крест целовал, что царевич Иван жив и пребывает под крылом Нарышкиных, — выкрикнул я.

После взобрался на «броневик», то есть на телегу. Чуть не упал с нее, так как вновь закружилась голова, но удержался. Толпа требовала подробных объяснений. Что ж… Они есть у меня.

— Глупцы ли Нарышкины, али кто иной приближенный к царю? — спросил я, но поспешил сам же и ответить на вопрос: — Нет, они зело разумные люди. Так чего же им убивать Ивана Аляксеевича? Сие выгоду не принесет. Потребно следить, кабы ни единый волос не упал с главы царевича. Хворый он, править не сможет. Так что милость являет царь, оберегая брата своего. Еще и гляди, Господь приберет скоро Ивана.

Я говорил, и вновь мне кивали. Подкралась мысль, что в тот момент, когда меня рядом не будет, ветер может подуть в другую сторону — и тогда и настроения стрельцов изменятся. Тоже кивать будут, а там и за бердыши. Так что объяснять нужно, как детям, прямо вдалбливать в головы яркие нарративы, чтобы выстраивать стену неприятия иного мнения.

— Все верно! Это ж, коли загубить царевича, да царя, так и править некому. А так все на месте… Чегось менять-та? — нашлись у меня помощники.

Не такие и глупцы многие из собравшихся. Некоторым можно дать наводку, направить на путь логических умозаключений. И люди сами придумывают все новые и новые причины, почему Нарышкины не должны были и не могли убивать Ивана.

— А какая мать дозволит убить свое чадо? Развя жа Наталья Кирилловна такова? — поддерживал линию еще один стрелец.

И ведь не знает никто наверняка, какая она, Наталья Кирилловна Нарышкина. Но царица плохой не должна быть. Какая же она тогда царица!

Я стоял на телеге и теперь слушал больше, чем говорил. Был своего рода модератором публичной дискуссии…

— Твоя правда, брат! Чего Нарышкиным воду баламутить, когда у них уже все есть. Так и есть, стрельцы! — то и дело соглашался я с «правильными» мнениями.

Единственное, что я пресекал, как только мог — это идею идти в Кремль, чтобы показали стрельцам Ивана да Петра. В таком случае — это уже считай полноценный бунт. Нельзя.

Да и лучше действовать не так. Нужно мне самому проникнуть в Кремль. А пока что, к тому же, стоит ожидать последствий за все то, что случилось…

— Все правильно, по чести говоришь, Егор Стельчин, — обратился ко мне стрелец в синем кафтане и явно сотник, молчавший до поры. — Но ответить жа за смерти полковника и полуголовы придется. Тут как ни крути. Али стрельцов на плаху загонишь. Придут за тобой скоро… Так и знай. А все, что ты говоришь… зело мудро, лучше, как от Хованского-Тараруя. Те на вопросы стрельцов не ведают, что и отвечать.

Сотник сказал, и, в сопровождении сразу десяти стрельцов, направился на выход. Понятно, что и другие полки, будучи в замешательстве, за кого выступать и что делать, уже присылают своих эммиссаров послушать, что же происходит в Стрелецкой слободе. Хотя тут не только наш полк. Вроде бы, и те же «синие» рядом в двух усадьбах обитают.

— А расскажи ешо нам чего. Вот Хованский, прозванный Тараруем… Он каков? — стрельцам хотелось продолжения развлечений.

Ну право слово! Как дети! Как начинаешь объяснять прописные истины, так гладят бороды и соглашаются. И даже когда до конца не понимают, о чем идет речь, все равно соглашаются. Ну не показаться же глупцами, как можно.

И смотрят, словно на мудреца какого.

— Что сделать с ентими? — спросил Прошка, указывая на сидящих прямо на земле крикунов.

— Да пусть себе идут. Уже все знать должны, что Первый стрелецкий полк за правду стоит. Так что всем быть осторожными и не выходить куда. Скоро я все выясню, но семьи свои лучше держать тут, в Стрелецкой слободе, — сказал я.

Я говорил и посматривал в сторону этих двух агитаторов. Пусть они услышат все доводы против того, что им наказали распространять по полкам. Может, совесть проснется? Вот услышали, и будет. Так что я провел взглядом слегка побитых агитаторов и продолжил:

— Вот вы, стрельцы, за выплаты говорите. Так разве же в том Нарышкины виновны, что не платят. Кто жа голова казны? — спросил я.

Обязательно нужно найти не только того, кто хороший. Но важно же на кого-то свалить ответственность. Вся ситуация должна быть разложена по полочкам, все ответы — иметь свое место в головах стрельцов. Вот тогда уже никто их не переубедит.

Да и не сильно-то и сложно было перебить информационную повестку агитаторов. Что у них? Нарышкины — зло? Так обещали уже те самые Нарышкины оплатить все долги стрельцам. Но кто на самом деле стоит за невыплатами? Правильно — это Иван Михайлович Милославский, ответственный за казну.

— Стало быть, на Милославском вина? — растерянно спрашивал теперь один из десятников.

— Не ищите виноватых. Наше дело — защищать трон! — строго говорил я, как будто не хотел никого осуждать, но тут же и добавил: — А так — да… У кого серебро на выплаты, тот и платить должон.

— А как жа плач царевны Софьи?.. Она шла за гробом да все причитала, что Нарышкины отравили царя Федора, — оказывается, что еще один вопрос не освещен мной.

И недосуг понять, что говорить можно много чего. Вон, говорят, что кур доят! А на деле козлов сцеживают.

— Да, ить плакала она, что Нарышкины извели царя Федора Алексеевича, — другой стрелец также выражал заинтересованность.

— А все ли вы баб слушаете, что плачут на похоронах? — спросил я.

— Эт да… Плакальщицы яко завоют, что те волки на луну. Да говорят всяко… — нашелся у меня помощник.

И после были вопросы, когда уже выкинули за ворота усадьбы крикунов и караулу приказали никого не пускать, окромя своих.

Всех стрельцов волновало будущее. Главным вопросом стоял финансовый. И было понятно: какая сила закроет этот вопрос, на ту сторону и станут стрельцы. Ну, может, уже кроме моего полка. Тут я уже постарался и продолжаю правильно агитировать.

Тем не менее, события знаковые, прошедшие через всю смуту, и оставившие отголосок и до нынешних времён.

Еще не меньше часа разговоров. А после я решил, что нужно собирать актив и с ним уже по-деловому решать. А то эта охлократия, власть толпы, еще пару дней может меня тут держать и вопросы выдумывать.

Я уже слезал с телеги. Стрельцы направлялись разжигать костры внутри двора, чтобы варить кашу походную. А ко мне подошел стрелец, наверное, самый старый из всех присутствующих. Я уже видел его, такого колоритного дедка в красном кафтане и с длинной седой бородой сложно не заметить.

— Все верно, лепо, ажно заслушался. Токмо беги-ка ты, Егорка, отсель. Не пройдет жа без следов тое, что полковника забил. Не станут слушать, как случилася все. Виновным назначить, да и дело с концом. Вот принял бы ты сторону Софьи… Многое простили бы. Но идешь по правде… — кряхтел старик, удивительным образом все еще находящийся, судя по всему, на службе.

— Выдюжим! — ответил я.

— Ну смотри… Они уже идут за тобой. Уж больно, шельмец, ты ловок, особливо с речах своих. Яко и я был по малолетству лет своих.

Да разве же я не знал, что все только начинается? Что еще возможен суд, или судилище. Что, может, собираясь в Кремль, я как та мышь, подкрадываюсь к приманке в мышеловке. Все понимаю. Но бежать… Я не бегаю, если только не на тренировках.

Нужно идти в Кремль, челобитную нести. Да свою участь определять. Предупреждать, с риском для себя. Но без риска не съешь ириску, и не приголубишь Иришку, и не… Да ничего не бывает большого и великого, чтобы на алтарь не положить что-то важное. А меня важное — жизнь!

Глава 6

Москва. Новодевичий монастырь

11 мая 1682 года

Два Ивана, один Василий, еще Пётр и… Невообразимо, но девка… Софья… Эти люди находились в одной горнице, келье Новодевичьего монастыря. То, что жена будет находиться в обществе более, чем одного мужа, да и не родственного, не венчанного — уже что-то из ряда вон выходящее. И мало кто мог бы поверить, что подобная встреча возможна, уж тем более в стенах обители женского монастыря.

Не поверил бы никто, что такое возможно, если бы только не знали Софью Алексеевну. Это умнейшая и волевая женщина… Она смогла уже к себе приучить, показать свою мудрость и силу. Мужа не имеет, но этот факт не помешал Софье вкусить плотских утех. Кто-то знал об этом, иные только догадывались, но все — молчали.

Сейчас Софья Алексеевна нужна была собравшимся в келье людям, и они закрывали глаза даже на то непотребство, о котором некоторые судачат в московских закоулках. Впрочем, никто свечу в покоях царевны не держал [авторы исходят все же из того, что у Софьи была любовная связь с Голицыным, ну и с Шакловитым — значительно позже, отрицаем слухи, что чуть ли не с каждым стрельцом].

Софья Алексеевна молчала. Она здраво рассудила — на всех подобного рода собраниях и совещаниях не лезть вперёд мужчин. И так у некоторых, особенно у Ивана Андреевича Хованского, сильно страдало самолюбие. Претило подчиняться, пусть и дочери царя Алексея Михайловича, умнейшей женщине в России, но всё одно — бабе.

Мужи выскажутся, а слово последнее все едино останется за Софьей. Она уже научилась говорить с мужами. Но сегодня все может быть несколько иначе. Нет время на степенные, неторопливые разговоры.

— Подмётные письма от моего имени встречают стрельцы славно и довольно. Завтра уже поднимать могу полки, — горделиво, подбоченившись, произнёс Иван Хованский. — Готовыя за мной, их поводырем боевым, идти!

Софья поморщилась. Нахватался Хованский этого шляхетства горделивого, никак не избавится. Ей и в целом был неприятен Иван Андреевич, который не зря уже получил своё прозвище «Тараруй». Это так называли того человека, что много говорит, но всё больше пустое. Сейчас не все, что говорил Хованский — пустое. Но очень многое. Так как поговорить он горазд.

Однако Софья в беседах со своим любимым, Василием Васильевичем Голицыным, не раз приходила к мысли, что Хованский, как разменная монета и не так чтобы одарённый интриган, был нужен для бунта и даже возможной смуты. Чтобы потом можно было убить Ивана Андреевича Хованского и начать усмирение взбунтовавшихся стрельцов. Ну и как виднейший военачальник, за которым могут пойти стрельцы, никто, кроме Хованского, не сгодится. Нужно же кого-то виноватым назначить!

Можно было бы начинать бунт и без прославленного полководца Хованского, с годами становящегося всё более заносчивым и самовлюблённым. Но Софья рассчитывала дело так, чтобы ни одна ниточка в поиске вероятных зачинщиков бунта не вела к ней или к Василию Васильевичу Голицыну. Да и присутствующий здесь родственник Иван Михайлович Милославский также не должен был фигурировать в деле бунтовщиков.

— Не можно завтра подымать стрельцов. Обождать потребно. Пятнадцатого числа сего месяца нужно! — сказал Василий Васильевич Голицын. — День душегубства, когда в Угличе забили царевича Димитрия.

Хованский чуть было не плюнул на пол от досады, даже несмотря на то, что находился в обители. Ему не терпелось начать дело, в которое Иван Андреевич уже вложил столько энергии и сил, как ни в одно дело ранее.

Уже работают эмиссары Хованского, уже стрельцы негодуют. Получено достаточно золота и серебра, чтобы подкупать сотников и полковников, ну и раздавать стрельцам. Остаётся лишь заплатить служивым людям, устроить какую-нибудь провокацию, пусть этого слова никто здесь не знал.

— Знамо дело! Как уговор был, — пробурчал Тараруй. — А не боитесь, что Артамошка Матвеев отрезвеет от хмельных попоек своих от радости возвращения, да и поглядит по сторонам? И что он увидит? А этот старый лис сразумеет, что деется.

Этого на самом-то деле опасались все присутствующие Артамон Сергеевич Матвеев — фигура. И если Нарышкиным удалось взять верх без Матвеева, то с ним они становились еще сильнее.

Милославские проиграли Нарышкиным первую партию только лишь потому, что имели первоначально слабые позиции, так как их ставленник, старший брат Иван Алексеевич, скромен умом и шибко хворый. Ну и потому у Нарышкиных получилось провозгласить малолетнего Петра Алексеевича царём, что у Милославских воли было мало. А присутствующему здесь Ивану Михайловичу Милославскому даже пообещали сохранить пост главного казначея.

И только потом в дело с полной отдачей вступила Софья Алексеевна. Милославские будто ожили, набрались решимости. Но только сами они связывали это не с царевной, считая ее только лишь способом прихода к власти. Плохо Милославские ещё знали свою родственницу.

Софья же пристально смотрела за всеми событиями, что разворачивались вокруг. Она видела, что нельзя вот так нахрапом и в открытую биться с Нарышкиными. Те же стрельцы, опора трона, не поймут раздоров внутри царственного семейства. Необходимо внешне соблюдать признаки благополучия и согласия в семье. А сама царевна не может бросать на себя тень. И так слухи ползут — про нее и Голицына.

— И всё ж-таки отложить до пятнадцатого числа сего месяца бунт нужно. Пущай стрельцы свяжут душегубство царевича Димитрия и нынешнее непотребство Нарышкиных. Да и собрать своих людей нужно, чтобы середь стрельцов были да кричали нужное. Они же, стрельцы, яко неразумные дети, им наставник-воспитатель нужен. А то отбрешутся ещё Нарышкины… — выступал Иван Михайлович Милославский [потому на бунт и ложилась хорошо ложь про убийство царя и брата-Ивана, что была годовщина убийства царевича Димитрия].

Этот, уже немолодой, глава клана считал себя своего рода вождём в компании заговорщиков. Иван Михайлович когда-то ревновал государя Алексея Михайловича к Артамону за то внимание, что царь дарил Матвееву. Как же он хотел смерти Артамошке! И уже подготовлены те люди — пять стрельцов из третьего полка — у которых во время бунта будет лишь одна задача: убийство Артамона Матвеева.

А Софья? Что она для Ивана Милославского? Родственница. Умна — то не отнять. Но баба же! Не то, что править державой не сможет, а и присутствовать на совещании мужей державных не должно ей.

Думая так, отчего-то Милославский не обращал внимания, что уже здесь он по воле Софьи. И сидит она тут, и не только слушает, но и направляет мысли мужей. И, вольно или нет, но вокруг нее собирается общество несогласных с Нарышкиными.

— Я послал своего говоруна, доброго бирюча, такого, что заговаривает — ажно зубы после не болят. Вот он и должен был стращать стрельцов первого полка… — когда установилась пауза, решил проинформировать других заговорщиков Пётр Толстой. — Так побили ж его, связали. А иные стрельцы, яко и сотник Стрельчин с сыном своим, «Петра» кричали. И еще двоих послал… Не вернулися. И так же случилось в Стременном полку стрелецком [единственный полк, который полным составом не участвовал в событиях 1682 года на стороне бунтовщиков].

— Вот и дурни! — выпалил Хованский, а вот Софья Алексеевна посуровела.

Её брови стали будто одна — так нахмурилась царевна.

— Со стременными стрельцами, то понятно. Их и не думали подымать. А вот иные… И что полковник Григорий Горюшкин да полуголова Степан Фокин — заодно со стрельцами своими? То их полк, — после продолжительной паузы, когда даже Хованский не осмелился прервать размышления Софьи Алексеевны, спросила царевна.

Присутствующие были удивлены тому, что царевна буквально по именам знает всех полковников и даже полуполковников стрелецких полков. А таких полков на Москве нынче очень много.

— Ну же, Петро, говори! Что с полковниками теми? Знаю я их, славные, мои людишки, — проявлял нетерпение Хованский.

— Так убиты они! Там и непонятно, как всё случилось. Бают, что сын сотника Стрельчина изрубил и Горюшкина, и брата его, Фокина, — пожимая плечами, говорил Пётр Толстой.

Все взоры перешли теперь на Петра. Да он и сам знал, понимал, как важно то, что он теперь сообщил, для дела. Иные полки московских стрельцов смотрят на краснокафтанников, на Первый полк, как на образец.

И то, что всего лишь один полк — числом меньше тысячи стрельцов — не будет принимать участие в бунте, это и не критично, не будь это Первый полк из Стрелецкой слободы.

Сейчас в Москве больше тридцати тысяч стрельцов. А как узнают служилые люди, что в столице началось такое веселье, так обязательно подтянутся в Москву стрельцы из других ближайших городов. Всем захочется поживиться.

— Под стражу взять потребно и сотника, и сына его. Токмо Долгоруков не даст это сделать. А ещё лучше… — Софья посмотрела на красный угол и перекрестилась на икону. Однако это обращение к Богу не утешило кровожадность царевны. — Пристрелить, как псов бешеных. И обвинить в том Нарышкиных. Вот тогда они не «Петра» кричать будут, а за Ваньку, ну и за меня. Полюбят Ивана — забудут и что он скуден разумом.

— Так, может быть, стоит нам раньше начать? Пока иные полки согласны выйти? — задумчиво спросил Василий Васильевич Голицын.

Гнев Софьи мигом испарился, она посмотрела на своего возлюбленного и, даже не сдерживаясь, мило улыбнулась. Конечно, это не прошло мимо внимания присутствующих мужей. Но никто теперь не стал осуждать Софью за вольность, пока она нужная для общества.

Ведь для многих бояр и дворян тот факт, что Нарышкиным удалось провозгласить Петра Алексеевича царём, уже казался ошибкой. Хотя прошло всего лишь двадцать дней после объявления. У Нарышкиных в клане, как считалось, не так много опытных в державных делах людей. Сейчас же, когда род этот усиливался несомненно многоопытным Артамоном Матвеевым, найдутся те, кто был бы не прочь сохранить существующее положение дел. Матвеева будут бояться, на его разум надеяться, как и на щедрость.

Это подталкивало Милославских к ответным действиям. Время же играло на пользу Нарышкиным.

Софья посмотрела на мужей, махнула своей толстой тёмно-русой косой. Все уставились на нее в ожидании решения. Даже Хованский ждал, что скажет эта жена. Он принимал, что Софья зело мудра. Не принимал лишь, что она может им командовать.

— Сместим на один день вперед начало бунта! — после того, как закончился спор между присутствующими мужами, взяла слово Софья Алексеевна. — Тебе, Хованский, надлежит отправить полки нового строя на учения. Дабы не стали они опорой для Петра и Нарышкиных.

Иван Андреевич Хованский до скрежета сжимал зубы. Она приказывает ему! Как такое стерпеть! Но он понимал, что, пока не начнётся бунт, пока имя Ивана Хованского не начнут кричать стрельцы, приходится мириться.

Нет, Хованский не собирался надевать на себя корону. Он лишь думал извести как можно больше не только Нарышкиных, а и, пусть позже, Милославских. Сделать это всё руками стрельцов. И чтобы его провозгласили главным воспитателем царя. Или сразу двух царей — Петра да Ивана.

— Пётр Андреевич, — обратилась Софья к Толстому. — Тебе же надлежит решить с Первым стрелецким полком. Найдёшь ли тех, кто волю твою исполнит, кто не забоится убить сотника Стрельчина? Лучше сие сладить вперед самого бунта.

Пусть Толстой сомневался, что выполнит волю царевны, но в согласии теперь кивнул. Пётр Андреевич понимал, что в этой компании возвыситься он может лишь только по одной причине: если будет крайне полезен.

Стали заносить еду, дневная трапеза поспела. Так что о делах более речи не пойдет. Да и принято уж решение. Бунту быть!

* * *

Стрелецкая Слобода

11 мая 1682 года

Солнце уже намекало, что вот-вот уйдет на покой. Я понимал, что нельзя оставлять на завтра то, что обязан сделать сегодня. Уже прочувствовал, что жизнь в этом времени — тягучая, как кисель, медлительная, степенная. Того гляди — затянет такая трясина, сам стану этакою черепахой. Но завтра последствия всего того, что происходило в полку, должны быть ясны. Так что оттягивать свой поход в Кремль нельзя.

Вот только как туда проникнуть? Вот задача, помочь решить которую не могут стрельцы.

— Один я пойду, батюшка! — сказал я, когда была на руках уже челобитная к царю Петру Алексеевичу.

— Не пущу! — пробасил Иван Данилович Стрельчин.

Я устало оперся локтями на массивный дубовый стол. Посмотрел прямо в глаза своему родителю.

— Кожный муж в ответе за все те словеса, что сказаны им. Я взбаламутил умы стрельцов, мне за всё и ответ держать! — решительно, насколько позволила усталость, сказал я.

— Так-то оно так… Да токмо сына свого ты ещё не родил. Негоже отроком гинуть. Кто же тогда дело моё продолжит? Воно, мастеровой Вяткин заказ мне посулил на пищали… На сто рублев… — сетовал отец.

Пока челобитная переписывалась в трёх экземплярах, на чём я настоял, у нас было с отцом время поговорить. Отпустили уже от стола с чернилами и бумагами стрелецких старшин. Они пошли рассказывать стрельцам итоги разговоров и о том, что написали в челобитной. Так что пора…

— Не кручинься, батюшка, Бог не выдаст, свинья не съест!

— И где токмо набрался мудростей? Словно за день мужем стал, — с затаённой болью усмехнулся отец. — Не ходи! Откуплюсь… Все продам, выкуплю тебе прощение. Опосля разом заказ на пищали сделаем, на хлебушек заробим.

Я не стал вновь переубеждать сотника Стрельчина. Только покачал головой и постарался сменить тему разговора. Тем более, что мне самому было интересно еще что-то узнать о своей семье. Да! О своей семье!

Наверное, что-то похожее чувствуют дети-сироты, когда их усыновляют. Они очень хотят, может, поначалу и заставляют себя любить новых родителей. Так нужно, так правильно. Человеку без семьи нельзя, это природа. Вот и я, обретая новую жизнь, хочу ценить и свою семью.

— Ты же говорил, что братец мой младший, Иван, более моего в оружии пищального боя разумеет, Да с железом он в ладах ли? — спросил я, продолжая разговор.

Отец то и дело вспоминал об Иване. Иван — то; Иван — се. Он бы починил ружжо и замок на ём, он бы… Как бы не заревновать!

— Что есть, того не отнять! — усмехнулся Иван Данилович. — Сам ведаешь, что Марфушка, и та более твоего разумеет. Даром, что девка. Ты же завсегда до службы падкий был. Дела рода нашего не поддерживал.

И сказал-то с горечью. Ну, тут я был согласен с Иваном Даниловичем, это не дело, это будем исправлять.

— Всё изменится, батюшка. Мы ещё такие пищали с тобой наладим, на зависть голландцам! — усмехнулся я.

— Не ходи! — опять вернулся к своей песне отец.

— Батюшка, тут же все: али уж пан, али пропал. Мне есть что сказать и государю, и тем, кто за ним стоит, — сказал я. — Не кручинься!

— Как жа не кручиниться?

— А вот так… Да, меня скорее всего возьмут под белы ручки, могут побить. Не убудет, коли я решил великое дело сделать. Но мне есть что сказать пусть и самому царю, чтобы меня слушали, — сказал я, приобнимая вмиг несколько постаревшего человека.

Отец же только лишь в сомнениях покачал головой. Пусть сомневается. Я то знаю, что сказать-то мне есть что. И такое, что любой ныне живущий заслушается. Главное условие — чтобы стали слушать. А там пойму, чем завлечь внимание.

Золотом? Так есть у меня и такая информация. Вон, о Миассе расскажу. Пусть проверяют. О бунте им рассказать, что и списки готовы у бунтовщиков, кому жить, а кого убить? Так для того и собираюсь в Кремль. А мне-то что нужно? Прощение, пусть в моем понимании и вовсе нет за мной вины. Еще мне нужно, чтобы меня слушали.

Рассчитывать на то, что меня станут слушать с открытым ртом, да караваями угощать, не приходится. Не преминут люди показать свою власть: скрутить меня, наказать. Но после обязательно, когда эмоции схлынут, когда мои слова будут набатом звучать в головах властных людей, они придут и снова спрашивать станут у меня. Это не домыслы, это закон психологии. И вот тогда будет разговор. Несколько от меня дельных предложений, исходя из опыта поколений, и слушать станут уже внимательнее.

Нужно бы только понять, как проникнуть в Кремль. Да хоть бы и под конвоем.

Я ударил себя по коленям, оперся на них и поднялся с лавки, мол, пора в путь, хватит посиделок на дорожку.

— Егорка… э… Егор Иванович, — в комнату влетел Прохор.

Тот самый любитель выкрикивать с места и тонкий гурман качественных подзатыльников. Только теперь весь запыхавшийся, растерянный.

— Ну, Прошка, говори жа, словно воды в рот набравший! — повелел мой отец.

— Тама Пыж пришёл… вопрошает за полковника… — Прошка посмотрел на меня. — Беги, Егор Иванович. Али полк подымай. За тебя нынче краснокафтанные стоять будут.

Две пары глаз — отца и Прошки — уставились на меня. Я же не спешил дёргаться. Причины, по которым никуда бежать не собираюсь, для себя я уже определил. Кто такой этот Пыж — не знаю, но, судя по всему, должен знать.

Да кто бы он ни был, бегства моего он не увидит.

— Что же я за атаман, что за меня стрельцы стоят, а я бегать буду? — несколько бахвалясь, заявил я.

— Егорка! Себя погубишь, полк сгубишь. Товарищи поверили тебе. Нынче думай не токмо о себе, но о людях, что готовы за тобой идти, — наставлял меня родитель.

Больше ничего не говоря, я тут же вышел из дома, на крыльце которого и обнаружил небольшую делегацию. Там стояли стрельцы, но и не только они. Из незнакомых мне людей было пять человек: трое стрельцов и ещё два мужика, одетых, насколько я это понимаю, по-граждански. Но сабельки имели.

— Вот он! Ента он стрельцов речами смущал. Он жа изрубил голову нашего, полковника Горюшкина, — распалялся, указывая на меня пальцем тщедушный стрелец. — И пономаря дажа не позвали. Отчитать жа нужно убиенного.

У меня на лица неплохая память, тем более что я ставил себе задачу запомнить тут как можно больше людей. И этого стрельца я видел в самом начале событий в Стрелецкой слободе. Теперь понятно, почему я его не замечал после. Убежал он поскорее кому-то стучать.

Вполне закономерно. В каждом коллективе найдётся такая гнида, а порой и не одна. И не уследишь.

— Вот, Егор Иванович, — зло поглядывая на стукача, обращался ко мне дядька Никодим. — Сам Пыжов Потап Климентьевич пожаловал по твою душу.

И столько желчи было теперь в голосе у стрелецкого десятника, столько брезгливости! Очень странно. Мужик же, тот, которого назвали Пыжом, или Пыжовым, был одет очень богато. Я даже рассмотрел на подоле его кафтана серебряную вышивку. В правом ухе у него была золотая серьга с каким-то камнем. А в этом времени одежда является куда более весомым маркером, кто ты есть такой, чем в будущем.

Вот и озадачил меня тон дядьки Никодима — он, выходит, не скрывал пренебрежения, презрения к этому знатному Пыжу [Пыжов был отправлен в отставку, как стрелецкий полковник. Гонял стрельцов больше других полковников на свои вотчины на барщину, кнутами бил. Но не наказан по коллективному запросу большинства стрельцов].

— А ты, старый стрелец, смотрю, давно плетью-то по горбу своему не получал? — отчего-то не ко мне, как к преступнику-рецидивисту, обратился Пыжов, а к Никодиму.

И эта, казалось бы, малозначительная деталь, на самом деле дала мне почву для размышлений. Может, получится договориться? Я же для него неинтересен.

— Ты ли полковника изрубил? — наконец-то я удостоился внимания. — А до того изрубил и полуполковника?

— Нет, — сказал я, видимо, нарушая порядок заготовленной речи, которая должна была прозвучать дальше.

— Как — нет? — Пыжов посмотрел на суетящегося рядом с ним… вот как в мультиках про Маугли, шакала возле тигра Шерхана — на предателя-стрельца.

— Да он это! — недоуменно сказал «шакал». — Побожиться могу!

— Так ты что, лжу возводишь⁈ — прошипел Пыжов на меня, хватаясь за эфес своей сабли.

Он бы и извлёк клинок, но рука стоящего рядом с Пыжовым мужика помоложе упала сверху на пыжовскую саблю.

— Не нужно, брате, — сказал тот, явно более рассудительный из пришедших.

Было с чего этой делегации и вовсе уйти прочь. И без того многие стрельцы так и не покинули двор внутри Стрелецкой усадьбы. А сейчас, будто бы всем пришло сообщение на телефоны, стрельцы вновь собирались в толпу.

Я чувствовал, что если сейчас скажу им растерзать этого Пыжова и всех тех, кто с ним пришёл, то так оно и будет. Нет. Лишней крови не хотелось. Но еще предстояло определить, является ли кровь пыжовская лишней.

— Сие — бунт? — явно испугавшись, спрашивал Пыжов. — Стрельцы бунтовать вздумали? Али не ведаете, что я нынче на посыльных у Юрия Алексеевича Долгорукова. Супротив его пойдете? Так он над всеми стрельцами голова.

Интересно тем временем повела себя охрана Пыжова. Трое его стрельцов попятились в стороны, будто бы и вовсе не знают того человека, рядом с которым стояли. Да они вообще тут мимо проходили. И мне даже показалось, что подобная реакция стрельцов была связана не столько с их трусостью, сколько с тем, что им стало стыдно.

Да и все здесь смотрели на Пыжова с неким презрением — тем же, что читалось в голосе дядьки Никанора.

— Так что, бунт? — повторил свой вопрос Пыжов, словно бы не чуя этой неприязни.

— Пошлите в дом, там и поговорим, — сказал я.

Я посчитал, что уйти эти дельцы могут в любой момент. Но для них это будет точка невозврата. Явно, чтобы скрыть свою трусость, оправдать невыполнение поручения — кто-то же поручил им прийти меня арестовывать — Пыжов и его компания придумают такие небылицы, что все стрельцы окажутся обвинёнными в измене, со всеми сопутствующими.

Нет, до этого доводить нельзя.

Это если бы уже во всю бушевал бунт, плевать было бы на всяких Пыжовых. А быть теми, кто станет сакральной жертвой, что первыми положат головы во имя справедливости до по подложным обвинениям — не хотелось.

— Вот. Читай, Потап Климентьевич, — сказал я, передавая один из экземпляров челобитной.

Пыжов читал. Пыжился, но читал. Хотел было Пыж что-то гневное сказать мне, но вновь его остановил, наверное, всё же брат. Они были даже чем-то похожи, только у одного — у брата Пыжа — глаза были явно умнее.

— И кто хотел челобитную нести? — спросил Пыжовский брат.

— Я и собирался сам это делать. Со мной приключилось — мне и слово держать, — сказал я.

Пыж вновь привстал, намереваясь что-то сказать мне.

— Не нужно! — предупредил я, бросая угрожающий взгляд в сторону Пыжова.

С неслабым хлопком ударилась рука более рассудительного брата по плечу Потапа. Пыж даже немного дрогнул от такого хлопка и вновь сел на лавку. Чуть отвернулся в сторону, схватил кувшин с квасом и начал пить, чтобы чем-то заняться, делая вид, что-то ли нас не замечает, то ли его тут нет.

— Вы и приведете меня в Кремль. Сказано же — привезти. А батюшка наш, Юрий Алексеевич Долгоруков, нынче же в Кремле? — я дождался утвердительного кивка сразу двух братьев Пыжовых, после продолжил: — Вот и доставите меня. И вы волю главы Стрелецкого приказа исполните, и я челобитную подам.

Разве же я не увидел хитрецу в глазах Пыжовых? Увидел, конечно. Ну, так или иначе, а в Кремль попасть нужно. До этого была идея пойти достаточно большим обществом через какие-нибудь из открытых кремлёвских ворот. Одному ну никак не пройти, чтобы другие стрельцы или, например, служивые люди полков иноземного строя просто тумаков на воротах не надавали и не отправили обратно. Пойдёшь один — почти наверняка так и поступят.

— Сыне, не ходи с ними, — покачал головой отец, наблюдая за тем, как я размышляю.

— Пойду, отец. Держи стрельцов. Не будет меня три дня — вот тогда и решайте, может, и стоит прийти под стены Кремля и спросить обо мне да о челобитной, — сказал я и направился к выходу. — Не бунтуйте, меня токмо спросите. Но думаю я, что к тому времени все будет со мной добре.

— Хоть бы девку какую обрюхатил, хоть бы и в блуде… Как же так… дитя себе не народил, а сам уже на плаху рвёшься… — запричитал отец, но я уже не стал его слушать.

Я сам сел на телегу. Улыбнулся. Верёвка была рядом со мной, но я сразу обозначил, что вязать себя не дам. Два пистолета, засунутые за широкий пояс, сабля, нож — я был готов постоять за себя. Да и не требовалось это. Стрельцы моего полка провожали нас не только по выезду из Стрелецкой усадьбы Первого Стрелецкого полка, но почти что и до Кремля. А Пыжовым все время приходилось посматривать то на сопровождение, то на мои пистолеты, которые я держал в руках и рассматривал, будто диковинку какую.

На самом деле, я думал, как можно наладить производство даже не таких пистолетов, а хотя бы по примеру тех, что использовались перед самым появлением капсюля и унитарного патрона. Ведь можно же…

Как бы то ни было, но я нашел бесплатный трансфер до Кремля. Ну а там… Вряд ли мне обрадуются. Люди вообще не любят, когда их будят, не дают сладко спать. Так что агрессия по отношению ко мне возможно. Но если и дальше окружение царя будет пребывать в дреме, то бунту быть. Рекам крови не миновать.

Но не сидеть же под лавкой и не быть сторонним наблюдателем событий! Да и поздно уже…

Глава 7

Москва. Кремль

11 мая 1682 года

Площадь — не красная, Москва — не такая уж и златоглавая, и солнце — долбаный фонарь! Вот такое настроение стало меня одолевать.

Нет, я не упал духом. С чего бы? Делаю то, что должно, стараясь предугадать, что из этого получится. Мне нужно попасть в Кремль? Я уже еду туда. Нужно поговорить с власть имущими? Есть все шансы для этого. Что будет потом? Свои расчеты имею и на последствия разговора.

И нет причин для уныния. У меня же и вовсе такие обстоятельства, что даже неврастеника могут убедить не нервничать. Ну, не получится в этой жизни, будет другая. А не будет её… Так когда я стрелял в сынка олигарха Горюшкина, то отдавал себе отчёт, что жизнь моя отсчитывает последние свои… если не минуты, то часы наверняка. Теплилась надежда на справедливость, на суд. Но всё равно избежать тюрьмы никак не вышло бы.

Вот и стал я фаталистом. И до сих пор это во мне не выветрилось, пусть и постепенно и неуклонно вытесняется иными эмоциями. Да и сколько времени прошло, чтобы так уж измениться? День, два? Всего лишь один день, да и тот не закончился.

Однако такое ощущение, что минул целый месяц.

Солнце катилось к закату, поднялся прохладный ветерок, приносящий не самые приятные запахи, когда я в сопровождении, но никак не под конвоем, Пыжа и его команды приблизился к Спасским воротам Кремля. Шли, так сказать, через парадный вход.

Дошли… И тут, словно мы пересекли какую невидимую черту, поведение Пыжова ожидаемо резко сменилось. Он даже попробовал было толкнуть меня в плечо, но я увернулся, а сам Потап Пыж в итоге чуть было не завалился. Затевать же ссору здесь, уже под стенами Кремля, не стоило. Но то, что этот хмырь нажил себе врага, точно. Дай срок и удачи, разберусь с текущими задачами — и поквитаемся.

Береги честь смолоду! Так говорила моя мама старшей сестре. Когда мой отец погиб, мать стала, наряду с дедом, главным наставником в моей жизни. А я все слушал — и по-своему воспринимал слова матери. Как оказалось, с возрастом противоречий с материнской наукой не возникло, напротив, готов добавить с десяток похожих выражений. Так что за свою честь и достоинство я всегда стоял и стоять буду. И не позволял себя штурхать, как невольника какого на рабском рынке.

Но и разум же иметь нужно. Понимать, когда время платить по долгам, а когда и обождать, чтобы не навредить себе.

— Тут ли батюшка наш Юрий Алексеевич Долгоруков, али убыл? — спросил Пыжов у стрелецкого сотника, как несложно было догадаться, командира караула у Спасских ворот.

Я усмехнулся. Ну, так и есть. Гнида. Ведет себя теперь, как будто под конвоем меня, преступника, привел. Вон и стрельцы, из тех, что были с Пыжовым, наставили свои пищали на меня. А я не столько и к Долгорукову шел. Мне бы кого иного. С царицей поговорить, с ее братьями, которых первыми убивать собираются дирижёры будущего бунта. Или вот с Артамоном Матвеевым, которого, из того, что я знаю по истории, считал неглупым человеком. Но, главное, что решительным.

— Что, господин Пыжов, сил не хватило меня под конвоем привести, так ты обманом? Сдать решил? — сказал я, усмехаясь. — Так и думал я.

Сопровождение Пыжова сейчас еще больше осмелело, а он даже извлёк саблю, направляя её на меня.

— Сабельку положь! — грозно пробасил стрелецкий сотник. — Коли злочинца привели, так отчего же не в розыскную избу? Али не в Стрелецкий приказ повели? Нашто он тут?

Вполне резонные вопросы задавал сотник. По его взгляду я даже рассудил, что в какой-то степени он мне сочувствует. В иной реальности стрельцы, которые держали караул в Кремле, спокойно пропустили бунтующих. Значит, разделяли их взгляды. Так отчего бы им уже сейчас не сочувствовать своим собратьям?

— Дело зело важное, оттого и привели сюда. Тебя, сотник стрелецкий, я последним спрошу, что мне делать! — с презрением проговорил Пыжов.

— Опосля того, какие злодеяния ты стрельцам учинил, не бывать тебе от нас добра, — с чувством достоинства сказал стрелецкий командир.

Мне было очень интересно, что же такого сделал Пыжов, что его, явно знатного человека, дворянина, буквально ни в грош не ставят стрельцы. Может, ещё доведётся, узнаю об этом.

Вперёд же вышел Пыжов-младший. Кондратий был более рассудительным. И к нему, похоже, не было негатива со стороны стрельцов.

— Пропусти, стрелец, много злодеяний на этом человеке, — в какой-то мере даже уважительно попросил Кондратий Пыжов.

Ну что ж, ясно. Меня просто сдают. Но ведь кому? Главе стрелецкого приказа Юрию Алексеевичу Долгорукову. Пусть и ему. Я почти не сомневался в том, что, как только я начну говорить, то меня станет слушать и Долгоруков, и, возможно, ещё кто иной из верхушки власти заслушается.

Так что задача — проникнуть в Кремль, пусть даже и так, считай, что решена. Но, а то, что меня в Стрелецкий приказ не повели, так этого приказа уже не существует. Там такой же разброд и шатание, как практически и во всех стрелецких полках. Учитывая, как Пыжова не любят стрельцы, он, вероятно, даже боялся за собственную жизнь. И уж никак не мог долго пребывать среди стрельцов. А начнется бунт, таких, как Пыжов первыми под нож пускать будут. И пот кому бы не горевал, так по нему.

А вот насчет того, чтобы вести меня приказную избу?.. Как я понял, это что-то вроде полицейского участка. Так где же это видано, чтобы стрельца, как какого-то вора и разбойника вели туда? Даже я, целый день слушая разговоры, понял, что стрельцы — это уже некое отдельное сословие.

С ними грубо тоже нельзя. Впрочем, почему же тогда стрельцы терпят унижение по отношению к себе? Или эти унижения идут только лишь со стороны других стрельцов, начальствующих? Еще немало в чем нужно было бы разобраться. Но нет на то времени. События вот-вот разразятся.

— Никифор, бери свой десяток, проведи до Красного крыльца. Сам разузнай, где нынче в Кремле батюшка наш Юрий Алексеевич Долгоруков, доложись ему. И только опосля, что голова скажет, так и поступишь! — долго и обстоятельно приказывал сотник своему десятнику.

А я… Как возникло при входе на территорию Кремля ощущение, что я на съёмочной площадке исторического фильма, так оно меня не покидало все те минуты, что я стоял у Красного крыльца. Я, будто злейший враг государства, какой-то Стенька Разин или ещё кто, ждал свою судьбу возле высокой лестницы под опекой стрельцов. Все фильмы, которые всплывали в памяти — и про Годунова, и про Ивана Грозного, и про Петра — не обходились без съёмок в этой локации.

При входе в Кремль не только у меня забрали все оружие, но и у Пыжова, и у его брата и даже у стрельцов, что сопровождали Пыжа. Кремлевская охрана уже была в курсе, что назревает что-то. Это было видно по поведению того же десятника. Я вижу. Почему это не видят другие?

А весьма возможно, что и эти стрельцы были уже сагитированы и ждали приказа. Но пока меры предосторожности усилили. Это было понятно уже по тому, как отреагировали оба брата Пыжовых на то, что у них забирали оружие. Хоть не дураки, что возмущаться не стали, но знатно удивились. Мол, не было такого ранее.

Десятник, направленный с нами, быстро, бегом взобрался по лестнице Красного крыльца и не пошел во внутрь царских хоромов, а завел беседу с другим офицером-командиром. Не из стрельцов. Уже тот, наверное, представитель полка иноземного строя, отправился в хоромы — выискивать кого нужно.

Вот такая эстафета.

Пять минут… Ветер принес специфические ароматы со стороны кремлевских конюшен. Десять минут прошло… Недалеко от крыльца стали копиться люди, вроде бы, стоявшие в стороне, но следившие за тем, что происходит. Им бы еще телефоны с видеокамерами, так и не отличишь от людей будущего.

И вот сверху, к самой лестнице, но и не думая спускаться по ней, вышел боярин. Вот посмотришь на человека, и сразу видишь — вот такие бояре и должны быть. Даже как-то органично выглядела его гордыня, высокомерие. Мужчина являл собой образец статности и породы. Это даже если не говорить о тех богатых одеждах, в которые он был обряжен.

Уже почти зашло солнце, еще больше усилился прохладный ветерок, наконец стало понятно, почему я в теплом кафтане. Но даже это не оправдывало тех тяжёлых одежд, которые были на вышедшем боярине. Кафтан, под ним ещё и подкафтанник, шапка, обрамлённая соболиным мехом, такую я надел бы только в лютый мороз. И я был уверен, что он всё это носил бы и при тридцатиградусной жаре. Статус, или то, что в будущем называли «понтами», дороже и здоровья, и здравого смысла.

— Что надобно тебе, Потапка? Отчего беспокоишь меня? — пробасил боярин, явно обращаясь к Пыжову.

Вот их, таких статусных бородачей, с детства, что ли, учат этаким глухим басом разговаривать? Своего рода отличительная черта, демонстрация голосом права повелевать?

— Так, батюшка наш, Юрий Алексеевич, сам жа наказал мне, дабы разобрался я со стрелецким полком! — растерянно лебезил Пыж. — Вот и разобралси.

— Выслуживаешься, стало быть, стервец! — довольным тоном проговорил Юрий Алексеевич Долгоруков. — Чего ж одного отрока привёл? Да и не мне приводить надо было! Куда я его дену? Ты допроси, доложи на днях… Через седмицу и доложил бы.

— Так это он всё! Это он стрельцов стращает! — оправдывался Пыжов.

Смотрелось это так, будто бы взрослый человек, боярин Долгоруков, подошёл к детской песочнице, а самый трусливый мальчик по фамилии Пыжов стал перед дядей отчитываться, кто в кого кидался песком и обзывал дураком.

— А ну, служивый! — обратился Долгоруков к рядом стоящему на карауле бойцу, своим облачением мало похожему на стрельца. — Поди найди своего ротмистра, кабы дал ключи, да отправьте этого вора в колодную. Пущай на дыбе повисит, завтра и можно будет поспрашивать.

Долгоруков уже развернулся, чтобы уходить, а стрельцы подошли ко мне вплотную, чтобы скрутить да вести, как и было приказано.

— Слово и дело! — выкрикивал я. — Знаю о списках, кого бунтовщики убивать будут.

Мне начали крутить руки, но я не отбивался, хотя мог бы уже врезать. Понимал, что если устрою бойню перед лицом Долгорукова, то обесценю многие те слова, которые уже выкрикнул и которые собираюсь произнести прямо сейчас.

— Знаю, кто хочет извести Петра Алексеевича! Знаю, кто тебя, Юрий Алексеевич, хочет убить! Убивец уже где-то рядом, — я был практически уверен, что, едва я это скажу, ко мне разом прислушаются.

Но Долгоруков всё смотрел, как пробуют скрутить мне руки, пока без особого успеха. Взирал будто отрешенно, в мою сторону, но мимо. Оружие-то отобрали, а другие, в том числе и десяток караульных, смотрели на Юрия Алексеевича, только лишь ожидая приказа вмешаться. Но тот молчал, будто наслаждался зрелищем, интереса к которому не проявлял.

Так можно смотреть, когда муха ударяется о стекло, а ты в окно любуешься закатом. Но Долгоруков не ушел, не окружил себя стрельцами, хотя рядом стояли и десятник Никифор со своими воинами, и другие бойцы. Все же не робкого десятка был глава Стрелецкого приказа.

— Ух! — я увернулся, а мимо меня пролетел кулак.

Я даже успел понять, кто это перешёл к более решительным действиям.

— На! — прошипел я сквозь зубы, наступая, а по факту, сильно ударяя по носку одного из обидчиков.

Что ж, не сработали списки? Ну да ладно, есть и план Б, да и на другие буквы алфавита что-то найдётся.

— Золото! Злато знаю, где есть много! — кричал я, распихивая локтями сразу уже пятерых. — Где серебро — знаю!

— А ну, стой! — наконец-таки выкрикнул Долгоруков.

— Гнида ты, Пыж… Поквитаемся ещё! — сквозь зубы, тихо, чтобы слышал только Пыжов, сказал я.

Он раздулся, как индюк. Но ничего сказать не мог. Степенно, не спеша, держа фасон, Долгоруков, наконец, спускался вниз. Он всем своим видом говорил, что делает величайшее одолжение.

— Юрий Алексеевич, помочь ли тебе? — спросил…

Не знаю, кто это. Только сейчас увидел, что еще один мужик, с седой бородой, наблюдал за развернувшимся спектаклем из-за одной из колонн на Красном крыльце.

— Да неужто ль сам не совладаю, Артамон Сергеевич? Как-то без тебя справлялси, — усмехнулся Долгоруков, с которого, как мне показалось, даже спесь слетела на мгновение.

Матвеев… Да. Так звали этого боярина. Имя «Артамон» я знал из истории. Оно и сегодня уже неоднократно звучало.

— Злато? Серебро? — спускаясь, уже на последних ступеньках, проговорил Долгоруков. — А ведаешь ли ты, что лжа до добра не доводит? Многое ты сказал… Коли не брешешь, так и слушать могу.

— Ты его, Юрий Алексеевич, все же в колодной оставь. Наутро лучше петь будет, заслушаешьси, — насмехаясь, говорил Матвеев.

На крыльце становилось все более людно. Спектакль, как-никак. Вот ничего не изменю, будет им представление. Такое шоу, что в веках прославится постановка. А режиссеры власть полную себе возьмут. Придет мой полк, он мной уже сагитирован.

— Боярин, так я говорю, как есть. Знаю, где лежит злато. Но трудно туда нынче дойти. Так что не за него меня слушай, ибо не докажу быстро правоту свою. Ты выслушай о другом… — говорил я после того, как снял шапку и поклонился боярину.

Так нужно — говори я без поклона, наверняка, обидел бы Долгорукова. Хотя спину гнуть хоть бы перед кем, ну, может, только за исключением царя, не могу. Может быть пока. Ибо время диктует свои модели поведения. Но сейчас это претило моей системе ценностей. Вот только не хотелось бы все пустить прахом только потому, что гордый больно и не поклонюсь. Это не тот случай.

— Ты ли зарубил полуголову и полковника? — спросил Долгоруков.

— Так, батюшка. Они, каждый в свой час, напали на меня, я же защищался, — отвечал я. — А еще они полк подымать на бунт желали.

— А ты ли стрельцов стращал? — последовал следующий вопрос от Долгорукова. — Что? Супротив бунта, али свой удумал?

— Так токмо, чтобы защитить Петра Алексеевича, не на бунт супротив царя, а за него, и против тех, кто собирается бунтовать, — отвечал я, глядя в глаза боярину.

И это была моя ошибка. Но когда я понял, что нельзя вот так, будто бы ровня самому князю Долгорукову, главе Стрелецкого Приказа, смотреть на него, было поздно.

Долгоруков стал закипать.

— Как смеешь ты, лябзя, смотреть, словно ровня мне? — взревел Долгоруков [лябзя в значении «пустомеля», болтун].

В это время я уже отвёл взгляд. Ну не гнулась моя спина, не мяли в смущении руки шапку. Не получалось. Я старался сыграть, как один из тех актеров, что будут тут бегать при сьемках исторического кино в будущем. Но… не вышло.

— В колодную его! — взревел Долгоруков.

— Я знаю, кто стрельцов подымает на бунт. У меня доказательства есть. А еще… — я разорвал на себе рубаху, являя боярину вросший в грудь крест. — И будет бунт и будут реки крови, за царем придут убивцы.

Стрельцы, что уже подоспели меня крутить, как и десятник Никифор, опешили. Они замедлились. Суеверия в этом времени — мне на пользу.

— Чего стоите, разлямзи? Берите его! — заметив это, повторил свой приказ Долгоруков [разлямзя — вялый, нерешительный].

Он, что не увидел крест на моей груди? Или решил сделать вид, что не видел? Но стрельцы послушались повторного приказа, окружили меня. Я же не стал сопротивляться. Против больше чем дюжины стрельцов и Пыжа с братом? Я, конечно, чувствовал силу и мог бы попробовать. Но вот стрельцы Никифора вооружены. Ближе уже подошли и еще воины полков иноземного строя.

— Сам пойду! — пытался я все же не дать себя вязать.

— Ты не дури, отрок… Замолвим слово о тебе. Чай и батюшку твоего знаем, да и тебя… Дай руки повязать. Я не шибко узлы затяну, — неожиданно участливо попросил Никифор.

Ну что ж… И такой вариант развития событий я предусмотрел. Ну не может же такого быть, что все гладко пройдет? Люди, что живут в этом времени, скоры на расправу. Хорошо, что не изрубили.

Пусть думают! Я озвучил часть своих знаний. Это должно заинтересовать любого, особенно сведения про золото, если уж так опрометчиво игнорируется информация про бунт и его зачинщиков.

Я сделал то, что и планировал. Хотелось, чтобы все прошло иначе, легко. И я уже пировал бы за столом царским, рассказывая о бунте, и не только о нем. Но… нужно быть реалистом. Пути отхода у меня есть. И сила какая-никакая, но за мной стоит. Так что все правильно.

* * *

Артамон Сергеевич Матвеев с неподдельным интересом смотрел за тем, как уводят молодого парня. Странный был отрок, гонорливый, будто бы тот польский или литвинский шляхтич. Это в Речи Посполитой воспитывают шляхту так, что они считают себя чуть ли не ровней королю. Или даже выше короля. Так как собрание шляхты, вальный сейм, короля как раз и избирает.

Но на Руси?.. Так не ведут себя даже дворяне, которые стоят в присутствии боярина. Уж тем более такого родовитого, как князь Долгоруков, природный Рюрикович.

Так что тут уже было то, за что цеплялся взглядом Матвеев. Но не единственное. Артамон Сергеевич был уже не молодым, да и не сказать, что прославился делами ратными. Он все больше законами занимался да улаживал иные дела в русской державе. Но отличить молодца кулачного боя от того, что на кулачках биться не горазд, Матвеев мог. Этот отрок — горазд. Причем эк ловок, шельма, да без каких ударов, все едино отбивался от трех стрельцов.

Матвеев вышел из своего укрытия, которым служили колонны по правую руку, и встретил поднимающегося наверх Долгорукова.

— Что ж, Юрий Алексеевич, не послушал молодца. Воно сказал, что и о злате ведает, и о серебре? — спросил Матвеев, когда Долгоруков был уже почти на вершине Красного крыльца.

— Так ты же сам и сказал, Артамон Сергеевич, дабы в колодную его, — несколько недоуменно отвечал Юрий Алексеевич.

— А и то верно, ты меня слухай. А свой розум не май! Нашто он тебе? — усмехнулся Матвеев. — С него спросить за слова нужно было. Разговор жа про животы царския! А коли лжа все это, вот тогда и каленым жалезом пытать. А так что ты узнал? Челобитную прочитай, да…

— Будет тебе! Бражничать приехал с тобой. Сего дня ты прибыл. Вот седмицу-иную и отдохни. Да и я с тобой, — говорил Долгоруков, поспешая к столу, из которого ему пришлось на время выйти.

Ведь до того, как пришел десятник и сообщил о доставке какого-то очень важного злодея, оба боярина, две опоры клана Нарышкиных, бражничали. Веселились, переходя уже на ту стадию пьянки, когда можно и поддеть друг друга, почти что и обидеть.

— Как мыслишь, правду ли стрелец говорил? — самолично наливая в синеватый рифлёный хрустальный бокал венгерского вина, спрашивал Матвеев.

— Да мне таких сказок на дню по дюжине рассказывают, — отвечал Юрий Алексеевич, поглядывая то на слугу, то на такой же большой и жутко дорогой, но пустой свой бокал.

С чего это было ему самому себе наливать вино? Нерасторопный подавальщик не сразу понял, в чём причина пристального внимания к нему со стороны боярина Долгорукова. Но сообразил, и не суетясь, как учили, налил в бокал Юрия Алексеевича венгерского вина.

— Я вот токмо давеча и прибыл в Москву, но уже разумею, что не всё тут ладно, — сказал на это Матвеев и строго посмотрел на Долгорукова. — Что, коли правду выкрикивал вьюноша? А мы с тобой, Юрий Аляксеевич, бражничаем да ничего и не делаем. Хованский?.. Он может решиться на лихое и дурное. Знаю я его… Возгордился он еще тогда, как под пол Литвы взял под цареву руку. Царевна Софья, опять жа… С чего нынче она уехала на молебен?

Матвеев продолжал пристально смотреть на главу Стрелецкого приказа. Но Долгоруков взгляд выдержал. Пусть Артамона Сергеевича и встречали с почетом даже в присутствии царя, но статус его так и не определён. Так чего же тогда смущаться под взглядом некогда всесильного боярина? Чай Долгоруковы нынче в силе.

Юрий Алексеевич искренне считал, что если бы не поддержка его рода Долгоруковых, то поставить царём Петра Алексеевича, в обход его брата Ивана Алексеевича, Нарышкиным было бы куда как сложнее. Так что нет, Матвеев ему не указ, но и проявлять неуважение к Артамону Сергеевичу Долгоруков не собирался.

— Сам жа ведать должен, что при любой смене царя на троне, людишки волнуются, — успокаивал и себя, и Матвеева заодно, Юрий Алексеевич Долгоруков.

— Так-то оно так… Но вот Пыжова, что привел того отрока, стрельцы, видел ли, разорвать готовыя. А еще… Послал бы ты за полковниками да за сотниками — да поговорил бы со старшими из стрельцов. Кто его знает, что может быть… — задумчиво говорил Матвеев.

— Вот завтра и спрошу и с Пыжова, и с того отрока. И… челобитную от стрельцов прочитаю. Чего уж нынче. Воно и ночь наступила, — нехотя отвечал Долгоруков.

— Челобитная? — Матвеев несказанно оживился и весь подался вперёд. — Бери ее и пошли до государя. Совет держать нужно. Я тому отроку верю. Он говорил о том, что я уже слышал. А еще о каких-то списках. Смертей дождаться желаешь?

Артамон Сергеевич глянул на собеседника и полным воли жестом огладил свою бороду.

— Ты когда, боярин, начнешь порядок наводить серед стрельцов? Бунта ждешь? — тон Матвеева был уже жестким.

— А ты мне не указ! — ответил Долгоруков.

— А жизнь государя — указ? Пошли на Совет, — сказал Матвеев, не допив вино, ставя бокал на стол. — И накажи, кабы каты не забили того отрока. Я с ним поговорю. Опосля и посмотрим.

— То мое дело! Он полковника зарубил, — пытался противиться Долгоруков, но Матвеев его уже не слушал.

Артамон Сергеевич знал, когда люди лгут, а когда они говорят правду. Глаза того отрока не лгали. А двигался он столь уверенно и лихо, что уже за это посмотреть на молодого стрельца можно.

Ну и золото… Что ж. А вдруг?..

От автора:

✅ Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом.

✅ На 1 и 2 том СКИДКА https://author.today/reader/459611/4276150

Глава 8

11 мая 1682 года

— Развяжи! — сказал я, когда понял, что мы добрались до пункта назначения.

Десятник Никифор с недоверием посмотрел на меня. Что-то изменилось в нем. Свой в доску парень казался теперь недружелюбным.

Стрельцы обступили меня, когда Никифор все же развязал узлы на веревках. Можно было и самому освободиться при желании, не так и плотно связали руки. Но зачем?

Я был готов ударить. Да хоть и в лучших традициях мирового бокса — откусить ухо какому-нибудь из своих обидчиков. Даже если действовали по приказу. Зачем меня обходить — и сбоку, и прямо зажимать в полукольцо? Загнали, как зверя. Я же смотрел на стрельцов в свете горящего огня в железной чаше на стене.

Прямо смотрел, гордо, может, и насмехаясь.

В прошлой жизни я полностью утратил веру в любых людей в погонах — год за годом, а особенно в последние месяцы. Лишь только оставалась вера в Первого, доверие первому лицу в нашем богоспасаемом Отечестве. Идеализирую? Как знать.

Вот только если не верить, что хоть где-то есть правда, не убеждать себя, что на белом свете ещё ходит и своё законное место занимает носитель справедливости, то можно сойти с ума. Так что я готов подчиниться, покориться, но… только государю.

Да, знаю, порой и перед другими нужно сделать вид, что искренне кланяешься, проявить покорность, чтобы выиграть время — и уж после проявить себя истинного. Об этом, в том числе, я думал, пока меня вели к помещению без окон, без хоть бы какого-нибудь лучика света. Вот сейчас закроют дверь, и окажусь я в полной темноте.

Многие люди и вовсе не видели больше солнышка, оказавшись здесь однажды.

Я сам направился в камеру, но тут же обернулся к своему сопровождению. Встретился вновь взглядами. Это был тот самый десятник Никифор. И вот что я заметил — даже ещё перед тем, как я устроил представление возле Красного крыльца, его глаза излучали больше доброты и сочувствия, чем сейчас.

— Это к тебе, десятник, зело по-доброму отнеслись. Видать, про твои слова, про злато и серебро, Долгоруков али боярин Матвеев услыхали. Только мы вот что… — сказал десятник.

Сказал и замахнулся..

Я уже видел, как дёргается его плечо, чтобы нанести удар. Поэтому чуть-чуть отстранился. Но был зажат другими стрельцами, пути отступления не было. И удар, может, не в полную силу, но всё-таки настиг меня.

— Это тебе за то, что батюшку нашего, Хованского, выдаёшь! Правильно всё говорят — бирючи егойные, а нынче стрельцов подставляешь! — прошипел Никифор. — На копья племя нарышкинское! Нет в них правды [бирючи — глашатаи на Руси люди, распространявшие информацию].

Я уже было намеревался вьехать десятнику головой в его наглую морду, исказившуюся от злобы, но решил сказать своё слово, прежде чем на меня навалятся все.

— Лжа всё это! Хованский власти хочет — для себя ли, али для Софьи, но подведёт он вас на плаху. И головы ваши полетят. Вы же люди служивые. Так есть на Руси, что опорой быть должны порядку! Что же вы в свару лезете, как дети неразумные!.. — я бы сказал и больше, но увидел, как вновь замахивается, уже намереваясь ударить меня по лицу, десятник.

— На! — сказал я, и лбом, чуть подкрутив голову, как умел в прошлой жизни, ударил Никифора.

Хруст треснувших костей был для меня усладой!

А потом… я кусался, кому-то ударил в пах, но всё больше приходилось прикрывать лицо и жизненно важные органы, группируясь. А вот ещё чья-то нога полетела мне в голову, но я вывернулся, схватил того малого за ступню и носок и дёрнул на себя — и вот один из стрельцов завалился, создавая ещё большую кучу-малу.

Больше бы силы да реакции, но это тело пока не приучено. Мысли о том, что сделать, слишком опережали сами действия. И пока готовил и делал движение обстановка уже менялась. Нужно было думать больше о защите, чем ещё раз огрызнуться и кого-нибудь наказать. Если мне сейчас ногами опустят почки или выбьют зубы, то я нигде это уже не вылечу. Не в этом веке.

Особенно почему-то я беспокоился о зубах.

Так что через минуту я уже скрутился комочком, подтянул ноги, вжал голову в плечи и закрыл её руками. А меня всё били и били. Но — пустое. Одиннадцать стрельцов мешали друг другу, толкались, и часто удары и вовсе приходились или мимо, или по касательной. А у меня, как видно, выносливость и умение держать удар, терпеть — всё это вместе с моим сознанием перенеслось в новое тело.

— Будет! Сказано же: не бить дурня! — скомандовал запыхавшийся десятник. — Еще прибьем… И всем казать, что енто он бежать возжелал.

Утомился, сука, бить меня толпой. Мозг, что ли, еще у десятника отказывал. Это каким придурком нужно быть, чтобы поверить, что я, тут, в каком-то подвале, в Кремле, в особо охраняемом месте, решил бежать. Куда? К воротам, где меня подстрелят? Или взлететь? Перепрыгнуть стены Кремля?

— Сам ты конченый! — сказал я.

— Какавой? — недоумённо спросил десятник.

Ну право слово, не проводить же ему ликбез по ругательствам из будущего.

— В первый полк приди да послушай, что мудрые мужи скажут обо мне и о всём, что происходит. Как вас, стрельцов, извести хочет Хованский. Сами же знаете, что и Пётр, и Иван живы и здесь быть должны! За что бунтовать вздумали? Разве силы на вас не найдется? Поместная рать придет, полки нового строя. Будут те, кто усмирит. И какой кровью? — говорил я, а десятник за время моего монолога успел ещё дважды пробить мне ногой.

— Сука, гнида, тварь… — сыпал я окровавленным ртом множество оскорблений.

Уж какое-нибудь эти предатели поймут. А нет, так я добавлю.

— Уходим! — сказал Никифор.

У меня сложилось впечатление, что он больше устал бить меня в этой толпе, чем я — терпеть удары. Только один раз десятник хорошенько вьехал мне по лицу, всё остальное ушло в блок. Поймал меня, когда я начал увлекаться разговорами и чуть-чуть раскрылся.

Меня небрежно затолкали в комнату, закрыли дверь. Моментально я оказался в кромешной тьме. И вот эта пытка сразу показалась мне более изощрённой и коварной, чем даже висеть на дыбе.

Кстати, висел я как-то на дыбе. Это же не только русское изобретение. До всяких извращений и пыток многие народы доходят самостоятельно, даже вне контакта с такими же маньяками, как они сами. Неприятное это дело — дыба. Но в прошлой жизни мне получалось в какой-то мере хитрить.

Есть небольшой лайфхак, как сказали бы в будущем. Если хорошая растяжка, в том числе и голеностопа, то какое-то время можно держаться сносно и на дыбе. Ведь там принцип такой: подвесить так, чтобы ты только лишь кончиками пальцев мог касаться пола. А если у тебя пальцы эти развиты, как у балеруна… или как там верно обозвать артиста балета… — вполне даже можно терпеть некоторое время.

— А коли он правду молвил? Зело складно и с верой в слова свои сказывал! — услышал я разговор за дверью.

— Да что может сказать этакий отрок? — не таким уж уверенным голосом отвечал десятник Никифор. — Он жа летами меньше моего.

— Отрок? А ты, десятник, не признал ли, что сын он Ивана Стрельчина? И сам ужо десятник. А там, кабы род Стрельчиных дворянским был, ужо в полковниках давно ходили, — продолжал выражать вполне логичные сомнения один из стрельцов.

— Быть нам битыми за то, что нынче побили сына Стрельчина! — раздался ещё один голос. — Как есть придет сотник. А вступится за нас наш полковник?

— А ну, будет! Как бабы-шутихи растрещались! Службу служить пошли. Завтра в слободу пойдём, в Зареченскую. Там все сомнения наши и развеют, — сказал Никифор, и я услышал удаляющиеся шаги. — Нежели зазря уже полки готовы слово свое сказать? Что? Все дурни? Токмо отрок единый — мудрец? То-то и оно. Не могут все быть дурнями супротив одного.

Стрельцы ушли, оставляя меня в одиночестве. Волнами, словно стою на причале во время начинающегося шторма, накатывало уныние. Но получалось разбивать его на волнорезе. А сознание я заполнял размышлениями. Было о чем подумать, пока никто не мешал, не пытался меня убить или покалечить.

Я уже немало услышал и понял из того, что сейчас происходит. Нарышкины, вернее, Юрий Алексеевич Долгоруков, который нынче глава стрелецкого приказа, совершили ошибку. Это же они зазвали в Москву немалое число стрельцов. И сейчас те стрельцы, что постоянно дислоцировались в столице, чуть менее податливы для всякого рода бунтов, чем пришлые. Недовольство произрастает ещё из-за того, что стрельцов-то нагнали, но, как это часто бывает, не озаботились экономической подоплёкой всего этого.

То есть элементарным пайком.

Стрельцам из Стрелецкой-то слободы вполне комфортно. Они же дома, при своём хозяйстве. Будут голодными, так голову какой курице скрутят. С зареченскими стрельцами чуть хуже. Там уже живут те, кто имеет лишь худые хозяйства или вовсе без них.

А тут ещё полки разные привели, чтобы поддержали будущее венчание на царство Петра Алексеевича. А вот этим стрельцам худо. Спать, почитай, так и негде, с пропитанием также проблемы, если с собой не принесли серебра. А жалование-то за последний год не выдали, только собираются.

Так что люди злы и голодны. И никто им не помогает эти проблемы решать. Лучшим делом было бы сейчас отправить всех стрельцов по домам их да жалование выдать, в том числе и хлебом. Но отчего-то власть имущие думают иначе. Получили власть в свои руки — так и не видят, что кто-то может её отобрать. Иван Алексеевич живёт рядом с Петром Алексеевичем. Вряд ли кто-то ставит на Софью, несмотря на то, что должны понимать, что она — вовсе не дурочка, а ушлая и весьма продвинутая дама. Но ведь баба же! Да скажи прямо сейчас стрельцам, что им предстоит стоять за Софью, а не за царевичей мужицкого полу — так больше половины чертыхнулись бы и сплюнули на землю с обиды, что их за дурных держат.

— Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой… — устроившись в уголке, опершись спиной о сырую от конденсата стену да потирая ушибленные бока о сапоги, читал я стихи Пушкина.

Сколько тут пройдёт времени — я и знать не буду. Сколько не отсчитывай секунды или минуты, всё равно потеряешься. Восходов и закатов не видно — глухая стена. Так что только маяться и думать, сколько же времени прошло.

А ведь если не будет меня долго, так отец, сотник Иван Стрельчин, подымет полк. Только на пользу ли это будет?..

Но серьёзный расчёт у меня был на те затравки, что я сделал у Красного крыльца. Ну не полные же идиоты Долгоруков с Матвеевым, чтобы хотя бы не поговорить со мной, не посмотреть, не понять, а вдруг я сказал какую-то правду?

Так что долго я здесь задерживаться не должен. И даже несмотря на то, что со мной уже произошло, я всё равно пребываю в полной уверенности, что пока делаю всё правильно.

* * *

Царица Наталья Кирилловна сидела, на стуле рядом елозил царь Пётр Алексеевич. Мать всё пыталась как-то урезонить своего сына, чтобы он серьёзно относился к ситуации. Но сколько бы она ни обнимала Петра за плечи, в том числе показывая своими действиями, что имеет власть и право находиться за большим столом рядом с мужем, Пётр всё равно то и дело уворачивался, стремясь убежать.

О такой непоседливости юного царя знали многие. В какой-то момент Милославские даже хотели обвинить Петра в том, что и он, как и брат его, скорбен умом, так как не может спокойно выслушать речи никакого достойного мужа. Вот только сравнение Петра и Ивана — далеко не в пользу Ивана Алексеевича.

Сейчас Иван сидел в углу и с детским любопытством, а должен бы уже с мужским, рассматривал свои пальцы. Иван Алексеевич из-под нестриженных ногтей выковыривал грязь и, словно бы красочными узорами, увлекался тем, что у него получалось из-под них выудить.

Артамон Сергеевич Матвеев посмотрел в сторону старшего сына почившего своего друга, государя Алексея Михайловича. С осуждением покачал головой, искоса поглядывая на Наталью Кирилловну. Он не стал высказывать прилюдно, но подумал, что в таких условиях, когда Нарышкиных могут обвинить в чём угодно, царевич Иван должен бы выглядеть словно с картинки. И ногти должны быть пострижены, и власы мытые или прилизанные гусиным жиром. Нарышкиным просто необходимо показывать, что они искренне заботятся об Иване Алексеевиче.

— Ты что ж, дядька, воду баламутишь? — после достаточно продолжительной паузы, когда все, кто был приглашён на совет, заняли свои места за столом, спросил Мартемьян Кириллович.

Матвеев поморщился. Не то чтобы он недолюбливал братьев царицы. Однако считал, что они ещё не доросли до того, чтобы занимать серьёзные посты в Русском государстве. Артамон Сергеевич помнил Льва, Мартемьяна, иных братьев Натальи Кирилловны ещё зажатыми, нерешительными и пугливыми худыми юнцами.

Но пока он был в ссылке, те, видите ли, уже посчитали, что они превратились в орлов. По мнению Матвеева — в этом они сильно заблуждались.

— И что, патриарха ждать не будем? — спросил Иван Кириллович Нарышкин.

— Владыку обождать нужно! Но есть то, что нам бы и без него стоило бы обмозговать, — сказал Матвеев, наблюдая за реакцией братьев царицы.

Матвеев, даже и говоря это, усмехнулся своим мыслям. Да… цыплята посчитали, что они уже взрослые петухи со стальными клювами. Если так и есть, то петухи они самые настоящие — голову задерут и давай кричать. И знают недруги, что крик этот — не грозный, он пусть и громкий, но пустой. А у власти должен быть не петухи, а орлы. Чтобы такой не кричал, но чтобы вида его боялись все мыши и крысы вокруг.

Таковым себя считал Матвеев. Да и не только он, многие боялись Артамона Сергеевича. А он уж, было дело, уверился в своей силе. На том и прогорел ранее, когда царю Фёдору Алексеевичу нашептали о злодеяниях Матвеева, и всесильный боярин был сослан.

Ну вот, он теперь здесь. Еще дня не прошло с приезда в Кремль, но он уже понял, что Нарышкины, получив власть, расслабились. Из головы Матвеева не выходили те слова стрельца, что сейчас в темной сидеть должен. Не был стрелец юродивым, не показался он и дурнем неразумным. Матвеев видел и оценил взгляд юноши — уверенный, несообразный возрасту, умный.

И теперь Матвеев, примерявший на себя роль главы клана Нарышкиных и еже с ними, хотел проверить слова стрелецкого десятника. Пусть у того и были умные глаза, уверенность в своих словах. Но проверить нужно. Это дело быстрое, достаточно же просто задать прямые вопросы.

А если десятник будет прав в одном? То что же, может не лгать и в другом? Золото? Серебро? Матвеев отчего-то был уверен, что десятник стрелецкий еще чего-то не договорил.

— Юрий Алексеевич, — обратился Матвеев к Долгорукову. — Вот как на духу, поведай государю нашему, как обстоят дела в Стрелецком приказе. Нет ли там умыслов крамольных?

— А и да! — звонким голосом проявил себя государь Пётр Алексеевич. — Расскажи-ка, Юрий Алексеевич, как дела у стрельцов! И когда мы пойдём воевать? На Крым ли, или ляхов бить будем, как батюшка мой? Застоялись стрельцы и поместные без дела!

— Сперва, Пётр Алексеевич, понять надо, есть ли вовсе войско в России? — настаивал на ответе Матвеев. — Али сброд токмо.

Царица улыбнулась и многозначительно посмотрела на собравшихся мужей. Мол, вот вам полноценный Артамон Сергеевич Матвеев. Хотели как можно быстрее усилиться его именем? Так вот он! Выньте — да положьте, выпейте — да закусите. Матвеев в своей красе.

Так вышло, что Наталья Кирилловна более всех остальных общалась с Артамоном Матвеевым. И знает, что это за человек, насколько он волевой, и как не терпит рядом с собой слабых да убогих.

Ещё раньше, когда был жив царь Алексей Михайлович, чуть ли не каждый день Матвеев наставлял Наталью Кирилловну, как ей вести себя с мужем, что у него спросить, а что ответить. Братья царицы, которые сейчас сидят за столом и недоумевают от, как им кажется, наглости Матвеева, не знают еще, с кем связались. Они-то чаще получали подарки от Матвеева или же приглашение на обед. А вот дел никаких обстоятельных с боярином не вели. Не знают, каким может быть Артамон Матвеев, когда дела решает.

— Ну же, Юрий Алексеевич, ты чего не рассказываешь нам, как стрельцы? Изготовлены ли они к походу славному? — непоседа Пётр не забыл о сути вопроса.

Более того, и многие присутствующие это знали, — если Долгоруков не начнёт рассказывать про состояние дел в Стрелецком приказе, государь будет гневаться. Он мал, десять летов исполнится лишь скоро, но коли чего уже удумает, так будет настырничать, а своего добьётся. Ум пытливый у Петра, даже кажется порой, что излишне. Если хочет ответов, получит их. Или же криком изойдёт.

— Петруша, шёл бы ты погулять. А придёт владыка-патриарх, так отправлю за тобой, — наседничала Наталья Кирилловна.

Пётр Алексеевич с недовольным видом посмотрел на свою мать, но послушался. И если бы царица предложила погулять ещё до того, как Матвеев стал задавать вопросы Долгорукову, так Пётр и вовсе бы обрадовался разрешению. Как искренне считал десятилетний царь, сидеть на троне — не для него. Сидя сиднем врага не победить.

Посмотрев вслед нехотя уходящему государю Петру, понимая, что придется и ему что-то рассказывать, чтобы не рассориться с десятилетним царем, Долгоруков начал говорить:

— Не все ладно со стрельцами. Пыжова отправлял я прознать…

— Даже я ведаю, что Пыжова стрельцы не поважают. Ты что же, ныне еще больше желаешь супротив себя стрельцов поставить? — взъярился Матвеев. — Живете да праздники празднуете. А где стража Кремля? Когда меня ссылали, тут было не меньше полка разными сотнями или ротами с разных полков. Нынче что видно? Две полусотни стражи?

— А ты, Артамон Сергеевич то есть, кабы оры подымать, напраслину на нас? — подал голос до того молчавший Кирилл Полиектович Нарышкин, дед царя, ну и радоначальник рода Нарышкиных.

— А ты, Кирилл Полиектович, забыл поди, кто я — и что я сделал для тебя? — зло сказал Матвеев.

И тут он увидел, что все смотрят на него, как на лишнего. Жили уже эти люди в своих иллюзиях, а приехал Артамон Сергеевич — и нарушил радостный мирок своими вопросами и подозрениями. Того и гляди, выгонят. И могут же. У Матвеева в Москве нет даже его боевых холопов, хотя бы сотни бойцов, которые встали бы на защиту боярина. А больше Матвеев и никто, ибо не успел получить должность.

Он помолчал и вскинул ладонь.

— Всё, други моя, не вините! Блага всем желаю, от того и серчаю, — пошел на попятную Матвеев. — Но давайте послухаем стрельца одного.

— Он убил полковника! — воспротивился Долгоруков. — Чего слухать его. Али то, что посулил злато и сребра тебе, Артамон Сергеевич привлекло?

— Злато? Сребра? — вдруг спохватился еще один брат царицы, Афанасий Кириллович.

Этот был молод, но уже имел чуть ли не под сто тысяч крепостных и многие иные богатства. И, как видно, хотел и еще большего.

— А вот послухаем, что скажет и про злата, — усмехнулся Матвеев и обратился к Долгорукову. — Ты, Юрий Алексеевич, распорядись, дабы привели стрельца. Поговорим с ним.

Глава 9

Москва. Кремль

12 мая 1682 года

Итак, на чём я остановился? Внедрение полупроводников, подготовка космической программы — и всё это к концу XVIII века. Уже вовсю рассекают небесную гладь русские винтовые самолёты, готовится к серийному выпуску реактивный летательный аппарат…

Вот до чего может довести воспалённая фантазия человека, сидящего в кромешной тьме уже несколько часов. Хотя кто его знает — ощущение времени здесь такое, что можно легко ошибиться как в большую, так и в меньшую сторону. Часы это, дни — или минуты?

У меня уже состоялось два боя, почти что благородных поединка. И не сказать, что случилась моя безоговорочная победа. Первая крыса напала так внезапно, что я в этой темноте не успел среагировать и теперь сижу с дыркой на шароварах и укусом на икроножной мышце ноги.

Но больше всего досталось второй. Как и первую её товарку, я прижимал со всей силы, а потом сделал взмах ножом. Вот бы только не получилось так, что это моя единственная еда. Надеюсь, что всё-таки здесь кормят. Хоть бы как кормили, а то кушать крысиное мясо пока мне противно.

Ну, из прошлой жизни я знал, что голод — не тётка. И что не стоит разбрасываться крысиными тушками, тем более, что я уже нашёл на ощупь ту норку, откуда ко мне могут прийти нежданные гости. И заткнул эту дырку частично шапкой, в которую для объема запихнул пояс.

Но духом я не упал, да и не видел к этому особых причин, на самом деле. Напротив, наслаждался тем, что вновь захотел жить. Ведь ещё только день назад, или немногим больше, когда Горюшкины из будущего получили заслуженное возмездие, я ни на полушку не ценил свою жизнь.

И вот теперь моё подсознание, словно за спасательный круг, хватается за любую, даже мало-мальскую причину, чтобы жить. А я и не собираюсь сопротивляться этим процессам. Ведь думающему человеку важно быть сопричастным к каким-то делам.

Наверное, отсюда в том числе и развивается тяга к власти, которая даёт сопричастности больше, чем какое-либо другое явление в обществе. Если эта сопричастность имеет место быть, становятся важны и другие сопутствующие явления — дружба, к примеру, или вопросы творческой самореализации возбуждают желание жить.

Особняком здесь стоит семья. Она… должна быть. Она — как данность, непременная часть любой жизни. Семья — опора, оттолкнувшись от которой, можно взлететь. Если иначе, то приходится вдвойне, втройне сложнее — и жить, и добиваться чего-то в жизни.

Итак, пока моя неуемная фантазия уже занимается программой освоения Марса, я не стал ей мешать, а лишь задвинул подобные мысли на задворки своего сознания. Сам же подведу итог.

У меня есть семья: мой отец, мать, два брата и сестра. По нынешним меркам — очень богатая семья. И дело не только в материальных благах, но и в том, что из пятерых детей трое выжили, в том числе и я. Вот истинное сокровище каждой семьи и Божье благословение!

Так что база, семья, у меня есть. Да, они мне родные, так я это и ощущаю. Что же тогда с самореализацией? Да и здесь, вроде бы, всё в порядке. Ага, и это думаю я, сидящий в подвале без единого лучика света!

Но ведь это и вправду так. Я взял на себя миссию и уже соответственно ей действую. Скоро за мной придут. Вот уж в этом я был уверен. Придут уже даже для того, чтобы посмотреть, кто столько всего наговорил.

Посмотрят: сумасшедший или складно врёт?

А на самом деле придут, чтобы развеять свои же страхи. Пусть не сразу прониклись ни словами, ни тем, что у меня прямо из груди серебряный православный крест словно бы растёт.

А потом тот же Долгоруков, Матвеев, может, ещё кто услышал… Они задумаются, присмотрятся к окружению, найдут тех, кому можно задать вопрос о состоянии дел. И когда ответов чётких не будет, а сомнения только помножатся, за мной придут.

На это ставка. На психологию. Но не только на нее.

Фантазия — та, опять же, рисовала иное: вот бы я просто пришёл в Кремль, меня бы пропустили, я бы поговорил, глядя прямо в глаза Матвееву или хоть бы и самому государю, и все — оп! — прониклись бы сразу же моими словами! Вот это было бы, конечно, здорово. Не пришлось бы думать о том, жёсткое ли мясо у крысы, и что будет с моим желудком, когда я это стану проверять на практике.

Ведь костерок-то тут не разведёшь.

Межгалактическому слёту русской космической конфедерации, до чего дошел прогресс у меня в фантазиях, состояться было не суждено. Ощущение времени показывало мне, что прошло достаточно. Так что желание действовать вдруг разрушили российскую космическую империю, будто бы она и не имела миллионы космических боевых звездолётов в своём флоте.

Больше мне тут делать нечего. Если утопающие не хотят спастись, то как их за волосы из воды не тяни, они утонут. Это выбор каждого: быть слепцом и глупцом, ничего не предпринимая; или стать активно бороться за себя и свое место под солнцем.

Я поднялся, похромал к двери. Она уже была открыта. Отмычки и нож справились с немудренным замком. Не сказать, что медвежатник, не специалист по вскрытию сейфов или даже дверей. Ну так и замок здесь был такой простой, что труда не составило бы открыть его и удариться в бега. Однако своей возможностью я пока не воспользовался. Лишь держал в уме и такую возможность.

А дальше? Можно же пройти через другие ворота, спокойно, чинно, придумать еще какое оправдание. Да то, что подрабатываю порученцем у главы Стрелецкого приказа Долгорукова. Нет? С боем прорываться. А уже потом подымать полк.

И все равно, даже в таком случае, я не собирался предавать нынешнюю власть. Даже бунташный полк должен будет прийти в Кремль на защиту царя. Пусть тогда попробуют меня бросить в темную.

— Отчего задвижкой дверь не закрыли? Желали, кабы сбежать пробовал? — прошептал я, выходя в коридор.

Никого тут не было, ни в подвале, ни когда я поднялся наверх, на первый этаж здания. Оставались только чуть дальше двери, ведущие к конюшням. И все, почти что свобода.

Выждав немного времени, когда глаза перестанут сильно щипать от света факелов, я, проделав те же манипуляции с дверью, доведя отмычку до характерного щелчка, приоткрыл скрипучую дверь и прислушался. Вот стоило же только лишь навесной замок повесить, и все, я оказался бы взаперти. Так нет же… Хотя, а кто знал, что так можно?

— Приведите его ко мне! — услышал я приближающийся голос. — Не пойду в колодную, не по чину мне.

Порадовало то, что голос этот был явно такого человека, что привык повелевать. Но и насторожило кое-что: говорил явно не Долгоруков. Всё-таки кроме него и боярина Матвеева в Кремле никого из власть имущих я не видел.

Матвеев… мелькнуло в голове, и я оставался практически уверен, что это он. Я не видел, через узкую щель, не видна была делегация по мою душу.

В голове сразу нарисовалась картина, как Никифор, а я не сомневался, что это он сопровождает Матвеева, теперь, наверное, думает, что ж ему делать. Ведь я, вроде бы как, побитый. Наверняка руки в серьёзных гематомах, как и ноги, в боку также болит. Но всё же относительно того, с каким усердием меня пинали, я словно и не битый.

Я спрятался за дверьми, в темном углу, ожидая, когда войдут в колодную люди. И это случилось скоро. Да, Никифор, со товарищи. Только уже не десяток был с ним, а семеро.

— Я ж зачинят дверцы, — недоуменно сказал десятник, но вошел во внутрь.

Они прошли мимо, поспешили спуститься по лестнице вниз. А я вышел из-за двери и встретился лицом к лицу с Матвеевым.

— Артамон Сергеевич, боярин! — сказал я и поклонился.

Матвеев посмотрел будто бы мне за спину. Наверное выискивал Никифора и его людей. Потом недоуменно взглянул на меня. Тут же к Матвееву приблизился, насколько я понимаю, офицер полка иноземного строя.

— Нет его, боярин, нет ката. Сбяжал! — прежде чем выбежать из дверей, уже кричал Никифор.

И вот он уже смотрит на меня и недоумевает. Наверное, думает о том, чтобы меня схватить. Но знает, что не совладать.

— А ты, стрелец сбежать удумал? — с интересом, рассматривая меня, спрашивал Матвеев.

— Нет, боярин, — несколько лгал я. — Но вольного зверя клетка не удержит.

— А ты, стало быть вольный? — не теряя интереса к моей персоне, спрашивал Матвеев.

В это же время прибежали все стрельцы Никифора, солдаты полка нового строя тоже подтянулись. Боярин поднял правую руку, останавливая служивых.

— Вольный ли я? И да, и нет. Нет вольного человека в полной мере. Вот даже ты, боярин, не волен сидеть сиднем и ничего не делать, когда Отечество наше в опасности. Потому и решил со мной поговорить. Ибо я могу предупредить, могу помочь, — отвечал я нарочито мудрствуя, чтобы произвести впечатление умного.

— Хм… Стрелец научать меня станет…

А после Матвеев то ли увидел в рукаве моего кафтана нож, то ли что-то опасное для себя почувствовал. Но боярин не ушел, он только решил предупредить офицера.

— Ротмистр Рихтер, подойди со своими людьми ко мне ближе и смотри за этим стрельцом! — на немецком языке тем временем прозвучал приказ от Матвеева.

— Не будет от меня обиды. С чего обступать меня. Вот он я, боярин… Не бунтовать пришел, а говорить.

— Неужто немецкую речь разумеешь? — спросил меня, заметив это, Матвеев.

— И ангельскую також разумею. Також разумею, но говорю не шибко добре на французском! — поспешил я ещё больше заинтересовать боярина.

Офицер — безусловно, наёмник — подошёл все же ближе, и его люди, шесть солдат, оттеснили десятника Никифора с его стрельцами.

Интересно, ведь ещё не произошла военная реформа, которую должен был в реальности проводить Василий Голицын. Это же только после реформы были введены новые звания, в том числе и ротмистра для конных соединений. Но Матвеев обратился к офицеру именно так.

— Ну пошли отсюда… Не сбежишь жа? — сказал Матвеев, но почему-то он был уверен, что бежать я не стану.

Не сейчас, когда есть такая возможность поговорить с одним из влиятельнейших людей нынешней эпохи.

— За что ты убил полковника и полуполковника? — видимо, начался допрос.

Я с большим трудом поспевал за боярином, прихрамывая на правую ногу. Сперва подумал, что отлежал её. Но нет, всё-таки неслабый ушиб я получил. А ведь не сказать, что нога болела.

— Тебя здесь били? — строго спросил боярин, поглядывая через плечо, в сторону плетущегося следом десятника Никифора.

— Имел баталию с крысами. Поскользнулся и ушибся, — не стал я пока выдавать стрелецкого десятника.

Знаю ещё из прошлой жизни, что жалобщиков не сильно жалуют в любом мужском обществе. Да и не пристало мне жаловаться на какого-то там десятника. Найду ещё возможность выбить пару зубов этому Никифору.

— Так за что ты загубил людишек государевых? — повторил свой вопрос Матвеев.

— За многое, боярин. И за то, что стрелецких десятников принижали, что, как холопов своих, пахать землю направляли, да ещё и батогами били. Но не то стало первой причиной. Они же склоняли стрельцов пойти супротив государя нашего Петра Алексеевича.

Я сделал паузу и весомо, насколько мог после всего пережитого, произнёс:

— Я отказался, как и другие стрельцы. И тогда сперва полуполковник убить меня пробовал, но я защитился и убил его. А после то же самое сделал и полковник, напал на меня, — отвечал я.

Да, это была полуправда с изрядной примесью лжи. Но я рассчитывал, что именно такое моё объяснение случившегося быстрее настроит Матвеева на более конструктивный диалог, чем если мы будем выяснять степень моей вины.

— Вот как… Отчего так чудно говоришь? Словно бы и разумею я тебя, но как бы и не московским говором баешь? — последовал очередной вопрос, на который и стоило бы ответить, да вот не знаю, как.

Но Матвеев-таки ждал ответа. Чем же прикрыться? Может, я того не замечаю, как у меня проскакивают в речи заимствованные слова из других языков? Чем не объяснение?

— Как и доложил вам, ведаю иноземные наречия. Случается так, что могу слова изменять под влиянием иноземных языков! — ответил я. — Путаю порой.

— Как нож пронёс? Али не обыскали тебя? — строго спросил боярин.

Хотелось бы думать, что эта строгость, скорее, адресована тем, кто меня сюда привёл и хорошенько не обыскал.

— Так считаю, что оружие у каждого мужа повинно быть. Ему ж должно быть разумным, твёрдо знать, когда можно пользоваться оружием, а когда не след, — отвечал я, стараясь набраться терпения.

Я бы уже давно перешёл к делу, а разговор всё как-то вокруг да около, но никак не по сути. Может быть, в этом мире всё так — медленно, вокруг да кругами. Вот только никакого времени сейчас нет, чтобы разводить разговоры о предназначении мужском.

— Так что, полковник твой, рассказываешь, призывал тебя и иных стрельцов на бунт? Что обещал? — последовал, наконец, вопрос по существу.

— Выплаты обещали, уже за утро выдавать будут. Всё сполна, но не от имени главы стрелецкого приказа, а от Хованского! — ответил я, почувствовав некоторое облегчение — наконец-то конструктивный диалог.

— И полк твой готов встать на сторону царя?

— Да. И могут и иные так жа. Но токмо… ты, боярин, не взыщи. В иной раз, не посмел бы и говорить такое. Но нынче… Не хочу я крови русской, как и твоей погибели. Есть списки, кого убить. Но говорить нужно, договариваться. Ивана вторым царем ста…

— Молчи! — резко оборвал меня Матвеев.

И вдруг Артамон Сергеевич Матвеев резко развернулся и направился в сторону Красного крыльца. Я уже было хотел озвучить некоторые свои заготовки, копошился в мыслях, что бы вперёд сказать, чтобы Артамон Матвеев остолбенел и точно захотел остаться для разговора. Но услышал на немецком языке:

— Рихтер, проводи этого стрельца к себе в караульную. Возьми ефимку за службу тебе, да покорми стрельца. Я скоро приду! — сказал Матвеев, передал серебряную монету офицеру и обратился ко мне: — Приведешь полк в Кремль. Ко мне приведешь, а не к кому иному. Ну и царю, я за него стою. Сладишь, иной разговор будет. Покамест многое ты сказал. Еще прознать про то нужно. Но коли лжа… Убью!

Ну и ладно… Может мне не нужно и в караульную, подожду уже, пока доберусь в Стрелецкую слободу и там поем? Или от еды не стоит отказывать. Да и сам? Один? В слободу через уже бурлящий город?

— Веди меня, хер Рихтер, корми! — сказал я на немецком языке, удивляя и немца и Никифора.

Рихтер пошел вперед, а я резко развернулся и, извлекая нож из рукава, рванул в сторону Никифора, который все так же сзади плелся. Тот ничего не успел сделать, как лезвие уже было у горла.

— Ну? Что скажешь, десятник? Толпой бить одного по чести, а как сейчас? — прошипел я.

Другие не спешили меня оттягивать, да и понимали. Тут же одно неловкое движение, и все… Был Никифор, да весь вышел.

— Прости, Егор Иванович, бес попутал, — прошептал десятник.

Вот же! Имя даже вспомнил.

Я отпустил Никифора, демонстративно вновь спрятал нож. И не потому я отступился, что Рихтер взвел курок своего пистолета. Убивать сейчас мне было никак нельзя. Но и не воспользоваться возможностей поставить на место зарвавшегося десятника, нужно обязательно.

— Все, хер Рихтер, — сказал я, расставляя руки в сторону. — Ведите меня кормить. Голодный… Вон, на людей бросаюсь уже.

* * *

Артамон Матвеев спешно покинул колодную Кремля. Давненько она уже не использовалась по назначению. А по мнению боярина, стоило бы немалое число людишек подержать в холоде да в темноте, а не лишь железом калёным спрашивать.

Артамон Сергеевич хотел ещё немало о чём спросить того очень странного, чудного стрельца, но не было времени. В Кремль в ночи уже прибыл патриарх, и если Матвеев не вернётся на Совет клана Нарышкиных, то они могут до такого додуматься, что лишь хуже всё будет.

Матвеев понимал, что и без того ситуация крайне сложна. Уже стало понятно, что Юрий Алексеевич Долгоруков знал о том, что стрельцов стращают, но не придавал этому факту должного значения. Да и когда бывало, чтобы стрельцы были всем и всегда довольны? Вечный ропот.

И верно, выплаты должны были действительно производиться уже завтра. А это означало, что большая часть стрельцов угомонится, погуляет, может и пображничает, и через пару дней сходят в церковь, отмолят грехи, да станут восхвалять царя Петра Алексеевича.

Нечего и беспокоиться, вроде как.

И Матвеев понимал, что глава стрелецкого приказа Долгоруков имел основание так думать. Но то, что сейчас сказал стрелецкий десятник…

— Вот же черти Нарышкины! — не выдержал и вслух сказал Матвеев, когда уже поднимался по лестнице на Красное крыльцо. — Прости, Господи, мя грешного.

Боярин троеперстно перекрестился и, не без некоторого напряжения сил, превозмогая одышку, взобрался на Красное крыльцо. Всё-таки праздное пребывание в ссылке без какой-либо активности сказывалось на здоровье этого внешне ещё весьма сильного и бодрого человека.

Матвеев направился в Грановитую палату, куда переместился Совет. Решительно боярин вошёл внутрь, сразу же взглянув на своего недоброжелателя — патриарха Иоакима.

— Не скажу, что рад видеть тебя, Артамон. С изнову латинянство прибыл ты насаждать? — пробасил патриарх, сразу обозначая свою позицию.

— Нет, владыко. Лишь сеять здравыя смыслы, лишь токмо их, — отвечал Матвеев.

На самом деле, не сказать, что Иоаким так уж люто враждовал с Матвеевым. Их противостояние было чем-то средним между дружеским подначиванием и серьёзным разговором двух влиятельных людей. Тем более, что патриарх в некоторых вопросах всё-таки смягчил свою позицию относительно западничества на Руси. Ведь и предыдущий царь, Фёдор Алексеевич, с большим усердием продолжал политику своего батюшки, насаждал западничество.

Иоакиму, скорее, всё же приходилось мириться с некоторым влиянием европейской культуры, так как старообрядцы всё прочнее занимали позицию хранителей старины, противопоставляя себя официальной церкви и обвиняя её в западничестве.

— Я рад видеть тебя, владыка, — сказал Матвеев и подошёл к патриарху, испрашивая у него благословения.

Иоаким хоть нехотя, но осенил крестным знамением Матвеева.

— Отчего не встречал меня, боярин, и словно бы сбежал по приезду моему? — патриарх продолжал наседать на Матвеева.

Все собравшиеся с интересом смотрели за этой вялой, соответствующей времени перепалкой. Нарышкины, слишком уж возгордившиеся полученной недавно властью, были недовольны активностью Артамона Сергеевича Матвеева. Им нравилось, как патриарх теперь осаживает боярина.

А владыка отыгрывался сейчас за все свои проигрыши, ведь чаще всего именно Матвеев выходил победителем из споров с патриархом.

— Будет тебе, владыка! Не стану с тобой браниться, когда Отечество наше в опасности, — без желания, но пошёл на попятную Матвеев.

— Артамон Сергеевич, ты опять за своё? — голос подал Кирилл Полиектович, отец царицы, дед царя.

Человек, претендующий на то, чтоб быть главой правящего клана.

— А ты, Кирилл, не сам ли просил меня скорее прибыть? Так вот я! — сказал Матвеев, раскинув руки в стороны.

На самом деле Артамон Сергеевич далеко не сразу прибыл в Москву, выгадывая момент. Он расположился на целую неделю в двух днях пути от столицы России. Ждал, когда к нему придёт основательное посольство с мольбами вернуться в стольный град.

Не дождался. Но приехал, и первоначально встреча ему понравилась. Теперь Матвеев понимал, что именно от него хотят Нарышкины. Они желают имя его сделать пугалом, которое стало бы вселять страх во всё то вороньё, что станет кружиться вокруг русского престола. Вот только такая роль Матвееву была не по душе. Теперь уже не по душе. Артамон Сергеевич собирался по приезду в Москву пару седмиц славно погулять, пображничать, а уже потом приступать к делам насущным.

— Завтра полковники стрелецких полков станут раздавать жалование, — поспешил на серьёзный разговор Матвеев. — И будет это жалование не от имени царя, али твоего, Юрий Алексеевич, как головы Стрелецкого приказа. Серебро, хлебный выход, и всё то, что и должно дать стрельцам, дадут от имени Ивана Хованского.

— Та-а-а-раруя? — не выдержала и спросила царица. — Пустослова?

Патриарх гневно посмотрел на Наталью Кирилловну, и та съёжилась под взором главы русской православной церкви. Владыка ничего не произнёс, но и без того было понятно, что он недоволен тем, что женщина посмела подать голос на собрании мужей боярских.

— Так это же неправда! — на эмоциях сказал Нарышкин Афанасий Кириллович. — Серебро государь распорядился передать стрельцам. Для того многих и пригласили в Москву.

Более мудрые мужи посмотрели на него с недоверием. Ну кто же говорит о правде, когда на кону стоит престол российский? Конечно же враги будут лгать, как ты не возмущайся.

— Главное, что стрельцам положенное дадут. Они и успокоятся. Чего было меня средь ночи звать? — высказался владыка.

Артамон Сергеевич Матвеев несколько недоумённо посмотрел на патриарха. Не может такой мудрый и знающий человек, как патриарх Иоаким, не понимать всей сложности ситуации.

Наступило молчание. Молодые братья царицы поняли, на это у них хватило разума, что лучше всё-таки иногда и помолчать. Матвеев же понял другое: патриарх на самом деле не весь с Нарышкиными, несмотря на то, что помог поставить их на престол. Ведет свою игру.

Видимо, владыка по достоинству теперь оценил поведение Нарышкиных. С самого начала мая, как начались раздачи поместий всем Нарышкиным и тем, кто с ними связан, так до сих пор это и не пресекается.

Вон, у Афанасия Кирилловича уже почти сто тысяч душ крепостных. Иные Нарышкины тоже не сильно отстают от своего брата по власти. Да и ладно, сам Матвеев так поступал бы, но делал бы хитрее — не сразу, аки пряники на ярмарке, а выискивал бы хоть какие-нибудь заслуги перед службой государевой, чтобы уже потом наделять поместьями и душами представителей правящего клана.

— Я поговорю с Хованским. Призову всю паству на завтрашней службе почитать государя и власть. На том покину вас, — сказал патриарх, а после, прикидываясь немощным, едва поднялся со стула и зашаркал прочь.

Ему ещё нужно было через своих подставных лиц сообщить Софье, что Нарышкины худо-бедно, но начали действовать, или, по крайней мере, задумываться о том, что происходит.

Патриарх не считал себя предателем. Он думал, что нужно в равной степени уделять внимание всей своей пастве. Когда Иоаким способствовал восшествию на престол младшего из сыновей Алексея Михайловича, Петру, патриарх руководствовался здравым смыслом. Ну не может править Россией худоумный Иван.

Но то, как ведут себя при власти Нарышкины, как они уже начали делить земли и крепостные души, позабыв при этом поделиться со Святой церковью, патриарха никак не устраивало. Но он не хотел и бунта. Он хотел лишь припугнуть, показать Нарышкиным, что их власть не абсолютна. А потом, когда они это поймут, выйдет вперёд патриарх и скажет своё пастырское слово. И всё будет чинно, благородно, разойдутся люди, и роль Иоакима станет как бы не менее значимой, чем царская.

Матвеев проводил глазами патриарха, потом окинул всех собравшихся строгим, будто наставническим взглядом.

— Я один сие вижу, что владыка более о себе печётся, нежели за государя нашего? — спросил Матвеев.

— Разве же у тебя не так? — усмехнулся Долгоруков. — Не о себе думаешь.

— Так, да не так! Не желаю я ни себе, ни вам смерти лютой, а к тому всё идёт. Отрок тот стрелецкий, кого ты, Юрий Алексеевич, повелел осадить, не лжёт. И ныне, узрев, как поступает патриарх, я пуще верю стрельцу, — твёрдо сказал Матвеев.

— Вот ещё, Артамон Сергеевич, кого не слыхали в Грановитой палате, так это стрелецких отроков неразумных! — отыгрываясь за своё смущение перед патриархом, высказалась Наталья Кирилловна. — Опала на тебя сильно воздействует. Так и крестьян приведешь с челобитными слушать царице с царем…

— А ты бы, Наташка, и вовсе помолчала да вспомнила, кому обязана! — уж сколько старался сдерживаться Матвеев, но его буйный нрав пробил себе дорожку.

— Как смеешь ты! — со своего места подорвался молодой и горячий Мартемьян Кириллович.

— А ты охолони! А то и посмею! Вас я в царские палаты привёл! — грозно говорил Матвеев, бывший готовым даже саблю выхватить.

Ну или шпагу, владению которой так же в последнее время учился.

— Так для себя же и привёл нас в царския харомы! Сколь слушала я тебя, все делала, как сказывал, — опять встряла Наталья Кирилловна.

— Так для себя же и привёл, Наталья Кирилловна, тебя, матушка! — эхом вступил Долгоруков, расценив ситуацию так, что Нарышкины сейчас могут и прогнать прочь Матвеева.

Это была своеобразная месть Артамону Сергеевичу за то, что он попробовал принижать достоинства главы стрелецкого приказа.

— Так я уеду! Вот в Троице-Сергиеву лавру и уеду. На богомолье. Да вернусь через седмицу, али через две, когда ваши головы уже вонять будут, а буйные головы стрелецкие уже тако же рубить станут!

Матвеев резко поднялся, его стул с грохотом упал. Но боярин сделал небольшую паузу, он давал присутствующим возможность одуматься.

— Сядь, Артамон Сергеевич! Ну куда же нам с тобой ещё собачиться? — первый, у кого проснулся разум, или хотя бы обострилось ощущение опасности — отец царицы. — Понятие имеем мы, что только именем твоим врагов наших вразумить можем. Что предложишь?

— Правы вы в том, что отрока стрелецкого не нужно пускать туда, где дома боярские. Но мудр он. Парой своих слов мудрость являет… Невольныя мы люди. Крепость наша — это вот… хоромы царския и долг, — Матвеев, практически не скрывая своего презрения, осмотрел всех присутствующих.

Было здесь только двенадцать семеро. Нарышкины не успели всех представителей своего клана наделить боярством. Так что были здесь и те, кто быть на Боярской думе не может. Ну да и пускать десятника стрелецкого тоже было бы слишком. Не по чину ему говорить с такими людьми.

— У тебя, — после некоторой паузы продолжил говорить Матвеев, — Юрий Алексеевич, челобитная от того стрельца… Прочитал ты её?

— Недосуг мне было читать. Вона, дела какие случаются! — отвечал Долгоруков.

Он даже не скрывал своего разочарования, что старший Нарышкин пошёл на попятную с Матвеевым. С превеликим удовольствием Юрий Алексеевич занял бы предполагаемое место Матвеева, рядом с правящим кланом.

— Вот на крыльце стрельца и послушаем. А после разузнаем, всё ли из того, что он нам поведает, правда. Коли напраслину он возводит, сам и срублю мерзавца! — сказал Матвеев. — На том мое слово. А с иных не убудет выслушать.

Не сказать, что все вдруг захотели послушать стрельца. Никто его особо слушать и не хотел, кроме, может, самого Матвеева да ещё трёх бояр. У кого-то, как у молодых братьев царицы, жёны или девки постельные в ожидании томятся. Иные, как тот же старый Кирилл Полиектович, просто хотели уже спать.

Но общество Матвееву всё-таки какое-никакое подобралось. Боярин приказал позвать стрелецкого десятника, и вот тот стоял внизу ступеней Красного крыльца, а над ним возвышались бояре, которые явили милость послушать отрока.

Но десятник не выглядел низкого положения. Уж точно казался разумнее, чем дядья царские.

Глава 10

Москва

12 мая 1682 года

Уважаемый председатель комиссии, уважаемые члены комиссии, присутствующие. Тема моей дипломной работы звучит: «Как предотвратить или возглавить Стрелецкий бунт с наименьшими потерями для России».

Именно так мне хотелось начать разговор с теми людьми, что вышли на Красное крыльцо, в большинстве своём с брезгливыми, не совсем чистыми, не совсем свежими лицами, злящиеся, но старающиеся изо всех сил унять свои эмоции.

Была глубокая ночь. Наверняка уже в том, что бояре не спали, они винили, в том числе, и меня. Плевать мне на здоровый сон людей, которые предпочитают выспаться, когда такое творится. Но эти, бодрствующие, смотрели грозно — или вообще не смотрели. Может так быть, что кто-то вышел на крыльцо только потому, что тут кто-то другой важный.

Ну, а как я хотел? Чтобы люди, которые обладают властью, враз прониклись ко мне уважением? Да, я так и хотел. Но пока что выходит, что для этого я должен был сделать что-то невообразимое, невозможное.

И это есть у меня!

— Говори, десятник, что ведаешь ты про бунт стрелецкий? — спрашивал меня Артамон Сергеевич Матвеев.

Спрашивал с угрозой, с предупреждением. О презумпции невиновности здесь явно не слыхивали. То есть, по разумению искоса поглядывающих на меня людей, я ещё сперва должен их в чём-то убеждать.

По моему же, не совсем скромному, мнению, это они должны были меня убедить в том, что я должен что-либо рассказать. Ведь я как раз-таки мог бы сделать иначе — не только не пострадать от стрелецкого бунта, но и неплохо так на нём нажиться. Достаточно только не выпячиваться, грабить себе потихонечку боярские усадьбы — и не обязательно делать это в стрелецких одеждах.

Так что присутствующие здесь бояре должны были бы быть благодарными мне за то, что я даю им шанс что-то изменить или, возможно, спастись.

— Полковники, а где и сотники, по ночам собираются и токмо ждут приказа выдвигаться… — начал я рассказывать то, что успел понять и услышать в этом времени, не забывая добавлять и то, о чем говорили историки в будущем.

Конечно, по поводу историков сложно утверждать, что они однозначно правильно всё написали. Один изложит так, другой — вот эдак. Вот с патриархом, к примеру, они так и не решили. Вроде бы, он и за Петра был, и одновременно поддержал проект Милославских… Наверное, патриарх-то был за себя, ну или за церковь, но в собственном понимании владыки, что церкви нужно.

— Жалование выдавать будут поутру… И выдавать от имени Хованского, — продолжал я рассказывать.

— А Васька Голицын? Он також бунтовщик? — спросил кто-то из бояр.

Ох, и сложно же на самом деле прозвучал вопрос. И если бы я заранее, во время своих фантазий о прогрессорстве и между сражениями с крысами, не подумал об этом, то сейчас повисла бы тишина, пока я решал бы, что ответить. А такая тишина может для меня быть фатальной.

Исторических деятелей многие привыкли делить по-простому: на тех, кто навредил России своими деяниями, и тех, кто Россию прославлял и укреплял. Простой подход относительно коэффициента полезности.

Но это хорошо для тех, кто предпочитает учить историю посредством просмотра художественных кинофильмов. Вот там и нужно усиливать плохие черты героя, если он в целом не очень, или же рисовать рыцаря без страха и упрёка, если герой положительный.

Василий Васильевич Голицын же был и хорош, и плох. Как и любые люди, уж тем более — сильные личности. Крымские походы он, конечно же, завалил тысячами русских жизней, тоннами серебра, потраченного на войну. Это позор. Что характерно, судя по всему, князь это и сам понимал — и даже уныло, но делал попытки образумить Софью не праздновать несуществующие победы.

А вот на дипломатическом поприще Голицын сделал немало для России. Тот же Киев у поляков купил. А переговоры тогда были не самые лёгкие! И Польша нынче, при Яне Собеском, не та, которую будут через полвека пинать все. Проекты Голицына, опять же. Он мог отлично встроиться в процессы модернизации России, взять на себя какое-нибудь направление.

Так как же про него ответить?

— Про то не ведаю! — впервые откровенно солгал я.

Не хотел я пока однозначно сливать в историческую канализацию Василия Васильевича Голицына. Вон, один из явных изменников, Петр Толстой, был же в иной реальности в команде Петра Великого. Переметнулся. Оставлю-ка я шанс и для Голицына Василия. Нам еще Киев возвращать, да желательно дешевле, чем в иной истории.

— Полк твой, как баешь, десятник, готовый встать за правое дело? — спросил ещё один боярин, при молчаливом одобрении Матвеева. — А ты можешь говорить за всех стрельцов?

— Могу говорить. Я приведу полк. И не токмо Первый стрелецкий полк может встать на защиту царя! Стременных ещё призвать в Кремль можно, два-три полка иноземного строя, токмо и на соглашение идти потребно, дабы смутить стрельц… — но тут Матвеев резко поднял руку, тем самым давая понять мне, что полез я не в свои дела.

Ну, понятно же. Боярам виднее! Так они думают. Но, чтобы меня слушали, я вынужден сделать вид, что тоже так думаю, играть по их правилам. Я и так-то вёл себя не по-принятому, не по-сословному. Я говорил с самими боярами! Подобное, наверное, было бы невозможно, если бы Артамон Матвеев не слыл западником и не был разумным человеком. Ну или когда за моей спиной стоял бы весь полк в тысячу сабель и пищалей.

— Часть полков иноземного строя ещё утром отправили на манёвры. Иных собирались отправить сегодня, — услышал я слова одного из бояр.

— Не это ли свидетельства дурного? — грозно сказал Матвеев.

Наступила пауза. Я видел, что прямо сейчас принимается решение. Матвеев, как и другие бояре, нахмурил брови. Они все думали, как же поступить, но то и дело посматривали на Артамона Сергеевича.

— Что можешь ты? Привести стрельцов? И что дале? — спросил Матвеев.

Стоящие наверху Красного крыльца посмотрели вниз, на молодого стрелецкого десятника, коим я и должен был казаться, с недоумением. Боярин Матвеев всё-таки спросил у меня, что же я могу.

И я, скороговоркой, чтобы, когда перебьют, сказано было уже немало, поспешил сказать:

— Первый стрелецкий полк приведу в Кремль. Закроем ворота, на Пушкарском дворе возьмём пушки и всё потребное для огневого боя. Садить дьяков, кабы те почали писать подмётные письма, что оба царевича живы и здравствуют, а Хованский — вор!

— Будет тебе! Бояр поучать! — пробасил Матвеев, сам себе противореча. — Поднимай свой полк и меняй стражу! Всё! Иное меж нами!

Матвеев развернулся и скрылся за дверьми царских хоромов. Его примеру, лишь только каждый по очереди бросая на меня задумчивый взгляд, последовали другие. А я просто остался стоять. Рядом был Рихтер и два десятка его людей. Руки держали на своих шпагах, боялись, наверное, что я накинусь на боярское собрание, а больше — ничего и никого. Кстати… Ведь они при шпагах, а не саблях или палашах.

Покопавшись в своих мыслях, я так и не понял, чего именно я ожидал. Награды? Так пока ещё не за что. Мало ли, может, я — пустозвон, который свой десяток привести в Кремль не сможет, не говоря уже о целом полке. Или же, словно тот ребёнок, ждал похвалы? Умно, мол, говоришь, добрый молодец? Так она мне не нужна. Ее не откусить, ею карман не отяготить. Я предпочитал что-то более осязаемое и материальное. Вот… карманы в кафтанах. Их очень не хватает, сумочка на боку недостаточна, как по мне.

— Херр Рихтер, — обратился я на немецком языке к ротмистру. — Выделите ли вы бравых своих солдат, чтобы они помогли мне добраться до полка? И не найдётся ли у вас телеги?

Ротмистр посмотрел на меня примерно с таким же удивлением, как на меня только что смотрели бояре. Мол, что за наглец такой.

— Полтину заплачу в полку! — уже менее дружелюбно сделал я предложение [полтина — половина ефимки, русского рубля].

— Два ефимка! — сторговался Рихтер.

Гляди-ка ты! Они, как вопрос касается денег, так и неплохо понимают русский язык, даже сами на нём говорят.

— Одна ефимка! Нет? И не надо! — сказал я и, собрав волю в кулак, чтобы меньше хромать на ушибленную ногу, сделал несколько вполне уверенных шагов в сторону Спасских ворот.

— Гут! Один ефимка! — согласился ротмистр.

Годовое жалование у него должно быть явно меньше двадцати серебряных рублей. И заработать даже один рубль, при этом ничего не делая? Разве же протестантская душа может упустить подобный шанс? А то, что Рихтер всё ещё протестант, как я думаю, можно определить по фамилии. Как правило, крещёным дают приставку «-ов». Но это, кстати, некоторым образом вне правил.

Рихтер был человеком явно в годах и, судя по всему, служил в России уже давно. А таких наёмников чаще всего склоняют сменить веру, суля подарки или ещё как-нибудь мотивируя. Но просить Рихтера читать символ веры или креститься я не собирался.

— Дозволение где на выезд? Кто дозволил? — требовал сотник на выезде из Кремля.

— Бояре Долгоруков и Матвеев повелели мне ехать! — сказал я.

Нет, не было никакой бюрократии, с меня не так чтобы требовали какого-то письменного разрешения на выезд. Этого ничего не было. Достаточно было прикрыться именами бояр. Ну и того, что в моём сопровождении было сразу десять солдат нового строя. А врать о таком? Смерти подобно.

— Спаси Христос, что не выдал Никифорова, что зело шибко он бил тебя! — сотник ухмыльнулся. — Ну и ты, как я погляжу, на кулаках горазд. Нешто, не узрел я тебя на поле кулачном ни разу.

— Ещё узришь, сотник! — отвечал я, сидя в телеге. — А десятнику твоему должок имеется. Не выдал я его, но зубы посчитать зело как желаю. А мог и прирезать.

— Ну коли на кулаках, так то — дело молодое. Поборетесь ещё! Крови промеж нас не нужно, — сказал сотник.

Телега уже тронулась, выезжая из ворот, но я посчитал нужным выкрикнуть:

— Не лезь, сотник, в тот бунт, что нынче будет. Приведи своих стрельцов под руку царя! Защити помазанника!

В ответ мне ничего не крикнули. Ну да и ладно. Вновь сделал я закладку на психологию. А там посмотрим. Если будет этот сотник метаться и не знать, к какой стороне примкнуть, то найдёт в памяти лишний довод встать за правое дело.

* * *

Софья крутилась в своей кровати, всё никак не могла уснуть. И причин тому могло быть как минимум две. В Новодевичьем монастыре даже царевне не предлагались мягкие перины. А спать на тюфяке, набитом соломой, было откровенно неудобно.

Вторая же крылась в её собственных мыслях — её беспокоило, что не всё так гладко идёт, как казалось ещё вчера. Пытливый ум молодой женщины заставлял её заниматься поиском причин такой тревоги. Ведь не зря так тяжко на душе?

Так и не уснув, Софья Алексеевна в один момент резко вскочила с кровати. Накинув на себя большой платок, она выглянула из кельи.

— Что случилось, государыня-матушка? — спросила верная прислужница царевны Матрёна.

— Нешто тревожно мне. Будто бы очнулись из своей спячки вороги мои и уже ножи точут, — отвечала Софья.

— Пошто, матушка, пугаешь так? Неужта осмелятся? — поддерживая разговор, говорила Матрена, при этом достаточно искренне, может, только несколько переигрывая, сочувствовала Софья Алексеевне.

Матрёна была прекрасно осведомлена о многих делах царевны, в том числе и о её приказах о душегубстве. Вот как давеча Софьюшка повелела убить стрелецкого десятника. Но, если б кто-нибудь Матрене сказал, что её воспитанница — не божий человечек, не чистая душа, служанка смогла бы и глаза выцарапать, несмотря, что Матрене было уже под шесть десятков лет.

— Матушка, тут приходили от… Ох и тайна то страшная… — говорила Матрена, протягивая небольшой клочок желтоватой жесткой бумаги.

— Да говори уже, небось, догадалась от кого. Это ты дурницу показывай всем иным. Я-то знаю, что ты не дура и мужеский разум маешь, — сказала царевна, одним мимолетным взглядом прочитав записку. «Медведь просыпается. Покуда из-за дурней медвежат шатун в силу не вошёл».

Текст записки отпечатался в сознании Софьи Алексеевны. Царевна замерла. Стоящая рядом Матрена не смела тревожить свою лебёдушку. Уж кому знать, как не кормилице и главной мамке, что, если Софья Алексеевна не двигается, то, верно, принимает очень важное решение. Потому Матрёна ждала. И не только самого решения, но и приказов, которые должны последовать после того, как Софья Алексеевна оттает.

— Ступай, Матрёна, до стрельцов, что на вратах монастыря стоят. Пущай изберут пять посыльных. И ко мне. Я напишу сама письма, — по истечении не менее двух минут, решительно повелевала Софья Алексеевна.

Она приняла решение. И как будто бы даже полегчало. Если бы сейчас царевна легла в свою постель, то, даже и колкая солома не испортила бы сон.

И теперь с этой запиской, которая была написана явно играющим на две стороны патриархом, у царевны в голове всё сошлось и сложилось. Вопреки предположениям, что Артамон Сергеевич Матвеев начнёт действовать не раньше, чем через неделю, и что сами Нарышкины будут стараться бывшего всесильного боярина подмять под свою власть, Софья несколько недооценила Артамона.

Ей, ещё весьма молодой девице, а если уж по правде, так и жене, ибо делила она ложе с Васькой Голицыным, Матвеев казался немощным стариком. Нет, она его не видела, нарочно уехала словно бы на молебен. Но Софья знала, сколько боярину лет, поэтому и предполагала, что Артамон Сергеевич Матвеев противопоставить ничего не сможет, не успеет, не решится, да и энергии не хватит, жизненных сил.

Видимо, кто-то или что-то заставили Матвеева стряхнуть с себя пыль, засучить рукава и начать действовать. Хорошо только, что среди Нарышкиных почти что все столь глупы, что обязательно станут затирать Матвеева. Но действовать нужно быстрее, уже сейчас.

* * *

— Егор Иванович едет! — радостными криками встречали меня стрельцы.

Если почти вся Стрелецкая слобода шумела и представляла собой хаос и неразбериху, то усадьба Первого стрелецкого полка молчала. Грозная, опасная для недругов тишина установилась рядом с полком Горюшкина. На подъезде к Первому стрелецкому полку не было праздношатающихся стрельцов или других людей [полк Горюшкина — так могли называть полки по имени командиров и до, и частью во время правления Петра Великого].

Окинув взглядом въезд на территорию стрелецкой усадьбы, я понял, что стрельцы первого полка явно настроены более чем серьёзно. И за моё отсутствие никто их не разубедил уйти, по сути, в осадное положение.

Конечно, нужно было ещё поговорить со стрельцами. Ведь подобные действия могут быть вызваны и абсолютно противоположными моим намерениям причинами. Вдруг полк сагитирован против власти? Нет… тогда бы меня встречали более настороженно. Ведь не забыли же они всего лишь за одну ночь все те слова, что уже прозвучали в полку.

Да и выкрики с забора, на котором сидели двое стрельцов, не о том говорили. Они, наверняка, следили за обстановкой.

Я не спешил слезать с телеги и устремляться к вратам. Телега же проехать смогла бы на территорию усадьбы только в том случае, если будут разобраны немудрёные баррикады, которые делали проход внутрь крайне узким.

Я слушал, о чём говорят немцы. Видимо, они привыкли, что их речь абсолютно непонятна, так что не стыдились произносить вслух и оскорбительные эпитеты, и свои домыслы.

— Это бунт. Стрельцы, как неверные псы, служат только тем, кто их кормит, — рассуждал один из немецких наёмников.

Невольно на моих губах появилась улыбка. От наёмника мне такое слышать? Уж кто точно «неверные псы», так это они. Мало того — могут, нередко забывая о своих обещаниях и договорённостях, выбирать не только того хозяина, который кормит, но ещё и того, который кормит чуть более мясистой косточкой. Вон, во время Смоленской войне часть наемников быстренько переметнулась на сторону поляков.

— И хорошо, что до полудня наш полк отправляют в поход, — сказал ещё один немецкий наёмник. — Не будем участвовать в боях в городе. Зачем они нам?

А вот это была очень важная информация. Я знал, что в реальности почему-то в Москве во время бунта либо оказалось крайне мало полков нового строя, либо их и вовсе отправили из столицы куда-то. По крайней мере, о том, что эти полки сыграли какую-то роль, я не слышал. А ведь это не только иностранные наёмники. Большинство подобных полков были в большей степени набраны уже из русских людей.

Тем временем открылись ворота, и скоро в узком проходе появился силуэт моего отца. Он направился ко мне.

— Слезать! Мы не ехать! — сказал один из моих сопровождающих.

Я смотрел на статного человека, уже с изрядной долей серебряных волос на голове и бороде… Мой отец! Надо нам обняться. Да и хотелось, чего там.

Ну, а пока продемонстрирую немцам, что нужно аккуратными быть в своих словах. Так что я заговорил на немецком языке:

— Если ещё будет такое, что вы дурное слово скажете о стрельцах, то и они узнают о словах ваших поганых.

Ко мне было рванул командир этого десятка наёмников, но остановился. Из-за ворот на нас уже смотрели несколько стрельцов. Устраивать бойню немцам явно не хотелось. Так что они стали разворачиваться, демонстрируя чёткие намерения быть подальше от русских, которые могут по справедливости, а потом и по наглой немецкой морде, «оценить» нелицеприятные слова наёмников.

Неспешно навстречу мне шёл отец. Он остановился перед нагромождением сломанных телег и еще чего-то. Трое стрельцов вышли вперед и раздвинули телеги, пропуская дальше сотника Ивана Даниловича Стрельчина.

Всё-таки к этому человеку у меня просыпаются истинно родственные чувства. И даже больше — не хочу копаться внутри себя, искать причины. Хочу лишь только наслаждаться теми эмоциями, которых я был лишён в конце своей прошлой жизни.

* * *

Семён Нарушевич уже собирался сворачиваться и уходить со своими людьми прочь. Ну невозможно же ждать целую ночь того, кто может два дня не приходить в полк. Или вовсе туда не прийти.

Однако шляхтича на службе у Ивана Хованского побуждали всё ещё оставаться на месте и долг, и злость из-за того, как с ним поступили стрельцы, когда, и не выслушав его криков, побили и выгнали из своей усадьбы.

Ну и, конечно же, деньги во многом подпитывали рвение бандита. Причём Нарушевич так извернулся, что взял деньги за душегубство сразу и с Хованского, и с Петра Толстого. Пётр Иванович Толстой, когда получил недвусмысленное задание от царевны Софьи, разве что только на Красной площади не стал кричать, спрашивая, кто же станет исполнителем такого злодеяния, как убийство слишком говорливого и активного стрельца.

Так что Толстой был несказанно счастлив, когда Семён Нарушевич согласился исполнить поручение царевны Софьи. А до этого Иван Хованский просто-таки приказал своему слуге исполнить то, для чего и вовсе держал при себе шляхтича. Впрочем, что это сама царевна приказала, бандит не знал.

Десяток Нарушевича, сбитая и опытная банда, в миг подобрался, как только главарь поднял вверх руку. Головорезы, некоторые из которых уже с ленцой прислонились к стенке дома, занятого бандой Нарушевича загодя, встали и подошли к своему главарю. Главарь наблюдал за небольшой площадью перед стрелецкой усадьбой через чуть приоткрытую дверь.

Сонный, уже практически уснувший бандит Васька-Душегуб чертыхнулся, когда чуть не упал, споткнувшись о мёртвое тело старика-хозяина. Это был дом однорукого бывшего стрельца Пантелеймона, здесь же жила его дочь — и двое внуков должны были быть, но, по счастливой случайности, гостили у тетки. Вот только насколько случайность «счастливая»? Дочка Пантелеймона была вдовой и тоже уже немолодой, но, божьим проведением, сохранившей красоту. А муж её погиб, будучи в составе Первого стрелецкого полка.

Три года тому это случилось. Сотником был зять Пантелеймона. Нашёл он большую банду разбойников, промышлявших на Коломенской дороге. Тех побили, да и зятя Пантелеймона ранило. Не шибко, но начался антонов огонь, и сгорел дюжий сотник.

Вот и выходило, что дом, который стрелецким товариществом решили оставить старику и вдове, располагался аккурат рядом с вратами в стрелецкую усадьбу. Дочка Пантелеймона — красавица, которая, став вдовой, всех мужей отваживала. Думала, что едва свою дочку выдаст замуж, так и в монастырь пойдёт. А оно вон как…

— На всё про всё тридцать ударов сердца. Должно убить десятника, который нынче же подъехал на телеге. По приказу моему! — вновь, уже в который раз, наставлял своих подельников Нарушевич.

Он всё ещё хмурился. Семёну не было приятно то, что пришлось сделать, чтобы организовать засаду. Они тайно зашли в дом, убили старика и его дочку. Шляхтич, ставший на преступную дорожку убийцы и вора, вполне искренно поблагодарил Бога, что в доме не было детей. Он знал своих бандитов: девочку, почти уже невестившуюся, они бы снасильничали. Говорили, что та ещё краше своей матери. Той вдовы, что не далась, кинулась на нож, когда поняла, что с ней собираются делать…

У Семёна была мечта, осуществление которой, как он считал, было теперь очень близко. Вот для чего он шел на любое преступление. Он хотел вернуться в родную Литву. Только уже не безземельным шляхтичем, у которого только и было в наследстве, так не лучшего качества сабля. Нарушевич собирался стать уважаемым в городе человеком, может, выбраться в магистрат. И лучше всего — в своём родном Пинске.

Вот сейчас выполнит заказ, потом ещё половит рыбку в мутной воде стрелецкого бунта, да и отправится в Литву.

— Нынче же! — поднял вновь руку кверху Нарушевич.

Он смотрел в приоткрытую дверь на то, что происходило возле ворот. Более всего смущало наличие солдат из полка нового строя. Стрельцы же оставались в малом количестве и отчего-то не выходили за пределы усадьбы. Наверное, не хотели мешать общению пожилого стрелецкого сотника и того, кто должен сегодня умереть.

И вот немцы развернулись и, будто бы удирая от преследователей, спешно направились прочь, оставляя десятника.

— Пистоли готовь! — набравшись решимости, резко командовал Нарушевич. — Пошли!

Глава 11

Москва. Стрелецкая слобода

12 мая 1682 года. Предрассветное время

Отец… Теперь у меня есть семья. Иван Стрельчин шёл мне навстречу, и даже издали, не столько рассмотрев глазами, сколько почувствовав, я видел его слёзы. Это мужские слёзы. Человека, который искренне рад видеть меня. Поди чуть ли не похоронил в своих мыслях меня.

— Не верил старый вояка, что так скоро вернусь! — сказал я, но не так громко, чтобы кто-либо услышал.

Мимо, словно с пробуксовкой, промчалась телега моих сопровождающих. Вояки спешили покинуть наши края. И даже рубль, то есть ефимку, забыли взять. Ну, да поняли они всё, что Первый стрелецкий полк уже бунтует. Ошибаются… первый стрелецкий полк, может, и бунтовщики, но с приставкой «анти». Мы восстаём — но против бунта.

— Всё ли добре, сыне? — смахнув предательскую слезу, с улыбкой спрашивал отец на подходе ко мне.

— С Божьей помощью, батюшка! — сказал я, стараясь не хромать, но это было тяжело без этого.

Отец увидел, что не так уж со мной всё в порядке. И дело не только в хромоте. И кафтан мой местами порван, да и сам не могу быть эталоном свежести и отдохнувшего человека.

— А что с тоб…

— Ложись! — крикнул я в сторону отца, перебивая его.

Я услышал щелчок в почти полной тишине — и понял, что сейчас случиться. От момента срабатывания спускового крючка на пистолете до вылета пули из ствола есть, может, секунда или чуть менее её. А ещё и какая-то доля секунды, чтобы пуля пролетела расстояние. И я почти что навзничь упал в грязь.

— Вжух! Вжух! — надо мной пролетели две пули.

Перекатываюсь в сторону, срочно меняю позицию. С больной ногой, да еще и с налипшей грязью, мне было тяжело ворочаться. Но жить захочешь — извернешься.

— Отец, ложись! — кричу я, краем зрения замечая, что мой родитель всё еще смотрит в мою сторону.

И уворачиваться от пуль, хоть бы согнуться, он не собирается.

— Бах! — ещё один выстрел, пуля уходит в лужу рядом со мной, поднимая небольшой фонтанчик воды.

Привстаю и ломаным шагом, а он и так у меня был не четкий, устремляюсь вперёд, где обнажил свою саблю отец, ожидающий честной драки на клинках. Схоронись, Иван Данилыч! Схоронись же, ну! Этот бой уже не может быть честным, пока в нас стреляют исподтишка, из-за угла. Бандиты, а любой, кто вот так нападает — бандит, прячутся за дверью недалеко стоящего дома, в метрах пятидесяти, или чуть меньше. Но метко же бьют, скоты!

Нога… Если бы не она, я уже стоял бы рядом с отцом. И лучше так, встретить грудью пулю, чем валяться в грязи, когда твой отец принимает удары судьбы. Глупо, безрассудно ведет себя сотник Стрельчин, но мужественно и стойко.

— Бах! Бах!

Замечаю, как один из пятерых вышедших из соседнего дома бандитов направляет пистолет именно в сторону отца. Да неужто всё равно тебе, по ком палить? Расстояние — метров двадцать пять. Выхватываю из подкладки кафтана нож и, насколько хватает мочи, кидаю в сторону бандита с пистолетом.

Нет иллюзий, что смогу поразить врага. Задача — отвлечь. И бандит замечает, как в его сторону летит нож. Он делает два шага в сторону. Я на бегу и не вижу выражения лица бандита, но почему-то мне кажется, что в этот момент он ухмылялся. Мол, идиот, глупо же надеяться поразить меня с такого расстояния.

Если это и так, то умом стрелок не блещет. Своим броском ножа я выгадал несколько секунд. Выстрела в сторону отца не последовало. Я уже рядом.

— Стреляй же! — с недоумением выкрикнул я в сторону отца. — Достань пистолеты и стреляй!

При приближении к своему родителю я заметил, что у него за поясом два пистолета. Что ж не использует? Может, не заряжены?

— Куда и стрелять? В темень? — усмехаясь, отвечал Иван Данилович Стрельчин. — Пусчай выйдут бесовы черти!

Уже трое стрельцов, те, которые первыми выглядывали из-за стены, бежали к нам на помощь. Ну что ж, теперь повоюем. Немного бы выиграть времени. А там… еще посмотрим кто-кого.

Ведь в наше время всё равно ещё большую роль играет холодное оружие, а порой и кулак. Противники приближались, то быстро, то замирали. Они выходили из дверного проёма, поэтому те, кто уже вышел, выстрелил и направился вперёд, чуть замедлялись, ожидая своих подельников.

Наконец-то и я извлёк из ножен свою саблю, что вернули мне на выезде из Кремля. Словно бы гоночным болидом пролетели в голове все уроки деда, еще какого мастера сабельного боя! Родом он был с Кубани, казаком.

— Ну? Потанцуем? — сказал я под выплеск адреналина в кровь.

Мурашки пробежали по телу. Давно уже забытое чувство. Когда шёл мстить за дочку, ничего подобного не было. Там иное — там словно бы отключились все эмоции. Да и дочь бы я не спас…

А вот сейчас, в этом новом молодом теле, адреналин бурной рекой хлещет, приободряя меня и заставляя жаждать схватки. Он опьяняет и еще нужно потратить сколько-то ресурсов, чтобы не потерять разум. В бою нужно действовать не эмоциями, но умом.

Опа! Знакомая морда! В тусклом свете то ли от полной луны, то ли от далеких, у ворот, костров, я рассмотрел одного из нападающих. Это тот самый крикун, которого первым пинками прогнали из полка. Он поднял вверх руку и, словно какой полководец, направляющий целую дивизию в бой, махнул в мою сторону.

Трое из десяти силуэтов отделились и ринулись в нашем с отцом направлении. Я принял стойку, как некогда учил дед: сабля в направлении противника, ноги чуть согнуты, ровная спина и рука, упёртая в бок. Вечно у меня с этой рукой балансировать и удерживать равновесие не получалось. Потому дед и предлагал некогда ее или «отрубить нахрен левую руку» или «упереть в бока», что характерно, тоже «нахрен».

Я понимал, что у меня до сих пор больной бок, что на ногу я припадаю, возможно, там даже, не дай бог, перелом или трещина. Но я вдруг перестал всё это чувствовать. С болью помог справиться бурный поток адреналина.

Двое противников явно наметили меня своей целью, и лишь один уходил чуть в сторону, к отцу. Именно поэтому я не стал становиться плечом к плечу или спина к спине со своим родителем. Целью нападавших был не Иван Данилыч, ею был я — так что своею персоной смогу оттягивать от отца больше врагов.

— Бах! — наконец, Иван Данилович Стрельчин воспользовался пистолетом.

Ближайшего к нему противника картинно, словно бы в кино, мощью удара пули приподняло вверх, а потом с грохотом уронило на землю.

— Дзын! — я принял на свою саблю удар палаша, с отводом вражеского клинка в сторону.

Детские мечты сбываются, я когда-то мечтал сражаться с врагами дедовой саблей. А вот сейчас ситуация мне не кажется романтичной. Моя сабля была снизу, я крепко контролировал клинок, остриём смотрящий на бандита.

— На-а! — с криком я устремляю саблю снизу вверх, далеко не сразу встречая серьёзное сопротивление, вонзая лезвие в человеческую плоть.

Нет, это не романтично. Я разрубил человеку тазобедренную кость, клинок застрял в районе живота. Кровь и ещё какая-то жидкость, не хочется и думать, какая именно, обильно брызнула на меня, заставляя зажмуриться. Забывшись, опираюсь на другую ногу и… чуть было не падаю из-за резко кольнувшей боли.

— Дзын! — рядом, встав впереди меня, удар ещё одного бандита принял на свою саблю отец.

— Дзын! Дзын! — почти что над головой слышался звон металла.

Отец стоял спиной ко мне, почти вплотную. Ещё один пистолет он так и не использовал. И я, дотянувшись ему до пояса, выхватил оружие, взвёл курок… подсыпать бы на полку пороха, выстрелит ли. Я направил в сторону напирающего на отца бандита и тут же надавил на спусковой крючок. Собачка, или «петушок» опустилась на пороховую полку, порох моментально воспламенился… А казалось, что его там вовсе нет.

— Бах! — грохнул выстрел, снося напрочь бандита, с которым во всю рубился Стрельчин-старший.

Отец повернулся в мою сторону, я уже стоял, вновь изготавливаясь к бою на клинках.

— Батюшка, отстранись, ворога не вижу! — сказал я, выглядывая противника из-за плеча отца.

— Бах-бах-бах! — сразу три выстрела прозвучали почти в унисон.

Резкие вспышки сгоревшего пороха на миг осветили лица убийц. Но у меня не было возможности рассмотреть. Отец закрывал обзор. И он…

Нет!!! Оттолкнувшись больной ногой, я тянусь к отцу — защитить, утащить, загородить! Пусть только вместе мы упадём на землю, пули пролетят мимо. Поздно, поздно — не стал слушать юношу отец, упрямство украло у нас спасительный миг.

Я потащил за собой Ивана Даниловича, батю, но… Толчок пули, попавшей в отца, был ощутим и для меня, обнимающего пожилого сотника. Мы завалились, и две других пули пролетели мимо.

— Отец! — выкрикнул я, одновременно пытаясь подняться.

Иван Стрельчин смотрел прямо на меня — но широко раскрытыми глазами. На миг мне показалось, что он улыбается. Но ответить мне славный сотник уже не мог. Убили его, скоты? Нет… Глаза еще не пустые у родителя.

Удары металла о металл оглушали округу. Со стороны усадебных ворот уже бежали, путаясь в длинных кафтанах, сразу с десяток стрельцов. Но пока только подоспели трое. И сила еще не на нашей стороне.

Не мигая я смотрел в сторону убийц. То самое чувство… потери… непременной мести… Снова! Да когда же я буду чувствовать что-то иное? Или выживет отец. Пусть так и будет! Пусть он узнает, как сын мстил за него!

— Бах! — это стреляли в меня.

Пуля ошпарила ухо. Я чуть поморщился, но сделал ещё два шага навстречу своим врагам.

Краем зрения я заметил, как одного из трёх стрельцов, которые уже схватились с бандитами на клинках, рубанули по плечу или ключице, и тот упал рядом с елозившим в грязи бандитом с отрубленной кистью руки. Они, стрельцы, сейчас сражались за меня! Мне стоит об этом помнить и выискивать возможности отплачивать добром за верность и отвагу.

Я делал шаг, никого более не замечая, как главаря убийц. Предводитель бандитов делал два, но тот — спиной вперёд, разрывал со мной дистанцию. Двое оставшихся его подельников, что не принимали участия в бою, спешно заряжали пистолеты. Но я понимал, что времени на это у них не хватит — уже готова подмога. Стрельцы приближаются к месту схватки, и вряд ли они намерены вести переговоры. И я не позволю говорить, если только узнать… Кто? Хотя ответ для меня очевиден.

— Стой! — сказал я, опасаясь того, что гад сейчас просто развернётся и давай убегать.

Со своей хромотой я вряд ли его догоню.

— Баба ли ты, бегать? Есть ли честь у тебя? — пытался воззвать я к его внутренним устоям, если только есть они у него.

Было видно, что мои слова задевали главаря. Но он будто бы тянул время. И я быстро понял, почему.

Словно бы подкрадываясь ко мне, один из тех бандитов, что начал заряжать пистолет, уже стоял в пяти шагах и заносил сверху то ли тесак, то ли палаш с очень толстым лезвием.

Лишь одними зрачками выдавая, что понял задумку главаря и его подельника, я сделал ещё один шаг, ещё. Семь шагов — не больше, теперь отделяли меня от главаря.

Опираясь на здоровую ногу, делаю шаг, почти что прыгаю чуть в сторону. Меч бандита — со свистом устремляется к месту, где буквально мгновение назад я находился. На здоровой ноге, словно танцор балета, я кручусь, выставляя руку вперёд. А в руке сабля, заточенной стороной к врагу.

Вижу шею бандита. Вот куда нужно бить. Ну! Сабля ударила по шее вора. Я и вправду почти что отрубил ему голову. Почти… голова бандита повисла на остатках несрезанной саблей кожи.

Кровь врага фонтанчиками ударила мне в лицо. Подступил комок к горлу. Но я удержался. Не заходи на меня с другой стороны главарь — так выделил бы время для рвотных позывов. Сейчас адреналин, злость, или еще какая сила, не позволяли и секунду выделить для рефлексии.

— Дзын! — успеваю подставить свою саблю под удар главаря банды.

— Бах-бах-бах! — звучат выстрелы.

Наверняка, это разряжают свои пистолеты подоспевшие на помощь стрельцы. Вижу, как сомневается бандит, вновь разорвав на пару шагов дистанцию. Он, наверняка думает, что если наш с ним поединок продлится хотя бы ещё секунд десять, то главарь уже никуда не сбежит. Глупец… Он тратил время на раздумья, а нужно было принимать решение.

Бандит резко развернулся, демонстрируя мне свою спину и принятое решение — бежать. Прихрамывая, я опираюсь на здоровую ногу и, насколько только получается, отталкиваюсь вперёд, выпрямляясь в струну, на конце которой — моя сабля.

Кончиком клинка я достаю до ног ускоряющегося бандита. Он путается в ногах, заваливается, и я серьёзно ударяюсь о землю. Вот там, где уж лучше бы быть грязи, чтобы смягчить моё падение, оказалась твёрдая земля.

Вопреки ожиданиям, я не потерял сознание и даже чуть сгруппировался, на рефлексах заваливаясь не грудью вперёд, а боком.

Но нужно срочно вставать, иначе, вот так, лёжа, меня этот главарь и прикончит. Да и я его не упущу.

— Егор Иванович! — услышал я знакомый голос совсем рядом.

Подоспели. Пришли!

— Этого живым брать! — хрипло выкрикнул я.

И словно какой-то стержень вынули — я обмяк и пока что не мог подняться. Готов был драться, но лишь одно мне знать — жив ли отец? Но вот тело, хозяином которого нынче являюсь, было, кажется, использовано уже свыше своих нынешних тактико-бойцовских характеристик.

Меня начало колотить. Что такое? Это казалось неестественным. Ведь мысли в порядке, сознание в норме. В наличии — острое желание действовать. А я лежу и дрожу. Икроножные мышцы схватило судорогой, после и пресс…

— Дзын! — послышался звон металла буквально в пяти метрах от меня.

— Кидай шаблю, злодей! — обращались явно к главарю бандитов.

— Куда и ты с ногой подраненной? — услышал я ещё один голос, уговаривающий бандита сдаться.

— На одной-то ноге на саблях биться горазд токмо наш атаман.

А вот последний голос я узнал — Прошка-стрелец. Точно свои пожаловали…

— Ну какой же Егор Иванович атаман? Десятник он наш! — даже в такой обстановке умудрялся наставничать над Прошкой дядька Никонор.

Его голос тоже был для меня узнаваем. Раз успевают еще и поговорить, значит ситуация уже контролируемая. Но я… Усилием воли пытался вернуть контроль над своим телом. Тянул пятки здоровой ноги, чтобы сбить судорогу.

— Ба-тю-шка! — смог я выдавить из себя, когда понял, что дрожь в теле постепенно, но уменьшается.

— Ты сам-то как? — после нескольких звонких ударов металл о металл, а потом глухих шлепков, когда с телом врага встречался то кулак, а то и сапог, надо мной навис дядька Никанор.

— Добре всё со мной! Я жив! Батюшка? — отвечал я, задавая встречный вопрос.

Надо собрать волю в кулак — и вот я начал приподниматься. Тут же по бокам меня подхватили двое стрельцов, помогая встать на ноги. Ну или хотя бы на одну ногу.

— Отходит сотник! — сказал дядька и понурил головой.

Отходит? Я знал, о чём нынче говорило это слово.

И потому я, с силой оттолкнув двух стрельцов по бокам, превозмогая боль в правой ноге, не обращая внимания и на судорогу в левой ноге, похромал в сторону лежащего отца и обступивших его стрельцов.

Пространство у ворот в стрелецкую усадьбу уже было заполнено стрельцами. Большинство из них были в длинных рубахах, но с обнажёнными клинками. Явно спали, с кроватей подрывались сюда, на помощь.

Меня никто не поддерживал, но сзади, будто бы в траурной процессии, шли сразу шесть стрельцов. Сбоку, словно ежесекундно стараясь подхватить меня, плёлся дядька Никанор.

Гомон вокруг быстро прекратился. Стоны раненых оглашали округу. И то казалось, что раненые стрельцы стараются меньше издавать звуков — привлечь к себе внимание тщились лишь только бандиты.

— Добейте всех, окромя главаря ватаги! — решительно, сквозь зубы, сказал я.

И не успел я дохромать до отца, как большинство стонов оборвалось.

Стрельцы расступились. Иван Данилович лежал на земле, кто-то из стрельцов подложил свой кафтан ему под голову.

— Отец…

— Живой? — прохрипел тот.

Не о себе, обо мне думал. Я тут же упал на колени, распахнул его кафтан. Было понятно, что Ивану Даниловичу Стрельчину не выжить. Пуля явно пробила лёгкое отца.

— Уксус! Спирт! Хоть водки! Острый нож! Дайте! Быстро! — выкрикивал я, а губы предательски дрожали.

Как же так! Я только стал приобретать семью. И в этой жизни нашлись те, кто решил отобрать у меня то, что только стало проникать в моё сердце. Уничтожу… Тот, кто послал убийц будет уничтожен!

— Что стоите? — выкрикнул Никанор. — Несите уксусу и что он сказал!

Кто-то из бойцов пробурчал, что не знает, что такое спирт, но всё равно побежал в сторону ворот усадьбы.

Я не мог ничего не делать, даже если всё говорило, что отец умирает. Рана была страшной, и немалая лужа крови натекла с того момента. Он умрет. Но разве понимание, что близкий человек точно умрет — это повод смириться?

Время, время… оно было упущено безвозвратно.

— Нынче ты за голову, сыне! Во всем голова! — неожиданно твёрдым и решительным голосом сказал отец, поднял руку, сделал вдох — и глаза его сразу же стали пустыми.

Я положил сверху руки и принялся ритмично давить — начал проводить реанимационные действия. Вот так, взяв чуть ниже груди… давай, давай… раз, раз… я продолжал нажимать на сердце своего родителя. Тридцать нажатий. Искусственное дыхание. Проверяю пульс… не прощупывается.

Нет, так неудобно, мне нужно залезть сверху.

И тут я чувствую тычок в плечо, заваливаюсь рядом с умершим отцом.

— Будет тебе, Егор Иванович, мучить усопшего! — произносит сотник Собакин.

Хочется нагрубить ему, вцепиться в шею этому мужику, который не дал мне реанимировать отца. Я поднимаю яростный взгляд — но он и сам плачет, не скрывает своих слёз. А во мне постепенно просыпается разум.

Приподнимаюсь, опираясь на плечо Никанор.

— Батюшка мой, ваш сотник, уже отдал свою жизнь за дело правое. Мы не можем нынче предать Ивана Даниловича Стрельчина и встать на другую сторону, — обращался я.

Слезы текли по щекам, я не мог, да если честно, то не очень и хотел, сдерживаться. И чтобы заглушить те чувства, что меня поглощают, все большен начинал думать о дальнейших действиях.

— Будет у кого мысли, что делать далe? — строгим и даже, может, злым голосом, спрашиваю я.

Но вопрос прозвучал не для того, чтобы мне начали отвечать. Знаю я… Дай возможность высказываться каждому, и вместо дела, будет сплошная говорильня. Так что я не дал времени никому подумать, начать высказывать свои предложения.

— Тогда меня слушайте! А кто супротив будет — так пусть скажет мне о том нынче, али молчит впредь! — решительно сказал я, сжав эфес своей сабли, пока что вложенной в ножны.

— Правый ты, десятник. А токмо десятник ты и есть! — сказал Собакин.

Я был готов извлечь клинок и поразить несогласного с тем, что мне быть предводителем полка. Вот только тон сотника не казался вызовом. Он словно бы уточнял формальности.

— Считайте меня, стрельцы, выборным воеводой, али полковником выборным. Как защитим царя и долг свой исполним в полной мере, так всё по-прежнему будет. А судьбу мою пущай бояре решат после, — сказал я, взглядом оглядывая стоящих вокруг множество стрельцов. — Кто против этого?

Все молчали.

— Добре… и я с тобой, — усмехнувшись каким-то своим мыслям, сказал сотник Мирон Собакин.

Были тут и другие сотники, всего в полку их было восемь… нет, уже семь… погиб мой отец.

— Отчего не я? По старшинству мне быть выборным! — расталкивая плечами стрельцов ко мне вышел еще один сотник.

Это был… Вспомнить бы еще… Беднов… Да такая у него фамилия, а имя — Степан. Он на совещании старейшин только молчал, принимал все, что предлагалось. А сейчас решил, что настал час возвыситься?

— Схватить его! — сказал я, извлекая саблю и ею указывая на сотника.

Замешательство. Рядом с Бедновым встали пятеро стрельцов, демонстрируя, что они за своего стоят. И я был готов пролить кровь. После смерти отца еще больше ожесточился, хотя казалось, куда еще.

И тут рядом со мной и за моей спиной стали дядька, Прошка, да и сотник Собакин подтянулся и занял место по правую руку.

— Уходите те, кто не со мной. Один раз говорю, далее прольется кровь! — сказал я.

Сотник Беднов посмотрел по сторонам. От него, как от прокаженного, отступали стрельцы. Не все, но оставалось не более десятка.

— Пожалеете еще стрельцы, сто с безусым пошли, — сказал Беднов.

— Пес! За слова отвечай! — сказал я, сделав два шага навстречу к сотнику.

— Егор Иванович, Богом прошу, не лей крови стрелецкой. Пусчай уходят! — дорогу мне преградил дядька Никанор.

Да и остатки разума говорили, что кровь можно пролить, но после этого может случится что угодно. А пока полк мой!

— Вот так, как и есть, уходите. Сабли свои и пистоли оставляйте. Али считать буду, что супротив пошли и вороги мне и иным стрельцам, — сказал я.

Со злостью, бросая на меня гневные взгляды, но уже молча, некоторые стрельцы бросали оружие и тут же уходили прочь. Таких было не много, но в итоге около двух десятков набралось. Вот и хорошо, избавились от потенциальных предателей и смутьянов.

— И сотник, голова наша избранная, почивший Иван Данилович, последними словами сказал, что его сыну быть головой над нами. Я доверюсь! — поддержал меня дядька Никанор.

Однако, как мне кажется, умирающий отец имел в виду иное… нынче я — голова нашего рода. Мне ответ держать за жизнь и благосостояние семьи.

Я выпрямился, поднял подбородок, ещё раз окинул стрельцов взглядом и начал говорить:

— А коли так… так слухайте меня, стрельцы. Вот что делать станем…

Друзья, если вам нравится история — не забывайте поставить лайк! Вы здорово поддержите этим книгу!

Глава 12

Москва

12 мая 1682 года

Некоторое время, часа полтора, я принимал всевозможные доклады о проделанной работе и обстановке, разместившись в полковничьей избе. Ну, как избе… В моём понимании изба — это что-то небольшое, чуть ли не на курьих ножках.

Но дом полковника был основательным. Пять полноценных комнат — это немало. Учитывая то, что дом в Стрелецкой слободе не единственная недвижимость полковника. Но и тут хватало добра. Такого… Что оправдывало убийство Горюшкина. Он удерживал стрелецкие выплаты.

— Выплаты стрелецкие найдены, с бумагами, что они для стрельцов даденныя. Окромя их ещё четыре сотни и семь ефимок, семь отрезов парчи, два шёлка… — перечислял дядька Никанор то, что удалось в доме у полковника Горюшкина найти.

А ведь никто не препятствовал вдове и двум дочерям покинуть дом полковника, расположенный почти вплотную к стрелецкой усадьбе. Так что наверняка и жена прихватила что-то ценное. Хотя уходила она лишь с одной телегой.

Безусловно, я уже подсчитывал те ресурсы, которыми могу распоряжаться. Могу… Но пока не буду. И дело не в том, что некогда. А потому, что не стану лгать стрельцам в делах финансовых. Что им предназначается, все отдам.

Себя не забуду, конечно. У меня, как-никак теперь семья. О них думаю. Нужно еще посмотреть, как обстоят дела в мастерской. Может ремеслом получится заработать куда как больше, чем жалование.

— Прохор, обойди сотников и передай волю мою, дабы пришли ко мне совет держать, — сказал я Прохору Коптилову.

Это тот самый Прошка. Непоседливый, но оказавшийся верным мне с самого начала событий. Да и не робкого десятка. Он участвовал в разгроме бандитской банды. Так что я достаточно быстро сообразил, кем при мне может быть Прошка. У меня появился свой Меншиков. Поймать бы ещё на воровстве этого Прохора — так и вовсе один в один будет Александр Данилович Меншиков. Ну и денщик мне в пору, если дела великие вершить.

Прошка умчался исполнять приказ. Никанор остался.

Он теперь для меня и советник, и что-то вроде начальника штаба. Хотя речи о штабной работе не идет. Но мне нужен был такой вот авторитет, не по чину и должности, а по отношению к Никанору со стороны стрельцов. Дядька будто бы главный мудрец, к которому приходят за советом. Он и не отказывает, участвует в жизни всех и каждого.

Своей семьи Никанор не имеет. Сгорели когда-то в одном из пожаров его близкие, не успели из дома выбежать. И я узнал это от Прошки, так как не совсем мне был понятен сперва характер Никанора. А кого я к себе приближаю, о тех людях должен знать все.

— Надо бы жалование стрельцам раздать! — советовал дядька. — Нынче жа. Ждут того стрельцы. Семьям отдадут, кабы не сголодали.

— Нет! Не нынче же! — строго отвечал ему я. — Объяви, что все выплаты будут в Кремле сделаны. А семьи голодать не будут. Я денег дам, после вернут мне, али заработаем чего. Есть у меня мысли, как.

Пожилой стрелец задумался, а после с удовлетворением разгладил бороду.

— А что ж. Зело хитро! — одобрил он моё решение. — В таком разе выйдет, что полк пуще прежнего уверится, что за правое дело стоит. Что жалование дают к Кремле. Иные прознают про то… А свои крепко станут за тебя. Но куды ж ещё больше! И без того тебе, яко доброму попу, прости Господи, верят. И откель у тебя всё это проявилось?

Никанор посмотрел на меня изучающим взглядом — мол, пацан же ещё совсем, как так. Я лишь усмехался. Но не сможет же он додуматься, что именно произошло с тем Егором Ивановичем Стрельчиным, которого нынче уже и не существует, а осталась лишь его телесная оболочка.

Впрочем, могло бы найтись и другое объяснение тем изменениям, которые произошли в молодом десятнике, во мне. Например, обвинили бы, что в меня вселился бес. Однако и серебряный крестик, будто бы растущий из моей груди, и, вероятно, всё мое рассудительное поведение не свойственны бесноватым.

Но всё равно нужно быть начеку. Одна серьезная ошибка в поведении и все… Считай окрестят бесноватым.

— Сколь часу потребно для выхода полка? — поспешил я вновь перевести разговор в деловое русло.

— Ещё час, не меньше. Некаторые стрельцы отправилась по домам, родичей своих подымать. Иные скарб собирают стрелецкий… Другие исполнением твоей воли заняты, — отвечал дядька. — А есть те, кто почином до усопших занимается. Нужно же похоронить по-христиански.

Я принял оправдание от начальника своего штаба, как я теперь воспринимал дядьку Никанора. И понял сам, что мне нужно сделать…

Да-а-а. Впервые за последние сколько-то часов меня посетило сомнение, нерешительность. Но хватило ещё запала злости, чтобы подавить в себе эмоции слабого человека.

— Схожу до своих! — сказал я, вставая с дубовой лавки. — Повинно батюшку покойного отнесть.

Объяснять, к каким именно своим я собрался идти, нужды никакой не было. Моим родственникам уже сообщили о том, что отец погиб, но им, вместо того, чтобы оплакивать кормильца и главу семьи, надлежало теперь быстро собираться в дорогу.

— Погодь… Соберу близких твоего батьки, моего товарища. Немного… но есть мужи, кои сильно осерчают, если не проводят в последний путь родителя твого. Да и спросить нужно, все ли готово… Тризну справить потребно. Батька твой зело любил пировать, — говорил Никанор и все по делу.

Я вышел из дома, оставаться одному, когда всем раздал приказы, не хотелось. Стрелецкая усадьба в этот час напоминала муравейник. Кто-то что-то тащит, выстраиваются целые вереницы из муравьёв-людей, стоящих в очереди, чтобы взять свою ношу из оружейного или вещевого складов.

— Наказной! Подвод не хватает! — тут же мне прилетела проблема.

Вот не вышел бы, так сами решили. А тут… Любят у нас перекладывать на начальство решение вопросов. А ты инициативу прояви! Впрочем, и руководство чаще всего желает вникать даже в мелочи.

— Просите у иных полков! Кто даст, за каждую подводу заплатить полтину. Не дадут, так и мы ничего доброго не сделаем, — сказал я.

Но не только просить помощи в логистике нам нужно. Мы также произведём попытку сагитировать хоть сколько-то стрельцов, чтобы они влились в наш полк и выступили на правой стороне.

Уже через десять минут почти полторы сотни стрельцов были во всеоружии, получили нужные для двенадцати выстрелов боеприпасы и порох. Всякие эксцессы могут случиться, и давать своих людей в обиду я не собирался. И это и будут наши просители. Где телегу попросить, где рассказать, что в полку происходит и за что стрельцы готовы грудью встать.

Однако, если стрельцы узнают о том, что есть альтернатива воззваниям Хованского, да ещё до того момента, как в обед или к вечеру начнут раздавать жалование, есть шанс сколько-то пополнить ряды личного состава.

А потом… Я ещё не был в доме своего отца, в своём, то есть, доме. И не знал бы, куда идти. А так как шёл теперь в сопровождении дядьки Никанора и Прошки, то мог ориентироваться по ним.

Сзади нас шла делегация не менее, чем из двух десятков стрельцов из командного состава. Они несли гробовину. Удивительно, но на складе нашлось больше двух десятков гробов. И не скажу, что это хозяйство оказалось бесполезным грузом. Были уже потери: двое стрельцов были ранены в ходе той драки с бандитами и вскоре скончались. Нужно будет что-то думать с медициной. Стрельцов тех никто даже не пробовал лечить.

По обряду, наверное, нужно, чтобы гроб несли впереди родственников или близких людей усопшего. Но я распорядился иначе. Почему-то для меня стало очень важным зайти в родительский дом в первый раз и не с горем. Пусть оно и последует сразу же за тем, как я переступлю порог. Суеверие? Так в таком времени нынче живу, что без него никак.

— Ты! Это ты его загубил! — ещё метров за десять до крыльца дома меня встречала…

Девчонка. Лет… Четырнадцать, это я знал. Но выглядела она по-старше. Светленькая, с грозными и решительными яркими, зелеными глазами. Ох… придется оглоблей отваживать толпы женихов. Красивая сестренка у меня.

— Скажи девке, сестре твоей, кабы ушла в дом да не показывалась, особливо простоволосой, — громко, но чтобы не слышали окружающие, советовал мне Никанор.

Мне ни к чему отказываться от советов старика. В какой-то степени его стремление мне подсобить помогает ориентироваться в нравах этого времени.

— А ну, Марфа, уйди в дом! Нешто гоже простоволосой брата с мужами иными встречать? Замуж не выйдешь! — все мои слова канули словно в пустоту, но вот угроза, что девчонка не выйдет замуж…

Её тут же как корова слизала — так быстро умчалась Марфа в дом. Но мне было неприятно, что семья вот так обо мне думает. Так ведь недалеко и до бунта в элементарной ячейке общества — в нашей семье. Не хотелось быть обвиненным в смерти отца. Неприятно мне это.

Жилище знатного стрелецкого сотника Ивана Даниловича Стрельчина не казалось богатым. Но всё здесь было основательным. Вот заходишь в дом и видишь: всё чисто, все на своих местах, крепкие столы, лавки, ничего не шатается, не мокнет и не рассыхается.

Всё по-хозяйски. Пусть без ковров и стёкол. Маленькие оконца были затянуты слюдой, и в доме было темно, несмотря на то, что солнце уже взошло и день сегодня обещал быть безоблачным. Но это не портило впечатление от ухоженного жилья.

Я прошёл в большую комнату. Видимо, это была столовая — или, как теперь говорили, трапезная. Тут сидела пожилая, может, и не выглядела красавицей, но почему-то сразу мне показавшаяся милой и родной женщиной.

— Мама… — сказал я, и даже не знаю, правильно ли сделал, что подошёл, но тут же встал на одно колено и поцеловал обе руки женщины.

Охов и ахов возмущения от тех людей, что зашли в дом следом за мной, не было слышно. Да и плевать мне было бы на реакцию людей, если я хотел отдать данность женщине, которую очень хотел бы видеть и чувствовать своей матерью.

Не сразу, раздумывая, прислушиваясь, видимо, к собственным ощущениям, мама положила мне руку на затылок.

— Бог простит… И я прощаю… — сказала Агафья Стрельчина, моя мать. — Ведаю, что в бою батюшка наш погиб. То его воля. Страшился он помирать от старости, в саблей в руках желал почить.

— Матушка, — уже более решительно стал говорить я. — И ты, ни кто другой не ищите вины во мне.

Я посмотрел на молодого парня, сидевшего рядом с матерью и сжимавшего и кулаки, и зубы. Он смотрел на меня с ненавистью, будто бы готовился прямо сейчас рвануть в бой. Данила. Это не мог быть никто, кроме младшего брата, о котором успел рассказать отец. Он гордился Данилой-мастером.

— Данила, я поведу полк на защиту царя. Тебе же, как старшему, охранять родичей наших. В обитель пойдёте, сто рублей дам тебе. Отдашь их настоятелю монастыря, — говорил я.

— Уже отцовским серебром распоряжаешься? — прошипел Данила Иванович Стрельчин.

— Своим, Данила. Ещё раз перечить мне станешь — стрелецкий кафтан наденешь, а иным стрельцам я накажу охранять мать и сестру, — жёстко сказал я, ударяя кулаком о стол. — Нынче я голова рода нашего. И слушать меня станешь, аки батюшку ране.

Судя по всему, Данила — очень рукастый, мастеровитый парень, с техническим складом ума, но при этом не лишённый и воображения. Отец, конечно, говорил иными словами, но я для себя перевёл это так.

Но что Данилу пугало — это служба. Я не знаю пока, по нормативным ли актам стрелец, если имел сыновей, должен был их определять на стрелецкую службу. Или это не имело законодательного оформления, а было лишь данью традиции. Вместе с тем, если глава семьи — стрелец, то его детям, как правило, уготована подобная отцовской судьба.

Но Данила — ни в какую. А вот я, мой реципиент, напротив, всегда только и рвался быть стрельцом. Нет, сказал бы отец, то никуда бы братец не делся. Умным был и дальновидным сотник Иван Данилович Стрельчин. Понял, что сын-мастер-оружейник — куда как лучше, чем сын — плохой стрелец.

Уже через полчаса я стоял, как вкопанный. Вот только не меня вкапывали, а уже закапывали гроб с погибшим моим отцом.

Мать рыдала и уже дважды падала в обморок. Рядом стояли стрельцы да подхватывали её, били по щекам, приводя в чувство. Я слышал, как шептались бабы, черт их знает, откуда взялись, что всё правильно, горюет вдова по-людски. Мол, один обморок — это было бы даже неприлично.

И почему люди хотят абсолютно всё мерить какими-то мерками, укладывать всё в какие-то показатели? Вот я в обморок не падаю, но на душе так погано, что в какой-то момент даже захотелось ударить себя в бок. В тот самый, на который была наложена повязка. Так, чтобы заболела рана. А то с чего это она меня так мало беспокоит? Словно физическая боль могла бы побороть душевную — вот только это невозможно.

— Батюшка! — всхлипнула сестрёнка Марфа, когда немалый кусок глины, с трудом отлепившись от деревянной лопаты, с грохотом упал на гробовину.

Девочка прижалась ко мне, словно цыплёнок, ищущий укрытия. И впервые с момента начала погребения я немного оттаял. Обнял свою сестрёнку — четырнадцати лет от роду, но выглядевшую уже на все шестнадцать. По нынешним меркам — уже невеста. Да еще и какая! Вот мне головная боль — пристроить же нужно будет хорошо сестренку.

— Всё будет добре! Я защищу вас! И мужа тебе сыщу такого… буде на зависть всем знакомым девкам, — сказал я, подбадривая Марфу.

Упоминание об удачном вероятном замужестве приободрило девочку. Вот же! С младенческого возраста девицам вбивают в голову, что главная их роль — это выйти замуж, родить детей. А главная неудача в жизни — замуж не выйти. Тут монастырь только и спасет, или общество морально уничтожит «порченную».

А потом все пошли в трапезную стрелецкого полка. Именно тут и были подготовлены поминки. Мама сперва причитала, что это она должна была готовить. Да и все, мол, не по-людски… Но пономарь отчитал свое, быстро, за алтын «что-то забыв». Не было времени… Ну и как было не похоронить отца по-христиански? Пусть и в усеченном обряде.

— Всё! Более и часу у меня нет! — сказал я, вставая из-за поминального стола.

Так и порывался я обратиться к сидящим здесь же стрельцам: «Товарищи офицеры!». Насилу себя одёрнул. Но стрельцы и так поднялись следом за мной.

— Заботьтесь, коли у кого нужда будет из стрелецких жёнок и детей. Надо — так и серебром платите монахам! — сделал я последние наставления своим родным.

А после, лишь прихватив пару, как мне показалось, отличных пистолетов, пошёл на выход из дома. А были еще десятки заготовок на другое оружие. Нужно будет продвигать это направление. Кое-что обязательно подскажу. Зря ли некогда, в иной жизни, собирал старое оружие!

Я потратил несколько времени, чтобы и слово об отце сказать за поминальным столом, который некоторые по старинке ещё называли тризной. И чтобы съесть кутью, хлеб, смоченный в мёде, да выпить три чарки медовухи. Прикусил колбасой и хлебом. Ну и все… пора. Иначе из-за моей медлительности могу и полк загубить. Пора идти в Кремль.

— Трубите выход! — сказал я, едва вышел за порог отчего дома, и, изрядно прихрамывая, насколько мог быстро, направился в полк.

Слава тебе, Господи, что нога не переломана. Всё-таки это был, пусть и серьёзный, но только ушиб. Нога распухла, но я уже сколько-то её расходил. Потом, может быть, ещё станет тяжело и больно, когда надолго присяду или с пробуждения. Но пока ни о каком отдыхе речи быть не могло.

Я инспектировал формировавшуюся колону нашего полка, когда…

— Бах! Бах! — услышал я выстрелы слева, где располагался второй стрелецкий полк.

— Туда! — сказал я, решительно направляясь в сторону наших соседей.

У ворот я заметил сотню моих стрельцов, которые были готовы вступить в бой. Но выстрелов больше пока не было слышно.

— Что происходит? — спросил я сотника Собакина, которого оставил командовать группой быстрого реагирования.

К слову, вряд ли сотник догадывался, чем именно он командует. Предполагал, что всего лишь сотней, которую оставили на охранении передовым дозором.

— Стрельцов наших, кои пришли во Второй полк слово сказать, побили и повязали. Вот, выручать пришли, — отвечал мне сотник.

Я решительно направился к вратам соседской стрелецкой усадьбы, мои бойцы расступались, пропуская вперёд. Напротив ворот, внутри стрелецкой усадьбы, стояли стрельцы Второго полка, облачённые в синие кафтаны.

Я сразу вспомнил, что один из синекафтанников был на том собрании старейшин, что случилось сразу после решения о поддержке царя нашим полком. Он же заверял меня, что сам придет, да еще и людей своих приведет. Сдулся?

— Крови хотите, стрельцы? — выкрикнул я, решительно направляясь к стоящему и ухмыляющемуся неподалёку полковнику. — Так будет она. И вы начнете сечу, если не отпустите людей моих.

Полковник, заметив, с какой решимостью я иду в его направлении, сделал было несколько шагов назад. И это заметили и мои бойцы и синекафтанники. Явно сейчас полковник потерял толику своего авторитета в глазах стрельцов.

Пусть стрелецкое войско уже считается не самым благонадёжным на поле боя, но стрельцы не были трусами и смелость ценили. Просто многие из них, имея прочные семьи и часто немалое хозяйство, беспокоились не о войне, а о своей мошне. Впрочем… наверное, всё-таки это и есть некоторое проявление трусости и малодушия.

— Полковник, стрельцов ты моих отпусти! — жёстко сказал я, остановившись в пяти метрах от командира второго стрелецкого полка.

— Как смеешь ты, безбородый десятник, мне указывать, благородному сыну боярскому? — слова его могли ещё показаться решительными, но вот дрожащий голос выдавал страх полковника.

И он, возможно, до конца и не осознавая того, теперь прятался за спинами своих стрельцов… Служивые люди тем временем так же тихо отходили от своего полковника, будто бы подталкивая его навстречу ко мне. А он всё жался к ним, как дитя малое жмётся к своей мамке. Мужам в синих кафтанах, казалось, было стыдно за своего полковника.

— Стрельцы! Слыхали вы о моём чудном спасении и что крест во груди моей корни пустил, как благостное знамение? — я распахнул кафтан, вновь пришлось поднять рубаху, чтобы все увидели тот самый крест.

Между прочим, жутко чесавшийся. Кто-то перекрестился, иные ахнули. Такое зрелище даже для искушенных «тиктокеров» будущего было в новинку. А этим людям, пребывающим в суевериях и в крайней степени религиозности, подавно.

— Не смей! — выкрикнул полковник, а после, набравшись мужества, всё-таки вышел вперёд стрельцов и повернулся к ним. — Сегодня же выплаты будут, стрельцы! И всё, что говорит этот безбородый…

— Рот свой поганый закрой, пёс шелудивый! Уды козла плешивого! — прошипел я, извлекая саблю.

Обстановка накалилась. Стрельцы, как мои, в красных кафтанах, так и другие, синекафтанники, стали с усердием раздувать искры на своих пищалях. Вот-вот могла прозвучать стрельба. Но оскорблять себя не позволю. Это в миг может обрушить мой авторитет, не так, чтобы и легко выстраиваемый.

— Что молчишь, полковник? Выйди со мной на Божий суд — с таким безбородым! Слышал ли ты, в каком бою я сегодня был? — говорил я, почувствовав в этот момент, может быть, это что-то звериное…

Хотя далеко ли люди ушли от зверей? Я видел, что человек, стоящий напротив, жутко меня боится.

Уверен, что слава о ночном бое, где я не оплошал, своими руками убил четверых бандитов, уже должна растекаться по всей Москве. Уж тем более в подробностях должны бы знать о случившемся и наши соседи. Они, к слову, не спешили прийти на помощь — а ведь успели бы.

Полковник молчал. Он смотрел по сторонам, словно желая, чтобы сейчас нашелся тот, кто скажет против меня. Но командование полком теряется. Я видел мужчин в синих кафтанах, которые вот-вот взорвутся. И авторитет для них теперь не чин, должность. А сила.

— Я, яко и было обещано, с тобой пойду, Егор Иванович! — вперёд из-за спин стрельцов в синих кафтанах вышел тот самый сотник, который присутствовал на совещании и обещал привести свою сотню в подчинение…

Правда, тогда была речь о подчинении моему отцу, и чуть ли не договорились до того, что будет какая-то демократия, и сотники будут принимать решения сами, вплоть до голосования. Сейчас же, кроме как вертикали твёрдой власти, иной формы управления полком я не допущу.

— Я рад, что ты, сотник, слово держишь своё! Но кто здесь из вас стрелял, и живы ли мои люди? — грозно продолжал говорить я.

Полковник молчал. Наверняка он бы нашёл, что сказать, вот только единственные слова, которых от него будут ждать стрельцы в нынешней ситуации, — это либо приказ убить меня, либо же самому попытаться меня зарубить.

— Отдай, полковник, пистоль стрельцу своему! Не дури! — пусть я делаю вид, что смотрю в сторону союзного мне сотника, но выпускать из вида полковника и рядом стоящих с ним стрельцов не собирался.

Великолепной выделки пистолет, с какими-то там кружевами, орнаментом из серебряной проволоки, я направлял в сторону полковника второго стрелецкого полка. Успел среагировать, а то полковник собирался уже стрелять.

Тем временем союзный сотник подошёл ко мне, встал по правую руку — и взглядом провожал своих бойцов, которые не стройным шагом, явно сомневаясь, но всё-таки шли за командиром — за сотником, который решил встать на мою сторону.

Точнее, на сторону царя.

— То стреляли твои стрельцы. Стреляли в небо, желали, дабы их пропустили обратно в полк, — негромко объяснил мне ситуацию стрелецкий сотник.

— Вот стрельцы мятежные твои! — появился ещё один персонаж, в котором я определил полуполковника.

В мою сторону подтолкнули двух бойцов. Избиты были они знатно: уже наливались у обоих красочные гематомы под глазами, у одного всё лицо в крови — натекла из разбитого носа.

Но я не стал обращать внимание на царапины и требовать сатисфакции за побитых стрельцов. В такой ситуации то, что они живы, на своих двоих вышли, не покалеченные, — уже благо. И даже если полковник струсил, проглотил все те жуткие оскорбления, которые я ему нанёс, это не означает, что он в какой-то момент не может приказать стрелять.

— Мы уходим! И буду Бога молить, кабы не пришлось нам стрелять друг в друга! А будет желание у кого стать на сторону царя истинного — так милости просим, — сказал я и отдал приказ уходить.

Мы пятились, продвигаясь нестройно, многие стрельцы спотыкались. Но поворачиваться спиной к потенциальным врагам нельзя.

А вот что необходимо, когда вся эта катавасия закончится — так это начинать готовить организованное войско. Чтобы наступать и отступать умели. Хотя первое — в приоритете.

В нашем полку всё уже было готово. Да, часть имущества погрузить в телеги не удалось по причине того, что грузового транспорта крайне не хватало. А у меня ещё закрадывались подозрения, что сколько-то телег стрельцы забрали, чтобы погрузить собственное имущество своих семей.

Я обязательно с этой проблемой разберусь. Но не сейчас. Чтобы бойцы воевали без всяких задних мыслей, нужно, чтобы их семьи были в безопасности. Так что если бы ко мне кто-то из стрельцов подошёл и попросил взять одну из телег, что были на имуществе полка, то и не отказал бы. И вот именно так им нужно было делать. Но всего не объяснишь, когда приходится действовать быстро.

Москва встречала нас… Охранителей? Или отношение, как к предателям будет? Уже сегодняшний день это может прояснить. Ну а завтра, так точно.

Глава 13

Москва. Кремль.

12 мая 1682 год.

Вот так поворот! Вот это встретили, называется! Я, через многочисленные преграды, на грани того, чтобы погибнуть, веду полк на защиту законной власти… а меня же железом пытать. Хотелось справедливости? Ее всегда хочется. Но все ли мы получаем, чего хотим?

Я уже порывался грубо ответить Долгорукову. При этом подумал: а не позволить ли стрельцам-бунтовщикам делать то, что они совершили в иной реальности? Может, Долгорукова, действительно, взять да на копья сбросить? Не нравится мне этот фрукт.

Если бы я действовал под влиянием собственных эмоций, то наверняка сейчас начал бы грубить, может, угрожать. Но я смолчал. Пока власть имущие не приняли по мне и моему полку решение, стоит помолчать — вежливо и с чувством собственной правоты. Но никто не запретит мне держать в голове все те бранные слова, чтобы после они сыграли свою роль в судьбе Долгорукова. Я должен стать больше, чем стрелецкий десятник, чтобы иметь возможность в том числе отвечать и на вот такие выпады.

Артамон Сергеевич Матвеев смотрел мне прямо в глаза. Он явно ожидал какой-то реакции. Я же сдерживался лишь только в одном — старался не допустить слишком надменного и насмехающегося вида. Он, как и другие бояре были мной читаемы. Да, они, особенно Матвеев, матерые волки. Вот только и я в прошлой жизни был волкодавом.

Может быть, это в некотором роде головокружение от успеха, но я был уверен, что сейчас именно от меня зависит, какую сторону примет полк, если придётся менять эту самую сторону. Я чувствовал чаяния стрельцов, был уже с ними словно в одной связке. И знал, как можно воздействовать на этих людей.

— Так что скажете, бояре? — молчание затягивалось, и я решил уточнить обстоятельства.

— Был у нас разговор с тобой, десятник… — посмотрев в сторону Долгорукова, словно бы как на неуместного человека, в разговор, наконец, вступил боярин Матвеев. — Верно ли я уразумел, что десятнику, юному отроку, удалось поднять полк в защиту Петра Алексеевича? Нынче ты кто для стрельцов?

— Так и есть, бояре! Яко обещано было мною, так уже и поступаю сообразно чести своей и правде. Иные же полки изготовились бунтовать супротив Петра Алексеевича, — отвечал я. — А я… Выборный полковник. Опосля смутных дел, в вашей власти мое бедущее.

Заметил, что слова про честь Матвееву очень понравились. Он, словно тот кот, смотрящий на сметану, чуть ли не облизывался. А мне стало несколько обидно за русских людей. Конкретно слово «честь» почему-то во многом определялось отношением к службе и жизни именно западников. Матвеев известный западник. Может, я в чем-то ошибаюсь?

— Да как же так, Артамон Сергеевич, неужто удумал ты пустить в Кремль бунташных стрельцов? — возмущался Долгоруков.

— А ты списков не видел? Одним иноземным полком держать оборону станем? Али вовсе сбежим куда? — отвечал Матвеев. — В тех списках и ты, Юрий Алексеевич, отец твой, там и я… Кем обороняться станем, боярин?

Долгоруков поник. Опустил голову и явно злился и на меня, и на Матвеева… На всех.

То, что бояре допустили, что их свара становится достоянием общественности, означало, что не всё гладко и у них. Нет согласия между собой. Вот и понятно, почему в иной реальности стрельцы добились всего, чего хотели. Согласия не было. А тот же Матвеев не нашел на кого опереться. Да и я подтолкнул Артамона Сергеевича к действиям.

И если бы таки и было, то бездействие только еще больше возбуждало бы стрельцов. А их требования росли с каждым часом бездействия власти.

— Добре, — согласился Долгоруков. — Пущай, окромя этого десятника и, иные стрелецкие головы придут на разговор. Их послушать желаю.

Это был компромисс. Я даже согласен на такой вариант. Но какие же всё-таки упёртые! Впрочем, наверное, я и сам бы подумал десять раз, пускать ли стрельцов в Кремль, особенно когда их предводитель по факту только что убил полковника и полуполковника. А свои мысли и помыслы вложить в голову тому уже Долгорукову никак не получится.

Так что через минут пятнадцать, когда на Красной площади вот-вот число любопытных зевак должно было превысить число стрельцов, приведённых мной под стены Кремля, состоялся очередной разговор.

— И вы, мужи стрелецкие, под руку молодого десятника пошли? — спрашивал неугомонный Долгоруков.

Я окинул взглядом собравшихся стрельцов. Было нас на этом разговоре девять человек: семь сотников, дядька Никанор и, собственно, я.

— Егор Иванович зело разумный муж. По порядку разъяснил всё нам, — первым стал говорить сотник Собакин. — А еще он лютый в сече. Справедливый и… Богом отмеченный.

— И за своих стрельцов горой стоит. На смерть идти готов, кабы вызволили верных ему, — неожиданно для меня прозвучали слова от «синего» сотника.

Узнать имя сотника второго стрелецкого полка, с которым ко мне пришли больше двух сотен стрельцов, я удосужился лишь только во время перехода от Стрелецкой слободы до Кремля.

Благодаря тому, что дядька Никанор был весьма сведущ в стрелецких реалиях, получилось определить и мотивацию сотника. Надеюсь, что не единственное, что побудило его встать на мою сторону, на сторону Петра Алексеевича.

Итак, Язеп Янович Волкович, так звали «синего сотника» был выходцем из Смоленщины. И пусть его репутация, как русского воина, запятнана не была, он постоянно встречался с тем, что в будущем назвали бы «троллинг».

Если коротко, то некоторые стрельцы подозревали в нём скрытого латинянина. Или польского шпиона. Ему бы сменить фамилию на Волков, да подкорректировать имя с отчеством — может быть, и меньше стрельцы смотрели косо на Волковича.

Вместе с тем то, что две сотни стрельцов ушли с сотником, говорило, скорее, в его пользу. С плохим командиром в неизвестность не уходят.

— Я назову вам вашего полковника. Поставлю, как и наряд велит, над вами достойного. Негоже, кабы сотникам чинил приказы десятник, — сказал Юрий Алексеевич Долгоруков.

Вот же гад! Я-то думал, что на лояльность со стороны стрельцов могу опираться. А тут… и ведь могут сотники согласиться. Для них — это компромисс. Впрочем… за мной стрельцы, а сотников и сменим, если что.

— Ты в праве твоём, боярин, — поспешил сказать я. — На том и наш уговор со стрельцами. Как пройдёт бунт, и будет он подавлен, то и полковника представьте доброго до стрельцов. А пока — я им голова. И тут не токмо стрельцы первого полка — и над иными я выборный полковник.

— А коли не по-твоему будет, — с лукавой усмешкой спрашивал Матвеев. — Уйдёшь сам и уведёшь полк?

Вопрос чуть было не застал меня врасплох. Коварный вопрос, непростой. От того, что я теперь отвечу, зависели, ни много ни мало, наши жизни.

— Коней на переправе не меняют! — произнёс я известную поговорку. — А то, что работает, не ломают! Я привел стрельцов. Я им и головой должен быть. Иначе и они в бунт уйдут.

— Поучать ещё будешь, отрок! — пробурчал Долгоруков, но Матвеев поднял правую руку, заставляя умолкнуть главу Стрелецкого приказа.

— Ты, боярин, словно бы и не слышал, что крикун тот, коего изловили в Замоскворечье, говорил. И на листах тех, где имена писаны, кого убить, наши с тобой первыми стоят. Если ничего не делать, нас и зарубят, — жестко сказал Матвеев.

Долгоруков весь как-то осунулся. Мне же кое-что стало ясным. Не прошли мои слова, сказанные Матвееву, даром. Подсуетился боярин, и какого-то агитатора всё-таки получилось взять.

Слишком уж горделивым оказался Долгоруков. Уже все доказательства, что бунт должен состояться, у Матвеева были на руках. Так что он не только на мои слова должен полагаться. Вот и ведёт он уверенно наш разговор, по сути, даже обрывая довольно грубо боярина стрелецкого приказа.

Проще говоря, обделался Долгоруков. Но всё равно гонор ему не даёт спокойно принять свои недоработки и действовать.

— Веди свой полк! Опосля — ко мне. Тебя пропустят в первые палаты царских хоромов! — сказал Матвеев и посмотрел на других бояр.

На других же посмотрел словно бы мимоходом, не призывая взглядом к спору. И у тех никаких возражений не было. Никаких больше вопросов и у меня к этой ситуации. А вот вопросов о том, что делать, как и предложений, было с избытком.

* * *

Артамон Сергеевич Матвеев с лёгкой, наполненной ностальгией улыбкой, провожал взглядом юного стрельца. Уже не молодой, причём давно, Матвеев смотрел на Стрельчина и видел в этом десятнике себя.

«Вот такой же решительный,» — думалось ему. — «Да удалой, как я был в оные годы…»

Вот такой же решительный и взрывной был некогда сам Артамон Сергеевич. Но что-то в этом стрельце не позволило Матвееву оценивать Стрельчина лишь только как молодого и дерзкого. Манера держаться, наверное. Да как смотрит, стервец! А ведь перед ним стоят бояре, а он середь них всего лишь стрелец безродный…

Это было всё очень странно. Вплоть до того, что, если бы Артамон Сергеевич хорошо не знал своего друга, государя Алексея Михайловича, то мог бы подумать о том, что этот отрок смелый — байстрюк Тишайшего. Нет… Ну эти мысли уже из-за недосыпа за последние два дня.

Как и многие другие знатные люди России, Матвеев был уверен, что знатность не прививается воспитанием. Она — лишь следствие рождения, родственных связей. И в понятие это Матвеев вкладывал и то, как может человек говорить, как он смотрит на сильных бояр, насколько умеет понять и подчинять других людей.

Этот отрок, как видно, подчинять умеет. Причём так, что диву даёшься. А ведь целый полк привёл! И слушают его, сотники вон горой стоят!

— Потребно взять десятника под стражу и наказать своему человеку быть полковником! — сказал Юрий Алексеевич Долгоруков.

Матвеев ещё и не успел состроить недовольную мину и посмотреть на главу стрелецкого приказа, как в сторону Долгорукова уже посыпались одобрительные возгласы.

— Правильно говорит боярин Юрий Алексеевич, — согласился со словами Долгорукова Афанасий Кириллович Нарышкин. — Поставить своего полковника, и пущай сей полк усадьбы наши обороняет. А нам уходить потребно. В Троицу! Монастырские стены и Господь уберегут нас от татей.

Матвеев посмотрел на Нарышкиных и чуть было не поддался порыву окликнуть выборного полковника, того молодого, который уже отъехал на приличное расстояние. Так захотелось Артамону Сергеевичу заключить под стражу, вместо десятника, лучше сразу всех Нарышкиных.

Но боярин одёрнул себя. Он прекрасно понимал, что сейчас нужно держаться вместе. Что, пусть Нарышкины в большинстве своём и глупцы, считающие, что уже получили власть, но так или иначе противодействовать бунту придётся вокруг клана Нарышкиных.

— О мошне своей печёшься, Афанасий Кириллович? Так ты сам и поговори с тем десятником! Да пока ещё набат не прозвучал, собирая бунтовщиков — может, и поможет чем. Но Кремль оборонять потребно! — отвечал Матвеев.

Артамон Сергеевич пристально посмотрел в глаза сперва Афанасию Кирилловичу, после и молодому Льву Кирилловичу, молчавшему, но умудрявшемуся строить такие недовольные выражения лица, что Матвееву хотелось скривиться. А потом боярин жёстко припечатал:

— Али слушать меня будете во всём и не перечить? Али заберу царя и царевича и сам в Троицу поеду! Но уберегу их от глупости вашей, коя до крови приведёт!

— И кто тебе дозволит, Артамон! — прокряхтел старик Кирилл Полиектович Нарышкин.

— А кто станет против меня и полка моего? — громыхнул тогда Матвеев.

— Где же он твой? — растерянно, озираясь по сторонам и выискивая поддержку, спросил Юрий Алексеевич Долгоруков. — Я стрельцам голова!

Матвеев только лишь рассмеялся. Стало понятно, почему родовитый боярин, считай, что и не чинясь, позволил разговаривать с собой какому-то стрельцу. Понятно стало и то, почему от Матвеева далеко не отходят десять воинов иноземного строя.

— Артамон Матвеевич, так ты ж и есть головной бунтовщик! — первым о происходящем догадался Мартемьян Кириллович Нарышкин.

После этих слов двое бояр сместились и стали рядом с Матвеевым. Это были Григорий Григорьевич Ромодановский и Иван Максимович Языков. Матвеев махнул рукой своей охране, и тут же за его спиной стали ещё десять солдат иноземного строя.

Более остальных грозно смотрелся Григорий Ромодановский. Он был рослым, мощным мужем. Все знали, что если не Матвеев, то Ромодановский способен был стать главой клана Нарышкина. Такого боярина, как Григорий Григорьевич уважают уже за стати, пудовые руки, которые припечатают, так мало не покажется. Но Ромодановский был еще и решительным, и весьма неглупым человеком.

А вот Языков — хитрец. Невысокого роста, невзрачный на вид. Но такой… Без червоточины внутри. Умеет промолчать, улыбнуться, когда надо. Но сторону всегда выбирает по чести и совести.

После слов Мартемьяна, да после того, как Ромодановский и Языков, считавшиеся опорами клана… Нарышкины с Долгоруковым опешили.

— Подите, бояре, — обращался к Нарышкиным Матвеев, — в трапезную. Да не выходите оттуда.

Матвеев не ошибся. Будь Нарышкины смелыми и решительными, так сей же момент воспротивились бы воле Матвеева. Но они вдруг поняли, что силы-то за ними и нет. Приказать бы какому полку выступить против Матвеева — так нет возможности. И полка нет.

Мало того, оказалось, что таких полковников, на которых могли бы опереться Нарышкины, не сыскать. Слишком, может, они были заняты делёжкой серебра и поместий, не озаботились тем, чтобы быстро поставить везде своих людей на командование стрелецкими полками и полками иноземного строя.

Но знали Нарышкины, что только на силу и авторитет Матвеева они могут опираться. Для того и настаивали, чтобы Артамон Сергеевич быстрее вернулся в Москву. Авторитет у некогда всесильного боярина был высок. Кто его боялся, а кто почитал, чуть ли не за отца родного.

Если случится так, что Матвеев решит сам возглавить стрелецкий бунт, то ни Хованский ему не ровня, ни Толстые. Софью Алексеевну, по причине того, что баба (хоть и царевна), узколобые умы боярские не воспринимали всерьёз. Ну не бывало на Руси такого, кабы баба у власти стояла.

Ой ли не бывало?

То ли от недостатка образования, то ли отказываясь думать широко, Нарышкины не вспоминали, что в истории Руси уже было такое, когда женщина стояла у власти: княгиня Ольга Русью правила, пока её сын Святослав Игоревич неустанно воевал; Елена Глинская, матушка Ивана Грозного, могла бы некое время считаться и царицей — через мужчин именно она правила Великим Московским княжеством. А вспомнить о Софье Палеолог, которая очень весомо влияла на политику двора третьего Великого.

Но зачем же утруждать себя и искать какие-то аналогии в истории? Не было такого, потому что не было такого никогда!

— Все вотчины, поместья, что есть нынче у вас, как и те, что получите после, — вашими и останутся. На то я руку свою не наложу, яко и на чины ваши, — когда уже Нарышкины стали взбираться по лестнице на Красном крыльце, сказал Матвеев.

Лица у Нарышкиных как-то разом разгладились и не казались больше волчьими. Они ведь не столько за власть свою держались, чтобы управлять страной. Власть для этих людей нужна была, чтобы обильную сытость свою приумножить.

И вот на это, очень разумно и хитро, Матвеев посягать не собирался. Артамон Сергеевич не верил в то, что Нарышкины способны на какой-то умный ход, чтобы перекрутить обстоятельства в свою сторону.

Разве что подговорить царя Петра Алексеевича, чтобы тот заступился за родичей перед Матвеевым. Вот только и тут был серьёзный проигрыш у Нарышкиных.

Малолетний государь почитал свою матушку, но токмо как родительницу, а не правительницу. Петр Алексеевич такие понятия уже научился разделять. А вот несомненный авторитет в глазах царя имел Григорий Григорьевич Ромодановский. И что скажет этот боярин, то Петруша и сделает, на том ножкой своей и притопнет.

Да и Матвеев был авторитетом для Петра Алексеевича. Правда, уже давно нынешний царь не видел боярина Артамона Сергеевича. Уважал того заочно — но уважал.

И видел государь, что дядья его в большинстве только что и воруют. От понимания этого порой кривился царь так, что и царевна волновалась, не проснулась ли в Петре «проклятие» мужицкого роду от Алексея Михайловича, когда мальчики были сплошь слабыми ли здоровьем или умом.

Вот-вот Петру исполнится десять лет, он ещё плохо образован, но, как и многие русские люди, которые не умеют ни считать, ни писать, но смекалисты и умны, — многое понимал и без учителей этот русский царь. И очень болезненно воспринимал любой обман.

— Вот, боярин, одно из того, что я предлагаю сделать, — сказал я, передавая Матвееву листовки.

Артамон Сергеевич взял одну бумажку в свои руки, две же других передал Ромодановскому и Языкову. Мне вовремя подсказал Никанор, с кем именно я сейчас имею дело, так что по именам я бояр этих знал. Да и Ромодановский немало имел похожего с теми образами, которые создавались во многих фильмах про Петра.

Мы располагались в ближайшей от крыльца комнате. Ну или, как это называлось, палате. Ненадолго я был удивлён, что, наконец-таки, начался серьёзный разговор, и градус чинопоклонничества резко убавился. Правда, пока мне приходилось стоять.

Не знаю, что именно на это повлияло, что я могу вот так говорить боярам. Возможно, задействован целый комплекс причин. И то, что Матвеев был известнейшим ценителем западной культуры, где не столь строго выстраивается система отношений между военными офицерами (а по понятиям Запада я был офицером) и вышестоящими офицерами.

Всё же приходящие на службу к русскому государю иностранные наёмники вместе с собой приносят и дух несколько более свободных отношений. Матвеев же достаточно умен, и должен понимать, что на данном этапе со мной нужно уважительно разговаривать. Всё-таки за моей спиной — сила.

— Дозволено ли мне будет, боярин, сказать, как я вижу борьбу нашу с бунтом? — спрашивал я.

Я догадался, что мои слова прозвучали скорее не как вопрос о разрешении, а как некая дань уважения.

— Поучи, поучи мои седины! — усмехнулся Матвеев, и двое ближайших к нему бояр рассмеялись в голос. — А я послухаю.

Я понимал, что это не было издевательством надо мной. Таким образом Матвеев старался не уронить своё лицо. Ведь всяко можно подстроить разговор так, что это власть имущие из милости своей снизошли до меня, чтобы послушать. Но суть от этого не меняется. Меня слушают!

— Первое, — не теряя более времени на раздумья, решительно стал говорить я. — Потребно, дабы патриарх подписал наказ по всем храмам, дабы не допускать до колоколов в ближайшие три дня никого.

Матвеев махнул рукой, останавливая меня. Не скрывая удивления, он посмотрел уже другими глазами. Снисхождение и задор сменились на серьёзное выражение лица боярина.

— Мудро, — сказал Ромодановский, посмотрев на Матвеева.

Ещё бы! Ведь у меня был в детстве и в отрочестве, да и потом долго не оставлял, великий наставник. Мало того, что этот учитель призывал учиться, учиться и ещё раз учиться, он ещё и выстроил чёткую систему государственных переворотов.

Нужно было постараться взять под контроль любые средства связи. Вокзала, телеграфа и телефона в это время, само собой разумеется, не было. Но именно колокол всегда предвещал какие-то события.

— Мудро, — согласился Матвеев. — Токмо нет уверенности у меня, что патриарх с нами. А коли послать твоих стрельцов в храмы? И они не пустят смутьянов до колоколов?

— Тогда, окромя стрельцов, взбунтуется ещё и люд московский. Скажут, что Нарышкины с Матвеевым храмы христианские захватили и латинянам передавать желают, — высказал, оглаживая густые каштановые усы, умную мысль Иван Максимович Языков.

— Токмо всё едино, патриарху потребно отписать о том, что наказной полковник нынче сказывал! — грозным, ещё более басовитым голосом, чем у иных бояр, сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Для меня не прошло незамеченным, что Ромодановский назвал меня наказным полковником. Если учитывать, что в этом времени слово имело почти такое же юридическое значение, как и написанная бумага, то меня нынче же можно было бы поздравить с назначением и признанием.

— Тогда мы будем знать, на нашей ли стороне патриарх, — сказал я.

— Мал ты ещё, кабы о владыке судить! — пробурчал Матвеев. Впрочем, осуждать не стал, а обратился к стоящему позади меня дядьке Никанору: — А ты кто будешь?

— Дядька егойный, отец во Христе! — отвечал Никанор, продолжая раболепно мять шапку.

— Вот иди и подбери из стрельцов тех, кто отправится до патриарха с посланием! — приказал Матвеев.

Дождавшись, когда Никанор отобьёт три поклона и удалится из антикризисного штаба, как я для себя назвал наше собрание, Матвеев продолжил:

— Подмётные письма повинно помножить. Кожный муж в Москве должен знать, что Пётр Алексеевич и Иван Алексеевич живы и здравствуют. Что Хованский — вор! Что это он народ и поднимает на бунт, дабы убить родичей царя и его самого…

— Нужно призвать всех стрельцов на защиту царя! — продолжал я.

— Поздно! — перебил меня Ромодановский. — По полкам почали жалование выдавать. Нынче они будут за тех, кто им платит.

— Но они все будут ведать, что супротив царя пошли. Стрельцов поднимают на бунт не токмо серебром, — увлекался я, вступая в дискуссию с боярином Ромодановским. — Мнят же стрельцы, что царя спасать идут. И что вы, бояре, весь род царский убить решили. А не будет веры у стрельцов, что они стоят за правое дело, так куда как меньше будет их в бунте. А кто из них покумекает, так и придёт нам помогать.

Бояре смотрели на меня с ещё большим удивлением. Словно я вещал какое-то откровение. Весь выкладывал я не прямолинейно, выискивал различные ходы в психологии стрельцов.

— Смотрю на тебя, полковник из десятских, и думаю: от лукавого ты с нами али же божьим проведением, — сказал Матвеев, глядя мне прямо в глаза.

Как будто бы от его взгляда сейчас чёртёнок во всём и покается. Я же вновь немного оголил рубаху, показывая свой крест в груди. Ничего говорить не стал.

Присутствующие перекрестились.

— Садись! — после некоторых раздумий сказал Матвеев, указывая на стул.

До того сидели лишь бояре, а я, как и положено, стоял после них. И то, что меня пригласили сесть за стол… Понимаю, что великую честь оказали. Вот бы батюшка удивился, что сижу я за одним столом с самыми родовитыми и влиятельными боярами России. Да только не узнает уже батюшка мой.

А может, он и наблюдает за всем этим, усмехается? И вовсе знает уже Иван Данилович Стрельчин, рассказали ему, кто я есть на самом деле — что вторую жизнь живу. А может, злится, что занял место его сына?..

Тем временем последовало предложение поесть, чего Бог послал. Я даже стал предвкушать, чего это Бог посылает на стол самым богатым и родовитым людям России. Однако дверь просторной комнаты распахнулась, и на пороге показался…

«Тьфу ты, вот черти принесли! Убью же гада! Есть должок!» — подумал я, но сдержался, не сказал вслух.

На пороге стоял Пыжов. Моя рука потянулась за саблей… Но её там не было, и слава Богу — ещё не хватало мне выхватить оружие в присутствии бояр. Но есть же у меня ещё потайной нож в подкладке рукава кафтана.

— К бунту призывают всех стрельцов! — запыхавшись, говорил Пыжов, не обращая внимания на мои гневные взгляды. — Говорят, как выдадут серебро стрельцам, так и собираться на Красной площади всем.

В антикризисном штабе установилось молчание. Началось.

И то, что на сроки начала стрелецкого бунта повлиял именно я — очевидно. Бунт начинался на три дня раньше.

Глава 14

Москва. Кремль

12 мая 1682 года

— Разрешите действовать! — решительно сказал я.

— Разрешить… — будто бы по нёбу покатал слово Языков.

После он посмотрел на Матвеева. Безмолвно спрашивая, мол, чего это я так разговариваю.

— Ну ты ж разумеешь, Иван Максимович, что изрёк наказной полковник? — понял Матвеев причины сомнений у боярина Языкова. — Ну а коли понятно? Чего ж смущаешься?

Ну да… Я стараюсь разговаривать на том языке, какой нынче в ходу, но явно некоторые устойчивые выражения и привычки выдают во мне… странные для этих людей привычки.

Вот Матвеев и намекал Языкову, чтоб тот вспомнил — многими я языками владею, а потому говорить могу иногда странно, по-нашему, но будто бы по-иноземному. Подходит.

— Как мыслишь, полковник, можливо ли оборонить усадьбы боярские в Москве? Тех, имена чьи в списке на убийство? — спрашивал Матвеев.

Я же едва сдерживал ноги, чтобы не вскочить и не побежать отдавать приказы. Действовать! Скорее! А боярин прямо сейчас размеренно, не спеша, ведёт разговоры. Степенная жизнь у этих людей, привыкли, что обещанного три года ждут, чего же суетиться? Бунт? А, ну ладно! Еще успеем поспать, поесть, а потом… Опять спать.

Однако чуть было и не пропустил я тот момент, что сам боярин Матвеев спрашивает у меня. Впрочем, пора бы уже перестать удивляться, да больше действовать. За ровню меня не примут, а ситуативно, теперь — я их потенциальный спаситель.

— Мой полк прибыл, почитай, в полном составе. И не только служивые люди Первого стрелецкого полка со мной, но также и иные присоединились к нам. Но нас мало. Могу предложить такое… — говорил я.

Я и раньше думал, как остановить грабежи. Если бунт будет развиваться похожим образом, как я знаю из хроник, то разграбленными окажутся многие усадьбы. Всех спасать — не выйдет. Да и свою прибыль нужно иметь в виду. Мне семью кормить. Так что предложение мое было конкретным и даже циничным.

— Ха-ха-ха! — громоподобно смеялся Ромодановский, когда я озвучил свои предложения, больше похожие на завуалированные требования.

— Экий ты плут! А якоже честь и долг? — по-своему отреагировал на моё предложение Матвеев.

— Так и честь, и долг мой — быть здесь. А подставлять стрельцов под пули и сабли за ради кого иного… вам, бояре, и без платы помочь готов. Вы печетесь о государе нашем. За правое дело постоять горазд. Но то ввам, а иные пусть свой вклад внесут. Хоть казните, — сказал я и стал ожидать жёсткой отповеди.

Ее не последовало. Я выделил этих трех бояр и польстил им, хоть и небеспочвенно, и это сработало.

— Твоя правда, стрелец! И коли нам готовый помогать, так и милостью нашей будешь одарён! А иным… — Артамон Сергеевич Матвеев усмехнулся. — Вот с них плату и брать можно! Но с нами совет в том держать!

Что ж, решено. Усадьбы Ромодановского или Языкова хоть сейчас вывозить в Кремль готов. Матвеев, наверное, пока и двора своего не имеет. Но за других рвать свой пуп за «спасибо» и «рад служить»? Нет.

Матвеев, видимо, чтобы ещё больше смягчить отношения с Нарышкиными, принялся даже не приказывать, а просить, чтобы были выделены стрельцы для охраны богатейших московских усадеб дядьёв царя. Понимаю его. Есть такой принцип, который мне когда-то еще дед внушал. Не тронь дерьмо, так оно и вонять не будет! Не тронь Нарышкиных, так не учудят чего дурного!

Но я отказался от идеи охраны усадеб. Распылять силы и без того небольшие — это могло стать роковой ошибкой. И от меня последовало коммерческое предложение.

— Снизь долю, наказной полковник! — продолжая веселиться, посоветовал мне Матвеев. — Удавятся жа иные, а не отдадут своего добра тебе и твоим стрельцам!

— Никак не меньше десяти долей, — сразу на пять процентов сбросил я стоимость услуг.

— Это по-божески, но мнится мне, что и это отдавать некоторые не согласятся, — задумчиво сказал Ромодановский. — Но на то их право. А стрельцы, кои за царя стоять будут, опроч иных должны быть в прибыли.

Вот это — правильный подход. Если другие стрельцы будут видеть прибыль и честь в том, чтоб оказаться в моем полку, так и пополнение случится. Да, контингент временщиков, те, кто только за прибылью погонятся — ненадежный. Однако и они нужны. Для критической массы.

Я предлагал, по сути, услуги по перемещению наиболее ценного имущества из боярских усадеб под защиту кремлёвских стен. И не только защиту имущества предлагал, но и охрану людей, слуг из усадеб. Ромодановский, конечно, прав — стоит мне озвучить цену, и я могу нажить себе если не врагов, то недоброжелателей. Но без врагов можно обойтись только тому человеку, который предпочитает сиднем сидеть и ничего не делать.

Я и так себя веду уже по принципу: или пан, или пропал. Я с боярами разговариваю почти как равный! Я советы им даю и осмеливаюсь перечить! Но нужно понимать, что здесь и сейчас за мной сила, а ещё я ответственный за своих же людей.

Да и десять процентов от всего имущества, что будет перевезено моими бойцами в Кремль, — это небольшая плата. Конечно, если там будут миллионы серебряных монет, то я получу такой куш, который сделает меня чуть ли не самым богатым человеком Москвы в одночасье.

Но сейчас весь бюджет России — вряд ли больше, чем два с половиной миллиона рублей. Впрочем, и самого такого понятия, как государственный бюджет, пока что и нет. И посчитать, сколько же в государстве тратится и на что, — весьма нетривиальная задача. Нашему Отечеству для эффективного функционирования нужна комплексная и профессиональная аудиторская проверка!

— Когда на улицах Москвы будет не протолкнуться от стрельцов, цена вывоза скарба из усадеб будет ещё больше! — предупредил я.

Говорил я уже серьёзным и даже несколько вызывающим тоном. Мне не понравилось то, что как только пришли сведения о конкретных шагах бунтовщиков, первым делом возник вопрос об имуществе бояр. Будто это самое ценное, что можно защищать.

— Что намерен делать прямо нынче же? — отсмеявшись, но, возможно, почувствовав изменение в моём настроении, уже серьёзным тоном спрашивал Матвеев.

— Первое… — начал я загибать пальцы, перечисляя всё то, что намереваюсь сделать в первую очередь.

— Артамон Сергеевич, ты что забижаешь братов моих? — в комнату влетела женщина. — И что намерен ты сделать, кабы бунт не случился? А вы, бояре, будете сидеть али обороните государя свого? И что за стрельцы у Грановитой палаты? Сие бунт и есть?

— Царица! Чего с нас спрашиваешь? А что браты твои станут делать? Ты у них спросила? — спрашивал Матвеев у Натальи Кирилловны.

Мне стало не по себе. И в прошлой жизни не любил я становиться свидетелем разборок в чужой семье. А сейчас — тем более. Еще когда семья эта — царская. Но раз при мне разгорается ссора, то считаю нужным ее послушать. Дело-то государственное.

Наталья Кирилловна — ещё далеко не старая женщина. Полная, но это не портило её приятных черт, темноволосая, из-под чёрного платка видны были волосы, и можно рассмотреть, что царица еще не обзавелась сединой. Понимаю царя Алексея Михайловича, который клюнул на такую красавицу. Отъять годков — ведь тогда Наталья Кирилловна ещё должна была благоухать девичьей красотой.

Но вот чего в этой женщине не было — это царственности. Не мне, конечно, судить о подобном показателе. За прошлую свою жизнь я видел разве что некоторых европейских монархов, и сравнивать с ними русских царей точно не стоит. И время иное.

Но всё-таки не видел, не чувствовал я в ней такого, от чего дух перехватывает и хочется поклониться и прислушаться. У Матвеева такой вот царственной харизмы и то больше, чем у Натальи Кирилловны.

А я всё пребываю в нетерпении: когда же мне удастся полноценно познакомиться с царём Петром Алексеевичем. Вот ещё и не знаю этого мальчишки, но почему-то испытываю к нему какой-то пиетет. Хотя что говорить — понятно, почему. Всё-таки в истории сложно найти более знаковую и масштабную фигуру, чем Пётр I, противоречивую, но всё равно великую. А Наталья Кирилловна была лишь матерью великого царя. Но никак не царицей.

— Полковник, шёл бы ты! Действуй по своему умозрению, но о каждом шаге, что уже сделаны, шли вестовых до меня, — нехотя сказал Матвеев, пытаясь как-то перекрыть неловкость от сцены с царицей.

Конечно же, я моментально покинул антикризисный центр. Участвовать в решении ещё одного кризиса, семейного, я не собирался. Впрочем, ведь этот бунт, что уже начинается, — всё это и есть следствие и развитие кризиса семейных отношений. Нарышкины ссорятся с Милославскими.

Вот только родственники — царственные особы, и от их ссор у холопов трещат обыкновенно чубы, а то и кровь прольётся. Готов ли я к крови? Да… Ведь всё просто: кто не с нами, тот против нас!

— Ротмистр Рихтер! — выкрикнул я, как только вышел на Красное крыльцо.

Внизу бушевало стрелецкое море. Даже шесть сотен стрельцов на ограниченном пространстве казались огромной массой людей. А ещё здесь присутствует не менее двух сотен солдат иноземного строя. Так что, на первый взгляд, внушительно. А на критический второй — мало.

— А я тебе подчиняться не стану! У меня свой полковник, — отвечал на немецком языке ротмистр.

— С вопросами подчинения обращайся к боярину Матвееву. А пока слушай, что нужно сделать! — жёстко и решительно говорил я.

Порой достаточно не сомневаться, говорить свысока и повелительным тоном, чтобы другие начали подчиняться. Особенно это правило действует в сословном обществе. И если я позволяю себе таким тоном говорить с ротмистром, то наверняка имею на это право. Так ещё запросто поминаю имя боярина Матвеева…

— Сделаю! — нехотя согласился с моим распоряжением Рихтер.

Задачи, которые я нарезал ротмистру, касались двух моментов. Первое — именно Рихтеру я поручал вопросы определения наиболее уязвимых мест Кремля и составления плана обороны. Просто потому, что он знать это должен. Ну а я после пройдусь, посмотрю, внесу коррективы.

Второе — я приказывал ротмистру, хотя и делал это так, словно прошу, чтобы сильно не бить по самолюбию немца, предоставить информацию о том, где сейчас находятся полки иноземного строя и какие там настроения.

Непонятно было, кто всё-таки отдавал окончательный приказ, чтобы полки иноземного строя уходили из Москвы. У меня же уже был приказ, согласованный с Матвеевым, в котором царь повелевает вернуть верные ему полки в стольный град. Более того, есть уже указ царя об объявлении сбора поместного войска. Правда, ходу этому приказу еще не дали.

Удивительное, конечно, дело, что приказы от имени Петра Алексеевича могут издаваться кем-то, но даже и не иметь подписи государевой. Это говорит о том, что к малолетнему царю отношение пока ещё слишком снисходительное. Неуважительное.

— Выплаты потребно сделать уже нынче же! — сразу, как только я спустился по Красному крыльцу, шепнул мне на ухо Никанор.

Понятно! Другим стрельцам дают же жалование. Ну и у меня казна полковника Горюшкина, убитого мной. Так что дело только в организации процесса.

— Стрельцы! Нынче же получите жалование своё! Но по сотням! Иным следует пойти с немецким сотником да выбрать нужные места на стене и у ворот, дабы закрыться в Кремле! — отдавал я приказы под радостные возгласы мужей.

Вот что серебро животворящее делает!

Вскоре шесть сотен стрельцов рассредоточились по особо важным участкам Кремля. Стало еще более очевидным, что людей не хватает даже для обороны. Не говоря уже об операциях внутри города. Даже с учётом двух сотен немцев — мало, просто ни о чём. И не стоит надеяться, что такими силами получится защитить Кремль, если вдруг начнётся штурм.

Но были ещё три с половиной сотни стрельцов моего полка, которые должны сейчас сопровождать бояр с семьями в Троице-Сергиев монастырь. Договорённость была, что три сотни сопровождения вернутся сразу же, как только обоз со стрелецкими семьями и имуществом удалится от Москвы. Пятьдесят же стрельцов останутся с нашими семьями, с женками и детьми малыми, и будут, в случае чего, их защищать.

Так что получалось, что пока я могу рассчитывать на девять сотен стрельцов. Ну и две сотни немцев. Учитывая то, что возле каждых из шести ворот нужно поставить по сотне, это уже сейчас минус шестьсот воинов.

* * *

Москва. Замоскворечье

12 мая 1682 года, 14:20

Иван Андреевич Хованский гневался и то и дело стегал своего коня плёткой по бокам. Жеребец проявлял несогласие с подобным отношением к себе, фыркал и отказывался стоять на месте. И одно это уже могло бы ударить по авторитету полководца и главе Сыскного приказа.

На Хованского смотрели сотни глаз. Все ждали продолжения яркой речи военачальника. Он уже зажег огоньки в стрельцах. Вот только нужен не огонёк лишь — нужен пожар. Однако, строптивый конь не позволял своему хозяину складно, как Иван Андреевич умел, говорить со стрельцами.

Секунда, другая минули — замешательство прошло, Хованский решился и слез со своего коня, спешным шагом направляясь к крыльцу одного из немногих приличных домов Замоскворечья. Тут собрались стрельцы из тех полков, что не были москвовскими и пришли в столицу недавно.

Тараруй, как многие окрестили Хованского, быстро и решительно поднялся по ступенькам. Оказался чуть выше толпы. Хорошее место, дабы завершить воззвание к стрельцам.

— Так что ж, стрельцы? Продолжаете ли вы думать, что молчать нужно? — продолжил Хованский обращение к стрелецкой толпе. — Али слово казать час настал?

— Нет! Говори, батюшка! — выкрикивали давно уже подкупленные стрелецкие сотники.

Они делали это с упоением. Ещё бы — за поддержку каждому обещано по десять полновесных ефимок серебром. Ну и после Хованский обещал не обделять милостями.

— То, что я вам скажу, — тайна великая, кою скрывали от вас! — выкрикнул Хованский и сделал паузу.

Не только в насмешку этого человека называли Тараруем, тем, кто произносит пустые слова. Порой это бывал и комплимент — некоторые признавали, что Хованский умеет чувствовать толпу, разговаривать с людьми, словно тот древнерусский сказитель, красиво и образно излагать мысль.

Вот и сейчас Иван Андреевич явно видел, что заинтересовал стрельцов. Кому не хочется быть причастным к великим тайнам? Стрельцы искренне считали, что от них, как от силы мощной и важной, ничего скрывать нельзя.

— Старший сын ныне здравствующий — Иван Алексеевич… — вновь небольшая пауза. — Он здрав, разумен. И то, что говорят про Ивана Алексеевича, — лжа Нарышкиных.

Толпа заволновалась. Такое откровение! А ведь говорили же ранее… И ни у кого не возникло сомнений, ведь и сам Алексей Михайлович, и последующий царь Федор Алексеевич, все они признавали скудоумие Ивана.

А тут же что! Все лгут!

— Так выходит, что царём стал молодший в обход достойного старшего брата? — задал правильный, заранее подготовленный вопрос один из стрелецких сотников.

Хованский развёл руками, мол, за что купил, за то и продал. А вы, стрельцы, сами думайте! Хованский прекрасно понимал, что, если толпа придёт к определённым выводам самостоятельно, то всё будет выглядеть правильно. А вот если внушать толпе да постоянно повторять одно и то же, то многие усомнятся в словах. Нельзя забирать у людей иллюзию, что к нужным выводам они сами подобрались. Даже наоборот, лучше им её подарить.

— Правильно возмущаетесь, стрельцы! Злодейство это! — сделав паузу и переждав выкрики уже не только подставных стрельцов, но и обычных служивых людей, Хованский продолжал. — Как же поступить, и не знаю я.

— Что делать, батюшка? — последовал вопрос от стрельцов.

— А вот сами мне и скажите! А что решите, стрельцы, так в том найдутся бояре, что поддержат вас, — Хованский упивался той властью, которая сейчас на него обрушивалась. — А еще и денег дадут. Должны же те, кто за правое дело стоит, деньгу имать!

Он уже чувствовал толпу, понимал, что замосквореченские стрелецкие полки — с ним. А ведь этих стрельцов Нарышкины призывали, чтобы усилить порядок в Москве на время объявления Петра Алексеевича царём и его венчания на царство. Просчитались.

Но стрельцы пока не выдавали конкретных идей. А выкрикивать одним и тем же сотникам — тоже неверно. Не такие уж люди дремучие, чтобы не рассмотреть подставных, если крикуны будут сильно активничать. Так что пришлось Хованскому в тишине продолжить свою речь.

— Вспомните меня, стрельцы! Те из вас, кто брал со мною Вильно, Могилев и Полоцк! Как славно я вёл вас к победам! И нынче — что вы решите, то и будет победой нашей! — Хованский настойчиво подталкивал стрельцов к выводам.

Нужным выводам. И вопрос уже возникал, а кому ж именно нужным? Здесь и сейчас Хованский начинал думать, что он сможет самостоятельно зайти наверх в политическом устройстве России. Зачем ему Софья? Хованский может править и при Иване Алексеевиче, только разве скрыв его от общественности.

В это же время Иван и Пётр Толстые да иные люди Милославских, поднимали стрельцов в Стрелецкой слободе. Все говорили одно и то же: скрывают Нарышкины, что на самом деле Иван Алексеевич не такой уж и болезный. Правда, Толстые и Милославские несколько обходили конкретику. Мол, был Иван Алексеевич хворый, да выздоровел Божьей милостью. Дурень? Ну не совсем уж и полный дурак. А будут рядом с ним бояре многомудрые, так и поумнеет, а где подскажут правильные решения. Да и стрельцы подсказать могут!

Подобная смена риторики была вызвана необычайной активностью в Кремле. Слух о том, что целый стрелецкий полк уже пошёл на выручку Петру Алексеевичу, расползался по всей Москве с небывалой скоростью. Уже было найдено подметное письмо, в котором сообщалось, что Иван и Петр — оба целы, и никто их не убивал. Что Иван — любимый брат царя Петра.

И Софья Алексеевна поняла, что, если стрельцов не поднять прямо сейчас, то и те силы, что отправились в Кремль, и Матвеев с другими сильными боярами — все они задавят бунт в зародыше.

Так что, несмотря на то, что день начинал клониться к вечеру, было решено поднимать полки сейчас. Проснувшийся от «спячки» Матвеев показался им теперь неожиданно серьёзным противником. Думали, что он бражничать начнёт да заниматься своими усадьбами, которые были у него когда-то были изъяты и разграблены. Но нет…

И никто из заговорщиков пока и не догадывался, кто же именно стал причиной такой активности со стороны Нарышкиных. Да, пришли известия, что убийство молодого стрельца не удалось. И это, кстати, еще была одна причина, почему бунт подымался так наскоро, не до конца подготовленный. Если будет следствие… А Нарушевич, тот шляхтич, что возглавлял покушение, неизвестно куда пропал.

Милославские даже ещё и не знали о том, что непосредственно Нарышкиных и отстранили от власти. И что думать о какой-то глупости. недальновидности отца и братьев царицы Натальи Кирилловны не приходится.

— Защитим истинного царя Ивана Алексеевича! — наконец-таки прозвучало в толпе то, чего добивался Хованский.

Прямо камень слетел с шеи Ивана Андреевича. Он почувствовал — всё получится.

— А коли так, то хватайте пищали свои, стрельцы, да сабли наточенные с бердышами! Требовать пойдём от Нарышкиных правды и справедливости! — Хованский усмехнулся. — Ну, а что вы найдете в усадьбах Нарышкинских, вашим станет. На том слово своё даю, что не буду считать сие злодеянием! И царя нашего Ивана Алексеевича на то упрошу.

Если после призыва отправляться в Кремль толпа ещё подалась как-то неуверенно, то после слов о том, что можно безнаказанно пограбить богачей Нарышкиных, легенды о золоте и серебре которых так тщательно распространялись по всей Москве… море людское заколыхалось и готово было выйти из своих берегов.

— Да как же так, братья, был я в Первом полку… Там правда: Иван Алексеевич дурень и есть, и хворый он, — стал выкрикивать один из стрельцов. — Молодой десятник Стрельчин повел верных ему, всем выплаты положенные пообещаны!

Другие сотоварищи делали вид, что своего сослуживца не знают, расступались от него подальше, будто бы оспины заразные увидели на лице молодого стрельца.

А в это время грозной и решительной поступью Иван Андреевич Хованский шёл к этому поборнику правды. Толпа расступалась, предоставляя беспрепятственный проход своему вожаку.

— За поклёп и бранные слова на государя нашего Ивана Алексеевича! — Хованский моментально извлёк саблю и рубанул наотмашь стрельца.

Упал стрелец к ногам Хованского. Молчание. Толпа не знала, как реагировать.

— За правду! Никто не смеет браниться на государя! Смерть ворам Нарышкиным! — закричали купленные сотники.

Кровь… Она — сильнодействующий клей в любом бунте. Она пролилась.

И толпа ринулась в сторону Кремля. Кто-то и вовсе не понял, что же там произошло, возле крыльца, с которого вещал Хованский. Иные посчитали действия Ивана Андреевича справедливыми — ведь вот только они услышали правду, и снова тучи на ясно солнышко нагонять? Тем более, что именно Хованский сейчас являлся главой розыскного приказа. Он мог, имел право судить.

Тех, кто всё-таки посчитал, что Хованский был неправ, было немало. Вот только они молчали Куда все идут, туда и они пойдут. После же, будь нужда, повинятся. На то и надежда. Все же не осудят!

Хованский вскочил на своего коня, но тут же чуть не выпал из седла. Скакун взбрыкнул, встал на дыбы. Конь фыркал, ржал недовольно, будто указывая своему хозяину, что зря он пролил кровь честного молодца.

Размахнувшись, Иван Андреевич стеганул коня, и тот вынужден был покориться.

Глава 15

Москва

12 мая 1682 года

Стольный град царства Российского кипел, как котел с водой. Стрельцы! На Кремль идут стрельцы!

Новость разлетелась быстро. По мере того, как толпы стрельцов направлялись к сердцу России, москвичи разбегались с новостями. Там услышат одно слово, тут два. Дальше — хватит человеческой фантазии, чтобы додумать, что творится. Как и то, зачем стрельцы пришли под стены Кремля.

И каждому хотелось привлечь к себе внимание, чтобы его слушали. Потому впитывались новости мгновенно, как и быстро находились те, кому можно было не только рассказать, что видели, слышали — а еще убедить в своей версии событий.

Не упускала эту волну и Воробьиха. Эта грузная женщина в годах часто ходила с растрепанными волосами, ее нередко принимали за ведьму. Но только те, кто не знал Микулину Никитичну, прозванную Воробьихой, могли ее считать дурной бабой.

Микулина имела очень большое сердце. Например, она подобрала с улиц уже четверых детишек и воспитывает их, как своих. Да, детишки эти по дому делают всю работу. Но кто за это упрекнет Воробьиху? Так что она была уважаемой дамой. Но очень любила поговорить и хотела показаться интересной, а потому сплетню старалась донести первой.

— Что будет-то? — вопрошала Воробьиха.

Известной многим москвичам сплетнице отвечали с большой охотой. И гадали, словно пытаясь предположить, как будет развиваться сюжет популярного сериала.

— А что-сь? Кремль возьмут, Нарышкиных на колья посадят, знамо дело! — отвечал пожилой энергичной вдове торговец Митрофан Сопотов.

К мнению этого мужчины многие прислушивались. Уважаемый купец был. Не богатый, а такой, что ближе к народу, и цены никогда не заламывал. И мука у него была неплохая, кукуйская, в основном. А все знали, что немцы с Кукуя муку хорошую мелят.

Разговор тот и был у лавки купца. Конечно же, как только люди узнали, что началось в Москве, сразу же рванули в лавки, скупать еду, соль. Ведь не бывает никогда сытно во время бунтов. А сколь его пережидать? Так что москвичи это знают, некоторые помнят и соляные, и медные бунты.

Вот и к лавке Митрофана всё подходили теперь люди. Но он ничего уже не продавал. Да и людей больно много стоит у лавки, не все из них знакомы. А это странно…

— А ты чего это лавку свою зачиняешь? Не бывало такого, что так рано торги ты сворачивал, — спрашивал у Митрофана гончар Афанасий.

— А что ж непонятно? С чего спрашивать, о чем и сам разумение имаешь? — раздраженно отвечал Митрофан Сопотов.

— Ты не уходи, Митрофан, где ж куплять муку станем, да и иное? — засуетилась Воробьиха, понимая, что именно собирается сделать купец.

Купец Сопотов не отвечал. Двое его работников уже готовили весь товар для отправки прочь, за пределы стольного града. И сам он с семьей уже через час собирался бежать из Москвы. У купца были родственники в Коломне. Вот и съездит к ним в гости. Давно звали. Все повода не было. А бунт в Москве — очень даже повод, целая причина.

— Купчины уйдут из града — и что тогда будет? — Воробьиха схватилась за голову и картинно стала причитать. — А на кого ж нас сирых оставляете? А детишек чем кормить-то?

— Ты, Воробьиха, не прибедняйся. Я тебе токмо вчера поутру продал ажно два пуда муки, да сколько соли. Ты уже сама все ведала, что творится. Это до уходу Первого стрелецкого полку в Кремль, — сказал торговец и с подозрением посмотрел на женщину.

Так много за раз муки не покупают. Она же испортиться может, или крысы с мышами поспособствуют уничтожению муки. Значит, Воробьиха знала больше и загодя. И не призналась.

— Пойду и я закроюсь! — подумав, сказал Афанасий, спасая Микулину Никитичну от вопросов.

Таковы побочные эффекты любого волнения, мятежа, бунта, революции. Деньги любят тишину! И припасы тоже.

— Митрофан Никитич, а ну-ка ты продай мне еще муки, — резко прекратив причитать, даже не попросила, а потребовала Воробьиха.

Её обычно мягкое и округлое лицо вдруг обрело некую твёрдость.

— Все… Нынче уже никому не продам, — сказал торговец и, заметив посмурневшие лица людей, попятился. — Прощевайте, люди добрыя, но уезжаю я.

— А как жа так? Воробьиха жа не за так просит, за медь и серебро покупать будет. А ты что? — спрашивал у купца стоявший до того молчаливым Митька Косой. — Нелюдь какой… Злыдень!

Митрофан Сопотов, услышав это и посмотрев на лица горожан, поспешил было изменить решение, ринулся к телеге, чтобы быстрее продать муку Воробьихе. Но… Поздно. Да и не собирался Митька Косой довольствоваться покупкой муки. Он тут по другой причине. В мутной водичке рыбку решил словить.

Митька был известным на Варварке и не только разбойником. Мудрым, хитрым. И обвинить его не в чем. Брал с торговцев не так чтоб много, но постоянно. Кто не платил такой вот выход, мог, например, угореть в пожаре. Вроде бы, и случайно. Пожары в Москве — дело частое. Но все знали, кто так мстит. Только раньше Косой действовал только тайно.

— Ату его, братцы! — выкрикнул Косой. — Бери и хлеба, и ткани… Все бери!

Оказалось, что большинство мужиков, что, будто случайно остановившись, стояли поблизости — все из ватаги Митьки Косого. Вот они и ринулись грабить. С упоением, с готовностью убить любого, кто встанет на пути их обогащения.

А почему нет? В городе нынче не встретить стрелецкой стражи. Скоро небедные москвичи, те, которым есть что сберегать, уедут из города. Так что — самое время. Грабить да решать те свои дела, которые были нежелательны, когда городские улицы охранялись стрельцами.

— Не дам! — Митрофан Сопотов встал перед воротами на свое подворье. — Митька, мы жа знемся! Я выплачу тебе все сполна!

— Потому и говорю, дядька Митрофан, с тобой. А могу ведь и без слов…

Воробьиха попятилась, отошла в сторону и давай голосить:

— Помогите! Люди добрые! — кричала женщина.

Нет… Никто не поможет. Нет порядка в Москве, нет опоры для добропорядочных горожан. Смута пришла и на улицы, и в головы людей. И теперь каждый будет спасаться так, как может. А большинство — просто отсиживаться, трясясь от страха, но ничего не совершая.

И никто теперь не прибежит на зов Воробьихи. Побегут, но не на крики — а куда подальше от этого места.

Митька Косой вытер свой нож об рубаху убитого им купца.

— Ну говорил жа, кабы сам все отдал! — посетовал бандит. — Упертый какой!

А в это время подельники известного разбойника, который, вроде бы, как завязал с преступной деятельностью, грабили подворье купца. Будут ограблены еще не один и не два торговца или ремесленника. Такова цена бунта.

* * *

Москва. Кремль

12 мая 1682 года. Вечер

Волны стрельцов, всяких зевак, даже мальчуганов, которым интересно поизображать, будто бы дразня, грозного дядьку с ружьем, даже и с пищалями, выливались на Красную площадь [в то время термин «ружье» использовалось при определении любого вида оружия].

Как бурные реки, плыли колонны людей, чтобы сказать свое слово. И когда людей вот так много, то кажется, что не у государства сила, не у бояр, а вот — у них. И хочется примкнуть к этой силе, почувствовать и себя сильнее.

И любопытство тоже толкало людей вперёд.

— А чагось стрельцы в Кремле станут делать? — спрашивали одни.

— Так пойдем да и поглядим! — отвечали другие.

Толпа не шла тихо, нет. Теперь уже можно кричать во всеуслышание. Ведь силища-то какая!

— Ивана на царство! — кричали одни стрельцы.

— Нарышкины — воры! — кричали другие стрельцы.

А люди неоружные подхватывали слова и несли их, как лодка несется в бурном течении.

— Бам-бам-бам! — гремели многопудовые церковные колокола.

И все-таки патриарх играет в свою игру. Письмо с предложением запретить на пару дней бить в колокола ему верно доставили. Мало того, мои стрельцы были готовы, как им и приказано, дождаться решения владыки и донести его волю в храмы Москвы. Нет… Иаким изволил молиться. А вот сейчас гремят колокола, зазывают людей на бунт.

Я стоял у Спасских ворот, в сопровождении сразу двух рот стрельцов. Бойцы решительно раздували фитили на своих ружьях. Впереди — преграда из перевёрнутых телег.

Расчёт был на то, что, когда бунтующие стрельцы увидят, что уже против них готовы применять силу, тут же задумаются: нужно ли им это всё? Но не только силовой вариант развития событий я предусматривал.

— До моей команды никому не стрелять, всем понятно? — в очередной раз наставлял я своих солдат.

— Понятно ужо им! — пробурчал дядька Никанор.

Все ворота Кремля были взяты под охрану и закрыты. Открытыми оставались Спасские: тут находилось большинство моих бойцов, в том числе и две роты наёмников.

— Боярин Матвеев велит уйти за ворота и закрыть их! — подоспел ко мне человек от Артамона Сергеевича Матвеева.

— Поздно. Это сделать пока не могу, без нарушения чести и порядку в полку, — сказал я человеку Матвеева и сделал вид, что больше его не замечаю.

Бояре явно нервничали. Красная площадь быстро наполнялась шумными и напряженными людьми с оружием в руках. Казалось, что сюда стекаются тысячи стрельцов. Но я пока оценивал, что их не более семи тысяч.

Нас, защитников Кремля, на данный момент было уже больше тысячи. Пришли люди вооружённые — то ли их слуги, то ли личная охрана. Некоторых своих слуг вооружил и Матвеев. Причём было видно, что эти люди и с оружием умеют обращаться, и характером стойкие. Явно не садовники и не повара тут собрались.

Ну да, у каждого боярина, как ведётся испокон веков, должна быть своя боевая дружина. Поместное войско ещё никто не отменял. И если прозвучит указ государя, что нужно собирать боевых испомещённых людишек, то некоторые бояре уже своих людей привели прямо в Кремль.

Толпа остановилась метрах в ста от Спасских ворот Кремля. Было видно, что стрельцы растерялись. Нет, не мои — готовые уже воевать так, как их на это настроили.

Наверняка многие из бунтовщиков посчитали, что им всё сойдёт с рук — надо лишь явиться, и ворота падут с петель. А тут видят, как другие стрельцы, в основном, Первого стрелецкого полка, уважаемого воинского подразделения, направляют свои ружья в сторону бунтовщиков.

Стрельцы крутили головами, выискивая того, кто должен был бы отправиться на переговоры. Ну или уж того, кто даст приказ: штурмовать Кремль. Ведь пока это только лишь солдатская масса, а не армия. И пока кровь не прольётся, её будут бояться многие.

— Сам сдюжишь поговорить? — спросил Никанор. — Позвать бы кого из бояр!

Я заметил, как фигура одного всадника, а за ним ещё десятерых, выделившись из толпы бунтовщиков, устремилась в нашу сторону.

— Матвеева зови! А я разговор начну, — сказал я, понимая, что придётся садиться на коня.

Со второй попытки у меня получилось вскарабкаться в седло. Я театрально хватался за бок, подволакивал ногу, чтобы показать, что причиной того, что я столь неловок — мои ранения. Впрочем, когда я был уже в седле, то у меня хватило выдержки, да и лошадь была просто умницей, поэтому я спокойно и даже в какой-то степени горделиво направился в сторону переговорщиков.

— Кто таков? — удивлённо спросил меня…

— Да и ты не представился! — вызывающе отвечал я, догадываясь, кто именно может быть передо мной.

— Я и сам казнить себя буду! — усмехнулся парламентёр от бунтовщиков.

— Я не думаю, что тебе придётся это делать. Ну а коли мне государь доверит право тебя казнить, то я буду благодарен царю, — успокаиваясь, всем своим видом желая осадить человека напротив, говорил я.

Хованский, а я уже был уверен, что это именно он, схватился за эфес своей сабли. Тут же в сторону главного исполнителя бунта был направлен пистолет в моей руке.

Среагировало и моё сопровождение — тоже десять бойцов, что стояли чуть позади меня. И они направили пистолеты в сторону Хованского и его охраны.

— Ты и есть тот Стрельчин, что полк поднял первый? Да иных стрельцов стращал? — проявил догадливость Хованский.

Вот оно как! Оказывается, я уже становлюсь популярной личностью. И это мне на пользу. Вот сейчас некоторые из стрельцов, что пришли бунтовать под стены Кремля, видели, что я не стушевался перед Иваном Андреевичем Хованским.

В военной среде личная храбрость значит очень немало. А ещё, наверняка, немало есть тех стрельцов, которые даже не мыслили, что можно хоть в чём-то перечить Хованскому. Значит, я — сильный, и ко мне могут потянуться сомневающиеся.

— Ты готов воевать и лить кровь русских людей? — усмехаясь, спрашивал Хованский.

— Ну так ты привёл воров! Сам брешешь. Ведаешь же, что Иван Алексеевич — хворый. Многие о том знают, но стрельцам ты говоришь, что он здоров и может править? Лжа, — отзеркалив усмешку, говорил я. — А что, боярин, не передашь стрельцам, что могут они прислать людей своих, дабы те поговорили с Иваном Алексеевичем? Вот вы поговорили бы — да всё бы поняли и разумели. Но не для того ты здесь. А заранее решил встать при Иване правителем.

Хованский всё-таки извлёк саблю из ножен и направил её в мою сторону.

И я пистолет направил в его сторону. Обратил внимание, что конь под главным бунтовщиком будто бы недоволен своим всадником, так и хочет увести Хованского отсюда.

— Не выстрелишь! — сделал не совсем правильный вывод Хованский.

— Ты, боярин, проверить это можешь прямо сейчас. Два шага сделаешь в мою сторону — и я тебя убью, — решительно отвечал я.

— Погодь, полковник, убивать его! — пробасил Матвеев, а поравнявшись со мной, тут же обратился к Хованскому: — Ты что учудил, Иван Андреевич? Почто людишек привёл служивых?

Я не стал больше встревать в разговор двух бояр. Они поддевали друг друга, отшучивались — знали же друг друга очень давно. Вместе некогда заседали в Грановитой палате и давали советы царю Алексею Михайловичу.

— Прохор, будь наготове! — сказал я Прошке, которого взял с собой на переговоры.

Не нравилась мне обстановка. Бывает такое, что пока ничего конкретного не заметишь, но уже предполагаешь, что зреет тут нехорошее. И своей чуйке я привык доверять.

— Боярин, берегись! — крикнул я, одновременно вскидывая пистолет.

Курок щёлкнул, заискрился порох.

— Бах! — стреляю я, явно опережая стрелка, который выцеливал из пистолета именно Матвеева.

— Бах! — стреляет и этот убийца, но только в тот момент, когда моя пуля его настигла.

В облачное небо улетает свинцовый шарик, который должен был убить боярина Матвеева.

Хованский резко разворачивает своего коня, заставляя скакуна рвануть с места. Другие его подельники также уже убегают. На брусчатке Красной площади остаётся тело убитого мной Бориса Хованского.

Матвеев же не спешит разворачиваться и убегать — он пристально смотрит на меня.

— Спаси Христос, наказной полковник… Спас ты меня, — но вот тон боярина не показался мне радостным.

Да я и сам прекрасно понимал, что именно произошло. Нет, насчёт того, что Матвеева хотели убить, — это точно. И Хованский поступил очень хитро. Никто больше из его воинов не оказывал никакого сопротивления, не стремился стрелять либо в Матвеева, либо в меня.

— Уходим! — приказал Матвеев. — Нынче могут и на приступ пойти.

Та самая первая жертва, которая впоследствии заставит бунтовщиков действовать наиболее решительным образом, уже принесена. И понятно, почему теперь так спешно Хованский убежал и никто больше из его воинов не стрелял.

Иван Андреевич был не столь глуп, как я думал о нем из послезнания. Он сейчас спровоцировал создание «сакральной жертвы». За этого стрельца, что остался на брусчатке, будут мстить.

Теперь я в глазах многих стрельцов оказываюсь злодеем, который застрелил невинного человека.

Ведь обязательно сейчас будет сказано стрельцам, кто убил одного из людей Хованского. Что сделал это тот самый полковник, которому верили и который привёл полк в Кремль.

Значит, мне надо быть готовым ещё и к тому, что моё имя будет опорочено. Ну и к другому нужно готовиться…

— Приготовиться всем! — кричал я, когда заходил в оставленный проход между телегами. — Будет приступ. Зажечь фитили!

Я уже практически был уверен, что нас будут пробовать «на зуб».

Оказавшись за укрытием, я, наконец, посмотрел, что же делают бунтовщики. Они и вправду готовились. Линейной тактике стрельцы полноценно обучены не были. Но, в основном, стреляли они в линиях, не атакуя.

Сейчас на нас надвигалась толпа не менее чем в три сотни бойцов. Решительно несли свои немалого размера пищали. Изготовились и мы…

— Хочешь, полковник, я отдам этот приказ? — спросил Матвеев, наверное, рассмотрев во мне какие-то сомнения.

Я понимаю: если он отдаст приказ, то и грех его. Вот только свои грехи я предпочитаю и совершать сам, и самостоятельно отмаливать.

— Нет, боярин. Не серчай, что перечу тебе, но это приказ мой! — ответил я, наблюдая, что расстояние между нами и бунтовщиками сократилось до семидесяти метров.

Я был спокоен. Волнения не было даже тогда, когда я наблюдал, как расстояние сокращается между нами и бунтовщиками. Оставалось до пятидесяти шагов, и уже стрельцы, те, которые изготовились к бою, облокачиваясь на телеги, целясь в своих же собратьев, смотрели на меня и ожидали приказа.

— Пали! — отдал я тот самый приказ.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — раздались выстрелы, и маленькие облачка дыма, соединяясь в одно большое облако, устремлялись вверх.

Поднявшийся ветер уносил не только дым от сожжённых пороховых зарядов, но и надежды на то, что получится избежать большой крови.

ХОРОШИЕ СКИДКИ: https://author.today/post/690568

Глава 16

Москва

12 мая 1682 года. Вечер

— Бах-бах-бах! — звучали выстрелы поверх голов стрельцов.

Движение толпы замедлилось, но не остановилось вовсе. Теперь некоторые из стрельцов, что ранее, преисполненные верой в безнаказанность, прорывались к воротам в первых рядах, как истинные «джентльмены», стали пропускать вперёд своих товарищей.

Те, кого пропускали, не будь дураками, всеми своими действиями, или, скорее, бездействием, показывали, что не намерены пользоваться вежливостью товарищей.

«Будьте любезны проследовать на штурм, сударь, » — словно бы говорили одни бунташные стрельцы.

«Только после вас, сударь, там что-то слишком жарко, боюсь опалиться, » — как будто отвечали другие.

Но в такой диалог легко вклинивалась третьей силе, которой было плевать на договоренности первых. Когда движется такая толпа, то задние обязательно подталкивают впереди идущих. Так оно получилось и в этот раз. И даже те стрельцы, что и вовсе уже были готовы отправиться к своим семьям домой, вынуждены были теперь подчиниться толпе и продолжать движение вперед.

— Перезаряжать! Следующий залп по толпе! — командовал я.

— Но как же так, выборный? — возмутился один из десятников. — По своим же стрелять будем!

— Сомневаться нужно было раньше! Исполнять приказ! — сказал я и направил пистолет на этого «морализатора».

Покрутив головой по сторонам, десятник нехотя несколько раз дунул на тлеющий фитиль, опер свою пищаль на выставленные сошки и изготовился стрелять.

Так оно. Для кого-то всё происходящее ещё недавно могло казаться игрой, лишь только процессом выбора правильной стороны. Одни выбрали бунт, другие антибунт. Но правда ли нужна большинству, за правое ли дело идут стрельцы? Уверен, что ещё немало тех, для кого «правильная сторона» — это та, где больше заплатят.

Нужна России профессиональная армия. И это не стрельцы. Они кто угодно в нынешних условиях. Полицейские, Росгвардия, но не армия. Реформа назрела, это видно в том числе и по тому, сколь бунташные стали стрельцы.

— Бах! — прозвучал выстрел со стороны мятежных стрельцов, и следом за ним последовали ещё два выстрела. — Бах! Бах!

Рядом с тем самым десятником, который только что пытался достучаться до меня со своими высокими моральными принципами, завалился стрелец.

— Михайло! — истошно орёт тогда стрелецкий десятник и выжимает спусковой крючок. — Кум!

Петушок с кончиком тлеющего фитиля падает на затравочную полку, порох воспламеняется, выталкивая свинцовый кругляш из ствола.

— Бах! — звучит выстрел.

— Не стрелять! — лишь чуть запоздав, приказываю я.

Понимаю, что теперь могли бы найтись те, у кого дрогнет рука, и прозвучат ещё и ещё выстрелы. Как у того десятника, который только что не хотел стрелять, а как только его товарища убили, так и моральные принципы резко изменились.

— На! — тут же бью в челюсть недисциплинированного десятника, и тот уходит в глубокий нокаут.

На меня бросают хмурые, недопонимающие взгляды. Ничего, поясним, воспитаем.

— Воевать нужно по наряду и порядку, али ступайте коровам хвосты накручивать и барина ублажать! Стрелец живет по наряду! — грозно прошипел я.

Я был готов даже в такой сложной ситуации, когда противник пусть и колеблется, но всё равно медленно и неуклонно продвигается, наказывать своих. Армия — это один из синонимов порядка. И к нему нужно стремиться, превозмогая сопротивление даже самых упёртых.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы в нашу сторону.

В этот раз стреляли из пистолетов и явно издалека. Пуля настигла одного из бойцов. Тот завалился, но даже мимолётным взглядом я заметил, что свинцовый шарик не прошил плоть человеческую, а застрял в стрелецком кафтане.

Значит, действительно били из пистолетов и с немалого расстояния — на излёте пули. А между тем бунтовщики были уже шагах в сорока. Частью они уже изготовились рубить нас на фарш своими бердышами.

— Первая линия, пали! — отдал я, возможно, самый судьбоносный приказ в своей жизни.

В моей нынешней жизни — этот приказ самый важный. Но в прошлой мне довелось отдавать таких не один десяток. И даже приказывать открывать огонь по толпе людей. Не колебался я сейчас. Если эта толпа прорвется в Кремль, то крови будет не меньше, чем сейчас на площади, рядом со сводами собора Василия Блаженного.

— Бах-бах-бах-бах! — разрядилась первая линия стрельцов.

Они стали оттягиваться назад, но как-то неуклюже, мешая своим товарищам из назначенной второй линии занять позиции для стрельбы.

— Десятники, порядок наведите! Вторая линия, товсь! — кричал я одновременно туда и сюда будто пазлы собирая из людей: одного стрельца оттягивал, другого проталкивал, разбирая заторы из бойцов.

Ох, сколько ж ещё учиться и учиться! С этими бойцами не приходится мечтать о качественной линейной тактике, во всяком случае, сейчас. И глаз да глаз нужен тому, кто будет управлять таким боем.

Но у меня получалось это в прошлой жизни, и в этой, видимо, навык не исчез. Может быть, и не вся картина была мне видна и понятна, но большая часть происходящего ясна. Казалось, что видно было даже то, что происходит за моей спиной.

И как удачно, что этот навык из прошлой жизни ко мне вернулся. Во время сражения, во время любой операции умение видеть многое и одновременно анализировать множественность событий — это очень важное подспорье для успешной работы и службы.

— Бах-бах-бах! — наконец, прозвучал слаженный залп второй линии.

— Третья линия! — выкрикнул я, стараясь рассмотреть в дыму от сожжённого пороха результаты стрельбы.

Если бы мне не нужна была конкретика, то достаточно было бы всего лишь слышать: стоны, крики отчаяния и проклятия — всё это говорило о том, что наши пули не пролетели мимо. Хотя я заприметил троих бойцов, которые разряжали свои ружья заведомо выше голов наступающих бунтовщиков. И этих людей я запомнил. С ними мне не по пути. К сожалению, комплектование монолитного полка, способного быть примером дисциплины и порядка, — дело, как видно, длительное, если не сказать постоянное.

Лёгкий ветер чуть приоткрыл туманную завесу войны: из-за дымов я увидел, что не менее сотни мятежных стрельцов убиты или получили тяжёлые ранения. Те, кто был легко ранен, старались протиснуться назад, расталкивая целыми конечностями других колеблющихся, которые вынужденно шли вперёд, так как их поджимали сзади их же товарищи.

— Буде какие указы? — спросил Никанор.

— Третья линия, товьсь! Без приказа не стрелять! — выкрикнул я.

Уже было очевидно, что противник, который нам сейчас противостоит, максимально дезорганизован. Те стрельцы, что привычно п пытались выставить на сошки пищали, то и дело бывали сбиты другими бунтовщиками, которые либо стремились убежать прочь, либо тоже что-то сделать. Но без приказов, без порядка в рядах, могли прозвучать только одиночные выстрелы.

И в данном случае этой паузой я давал шанс бунтовщикам организоваться хотя бы на отход.

— Третья линия, пали! — выкрикнул я, когда не менее четырёх десятков бунтовщиков рванули в нашу сторону.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы.

— Первая линия, готовься! — сразу после выстрелов последовал мой очередной приказ.

Стрельцов с бердышами смело свинцовыми пулями. Теперь уже не было среди моих бойцов тех, что стреляли бы поверх голов. Даже если ты сомневаешься, стрелять ли в толпу, всё равно выжмешь спусковой крючок, когда на тебя с бешеным взором и с отчаянным криком бегут бородатые мужики с огромными топорами. И их цели и намерения более чем понятны.

Первая линия же теперь ещё была не готова стрелять. Больше половины бойцов не успели перезарядить свои ружья. А ведь времени, по моим подсчётам, у них для этого было предостаточно — не менее сорока секунд.

Ну и как в армии прусского короля Фридриха Великого добивались от солдат четырёх выстрелов в минуту? А ведь оружие наше не столько устарело — нет, не в этом овтет.

Кремнёвое ружьё на вооружении стрельцов было, может, одно на десять человек. Нового образца, возможно, закупленного в Голландии или германских государствах. Новое оружие, как правило, находилось в пользовании молодого и неопытного стрельца. Потому что ветераны предпочитали пользоваться знакомым вооружением. Изменить эту тенденцию в одночасье не получится. Так что я даже не тратил силы. Хотя как раз-таки кремнёвые ружья сейчас уже были готовы стрелять.

— Первая и вторая линии прикрывают! Остальным — отход в Кремль! — выкрикнул я очередной приказ.

И линии зашевелились. О! Такая бы прыть — исполнять другие приказы… Правда, дисциплины всё равно не хватало. Мои бойцы рванули к открытым Спасским воротам. А ведь в моем подчинении лучшие бойцы России, Первый стрелецкий полк. Ну если только можно было поспорить со Стремянным полком, конными стрельцами.

Я подал заранее оговорённый сигнал Рихтеру. Стволы фитильных и кремнёвых ружей уже торчали из башни над Спасскими воротами, немцы приготовились стрелять с позиции на стене.

— Бах-бах-бах! — звучали выстрелы в нашу сторону.

— Вжиу! — просвистела пуля возле моей головы.

Горячий поток воздуха обжёг щёку. Я усмехнулся. Свою пулю никогда не увидишь, никогда не услышишь. А я и услышал, и, казалось, даже увидел в полёте немалого размера свинцовый шарик. Так что поживу еще. Долго ли?

Но ситуация становилась критической. Внутренне похвалив себя за вовремя отданный приказ, я наблюдал, как противник начинает организовываться. Вперёд вышли люди, в большинстве своём даже одетые не как стрельцы.

Казалось эти бунтовщики похожи и по внешнему виду, и даже по каким-то повадкам на тех разбойников, которые напали на меня, которые убили моего отца. Как два сапога пара. В общем, сапоги это были из одной партии и сделанные на одной фабрике.

— Первая линия, пали! — выкрикнул я, закрывая уши и открывая рот.

— Бах-бах-бах! — примерно две трети стрельцов выстрелили в сторону уже почти изготовившихся к стрельбе противников.

Уже не таким болезненным для моих ушей оказался этот залп. Но голова шумела. Видно, лёгкую контузию я получил.

— Первая линия, отход! Вторая линия, прикрывать! — выкрикнул я, оставаясь на месте и наблюдая за раскрывавшейся картиной последствий выстрелов.

— Бах-бах-бах! — около десяти фузей противника разрядились в нашу сторону.

Трое моих бойцов завалились на спину, один схватился за плечо. А ведь это ещё мы прикрывались телегами. Потерь могло бы быть значительно больше.

Я перехватил нарезной мушкет, до того не использовавшийся из-за сложности работы с этим оружием. Но еще сложнее было перезаряжать штуцер. И теперь я стал выцеливать того офицера, который смог навести порядок пусть и среди крайне ограниченного числа бунтовщиков.

Такие деятельные командиры должны уничтожаться первыми.

Я ещё раньше, когда мы только выходили к Кремлю, выискивал хоть один нарезной ствол. Для меня, как человека, научившегося стрелять одновременно с тем, как ещё хилые ручонки мальчишки могли держать первую винтовку, мелкокалиберную ТОЗ-8, была неприемлема стрельба «в ту степь». Только видеть цель и поражать ее.

И такой мушкет, пусть и фитильный, был найден лишь только у двух сотен «синекафтанников», что присоединились к нам. Громоздкое, однако, оружие. Но когда-то из похожего мушкета, правда, с колесцовым замком, я стрелять пробовал.

— Вот ты, гад! — сквозь зубы прошептал я, наблюдая за командиром, который кричал на своих подчинённых и выстраивал их в линию.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Несколько искр от сгоревшего пороха обожгли мне висок. В плечо мушкет лягнул так, что промелькнула мысль — не сломать бы.

Дым от сгоревшего пороха устремился в сторону, и я увидел корчившегося от боли командира бунтовщиков. Есть. Куда прицеливался, туда и попал. Наверняка живот у него разворотило.

— Пали! — отдал я приказ.

И как только прозвучали выстрелы второй линии, я приказал и им отходить.

Бойцы ринулись ко всё ещё открытым воротам. Я же отходил степенно, наблюдая за тем, как не менее двухсот стрельцов, которые только что стремились спастись и спрятаться за спиной своих товарищей, рванули к телегам.

Да, они увидели, что больше защитников нет, оставался лишь только я один, а все бойцы либо уже покинули позиции, либо прямо сейчас заходили в Спасские ворота.

И всё-таки позёрство и демонстрацию своей смелости нужно использовать дозировано. Ведь сейчас было бы очень логичным начать закрывать ворота, даже если за их пределами остаюсь я.

Так что ноги в руки — и бегом!

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы с башни и стен Кремля.

Рихтер выполнял свою задачу. Он этим залпом отсекал меня от жаждущих расквитаться за все свои страхи бунташных стрельцов.

И вот я внутри Кремля. Выстрелы со стены ещё звучали, но явно бунтовщики не пойдут прямо сейчас на штурм. Нет у них для этого должной организации.

— Расступись! Дорогу! — требовательно взывал кто-то.

Стрельцы и вправду расступались. Большинство смотрели в мою сторону. Ждут ли чего, слова от меня? Я собирался подбодрить бойцов, но уже видел залысину Матвеева, а после показалась его пышная, но с прядями седых волос борода.

— Полковник… — обратился ко мне Матвеев, но из-за его спины вдруг выскочил царственный ураган.

— А! Ты славно дрался! Но я видел, что можно было сделать на два залпа побольше! — скороговоркой, быстро переминаясь с ноги на ногу, как будто бы прямо сейчас готов бежать спринтерскую дистанцию, говорил Пётр Алексеевич.

— Ваше Величество! — сказал я, кланяясь царю.

— Величество? Артамон Сергеич, боярин-то яко меня назвали? — будто бы похваляясь, сказал Пётр Алексеевич.

— Зело чудной наказной полковник. По-иноземному до тебя, твоё Величие, обращается, — хитро прищурившись, говорил Матвеев.

Но после боярин понял, что не об этом сейчас должна идти речь. И множество глаз стрельцов смотрели на меня, на боярина, на царя.

Ай да Матвеев! Ай да сукин сын! А ведь он специально Петра притащил сюда. Сейчас стрельцы смотрели на государя, прятали глаза, переминались с ноги на ногу. Эти люди только что убивали, строго говоря, своих товарищей, они видели в своих рядах пусть и небольшие, но потери. Сейчас же у них другие эмоции.

Они преисполнены чувством подданичества. Как же! Царь! Царь тут!

И вот этот вот приход Петра Алексеевича к Спасским воротам сказал сразу нужное и очень много. Порой наглядность куда как больше поможет, чем самая грамотная и пылкая речь. Теперь бойцы знают, за кого конкретно они сражаются.

— Полковник? Ты же полковник? — обошел меня кругом царь, рассматривая. — Как есть стрелецкий десятник. А дядьки называют тебя полковником.

— Так стрельцы и выбрали меня, Ваше Величество…

— Вот! Изнову! — звонким голосом выкрикнул Пётр Алексеевич. — Григорий Григорьевич, а ты слышал сие? Яко он меня! Величеством вашим! Не твоим, а «вашим»!

Пётр Алексеевич явно забавлялся ситуацией. А я подумал, что если бы он видел то сражение, которое только что разворачивалось и уже утихло под стенами Кремля, то не был бы столь разгорячённым и не выглядел бы счастливым.

— Пётр Алексеевич, буде ли у тебя, государь, желание слышать, о чём мы говорить станем? — спросил Матвеев у малолетнего царя.

Конечно же, Петру было очень интересно, о чём же будут говорить и что делать. Для него, было по всему видно, всё происходящее — игра, в которой Петр Алексеевич чувствует себя в полной безопасности, а то, что происходит за стенами Кремля — так это так… баловство.

Может, и не совсем правильная позиция. Это введение государя в заблуждение. Но вполне понятно стремление представлять все игрой, даже человеческие смерти, если парнишке десять годков отроду. И то не полных, а лишь скоро исполнится.

Но позиция Матвеева удивила. Он словно бы очень хотел присутствия Петра. Причем совещание-то нынче можно провести и без царя. Тогда зачем Матвееву Петр рядом? Пытается государя увлечь? Или что-то другое? Матвеев темнит.

— Мы дозволили тебе, полковник, сделать то, что сделано! — кивнув между собой, получив согласие Матвеева и Языкова, говорил между тем Григорий Григорьевич Ромодановский.

Мы располагались всё в той же небольшой палате, где и ранее находился, как я всё ещё это называю, антикризисный штаб. Я с удивлением заметил, что здесь поставлены были ещё столы, на которых разложены карты Москвы. Мало того, тут же на столах были различные бумаги, на которых были цифры и названия полков. Так что не только я действую, но и собирается всевозможная информация по бунтовщикам. Оно и правильно. Все вешать на себя никак нельзя. Пусть и остальные поработают.

— Что дале делать станем? Еще баталию под стенами Кремля? Али на вылазку пойдем? — ёрзая на стуле, спрашивал государь.

— Государь, послушай нас, да и рассудишь, — улыбнувшись, сказал Матвеев.

Нехотя, явно пересиливая собственные желания, Петр Алексеевич вновь сел на предложенное ему кресло. Может, попросить государя пересесть? При охранении Первого лица, сидеть прямо возле двери позволять нельзя.

— Ведаете ли вы, что в Стремянном полке? — между тем спросил я, желая перейти к делу.

Опять, что ли, нарушил какие-то сословные условности? Все переглянулись, и я поймал на себе недовольные взгляды. Вот потому-то Фёдор Алексеевич отменил местничество да книги сжёг с родословными. Действовать нужно быстро, а не манерничать, очереди соблюдая!

— А сдюжишь, полковник, прорваться до Стременных? Они в бунт не ушли. Но и не пришли на выручку. А с ними куда как проворнее оборону держать! — с хитрецой в глазах спрашивал Ромодановский.

— Выдюжу, коли для общего дела потребно! — решительно отвечал я. — В ночь и пойду к ним.

Бояре переглянулись между собой, состроили недоверчивые мины на своих бородатых, умудрённых морщинами многих раздумий лицах.

А вот реакция Петра меня аж позабавила.

— Смел и дерзок! — вскочил со своего стула непоседливый царь. — Ты выборный полковник? Сие не по наряду. Нарекаю тебя полковником!

— Государь, нарекать полковником не по чину, — спокойно, рассудительным голосом сказал Матвеев.

А что это? Я слушал, но заметил — боярин-то посматривает на дверь, словно ожидает кого.

— Слово на том моё! Разве же не встал он на защиту мою и вашу? — сказал, взвизгивая от упорства, худосочный высокий мальчишка.

Но тут мальчик выпучил глаза и так посмотрел на Матвеева… кто бы другой, так и вовсе съёжился бы под напором такого взгляда. Артамон Сергеевич же удовлетворённо кивнул и улыбнулся. Было видно, что подобная реакция государя ему нравится.

А ещё Матвеев стремился угодить государю, полагая себя на месте главного регента при царе. Так что такая мелочь, как желание Петра Алексеевича назначить меня полковником, — сущая безделица по сравнению с тем, какую власть может приобрести Артамон Сергеевич Матвеев, если станет для царя другом и исполнителем царских прихотей.

И раз — снова на дверь косится Матвеев. Ой, нехорошо.

— Государь, пересядь, Богом прошу, от двери! — все же решился я произнести эти слова.

Чуйке нужно доверять. Лучше перестраховаться.

— Да как ты царю говоришь? — вдруг неожиданно взъярился Петр Алексеевич, сверкнув очами. — С чего возомнилось тебе, десятник?

Кажется, и придушить меня готов. А правильно ли я решил, что нужен нам Петр? Возможно, не так уж и неправы были те, кто называл Петра не Великим, а Антихристом. Может быть, и правда, что при нем треть населения страны сгинуло? Что туркам проиграл, а у шведов с великим напряжением выиграл войну. Сына убил, на ямской подстилке женился…

Того ли я человека собираюсь охранять?

Время истекало. Дверь с грохотом распахнулась, в комнату влетели двое мужиков. Оба с пистолетами, с шальными, словно под наркотиками, глазами.

— Сдохни, нарышкинское племя! — выкрикнул один из мужиков и направил ствол в голову Петру Алексеевичу.

Бояре здесь безоружные, у меня на входе забрали оружие. Выбор… Здесь и сейчас…

Выбор!!!

Глава 17

Москва. Кремль

12 мая 1682 года. Ночь

Выбор… На самом деле его не так уж и легко сделать. И я уверен — не пропаду при любом правителе. Ну, может быть, не прямо у трона быть мне и не в Кремле. Но Россия большая, и активные люди нужны много где. Аляска ещё русская не открыта… Ну или Семён Дежнёв не понял, куда он приплыл. В Сибири много дел. Китайцы активничают. Так что имеется, где применять свои умения и навыки.

Для меня, человека воцерковленного в прошлой жизни, пусть в сравнении и с нынешними моими современниками не так уж и верующего, были неприятны нападки на церковь. Всегда осуждал все те слова, тот негатив, который так и норовил произнести каждый безбожник.

И ведь именно Пётр нанёс по церкви такой удар… Впрочем, может, и не зря…

— Умри же! — кричит ещё один сумасшедший.

А зыркает как! Нет, все же эти люди — под какими-то психотропами, может, воскурениями или травками. Все признаки наркотического опьянения налицо.

Вот один, истошно крича, с выпученными глазами, красными от лопнувших капилляров, начинает выжимать спусковой крючок… А курок-то на пистолете не взведён. А в этой конструкции вручную его взводят.

Хватаю фарфоровый кувшин и кидаю в голову одного бандита. Фарфоровый!!! Да вся моя амуниция с оружием — ценой, как одна ручка такого кувшина. Расписной да с завитушками, аж жалко. Ну и хрен с ним! Главное, что один из нападающих «выключен». Он пошатнулся и выпустил из рук пистолет.

Тут же ногой я подбиваю ножку у стула, на котором сидит Пётр. Царь заваливается на спину.

— Бах! — звучит выстрел.

А вот и мимо… Пётр Алексеевич всё ещё лежит на полу. Пуля-то верна была, да только царственного мальца на этой траектории уже нет. А вот стул государя освободился. Подхватываю стул и со всей мочи, бью им стрелявшего.

Тут же бью по коленной чашечке другого, которому прилетело в голову фарфоровым кувшином. Кулаком в челюсть… Раз! Один отключился. В это же время первый, кто опомнился кроме меня, Ромодановский, осколком от фарфоровой вазы убивает стрелявшего в царя убийцу, повредив сонную артерию убийцы. Ну, Григорий Григорьевич, удивил! Толстый, но оказался быстрым и на ум и на принятие решения и на действие.

Но это меня он удивил. А вот мои действия наверняка удивили всех остальных. Матвеев… тот успел подойти к лежащему в нокауте бандиту, вытащил из сапога нож и приставил к горлу не подающего признаков жизни сумасшедшего.

— Боярин… оставить его потребно, спрашивать с кого будем за покушение? — поспешил я остановить Матвеева.

Но он лишь на секунду поднял на меня глаза, а после повторил замах.

— Пусть ведает каждый, что будет с теми, кто на государя нашего покушаться станет! — с этими словами Матвеев хладнокровно перерезал горло бандиту.

Я не стал скрывать свои эмоции, и, будто бы говоря: «Я знаю, зачем ты это сделал», — посмотрел на Матвеева. Уверен, что он правильно расценил мой взгляд.

И что это было? Не верю я, что Артамон Сергеевич Матвеев захотел извести Петра Алексеевича. И если бы в пистолете, в том, который выстрелил и попал в стол, не оказалось пороха, то я мог бы подумать, что всё это подстава.

Но вот иной пистолет выстрелил. Если бы я не ударил по ножке стула и Пётр Алексеевич не завалился бы, то весьма вероятно, что он уже лежал бы с пробитой головой. Тогда каков был сюжет игры Матвеева?

Это я обязательно узнаю, но теперь считаю, что имею право сказать:

— Петру Алексеевичу потребна добрая охрана. Почему рынды дворцовые не с государем? — спрашивал я резко и уверенно — так, будто имею право спросить.

Да, сословность стоило бы всё же соблюсти. Но, сука, только что из-за халатности бояр чуть не убили Петра Алексеевича. А ещё я злился на себя — за то, что делал выбор и проявил сомнение. Я, служивый человек, поставил под сомнение, кого мне защищать и что делать?

— Подберу до Петра Алексеевича добрых рынд, — сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

И я был рад, что эти слова прозвучали именно от него. В реальности именно Ромодановский был той мощной опорой и поддержкой для Петра Алексеевича, в которой нуждался молодой царь. Когда Пётр Великий отбывал на войну или по каким другим делам, что случалось очень часто, именно Ромодановского он оставлял «на царстве». Сам император называл Ромодановского «мой государь». Так что у меня не было никаких поводов сомневаться в верности и честности Ромодановского.

Почти не сомневался и в отношении Матвеева. Но вот чего я не знаю, так это как мог бы повести себя боярин Артамон Сергеевич Матвеев, если бы он дожил до царствования Петра. Ведь Матвеева убили как раз-таки во время стрелецкого бунта.

— Государь! — выкрикнул я, когда увидел, что происходит с Петром Алексеевичем.

Тот корчился на полу, дрожал, а из его рта шла пена. Нет, не зашибся государь и не ранен — это приступ эпилепсии.

— Быстро откройте окна и двери! — начал выкрикивать я, переворачивая Петра на бок, чтобы он не захлебнулся. — Дайте подушку! Боярин, дай нож!

Но тот всё так же стоял с окровавленным ножом в руках, смотрел на Петра, явно растерявшись. Ромодановский, грузный и большой мужик, метался по комнате, отворяя окна и двери.

— Нож, боярин! — повторил я своё требование.

Матвеев неохотно передал мне нож. Я отрезал от своего кафтана кусок ткани и запихнул её в рот Петру. Он уже прокусил губу, и пена была с алым оттенком. Так можно и язык прокусить, а в этом времени лучше таких травм не допускать.

Я придерживал царя, пока у него не закончились конвульсии.

— А государь Пётр Алексеевич-то хвор! — констатировал Матвеев.

— Юлий Цезарь, Александр Македонский, Аристотель, Агата Кристи…

— Кто? — с недоумением спросил Языков.

— Все эти великие люди страдали от падучей болезни. Кто-то называл сию хворь божественным даром. Перед нами же величайший государь России, — сказал я, высовывая изо рта Петра Алексеевича кусок своего кафтана.

Он смотрел на нас осоловелыми глазами, явно не понимая, что с ним произошло.

— Агата Кристи… не слыхал, — задумчиво говорил Языков.

Всё не отпускала его эта писательница из будущего. А мне нужно быть всё-таки осмотрительнее и почаще думать, что, как и кому говорить. Но то бой, то приступ — ситуация явно стрессовая, так и вырвалось.

— В любом разе о сём следует молчать! — строго сказал Матвеев.

Причём в этот момент он смотрел прямо мне в глаза.

— А говорить о том, что на государя странным образом напали двое убивцев. У одного из них пистоли были не заряжены, у другого заряжен был токмо один пистоль. И тот выстрелил, — посматривая на Петра Алексеевича, сказал я.

Да, я уже начинал подозревать Артамона Сергеевича Матвеева. В голове не укладывалось, что он хотел убить царя, но вот то, что он был замешан в этих событиях — точно.

И то, как он на дверь косился — загодя, когда и не было никакого шума. И сам факт, что в Кремле вообще может кто-то ворваться в покои, где находятся главные бояре и сам государь. И то, что Матвеев не захотел оставлять одного из убийц в живых, а перерезал ему глотку прямо здесь…

Очень, очень много сомнений.

— Что стряслось? — наконец-таки выдохнул Пётр Алексеевич.

— Нынче всё уже будет добре, государь, — сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Ваше Величество, позволено ли мне будет покинуть вас? Бояре, будет ли и от вас дозволение? — спросил я, понимая, что пора уже готовиться к ночной операции.

— Ступай, полковник! Труды твои оценены будут! А за государем мы посмотрим! — сказал Матвеев, словно пытаясь во мне прожечь дыру, так пристально он всматривался в мои глаза.

Так и пусть смотрит. Не доверял я никому. Вот только и наседкой быть у Петра Алексеевича — это не мой путь. По крайней мере, когда моего участия требуют иные дела, находиться денно и нощно подле царя я не могу. Да и не позволят мне этого сделать.

И так уже… И полк привёл в защиту царя, и от смерти Петра Алексеевича спас, и приступ падучей хвори купировал. Зная, что Алексеевич умел быть благодарным в иной реальности, могу предположить, что мои действия не пройдут даром.

Да и уже не прошли! Государь сказал, что я полковник! И вот в таких случаях я исключительно за самодержавие. Раз сказал государь, что я полковник — так тому и быть, и нечего каким-то боярам сомневаться в словах монарха.

* * *

Москва

13 мая 1682 года

Выходили мы из Тайницких ворот Кремля. Не самое удобное направление для выхода из крепости. Но все другие ворота так или иначе обложены.

Да, можно даже выходить через Спасские ворота, рядом с которыми сейчас бражничают около трёх сотен стрельцов, а с ними ещё какие-то люди в разномастных одеждах. С боем можно было бы прорваться и здесь, или у Боровицких ворот, где и вовсе кучка из менее чем сотни бунтовщиков.

Но вот что дальше? Мне же нужно тайно пробраться на территорию Стремянного конного полка. Они, как и в иной реальности, теперь не стали бунтовать. Вот только, как я погляжу, и занимать сторону истинного царя Петра Алексеевича Стремянные не решились.

И задача стояла передо мной — поговорить с полковником Стремянного полка, убедить лучших конных воинов России, своего рода русскую гусарию наподобие польской, чтобы они приняли сторону Петра.

Нельзя сказать, что это моментально изменит соотношение сил. Но явно и нам придаст больше уверенности, и в головы бунтовщиков сомнений добавит. Они и так уже поняли, что нахрапом нас не возьмёшь и придётся пролить немало крови. И каждый новый отряд, что будет к нам прибывать, всё больше будет лить воду на пожар бунта.

— Хрст! — со скрипом и грохотом открывалась калитка в Тайницких воротах.

Ах ты! А есть ли комендант у Кремля? Штук двадцать плетей ему по горбу! И то, это было бы наказание с учётом смягчающих обстоятельств. Эти-то ворота открываются реже всех остальных.

Всё потому, что тут же протекает Москва-река. Бунтовщики посчитали, что речка является преградой и для них, и для нас, потому и не стали оставлять охранение возле Тайницких ворот. Тут и вправду буквально пятьдесят шагов — и уже река. Это означало, что любой, кто будет стоять под стенами, может даже просто камнем получить себе в голову.

— Выход! — сказал я, и первым в калитку прошмыгнул Прошка.

Он огляделся, никого не увидел.

— Чисто! — сказал Прошка.

Вслед за ним вышел я, тоже огляделся. Где-то там вдали звучали крики, уже несколько усадеб горело, но явно не те, что ближе к Кремлю. Возможно, бунтовщики оставляли для себя некоторые пути отхода, чтобы можно было бы договориться. А если сжечь усадьбы тех же Нарышкиных, то уже о договорах никаких речи быть не могло. Уверен, что завтра запылает Москва в полную силу.

Спешно, нескладно, чуть ли не падая, путаясь в своих ногах, но мы быстро донесли две лодки до реки. По две пары гребцов быстро заняли свои места в лодках и быстро, но…

— Эй! Тише воду плескайте! — прошипел я.

И вот он, берег…

— Бах-бах-бах! — неожиданно из темноты вывалило как бы не меньше сотни вооружённых людей.

Стреляли они. Засада? А что это, если не она? И нас явно отсекали от лодок. Бежать некуда.

— Пистоли готовь! — прокричал я, извлекая в левую руку пистолет, во второй уже в свете луны отблёскивало лезвие сабли.

Вооружен я, выходит, до зубов. Спасёт ли? Так просто не дамся! Умру с честью. Вот интересно, а сильно ли я изменил историю, успел ли? Впрочем, нечего себя хоронить, пока во лбу не прострелена дырка!

* * *

Павел Гаврилович Менезий, урождённый Пол Мензис, был шокирован, когда узнал, что именно произошло возле Кремля. Полковник одного из полков иноземного строя прибыл в Москву, как только узнал, что царём был избран Пётр Алексеевич.

Менезий небезосновательно надеялся, что теперь на него прольётся золотой дождь. Ведь возвращается Артамон Сергеевич Матвеев. Англичанин на русской службе уже умудрился породниться с боярином Матвеевым, а также и с Нарышкиными.

Так что Павел Гаврилович был уверен, что теперь быть ему генералом и водить русские армии в атаку, а никак не прозябать в Смоленске, где он оказался сразу после того, как сам Матвеев попал в опалу.

И тут — такие события! Только Менезий собрался засвидетельствовать своё почтение боярину Матвееву, как…

Бунт стрельцов, стрельба возле Спасских ворот и собора Василия Блаженного. По всей Москве ходят толпы стрельцов, которые стремительно превращаются в мародёров И ни одно нападение на усадьбу или даже лавку не обходится без пролития крови.

Так что, взяв собственную, наиболее близкую охрану из пятидесяти человек, да подчинив себе немногочисленные, но вполне активные отряды иноземных наёмников, Павел Гаврилович отправился к Кремлю. Кроме того, к Менезию присоединились и некоторые люди из немцев, которые умели держать оружие в руках.

. Девяносто шесть человек оказалось под началом полковника. Много ли? Или пшик? Но он прекрасно понимал, что если приведёт хоть сколько-нибудь людей на выручку Нарышкиным и царю, то обязательно это будет учтено.

Ведь бунты и мятежи во всех странах происходят примерно по одному и тому же сценарию. Стороны дерутся, убивают друг друга, интригуют. Ну, а победившая сторона забирает всё имущество, привилегии, власть, чины проигравшей стороны.

Вот что на самом деле вело Павла Гавриловича, но он старался себя убедить, что идёт исполнить свою клятву верности.

— Полковник, слышите плеск воды? — спросил у Павла Гавриловича один из ближайших его соратников и друзей, ротмистр Пит Спенсер.

Ну почти что уже Пётр Иванович Спенсеров — решение о переходе в православие Пит принял ещё месяц назад. Полковник же Менезий, пристально взглянув на Москву-реку, не только услышал всплеск воды, но и увидел тех, кто так шумит на воде.

— Как думаешь, это кто? За Нарышкиных — или же против их? — спросил Павел Гаврилович.

— Нет друзей у нас сейчас. Все вероятные враги, — мудро отвечал Пит.

— Припугнем! — решил Менезий.

Отряд немцев рассредоточился по берегу, в основном, прячась за строениями или даже внутри их. Павел Гаврилович считал себя отличным стрелком, потому и взял роль того, кто станет пугать команду стрельцов, высаживающихся на берег.

— Бах! — полковник Менезий выстрелил.

Подбоченившись, уверенный, что тот десяток стрельцов уже в панике и разбегаются, побросав оружие, Павел Гаврилович встал в полный рост и вышел из своего укрытия: перевернутой вертикально для смоления лодки.

— Бах! — прозвучал выстрел, и шляпа, завернутая по новой моде треугольником, слетела с Менезия вместе с париком.

Павел Гаврилович тут же присел, растеряв уверенность в том, что стрельцы сдаются.

— Бах! Бах! — звучали выстрелы, это другие бойцы отряда полковника Менезия стреляли.

Как и было приказано, выстрелы пришлись мимо стрельцов. А вот ответ…

— Полковник, мельник Курт Мюнц ранен в ногу! — выкрикнул ротмистр Спенсер.

* * *

Понятно… Мы напоролись на условных союзников.

— Не стреляйте на поражение! — приказал я.

— Не подставляйтесь! — кричал на немецком языке полковник.

Это к нему сейчас обращались? Он же — некий полковник?

— Херы! Э-э… херр полковник, кто же царь, которому вы служите? — на английском языке выкрикивал я, направляясь в сторону, где предположительно и находился некий полковник.

— Сэр… вы англичанин? Назовитесь! — услышал я обращение уже к себе.

— Вы не ответили на мой вопрос, и потому… Я уже наставил пистолеты на ту лодку, за которой вы прячетесь. Даже пистолетный выстрел пробьет вашу защиту. Выходите! — говорил я, при этом подходя почти что вплотную к укрытию полковника.

— Господин полковник, я вижу стрельца рядом с вами! Готов стрелять, — выкрикивал кто-то слева, прячась за забором какой-то усадьбы.

— Ответ, полковник! Кто ваш монарх? — кричал я, уже теряя остатки терпения.

Конечно, это так себе система опознавания «свой-чужой». Может же он назвать Петра своим царем, а на самом деле прислуживать… ну, не Софье, а Голицыну, известному западнику. Должны же быть у Василия Васильевича в друзьях иностранцы? От кого-то же он нахватался западничества!

— Мой монарх английский король Карл Второй. Тут я служу царю Петру Алексеевичу! — поспешил обозначить свою политическую позицию полковник.

— Позвольте тогда представиться, — сказал я и даже больше в шутку изобразил что-то вроде великосветского поклона, как это делали в исторических фильмах.

Не помахал только шляпой, по причине отсутствия оной. А шапка стрельца не предназначена для махания. Она голову греет. Если судить из того, сколь нынче в Москве горячих голов, уборы головные в России — явно лучшие.

— Я полковник Егор Иванович Стрельчин. Сейчас направляюсь на задание. И у меня будет к вам просьба. Не используйте наши лодки, — сказал я и уже махнул своим бойцам, чтобы они выдвигались.

Но потом вспомнил и уже выкрикнул:

— Пароль — чебурашка! Тогда вас пропустят во внутрь. Но будьте готовы к тому, что проверять вас станут и сперва разоружат.

Я резко свернул влево, предполагая, что идти прямо у меня никак не получится. Скоро тут может быть очень жарко. Выстрелы явно слышали бунтовщики. Значит, прибегут сюда. Пусть не сразу, учитывая, что они вечером получили знатно, как в полноценном бою — но прибегут.

Нужно все-таки придумать еще механизм, чтобы вот такие отряды, как привел полковник-англичанин, могли без особых проблем проникать в Кремль. У нас каждый десяток на счету.

Глава 18

Москва. Новодевичий монастырь

13 мая 1682 года

Патриарх Иоаким грозно, исподлобья смотрел на дочь, как он считал, последнего достойного государя. Это был Тишайший. Ну, а кто из священников Русской православной церкви сподобится сказать хоть какое дурное слово в отношении Алексея Михайловича Романова? Это же тогда можно поставить под сомнение истинность православия и начинать диспуты со старообрядцами. Ведь именно при Алексее Михайловиче и произошел церковный раскол.

А вот дети Тишайшего, как считалось, вышли плохими. Мало того, что хворые, так и недостаточно религиозны. Ведь Федор Алексеевич был западником. И может быть и делал почти тоже самое, что и его отец. Но то, что прощалось Тишайшему, не прощала церковь никому иному.

— Хлипкое семя оказалось у батюшки твоего, Софьюшка. Что нерождённый муж, так всё едино — хворыя, — сетовал владыка. — Али дурни и есть. Где же так нагрешил Алексей Михайлович, что едино, кого Господь Бог наградил разумом, девки, коим разум тот и не потребен.

При этом патриарх продолжал изучающе смотреть на Софью Алексеевну. Да и она прожигала взглядом владыку. Такие слова говорил Иоаким, за которые иного можно было и на плаху препроводить. Так бранить государя! Но патриарх — он так же государь. То есть почти что ровня царю.

— Что поделать. Хворыя мужи, то так. За то девки удалися. Вон, сестрица Марфа какова! — сквозь зубы, будто осуждая каждое слово, говорила Софья Алексеевна.

Оба собеседника знали, что не о том сейчас нужно им говорить. Не для того патриарх полдня провёл в молитвах и в конечном итоге под вечер приехал в Новодевичий монастырь. Молился он в тот момент, когда с паствой своей быть должен. И патриарх выехал было в Кремль. Но… Понял, что совладать с толпой не сможет.

И никто пока не переходил к делу. Патриарх хотел, чтобы Софья склонилась перед ним. Царевна ждала от владыки действий. Но главное — наконец принять сторону. И обязательно ее, Софьину. Иначе… Ну патриарха убить нельзя. Да и браниться с ним не выйдет. Однако, и на него можно найти управу, как считала Софья, стоит только взять власть в свои руки.

Все поступки Иоакима для мудрой Софьи Алексеевны были понятны. Но женщине хватало разума не озвучивать очевидное. Ни то, что патриарх презирает ее, так как Софья — баба, а лезет в мужские дела. И что печется Иоаким больше церковном имуществе и собственной власти. А так же напуган тем, что бунт уже стали воспринимать, как движение за реставрацию старой веры.

— Ох, и как же тяжко мне, когда кровь льётся христианская! — театрально вдруг воскликнул патриарх, перекрестясь три раза. — Душа болит, слезми умывается.

— Так чего же ты, владыко, не сказал своё пастырское слово? Отчего не убедил и стрельцов, тех, что в Кремле? Пошто Нарышкиных не припугнул, кабы не дёргались? — прошипела Софья Алексеевна.

Патриарх отстранился от Софье, ставшей словно змея, и перекрестился ещё раз. Но понял, что невольно сдал назад, словно проиграл женщине спор. Так что следующие слова владыки прозвучали с особенным напором:

— А церковь наша для всех христиан едина, праведная. Что Нарышкины, что Милославские — кожный суть агнец для церкви нашей православной!

— Такие уж и агнцы? Что не волки, то лисы хитрые, али и вовсе, крысы. Сколь земель и душ крестьянских Нарышкины себе за последние две седмицы забрали? — выкрикнула Софья Алексеевна. — Праведли сие? А что дале будет, кабы не одернуть?

— А ты, девица, на государя не кричи! — одёрнул Софью патриарх.

Был бы рядом с этой женщиной сейчас другой мужчина, её Васенька Голицын, то Софья Алексеевна позволила бы себе даже и расплакаться. Василий Васильевич был её отдушиной, при ком Софья не стеснялась быть слабой. И Василий Голицын стоял за дверью, ждал окончания разговора.

Но патриарх — другое дело. Тут Софье нужно показывать свою волю. Причём, такую, чтоб кратно превышала бы волю державных мужей. Жене сложнее тут, чем мужам. Или вовсе невозможно. И не она пришла к патриарху, а он — к ней.

Значит, Иоаким хочет что-то предложить, или выгадать себе. И уже тем, что патриарх разговаривает в скромной келье Новодевичьего монастыря с Софьей, владыко противоречит ранним заявлениям.

Софья шла наперекор правилам. Она по крупицам собирала своё влияние. И вот сейчас проиграть ей никак не хотелось. До того не хотела, что решилась сказать в стенах обители страшное…

Вот и теперь она не стала виниться, а лишь сжала кулак, спрятав его в складках расшитого платья, и снова заговорила:

— Владыко, поддержишь ли ты праведный гнев стрельцов? Али пойдут они искать иной поддержки! Двуперсники-то токмо и ждут возврата, — понимая, что уже и так потратила на пустословные беседы с патриархом много времени, Софья перешла в нападение.

— Пужать меня вздумала, девка? — взревел патриарх. — Да и где? В обители?

Но его тайная собеседница не отвела взгляда. Не сейчас, когда Софья уже принимала греховные решения.

— Не выйдет, владыко, оставаться и нашим, и вашим. Сторону принять потребно, а то нынче пустословов разбрелось по Москве, — Софья усмехнулась зловещей улыбкой. — Того и гляди, что стрельцы станут все двумя перстами креститься.

Повисла тишина. Нет, патриарх её не испугался. Но Иоаким прекрасно понял, на что именно намекает Софья Алексеевна. Да нет же — почитай, прямо говорит.

Патриарха, безусловно, заботило то, что пролилась христианская кровь, да ещё рядом с собором Василия Блаженного. И можно даже сказать, что глава русской православной церкви искренне переживал по этому поводу.

Он собирался сразу после того, как поговорит с Софьей, отправляться в Кремль да уговаривать Нарышкиных, чтобы и те также оступились. Да, после пролитой крови это будет сделать крайне сложно. Но в народе и так далеко не у каждого есть искренний почёт к патриарху.

Иоакиму уже докладывали, что стрелецкий бунт стремительно перерастает ещё и в религиозное противостояние. Активные поборники старообрядческой ереси явились в Москву и уже призывали к религиозному диспуту.

И патриарх знал: если он согласится на такой диспут, то они, еретики, тут же объявят победу. Да и не может патриарх выйти с какими-то еретиками спорить — сие урон чести. И признание, что предмет спора есть. А его нет — и твёрдая вера не терпит домыслов и сомнений.

— Так ты, дева, согласна на то, дабы вернуться в Кремль и вид показать, что никоим образом не причастна к событиям? Сие благо и для тебя, и для успокоения многих, — сделал прямое предложение Софье патриарх. — Я слово скажу за тебя. Как и ранее будет. А Нарышкиных… Их приструним после.

Софья Алексеевна тяжело вздохнула, встала со своего стула, стала нервно расхаживать от одного угла к другому в небольшой келье, которую до сих пор занимала. Подол её платья вздымался и показывались носы сапожек. Красных, с рисунками. Хотелось женщине хоть чем-то выделяться.

— Я хочу то же, яко и было, — жёстко произнесла Софья Алексеевна. — Али по-моему, али никак!

— Ты условия ставить неполномочна! И повели своим псам, кабы верой не дразнились! Отчего Ванька Хованский игры играет с еретиками? — сказал патриарх и тут же повернулся, дабы уйти и оставить Софью Алексеевну её думкам.

Маски были сброшены. Если раньше патриарх делал вид, что не замечает Софью и то, как она начинает верховодить мужами державными, то теперь он показывал: знаю, мол, откуда произрастает и бунт, и смута в головах людских.

Пролита кровь! А Нарышкины словно с ума сошли и начинают творить такие бесчинства, пресекать кои нужно нынче же — в зародыше.

А ведь того и гляди, что начнут посматривать на монастырские да церковные земли. Было нечто такое сказано братьями царицы. Афанасию Кирилловичу Нарышкину, видите ли, непонятно, зачем монастырям и церкви такие большие земельные угодья и столько крестьянских душ.

Патриарх, когда такие слова позволил себе брат царицы, сделал вид, что не услышал высказывания резко вдруг осмелевшего Нарышкина. Но именно в тот момент Нарышкины и подписали себе приговор.

Но что же сейчас? Владыка видел, что нет правды и с другой стороны. Не получилось, чтобы бунтовщики пришли в один день в Кремль, решили все вопросы с Нарышкиными, убив их, и разошлись бы по домам. Отчего-то владыка предполагал, что бунт, если и будет, то весь одним днём, к закату али к рассвету угаснет.

А теперь же по Москве ходят старообрядцы, которые смущают головы стрельцов. И тот, кто ещё вчера тремя перстами крестился, завтра будет креститься двумя? Да при том проклинать патриарха.

Вот о чём болит голова владыки. И язва старообрядчества угрожает не только церкви, но и всему государству.

Он снова повернулся к царевне и вытянул перст.

— Коли ты не пойдешь на примирение, я встану на сторону Кремля! — жестко сказал патриарх и вышел из кельи. — Тьфу! Нечестивцы!

Это уже касалось Василия Голицына, который ждал у самой кельи Софьи, когда закончится встреча. Патриарх знал о любовной связи царевны. Знал… Не осудил. Так как нужна, нужна была Софья для дел патриарха.

— Ну что ж ты, моя лебёдушка? Пригорюнилась? — сказал Василий Васильевич Голицын, едва только входя в келью.

Он нежно приобнял за плечи Софью Алексеевну. Прильнул щекою к темно-русым власам женщины. Царевна же дёрнула плечом, демонстрируя своё раздражение. Но не стала перечить Василию Васильевичу. И вот так, обнявшись, они могли простоять пять и десять минут, не шелохнувшись.

Потом Софья вздохнула и заговорила, но голос её звучал совсем иначе, чем только что в разговоре с патриархом. Хоть она и вырвалась из объятий Голицына, но говорила удивительно мягко, но все-таки чётко и твёрдо.

— Не думала я, не чаяла я, что кровь уже прольётся. А ещё… Пётр всё еще живой. Такая задумка лукавая! Так сложно было всё исполнить! И Пётр жив, и Матвеев…

— Лебёдушка моя, так есть же свидетели, кои укажут на Матвеева как на зачинщика покушения на Петра! — напоминал Голицын суть тонкой и сложной интриги, которую практически удалось провернуть.

— И ты знаешь, кто не дал сему случиться? Кто спас Петра? — резко повернувшись, так что слетела с плеча толстая, тяжелая коса, спрашивала Софья Алексеевна.

Голицын развёл руками. Хотя его быстрый и пытливый ум уже мог высчитать, о ком идёт речь. Вот только Василий Васильевич чаще всего предпочитал, чтобы Софья оставалась уверенной в своих мыслях, даже когда говорила словами Голицына.

— Тот полковник… — сказала Софья.

— Стрелец? Десятник? — как будто бы проявил догадливость Василий Васильевич.

— Да какой он полковник? Бывший десятником сидит с боярами и думу думает! А не полоумны ли они там, в Кремле, что худородного за стол садят⁈ — разъярилась царевна.

Голицын снова подошёл, заглянул ей в глаза.

— Там ли ты ворогов ищешь? Вон Иван Хованский слушать никого не желает, готовит приступ Кремля. Так и норовит кровью залить Красную площадь. Сдаётся мне, матушка, что мы выпустили на волю зверя, дали понюхать ему мяса кровяного, а нынче и нечем этого зверя загнать в клетку.

Софья посмотрела на своего любимого долгим, задумчивым взглядом, будто разглядывая его, как прекрасную, чарующую картину или будто запоминая его, но более ничего не сказала. Она уже приняла для себя решение, что пути назад нет для неё. Что она не хочет идти в монастырь или же лишиться своей головы.

А значит, нужно, чтобы Иван Хованский проявил себя как самый лютый зверь. Чтобы он залил московские улицы и стены Кремля кровью. А уже потом Софья обязательно быстро и тихо убьёт своего исполнителя. И тогда она останется чистой.

Теперь же Софья Алексеевна выгнула тонкую шею, положила руку на грудь Голицына, оглаживая его кафтан. Голос зазвучал — будто тронул кто струны арфы.

— Сделай, Василёк, так, чтобы все узнали, что покушение-то на Петра готовил Матвеев. Надо. И под стены Кремля приведи сбежавшего слугу, который беленой накормил тех двух татей, что Петра убить намеревались. Пущай расскажет все.

Она будто не о делах теперь говорила, а об одной лишь любви к Голицыну.

— Все… Но окромя того, что пистоль один зарядил не Матвеев, что хотел он токмо напужать Петра для покорности, а не убить. Пущай думают! — поддержал царевну Голицын.

* * *

Ночью в Москве не спал никто. Как же спать, когда такие события! Одни тряслись от страха, что их будут грабить или убивать. Иные думали, кого бы это пограбить, а если сопротивляться станет, так и убить. Были и те, кто веселился. Порядок из города ушел. А когда наступает правило, что выживает сильнейший, общество делится на три категории.

Первая, это хищники. Те люди, которые разрушают порядок. Вторая категория людей — это добыча. Ведь хищникам нужно питаться чем-то. Есть и третья категория. Это люди, которые наблюдают за происходящим со стороны. Словно бы залезли на дерево и оттуда любуются, как внизу грызутся собаки. Это те, кто уехал из Москвы.

Уверен, что Калуга, Серпухов, другие города, расположенные относительно недалеко от стольного города России, сейчас переполнены. И с этими беглецами нужно также работать. Там, скорее всего, ремесленники и торговцы. И скоро в Москве начнется еще и голод, если не предпринимать действий по обеспечению города.

Задача, которая стояла передо мной и небольшим отрядом, заключалась не только в том, чтобы выйти на командование Стременного полка. Мы намеревались ещё и произвести разведку происходящего в городе.

— Бах-бах-бах! — послышались выстрелы.

Мы уже сместились южнее, но было понятно, что стреляли в месте нашей переправы через реку.

— Не повезло чебурашкам! — пробормотал я себе под нос.

Понятно было, что стреляли в сторону переправлявшегося к Тайницким воротам отряда немцев. Но и они, немчура эта, додумались же стрелять по нам — напугать хотели. Вот и привлекли к себе внимание разъярённых вечерней неудачей бунтовщиков.

А мне искренне хотелось, чтобы переправа немцев прошла без потерь. Нужны нам немцы, как это не прискорбно понимать.

Я никогда не был западником, не считал, что западная модель мировоззрения и строительства государственности чем-то лучше, чем русская, самобытная. Тут дело совершенно в другом.

Нельзя и вовсе отрицать технические или социальные преобразования в других странах. Всегда нужно наблюдать, иметь собственную голову на плечах и внедрять у себя в стране то, что хорошо на нашей почве взрастет.

И можно было бы подумать, что вот, де, в иной реальности Пётр Великий полностью сломал устои русского общества. Вот только я полагаю несколько иначе.

Заставлять брить бороды — это перегиб. Но, как показывала история, без качественной армии по европейскому образцу России уготовано быть колонией. Ну или влачить существование в статусе полуколониальном.

Уж на что китайцы были самобытными, с развитой государственной системой и чиновничьим аппаратом. Да и производство в Китае было далеко не самым худшим. Но они как раз проигнорировали более совершенные системы устройства армии — и в итоге проиграли.

Или взять тех же османов. В XVII веке Османская империя — это величина, которую боятся. Султан считает себя правителем всего мира. И не сказать, что на сегодняшний момент, на 1682 год, его претензии кажутся беспочвенными.

Скоро… Очень скоро предстоит решающая битва Востока и Запада. И тогда, в иной реальности, всё происходило неоднозначно. Мало ли, а что если в этой реальности османам удастся взять Вену? Это будет такой сдвиг истории, что сложно себе представить.

— Бражничают, черти! — сказал Прошка, когда мы наблюдали с противоположного берега реки, что происходит в Китай-городе.

Вот только тон молодого стрельца мне показался даже не столько осуждающим, сколько завистливым. У нас-то в Кремле строгая дисциплина, запрет на употребление хмельного. Ну кроме только Нарышкиных и некоторых дворян, что с ними сейчас. Вот те пьют, как в последний день живут. Мало ли… Может так и есть.

— Бражничают. Потому и битые они будут! — решил всё-таки отреагировать я на слова молодого стрельца.

Переодевшись в жёлтые кафтаны Пятого стрелецкого приказа, мы схоронились то ли на складе, то ли в заброшенном доме и оттуда наблюдали, какие бесчинства творятся в Китай-городе.

Стрельцы, что называется морально разлагались без присмотра начальства. Единственное, чего я не видел, — это насилия над женщинами. Но не удивлюсь, что и подобное уже имело место быть.

Бочки с вином были и вправду видны в отблесках костров, которые обильно жгли внутри Китайгородской крепости. Там же были и бочки с пивом, с брагой… Уверен, что хмельного хватало. Где-то уже дрались, где-то стояли телеги с награбленным добром.

И как будто бы и не было некоторое время назад стрельбы, не умирали в мучениях люди.

По диспозиции и соотношению сил становилось понятно, что бунтовщики собираются использовать Китай-город как свою опорную базу и крепость, противопоставляя её Кремлю.

Вполне неглупо — если предполагать, что сражаются они с «иноземными захватчиками». И крайне недальновидно, когда, по сути, начинается гражданская война.

И ведь ещё своё веское слово не сказали москвичи. Бунт пока только стрелецкий. Вот и стоило бы подумать над тем, как заработать симпатию у простых горожан. Но, кажется, поздновато думать об этом стрельцам, которые сейчас грабят и пьянствуют, бесчинствуют на улицах Москвы.

Так что никакая крепость бунтовщиков не спасёт, если они не начнут двигать популярную социальную программу или же вдруг не смогут убедить всех и каждого, что Иван Алексеевич — многомудрый, аки старец-царевич.

— Идём дальше! — скомандовал я, оценив и поняв обстановку в Китай-городе и рядом с Кремлём.

Мы подошли к переправе. Здесь дежурили стрельцы в зелёных кафтанах. Даже и не припомню, какой это стрелецкий приказ или полк. Но явно — бунташные.

— А ну стой! — послышался возглас.

— Да свои мы…

— Стреляю! Нет у меня своих! — услышал я решительный голос одного из стрельцов у переправы.

А потом я увидел этого человека… Таких людей не приходилось мне видеть даже в прошлой жизни. Это что-то невероятное.

От автора:

1. Сможет ли попаданец в Петра Третьего изменить ход истории? 2. Чего сможет достичь старик-профессор из 2027 года в теле молодого Цесаревича? 3. XVIII век — век прогресса, пара, стали, фабрик, пароходов, железных дорог и бурного развития России.

Интересно? Новая, третья книга цикла. «Пётр Третий. Рывок в будущее». Заговоры, убийства, войны, женщины, интриги, прогрессорство. Разве это не достойная старость для человека, который прожил уже больше ста лет? Читайте — https://author.today/work/478952

Глава 19

Москва. Южнее Китай-города. Слобода Стременного приказа.

14 мая 1682 года

У переправы, на мосту, чуть ли не загораживая его собой полностью, стоял не человек — гора. Да… Гора! Я бы его так и назвал. Вроде бы был персонаж с с таким прозвищем в одном из популярных сериалов. Вот и передо мной стоял гигант.

— Кто такие и куда? — грубо спросил Гора.

Он выделялся на общем фоне далеко не самых высоких людей ростом и габаритами, как матёрый волк рядом с новорождёнными щенками.

Я и сам был достаточно рослым, по некоторым прикидкам чуть выше метра девяносто. Чуть даже горбился, чтобы не сильно выделяться. Но тут… Такого человека встретишь, так поверишь, что в предках у него были великаны-нефилимы.

— Кто мы? Так с дозором идём, дядька, сказано было нам разведать подступы до Кремля. Вот и разведали, — отвечал за всех нас Прошка.

Да, может быть и я должен был сказать своё слово. Но понимал, что любое моё выражение, которое в этом времени может показаться не совсем правильным, вызовет подозрение.

— Хоть кто-то службу служит… — бурчал тот же детина, причём, скорее всего, простой стрелец. — Иные токмо бражничают, да татьбой ужо промышляют.

— Ох, и правый ты, дядька! Как есть прав! А едиными грабежами правды стрелецкой не добиться. Я бы не так поступил… — Прошка явно увлекался разговором.

Порой мне кажется, что он бесстрашный парень. А иногда — что безмозглый. Мы же сейчас в расположении врага! Если кто-нибудь узнает, кто мы такие на самом деле… А ведь достаточно заглянуть под наши желтые кафтаны, где красные подкафтанники.

Ну я пока не специалист в наиболее изощрённых казнях XVII века. Но думаю, что если попадусь в руки бунтовщиков, для меня придумают что-нибудь экзотическое. Отрубанием головы не обойдусь.

А он, Прошка, запросто болтает со стрельцом-великаном. И что это ему даст — жизнь или смерть?

— Так что, дядька, ты готовый и со своими воевать? — последовал следующий вопрос от Прошки.

И мне тоже было это интересно узнать. Стрелецкий десятник, этот Гора, заявил, что взял со своим десятком мост по надзор. Не пропускает со стороны Китай-города бунтовщиков, чтобы они не шли и не разоряли ремесленные районы Москвы.

Да, они могут обойти этот мост. Но это же нужно за две версты уходить.

— Шею сверну подлецам. Бунтовать? Да я за стрелецкую правду стою. Но опосля бунта как быть? До какого ремесленника пойти с заказом? Вот! То-то и оно! — Гора поднял вверх свой палец.

У некоторых такой толщины руки, как у этого громилы палец.

Я было дело даже порывался начать вербовать этого громилу. И уверен, что получилось бы. Такой служака, который даже во время бунта, в составе бунтовщиков, но все равно стремиться к порядку, пригодился бы. Но у меня другая нынче миссия.

— А что стремянные, дядька, с нами они али за кого? — вклинился я в разговор.

— Так стремянные жа!!! — сказал великан, и вновь поднял палец кверху, как будто этот жест должен нам красноречиво о чём-то рассказать.

— Ну так-то понятно! — вторил великану Прошка.

Они что, издеваются? Что понятно? Может, имеется в виду, что стремянные — это стрелецкая элита? Но не с таким же пиететом о них говорить, будто там сплошные бояре. Хотя… может, я чего-то не понимаю, но в стременном полку служат в том числе и дворяне.

— Закрылись они в своей слободе. Сидят там, да носу не кажут. Пушки выставили и не пущают. А я так мыслю, что свою сторону принять повинны, вразумить и тех и иных. Не гоже допускать боли христианской крови! — продолжал говорить великан.

— Да… Стременныя могут… — сказал я, уловив тон разговора. — Ну а ты как сам разумеешь?

— Да я же, как все… Полк поднялся, так и я с ним. Так-то бунтовать… не моё. Службу служить потребно! — продолжал разговор у переправы через Москву-реку гигант.

— Идти потребно! — решительно пресёк я развитие разговора.

А тот, похоже, был уверен, что ещё пару вопросов-ответов — и костёр разведут прямо здесь, котелок поставят, брагу найдут… Даром что ли просто смотрел, как стрельцы бражничают, да облизывался! А еще показался отряд бунтавщиков в человек двадцать. Не нужно нам лишнее общение еще и с ними.

— Бывай, дядька! Чую я, что человек ты добрый. Даст Бог свидимся, — прощался Прохор с Горой.

И вот ни грамма фальши в словах Прошки я не почувствовал. Да и великан мне понравился. Хотелось бы такого стрельца в своей команде иметь. И дело даже не в том, что он поистине огромный и одним своим видом может внушать страх врагу.

Мне понравилось отношение к службе этого человека. Даже с учётом того, что он один из бунтовщиков, он несёт службу. Вот и перекрыл переправу через Москву-реку на одном из направлений. А ведь если хотели бунтовщики брать город под полный контроль, то на каждом перекрёстке должны были стоять блок-посты.А Гора еще ратует за порядок и чтобы ремесленников не разоряли.

В дальнейшем мы просто шли. Никто нас не останавливал, даже и внимания не обращали. Ну и мы, соответственно, старались не сильно отличаться от многочисленных групп бунтовщиков. Неплохо так играли расхлябанных, чуть ли не пьяных. Или это я только думал, что внутренне мои бойцы собраны, а играют роль разгильдяев. А на самом деле, они естественно проживают момент?

Казалось, если бы я тайно вывел свой полк и сменил красные кафтаны на любые другие, то мы могли бы беспрепятственно проникнуть хоть и в Китай-город, хоть в любую стрелецкую усадьбу. Нашу же усадьбу, Первого стрелецкого приказа, уже спалили, сволочи.

Разброд и шатание охватило всех и вся. Чаще всего встречались небольшие группы стрельцов по пятнадцать-двадцать человек, и те ещё хоть как-то были организованы. Иные же составляли, скорее, людскую массу, чем какую-либо силу.

Но не стоило обольщаться и думать об уже случившейся победе. Наверняка найдутся, да уже и так известны имена тех, кто способен эту массу людей, довольно густую, направлять в сторону реализации своих интересов.

Это если бы в Кремле нашлось сопоставимое число противников бунта, тогда да — неорганизованная масса сразу же оказывалась бы в проигрыше относительно любой соразмерной организованной силы.

Уже скоро, благо что и недалеко, мы были у цели. Возле усадьбы Стремянного полка, а скорее, даже слободы, так как здесь было не менее трёх огромных усадеб, толпилось немало народу. Бунтовщиков, конечно.

Если бы стрельцы, которые располагались у ворот усадеб Стремянного полка, сами знали, чего хотят, то я бы с уверенностью сказал, что предполагается штурм конных стрельцов. Но, скорее всего, не менее двух тысяч бунтовщиков собрались здесь по чьей-то указке, чтобы продемонстрировать силу и склонить-таки стремянных принять сторону бунтовщиков. Мол, нас много, вступайте в наши ряды!

Мы почти ничем не отличались от тех, кто здесь слонялся. Хотя и была опасность, что нас узнают. Всё-таки московских стрельцов — не более тридцати пяти тысяч, и кто кого знает в лицо — не предугадаешь.

Но расчёт, в том числе, был на то, что бородатым меня вряд ли признают, а я приклеил бороду. Да и потёмки кругом, несмотря на то, что хватает костров. И в этих сполохах кто есть кто, понять сложно. Лишь только по цветам кафтанов — а их мы как раз сменили.

— Стой! Кому сказано, стой! — прокричали мне вслед, когда мы уже подходили к воротам одной из усадеб Стремянного полка.

Вот же, правду говорят: не говори «гоп», пока не перепрыгнул.

Взглянув через плечо, кто же тут такой крикливый образовался, я увидел жёлтый кафтан. Вот меньше всего в толпах бунтовщиков можно было встретить именно этих. А тут на тебе… и я не заметил, а меня увидели.

— Кто таков? Отчего не ведаю, не признаю? — возмущался изрядно пьяный жёлтокафтанник.

— Да как же ты не знаешь! Я же этого… ну… сын-то… ну же… вспоминай! — изображая приветливую улыбку, я стремительно приближался к стрельцу в жёлтом кафтане. — Хух!

В удар под дых мужику в желтом кафтане я вложил всю силу, которая только была. Всё-таки нужно пробить плотный кафтан, да ещё подкафтанник. Реакция пьяного человека может быть абсолютно разная. То, что может пьяного вырубить, трезвого лишь покачнёт. Или как раз наоборот. Так что бить нужно сильно. Но оказалось, что сил моих недостаточно.

— Ш-ш! Ах ты ж, тать! — прошипел стрелец от боли.

— Хух! — последовал очередной удар от меня.

Бил я без замаха, стараясь всё замаскировать под пьяные объятия сослуживцев-желтокафтанников. И удар в челюсть прошёл хорошо, нерадивый бунтовщик заваливался кулем. Мне пришлось придержать его.

Тут же подошли трое из моей группы и, даже без приказа догадавшись, что нужно сделать, оттащили «уставшего» стрельца в сторону. Всё правильно. Тут таких усталых от хмельного — предостаточно. Прочухается — поди-ка, и не вспомнит ничего.

Оставалось пройти ещё метров пятьдесят — гордо, уверенно, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что нас следует пропустить. И не подумали бы, что мы совершаем что-то против бунтовщиков.

И вот они — ворота.

— С чего лупишь по воротам? Сказано, кабы не подходили. Стрелять буду. Ступай назад бражничать, цыплёнок, — сказал десятник, выглядывая поверх ворот.

А потом послышался слаженный гогот смеющихся мужиков.

Ну да, можно потешаться, цвет кафтана соответствует. Я бы и сам с удовольствием поржал, если бы ощущал за собой силу всеми уважаемого полка. Да и действительно, жёлтый цвет кафтанов смотрелся ярко и даже как-то по скоморошьи — вот и величали таких стрельцов цыплятами.

— У меня срочное донесение! Потребна встреча с полковником! — решительно и жёстко говорил я.

Я ведь не зря с таким трудом клеил при помощи рыбьего взвара бороду, в том числе и для того, чтобы казаться старше. Не пропадать же маскировке? В этом времени борода — неотъемлемый атрибут настоящего мужчины. И по ней судят, сколь ты умудрён годами. И то, что мне удалось убедить стрельцов, будучи с бритой бородой и лишь усами… Это, как я уже понял, из ряда вон. Безбородый знак «ровно» бесправный.

Так что воспринимать меня стремянной должен был серьёзно.

— И чего гогочешь, как гусь? — не скрывая злости, спрашивал я у стрельца в малиновом кафтане.

Именно такие носили стрельцы Стремянного полка. Считалось, что самые красивые. Вернее, такое мнение распространяли стремянные о себе.

— А ещё как выйду, зубы сосчитаю, цыплёнок! — прошипел десятник, который ещё несколько секунд назад хотел казаться весельчаком.

— А ты выйди! Али грозишься только? Гусь ты и есть! — сказал я громко, явно насмехаясь над стрельцом.

Может, этот спесивец окажется моим ключиком в слободу. Авось ещё и откроют ворота!

Лицо, преисполненное жажды возмездия, исчезло. Неужели действительно пошёл открывать калитку в воротах?

— Окстись, Данила, — услышал я требовательный начальственный голос за воротами.

Минуты две ничего не происходило. Я уже подумал, не стоит ли опять стучаться. А проявишь излишнее упорство — попадёшься к кому на зубок. Неподалёку уже стояла небольшая группа стрельцов, что смотрели на нас недоверчиво. С интересом, мол, что дальше в этом фильме?

Но в целом к вратам в усадьбу Стремянного полка больше чем на пятьдесят шагов никто не подходил. Наверное, стремянные всё-таки показали свои зубы. Правда, опять же — кроме небольших пятен крови на брусчатке, никаких иных следов боя заметно не было. Побутькались, небось на кулачках. Иначе встречали бы меня более жестко.

И тут калитка заскрипела. В меня, как стоящего впереди десятка стрельцов в жёлтых кафтанах, уставилось не менее дюжины карабинов.

А я думал, что этими усечёнными ружьями стрельцы вооружены не были.

— Кто таков? Отчего ведёшь себя дерзко? Аль не ясно было сказано, что Стремянной полк не станет ни за кого вступаться? — сказал сотник в малиновом кафтане.

— От патриарха я пришёл. Проведи до полковника! — не стушевался я под прицелом карабинов, не сменил требовательного тона.

— От патриарха, молвишь? Проходи. А ружьё своё оставь тут, саблю тако же! — задумчиво сказал сотник.

Я уже знал, что в этом времени «ружьё» — это название любого вида оружия. И был уверен, что сдать его потребует любой здравомыслящий командир.

— Мои стрельцы повинны також пройти во внутрь усадьбы! — сказал я, заглянув за спину, где собралась уже внушительная толпа зевак.

Некоторые из них были действительно зеваками. Зевали так, что и пролетающий мимо воробей мог без труда попасть в рот. Все-таки было далеко за полночь, скорее уже к рассвету дело шло.

— Добре. Ружья отдавайте и проходьте. С патриархом и теми стрельцами, кои от него приходят, не воюем! — сказал сотник, уступая мне дорогу.

Опасно ли я действовал, прикрываясь именем патриарха? Да, даже безусловно. Но делал это вынужденно. По всему было видно, что Стремянной полк, как и в иной реальности, стремится занять нейтральную позицию. Мне нужно было попасть во внутрь. Я это сделал. Да и отыгрывать роль посланника патриарха было бы не так уж и неумно. Вряд ли в ближайшее время владыко узнает об этом. А после дело будет либо сделано, либо меня не будет.

Да, малиновые, конные, крылатые, делаю вид, что нейтральные [малиновый цвет кафтана, а крылатые, так как подражали польско-литовским гусарам и имели крылья на доспехах]. Вокруг конных стрельцов — большая толпа бунтовщиков. Но при том Стремянная слобода закрыта для них. И ни одного малинового кафтана среди стрельцов, выбравших судьбу бунтовщиков, видно не было.

Но не стоило думать, что стремянные готовы стать на сторону правды и смотреть со мной в одном направлении. Что-то же им помешало в иной реальности принять сторону царя Петра Алексеевича. Просто они отсекли себя от обеих сторон и выжидали.

Да, в иной реальности это длилось недолго — бунтовщики с ходу взяли инициативу. По сути, в первый же день власть была смята, последовали убийства. В первый день, во второй день было убито множество Нарышкиных и тех, кого считали союзниками этой царственной линии. И в такой ситуации стременные стрельцы могли бы трижды подумать, а стоит ли вовсе влезать в конфликт. Ну и последующие выплаты им доказывали, что с конными стрельцами поработали Милославские.

Сейчас ситуация безусловно иная. Но теперь посмотрим, как меня примут командиры полка.

Мы пересекли большую стрелецкую усадьбу, отличавшуюся от усадьбы нашего полка тем, что тут было больше конюшен, чем домов стрельцов или ещё каких построек.

Меня вели к командованию — в дом посередине большого двора. Добротный такой терем. Уж явно побогаче и помасштабнее построен, чем дома командного состава в других стрелецких полках. Так и хочтся нзвать конных стрельцов «лейб-гвардии конный полк».

Шли мы на второй этаж. И уже на лестнице были слышны крики. Кто-то спорил на повышенных тонах. Сложный разговор на повышенных тонах слышен был отчетливо.

— Не можно. У полковника гость важный, — преисполненный сожалением, в отрицании крутил теперь головой стрелец, стоящий возле одной из дверей.

— В любом споре слово государя-патриарха звучать повинно! — заявил я. — Открывай дверь немедля!

Я и раньше думал, что уже некоторые важнейшие точки наивысшей опасности мною пройдены. Конечно, в рамках периода становления в этом мире. Как видно, нет. Из того, что доносилось из-за двери, было понятно, что разговор мой будет не из лёгких. И что враги уже подсуетились, они тут.

— Никита Данилович, внемли словам моим! Почёт и многие блага сулю я тебе! — отчётливо слышал я громкий мужской голос. — Ведаешь же, кто дядька мой. У Ивана Максимовича Милославского всё серебро державное. Частью и твоим оно будет.

— А ты не стращай меня, Иван Андреевич. Ведаю я, что ты суть есть одна из опор Милославских. Но так мы не такия, мы опора державности. Гляжу я, какой сброд нынче на Москве. Уже горят богатые усадьбы. А завтра загорят ещё больше! Стрельцы стремянные завсегда были за царя. И на том стоим. Вы же решите, кто есть царь, тому и присягнём.

Стоять под дверью и слушать, как смущают ум полковника Стременного полка, было нельзя. Так и склонят его присягнуть Милославским, суть есть бунтовщикам.

Я резко оттолкнул одного стрельца, что стоял у дверей, другого — и большими, уверенными шагами прошёл в комнату. Мои люди остались во дворе. Помощи ждать не от кого.

Но и бездействовать нельзя. Лишь только храбрые и дерзкие празднуют великие победы. Тут али пан, али пропал.

— Лжа! — крикнул я, как только оказался на пороге просторной палаты.

Тут сидели только два человека. Я уже догадался, кто здесь кто. Вот, в малиновом кафтане, Никита Данилович Глебов, полковник Стремянного стрелецкого полка. А напротив него за массивным дубовым столом сидел, скорее всего, Иван Андреевич Толстой.

Была характерная черта у Толстых. Говорили, что у них брови столь густые, что и глаз не видно. У Ивана, к тому же они еще и сросшиеся были. Так что примета четкая.

— Как смеешь ты? Э… жёлтый? — от негодования полковник Глебов чуть было не растерял дар речи.

Меня тем временем уже хватают за руки два малиновых стрельца. Одного из них получается перевести на болевой приём, скрутив кисть руки и заставив сразу же встать на колени.

— Бам! — другой стрелец бьёт мне кулаком по голове.

Ах ты! Я отпускаю руку стрельца, и тот заваливается набок.

— На! — хуком справа пробиваю в челюсть стрельца, который заставил меня своим ударом увидеть несколько звёздочек.

И тут полковник, поднявшись во весь свой рост, моментально извлекает шпагу. Шпагу носит? Однако это потом выясним — я тут же выставляю руки вперёд.

— Я с миром и разговором. От патриарха пришёл! — выкрикиваю я.

Но нет у меня уверенности, что сейчас не проткнут шпагой. Глаза у полковника преисполнены решимостью. И я не собираюсь отступать. Понимаю, что если стременные встанут за бунтовщиков, то дело мое пропало. Это больше полутора тысяч высокоорганизованных профессиональных кавалеристов, с пушками. Так что за их лояльность нужно бороться. А потом… Еще с Матвеева спросить, что это было за покушение такое на Петра.

От автора:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота. Сейчас пишется 7 том серии.

https://author.today/work/333355

Глава 20

Москва

13 мая 1682 года

— С чего вламываешься в покои мои, коли с миром пришёл? Да и где нынче тот самый мир? — строго, исподлобья глянув, проговорил полковник Глебов, постепенно выходя из-за стола и держа на вытянутой руке шпагу. — За кого ты?

— Ты что ж, полковник, с ним ещё и говоришь? — вопрошал Иван Толстой, между тем вжимаясь в самый уголок комнаты. — Злодей это от нарышкинского кудла змеиного.

Вижу, что на меня уже направили пистолет. Это так среагировал тот сотник, что и привёл меня в терем полковника Стремянного полка.

— Выслушай, что скажу тебе! А уж после, как посчитаешь нужным! — сказал я, расставив руки в стороны, показывая, что безоружен и не нападать пришёл.

— Стреляйте в него! — продолжал кричать полноватый мужик с необыкновенно густыми бровями.

Но ни я, ни полковник стременных как-будто и не замечали этого крикуна. Хорошая, на самом деле, реакция от полковника. Видимо, уважения особого к Толстому он не питает. Но шпага все еще угрожающе направлена на меня, как и пистолет сотника.

Нет, конечно, и я не беззубый, есть и нож в рукаве, руки ноги на месте. И даже весьма вероятно, что мне придётся применить свои навыки. Но сперва нужно говорить.

— Полковник! С чего медлишь? — Толстой не унимался

Глебов посмотрел в сторону Ивана Толстого. Я заметил, как скривилось лицо полковника. Иван Толстой и вовсе не выглядел смелым и решительным. А ещё я был практически уверен в том, что он догадывается, кто я есть на самом деле.

— Жёлтый сказал, что пожаловал от Владыки, оттого и вёл его напрямки к тебе, — оправдывался сотник.

— И что ж Владыка? Паству свою примирить не желает? — не так чтобы и почтительно по отношению к патриарху проговорил полковник.

Никита Данилович Глебов махнул сотнику и всем тем стрельцам, что толклись в дверном проёме и только ожидали приказа своего командира, чтобы показать мне «Кузькину мать».

Дверь захлопнулась. Внутри комнаты оставались трое: я, полковник Глебов и эмиссар от бунтовщиков Иван Толстой. Зачем именно он пожаловал к полковнику единственного стрелецкого полка, который ещё не определился со стороной конфликта, было вполне очевидно.

— А коли я скажу тебе, полковник, что не от патриарха я, а из самого Кремля прибыл до тебя? Повелишь ли убить меня? — спросил я, намереваясь расстегнуть кафтан.

Установилась пауза. И у Толстого, и у Глебова явно внутри бушевали противоречивые эмоции. Толстой, как было видно, готов был праздновать труса. Но при этом не скрывал своего интереса к разговору. Ждал, когда своё веское слово скажет полковник.

В свою очередь Никита Данилович Глебов уже понял главное — именно за него сейчас будут бороться Милославские и Нарышкины.

Хотя нет, такое упрощение мне не нравится. Я ведь сейчас выступаю не за Нарышкиных, а за уже признанного царя, за того монарха, который будет способен вести Россию вперёд.

А что до Нарышкиных… Так, если братья царевны в бане вдруг дружно угорят, то вряд ли найдётся у меня хоть одна слеза, чтобы их оплакивать. И нескольких дней достаточно, чтобы понять, что Милославские не так уж и преувеличивали, когда перечисляли и описывали бунтовщикам непотребные дела Нарышкиных.

Вот только и у Милославских рыльце в пушку.

— Ты не жёлтый? — прищурившись, спросил Глебов, показывая, что кое о чём догадался. — Чай это краснокафтанник сподобился явиться по мою душу?

Я расстегнул жёлтый кафтан, и вправду демонстрируя красный подкафтанник. Что они решат, кинутся ли с саблями на меня? Но Глебов с каким-то даже азартом перевёл взгляд в сторону Толстого. Мол, видишь, еще один покупатель на меня появился. Торг будет.

— Кто ты есть? — спросил полковник Стремянного полка.

— Егор Иванович Стрельчин. Полковник Первого стрелецкого приказа! — гордо заявил я.

Лица у обоих мужей вытянулись. И я даже не знаю, хорошо ли то, что они меня узнали, и что я явно становлюсь известной личностью. Или же эта известность до добра меня не доведёт.

— Кровавый полковник! — с неким ужасом произнёс тогда Иван Андреевич Толстой. — Так и мыслил я.

Пришлось на такое выпучить глаза и мне. Я даже малость растерялся. Кровавый полковник? Любят у нас в народе громкие и звонкие прозвища давать.

— И опосля того, как ты более двух сотен стрельцов погубил, смелость маешь прийти ко мне? — мне показалось, что даже с нотками восхищения говорил Глебов.

— Ты и есть наиглавнейший вор и убивец! — выкликнул Толстой.

Но ни от меня, ни от полковника Глебова не ушло то, как после своих выкриков Толстой вжал голову в плечи, будто опасаясь, что его сейчас начнут бить за такие слова.

Не того переговорщика послали бунтовщики. Ой не того! Уверен, что, если бы переговоры с полковником Стремянного полка вёл Василий Голицын или даже брат Ивана — Пётр Толстой, толку было бы больше. Полагаю, что у этих людей и ума, и характера достаточно, чтобы убедить полковника Стремянного полка принять нужную сторону. Что ж, а раз того не сделано, то мне и во благо. Я заговорил:

— Ну, теперь, полковник, ты знаешь, кто есть я. На самом деле повинен ты разуметь и то, что стоять в стороне, наособицу, в этой братоубийственной войне у тебя не выйдет. Кто бы опосля ко власти ни пришёл, если ты смолчишь, всё едино останешься виноватым. И как смолчать, полковник, ежели царь уже избран? Ведь Иван Алексеевич неисправимо скуден разумом, — разразился я пламенной речью.

Я замолчал, давая возможность Никите Даниловичу проявить эмоцию. Какая она будет — задумчивость ли, возмущение, досада или, может, торжество? Мне нужно было понимать, в какую сторону всё-таки склоняется этот человек. А вот самому Глебову, видимо, было интересно сперва увидеть реакцию Толстого.

— Златом и серебром полк твой Стремянной осыпем! — практически выкрикнул Иван Андреевич Толстой.

Я с усмешкой посмотрел на Глебова, всем своим видом показывая, что презираю то решение, которое принимается не в угоду чести и достоинству, а лишь ради денежных выплат. Наемническое, по сути своей.

— Коли со мной рядом станешь, Никита Данилович, то и честь свою сбережёшь, и мошну набьёшь так, как никакие Милославские али Нарышкины не дадут. На том слово моё! — серьёзно сказал я.

Если отринуть всю политическую серьёзность, то это даже потешно — как будто бы два жениха уговаривают девицу пойти замуж, а невеста лишь глазками стреляет. И это нисколько не делает чести Никите Даниловичу Глебову.

— Не по душе мне то, что случилось на Красной площади. Не вижу я правды в том, кабы убивать стрельцов. Они же, словно дети малые, кожному поверят… — сказал Глебов, глядя в мою сторону.

— За веру! За царя! За Отечество! Вот за что стою я со своим полком. А мздоимцев будет хватать и у Нарышкиных, и у Милославских… У нас царь есть! Природный и законный! — жёстко сказал я, чеканя каждое слово.

Глебов задумался. Я уже видел, что он склоняется к моей позиции. Да и сразу было понятно, что предложение, прозвучавшее от Ивана Андреевича Толстого, показалось, видимо, полковнику не блестящим.

— Ты, полковник, не забудь, что жалование стрельцам твоим отдали, да по ефимке сверху накинули! — привёл, как мне показалось, крайне сомнительный довод в свою пользу Иван Толстой.

Я молчал. Когда уже сказано немало слов, когда позиции ясны, то что-либо ещё говорить — лишь сотрясать воздух.

— Я повинен увидеть царя Петра Алексеевича и царевича Ивана Алексеевича! — решительно сказал тогда Никита Данилович Глебов. — Вот коли так, что лжа все то, что говорят иные стрельцы, то и быть по сему…

— Да как жа так! А серебро, что выдали тебе? — возмутился Толстой, но его вновь не слушали.

— Да верю я в то, что все добре с царственными сынами. Тебе верю… А покажи крест, что произрастает из груди! — словно ребенок, просящий показать фокус, просил Глебов.

Эти слова прозвучали после весьма продолжительной паузы, взятой на раздумье полковником Стремянного полка.

Я показал.

— Нужно в Кремль, пока Толстые не призвали стрельцов к приступу нашей слободы.

— Так за чем же дело стоит? — залихватски выкрикнул я. — Нынче же, полковник, собирай две али три сотни конных стрельцов, да в Кремль пошли. Сам всё увидишь, со всеми поговоришь.

— Так тому и быть! — сказал Глебов и посмотрел в сторону уже почти что трясущегося от страха Ивана Толстого.

— Ты, Иван Андреевич, не серчай. И не хочу я видеть тебя в своих врагах. Но правды — вот чего хочу более всего, — сказал Глебов. — Ты иди по добру, да по здорову. Коли решу на твою сторону встать, так весть пришлю… Иди!

И Толстой поспешил ретироваться, пока такая возможность у него появилась. Я бы арестовал его. Но… Тут я не в своей епархии и не стоит давить на стременного полковника.

И не далее как через полчаса мы с ним в сопровождении трех сотен конных стрельцов рассекали, будто волны, опешивших от неожиданности бунтовщиков и устремились к Кремлю.

И как мне в такой поездке было смотреть в глаза Никите Глебову, который сидел в седле, будто на нём его мать и родила! Ну, а я… что делать, подправлю свой навык верховой езды. Да и то, закрутило меня это время — ни часа свободного не отжалело. Оставалось только демонстрировать раны и рубцы на теле и объяснять свою нелепость, как наездника, многими ранами.

Да и это ли важно. Похоже, что я близок к тому, чтобы своими действиями серьёзно изменить ход истории. Со Стремянным полком мы обороняться будем куда как проворнее.

Наш конный отряд, словно ледокол, рассекал сонные да пьяные «льдины». Нам вслед летели бранные слова, и замыкающая полусотня стрельцов отрабатывала нагайками по бунтовщикам-льдинкам даже чаще, чем передовая полусотня, прорубающая путь к Кремлю.

Если ситуация никоим образом не изменится, и ночью в Москве будет такой же бардак, так нужно совершать масштабную вылазку. А до того момента проверить весь Кремль на предмет пустующих помещений, где можно было бы содержать пленных. Ведь можно нахватать бунтовщиков немало. Такими-то вот… Никакими.

Но нужно быть аккуратными. Человек с похмелья, как правило, злой и дурной. Он может сперва выстрелить, а уж после подумать, зачем это сделал.

— Бах! Бах! Бах! — на подходе к Боровицким воротам Кремля наш конный отряд открыл стрельбу в воздух.

Не я отдал этот спорный приказ.

Но сперва было забавно наблюдать, как сонные, расслабленные, может, чуть менее пьяные, чем другие бунтовщики, но столь же неорганизованные стрельцы в зелёных и синих кафтанах разбегались в разные стороны. Словно тараканы, которые выползли на ночной жор. Но тут хозяин квартиры решил попить водички, включил свет — и те прыснули в разные стороны.

Бунтовщиков тут было относительно немного. Если с наступлением темноты здесь околачивалось не менее тысячи человек, то теперь, с рассветом, у Боровицких ворот оставалось дежурить не более двух сотен.

— Хватай! Бери их, братцы! — увлечённо кричал полковник стремянного полка Никита Данилович Глебов.

Хотел я было остановить полковника и его стрельцов. Но не стал. Вот сейчас своими действиями Глебов окончательно выбирает сторону.

Он был ещё не старый человек, назначенный полковником меньше месяца назад. Но так как это назначение проводилось с учётом мнения самих стремянных стрельцов, Глебов обладал и властью, и поддержкой, и связями среди лучших на данный момент русских конных воинов. А ещё он не успел пока пресытиться своей властью, оттого действовал теперь эмоционально, явно увлекаясь.

Вот и сейчас он отдал приказ ловить да хватать бунтовщиков. А ведь только ехали на разговор в Кремль, чтобы окончательно полковник конных стрельцов принял сторону.

Перед тем, как отправиться в Кремль, я, правда, сам говорил полковнику Глебову, что он мог бы неплохо усилить свою переговорную позицию с кремлёвскими боярами. Нужно было всего-то взять какое-то количество бунтовщиков пленными.

Уверен, что и на боярский триумвират из Матвеева, Языкова и Ромодановского, и на царя произведёт впечатление факт первых стрелецких арестов. Ведь пока создаётся впечатление, что любые проявления законности и порядка просто-напросто уничтожены.

Да и на бунтовщиков арест хотя бы пятидесяти воров в стрелецких кафтанах должен произвести эффект холодного душа. Оказывается, что за вольницу нужно будет дорого заплатить.

И потом — ведь мы, по сути, на войне. И можем менять пленных стрельцов на нужных нам лояльных людей. Или же даже отдавать за нужные нам действия и бездействие.

— Ку-у-уда? — сказал я, притягивая к себе за зелёный кафтан сотника.

Я ради него и спешивался. А он убегать вздумал.

Зелёнокафтанник резко разворачивается, а в руке у него пистолет. Сотник явно не думает меня просто припугнуть, он выжимает спусковой крючок. Курок с зажатым, словно в клювике, кремнем, опускается на затравочную полку. Порох воспламеняется, и только сейчас сгоревшие газы выталкивают пулю в мою сторону.

Сколько же времени это занимает? По моему восприятию, чуть больше двух секунд, но явно меньше трёх. При достаточной реакции есть возможность уйти с траектории полёта пули. Да, противник может и довернуть пистолет. Но тогда и прицел собьёшь, а может, и настрой. Впрочем, хладнокровия в бешеных глазах сотника замечено не было.

— Бах! — пуля летит мимо, казалось, что очень близко с моим левым плечом.

Я и сотник, оба с тревогой наблюдаем за тем, куда именно устремляется свинцовый шарик. У каждого свои резоны.

— А! — вскрикивает один из стремянных стрельцов.

Боец в малиновом кафтане, так же, как и я, спешившийся, державший на прицеле сразу двух бунтовщиков, но стоявший спиной ко мне и зелёному сотнику, заваливается вперёд, на взятых им в плен воров. Пуля, предназначенная мне, впивается в плоть другого человека.

Я резко делаю два шага вперёд. Кулак правой руки уже готов обрушиться на голову одного из главарей бунтовщиков. Однако неожиданно для меня сотник демонстрирует удивительную прыть и разрывает дистанцию на один шаг.

Мой противник бросает пустой пистолет и тянется за саблей. А вот это зря. Полторы-две секунды времени он мне подарил.

Резко сближаюсь, правую руку кладу на кисть руки бандита, силой нажимаю, отправляя ещё не извлечённую саблю обратно в ножны.

— На! — от всей своей стрелецкой души бью головой по носу бунтовщика.

Он начинает оплывать, но держится, сознание не теряет. Только тут уже подскакивают два стремянных стрельца верхом на конях и от души начинают стегать плётками сотника-убийцу.

— Бах! Бах! Бах! — повсеместно раздаются выстрелы.

Игры закончились. Стремянные перестали уповать лишь только на себя и растерянность противника. Первая пуля вражеским сотником была выпущена в сторону конных стрельцов, видимо, считавших себя неприкасаемыми.

Боровицкие ворота начинают стремительно открываться. Дежурившая здесь сотня Язепа Волковича, того самого смоленского шляхтича, который перешёл на мою сторону из полка синекафтанников, выходила и строилась в линию.

— Сдавайтесь! Не нужно лишней крови! Поляжете иначе здесь все! — стараясь перекричать звон металла и крики людей, взывал я к разуму бунтовщиков.

Да они и так не имели воли к сражению. Если бы не выстрел сотника, возможно, и получилось бы большую часть бунташных стрельцов без бою пленить и с триумфом войти в Кремль.

Бунтовщики кидали оружие, частью даже становились на колени. И вот мольба их о пощаде перекрыла все другие звуки.

Скоро мы въезжали в Кремль, а на Красной площади вновь собиралась стрелецкая толпа. Разбуженные выстрелами и криками стрельцы, словно мыши, или те же тараканы, из многих щелей, вылезали помятыми и сонными. Я и не предполагал, что здесь можно найти столько укрытий, чтобы практически под стенами Кремля умудряться спать.

— Закрыть ворота! Послать за запасной сотней! — отдавал я приказы.

Мало того, что не исключена атака «на дурака» от бунтовщиков, того и гляди сонные и страдающие от похмелья попрут на приступ. Так ещё необходимо сдерживать конных стрельцов тут, у Боровицких ворот, не пропуская их к Красному крыльцу и Грановитой палате. Они ввязались в действие, пока ещё не союзники.

Да и мне нужно было показать свою власть. И без того предстоит ещё спор за лидерство и с полковником Глебовым, и, возможно, с тем немцем-англичанином, которого я встретил на реке. Так что пусть видят, что просто так отбросить меня не получится. Да и вовсе не выйдет.

Я в сопровождении своего десятка, с которым ходил на вылазку, и Никита Данилович Глебов, резко растерявший свой азарт и игривое настроение, также в сопровождении десяти стрельцов в малиновых кафтанах, быстрым шагом, не говоря ни слова, направлялись к Красному крыльцу.

Пролилась кровь, и теперь уже было совсем не до веселья. Не знаю, каков Глебов боевой командир. Наверное, уже был участником чигиринских походов, как минимум, там должен был получить боевое крещение. Но вот теперь оказался слишком эмоциональным. С одной стороны, его приказ брать пленными дежуривших у Боровицких ворот бунтовщиков. С другой стороны, ведь Глебов растерялся, когда у стен Кремля началась настоящая бойня.

Неладное я почувствовал раньше, чем увидел то безобразие, что творилось у Красного крыльца.

— А что сие? — даже с какой-то радостью спросил Никита Данилович Глебов.

Наверное, наблюдая творящееся безобразие, полковник подумал, что раз не он один глупости может делать, то это как-то оправдывает уже понесённые конными стрельцами потери. У них двое убитых и четверо раненых в той короткой стычке у Боровицких ворот.

Картина, действительно, была неприятная. Немецкие наёмники, вероятно, из роты Рихтера, стояли наверху Красных ворот и держали оборону. Там же вместе с ними была и часть тех немцев, которых мне удалось рассмотреть у Москва-реки.

Внизу, держа на прицеле всех, кто был наверху крыльца, были частью мне и вовсе незнакомые люди. Вооружённые, но не стрельцы и не наёмники. Возможно, боевые холопы какого-нибудь из бояр? Тут же, внизу, я увидел и своих стрельцов — десятка два.

Но большая часть красных кафтанов взирала на всё происходящее со стороны. Будто бы не союзники сейчас готовы были убивать друг друга, а два друга не поделили внимание девочки. И теперь готовы с кулаками доказывать своё превосходство перед дамой. Но, опять же…

Вопрос только: где эта дама? Но, если пользоваться дальше образом, то дама — это, выходит, Пётр Алексеевич. Тьфу ты! Не сказать бы такое вслух. За него весь сыр-бор и может быть.

— Что происходит? — спросил я, подходя к стоящему внизу крыльца Григорию Григорьевичу Ромодановскому. — Где государь?

Да, Ромодановский — боярин. Но вот прямо сейчас думать мне о сословных правилах было недосуг. Я даже примерно начинал догадываться, что именно происходит.

Видимо, не только я один догадался о том, что не всё ладно с тем покушением на Петра.

— Полковник, а ты нешто позабыл, кто есть я и кто есть ты? — ответил мне Ромодановский.

— А ты, боярин, не серчай! Нынче меня беспокоит лишь одно — где государь и что с ним, — решительно говорил я. — А уж после поговорить можно, кто прав, а кто и обижает кого.

— Боярин Матвеев… с ним Пётр Алексеевич, — нехотя сказал Ромодановский.

Ни слова не говоря больше, я направился вверх по лестнице. В меня грозили стрелять как сверху лестницы, так и внизу её. Но я шёл к своему государю.

Надо? Матвеева убью. Понадобится, так и Ромодановского не станет. Это я не говорю о Софье, Хованском и иже с ними. Нечего стращать самого энергичного русского царя. Петра, конечно, ещё учить надо. Наставлять. Вот и начну это делать. Если только меня не застрелят.

Я шёл вперёд, вверх. Десятая… пятнадцатая ступенька…

— Полковник, спустись! Стрелять стану! — закричал боярин Языков.

Я ничего не отвечал. Я лишь преодолевал одну за другой ступени. Спуститься? Нет, либо поднимусь и войду в палаты, либо погибну. Но вниз — ни шагу.

ТОМ 2: https://author.today/work/481749/edit/content

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Слуга Государев. Бунт

Content

Слуга Государев. Бунт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene