Карл Густав Юнг. Леопольд Сонди

Патология влечений. Руководство по профайлингу

© Зеленский В., перев. с нем.

© Тихомиров А.В., перев. с нем.

© ООО «Агентство Алгоритм», 2021

О психологических типах

К. Юнг

Психологические типы

Лекция, прочитанная на Международном конгрессе по образованию (Территет, Швейцария, 1923) и опубликованная под названием «Psychologische Typen», 1923, в «Zeitschrift fur Menschenkunde» (1925 май)

Известно, что с древних времен делались неоднократные попытки свести многочисленные различия между человеческими индивидуальностями к определенным категориям; с другой стороны, производились усилия сломать очевидное единообразие человечества заострением характеристик определенных типических различий. Не стремясь углубиться слишком глубоко в историю этих попыток, я хотел бы привлечь внимание к тому факту, что наиболее древние категоризации, известные нам, имеют свое происхождение в медицине. Наиболее важной из них была классификация, предложенная Клавдием Галеном, греческим доктором, жившим во II веке н. э. Он выделял четыре основных темперамента: сангвиник, флегматик, холерик и меланхолик. Идея, лежащая в основе такого деления, восходит к V веку до н. э., к учению Гиппократа о том, что человеческое тело состоит из четырех элементов: воздуха, воды, огня и земли. В соответствии с этими элементами в живом организме были обнаружены четыре субстанции: кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь. Идея Галена заключалась в том, что сообразно с изменениями в пропорциях этих четырех субстанций все люди могут быть разделены на четыре класса. Те, у кого наличествует преобладание крови, принадлежат к типу сангвиников; преобладание флегмы относит к флегматическому типу; желтая желчь делает человека холериком, а черная желчь приводит к появлению меланхолического типа. Как показывает наш язык, эти различия в темпераменте выдержали испытание временем, хотя потребовалось много веков, прежде чем они были заменены физиологической теорией.

Несомненно, именно Галену принадлежит заслуга в создании психологической классификации людей, просуществовавшей уже два тысячелетия, классификации, основанной на воспринимаемых различиях эмоциональности или эффективности. Интересно отметить, что первая попытка типологизации была связана с эмоциональным поведением человека, очевидно, потому, что эффективность — наиболее впечатляющая черта поведения вообще.

Однако аффекты ни в коем случае не являются единственным различительным знаком человеческой психики. Характеристические данные следует ожидать и от других психологических явлений; единственным требованием остается необходимость наблюдать и понимать другие функции не менее ясно и отчетливо, как и в случае аффектов. В предшествующие века, когда понятие «психология» в том виде, как мы понимаем его сегодня, отсутствовало, все остальные психические функции, кроме аффектов, были покрыты мраком неизвестности, да и сегодня для большинства людей они все еще едва различимы по своей тонкости. Аффекты же можно увидеть прямо на поверхности, и этого вполне достаточно людям, не имеющим отношения к психологии, в частности человеку, для которого психология его соседа не представляет никакой проблемы. Его удовлетворяет возможность наблюдать аффекты других людей — если же он их не видит, то другой человек оказывается для него психологически невидимым, поскольку, за исключением аффектов, он не может воспринимать ничего е сознании другого.

Причина, по которой мы оказываемся способны обнаруживать другие функции помимо аффектов в психическом наших собратьев, заключается в том, что мы сами перешли от «непроблематического» состояния сознания к проблематическому. Если мы судим о других только по аффектам, тотем самым показываем, что наш главный и, возможно, единственный критерий — аффект. Это означает, что аналогичный критерий применим и к нашей собственной психологии, а последнее равнозначно тому, что наше психологическое суждение ни объективно, ни независимо, но пребывает в рабстве у аффекта. Данная истина вполне применима к большинству людей, и на ней основывается психологическая возможность смертоносных войн и постоянная угроза их рецидивов. И так должно быть всегда, пока мы судим людей «другой стороной» своих собственных аффектов. Я называю такое состояние сознания «непроблематичным», потому что оно с очевидностью никогда не станет проблемой как таковой. Оно станет проблемой, только когда возникнет сомнение: а могут ли аффекты — включая и наши собственные аффекты — предложить удовлетворительную основу для психологических суждений? Мы всегда склонны оправдывать самих себя, когда кто-нибудь делает нас ответственными за какое-либо эмоциональное действие, говоря, что мы поступали так из-за вспышки аффекта и что обыкновенно мы вовсе не такие. Когда это касается нас самих, то мы рады объяснить сам аффект как условие, оправдывающее низкую ответственность, но неохотно делаем то же самое по отношению к другим. Даже если это и не очень поучительная попытка в оправдании своего любимого эго, тем не менее существует нечто положительное в чувстве оправдания таких извинительных состояний: это попытка отделить себя от своего собственного аффекта, а следовательно, и личность своего собрата от его аффекта. Даже если мое извинение есть всего лишь увертка, оно тем не менее является попыткой бросить сомнение на ценность аффекта, как единственного показателя личности, и обратиться к другим психическим функциям, которые характеризуют личность точно так же, если не более, нежели аффект. Когда человек судит о нас по нашим аффектам, мы легко обвиняем его в недостатке понимания или даже в несправедливости. Но это обязывает нас не судить и других за их аффекты.

С этой целью первобытный, далекий от психологии человек, относящийся к своим и чужим аффектам как к единственному существенному критерию, должен развить проблематическое состояние сознания, в котором ценными признаются и другие факторы кроме аффектов. В таком проблематическом состоянии может образоваться парадоксальное суждение: «Я и есть этот аффект» и «Этот аффект — не я». Данный антитезис отражает раскол эго или, скорее, расщепление психического материала, составляющего эго. Признавая самого себя в своем аффекте в равной степени, как и в чем-то другом, что моим аффектом не является, я отделяю аффективный фактор от других психических факторов и, поступая таким образом, низвожу аффект с пьедестала его первоначальной неограниченной власти на заслуживаемый им уровень в иерархии психических функций. Только когда человек произвел подобную операцию на самом себе и уловил различие между многочисленными психическими факторами в самом себе, он оказывается в состоянии заняться поиском и других критериев в своем психологическом суждении о других, вместо того чтобы попросту отступить обратно к аффекту. Только таким образом возможно реальное объективное психологическое суждение.

То, что мы называем сегодня психологией, есть наука, которая может следовать по своему пути только на основе определенных исторических и моральных предпосылок, заложенных христианским воспитанием и образованием на протяжении последних двух тысячелетий. Заповедь типа «Не судите, да не судимы будете», привитая религией, создала возможность воли, стремящейся, в своем крайнем выражении, к простой объективности суждения. Эта объективность, заключающая в себе не простое безразличие к другим, а основанная на принципе оправдания других в той степени, в какой мы это делаем в отношении самих себя, является, собственно, предпосылкой для справедливого беспристрастного суждения своих собратьев. Возможно, вы удивитесь, почему я так настойчиво налегаю на вопрос об объективности, но вы перестанете удивляться, если попытаетесь классифицировать людей на практике. Человек, слывущий сангвиником по темпераменту, поведает вам, что в своей основе он глубокий меланхолик; холерик — что его единственный недостаток состоит во всегдашней чрезмерной флегматичности. Но классификация, вера в обоснованность (валидность) которой не выходит за пределы единственного числа, сродни по своей полезности и универсальности той церкви, в которой я являюсь единственным прихожанином. Мы должны поэтому найти тот критерий, который может быть принят как объединяющий не только для судящего субъекта, но также и для обсуждаемого объекта.

В полной противоположности со старой системой классификации темпераментов, новая типология начинает с подробного и ясного соглашения не позволять себе быть судимым аффектом и не судить им других, поскольку никто не может объявить себя окончательно идентичным со своим аффектом. Это создает проблему, поскольку из этого следует, что там, где затронуты аффекты, не может быть достигнуто общего согласия, которого требует наука. Мы должны поэтому поискать вокруг другие факторы в качестве критерия — факторы, к которым мы обращались, когда оправдывали самих себя за эмоциональное действие. Возможно, мы говорим: «Действительно, я сказал это или то в состоянии аффекта, но, конечно, я преувеличил и не хотел причинить никакого вреда». Очень непослушный ребенок, доставляющий своей матери массу хлопот, мог бы сказать: «Я не имел в виду ничего дурного, я не хотел тебя обидеть, я очень тебя люблю».

Такие объяснения взывают к существованию другого типа личности, от которого и случился аффект. В обоих случаях аффективная личность выглядит как что-то низкое, неполноценное, что захватывает подлинное эго и омрачает его. Но часто сама личность обнаруживает себя в аффекте более возвышенной и лучшей, настолько сильно, что впоследствии сожалеет, что не могла оставаться на такой вершине своего совершенства. Все мы знаем о таких внезапных вспышках в себе щедрости, альтруизма, самопожертвования и сходных «красивых жестов», за которые, как мог бы заметить ироничный наблюдатель, человек не несет никакой ответственности. Возможно, это одна из причин, почему так много людей делают так мало добра.

Но там, где аффективная личность высока или низка, сам аффект рассматривается как исключительное состояние, качества которого представляются либо как фальсификация «реальной» личности или как не принадлежащие ей в качестве характерного свойства. Что же тогда это такое, «реальная» личность? Очевидно, отчасти это то, что каждый замечает в себе как отличное от аффекта, а отчасти то, что присутствует в каждом и что следует гнать от себя как неверное в суждении о других. Так как невозможно отрицать связь аффективного состояния с эго, то отсюда следует, что само эго есть то же самое эго, будь оно в аффективном состоянии или в так называемом «аутентичном», «подлинном» состоянии, пусть оно даже демонстрирует другое отношение к этим психологическим событиям. В аффективном состоянии оно несвободно, принуждаемо, влекомо. По контрасту, нормальное состояние — это состояние свободной воли со всей присущей данному субъекту энергией. Другими словами, аффективное состояние — непроблематическое, в то время как нормальное состояние является проблематическим: оно включает в себя и проблему, и возможность свободного выбора. В этом последнем состоянии делается возможным понимание, поскольку в нем одном можно как разглядеть свои мотивы, так и получить знание о себе. Умение разбираться, проницательность есть sine qua non (непременное условие) познавательной способности. Но способность к разбирательству означает расщепление содержаний сознания на дискретные функции. Поэтому если мы хотим определить психологическую специфику человека на языке, который удовлетворит не только наше собственное субъективное суждение, но также и обсуждаемый объект, то мы должны взять в качестве критерия такое состояние или установку, которые ощущались бы объектом как нормальное сознательное положение. Соответственно мы сделаем его сознательные побуждения нашей первейшей заботой, исключив в то же самое время, насколько это возможно, свои собственные произвольные толкования.

Действуя таким образом, мы обнаружим через некоторое время, что, несмотря на огромное разнообразие сознательных побуждений и склонностей, могут быть выделены определенные группы индивидов, характеризуемые удивительным сходством в мотивации. Например, мы можем столкнуться с индивидами, которые во всех своих суждениях, восприятиях, чувствах, аффектах и действиях ощущают доминирующую роль и движущую силу во внешних факторах или, по меньшей мере, чувствуют их важность и значимость вне зависимости от того, о причинных или целевых мотивах идет речь. Я приведу несколько примеров того, что имеется в виду. Блаженный Августин: «Я не уверовал бы в Евангелие, если бы авторитет Католической церкви не принуждал к этому». Покорная дочь: «Я не позволю себе думать что-либо, что могло бы не понравиться моему отцу». Некто находит чудесным музыкальный фрагмент современной музыки, потому что многие другие вокруг считают его чудесным. Другой женится для того, чтобы порадовать своих родителей, но вопреки собственному желанию. Существуют люди, которые делают из себя посмешище, чтобы развлечь других, они предпочтут даже стать предметом насмешек, нежели остаться незамеченными. Есть немало и таких, кто во всем, что они делают или не делают, непременно преследуют заднюю мысль: а что подумают о них другие? И стоит ли стыдиться чего-либо, если никто об этом не узнает. Есть и другие, кто может быть счастлив лишь тогда, когда это возбуждает зависть других, или такие, кто вечно находит для себя проблему для того, чтобы получить удовольствие от сочувствия своих друзей.

Подобные примеры можно приводить бесконечно. Они указывают на психологическое своеобразие, которое отчетливо различается от другой установки, которая, по контрасту, движима главным образом внутренними, или субъективными, факторами. Человек такого типа мог бы сказать: «Я знаю, что мог бы доставить своему отцу величайшее удовольствие, если бы поступил так-то и так-то, но мне самому это и в голову не приходило». Или: «Я вижу, что погода портится, но тем не менее свой план я попытаюсь выполнить». Данный тип не путешествует ради удовольствия, но только лишь с целью осуществления изначально поставленной цели. Или: «Моя книга, возможно, непонятна читателю, но мне она совершенно ясна». Или, идя кдругой крайности: «Каждый думает, что я могу сделать все, но я-то совершенно точно знаю, что ничего не могу». Такой человек может стесняться себя настолько, что буквально не осмеливается встречаться с людьми. Существуют некоторые, чувствующие счастливый прилив сил только тогда, когда они вполне уверены, что никто об этом не знает, и они не соглашаются ни с чем только потому, что это может доставить удовольствие кому-то еще. Они ищут добро там, где никто бы и не подумал его отыскать. На каждом шагу должна быть получена санкция от субъекта, а без этого ничего не может быть предпринято или выполнено. Такой человек мог бы возразить Блаженному Августину: «Я уверовал бы в Евангелие, если бы авторитет Католической церкви не принуждал к этому». Он постоянно должен доказывать, что все, что он делает, основывается на его собственных решениях и убеждениях и никогда на влияниях других или желании кому-то понравиться, или снискать расположение какого-то лица или мнения.

Эта установка характеризует группу индивидов, мотивации которых исходят, главным образом, от субъекта, из внутренней необходимости. Существует, наконец, и третья группа, где очень трудно сказать, откуда, в основном, исходит мотивация: снаружи или же изнутри. Эта группа наиболее многочисленна и включает менее дифференцированного нормального человека, который считается нормальным либо потому, что он не позволяет себе всякого рода эксцессов, либо же потому, что у него нет в них нужды. Нормальный человек, по определению, испытывает влияние как снаружи, так и изнутри. Он составляет обширную среднюю группу, на одной стороне которой помещаются те, чьи мотивации определяются, главным образом, внешним объектом, а на другой те, чьи мотивации формируются изнутри. Первую группу я называю экстравертной, а вторую — интровертной. Эти понятия едва ли требуют разъяснения, поскольку они объясняют себя из всего того, что уже было сказано.

Хотя существуют несомненные случаи, когда тот или иной тип индивида может быть определен с первого взгляда, это, вне всякого сомнения, случается далеко не всегда. Как правило, только внимательное наблюдение, взвешивание и оценка всех свидетельств позволяют получить уверенное классифицирование. Однако простой и ясный фундаментальный принцип двух противоположных установок в реальной действительности чрезвычайно усложняется и выполняется с трудом, поскольку каждый индивид является исключением из правил. Следовательно, можно никогда не дать описание типа, не важно, насколько оно завершенное, которое возможно было применить более чем к одному индивиду, несмотря на тот факт, что в некоторых случаях оно способно охарактеризовать тысячи других. Сходство — это одна сторона человека, уникальность, неповторимость — другая. Классификация не объясняет индивидуальной психики. И тем не менее понимание психологических типов открывает дорогу к более лучшему уяснению человеческой психологии вообще.

Дифференциация типа часто наступает очень рано, настолько рано, что в некоторых случаях следует говорить о ней как о врожденной. Самым ранним знаком экстраверсии у ребенка является его быстрая адаптация к окружающей среде и то необычное внимание, которое он уделяет объектам, в особенности тем эффектам, которые он на них оказывает. Страх перед объектами минимален — ребенок живет и перемещается среди них с уверенностью. Его способность к пониманию быстрая, но не точная и не аккуратная. Развивается он более быстро, чем интровертный ребенок, так как он менее рефлективен и обычно бесстрашен. Он не чувствует преграды между собой и объектами и может поэтому играть с ними свободно и учиться через контакт с ними. Ему нравится доводить свои начинания до крайности, он выказывает склонность к риску. Все неведомое и неизвестное для него соблазнительно.

Обратная картина: одним из самых ранних признаков интроверсии у ребенка выступает рефлективная задумчивая манера его поведения, отмеченная застенчивостью и даже страхом перед незнакомыми объектами. Очень рано появляется тенденция отстаивать свои права над знакомыми объектами и пытаться овладеть или управлять ими. Ко всему неизвестному такой ребенок относится с недоверием: внешние влияния обычно воспринимаются с сильным сопротивлением. Ребенок желает все делать своим путем и ни при каких условиях не будет подчиняться тому правилу, которое он не может понять. Когда он задает вопросы, то делает это не из любопытства или желания произвести впечатление, но потому, что хочет, чтобы имена, значения, смыслы и объяснения давали ему субъективную защиту против объекта. Я наблюдал интровертного ребенка, который сделал свои первые попытки выйти на прогулку лишь после того, как изучил имена всех предметов в комнате, до которых он мог дотронуться. Таким образом, характерная оборонительная установка, которую взрослый интроверт проявляет по отношению к объекту, может быть подмечена у интровертного ребенка очень рано; точно так же можно очень рано обнаружить у экстравертного ребенка уверенность в себе и инициативу, счастливую доверительность в своих взаимодействиях с предметами. Это действительно основная черта экстравертной установки: психическая жизнь, так сказать, разыгрывается у индивида снаружи, в объектах и объективных взаимодействиях. В крайних случаях возникает даже некий вид слепоты к своей собственной индивидуальности. Интроверт, напротив, всегда действует так, как будто объект обладает превосходящей силой, против которой он должен себя защищать. Его реальный мир — это мир внутренний.

Тем не менее печально, что оба типа склонны отзываться друг о друге крайне нелестно. Это обстоятельство немедленно поражает всякого, кто занимается этой проблемой. И причина кроется в том, что сами психические ценности имеют диаметрально противоположную локализацию у этих двух типов. Интроверт видит все мало-мальски ценное для него в субъекте — то же самое экстраверт видит в объекте. Эта зависимость от объекта кажется интроверту знаком величайшей неполноценности, в то время как для экстраверта озабоченность субъектом выглядит не чем иным, как инфантильным аутоэротизмом. Отсюда и неудивительно, что оба типа часто вступают в конфликт. Это не мешает, однако, большинству мужчин жениться на женщинах противоположного типа. Такие браки ценны в смысле психологического симбиоза и могут длиться «вечно», если партнеры не пытаются найти взаимное «психологическое» понимание. Но эта фаза понимания составляет нормальное развитие любого брака при условии, что партнеры имеют необходимый досуг или потребность в развитии, хотя даже при наличии обоих этих условий требуется известное мужество, поскольку существует риск разрушения супружеского мира. При благоприятных обстоятельствах эта фаза в жизненной судьбе обоих типов наступает автоматически, по причине того, что каждый тип является примером одностороннего развития. Один развивает только внешние отношения и пренебрегает внутренними — другой развивается изнутри, а внешнее оставляет в застое. В определенное время у индивида возникает потребность развить то, что пребывало у него в запустении. Развитие приобретает форму дифференциации определенных функций, к которым я должен теперь перейти в обзоре их значения для типологической проблемы.

Сознательное психическое есть средство для адаптации и ориентации и состоит из ряда различных психических функций. Среди них можно выделить четыре основных: ощущение, мышление, чувство, интуиция. В ощущение я включаю все восприятие с помощью чувственных органов; под мышлением я имею в виду функцию интеллектуального познания и формирования логических заключений; чувство — функция субъективной оценки; интуицию я понимаю как восприятие с помощью бессознательного или восприятие бессознательных содержаний.

Настолько, насколько позволяет мой опыт, эти четыре базовые функции кажутся мне достаточными, чтобы выразить и представить многочисленные виды сознательной ориентации. Для полной ориентации все четыре функции должны сотрудничать на равных: мышление облегчает познание и суждение, чувство говорит нам, в какой степени и как та или иная вещь является для нас важной или не является таковой, ощущение должно передавать нам с помощью зрения, слуха, вкуса и т. д. сведения о конкретной реальности, а интуиция позволяет нам угадывать скрытые возможности в подоплеке происходящего, поскольку эти возможности также принадлежат целостной картине данной ситуации.

В действительности, однако, эти базовые функции весьма редко или никогда не дифференцируются единообразно и равно согласно нашему хотению. Как правило, одна или другая функция занимает главное место, в то время как остальные остаются недифференцированными на заднем плане. Таким образом, существует много людей, ограничивающих себя восприятием простой конкретной реальности, без какого-то размышления о ней или принятия в расчет определенных чувственных оценок. Их также весьма мало волнуют возможности, скрытые в ситуации. Таких людей я описываю как ощущающие типы. Другие ориентированы исключительно тем, что думают, и попросту не способны приспособиться к ситуации, которую они не могут понять интеллектуально. Таких людей я называю мыслительными типами. Третьи, в свою очередь, во всем руководствуются исключительно чувством. Они просто спрашивают себя, приятна ли им та или иная вещь или неприятна, и ориентируются по своим чувственным впечатлениям. Это чувствующие типы. Наконец, интуитивы не обеспокоены ни идеями, ни чувственными реакциями, ни реальностью предметов, а целиком отдают себя во власть соблазнительных возможностей и без сожаления оставляют те ситуации, в которых не «чуют запаха» возможностей новых.

Каждый из этих типов представляет свой вид односторонности, тот вид, который усложнен спецификой интровертной или экстравертной установки, с ним связанной. Именно из-за этой усложненности я был вынужден упомянуть об этих функциях-типах, и это возвращает нас к вопросу об односторонности интровертной и экстравертной установок. Эта односторонность могла бы приводить к полной утрате психического равновесия, если бы не была скомпенсирована бессознательной контрпозицией. Исследование бессознательного показывает, например, что наряду с сознательной установкой интроверта существует бессознательная экстравертная установка, которая автоматически компенсирует его сознательную односторонность.

Хотя практически можно предположить существование общей интровертной или экстравертной установки, строгий научный исследователь не может оставить суть на откуп интуиции, а должен позаботиться о действительном представлении материала. Тогда мы обнаружим, что ни один индивид не является просто экстравертом или интровертом, но что он оказывается таким в одной из своих функций. Возьмем, например, мыслительный тип: большинство сознательного материала, который он представляет для наблюдения, состоит из мыслей, заключений, размышлений, так же как и действий, аффектов, оценок и восприятий интеллектуального характера или, по крайней мере, из материала, напрямую зависящего от интеллектуальных посылок. Мы должны интерпретировать саму природу его общей установки из специфики этого материала. Материал, представляемый чувствующим типом, будет другого вида, то есть чувства и эмоциональные содержания всех сортов, мысли, размышления и восприятия, зависящие от эмоциональных посылок. И только из специфической природы его чувств мы сможем сказать, к типу какой установки он принадлежит. Вот почему я упоминаю здесь эти функции-типы, потому что в индивидуальных случаях интровертные и экстравертные установки никогда не могут быть демонстрируемы per se (сами по себе), — они появляются только в виде специфики господствующей сознательной функции. Аналогично не существует общей установки бессознательного, но лишь типично модифицированные формы бессознательных функций, и лишь путем исследования бессознательных функций и их особенностей может быть научно установлена бессознательная установка.

Едва возможно говорить о типических бессознательных функциях, хотя в экономии психического приходится приписывать некоторую функцию бессознательному. Лучше всего, я думаю, выражаться осторожно в этом отношении, и я не могу пойти дальше утверждения, что бессознательное настолько, насколько мы можем видеть его присутствие, имеет компенсаторную функцию в сознании. То, что бессознательное существует в самом себе, является бесполезной спекуляцией. По самой своей природе оно выходит за рамки всякого познания. Мы просто постулируем его существование на основе его продуктов, таких как сновидения и фантазии. Но хорошо установленным фактом в научной практике является то, что, например, сновидения практически всегда имеют содержание, которое может изменять сознательную установку, и это оправдывает нас в утверждении о компенсаторной функции бессознательного.

Помимо этой общей функции бессознательное обладает также функциями, которые могут становиться сознательными в других условиях. Мыслительный тип, например, должен с необходимостью подавлять и исключать чувство, насколько это возможно, так как ничто не расстраивает мышление так сильно, как чувство, и чувствующий тип подавляет мышление, поскольку нет ничего более вредного для чувства, нежели мышление. Подавленные функции переходят в ведение бессознательного. Подобно тому как только один из четырех сыновей Horus (Гора) имел человеческую голову, так, согласно правилу, только одна из четырех базовых функций является полностью сознательной и достаточно дифференцированной, чтобы свободно управляться волей, другие же остаются отчасти или полностью бессознательными. Эта «бессознательность» не означает, что, например, мыслительный тип не сознает свои чувства. Он знает свои чувства очень хорошо, настолько, насколько он способен к интроспекции, но он отвергает любую их ценность и заявляет, что они не имеют на него влияния. Поэтому они нападают на него неожиданно, против его воли, и, будучи спонтанными и автономными, они в конце концов присваивают себе ту самую ценность, в которой его сознание им отказывает. Они активируются бессознательной стимуляцией и в действительности образуют нечто вроде контрличности, чье существование может быть установлено только при анализе продуктов бессознательного.

Когда та или иная функция не оказывается «под рукой», когда она воспринимается как нечто, что беспокоит дифференцированную функцию: внезапно возникает и затем судорожно исчезает вновь, — когда она носит обсессивный характер или упрямо не показывается в случае наиболее острой потребности в ней, тогда она несет в себе все качества квазибессознательной функции. Могут быть отмечены и другие особенности: в связи с ней всегда присутствует что-то недостоверное, как будто она содержит элементы, собственно, ей и не принадлежащие. Таким образом, бессознательные чувства мыслительного типа оказываются исключительно фантастического характера, зачастую в гротескном контрасте с крайне рационалистическим интеллектуализмом его сознательной установки. Сознательное мышление такого типа целенаправленно и контролируемо, но его чувство импульсивно, неконтролируемо, легко поддается переменам настроения, иррационально, примитивно и в той же степени архаично, что и чувства дикаря.

То же самое истинно и в отношении любой функции, подавленной в бессознательное. Она остается неразвитой, сплавленной вместе с элементами, ей, по сути, не принадлежащими, в архаическом состоянии, поскольку бессознательное в нас является остатком непобедимой природы, точно так же как оно является матрицей-маткой нашего нерожденного будущего. Неразвитые функции всегда оказываются зародышевыми, поэтому неудивительно, что иногда в течение жизни возникает потребность в дополнении и изменении сознательной установки.

Отдельно от свойств, мной уже упомянутых, неразвитые функции обладают дополнительной особенностью, заключающейся в том, что, когда сознательная установка интровертна, они экстравертны, и наоборот. Следует поэтому ожидать обнаружения экстравертных чувств у интровертного интеллектуала, что, возможно, как раз и было выражено таким типом, однажды сказавшим: «До обеда я кантианец, но после обеда я ницшеанец». В своей привычной установке, на которую указано, он интеллектуал, но при стимулирующем воздействии хорошего обеда волны дионисийства прорывают его сознательную установку.

Как раз здесь мы встречаемся с огромной трудностью в диагностике типов. Наблюдатель видит проявления обеих составляющих: сознательной установки и автономных явлений бессознательного. И он оказывается в затруднении: что следует приписывать сознательному, а что бессознательному? Различительный диагноз может быть основан только на внимательном изучении качеств наблюдаемого материала. Мы должны пытаться обнаружить, какие явления возникают вследствие сознательно выбранных мотивов, а какие оказываются спонтанными, и так же должно быть установлено, какие из них адаптированы, а какие имеют неадаптированный архаический характер.

Теперь должно быть достаточно ясно, что сами качества главной сознательной функции, то есть сознательной установки как целого, оказываются в жестком контрасте с качествами бессознательной установки. Другими словами, мы можем сказать, что между сознательным и бессознательным обычно существует противоположение. Это противоположение, однако, не воспринимается как конфликт до тех пор, пока сознательная установка не слишком одностороння и не слишком отдалена от установки бессознательной. Но если случится обратное, то он будет неприятно удивлен своим дионисийским двойником, у которого обнаружатся весьма неподобающие кантианцу импульсы. Его сознание почувствует необходимость подавить эти автономные проявления, и, таким образом, возникнет конфликтная ситуация. Тотчас же бессознательное войдет в активную оппозицию к сознанию, оно попросту откажется быть подавленным. Верно, что некоторые обозначенные сознанием проявления подавить не столь трудно, но тогда бессознательные импульсы попросту отыщут другие отдушины, которые будет не так-то легко обнаружить. И поскольку эти фальшивые клапаны безопасности открыты, человек уже находится на пути к неврозу. Косвенные выходы, конечно, могут быть сделаны доступными пониманию путем анализа и уже затем подвергнуты вновь сознательному подавлению. Но это не загасит их инстинктивного динамизма, а лишь отбросит еще дальше на задний план, пока понимание непрямого маршрута, избранного бессознательными импульсами, не приведет с собой понимание односторонности сознательной установки. Одно должно сменить другое, так как оно прежде всего было не чем иным, как односторонностью, активировавшей бессознательную оппозицию; и проникновение в бессознательные импульсы полезно лишь тогда, когда оно эффективно компенсирует эту односторонность.

Изменение сознательной установки — дело нелегкое, потому что любая привычная установка является, в сущности, более или менее сознательным идеалом, освященным обычаем и исторической традицией, и основана на материковой породе врожденного темперамента данного человека. Сознательная установка по своей природе всегда является мировоззрением (Weltanschauung), если это не религия в открытом виде. Это как раз то, что делает проблему типологии столь важной. Противоположение (противостояние) между типами — это не просто внешний конфликт между людьми, но это источник бесконечных внутренних конфликтов, причина не только внешних споров и неприязней, но и нервных болезней, и психического страдания. Кроме того, это тот самый факт, который обязывает нас, врачей, постоянно расширять свой медицинский кругозор и включать в него не только общие психологические точки зрения, но также и вопросы, связанные со взглядами на жизнь и на мировые проблемы того или иного больного.

В рамках одной лекции я не могу, конечно, дать вам развернутую идею глубины и масштаба этих проблем. Я должен довольствоваться общим изложением главных фактов и их приложений. Для более полного уточнения всей проблемы я должен порекомендовать вам свою книгу «Психологические типы».

Резюмируя, я бы хотел подчеркнуть, что каждая из двух общих установок, интроверсия и экстраверсия, проявляет себя в индивиде особым образом, через преобладание одной из четырех основных функций. Строго говоря, не существует чистых и неразложимых интровертов и экстравертов, а есть только интровертные и экстравертные функциональные типы (функции-типы), такие как мыслительные типы, ощущающие типы и так далее. Существует, таким образом, по крайней мере восемь ясно различаемых типов. Очевидно, что можно при желании увеличить это число, если, скажем, каждую из функций разложить на три подгруппы, что было бы возможным эмпирически. Можно, например, легко разделить мышление на три хорошо известные формы: интуитивное и спекулятивное, логическое и математическое, эмпирическое и позитивное. Сходные подгруппы могут быть образованы и для других функций, например в случае интуиции, имеющей как интеллектуальный, так и эмоциональный и сенсорный аспект. На этом уровне может быть образовано большое число типов, каждое новое подразделение становится все возрастающе утонченным.

В завершение необходимо добавить, что я не рассматриваю классификацию типов согласно интроверсии и экстраверсии и четырех базовых функций как единственно возможную. Любой другой психологический критерий может служить не менее эффективно в качестве классификатора, хотя, на мой взгляд, другие не обладают столь обширным практическим значением.

К вопросу об изучении психологических типов

Доклад, прочитанный на Психоаналитическом конгрессе в Мюнхене в сентябре 1913 года (на котором Юнг и Фрейд встретились в последний раз

Хорошо известно, что истерия и шизофрения (dementia рrаесох) [В то время когда Юнг работая над данной темой, термин «шизофрения» еще не был внедрен в психиатрическую и психологическую теорию и практику. Врачи и психиатры пользовались термином dementia praecox (раннее слабоумие). — Прим. ред.] — если иметь в виду общую картину этих болезней — представляют собою резкий контраст, главным образом вследствие различного отношения больных к внешнему миру. Чувства, которые внешний мир вызывает в субъектах, страдающих истерией, превышают по своей интенсивности нормальный уровень, тогда как у больных, страдающих шизофренией, эти чувства не достигают даже нормального уровня. Преувеличенная эмоциональность у одних и крайняя апатия у других — вот общая картина, которая рисуется нам при сравнении этих двух болезней. В личных отношениях это различие сказывается в том, что обыкновенно, за немногими исключениями, мы поддерживаем душевную связь с нашими истеричными больными, чего не бывает с больными шизофренией. Противоположность этих двух патологических типов равным образом бросается в глаза и во всей остальной их симптоматологии. С точки зрения интеллектуальной плоды истерического воображения в каждом отдельном случае можно вполне естественно, по-человечески, объяснить всеми предшествовавшими данными, всей личной историей жизни больного. Напротив, измышления больных шизофренией гораздо более похожи на сновидения, чем на психическую жизнь в состоянии нормального бодрствования; кроме того, эти их измышления носят, бесспорно, архаический отпечаток: мифическое творчество примитивного воображения отражается в них гораздо больше, чем личные воспоминания больного. С точки зрения физической можно сказать, что при шизофрении мы не встречаем тех симптомов, которыми так богата истерия, симулирующая целый ряд известных органических заболеваний, производящих столь сильное впечатление на окружающих.

Все это ясно указывает на то, что характерным признаком истерии является центробежное движение либидо, тогда как при шизофрении это движение центростремительное. Однако, после того как вполне выявившаяся болезнь создаст для больного особого рода «компенсацию», мы наблюдаем обратное явление. В такой стадии у истерии либидо тормозится в своем экспансивном движении и вынуждено обратиться вовнутрь: больной перестает принимать участие в общей жизни, замыкается в свои мечты, не покидает постели, не выходит из больничной палаты и т. д. При шизофрении происходит обратное: больной, который в инкубационном периоде (то есть во время развития болезни) отворачивался от внешнего мира, чтобы сосредоточиться на самом себе, чувствует себя вынужденным бывать на людях, привлекает на себя внимание как близких, так и посторонних своим нестерпимо экстравагантным и даже агрессивным поведением.

Я предлагаю обозначить эти два противоположных устремления терминами: экстраверсия и интроверсия. В случаях болезни, когда игра воображения при таких фантастических измышлениях или истолкованиях, подсказанных эмоциональностью, доводит субъекта до ложной оценки внешних предметов и самого себя, необходимо к этим двум терминам добавить квалификацию: регрессивная. Итак, экстраверсия налицо всюду, где человек сосредоточивает свой основной интерес на мире внешнем, на объекте, которому и придается существенная важность и значимость. Напротив, интроверсия имеется там, где внешний мир подвергается своего рода обесцениванию и презрению, где важным и значимым становится самый субъект, который как таковой жадно завладевает всеми интересами человека и становится в собственных своих глазах, так сказать, единственною строкою, которая вносится в счет. Я называю регрессивной экстраверсией то явление трансференции, или переноса (обозначаемое Фрейдом словом Ubertragung), которое заключается в том, что склонный к истерии субъект проецирует иллюзии или субъективные оценки из мира своих чувствований в мир внешний. Регрессивную же интроверсию я усматриваю в противоположном болезненном явлении, а именно в таком, которое мы встречаем в случаях шизофрении, когда таким фантастическим видоизменениям подвергается сам субъект.

Необходимо с самого начала понять, что эти два противоположных течения либидо, в качестве простых психических механизмов, могут быть налицо попеременно у одного и того же субъекта, потому что в конечном счете оба течения стремятся различными путями прийти к одной и той же цели, а именно к благополучию субъекта. Фрейд нам показал, что в процессе истерической трансференции, или переноса, личность стремится отделаться от своих неприятных воспоминаний и впечатлений, освободиться от тяжелых и сложных психических комплексов при помощи «вытеснения» их или «подавления». Личность цепляется за объекты для того, чтобы забыть свои мучительные заботы, оставить их позади себя. В интроверсии же личность старается сконцентрировать свое внимание на этих своих психических комплексах и уйти в них от реального внешнего мира с помощью процесса, который, собственно говоря, не есть «вытеснение»; к нему правильнее было бы применить термин «обесценивание» (Entwertung) объективного мира.

Интроверсия и экстраверсия суть два вида психической реакции, которые как таковые часто наблюдаются в одном и том же индивиде. С другой стороны, существование двух психических болезней столь противоположных, как истерия и шизофрения, отличительной чертой которых и является именно почти исключительное преобладание интроверсии или экстраверсии, позволяет нам думать, что и в нормальном состоянии могут быть психологические типы, отличающиеся относительным преобладанием то одного, то другого из этих двух психических механизмов. Психиатрам, например, хорошо известно, что задолго до ярко выраженного проявления названных болезней будущие пациенты уже представляют собой характерный тип, следы которого можно проследить в раннем их детстве.

Бинэ как-то очень верно заметил, что невроз только усиливает, придает больший рельеф характерным чертам данной личности. Уже давно известно, что так называемый «истерический» характер не есть только продукт болезни, но что он в известной степени ей предшествует. Кох в своих исследованиях историй болезни показал то же самое относительно больных шизофренией: и у них недочеты их личности и душевный надлом предшествует яркому проявлению самой болезни. Если это так, то легко можно встретить такой же контраст психологических темпераментов и вне рамок патологии. Нетрудно, впрочем, и в литературе найти целый ряд параллелей, свидетельствующих о действительном существовании этих двух противоположных психических типов. Не притязая на то, чтобы исчерпать этот вопрос, я приведу здесь ряд многозначительных примеров.

1. Философу Уильяму Джемсу мы обязаны, насколько мне известно, наилучшими наблюдениями в этой области. Джемс говорит, что, каков бы ни был темперамент профессионального философа, он именно этот свой темперамент силится выразить и оправдать своей философией. Исходя из этой идеи, вполне отвечающей духу психоанализа, он делит философов на две группы: на идеологов и позитивистов. Идеологи (tender-minded) полагают весь свой интерес на внутренней жизни, на вещах духовного порядка; позитивисты же (tough-minded) больше доверяют вещам материальным и реальностям внешне объективным. [Эти английские термины лишь приблизительно могут быть переданы русскими выражениями: мягкосердечный и жестокосердечный; слово mind непереводимо, ибо в нем нераздельно слиты оба элемента: голова и сердце. Tough = zan = цепкий; здесь в том смысле, что «позитивист» крепко держится фактических данных (объективизм), тогда как «идеолог» нежно привязан к своему «я» (субъективизм)]. Ясно, что здесь речь идет о двух противоположных тенденциях либидо: идеологи являются представителями интроверсии, позитивисты — представителями экстраверсии.

По Джемсу, характерной чертой идеологов является рационализм: идеологи — люди принципов и систем; они утверждают, что властвуют над опытом и превосходят его своими абстрактными рассуждениями, логическими дедукциями, своими чисто рациональными концепциями. Факты мало заботят их, и эмпирическая множественность явлений нисколько их не беспокоит: они насильственно вводят данные в свои идеологические построения и все сводят к своим предпосылкам. Достаточно по этому поводу вспомнить Гегеля, который a priori установил число планет! В области психопатологии мы находим такого рода философствование у параноиков: не обращая внимания на опровержения, которые дает им опыт, они навязывают миру свои бредовые представления и, по выражению Адлера, находят способ все «устраивать» по своей болезненной, предвзятой системе.

Другие особенности, усматриваемые Джемсом в этом типе, совершенно естественно вытекают из вышеописанной, основной характерной черты. Идеолог, говорит Джемс, «интеллектуал, идеалист, оптимист, человек религиозный, признающий свободу воли, монист, догматик». Все эти качества с очевидностью указывают на то, что его либидо, интерес, сконцентрирован почти исключительно в мире мышления; эта концентрация на мышлении, то есть на внутреннем мире, и есть не что иное, как интроверсия. И если для этих философов опыт играет некоторую роль, то разве только как приманка или щелчок, данный абстракции, данный насущной необходимости насильственно втискивать хаос мира в прекрасно прилаженные рамки, которые в конечном итоге не что иное, как создание духа, творение чисто субъективного мышления.

Тип позитивиста (tough-minded), напротив, эмпиричен. Он видит только фактические данные. Для позитивиста опыт является властителем, его единым руководителем и вдохновителем. Позитивист считается только с эмпирическими явлениями, констатируемыми вне его самого. Его мысль является лишь реакцией на внешний опыт. Принципы в его глазах не стоят фактов: принципы могут лишь отображать или описывать цепь явлений, но никогда не образуют какой-либо системы. Таким образом, теории позитивиста всегда заранее подвержены противоречиям в силу чрезвычайного накопления эмпирических материалов. Психическая реальность с точки зрения позитивиста ограничивается наблюдением и испытыванием удовольствия или страдания; дальше этого позитивист не идет и не признает за философским мышлением права на существование. Оставаясь на вечно изменчивой поверхности мира явлений, он и сам причастен к этой неустойчивости: увлекаемый хаотическим беспорядком вселенной, он подмечает все ее разновидности, все теоретические и практические возможности, но он никогда не приходит к единству, к установлению точной системы, которая одна только и может удовлетворить идеолога. Позитивист преуменьшает все ценности, сводя их к элементам, ниже их стоящим; он объясняет высшее низшим и развенчивает его, показывая, что все это не что иное, как та или иная вещь, сама по себе не имеющая никакого значения.

Из этих общих черт логически вытекают другие, которые Джемс тоже отмечает в этом типе. Позитивист есть сенсуалист, придающий большее значение непосредственным данным ощущений, чем размышлению, им предшествующему; он — материалист и пессимист, ибо слишком хорошо знает безнадежную неопределенность в ходе явлений; он не религиозен, так как не способен оградить реальности внутреннего мира от натиска фактов. Он — детерминист и фаталист, способный лишь покоряться; он — плюралист, не знающий синтеза; и, наконец, он — скептик, что неизбежно вытекает из всего остального.

Сами выражения, которыми пользуется Джемс, ясно показывают, что различие типов является следствием локализации либидо, этой магической силы, которая есть основа нашего существа, но которая, в зависимости от индивида, в одном случае устремляется в сторону внутренних переживаний, в другом случае — в сторону объективного мира. Джемс приравнивает, например, к религиозному субъективизму идеалистов характер современного эмпиризма, который тоже в некотором смысле религиозен: «Наше уважение к фактам само по себе почти религиозно: в нашем научном темпераменте много благочестия».

2. Другую параллель мы находим у Вильгельма Оствальда, который делит гениальных ученых на классиков и романтиков. Романтики отличаются быстротой реагирования и чрезвычайной быстротой и продуктивностью в творчестве идей и проектов (к их общим взглядам, однако, часто примешиваются факты, плохо усвоенные и имеющие притом спорное значение). Они — прекрасные, блестящие учителя, любящие свое дело преподавания, отдающиеся ему с заражающей горячностью и энтузиазмом, что привлекает к ним многочисленныхучеников и делает их основателями школ, в которых они пользуются огромным личным влиянием. Нам нетрудно узнать в них экстравертный тип. Классики Оствальда, напротив, реагируют медленно, творят с трудом, имеют мало склонности к преподаванию и личным прямым выступлениям; они не отличаются энтузиазмом, парализируют себя строгой самокритикой, живут в стороне от всех, замкнутые в себе, не находят — да и не ищут — учеников; но произведения их законченносовершенны и часто создают им посмертную славу. Все эти черты отвечают нашему пониманию интроверсии.

3. Другой, очень ценный пример мы находим в эстетической теории Воррингера. Воррингер заимствует у Ригеля выражение «абсолютная воля к искусству» для определения внутренней мощи, вдохновляющей художника; он различает две формы этой мощи: эмпатию (Einfuhlung) и абстракцию; и сами термины, которыми он пользуется (Einfuhlungsdrang, Abstraktionsdrang), достаточно ясно показывают, что речь идет о натиске либидо, о властном жизненном порыве. Воррингер говорит: «Как симпатический импульс, импульс чувства, находит удовлетворение в органической красоте, так абстрактный импульс находит красоту в неограниченном, то есть в отрицании всякой жизни, в кристаллизованных формах, — одним словом, всюду, где царят строгие абстрактные законы». Эмпатия (Einfuhlung) есть страстный порыв, направленный в сторону объекта с тем, чтобы его приобщить себе, пронизав его эмоциональными ценностями; абстракция же, напротив, лишает объект всего, что напоминает о жизни, и постигает его чисто интеллектуально, кристаллизованной мыслью, застывшей в суровых формулах закона — всеобщего, типического и т. п. Известно, что Бергсон также пользуется понятием кристаллизации, отвердения и т. д. для того, чтобы иллюстрировать сущность интеллектуальной абстракции.

«Абстракция» Воррингера выражает в общем тот психический процесс, на который я уже указывал как на последствие интроверсии, а именно возведение интеллекта на престол на место внешней обесцененной реальности. Эмпатия (Einfuhlung) же отвечает вполне понятию экстраверсии, как то показал нам Теодор Лилле. Он говорит: «То, что я симпатически, через чувство, провижу в объекте, это в общих чертах не что иное, как сама жизнь. А жизнь есть сила, внутренняя работа, усилие, исполнение. Одним словом: жить — значит действовать; а действовать — значит производить внутренний опыт над силой, которую мы расходуем, опыт над активностью; активность же эта существенно волевая». «Эстетическое наслаждение, — говорит Воррингер, — это объективированное самонаслаждение, проецированное в объект», — формула, совершенно согласующаяся с нашим понятием экстраверсии. В такой эстетической концепции нет ничего «позитивистского» в том смысле, как его понимает Джемс; она целиком по вкусу идеолога, для которого психологическая реальность единственно интересна и достойна внимания. В таком смысле Воррингер продолжает; он говорит, что существенным является не оттенок чувства, а, скорее, само чувство как таковое, то есть внутреннее движение, интимная психическая жизнь, выявление активности, свойственной данному субъекту. В другом месте он говорит: «Ценность линии, формы заключается в наших глазах в ценности биологической, которую эта линия или форма имеет для нас; красота их не что иное, как наше собственное чувство жизни, которое мы неясно проецируем в них». Эта точка зрения вполне отвечает моему собственному пониманию теории либидо; я стараюсь при этом держаться середины между двумя психологическими противоположностями: интроверсией и экстраверсией.

Полюсом, противоположным эмпатии (Einfuhlung), является абстракция. Абстрактный импульс понимается Воррингером «как результат глубокого смятения человеческого духа перед лицом внешнего мира и с точки зрения религиозной соответствует трансцендентальному представлению человека о действительности». Легко узнать в этом определении основную тенденцию интроверсии. Типу интровертному мир не представляется ни красивым, ни желанным; напротив, мир его беспокоит и даже страшит; субъект ставит себя по отношению к внешнему миру в положение самообороны, замыкается внутри себя и там укрепляется, изобретая способные, стройные геометрические фигуры, ясные до мельчайших деталей и обеспечивающие ему господство над окружающим миром благодаря их примитивному магическому значению.

«Потребность абстракции лежит в основе всякого искусства», — говорит дальше Воррингер. Этими словами выражается важный принцип, находящий свое не менее важное подтверждение в том, что больные шизофренией не только в своих мыслях, но и в своих рисунках воспроизводят формы и фигуры, чрезвычайно аналогичные тем, которые мы находим в произведениях примитивного человека.

4. Справедливость требует упомянуть здесь о попытке Шиллера формулировать тот же контраст, что он называет наивным типом и типом сентиментальным. Сентиментальный ищет природу, тогда как наивный и есть сама природа. Шиллер прекрасно понимает, что эти два типа являются следствием преобладания какого-либо из психологических состояний, встречающихся у одного и того же индивида. «Не только у одного и того же поэта», — говорит Шиллер, но даже в одном и том же его произведении эти два рода психики часто сосуществуют. «Наивный поэт, — говорит далее Шиллер, — следует лишь природе и своим ощущениям во всей их простоте, и все его усилие ограничивается подражанием и воспроизведением действительности». Совершенным примером наивного поэта для Шиллера является Гомер. «Сентиментальный поэт, напротив, размышляет над впечатлением, которое он получает от объектов… Объект здесь связан с идеей, и на этом их соотношении основана вся мощь поэтического произведения». Эти цитаты показывают нам, каковы типы, которые имеет в виду Шиллер, и каково их совпадение с типами, интересующими нас.

5. Мы находим еще и другой, подходящий пример в противоположении, установленном Ницше между аполлоническим началом и началом дионисийским. Сравнение, которым пользуется Ницше для иллюстрации этих контрастов, весьма поучительно: он сравнивает их с мечтой и опьянением. Во время мечтаний индивид остается в самых глубинах своей души; в опьянении, наоборот, он вполне забывается и, освобожденный от себя самого, окунается во множественность объективного мира. Для характеристики Аполлона Ницше цитирует Шопенгауэра: «Подобно тому как на бурном море, то выбрасывающем, то поглощающем горы пенистых волн, моряк спокойно остается на своем посту, доверяясь своей хрупкой ладье, так и человеческая особь посреди мира страданий остается невозмутимой и ясной, с доверием опираясь на принцип индивидуации». «Да, — продолжает Ницше, — можно сказать, что непоколебимая вера в этот принцип и спокойная уверенность того, кто им проникнут, нашли в Аполлоне наивысшее свое выражение; и можно даже признать в Аполлоне наиболее прекрасное, божественное олицетворение принципа индивидуации».

Следовательно, аполлонизм, как его понимает Ницше, является устремлением внутрь себя, интроверсией. Дионисизм же, психическое опьянение, является в глазах Ницше освобождением потока либидо, широкой волной разливающегося в объектах. «Это не только, — говорит Ницше, — союз человека с человеком, который заключается под обаянием дионисийских чар: это — сама обезумевшая природа, враждебная или покоренная, празднует примирение со своим блудным сыном — человеком. Земля добровольно предлагает свои дары, и дикие звери скал и пустынь смиренно подходят. Колесница Диониса утопает в цветах и венках; пантеры и тигры идут под ее ярмом. Представим себе образно «Оду к радости» Бетховена и, давая волю нашей фантазии, окинем взором миллионы существ, трепетно распростертых во прахе: это момент приближения дионисийского опьянения. И тогда раб сбрасывает свои оковы, и падают все суровые, враждебные преграды, которыми нищета, произвол и «назойливая мода» отделили людей друг от друга. И, услыша благую весть об универсальной гармонии, каждый почувствует себя не только связанным, примиренным и слитым со своим ближним, но и тождественным с самим собою. Как если бы покрывало Майи разорвалось на много частей, которые, развеваясь, открывают великую тайну «единого-изначального». К этому трудно что-либо добавить.

6. Чтобы закончить серию примеров, взятых из областей, стоящих вне моей специальности, я укажу еще на лингвистическую гипотезу Франца Финка, в которой так же ярко выражается интересующая нас двойственность типов. Структура языков, согласно Финку, указывает на два основных типа. В первом из них субъект обыкновенно является активным (Я его вижу, Я его бью); во втором — субъект воспринимает, чувствует, а объект действует (он показывает мне, он побит мною). Первый тип, очевидно, понимает либидо как бы исходящим от субъекта, следовательно, в его движении центробежном; второй понимает его исходящим от объекта, следовательно, в движении центростремительном. Подобная структура интровертного типа обнаружена, в частности, среди примитивных наречий эскимосов.

7. Равным образом эти два типа были описаны и Отто Гроссом в области психиатрии. Гросс различает две формы слабоумия: в одной — сознание расплывчато и поверхностно, в другой — сужено и углублено. Характерным признаком первой является ослабление «функции последовательности» (Function consecutive), характерным признаком второй — усиление ее. Гросс признал, что функция последовательности находится в тесной связи с эффективностью; из этого можно заключить, что и здесь снова речь идет о наших двух психологических типах. Близость, которую он устанавливает между маниакально-депрессивным состоянием и поверхностным сознанием, ясно показывает, что мы имеем дело с экстраверсией; равным образом, связь психологии параноика с суженным сознанием указывает на тождество ее с интровертным типом.

После всех вышеприведенных соображений никого не удивит, что и в области психоаналитических доктрин мы должны считаться с существованием этих двух психологических типов. С одной стороны, мы встречаем здесь теорию, существенным образом редуктивную, плюралистическую, каузальную и сенсуалистическую. Это теория Фрейда. Она строго придерживается эмпирических данных и выводит комплексы из предыдущего, разлагает их на элементарные факторы; по теории Фрейда — психологическая жизнь не что иное, как следствие, как простая реакция на влияние среды; она приписывает ощущениям главное значение и предоставляет им наибольшее место. С другой стороны, мы имеем диаметрально противоположную теорию Адлера, теорию, главным образом, интеллектуалистическую и финалистскую. По этой теории явления не сводятся к предыдущим простейшим факторам, а понимаются как своего рода «устроение» (arrangement), как результаты чрезвычайно сложных намерений и целей. Тут уже исследование ведется не с точки зрения каузальной, а с точки зрения финалистской. Поэтому история самого больного и конкретные влияния среды имеют гораздо меньше значения, чем главные принципы, «руководящие фикции» индивида. Главная цель для индивида не достижение объекта и не нахождение в нем полноты субъективного наслаждения, а охранение своей собственной индивидуальности, ограждение ее от враждебных влияний окружающего.

В то время как для психологии Фрейда основным признаком является центробежное движение, ищущее удовлетворения и счастья в мире объектов, в психологии Адлера, напротив, главная роль принадлежит движению центростремительному, властно утверждающему первенствующее значение субъекта, ведущему к его победе и освобождению его от подавляющего гнета жизни. Средством, к которому прибегает тип, описанный Фрейдом, является «инфантильный перенос» (infantile Ubertragung), благодаря которому индивид проецирует на объект субъективные плоды своей фантазии, находя в таком преобразовании вещей компенсацию своей тяжелой жизни. Для типа, описанного Адлером, характерным средством, напротив, является «маскулинный (мужской) протест», личное сопротивление, действенная защита, с помощью которой индивид ограждает самого себя, упорно утверждаясь и укрепляясь в своей «руководящей фикции».

Будущему предстоит трудная задача: выработать психологию, которая одинаково считалась бы с обоими психологическими типами.

Психологическая теория типов

Лекция, прочитанная на Конгрессе швейцарских психиатров (Цюрих, 1928) и опубликованная как «Psychologische Typologies («Психологическая типология») в «Seelenprobleme der Gegenwart» (Zurich, 1931)

Характер — это сложившаяся устойчивая индивидуальная форма человеческого бытия. Поскольку эта форма воплощает в себе как физическую, так и психическую природу, то общая характерология представляет собой учение о признаках как физического, так и психического свойства. Необъяснимое единство живого существа является причиной того, что физический признак есть не просто физический, а психический — не есть просто психический. Неразрывность и целостность природы ничего не ведает о тех несовместимостях и различиях, которые вынужден устанавливать человеческий разум, чтобы суметь проложить дорогу к пониманию.

Различение тела и разума — это искусственная дихотомия, дискриминация, которая, несомненно, в большей степени основывается на своеобразии познающего интеллекта, чем на природе вещей. В действительности же взаимное проникновение телесных и психических признаков столь глубоко, что по свойствам тела мы не только можем сделать далеко идущие выводы о качествах психического, но и по психической специфике мы можем судить о соответствующих телесных формах. Последнее, конечно, потребует от нас несравненно больших усилий, но, пожалуй, не из-за того, что психика оказывает меньшее влияние на тело, чем тело на психику, а потому, что если начинать с психического, то нам придется делать вывод по неизвестному об известном, тогда как в противном случае у нас есть преимущество: ведь здесь мы можем отталкиваться от известного, то есть от видимого нами тела. Вопреки психологической теории, которая якобы у нас сегодня существует, психическое все же намного бесконечнее и темнее, чем видимая поверхность тела. Психическое по-прежнему является чужой, неизведанной страной, из которой к нам поступают лишь косвенные известия, передаваемые через подверженные всевозможным иллюзиям функции сознания.

Следовательно, более безопасным представляется путь от внешнего к внутреннему, от известного к неизвестному, от тела к психике. Поэтому все попытки создания характерологии начинались снаружи. К ним относятся такие методы предков, как, например, астрология, которая даже обращалась к звездам, чтобы постичь те линии судьбы, начала которых лежат в человеческом сердце, а также хиромантия, френология Галля и физиогномика Лафатера. Недавние попытки подобного рода представлены графологией, физиологической типологией Кречмера и кляксографическим методом Роршаха. Как видно, путей от внешнего к внутреннему, от телесного к психическому вполне достаточно. Такое направление от внешнего к внутреннему должно быть путем исследования до тех пор, пока не будут с достаточной надежностью установлены определенные элементарные психические состояния. Но как только это произойдет, путь может стать обратным. Тогда мы сможем поставить вопрос: каково телесное выражение конкретного психического состояния? К сожалению, мы еще не настолько продвинулись в данной области, чтобы быть в состоянии вообще затрагивать этот вопрос, потому что основное условие, а именно удовлетворительная констатация психического состояния, еще далеко не выполнено. Более того, мы лишь начали упражняться в расстановке психического инвентаря, да и то не всегда успешно.

Простая констатация того, что определенные люди выглядят так-то и так-то, совсем ничего не будет значить, если она не позволит нам сделать вывод о соответствующем содержании. Мы только тогда будем удовлетворены, когда узнаем, какой вид психического соответствует определенным физическим качествам. Тело без психики нам ни о чем не говорит, так же как — позволим себе встать на точку зрения психического — душа ничего не может значить без тела. Если мы теперь собираемся по какому-нибудь физическому признаку судить о соответствующем ему психическом качестве, то мы делаем это, как уже было сказано, по известному о неизвестном.

Я, к сожалению, вынужден подчеркивать эту мысль, поскольку психология является самой молодой из всех наук и поэтому находится во власти предрассудков. Тот факт, что психология, в сущности, была открыта лишь недавно, является непосредственным доказательством того, что нам потребовалось слишком много времени для отрыва психического от субъекта и тем самым выделения его в качестве предмета объективного познания. Психология как естественная наука — это фактически приобретение самого последнего времени, поскольку до сих пор она была таким же фантастическим продуктом произвола, как и средневековая естественная наука. Считалось, что психологией можно распоряжаться. И этот предрассудок ощутимо следует за нами. Психическая жизнь — это нечто самое непосредственное, а поэтому вроде бы и самое знакомое, даже более чем знакомое: она зевает нам в лицо, она раздражает нас банальностью своей нескончаемой повседневности, мы даже страдаем от этого и делаем все возможное, чтобы о ней не думать. Из- за того, что психическое представляет собой самое непосредственное явление, из-за того, что мы сами являемся психическим, мы вряд ли можем предположить что-либо иное, чем то, что мы знакомы с ним глубоко, основательно и долго. Поэтому каждый не только имеет свое мнение о психологии, но и убежден, что он, само собой разумеется, лучше всех в ней разбирается. Психиатры, которым приходится сражаться с родственниками и опекунами своих пациентов, понятливость которых (родственников и опекунов) уже стала притчей во языцех, были, пожалуй, первыми людьми, которые в качестве профессиональной группы столкнулись с бытующим в массе слепым предрассудком, что в психологических вопросах каждый понимает больше любого другого, что, впрочем, не мешает и самому психиатру разделять это мнение. Причем доходит до того, что он вынужден признать: «В этом городе вообще только два нормальных человека. Профессор В. — второй».

В психологии сегодня нужно, в конце концов, прийти к пониманию того, что психическое — это нечто совершенно неизведанное, хотя оно и кажется абсолютно знакомым, и что психику другого каждый знает, пожалуй, лучше, чем свою собственную. Во всяком случае, для начала это было бы весьма полезным эвристическим предположением. Ведь именно из-за непосредственности психических явлений психология и была открыта так поздно. А поскольку мы стоим еще только у истоков науки, постольку у нас отсутствуют понятия и определения, с помощью которых мы могли бы охватить известные нам факты. Первые у нас отсутствуют, последние (факты) — нет; более того, они теснят нас со всех сторон, мы даже завалены ими в отличие от других наук, вынужденных их разыскивать, а естественное группирование их, как, например, химических элементов или семейства растений, опосредуется нами наглядным понятием апостериори. Совсем иначе, однако, обстоит дело с психикой; здесь со своей эмпирически-наглядной установкой мы просто попадаем в непрерывное течение наших субъективных психических явлений, и если из этого потока вдруг всплывает всеобъемлющее общее понятие, то оно является не более чем простым симптомом. Раз мы сами являемся психическим, то, позволяя исполниться психическому процессу, мы почти неизбежно растворяемся в нем и тем самым лишаемся способности познающего различения и сравнения.

Это только одна трудность; другая заключается в том, что по мере отделения от пространственного явления и приближения к беспространственности психического мы теряем возможность точного количественного измерения. Даже констатация фактов становится затруднительной. Например, если я хочу подчеркнуть недействительность какой-либо вещи, то говорю, что я только подумал. «У меня даже и мыслей таких не было бы, если бы не… и вообще я такого не думал». Замечания подобного рода доказывают, какими туманными являются психические факты или, точнее сказать, насколько неопределенно субъективными они кажутся, ибо на самом деле они столь же объективны и определенны, как и любое другое событие. «Я действительно подумал так-то и так-то, и отныне это всегда будет присутствовать в моих действиях». Даже к такому, можно сказать, само собой разумеющемуся признанию многие люди должны буквально-таки продираться, порой при огромном напряжении моральных сил. Именно с этими трудностями мы сталкиваемся, когда делаем вывод по известному внешнему явлению о состоянии психического.

Отныне область моих изысканий сужается с клинической констатации, в самом широком смысле, внешних признаков до исследования и классификации всех психических данных, которые вообще могут быть выявлены и установлены. Из этой работы сначала возникает психическая феноменология, которая делает возможным появление соответствующего структурного учения, а уже из эмпирического применения структурного учения вытекает наконец психологическая типология.

Клинические исследования основываются на описании симптомов, и шаг от симптоматологии к психической феноменологии можно сравнить с переходом от чисто симптоматической патологии к знаниям о патологии клеточной и патологии обмена веществ, ибо психическая феноменология позволяет нам увидеть процессы заднего плана психического, лежащие в основе возникающих симптомов. Общеизвестно, что это стало возможным благодаря применению аналитического метода. Сегодня мы обладаем действительным знанием о психических процессах, вызывающих психогенные симптомы. Этим знанием является не что иное, как учение о комплексах, которое, собственно, и оказывается основой психической феноменологии. Что бы ни действовало в темных подпочвах психического — разумеется, на этот счет существуют разнообразные мнения, — несомненно, по крайней мере, одно: прежде всего это особые аффективные содержания, так называемые комплексы, которые обладают определенной автономией. Мы уже не раз сталкивались с выражением «автономный комплекс», однако, как мне кажется, оно часто употребляется неправомерно, тогда как некоторые содержания бессознательного и в самом деле обнаруживают поведение, которое я не могу назвать иначе как «автономным», подчеркивая этим их способность оказывать сопротивление сознательным намерениям, появляться и исчезать, когда им заблагорассудится. Как известно, комплексы — это прежде всего такие психические величины, которые лишены контроля со стороны сознания. Они отщеплены от него и ведут особого рода существование в темной сфере бессознательного, откуда могут постоянно препятствовать или же содействовать работе сознания.

Дальнейшее углубление учения о комплексах последовательно приводит нас к проблеме возникновения комплексов. На этот счет также существуют различные теории. Но как бы то ни было, опыт показывает, что комплексы всегда содержат в себе нечто вроде конфликта или, по крайней мере, являются либо его причиной, либо следствием. Во всяком случае комплексам присущи признаки конфликта, шока, потрясения, неловкости, несовместимости. Это так называемые «больные точки», по-французски «betes noires», англичане в связи с этим упоминают о «скелетах в шкафу» («skeletons in the cupboard»), о которых не очень-то хочется вспоминать и еще меньше хочется, чтобы о них напоминали другие, но которые, зачастую самым неприятным образом, напоминают о себе сами. Они всегда содержат воспоминания, желания, опасения, обязанности, необходимости или мысли, от которых никак не удается отделаться, а потому они постоянно мешают и вредят, вмешиваясь в нашу сознательную жизнь.

Очевидно, комплексы представляют собой своего рода неполноценности в самом широком смысле, причем я тут же должен заметить, что комплекс или обладание комплексом не обязательно означает неполноценность. Это значит только, что существует нечто несовместимое, неассимилированное, возможно даже, какое-то препятствие, но это также и стимул к великим устремлениям и поэтому, вполне вероятно, даже новая возможность для успеха. Следовательно, комплексы являются в этом смысле прямо-таки центром или узловым пунктом психической жизни, без них нельзя обойтись; более того, они должны присутствовать, потому что в противном случае психическая деятельность пришла бы к чреватому последствиями застою. Но они означают также и неисполненное в индивиде, область, где, по крайней мере сейчас, он терпит поражение, где нельзя что-либо преодолеть или осилить; то есть, без сомнения, это слабое место в любом значении этого слова.

Такой характер комплекса в значительной степени освещает причины его возникновения. Очевидно, он появляется в результате столкновения требования к приспособлению и особого, непригодного в отношении этого требования свойства индивида. Так, комплекс становится для нас диагностически ценным симптомом индивидуальной диспозиции.

На первый взгляд кажется, что существует бесконечное множество вариантов комплексов, но их тщательное сравнение дает относительно малое число основных форм, и все они надстраиваются над первыми переживаниями детства. Так и должно быть, потому что индивидуальная диспозиция вовсе не приобретается в течение жизни, а, являясь врожденной, становится очевидной уже в детстве. Поэтому родительский комплекс есть не что иное, как проявление столкновения между реальностью и непригодным в этом смысле свойством индивида. Следовательно, первой формой комплекса должен быть родительский комплекс, потому что родители — это первая реальность, с которой ребенок может вступить в конфликт.

Поэтому существование родительского комплекса, как ничто другое, выдает нам наличие у индивида особых свойств. На практике, однако, мы вскоре убеждаемся, что главное заключается отнюдь не в факте присутствия родительского комплекса, а, скорее, в том, как этот комплекс проявляется в индивиде. Здесь имеются самые разные вариации, и, пожалуй, только малую их часть можно свести к особенностям влияния родителей, поскольку многие дети зачастую подвергаются одному и тому же влиянию и все-таки реагируют на это совершенно по-разному.

Поэтому я стал уделять внимание именно этим различиям, сказав себе, что как раз благодаря им можно познать индивидуальные диспозиции в их своеобразии. Почему один ребенок в невротической семье реагирует на родительские воздействия истерией, другой неврозом навязчивых действий, третий психозом, а четвертый, похоже, вообще не реагирует? Эта проблема «выбора невроза», которая предстала также и перед Фрейдом, придает родительскому комплексу как таковому этиологическое значение, перенося тем самым постановку вопроса на реагирующего индивида и его особую диспозицию.

Фрейд пытался подойти к решению данной проблемы, но эти его попытки оказались совершенно неудовлетворительными, да и сам я еще далек от того, чтобы ответить на этот вопрос. Я вообще считаю преждевременным ставить вопрос о выборе неврозов. Потому что прежде, чем подходить к этой чрезвычайно трудной проблеме, мы должны знать намного больше о том, как индивид реагирует, а именно как он реагирует на препятствия. Например, нам нужно перейти ручей, через который не переброшен мостик и который слишком широк, чтобы через него перешагнуть. Значит, мы должны перепрыгнуть. Для этого мы располагаем сложной функциональной системой, а именно психомоторикой — вполне сформированной функцией, которой нужно только воспользоваться. Но прежде чем это осуществится, происходит еще нечто чисто психическое: принимается решение о том, что вообще надо сделать. Здесь-то и совершаются решающие индивидуальные события, которые, что показательно, редко признаются субъектом типичными или же не признаются таковыми вовсе, потому что они, как правило, либо вообще не рассматриваются, либо на них обращают внимание лишь в самую последнюю очередь. Подобно тому как психомоторный аппарат привычно подготавливается к прыжку, так, в свою очередь, и психический аппарат привычно (а потому бессознательно) подготавливается к принятию решения о том, что вообще нужно делать.

Мнения насчет состава этого аппарата весьма существенно расходятся. Несомненно только одно — что каждый индивид обладает своим, характерным для него способом принимать решения и обходиться с затруднениями. Если спросить одного, то он скажет, что перепрыгнул ручей, потому что ему нравится прыгать; другой скажет, что у него не было никакой иной возможности; третий — что при встрече с любым препятствием у него возникает желание его преодолевать. Четвертый не прыгнул, потому что не терпит бесполезных усилий, пятый — потому что не было острой необходимости перебраться на другой берег.

Я намеренно выбрал этот банальный пример, чтобы продемонстрировать, насколько несущественными кажутся подобные мотивации. Они кажутся столь поверхностными, что мы склонны отодвинуть их в сторону все и объяснить все по-своему. И все же они являются именно теми вариациями, которые позволяют реально взглянуть на индивидуальные психические системы приспособления. Если мы рассмотрим первый случай — где ручей пересекается ради удовольствия от прыжка — в других жизненных ситуациях, то мы, вероятно, обнаружим, что подавляющее большинство поступков этого человека совершается ради получения удовольствия. Второй, который прыгает потому, что не видит иной возможности для переправы, внимателен и брюзглив и, как мы увидим, путешествуя по его жизни, всегда руководствуется принципом faute demieux (за неимением лучшего — фр.) и т. д. У каждого уже заранее выработана особая психическая система, которая и принимает решение. Легко себе представить, что число таких установок — легион. Их индивидуальное многообразие невозможно исчерпать, так же как неисчерпаемы индивидуальные вариации кристаллов, которые, вне всяких сомнений, принадлежат, однако, к той или иной системе. Но также как кристаллы указывают на относительно простые основные законы, так и установки указывают на некоторые основные свойства, присущие определенным группам.

Попытки человеческого духа создать типологию и тем самым внести порядок в хаос индивидуального — можно сказать с уверенностью — уходят корнями в древность. Бесспорно, что самую первую попытку такого рода предприняла возникшая на древнем Востоке астрология в так называемых тритонах четырех элементов — воздуха, воды, земли и огня. Тригон воздуха в гороскопе состоит из трех воздушных замков Зодиака — Водолея, Близнецов и Весов; тригон огня — из Овна, Льва и Стрельца, и т. д. Согласно древним представлениям, тот, кто родился в этих тритонах, отчасти обладает их воздушной или огненной природой, а это, в свою очередь, определяет соответствующий темперамент и судьбу. Поэтому физиологическая типология древности, то есть деление на четыре гуморальных темперамента, находится в тесной связи с древними космологическими воззрениями. То, что раньше объяснялось зодиакальными созвездиями, теперь стало выражаться на физиологическом языке древних врачей, конкретно в словах флегматический, сангвинический, холерический и меланхолический, которые представляют собой не что иное, как наименование телесных соков. Как известно, эта последняя типология сохранялась по меньшей мере до 1800 года. Что же касается астрологической типологии, то она всем на удивление по-прежнему держится и даже переживает сегодня новый расцвет.

Этот исторический экскурс в прошлое убеждает нас в том, что наши современные попытки создания типологии отнюдь не есть что-то новое и небывалое, если уж совесть ученого не позволяет нам вернуться на эти старые, интуитивные пути. Мы должны найти свое собственное решение этой проблемы, решение, которое удовлетворяло бы запросам науки. Тут-то и возникает основная трудность проблемы типологии — вопрос о масштабах или критериях. Астрологический критерий был прост: это было объективно заданное расположение звезд при рождении. Вопрос, каким образом зодиакальные созвездия и планеты приобрели качества темперамента, простирается в серый туман прошлого и остается без ответа. Критерием четырех старых физиологических темпераментов был внешний вид и поведение индивида — критерий абсолютно тот же, что и у сегодняшней физиологической типизации. Но что, однако, должно быть критерием психологической типологии?

Вспомним о приведенном ранее примере, в котором различные индивиды должны были перебраться через ручей. Как и под каким углом зрения мы должны классифицировать их привычные мотивировки? Один делает, чтобы получить удовольствие, другой делает потому, что бездействие еще более тягостно, третий вовсе не делает, поскольку придерживается на этот счет противоположного мнения, и т. д. Ряд возможностей кажется бесконечным и безысходным.

Другие, вероятно, подошли бы иначе к разрешению этой задачи, как — мне неизвестно. Я же в связи с этим могу сказать только одно: раз я взялся за это дело, то должен терпеть, когда меня упрекают в том, что мой способ решать проблему является всего лишь моим личным предубеждением. И это возражение до такой степени верно, что я даже не знаю, каким образом можно было бы от него защититься. Я могу только сослаться на старину Колумба, который, основываясь на субъективном предположении, на ложной гипотезе и пойдя оставленным современным ему судоходством путем, открыл Америку… Что бы мы ни рассматривали и как бы ни рассматривали, все равно глядим мы только собственными глазами. Именно поэтому наука делается не одним человеком, но многими. Каждый отдельный человек вносит только свой вклад, и только в этом смысле я осмеливаюсь говорить о своем способе смотреть на вещи.

Моя профессия уже давно заставила меня принимать в расчет своеобразие индивидов, а то особое обстоятельство, что в течение многих лет — я не знаю скольких — я должен был лечить супругов и делать мужчину и женщину взаимоприемлемыми, еще больше подчеркивает необходимость установить определенные средние истины. Сколько раз мне приходилось говорить: «Видите ли, ваша жена — очень активная натура и от нее действительно нельзя ожидать, чтобы все ее существование заключалось лишь в домашнем хозяйстве». Это уже является типизацией, и этим выражена своего рода статистическая истина. Существуют активные и пассивные натуры. Однако эта прописная истина меня не удовлетворяла. Следующая моя попытка состояла в предположении, что существует нечто вроде задумывающихся и незадумывающихся натур, ибо я видел, что многие натуры, кажущиеся на первый взгляд пассивными, на самом деле не столько пассивны, сколько предусмотрительны. Они сначала обдумывают ситуацию — потом действуют, а так как для них это обычный образ действия, то они упускают случаи, где необходимо непосредственное действие без раздумий, и, таким образом, складывается мнение об их пассивности. Незадумывающимися всегда казались мне те, кто без раздумий прыгает обеими ногами в ситуацию, чтобы потом уж только сообразить, что они, похоже, угодили в болото. Таким образом, их, пожалуй, можно было бы охарактеризовать как незадумывающихся, что надлежащим образом проявлялось в активности; предусмотрительность же других в ряде случаев является в конечном счете весьма важной активностью и весьма ответственным действием в сравнении с необдуманной мимолетной вспышкой одной лишь деловитости. Однако очень скоро я обнаружил, что нерешительность отнюдь не всегда вызывается предусмотрительностью, а, скорее, действие не всегда необдуманно.

Нерешительность первого столь же часто основывается на свойственной ему боязливости или, по крайней мере, на чем-то вроде обычного отступления перед слишком сложной задачей, а непосредственная активность второго часто обусловливается большим доверием к объекту, чем к себе. Это наблюдение побуждает меня сформулировать типизацию следующим образом: существует целый класс людей, которые в момент реакции на данную ситуацию как бы отстраняются, тихо говоря «нет», и только вслед за этим реагируют, и существуют люди, принадлежащие к другому классу, которые в такой же ситуации реагируют непосредственно, пребывая, по-видимому, в полной уверенности, что их поступок, несомненно, правильный. То есть первый класс характеризуется некоторым негативным отношением к объекту, последний — скорее позитивным.

Как известно, первый класс соответствует интровертной, а последний — экстравертной установке. Введением обоих этих терминов достигнуто столь же мало, как и открытием мольеровского «bourgeois gentilhomme», что он обычно говорит прозой. Эти типы будут иметь смысл и значимость только тогда, когда мы узнаем, что же еще присуще каждому из них.

Ведь нельзя быть интровертом, не будучи им во всех отношениях. Понятие интровертный означает: все душевное проявляется у интроверта так, как это и определено для него соответствующими законами. Если бы это было не так, то характеристика определенного индивида как экстраверта была бы такой же несущественной, как и констатация того, что длина его тела составляет 175 сантиметров или же что он шатен либо брахицефал. Как известно, такие констатации содержат ненамного больше обозначаемого ими факта. Однако выражение экстравертный претендует на гораздо большее, ибо стремится выразить, что сознание экстраверта, равно как и его бессознательное, должно обладать определенными качествами, что все поведение экстраверта, его отношение к людям, даже течение его жизни указывают на определенные типические свойства.

Интроверсия и экстраверсия как типы установок обозначают диспозицию, обусловливающую в значительной степени психический процесс в целом, поскольку она характеризует предрасположенное реагирование и тем самым определяет не только образ действия и вид субъективного опыта, но и характер бессознательной компенсации.

Следовательно, определение привычного реагирования (Reactionshabitus) должно попасть в самую точку, поскольку предрасположение (Habitus) является в известной степени центральным коммутаторным пунктом, откуда, с одной стороны, регулируется внешнее поведение, а с другой — оказывается влияние на формирование специфического опыта. Определенное поведение дает соответствующие результаты, а благодаря субъективному осмыслению этих результатов появляется опыт, который со своей стороны вновь оказывает влияние на поведение и тем самым по пословице «Каждый есть кузнец своего счастья» отражается на индивидуальной судьбе.

Что касается привычного реагирования, то можно, пожалуй, не сомневаться относительно того, что тут мы ухватываем центральное звено проблемы. Однако здесь возникает другой щекотливый вопрос: удастся ли нам (адекватно) охарактеризовать способы привычного реагирования? На этот счет могут существовать самые разнообразные мнения, даже если кто-либо и обладает интимными знаниями в этой особой области. Те факты, которые мне удалось разыскать в пользу моей точки зрения, объединены мною в книге о типах, причем я полностью отдаю себе отчет, что моя типизация не является единственно верной или единственно возможной.

Противопоставление интроверсии и экстраверсии провести просто, однако простые формулировки, к сожалению, чаще всего подозрительны. Слишком легко они укрывают действительные трудности. Я говорю так, исходя из собственного опыта, ведь едва я опубликовал первую формулировку своих критериев — этому событию скоро будет двадцать лет, — как, к своему неудовольствию, обнаружил, что каким-то образом попал впросак. Что-то не сходилось. Видимо, я пытался объяснить слишком многое простыми средствами, как это чаще всего и бывает при первой радости открытия.

Я обнаружил факт, который невозможно было отрицать, а именно прямо-таки огромные различия внутри самих групп интровертов и экстравертов, различия, которые были столь велики, что у меня появились сомнения, видел ли я вообще что-либо правильно. Для того чтобы развеять эти сомнения, потребовалось около десяти лет работы по наблюдению и сравнению.

Вопрос, откуда берутся огромные различия внутри типа, столкнул меня с непредвиденными трудностями, к которым я долго не мог подступиться. Некоторые из этих трудностей основывались на наблюдении и восприятии различий, но главной их причиной была, как и раньше, проблема критериев, то есть подходящего обозначения для различий характеров. И здесь я впервые отчетливо понял, насколько же молода психология. Вряд ли она представляет собой что-либо иное, кроме хаоса произвольных учений, добрая часть которых, безусловно, обязана своим происхождением обособленному вследствие generatio aequivoca и тем самым уподобившемуся Зевсу мозгу ученого. Я не хочу быть непочтительным, но все же не могу удержаться от того, чтобы устроить очную ставку профессора психологии с психологией женщины, китайца и южного негра. Наша психология должна доходить до жизни, иначе мы просто застрянем в Средневековье.

Я понял, что из хаоса современной психологии невозможно извлечь четкие критерии, что их, скорее, еще только требуется создать, причем не из голубого воздуха, а на основе предшествовавших бесценных работ тех, чьи имена история психологии не обойдет молчанием.

В рамках одного доклада у меня нет возможности упомянуть о тех отдельных наблюдениях, которые побудили меня выделить в качестве критериев рассматриваемых различий определенные психические функции. В целом можно констатировать только одно, что различия, насколько они теперь стали для меня понятными, заключаются в том, что интроверт, например, не просто отступает перед объектом и колеблется, а делает это совершенно особым образом. И поступки свои он совершает не так, как любой другой интроверт, а тоже совершенно особым образом. Так же как лев поражает своего врага или добычу не хвостом, как крокодил, а лапами, в которых заключена его специфическая сила, так и присущий нам способ реагирования обычно характеризуется нашими сильными сторонами, то есть использованием нашей наиболее надежной и развитой функции, что, впрочем, не мешает нам иногда реагировать и своими специфическими слабостями. В соответствии с этим мы будем подготавливать или искать одни ситуации и избегать других и тем самым будем соответственно приобретать специфический, отличающийся от других опыт. Интеллектуал будет приспосабливаться к миру с помощью своего интеллекта, а вовсе не как боксер шестой весовой категории, хотя и он может в приступе ярости употребить свои кулаки. В борьбе за существование и приспособление каждый человек инстинктивно использует свою наиболее развитую функцию, которая в результате становится критерием привычного способа реагирования.

Вопрос теперь можно поставить так: каким образом следует так охватить все эти функции общими понятиями, чтобы они смогли выделиться из расплывчатости простого индивидуального существования? Грубую типизацию подобного рода давно уже создала социальная жизнь в фигурах крестьянина, рабочего, художника, ученого, воина и т. д. или в перечне всех профессий. Но психологии с такой типизацией делать практически нечего, потому что среди людей науки, как однажды ехидно сказал один известный ученый, есть и такие, которые являются всего лишь «интеллектуальными носильщиками».

То, что здесь имеется в виду, — вещь весьма тонкая. Недостаточно говорить, например, об интеллекте, ибо это понятие слишком обще и неопределенно; разумным можно назвать все, что функционирует гладко, быстро, эффективно и целесообразно. И ум, и глупость являются не функциями, а модальностями, и они никогда не говорят о том что, а всегда о том как. То же самое касается моральных и эстетических критериев. Мы должны суметь обозначить то, что в привычных реакциях действует в первую очередь. Поэтому мы вынуждены использовать здесь нечто такое, что на первый взгляд выглядит столь же ужасающе, как психология способностей XVIII столетия. В действительности же мы прибегаем к уже имеющимся в обыденном языке понятиям, которые доступны и ясны каждому. Если, например, я говорю о «мышлении», то только философ не знает, что под этим подразумевается, но ни один дилетант не найдет это непонятным; ведь мы употребляем это слово ежедневно и всегда подразумеваем под ним примерно одно и то же, однако если попросить дилетанта дать четкое определение мышлению, то он окажется в весьма затруднительном положении. То же самое касается «памяти» или «чувства». Насколько трудно бывает научно определить такие непосредственные психологические понятия, настолько же легки они для понимания в обиходном языке. Язык par excellence (предпочтительно, в основном) является собранием наглядностей; оттого-то с таким трудом закрепляются и очень легко отмирают ненаглядные, слишком абстрактные понятия, что они слишком мало соприкасаются с действительностью. Однако мышление и чувство являются такими неотъемлемыми для нас реалиями, что любой непримитивный язык имеет для них совершенно определенные выражения. Следовательно, мы можем быть уверены, что эти выражения совпадают соответственно с совершенно определенными психическими фактами, как бы эти комплексные факты научно ни назывались. Каждый представляет себе, что такое, например, сознание, и, хотя наука далеко еще этого не знает, никто не может сомневаться в том, что понятие «сознание» покрывает вполне определенные психические факты.

Именно поэтому я и взял в качестве критериев различения внутри одного типа установки просто выраженные в языке дилетантские понятия и обозначил ими соответствующие психические функции. Например, я взял мышление, как оно в общем понимается, поскольку мне бросилось в глаза, что одни люди размышляют несоизмеримо больше других и, соответственно, в своих решениях придают больший вес разуму. Они используют мышление для того, чтобы понять мир и к нему приспособиться, и, с чем бы они ни сталкивались, все подвергается обдумыванию и осмыслению либо же, в крайнем случае, приведению в соответствие с заранее разработанными общими принципами. Другие же люди удивительным образом пренебрегают мышлением в пользу эмоционального фактора, то есть чувства. Они стойко проводят «политику чувств», и требуется уже действительно чрезвычайная ситуация, чтобы заставить их задуматься. Эти люди представляют собой полную противоположность первому типу, что особенно бросается в глаза, когда первые являются деловыми партнерами вторых или же когда они вступают друг с другом в брак. При этом один из них может отдавать предпочтение своему мышлению независимо от того, экстраверт он или интроверт. Разве что тогда он пользуется им лишь соответствующим для своего типа образом.

Однако преобладанием той или иной функции объясняются не все имеющиеся различия. Ведь то, что я называю мыслительным или эмоциональным типом, — это люди, которые опять-таки содержат в себе нечто общее, что я не могу охарактеризовать иначе как словом рациональность. То, что мышление в своей сути рационально, не будет, пожалуй, оспаривать никто. Но когда мы перейдем к чувству, появятся веские контрдоводы, которые я не стал бы отметать сразу. Напротив, я могу заверить, что проблема чувства задала мне немалую головоломку. Однако я не хочу перегружать свой доклад изложением различных научных мнений относительно этого понятия, а лишь вкратце выскажу собственную точку зрения на данный вопрос. Основная трудность здесь состоит в том, что слова «чувство» или «чувствование» используются в самых разных значениях. Особенно это характерно для немецкого языка (немецкое слово «das Gefuhl» переводится как «чувство, ощущение, чутье»), в меньшей степени — для английского и французского. Пожалуй, прежде всего мы должны строго отделить это слово от понятия «ощущение», которое характеризует функцию органов чувств. Затем, наверное, нужно так или иначе договориться, что чувство сожаления, например, в понятийном смысле должно отличаться от чувства, что изменится погода или что акции алюминиевого концерна повысятся. Поэтому я предложил под чувством в первом значении понимать чувствование как таковое и, наоборот, слово «чувство», использованное в последнем случае, убрать из психологического лексикона и заменить понятием «ощущение», если речь идет о перцептивном опыте, или понятием «интуиция», если речь идет о такого рода восприятии, которое нельзя непосредственно свести к осознанному перцептивному опыту. Поэтому я определил ощущение как осознанное восприятие с помощью органов чувств, а интуицию как восприятие через бессознательное.

Разумеется, можно до скончания века дискутировать о правомерности этих определений, однако такая дискуссия в конечном счете сводится к вопросу, как называть некоторое известное животное: Rhinozerus, носорогом или еще как-нибудь иначе, ведь, в сущности, надо только знать, что и как мы называем. Психология — это целина, где языку еще только нужно закрепиться. Температуру, как известно, можно измерять по Реомюру, Цельсию или Фаренгейту, и единственное, что нужно здесь сделать, это сказать, какой способ использовали для измерения в каждом данном случае.

Как следует из сказанного, я рассматриваю чувство в качестве функции души, отделяя ее от ощущения и предчувствия или интуиции. Тот, кто смешивает эти функции с чувством в узком смысле sensu stricto, разумеется, не способен признать рациональность чувства. Но кто их разделяет, тот не может уклониться от признания того факта, что эмоциональные оценки, эмоциональные суждения и вообще сами эмоции могут быть не просто разумными, но и логичными, последовательными и рассудительными и в этом смысле точно такими же, как мышление. Мыслительному типу данный факт кажется странным, но он легко объясним той характерной особенностью, что при дифференцированной мыслительной функции чувство всегда менее развито, то есть является более примитивным, а значит, и контаминированным с другими функциями, причем именно с иррациональными, нелогичными и внерассудочными, то есть функциями ощущения и интуиции, в задачу которых оценка ситуации не входит. Обе последние функции противостоят рациональным функциям, причем по причине, отвечающей самой глубокой их сущности. Когда мы думаем, то делаем это с намерением прийти к какому-нибудь выводу или заключению, а когда чувствуем, то для того, чтобы достичь верной оценки; ощущение же и интуиция как функции восприятия имеют целью восприятие данного, а не его истолкование или оценку. Следовательно, они просто должны быть открыты для данного, а не действовать избирательно по определенным принципам. Данное же по своей сути иррационально, ибо не существует методов, с помощью которых можно было бы доказать, что должно быть столько-то планет или столько-то видов теплокровных животных. Иррациональность — это то, чего не хватает мышлению и чувству, рациональность — то, чего не хватает ощущению и интуиции.

Существует немало людей, реакции которых основываются, главным образом, на иррациональности, то есть либо на ощущении, либо на интуиции, но никогда на том и другом сразу, ибо ощущение по отношению к интуиции столь же антагонистично, как мышление по отношению к чувству. Ведь когда я своими ушами и глазами намереваюсь установить, что же происходит в действительности, я могу делать все, что угодно, только не мечтать и не фантазировать одновременно с этим, но как раз именно это последнее и должен делать интуитивист, чтобы дать простор своему бессознательному или объекту. Вот почему ощущающий тип является антиподом интуитивного. К сожалению, время не позволяет мне вдаваться в те интересные вариации, которые возникают вследствие экстравертной или интровертной установки у иррациональных типов.

Я бы предпочел сказать еще несколько слов о закономерных последствиях, к которым приводит доминирование какой-либо одной функции над другими, а именно как это сказывается на других функциях. Человек, как известно, никогда не может быть всем сразу и никогда не может быть полностью совершенен. Он развивает всегда только определенные качества и оставляет недоразвитыми остальные. Что же происходит с теми функциями, которые он не использует ежедневно, а значит, и не развивает их упражнением? Они остаются в той или иной степени в примитивном, инфантильном, часто лишь в полусознательном, а порой даже в совершенно бессознательном состоянии; тем самым они образуют характерную для каждого типа неполноценность, которая в качестве составной части входит в общую структуру характера. Одностороннее предпочтение мышления всегда сопровождается неполноценностью чувств, а дифференцированное восприятие таким же образом сказывается на интуитивной способности, и наоборот.

Является ли какая-либо функция дифференцированной или нет — можно довольно легко определить по ее силе, устойчивости, последовательности, надежности и приспособленности. Ее неполноценность, однако, зачастую не так уж легко описать или распознать. Важным критерием здесь является ее несамостоятельность и обусловленная этим зависимость от обстоятельств и других людей, а также ее непостоянство, ненадежность в употреблении, суггестивность и расплывчатый характер. На неполноценную (подчиненную) функцию никогда нельзя положиться, ибо ею нельзя управлять, более того, можно даже стать ее жертвой.

К сожалению, здесь я не имею возможности дать детальное описание психологических типов, и поэтому мне приходится довольствоваться лишь кратким изложением основных идей психологической типологии. Общий результат моей предыдущей работы в этой области состоит в выделении двух основных типов установки: экстраверсии и интроверсии, а также четырех типов функций: мыслительного, ощущающего, чувствующего и интуитивного, которые варьируют в зависимости от общей установки и тем самым дают в итоге восемь вариантов.

Меня чуть ли не с упреком спрашивали, почему я говорю ровно о четырех функциях, не больше и не меньше. То, что их ровно четыре, получилось прежде всего чисто эмпирически. Но то, что благодаря им достигнута определенная степень цельности, можно продемонстрировать следующим соображением. Ощущение устанавливает, что происходит фактически. Мышление позволяет нам узнать, что означает данное чувство — какова его ценность, и, наконец, интуиция указывает на возможные «откуда» и «куда», заключенные в том, что в данный момент имеется. Благодаря этому ориентация в современном мире может быть такой же полной, как и определение места в пространстве с помощью географических координат. Четыре функции являются своего рода четырьмя сторонами горизонта, столь же произвольными, сколь и необходимыми. Ничто не мешает сдвинуть точку координат в ту или иную сторону и вообще дать им другие названия. Все зависит от того, как мы договоримся и насколько это целесообразно.

Но я должен признаться в одном: мне ни за что не хочется обходиться в своей психологической исследовательской экспедиции без этого компаса, и не по напрашивающейся общечеловеческой причине, что каждый влюблен в свои собственные идеи, а из-за того объективного факта, что тем самым появляется система измерения и ориентации, а это, в свою очередь, делает возможным появление критической психологии, которая так долго у нас отсутствовала.

Психологическая типология

Впервые опубликовано под названием «Psychologische Typologie»: Suddeutsche Monatshefte, XXXIII, 5 (1936 февраль). S.264–272

Уже с самых ранних дней в истории науки была заметна попытка рефлективного интеллекта ввести градации между двумя полюсами абсолютного сходства и различия у людей. Это реализовалось в некотором количестве типов, или «темпераментов» — как они тогда были названы, — которые классифицировали сходства и различия в формальные категории. Греческий философ Эмпедокл попытался внести порядок в хаос естественных явлений, разделив их на четыре стихии: земля, вода, воздух и огонь. Тогдашние врачи оказались первыми из тех, кто применил этот принцип разделения в соединении с учением о четырех качествах: сухой, влажный, холодный, теплый — по отношению к людям, и, таким образом, они попытались свести путаное разнообразие человечества в упорядоченные группы. Наиболее значительными в серии таких попыток оказались изыскания Галена, чье использование этих учений оказывало влияние на медицинскую науку и на само лечение больных в течение семнадцати столетий. Сами названия темпераментов Галена указывают на свое происхождение в патологии четырех «нравов» или «склонностей» — качеств. Меланхолик обозначает преобладание черной желчи, флегматик — преобладание флегмы или слизи (греческое слово флегма означает огонь, и флегма рассматривалась как конечный продукт воспаления), сангвиник — преобладание крови и холерик — преобладание желтой желчи.

Сегодня очевидно, что наше современное понятие «темперамент» стало значительно более психологическим, так как в процессе человеческого развития на протяжении последних двух тысяч лет «душа» освободилась от всякой умопостигаемой связи с холодным ознобом и лихорадкой или от желчных или слизистых выделений. Даже сегодняшние врачи не смогли бы сравнить темперамент, то есть определенный тип эмоционального состояния или возбудимости, непосредственно со спецификой кровообращения или состоянием лимфы, хотя их профессия и специфический подход к человеку с позиции физического недуга искушает гораздо чаще, нежели непрофессионалов, рассматривать психическое как конечный продукт, зависимый от физиологии желез. Humours («соки» человеческого организма) сегодняшней медицины не являются больше старыми телесными выделениями, но оказываются более тонкими гормонами, иногда до значительной степени влияющими на «темперамент», если определять последний как интегральную сумму эмоциональных реакций. Целостный телесный склад, его конституция в самом широком смысле имеют весьма тесную взаимосвязь с психологическим темпераментом, так что мы не вправе обвинять врачей, если они рассматривают психические явления в значительной степени зависимыми от тела. В каком-то смысле психическое и есть живое тело, а живое тело — одушевленная материя; так или иначе, существует нераскрытое единство психики и тела, нуждающееся как в физическом, так и в психическом изучении и исследовании, другими словами, это единство с необходимостью и в равной степени оказывается в зависимости как от тела, так и от психики, и настолько, насколько к тому склоняется сам исследователь. Материализм XIX века утвердил первенство за телом, оставив психическому статус чего-то вторичного и производного, позволив ему не больше реальности, чем так называемому «эпифеномену». То, что утвердило себя как хорошая рабочая гипотеза, а именно что психические явления обусловлены физическими процессами, с приходом материализма стало философской презумпцией. Любая серьезная наука о живом организме отвергнет такую презумпцию, так как, с одной стороны, она постоянно имеет в виду, что живая материя является все еще не разгаданной тайной, а с другой — имеется достаточно объективных свидетельств, чтобы распознать наличие совершенно несоединимого разрыва между психическими и физическими явлениями, так что психическая область является не менее таинственной, чем физическая.

Материалистическая презумпция оказалась возможной только в последнее время, когда представление человека о психическом, менявшееся на протяжении многих веков, смогло освободиться от старых взглядов и развиться в достаточно абстрактном направлении. Древние представляли психическое и телесное вместе как неразделимое единство, поскольку были ближе к тому первобытному миру, в котором моральная трещина еще не пролегла через личность, а непросвещенное язычество все еще чувствовало себя нераздельно-единым, детски-невинным и не обремененным ответственностью. Древние египтяне все еще сохранили способность предаваться наивной радости при перечислении тех грехов, которых они не совершили: «Я не отпустил ни одного человека голодным. Я никого не заставил плакать. Я не совершил убийства» и так далее. Герои Гомера плакали, смеялись, гневались, перехитрили и убивали друг друга в мире, где подобные вещи считались естественными и очевидными как для людей, так и для богов, и олимпийцы развлекались, проводя свои дни в состоянии неувядающей безответственности.

Это происходило на таком архаическом уровне, на котором существовал и выживал дофилософский человек. Он всецело пребывал в тисках собственных эмоций. Все страсти, от которых закипала его кровь и колотилось сердце, которые ускоряли его дыхание или заставляли затаить его вовсе или выворачивали его внутренности наизнанку, — все это было проявлением «души». Поэтому он поместил душу в область диафрагмы (по-гречески phren, что также означает «разум») и сердца. И только у первых философов место разума стало приписываться голове. Но еще и сегодня существуют племена у негров, чьи «мысли» локализованы, главным образом, в области живота, а индейцы Пуэбло «думают» с помощью своего сердца, — только сумасшедший думает своей головой, говорят они. На этом уровне сознания существенным является переживание чувственных взрывов и ощущение самоединства. Однако одновременно безмолвным и трагическим для архаического человека, начавшего думать, стало появление дихотомии, которую Ницше положил у дверей Заратустры: обнаружение пар противоположностей, разделение на четное и нечетное, верхнее и нижнее, доброе и злое. Это была работа древних пифагорейцев, ставшая их учением о моральной ответственности и серьезных метафизических последствиях греха, учением, которое постепенно в течение веков просачивалось во все общественные слои, главным образом, благодаря распространению орфических и пифагорейских мистерий. Даже Платон использовал притчу о белых и черных лошадях, чтобы проиллюстрировать неподатливость и полярность человеческой психики, а еще раньше мистерии провозглашали учение о добре, вознаграждаемом в грядущем, и зле, наказываемом в аду. Эти учения не могли быть отвергнуты как мистический вздор и обман философов из «лесной глуши», о чем заявлял Ницше, или как сектантское ханжество, так как уже в VI веке до н. э. пифагореизм был чем-то вроде государственной религии на всей территории Graecia Magna (Великой Греции). Кроме того, идеи, составлявшие основу этих мистерий, никогда не умирали, но пережили философский ренессанс во II веке до н. э., когда оказали огромное влияние на мир александрийской мысли. Их столкновение с пророчеством Ветхого Завета привело впоследствии к тому, что можно назвать началом христианства как мировой религии.

Теперь уже из эллинистического синкретизма возникает разделение людей на типы, что было совершенно не свойственно «гуморальной» психологии греческой медицины. В философском смысле, здесь и возникли градации между парменидовскими полюсами света и тьмы, верха и низа. Людей стали подразделять на гиликов (hylikoi), психиков (psychikoi) и пневматиков (pneumaticoi), выделяя соответственно материальное, психическое и духовное бытие. Подобная классификация не является, конечно, научной формулировкой сходств и различий — это критическая система ценностей, основанная не на поведении и внешнем виде человека как фенотипа, а на определениях этического, мистического и философского свойства. Хотя последние и не являются в точности «христианскими» понятиями, они тем не менее составляют неотъемлемую часть раннего христианства во времена Святого Павла. Само его существование является неопровержимым доказательством того раскола, который возник в первоначальном единстве человека, целиком пребывавшего во власти своих эмоций. Перед этим человек представал обыкновенным живым существом и оставался в таком качестве лишь игрушкой опыта, своих переживаний, неспособный к какому-либо рефлективному анализу относительно своего происхождения и своей судьбы. И теперь вдруг он обнаружил себя стоящим перед тремя судьбоносными факторами — наделенный телом, душой и духом, перед каждым из которых он имел моральные обязательства. Предположительно уже при рождении было решено, проведет ли он свою жизнь в гилическом или пневматическом состоянии или же в каком-то неопределенном местоположении между ними. Прочно укоренившаяся дихотомия греческого разума сделала последний более острым и проницательным, а результирующий ее акцент значительно сместился теперь на психическое и духовное, что привело к неизбежному отделению от гилической области тела. Все наивысшие и конечные цели лежали в моральном предназначении человека, в его духовном сверхмирском и сверхземном конечном пребывании, и отделение гилической области превратилось в расслоение между миром и духом. Таким образом, первоначальная учтивая мудрость, выраженная в пифагорейских парах противоположностей, сделалась страстным моральным конфликтом. Ничто, однако, не способно так взбудоражить наше самосознание и настороженность, как состояние войны с самим собой. Едва ли можно помыслить о каком-либо другом, более эффективном средстве пробудить человеческую природу из безответственного и невинного полусна первобытной ментальности и привести ее к состоянию осознанной ответственности.

Этот процесс называется культурным развитием. Он в любом случае является развитием человеческой возможности различения и способности к суждению — сознания вообще. С возрастанием знания и повышением критических способностей были заложены основы для повсеместного последующего развития человеческого разума с точки зрения (с позиции) интеллектуальных достижений. Особым умственным продуктом, далеко превзошедшим все достижения древнего мира, стала наука. Она закрыла трещину между человеком и природой в том смысле, что, хотя человек и был отделен от природы, наука дала ему возможность вновь отыскать свое соответствующее место в естественном порядке вещей. Однако его особая метафизическая позиция должна была быть выброшена при этом за борт, отвергнута настолько, насколько она не была обеспечена верой в традиционную религию, — откуда и возник известный конфликт между «верой и знанием». Во всяком случае, наука осуществила превосходную реабилитацию материи, и в этом отношении материализм может даже рассматриваться как акт исторической справедливости.

Но одна, безусловно, весьма важная, область опыта, сама человеческая психика, на очень долгое время осталась заповедной областью метафизики, хотя после Просвещения и делались все увеличивавшиеся серьезные попытки сделать ее доступной научному исследованию. Первые экспериментальные опыты были сделаны в области чувственных восприятий, а затем постепенно перешли в сферу ассоциаций. Эта исследовательская линия проложила путь экспериментальной психологии, и ее кульминацией стала «физиологическая психология» Вундта. Более описательный подход в психологии, с которым вскорости вошли в контакт медики, получил развитие во Франции. Его главными представителями были Тэн, Рибо и Жане. Данное направление, главным образом, характеризовало то, что в нем психическое подразделялось на отдельные механизмы или процессы. В свете этих попыток на сегодня существует подход, который можно было бы назвать «холистическим» — систематическое наблюдение психического как целого. Многое указывает на то, что это направление зародилось в определенном биографическом типе, в частности в том типе, который в древнюю эпоху, также имея свои специфические преимущества, описывался как «удивительная судьба». В этой связи я думаю о Юстине Кернере и его Seeress of Prevorst и о случае Блумхардта-старшего и его медиуме Готтлибине Диттусе. Однако, чтобы быть исторически справедливым, я должен не забыть упомянуть средневековую Acta Sanctorum.

Эта линия исследования продолжилась и в более поздних работах, связанных с именами Уильяма Джемса, Фрейда и Теодора Флурной (Flournoy). Джемс и его друг Флурной, швейцарский психолог, сделали попытку описать целостную феноменологию психического, а также обозреть ее как нечто целостное. Фрейд также, как врач, взял за исходную точку целостность и неразделимость человеческой личности, хотя, в соответствии с духом времени, он ограничился исследованием инстинктивных механизмов и индивидуальных процессов. Он также сузил картину человека до целостности весьма важной «буржуазной» коллективной личности, и это с неизбежностью привело его к философски односторонним интерпретациям. Фрейд, к несчастью, не выдержал искушений медика и все психическое свел к телесному, сделав это в манере старых «гуморальных» психологов, не без революционных жестов в сторону тех метафизических заповедников, к которым он питал священный страх.

В отличие от Фрейда, который после правильного психологического старта повернул назад в сторону древнего предположения о верховенстве (суверенитете, независимости) физической конституции и попытался вернуться обратно в теорию, в которой инстинктивные процессы обусловлены телесными, я начинаю с предпосылки о верховенстве психического. Так как телесное и психическое в некотором смысле образуют единство — хотя в проявлениях своей природы они совершенно различны, — мы не можем не приписать реальность каждому из них. Пока у нас нет способа постигнуть это единство, не остается ничего другого, как изучать их отдельно и временно относиться к ним как к не зависящим друг от друга, по крайней мере по своей структуре. Но то, что они не таковы, можно наблюдать каждый день на самих себе. Хотя если бы мы ограничились только этим, то никогда не были бы в состоянии понять что-либо в психическом вообще.

Теперь же, если мы предположим независимое верховенство психического, то освободим себя от — на данный момент — неразрешимой задачи сведения проявлений психического на нечто определенно физическое. Мы можем затем принять проявления психического как выражения его внутреннего бытия и попытаться установить определенные сходства и соответствия или типы. Поэтому когда я говорю о психологической типологии, то имею под этим в виду формулировку структурных элементов психического, а не описание психических проявлений (эманации) индивидуального типа конституции. Последнее, в частности, рассматривается в исследованиях о строении тела и характере Кречмера.

В своей книге «Психологические типы» я дал подробное описание исключительно психологической типологии. Проведенное мной исследование основывалось на двадцатилетней врачебной работе, позволившей мне тесно соприкоснуться с людьми самых разных классов и уровней со всего мира. Когда начинаешь молодым доктором, то голова все еще полна клиническими случаями и диагнозами. Со временем, правда, накапливаются впечатления совершенно иного рода. Среди них — ошеломляюще огромное разнообразие человеческих индивидуальностей, хаотическое изобилие индивидуальных случаев.

Специфические обстоятельства вокруг них, и прежде всего сами специфические характеры, и создают клинические картины, картины, которые, даже при всем желании, могут быть втиснуты в смирительную рубашку диагноза только силой. Тот факт, что определенное расстройство может получить то или иное имя, выглядит совершено несоответствующим рядом с ошеломляющим впечатлением, свидетельствующим, что все клинические картины являются многочисленными подражательными или сценическими демонстрациями определенных конкретных черт характера. Патологическая проблема, к которой все и сводится, фактически не имеет ничего общего с клинической картиной, а, по сути, является выражением характера. Даже сами комплексы, эти «ядерные элементы» невроза, являются среди прочего простыми сопутствующими обстоятельствами определенного характерологического предрасположения. Легче всего это увидеть в отношении пациента к своей родительской семье. Скажем, он является одним из четырех детей у своих родителей, не самым младшим и не самым старшим, имеет то же самое образование и обусловленное поведение, что и другие. Однако он болен, а они здоровы. Анамнез показывает, что вся серия воздействий, которым он, как и другие, был подвержен и от которых все они страдали, имела патологическое влияние только на него одного — по крайней мере внешне, по всей видимости. В действительности, эти воздействия и в его случае не были этиологическими факторами, и в их фальшивости нетрудно убедиться. Действительная причина невроза лежит в специфическом способе, которым он реагирует и ассимилирует эти влияния, исходящие из окружающей среды.

В сравнении множества подобных случаев мне постепенно становилось ясно, что должны быть две фундаментально разные общие установки, которые делят людей на две группы, обеспечивая всему человечеству возможность высокодифференцированной индивидуальности. Поскольку очевидно, что это не сам случай как таковой, то можно сказать лишь, что данная разница установок оказывается легко наблюдаемой, только когда мы сталкиваемся с относительно хорошо дифференцированной личностью, другими словами, это обретает практическую важность только после достижения определенной степени дифференциации. Патологические случаи такого рода — это почти всегда люди, которые отклоняются от семейного типа и в результате не находят больше достаточной защиты в своей унаследованной инстинктивной основе. Слабые инстинкты являются одной из первейших причин развития привычной односторонней установки, хотя, в крайнем случае, это обусловлено или подкреплено наследственностью.

Я назвал эти две фундаментально различные установки экстраверсией и интроверсией. Экстраверсия характеризуется интересом к внешнему объекту, отзывчивостью и готовностью воспринимать внешние события, желанием влиять и оказываться под влиянием событий, потребностью вступать во взаимодействие с внешним миром, способностью выносить суматоху и шум любого рода, а в действительности находить в этом удовольствие, способностью удерживать постоянное внимание к окружающему миру, заводить много друзей и знакомых без особого, впрочем, разбора и в конечном итоге присутствием ощущения огромной важности быть рядом с кем-то избранным, а следовательно, сильной склонностью демонстрировать самого себя.

Соответственно, жизненная философия экстраверта и его этика несут в себе, как правило, высококоллективистскую природу (начало) с сильной склонностью к альтруизму. Его совесть в значительной степени зависит от общественного мнения. Моральные опасения появляются главным образом тогда, когда «другие люди знают». Религиозные убеждения такого человека определяются, так сказать, большинством голосов.

Действительный субъект, экстраверт как субъективное существо, является — насколько это возможно — погруженным в темноту. Он прячет свое субъективное начало от самого себя под покровом бессознательного. Нежелание подчинять свои собственные мотивы и побуждения критическому осмыслению выражено очень явственно. У него нет секретов, он не может хранить их долго, поскольку всем делится с другими. Если же нечто не могущее быть упомянутым коснется его, такой человек предпочтет это забыть. Избегается все, от чего может потускнеть парад оптимизма и позитивизма. О чем бы он ни думал, чего ни делал или ни намеревался сделать, подается убедительно и тепло.

Психическая жизнь данного личностного типа разыгрывается, так сказать, за пределами его самого, в окружающей среде. Он живет в других и через других — любые размышления о себе приводят его в содрогание. Прячущиеся там опасности лучше всего преодолеваются шумом. Если у него и имеется «комплекс», он находит прибежище в социальном кружении, суматохе и позволяет по нескольку раз на дню быть уверяемым, что все в порядке. В том случае, если он не слишком вмешивается в чужие дела, не слишком напорист и не слишком поверхностен, он может быть ярко выраженным полезным членом любой общины.

В этой короткой статье я вынужден довольствоваться беглым очерком. Я просто намерен дать читателю некоторую идею того, что собой представляет экстраверсия, нечто, что он может привести в соответствие со своим собственным знанием о человеческой природе. Я сознательно начал с описания экстраверсии, поскольку данная установка знакома каждому, — экстраверт не только живет в этой установке, но и всячески демонстрирует ее перед своими товарищами из принципа. Кроме того, такая установка согласуется с определенными общепризнанными идеалами и моральными устоями.

Интроверсия, с другой стороны, направленная не на объект, а на субъекта и не ориентированная объектом, поддается наблюдению не так легко. Интроверт не столь доступен, он как бы находится в постоянном отступлении перед объектом, пасует перед ним. Он держится в отдалении от внешних событий, не вступая во взаимосвязь с ними, и проявляет отчетливое негативное отношение к обществу, как только оказывается среди изрядного количества людей. В больших компаниях он чувствует себя одиноким и потерянным. Чем гуще толпа, тем сильнее нарастает его сопротивление. По крайней мере, он не «с ней» и не испытывает любви к сборищам энтузиастов. Его нельзя отнести к разряду общительного человека. То, что он делает, он делает своим собственным образом, загораживаясь от влияний со стороны. Такой человек имеет обыкновение выглядеть неловким, неуклюжим, зачастую нарочито сдержанным, и так уж водится, что либо по причине некоторой бесцеремонности манеры, или же из-за своей мрачной недоступности, или чего-либо совершенного некстати он невольно наносит людям обиду. Свои лучшие качества он приберегает для самого себя и вообще делает все возможное, чтобы умолчать о них. Он легко делается недоверчивым, своевольным, часто страдает от неполноценности своих чувств и по этой причине является также завистливым. Его способность постигать объект осуществляется не благодаря страху, а по причине того, что объект кажется ему негативным, требующим к себе внимания, непреодолимым или даже угрожающим. Поэтому он подозревает всех во «всех смертных грехах», все время боится оказаться в дураках, так что обычно оказывается очень обидчивым и раздражительным. Он окружает себя колючей проволокой затруднений настолько плотно и непроницаемо, что в конце концов сам же предпочитает делать что-то, чем отсиживаться внутри. Он противостоит миру тщательно разработанной оборонительной системой, составленной из скрупулезности, педантичности, умеренности и бережливости, предусмотрительности, «высокогубой» правильности и честности, болезненной совестливости, вежливости и открытого недоверия. В его картине мира мало розовых красок, поскольку он сверхкритичен и в любом супе обнаружит волос. В обычных условиях он пессимистичен и обеспокоен, потому что мир и человеческие существа не добры ни на йоту и стремятся сокрушить его, так что он никогда не чувствует себя принятым и обласканным ими. Но и он сам также не приемлет этого мира, во всяком случае не до конца, не вполне, поскольку вначале все должно быть им осмыслено и обсуждено согласно собственным критическим стандартам. В конечном итоге принимаются только те вещи, из которых, по различным субъективным причинам, он может извлечь собственную выгоду.

Для него любые размышления и раздумья о самом себе — сущее удовольствие. Его собственный мир — безопасная гавань, заботливо опекаемый и огороженный сад, закрытый для публики и спрятанный от любопытных глаз. Лучшим является своя собственная компания. В своем мире он чувствует себя как дома, и любые изменения в нем производит только он сам. Его лучшая работа совершается с привлечением своих собственных возможностей, по собственной инициативе и собственным путем. Если он и преуспевает после длительной и изнурительной борьбы по усвоению чего-либо чуждого ему, то способен добиться прекрасных результатов. Толпа, большинство взглядов и мнений, общественная молва, общий энтузиазм никогда не убедят его ни в чем, а, скорее, заставят укрыться еще глубже в своей скорлупе.

Его взаимоотношения с другими людьми делаются теплее только в условиях гарантированной безопасности, когда он может отложить в сторону свое защитное недоверие. Поскольку такое происходит с ним нечасто, то соответственно число его друзей и знакомых очень ограничено. Так что психическая жизнь данного типа целиком разыгрывается внутри. И если там и возникают трудности и конфликты, то все двери и окна оказываются плотно закрытыми. Интроверт замыкается в себе вместе со своими комплексами, пока не заканчивает в полной изоляции. Несмотря на все эти особенности, интроверт ни в коем случае не является социальной потерей. Его уход в себя не представляет окончательного самоотречения от мира, но являет поиск успокоения, в котором уединение дает ему возможность сделать свой вклад в жизнь сообщества. Данный тип личности оказывается жертвой многочисленных недоразумений — не из-за несправедливости, а потому что он сам вызывает их. Он не может быть также свободен от обвинений в получении тайного удовольствия от мистификации, ведь подобное недоразумение приносит ему определенное удовлетворение, поскольку подтверждает его пессимистическую точку зрения. Из всего этого нетрудно понять, почему его обвиняют в холодности, гордыне, упрямстве, эгоизме, самодовольстве и тщеславии, капризности и почему его постоянно увещевают, что преданность общественным интересам, общительность, невозмутимая изысканность и самоотверженное доверие могущественной власти являются истинными добродетелями и свидетельствуют о здоровой и энергичной жизни. Интроверт вполне достаточно понимает и признает существование вышеназванных добродетелей и допускает, что где-то, возможно, — только не в кругу его знакомых — и существуют прекрасные одухотворенные люди, которые наслаждаются неразбавленным обладанием этими идеальными качествами. Но самокритика и осознание своих собственных мотивов довольно быстро выводят его из заблуждения относительно его способности к таким добродетелям, а недоверчивый острый взгляд, обостренный беспокойством, позволяет ему постоянно обнаруживать у своих сотоварищей и сограждан ослиные уши, торчащие из-под львиной гривы. И мир, и люди являются для него возмутителями спокойствия и источником опасности, не доставляя ему соответствующего стандарта, по которому он мог бы в конечном итоге ориентироваться. Единственно, что является для него неоспоримо верным, — это его субъективный мир, который — как иногда, в моменты социальных галлюцинаций ему представляется, — является объективным. Таких людей весьма легко было бы обвинить в наихудшем виде субъективизма и в нездоровом индивидуализме, пребывай мы вне всяких сомнений по поводу существования только одного объективного мира. Но такая правда, если она и существует, аксиомой не является — это всего-навсего половина правды, другая же ее половина состоит в том, что мир также пребывает и в том виде, в каком он видится людям, и в конечном счете индивиду. Никакого мира попросту не существует и вовсе без проницательного, узнающего о нем субъекта. Последнее, сколь бы малым и незаметным оно ни представлялось, всегда является другим устоем, поддерживающим весь мост феноменального мира. Влечение к субъекту, поэтому обладает той же самой валидностью, что и влечение к так называемому объективному миру, поскольку мир этот базируется на самой психической реальности. Но одновременно это и реальность со своими собственными специфическими законами, не относящимися по своей природе к производным, вторичным.

Две установки, экстраверсия и интроверсия, являются противоположными формами, которые дали знать о себе не в меньшей степени и в истории человеческой мысли. Проблемы, поднятые ими, были в значительной степени предвидены Фридрихом Шиллером и лежат в основе его Писем об эстетическом воспитании. Но так как понятие бессознательного было ему еще не известно, то Шиллер не смог добиться удовлетворительного решения. Но, кроме того, и философы, оснащенные гораздо лучше в плане более глубокого продвижения в данном вопросе, не пожелали подчинить свою мыслительную функцию основательной психологической критике и поэтому остались в стороне от подобных дискуссий. Должно быть, однако, ясно, что внутренняя полярность такой установки оказывает очень сильное влияние на собственную точку зрения философа.

Для экстраверта объект интересен и привлекателен априори, так же как субъект или психическая реальность для интроверта. Поэтому мы могли бы использовать выражение «нуминальный акцент» для данного факта, под которым я подразумеваю то, что для экстраверта качество положительного смысла, важности и ценности закреплено прежде всего за объектом, так что объект играет господствующую, определяющую и решающую роль во всех психических процессах с самого начала, точно так же как это делает субъект для интроверта.

Но нуминальный акцент не решает дело только между субъектом и объектом — он также выбирает и сознательную функцию, которой главным образом и пользуется тот или иной индивид. Я выделяю четыре функции: мышление, чувство, ощущение и интуицию. Функциональной сущностью ощущения является установить, что нечто существует, мышление говорит нам, что означает это нечто, чувство — какова его ценность, а интуиция предполагает, откуда оно появилось и куда следует. Ощущение и интуицию я называю иррациональными функциями, потому что они обе имеют дело непосредственно с тем, что происходит, и с действительными или потенциальными реалиями. Мышление и чувство, будучи функциями различительными, являются рациональными. Ощущение, функция «реальности» (fonction du reel), исключает любую одновременную интуитивную активность, так как последняя совершенно не озабочена настоящим, а является, скорее, шестым чувством для скрытых возможностей и поэтому не должна позволять себе находиться под воздействием существующей реальности. Тем же самым образом мышление противоположно чувству, поскольку мышление не должно оказываться под воздействием или отклоняться от своих целей в зависимости от чувственных оценок, точно так же как и чувство обычно портится в плену слишком сильной рефлексии. Эти четыре функции, размещенные геометрически, образуют крест с осью рациональности, проходящей под прямым углом к оси иррациональности.

Четыре ориентирующие функции, разумеется, не вмещают в себя все, что содержится в сознательной психике. Воля и память, например, туда не включены. Причиной является то, что дифференциация этих четырех ориентирующих функций является, по сути, эмпирической последовательностью типических различий в функциональной установке. Существуют люди, у которых нуминальный акцент падает на ощущение, на восприятие фактов и возводит его в единственный определяющий и всепопирающий принцип. Эти люди являются ориентированными на реальность, на факт, на событие, и у них интеллектуальное суждение, чувство и интуиция отступают на задний план под всеобъемлющей важностью реальных фактов. Когда акцент падает на мышление, то суждение строится на том, каково значение должно быть приписано фактам, о которых идет речь. И от этого значения будет зависеть тот способ, с помощью которого индивид имеет дело с самими фактами. Если нуминальным оказывается чувство, то адаптация индивида будет целиком зависеть от той чувственной оценки, которую он приписывает этим фактам. Наконец, если нуминальный акцент падает на интуицию, то действительная реальность принимается во внимание лишь в той степени, в какой она выглядит предоставляющей приют возможностям, становящимся главной движущей силой, вне зависимости от того способа, которым реальные вещи представлены в настоящем.

Таким образом, локализация нуминального акцента дает начало четырем функциональным типам, с которыми я, прежде всего, столкнулся в своих взаимоотношениях с людьми, но систематически сформулировал лишь гораздо позже. На практике эти четыре типа всегда скомбинированы с типом установки, то есть с экстраверсией или интроверсией, так что сами функции проявляются в экстравертном или интровертном варианте. Это создает структуру из восьми наглядных функциональных типов. Очевидно, что в рамках эссе невозможно представить саму психологическую специфику этих типов и проследить их сознательные и бессознательные проявления. Поэтому я должен отослать интересующихся читателей к вышеизложенному исследованию.

Целью психологической типологии не является классификация людей на категории — само по себе это было бы довольно бессмысленным делом. Ее цель, скорее, — обеспечить критическую психологию возможностью осуществлять методическое исследование и представление эмпирического материала. Во-первых, это критический инструмент для исследователя, нуждающегося в опорных точках зрения и направляющей линии, если он стремится свести хаотический избыток индивидуального опыта к некоторому порядку. В этом отношении типологию можно сравнить с тригонометрической сеткой или, еще лучше, с кристаллографической системой осей. Во-вторых, типология — большой помощник в понимании широкого разнообразия, имеющего место среди индивидов, а также она предоставляет ключ к фундаментальным различиям в ныне существующих психологических теориях. И наконец, что не менее важно, это существенное средство для определения «личностного уравнения» практического психолога, который, будучи вооруженным точным знанием своей дифференцированной и подчиненной функций, может избежать многих серьезных ошибок в работе с пациентами.

Предлагаемая мной типологическая система является попыткой, основанной на практическом опыте, дать объяснительную основу и теоретический каркас для безграничного разнообразия, которое до этого преобладало в формировании психологических понятий. В такой молодой науке, как психология, ограничение понятий рано или поздно станет неизбежной необходимостью. Когда- нибудь психологи будут вынуждены согласиться относительно ряда основных принципов, позволяющих избежать спорных интерпретаций, если психология не собирается остаться ненаучным и случайным конгломератом индивидуальных мнений.

Перевод В. Зеленского

Общее описание типов

К. Юнг

1. Введение

В последующих главах я постараюсь дать общее описание психологии типов. Сначала я сделаю это для двух общих типов, которые я назвал интровертным и экстравертным. Далее я попытаюсь дать некоторую характеристику тех, более специальных типов, своеобразие которых слагается вследствие того, что индивид приспособляется или ориентируется главным образом посредством своей наиболее дифференцированной функции. Первые я хотел бы обозначить как общие типы установки, отличающиеся друг от друга направлением своего интереса, движением либидо; последние я назову типами функций.

Общие типы установки, как уже было многократно указано в предыдущих главах, отличаются друг от друга своеобразной установкой по отношению к объекту. У интровертного отношение к нему абстрагирующее; в сущности, он постоянно заботится о том, как бы отвлечь либидо от объекта, как если бы ему надо было оградить себя от чрезмерной власти объекта. Экстравертный, напротив, относится кобъекту положительно. Он утверждает его значение постольку, поскольку он постоянно ориентирует свою субъективную установку по объекту и вводит ее в отношение к нему. В сущности, объект никогда не имеет для него достаточно ценности, и поэтому значение его постоянно приходится повышать. Оба типа до такой степени различны и их противоположность настолько бросается в глаза, что наличность их без всяких разъяснений бывает очевидна даже для профана в психологических вопросах, — стоит только раз обратить его внимание на это. Всем, конечно, знакомы эти замкнутые, трудно распознаваемые, часто пугливые натуры, представляющие собой самую сильную противоположность людям с открытым, обходительным, часто веселым или по крайней мере приветливым и доступным характером, которые со всеми ладят, а иногда и ссорятся, но во всяком случае стоят в отношении к окружающему их миру, влияют на него и со своей стороны воспринимают его влияние.

Понятно, что сначала люди бывают склонны воспринимать такие различия как индивидуальные случаи своеобразной структуры характера. Однако тот, кто имел возможность основательно изучить большое число людей, откроет без труда, что эта противоположность отнюдь не сводима к единичным индивидуальным случаям, но что дело идет о типических установках, гораздо более общих, чем можно было бы предположить на основании ограниченного психологического опыта. Предыдущие главы должны были бы в достаточной степени показать, что в действительности речь идет о фундаментальной противоположности, то ясной, то менее ясной, но обнаруживающейся всегда, когда речь идет об индивидах со сколько-нибудь ярко выраженной личностью. Таких людей мы встречаем отнюдь не только среди образованных, но вообще во всех слоях населения; и потому наши типы могут быть указаны как среди простых рабочих и крестьян, так и среди высокодифференцированных представителей нации. Разница пола тоже ничего не меняет в этом факте. Эти противоположности встречаются и среди женщин всех слоев населения. Столь общая распространенность вряд ли была бы возможна, если бы дело касалось сознания, то есть сознательно и намеренно выбранной установки. В этом случае главнейшим носителем такой установки был бы, конечно, определенный, связанный однородным воспитанием и образованием и, следовательно, ограниченный слой населения. В действительности же это совсем не так; и даже напротив, типы распределяются, по-видимому, без всякого разбора. В одной и той же семье один ребенок может быть интровертом, другой — экстравертом. Так как, согласно этим фактам, тип установки в качестве общего и, по-видимому, случайно распределенного явления не может быть делом сознательного суждения или сознательного намерения, то он, вероятно, обязан своим существованием какой-то бессознательной, инстинктивной основе. Поэтому противоположность типов в качестве общего психологического феномена должна так или иначе иметь свои биологические предпосылки.

С биологической точки зрения, отношение между субъектом и объектом есть всегда отношение приспособления, ибо всякое отношение между субъектом и объектом предполагает видоизменяющиеся воздействия одного на другой. Эти видоизменения и составляют приспособление, или адаптацию. Поэтому типическая установка по отношению к объекту суть процессы приспособления. Природа знает два коренным образом различных варианта адаптации и две обусловленные ими возможности самоподдержания живых организмов: первый путь — это повышенная плодовитость при относительно малой обороноспособности и недолговечности отдельного индивида; второй путь — это вооружение индивида многообразными средствами самосохранения при относительно малой плодовитости. Мне кажется, что эта биологическая противоположность есть не только аналогия, но и общая основа наших двух психологических способов приспособления. Здесь я хотел бы ограничиться одним только общим указанием, с одной стороны, на особенность экстраверта, состоящую в способности постоянно растрачиваться, распространяться и внедряться во все; с другой стороны, на тенденцию интроверта обороняться от внешних требований и, насколько возможно, воздерживаться от всякой затраты энергии, направленной прямо на объект, но зато создавать для себя самого возможно более обеспеченное и могущественное положение. Поэтому интуиция Блейка недурно определила оба типа как «prolific» (плодородный) и «devouring (прожорливый) type». Как показывает общая биология, оба пути удобопроходимы и, каждый по-своему, ведут к успеху; точно так же и типические установки.

То, что один осуществляет посредством множества отношений, другой достигает при помощи монополии.

Тот факт, что иногда даже дети в первые годы жизни несомненно проявляют типическую установку, заставляет предположить, что к определенной установке принуждает отнюдь не борьба за существование, как ее обыкновенно понимают. Правда, можно было бы, и даже с достаточным основанием, возразить, что и малому ребенку, и даже грудному младенцу, приходится осуществлять психологическое приспособление бессознательного характера, ибо своеобразие материнских влияний в особенности ведет к специфическим реакциям у ребенка. Этот аргумент опирается на несомненные факты, но он падает при указании на столь же несомненный факт, что двое детей у одной и той же матери могут уже рано обнаружить противоположные типы, без того чтобы в установке матери можно было отметить хотя бы малейшее изменение. Хотя я ни при каких обстоятельствах не хотел бы недооценить неизмеримую важность родительских влияний, но все же это наблюдение заставляет нас сделать вывод, что решающий фактор следует искать в предрасположении ребенка. Вероятно, в конечном счете это следует приписать индивидуальному предрасположению, что при возможно наибольшей однородности внешних условий один ребенок обнаруживает такой тип, а другой ребенок — другой. При этом я, конечно, имею в виду лишь те случаи, которые возникают при нормальных условиях. При ненормальных условиях, то есть когда мы имеем дело с крайними и поэтому ненормальными установками у матерей, детям может быть навязана относительно однородная установка, причем насилуется их индивидуальное предрасположение, которое, может быть, выбрало бы другой тип, если бы извне не вторглись и не помешали ненормальные влияния. Там, где происходит такое обусловленное внешними влияниями искажение типа, индивид впоследствии обычно заболевает неврозом, и исцеление возможно лишь при условии выявления той установки, которая, естественно, соответствует данному индивиду.

Что же касается своеобразного предрасположения, то об этом я не могу ничего сказать, кроме того, что, очевидно, существуют индивиды, или обладающие большей легкостью или способностью, или которым полезнее приспособляться таким, а не иным способом. Тут дело могло бы сводиться к недоступным нашему знанию и в конечном счете физиологическим основаниям. К допущению вероятности таких оснований я был приведен тем наблюдением, что обращение одного типа в другой может нанести тяжелый ущерб физиологическому здоровью организма, ибо он в большинстве случаев вызывает сильное истощение.

2. Экстравертный тип

При описании этого и остальных типов необходимо для наглядности и ясности их изображения отделить психологию сознательного от психологии бессознательного. Поэтому мы обратимся сначала к описанию феноменов сознания.

а) Общая установка сознания

Известно, что каждый человек ориентируется по тем данным, которые ему передает внешний мир; однако мы видим, что это может происходить более или менее решающим образом. Тот факт, что на дворе холодно, одному дает повод тотчас же надеть пальто; другой же, имея намерение закаляться, находит это излишним; один приходит в восторг от нового тенора, потому что весь свет им восторгается; другой не приходит от него в восторг, и не потому, что тенор не нравится ему, но потому, что он придерживается мнения, что предмет всеобщего восторга отнюдь не заслуживает еще тем самым поклонения; один подчиняется данным обстоятельствам, потому что, как показывает опыт, ничего другого ведь и не остается; другой же убежден, что если даже тысячу раз было так, то тысячу первый случай будет новым, и т. д. Первый ориентируется по данным внешних факторов; а другой сохраняет свое особое воззрение, которое вдвигается между ним и объективно данным. И если ориентирование по объекту и по объективно данному преобладает настолько, что чаще всего самые важные решения и действия обусловливаются не субъективными воззрениями, а объективными обстоятельствами, то мы говорим об экстравертной установке. Если она оказывается привычной, то мы говорим об экстравертном типе. Если человек мыслит, чувствует и действует — одним словом, живет так, как это непосредственно соответствует объективным условиям и их требованиям как в хорошем, так и в дурном смысле, то он экстравертен. Он живет так, что объект в качестве детерминирующей величины, очевидно, играет в его сознании более важную роль, нежели его субъективное воззрение. Он имеет, конечно, и субъективные воззрения, но их детерминирующая сила меньше, чем сила внешних, объективных условий. Поэтому он совсем и не предвидит возможности натолкнуться внутри себя на какие-нибудь безусловные факторы, ибо он знает таковые только во внешнем мире. В эпиметеевском смысле его внутренний мир подчиняется внешним требованиям, конечно не без борьбы. Однако борьба всегда кончается в пользу объективных условий. Все его сознание смотрит во внешний мир, ибо важное и детерминирующее решение всегда приходит к нему извне. Но оно приходит к нему оттуда, потому что он его оттуда ждет. Эта основная установка является, так сказать, источником всех особенностей его психологии, поскольку они не покоятся или на примате какой-нибудь определенной психологической функции, или же на индивидуальных особенностях. Интерес и внимание сосредоточены на объективных происшествиях, и прежде всего на тех, которые имеют место в ближайшей среде. Интерес прикован не только к лицам, но и к вещам. Соответственно с этим и деятельность его следует влиянию лиц и вещей. Деятельность его прямо связана с объективными данными и детерминациями и, так сказать, исчерпывающе объясняется ими.

Она зависит от объективных обстоятельств настолько, что это можно бывает проследить. Поскольку она не является простой реакцией на раздражения окружающей среды, постольку она всегда все же бывает применима к реальным обстоятельствам и находит достаточный и подходящий простор в границах объективно данного. Она не имеет никаких сколько-нибудь серьезных тенденций выходить за эти пределы. То же самое относится и к интересу: объективные происшествия имеют почти неистощимую привлекательность, так что при нормальных условиях интерес никогда не требует чего-нибудь другого.

Моральные законы деятельности совпадают с соответствующими требованиями общества и соответственно с общепризнанным моральным воззрением. Будь общепризнанное воззрение иным — и субъективные линии морального поведения были бы иными, причем в общей картине психологического габитуса ничего не изменилось бы. Но такая строгая обусловленность объективными факторами отнюдь не свидетельствует о полном или даже идеальном приспособлении к условиям жизни вообще, как это могло бы показаться. Экстравертному воззрению такое приноровление (adjustment) к объективно данному должно, правда, показаться полным приспособлением, ибо такому воззрению иной критерий и вообще недоступен. Однако с высшей точки зрения вовсе еще не сказано, что объективно данное при всех обстоятельствах является нормальным. В историческом или местном отношении объективные условия могут быть ненормальными. Индивид, приноровившийся к этим обстоятельствам, хотя и следует ненормальному стилю окружающей его среды, но находится вместе со всей своей средой в ненормальном положении перед лицом общезначащих законов жизни. Правда, единичная личность может при этом процветать, но лишь до тех пор, пока она вместе со всей своей средой не погибнет от прегрешения против общих законов жизни. На эту гибель единичная личность обречена с такою же непреложностью, с какою она была приноровлена к объективно данному. Она приноровилась, но не приспособилась, ибо приспособление требует большего, чем одно только беспрекословное следование за всеми условиями непосредственного окружения. (Я ссылаюсь на шпиттелеровского Эпиметея.) Приспособление требует соблюдения тех законов, которые более общи, чем местные и временно-исторические условия. Простое приноровление есть ограниченность нормального экстравертного типа. Своей нормальностью экстравертный тип обязан, с одной стороны, тому обстоятельству, что он приноровлен к данным условиям, живет сравнительно без трений и, естественно, не претендует ни на что, кроме выполнения объективно данных возможностей, так, например, он выбирает занятие, дающее надежные возможности для данного места и в данное время; или он делает и изготовляет то, в чем окружающая среда нуждается в данный момент и чего она ждет от него; или он воздерживается от всех новшеств, которые не вполне бесспорны или которые в чем-нибудь выходят за пределы ожиданий его среды. С другой стороны, его нормальность покоится и на том важном обстоятельстве, что экстравертный считается также с фактической стороной своих субъективных потребностей и нужд. Однако это составляет как раз его слабое место, ибо тенденция его типа до такой степени направлена на внешний мир, что даже самый чувственно достоверный субъективный факт, а именно состояние собственного тела, часто недостаточно принимается им во внимание, как недостаточно объективный и недостаточно «внешний», так что необходимое для физического благосостояния удовлетворение элементарных потребностей не осуществляется. От этого тело страдает, не говоря уже о душе. Однако экстраверт обыкновенно мало замечает это последнее обстоятельство, но тем более оно заметно для его интимного домашнего круга. Утрата равновесия становится для него ощутимой лишь тогда, когда начинают обнаруживаться ненормальные физические ощущения. Этого осязательного факта он не может не заметить. Естественно, что он воспринимает его как конкретный и «объективный», ибо для характеристики собственной ментальности у него ничего другого и не существует. У других же он тотчас усматривает «воображение». Слишком экстравертная установка может даже до такой степени перестать считаться с субъектом, что последний будет совершенно принесен в жертву так называемым объективным требованиям, как, например, в виде постоянного увеличения торгового дела, потому что ведь имеются заказы и открывающиеся возможности должны быть заполнены.

Опасность для экстраверта заключается в том, что он вовлекается в объекты и совершенно теряет в них себя самого. Возникающие вследствие этого функциональные (нервные) или действительно телесные расстройства имеют значение компенсаций, ибо они принуждают субъекта к недобровольному самоограничению. Если симптомы функциональны, то благодаря их своеобразной структуре они могут символически выражать психологическую ситуацию: так, например, у певца, слава которого быстро достигла опасной высоты, соблазняющей его на несоразмерную затрату энергии, вдруг, вследствие нервной задержки, не звучат высокие ноты. У человека, начавшего свою деятельность в самом скромном положении и очень быстро достигшего влиятельного, с широкими перспективами социального положения, психогенно появляются все симптомы горной болезни. Человек, собирающийся жениться на обожаемой и безмерно переоцененной женщине очень сомнительного характера, заболевает нервной судорогой глотки, принуждающей его ограничиваться двумя чашками молока в день, прием которых каждый раз требует трех часов. Таким образом, создается реальное препятствие, мешающее ему посещать свою невесту, и ему остается только заниматься питанием своего тела. Человек, который не оказывается больше на высоте требований торгового дела, созданного и расширенного его собственными заслугами и трудами до огромных размеров, становится жертвой приступов нервной жажды, которые доводят его до истерического алкоголизма.

Мне кажется, что самая частая форма невроза у экстравертного типа — истерия. Классические случаи истерии всегда отличаются преувеличенным отношением к лицам окружающей среды; другой характерной особенностью этой болезни является прямо-таки подражательная приноровленность к обстоятельствам. Основная черта истерического существа — это постоянная тенденция делать себя интересным и вызывать впечатление у окружающих. Следствием этого является вошедшая в поговорку внушаемость истеричных и их восприимчивость к влияниям, идущим от других. Несомненная экстраверсия проявляется также и в сообщительности истеричных, доходящей подчас до сообщения чисто фантастических содержаний, откуда и возник упрек в истерической лжи. Вначале истерический «характер» есть лишь преувеличение нормальной установки; но в дальнейшем он осложняется привходящими со стороны бессознательного реакциями, имеющими характер компенсаций, которые в противовес преувеличенной экстраверсии принуждают психическую энергию при помощи телесных расстройств к интроверсии. Благодаря реакции бессознательного создается другая категория симптомов, имеющих более интровертный характер. Сюда относится прежде всего болезненно повышенная деятельность фантазии.

После этой общей характеристики экстравертной установки обратимся теперь к описанию тех изменений, которым подвергаются основные психологические функции благодаря экстравертной установке.

б) Установка бессознательного

Может быть, кажется странным, что я говорю об «установке бессознательного». Как я уже достаточно объяснял, я представляю себе отношение бессознательного к сознанию как компенсирующее. При таком воззрении бессознательное так же имело бы установку, как и сознание.

В предыдущем отделе я особенно подчеркнул тенденцию экстравертной установки к некоторой односторонности, а именно господствующее положение объективного фактора в течение психического процесса. Экстравертный тип всегда готов отдать себя (по-видимому) в пользу объекта и ассимилировать свою субъективность — объекту. Я подробно описал последствия, могущие произойти от преувеличенно экстравертной установки, а именно на вредоносное подавление субъективного фактора. Согласно этому же мы вправе ожидать, что психическая компенсация, соответствующая этой сознательной экстравертной установке, особенно усилит субъективный момент, то есть в бессознательном нам придется отметить сильную эгоцентрическую тенденцию. Такое наблюдение фактически и удается сделать в практическом опыте. Я здесь не вхожу в обсуждение казуистического материала, а отсылаю читателя к следующим отделам, где я пытаюсь указать для каждого типа функций характерную установку бессознательного. Поскольку в этом отделе речь идет только о компенсации общей экстравертной установки, постольку я ограничиваюсь столь же общей характеристикой и для компенсирующей установки бессознательного.

Установка бессознательного, успешно восполняющая сознательную экстравертную установку, имеет своего рода интровертный характер. Бессознательное сосредоточивает энергию на субъективном моменте, то есть на всех потребностях и притязаниях, подавленных или вытесненных благодаря слишком экстравертной сознательной установке. Нетрудно понять — и это должно было бы стать ясным уже из предыдущей главы, — что ориентирование по объекту и по объективным данным насильственно подавляет множество субъективных побуждений, мнений, желаний и необходимых потребностей и лишает их той энергии, которая, естественно, должна была бы прийтись на их долю. Ведь человек не машина, которую можно в случае надобности приладить для совсем иных целей и которая тогда функционирует по-иному, но столь же правильно, как и раньше. Человек всегда несет с собою всю свою историю и историю всего человечества. А исторический фактор представляет собою жизненную потребность, которой мудрая экономия должна идти навстречу. Так или иначе, но прошедшее должно иметь возможность высказываться и жить в настоящем. Поэтому полная ассимиляция объекту наталкивается на протест со стороны подавленного меньшинства, состоящего из того, что было доселе, и того, что существовало от начала.

Из этого, совершенно общего соображения нетрудно понять, почему бессознательные притязания экстравертного типа имеют, собственно говоря, примитивный и инфантильный эгоцентрический характер. Если Фрейд говорит о бессознательном, что оно способно только «желать», то это в высокой степени применимо к бессознательному экстравертного типа. Приноровление к объективно данному и ассимиляция с ним не допускают осознания неподходящих субъективных побуждений. Эти тенденции (мысли, желания, аффекты, потребности, чувства и т. д.) принимают, соответственно со степенью их вытеснения, регрессивный характер, то есть чем менее их признают, тем инфантильнее и архаичнее они становятся. Сознательная установка лишает их той оккупации энергии, которая сравнительно находится в их распоряжении и оставляет им лишь ту долю ее, которую она не может отнять. Этот остаток, обладающий все-таки такой силой, которую не следует недооценивать, есть то, что следует обозначить как первоначальный инстинкт. Инстинкт не может быть искоренен произвольными мероприятиями отдельного индивида; для этого потребовалось бы скорее медленное, органическое превращение в течение многих поколений, ибо инстинкт есть энергетическое выражение определенной органической склонности.

Таким образом, от каждой подавленной тенденции в конечном итоге все-таки остается значительный запас энергии, соответствующей силе инстинкта, который сохраняет свою действенность, хотя он вследствие лишения энергии стал бессознательным. Чем совершеннее сознательная экстравертная установка, тем инфантильнее и архаичнее установка бессознательного. Иногда бессознательная установка характеризуется грубым, доходящим до бесстыдства эгоизмом, далеко уходящим за пределы ребяческого. Тут мы находим в полном расцвете те кровосмесительные желания, которые описывает Фрейд. Само собою разумеется, что все это является и остается скрытым от взгляда непосвященного наблюдателя до тех пор, пока экстравертная сознательная установка не достигает более высокой ступени. Но если дело доходит до преувеличения сознательной точки зрения, то и бессознательное обнаруживается симптоматически, то есть бессознательный эгоизм, инфантилизм и архаизм теряют свой первоначальный характер компенсации и становятся в более или менее явную оппозицию по отношению к сознательной установке. Это проявляется прежде всего в нелепом преувеличении сознательной точки зрения, которое должно служить подавлению бессознательного, но которое обыкновенно завершается посредством reductio ad absurdum сознательной установки, то есть полным крушением. Катастрофа может быть объективной, когда объективные цели понемногу искажаются в субъективные. Так, например, один типограф, начав простым служащим, в течение двадцатилетнего долгого, тяжелого труда достиг положения самостоятельного владельца очень крупного дела. Дело расширялось все больше и больше, и он все больше и больше втягивался в него, понемногу растворяя в нем все свои побочные интересы. Таким образом дело вполне поглотило его, и это привело его к гибели; вот как это случилось: в виде компенсации для его исключительно деловых интересов в нем бессознательно оживились некоторые воспоминания из его детства. В то время ему доставляло большое удовольствие писать красками и рисовать. И вот вместо того, чтобы принять эту способность как таковую и использовать ее в виде уравновешивающего побочного занятия, он ввел ее в свое деловое русло и начал фантазировать о придании своим продуктам внешнего «художественного» вида. К несчастью, фантазии стали действительностью: он фактически начал производить продукцию согласно своему собственному примитивному и инфантильному вкусу, и в результате через несколько лет его дело было погублено. Он поступал согласно одному из тех наших «культурных идеалов», по которому деятельный человек должен сосредоточить все на достижении одной конечной цели. Но он зашел слишком далеко и подпал под власть субъективных, инфантильных притязаний.

Однако катастрофический исход может иметь и субъективный характер, в виде нервного срыва или заболевания. Он происходит оттого, что бессознательное противодействие в конечном итоге всегда способно парализовать сознательное действие. В этом случае притязания бессознательного категорически навязываются сознанию и производят тем самым пагубный разлад, проявляющийся в большинстве случаев в том, что люди или не знают больше, чего они, собственно говоря, желают, и не имеют ни к чему больше охоты, или же в том, что они хотят слишком многого сразу и имеют слишком много охоты, но все к невозможным вещам. Подавление инфантильных и примитивных притязаний, необходимое часто по культурным основаниям, легко приводит к неврозу или к злоупотреблению наркотическими средствами, как-то: алкоголем, морфием, кокаином и т. д. В еще более тяжелых случаях этот внутренний разлад кончается самоубийством.

Выдающаяся особенность бессознательных тенденций состоит в том, что они по мере того, как сознательное непризнание отнимает у них их энергию, приобретают деструктивный характер, и притом тотчас же, как только они теряют характер компенсаций. А теряют они характер компенсаций тогда, когда они достигают глубины, соответствующей тому культурному уровню, который абсолютно несовместим с нашим. С этого момента бессознательные тенденции образуют сплоченную силу, во всех отношениях противоположную сознательной установке, и существование этой силы ведет к явному конфликту.

Тот факт, что установка бессознательного компенсирует установку сознания, выражается вообще в психическом равновесии. Конечно, нормальная экстравертная установка никогда не означает, что индивид ведет себя всегда и всюду по экстравертной схеме. При всех обстоятельствах у одного и того же индивида наблюдается целый ряд психологических свершений, где имеет место и механизм интроверсии. Ведь экстравертным мы называем habitus лишь тогда, когда механизм экстраверсии преобладает. В таких случаях наиболее дифференцированная психическая функция имеет всегда экстравертное применение, тогда как менее дифференцированные функции остаются в интровертном применении, иными словами: более ценная функция наиболее сознательна и наиболее полно поддается контролю сознания и сознательному намерению, тогда как менее дифференцированные функции — менее сознательны и даже отчасти бессознательны и в гораздо меньшей степени подчинены сознательному произволу. Более ценная функция является всегда выражением сознательной личности, ее намерением, ее волей и ее достижением, тогда как менее дифференцированные функции принадлежат к числу тех событий, которые случаются с нами. Эти случайности совсем не всегда проявляются в форме lapsus linguae (языкового ляпсуса), или calami (письма), или других упущений; они могут быть наполовину или на три четверти намеренными, потому что менее дифференцированные функции обладают, хотя и меньшей, сознательностью. Классическим примером тому служит экстравертный чувствующий тип, который стоит в превосходных отношениях чувства с окружающей средой, но которому случается иногда высказывать суждения, свидетельствующие о необычайной бестактности. Эти суждения возникают из его недостаточно дифференцированного и недостаточно сознательного мышления, которое лишь отчасти находится под его контролем и к тому же недостаточно отнесено к объекту; поэтому оно может производить впечатление высшей бесцеремонности.

Недостаточно дифференцированные функции в экстравертной установке обнаруживают всегда чрезвычайно субъективную обусловленность ярко окрашенным эгоцентризмом и личным самомнением, чем они доказывают свою тесную связь с бессознательным. Бессознательное постоянно проявляется в них. Вообще, не следует представлять себе, будто бессознательное длительно погребено под целым рядом наслоений и может быть открыто лишь при помощи кропотливого высверливания. Напротив, бессознательное постоянно вливается в сознательные психологические события, и притом в столь высокой степени, что наблюдателю иногда трудно бывает решить, какие свойства характера следует отнести на счет сознательной личности и какие на счет бессознательной. Особенно трудно это бывает, когда дело касается лиц, выражающихся несколько обильнее других. Понятно, что это сильно зависит от установки наблюдателя, постигает ли он больше сознательный или бессознательный характер личности. В общем можно сказать, что наблюдатель, установленный на суждение, скорее будет постигать сознательный характер, тогда как наблюдатель, установленный на восприятие, будет больше поддаваться влиянию бессознательного характера, ибо суждение интересуется больше сознательной мотивацией психического свершения, тогда как восприятие скорее регистрирует чистое свершение. Но поскольку мы в одинаковой мере пользуемся и восприятием и суждением, постольку с нами легко может случиться, что одна и та же личность покажется нам одновременно и интровертной, и экстравертной, и мы не сумеем сначала указать, какой установке принадлежит более ценная функция. В таких случаях правильную концепцию можно добыть только при помощи основательного анализа качеств функций. При этом следует обращать внимание на то, какая из функций всецело подчинена контролю и мотивации сознания и какие функции носят характер случайный и непроизвольный. Первая функция всегда более дифференцирована, чем остальные, которым к тому же присущи несколько инфантильные и примитивные свойства. Бывает так, что первая функция производит впечатление нормальности, тогда как последние имеют в себе что-то ненормальное или патологическое.

в) Особенности основных психологических функций в экстравертной установке

1. Мышление.

Вследствие общей экстравертной установки мышление ориентируется по объекту и по объективным данным. Такое ориентирование мышления ведет к ярко выраженной особенности. Мышление вообще питается, с одной стороны, из субъективных, в конечном счете, бессознательных источников, с другой стороны, оно питается объективными данными, которые поставляются чувственными апперцепциями. Экстравертное мышление в большей степени определяется этими последними факторами, нежели первыми. Суждение всегда предполагает известное мерило; для экстравертного суждения значительным и определяющим мерилом является, главным образом, заимствование у объективных обстоятельств, все равно, представляется ли оно прямо в виде объективного, чувственно воспринимаемого факта или же в виде объективной идеи, ибо объективная идея есть нечто внешне данное и извне заимствованное, даже если она субъективно одобряется. Поэтому экстравертное мышление совсем не должно быть чисто конкретным мышлением фактов; оно точно так же может быть чисто идейным мышлением, если только установлено, что идеи, при помощи которых протекает мышление, более заимствованы извне, то есть переданы традицией, воспитанием и ходом образования. Итак, критерий для суждения о том, экстравертно ли мышление, заключается прежде всего в вопросе, по какому мерилу направляется процесс суждения, — передается ли это мерило извне, или же оно имеет субъективный источник. Дальнейшим критерием является направление умозаключений, а именно вопрос: имеет ли мышление преимущественное направление на внешнее или нет? То обстоятельство, что мышление занимается конкретными предметами, еще не доказывает его экстравертной природы, ибо я мысленно могу заниматься конкретным предметом двояко: или абстрагируя от него мое мышление, или конкретизируя им мое мышление. Если даже мое мышление занято конкретными вещами и постольку могло бы быть названо экстравертным, то все-таки остается еще нерешенным и характерным, какое направление примет мышление, а именно: направится ли оно в своем дальнейшем развитии опять к объективным данностям, к внешним фактам, либо к общим, уже данным понятиям, — или нет. В практическом мышлении купца, техника, естествоиспытателя — направление на объект сразу видно. Мышление же философа может вызвать сомнение, когда направление его мыслей имеет целью идеи. В этом случае необходимо исследовать, с одной стороны, являются ли эти идеи только абстракциями из наблюдений над объектом, не представляющими собой ничего, кроме высших коллективных понятий, которые включают в себя совокупность объективных фактов; с другой стороны, нужно исследовать, не переданы ли эти идеи по традиции, или не заимствованы ли они у духовного мира окружающей среды (если они не являются явными абстракциями из непосредственных наблюдений). Если на этот вопрос последует утвердительный ответ, то это значит, что такие идеи также принадлежат к категории объективных данностей; следовательно, такое мышление тоже должно быть названо экстравертным.

Хотя я предполагал изложить сущность интровертного мышления не здесь, а в одном из следующих отделов, мне все-таки кажется неизбежным дать уже и теперь некоторые указания. Ибо если вникнуть в сказанное только что об экстравертном мышлении, то легко можно прийти к заключению, будто я разумею при этом все, что обычно понимают под мышлением. Мышление, которое не направлено ни на объективные факты, ни на общие идеи, можно было бы сказать, вовсе и не заслуживает названия «мышления». Я сознаю, что наше время и его выдающиеся представители знают и признают только экстравертный тип мышления. Это происходит отчасти оттого, что по общему правилу всякое мышление, появляющееся на поверхности мира в форме науки, философии или же искусства, либо прямо вытекает из объекта, либо изливается в общие идеи. В силу обоих оснований оно является хотя и не всегда очевидным, но все-таки по существу понятным и потому сравнительно имеющим значимость. В этом смысле можно сказать, что известен, в сущности, только экстравертный интеллект, то есть именно тот, который ориентируется по объективно данному. Однако — и теперь я перехожу к интровертному интеллекту — существует еще мышление совсем иного рода, которому никоим образом нельзя отказать в названии «мышления», а именно такое, которое не ориентируется ни на непосредственном объективном опыте, ни на общих и объективно переданных идеях. К этому другому роду мышления я прихожу так: когда я мысленно занимаюсь каким-нибудь конкретным объектом или общей идеей, и притом таким образом, что направление моего мышления в конечном счете снова приводит назад к моим предметам, то этот интеллектуальный процесс не есть единственный психический процесс, происходящий во мне в этот момент. Я имею тут в виду вовсе не всевозможные ощущения и чувства, которые обнаруживаются наряду с моим ходом мысли, более или менее нарушая его; я подчеркиваю то, что это течение мыслей, исходящее от объективно данного и стремящееся к объективному, вместе с тем находится в постоянном отношении и к субъекту. Это отношение есть conditio sine qua non (непременное, обязательное условие), ибо без него вообще никакого течения мыслей не было бы. Если даже ход моих мыслей направляется, насколько только возможно, по объективно данному, то он все-таки остается моим субъективным ходом мыслей, который не может ни избежать вмешательства субъективного элемента, ни обойтись без него. Если я даже стремлюсь придать течению моих мыслей во всех отношениях объективное направление, то я все-таки не могу прекратить параллельный субъективный процесс и его постоянное участие, не угашая тем самым жизнь моего течения мыслей. Этот параллельный субъективный процесс имеет естественную и лишь более или менее неизбежную тенденцию субъективизировать объективно данное, то есть ассимилировать его субъекту.

И если главный акцент падает на субъективный процесс, то возникает тот другой род мышления, который противостоит экстравертному типу, а именно в направлении, ориентирующемся на субъекта и на субъективно данное; я называю его интровертным. Из этого другого ориентирования возникает мышление, которое не определено объективными фактами и не направлено на объективно данное, то есть такое мышление, которое исходит от субъективно данного и направлено на субъективные идеи или на факты, имеющие субъективную природу. Я не хочу более останавливаться здесь на этом мышлении, а хочу лишь установить его наличность, чтобы тем дать необходимое дополнение для экстравертного хода мыслей и лучше осветить его сущность.

Итак, экстравертное мышление имеет место лишь благодаря тому, что объективное ориентирование получает некоторый перевес. Это обстоятельство ничего не меняет в логике мышления; оно образует лишь то различие между мыслителями, которое, по концепции Джемса, есть вопрос темперамента. Итак, ориентирование по объекту ничуть не меняет сущности мыслительной функции, а меняет лишь ее проявление. Так как это мышление ориентируется по объективно данному, то оно является прикованным к объекту так, как если бы оно совсем не могло существовать без внешнего ориентирования. Оно появляется как бы в свите внешних фактов, или оно достигает, по-видимому, своей высоты, когда может влиться в общепризнанную идею. Оно, по- видимому, всегда вызывается объективно данным и способно выводить свои заключения лишь с его согласия. Поэтому оно производит впечатление несвободы, а иногда близорукости, несмотря на всю его ловкость, которую оно проявляет в области, ограниченной объективно данным. То, что я здесь описываю, есть лишь впечатление, которое экстравертное мышление производит на наблюдателя, причем наблюдатель должен стоять на другой точке зрения, уже по одному тому, что иначе он бы совсем не мог наблюдать самого явления экстравертного мышления. Благодаря этой иной точке зрения он и видит только одно явление, а не сущность мышления. Но тот, кто пребывает в самой сущности этого мышления, способен постигнуть его сущность, а не явление. Обсуждение, основанное на одном лишь явлении, не может по справедливости оценить сущность, и поэтому в большинстве случаев оно обесценивает ее.

Но существу же это мышление оказывается не менее плодотворным и творческим, чем интровертное мышление, но только силы его служат иным целям. Это различие становится особенно ощутительным тогда, когда экстравертное мышление овладевает материалом, который является специфическим предметом субъективно ориентированного мышления. Это случается, например, тогда, когда субъективное убеждение объясняется аналитически из объективных фактов или как следствие, выводимое из объективных идей. Но для нашего естественно-научно ориентированного сознания различие между обоими видами мышления становится еще нагляднее, когда субъективно ориентированное мышление делает попытку привести объективно данное в связь с объективно не данными соотношениями, то есть подчинить его субъективной идее. И то и другое ощущается как нарушение, и тогда именно выступает то затенение, которому оба рода мышления подвергают друг друга. Субъективно ориентированное мышление представляется тогда чистым произволом, а экстравертное мышление, напротив, плоской и пошлой несовместимостью. Поэтому обе точки зрения непрерывно враждуют между собой.

Можно было бы думать, что эту борьбу легко было бы покончить посредством отделения начисто предметов субъективной природы от предметов объективной природы. К сожалению, это отмежевание невозможно, хотя многие уже пытались осуществить его. И если бы даже такое размежевание было возможно, то оно было бы большой бедой, потому что оба ориентирования, сами по себе, односторонни, имеют лишь ограниченное значение и именно потому нуждаются во взаимном влиянии. Если объективно данное подчиняет мышление своему влиянию в сколько- нибудь большей степени, то оно стерилизует мышление, причем это последнее низводится до простого придатка при объективно данном так, что оказывается уже совершенно неспособным освободить себя от объективно данного и создать отвлеченное понятие. Тогда процесс мышления ограничивается простым «обдумыванием», и не в смысле «размышления», а в смысле простого подражания, которое по существу не высказывает ничего, кроме того, что очевидно и непосредственно уже содержалось в объективно данном. Естественно, что такой процесс мышления непосредственно приводит обратно к объективно данному, но никогда не выводит за его пределы и даже не доводитдо возможности пристегнуть опыт к объективной идее; и наоборот, если это мышление имеет своим предметом объективную идею, то оно не сможет достигнуть практического единичного опыта, а пребудет навсегда в более или менее тавтологическом состоянии. Материалистическая ментальность дает тому наглядные примеры.

Если экстравертное мышление благодаря усиленной детерминированности объектом подчинено объективно данному, то оно, с одной стороны, совсем теряется в единичном опыте создает накопление непереваренного эмпирического материала. Подавляющая масса более или менее бессвязных единичных наблюдений вызывает состояние мысленной диссоциации, которая, с другой стороны, обычно требует психологической компенсации. Эта компенсация состоит в столь же простой, сколь и общей идее, которая должна сообщить накопленному, но внутренне бессвязному целому некую связность или по крайней мере предчувствие таковой. Подходящими идеями для этой цели являются, например, «материя» или «энергия». Но если мышление привязано главным образом не столько к внешним фактам, сколько к традиционной идее, то в виде компенсации скудности такой мысли появляется тем более внушительное нагромождение фактов, которые односторонне группируются согласно сравнительно-ограниченной и бесплодной точке зрения, причем обычно совершенно утрачиваются более ценные и богатые содержанием аспекты вещей. Головокружительное обилие современной, так называемой научной литературы обязано своим существованием — в высокой, к сожалению, степени — именно такому ложному ориентированию.

2. Экстравертный мыслительный тип.

Как показывает опыт, основные психологические функции в одном и том же индивиде редко или почти никогда не обладают одинаковой силой или одинаковой степенью развития. Обычно одна из функций имеет перевес как по развитию, так и по силе. И если среди психологических функции первенство выпадает на долю мышления, то есть если индивид исполняет свое жизненное дело, руководствуясь главным образом головным рассуждением так, что все сколько-нибудь важные поступки проистекают из интеллектуально помысленных мотивов или, по крайней мере по тенденции своей, должны были бы вытекать из них, то речь идет о мыслительном типе. Такой тип может быть либо интровертным, либо экстравертным. Здесь мы прежде всего займемся экстравертным мыслительным типом.

Согласно определению, это будет человек, который — конечно, лишь постольку, поскольку он представляет собой чистый тип, — имеет стремление ставить всю совокупность своих жизненных проявлений в зависимость от интеллектуальных выводов, в конечном счете ориентирующихся по объективно данному, или по объективным фактам, или по общезначимым идеям. Человек такого типа придает решающую силу объективной действительности или соответственно ее объективно ориентированной интеллектуальной формуле, притом не только по отношению к самому себе, но и по отношению к окружающей среде. Этой формулой измеряется добро и зло, ею определяется прекрасное и уродливое. Верно все то, что соответствует этой формуле, неверно то, что ей противоречит, и случайно то, что безразлично проходит мимо нее. Так как эта формула является соответствующей мировому смыслу, то она становится и мировым законом, который всегда и повсюду должен осуществляться как в единичностях, так и в общем. Подобно тому как экстравертный мыслительный тип подчиняется своей формуле, так должна подчиняться ей и окружающая его среда, для ее собственного блага, ибо тот, кто этого не делает, тот не прав, он противится мировому закону, и поэтому он неразумен, не морален и бессовестен. Мораль экстравертного мыслительного типа запрещает ему допускать исключения, так как его идеал должен при всех обстоятельствах становиться действительностью, ибо он представляется ему чистейшей формулой объективной фактической реальности, и потому он должен быть и общезначимой истиной, необходимой для блага человечества. И это не из любви к ближнему, а с высшей точки зрения справедливости и правды. Все, что он в своей собственной природе воспринимает как противоречащее этой формуле, есть лишь несовершенство, случайный недочет, который при первой же возможности будет искоренен, или если это не удается, то такое явление признается болезненным. Если терпимость по отношению ко всему больному, страдающему и ненормальному должна стать составной частью формулы, то для этого создаются специальные установления, например спасательные учреждения, больницы, тюрьмы, колонии и т. д., или соответствующие этому планы и проекты. Обыкновенно для реального выполнения оказывается недостаточно одного мотива справедливости и правды, а нужна еще настоящая любовь к ближнему, которая имеет дело больше с чувством, чем с интеллектуальной формулой. Большую роль играют такие выражения, как: «собственно говоря», «следовало бы» или «нужно было бы». Если формула достаточно широка, то этот тип может сыграть в общественной жизни чрезвычайно полезную роль в качестве реформатора, публичного обвинителя и очистителя совести или же пропагандиста важных новшеств. Но чем уже формула, тем скорее этот тип превращается в брюзгу, рассудочника и самодовольного критика, который хотел бы втиснуть себя и других в какую-нибудь схему. Этим уже указаны два предельных пункта, между которыми движется большинство этих типов.

Соответственно с сущностью экстравертной установки воздействия и проявления этих лиц бывают тем благоприятнее или лучше, чем ближе они к внешнему. Их лучший аспект находится на периферии их сферы деятельности. Чем глубже проникаешь в их царство, тем заметнее становятся неблагоприятные последствия их тирании. На периферии пульсирует еще другая жизнь, которая воспринимает истинность формулы как ценный придаток ко всему остальному. Но чем глубже проникаешь в ту сферу, где властвует формула, тем более отмирает всякая жизнь, не соответствующая формуле. Испытывать на себе дурные последствия экстравертной формулы приходится больше всего членам его же семьи, ибо они первые неумолимо «осчастливливаются» ею. Но больше всего от этого страдает сам субъект, итак, мы подходим к другой стороне психологии этого типа.

То обстоятельство, что никогда не было и никогда не будет такой интеллектуальной формулы, которая могла бы вместить в себе и надлежащим образом выразить полноту жизни и ее возможностей, вызывает некую задержку и соответственно исключение других важных жизненных форм и жизненных деятельностей. У человека этого типа в первую очередь подвергнутся подавлению все зависящие от чувства жизненные формы, как, например, эстетические занятия, вкус, художественное понимание, культ дружбы и т. д. Иррациональные формы, как-то: религиозный опыт, страсти и тому подобное — бывают нередко удалены до полной бессознательности. Эти при известных обстоятельствах чрезвычайно важные жизненные формы влачат по большей части бессознательное существование. Бывают, правда, исключительные люди, которые могут всю свою жизнь принести в жертву одной определенной формуле, однако большинство не в состоянии длительно жить в такой исключительности. Рано или поздно, смотря по внешним обстоятельствам и внутреннему предрасположению, вытесненные интеллектуальной установкой жизненные формы косвенно обнаружатся через нарушение сознательного образа жизни. Если это нарушение доходит до значительной степени, то начинают говорить о неврозе. В большинстве случаев, правда, дело не заходит так далеко благодаря тому, что индивид инстинктивно позволяет себе некоторые предохраняющие смягчительные формулы, но, конечно, в подходящем, разумном облачении. Тем самым создается спасительный клапан.

Вследствие относительной или полной бессознательности тенденций и функций, исключенных сознательной установкой, они остаются в сравнительно неразвитом состоянии. По отношению к сознательной функции они оказываются подчиненными (неполноценными). Поскольку они бессознательны, они сливаются с остальными содержаниями бессознательного и от этого принимают причудливый характер. Поскольку они сознательны, они играют второстепенную роль, хотя и имеют немаловажное значение в общей психологической картине. Задержка, исходящая от сознания, поражает прежде всего чувства, потому что они скорее всего противоречат косной интеллектуальной формуле и поэтому вытесняются интенсивнее всего. Ни одна функция не может быть совершенно выключена; каждая может быть только в значительной степени искажена. Поскольку чувства поддаются произвольному оформлению и подчинению, они должны поддерживать интеллектуальную установку сознания и приспособляться к ее намерениям. Однако это возможно лишь до известной степени; одна часть чувства остается непокорной, и поэтому ее приходится подвергнуть вытеснению. Если вытеснение удается, то чувство исчезает из сознания и развивает тогда под порогом сознания деятельность, противоборствующую сознательным намерениям и, при известных обстоятельствах, достигающую таких эффектов, происхождение которых представляется для индивида полной загадкой. Так, например, сознательный (зачастую необычный) альтруизм пересекается тайным и скрытым от самого индивида себялюбием, которое накладывает печать своекорыстия на бескорыстные по существу поступки. Чистые этические намерения могут привести индивида к критическим положениям, в которых является более чем вероятным, что решающие мотивы суть не этические, а совсем другие. Таковы, например, добровольные спасители или блюстители нравов, которые вдруг сами оказываются нуждающимися во спасении или скомпрометированными. Их намерение спасать заставляет их прибегать к таким средствам, которые способны повести именно к тому, чего хотелось бы избежать. Есть экстравертные идеалисты, которые так стараются над осуществлением своего идеала для блага человечества, что сами не боятся даже лжи и других нечестных средств. В науке имеется несколько щекотливых примеров, когда высокозаслуженные ученые, движимые глубочайшим убеждением в истине и общезначимости своей формулы, создавали подложные доказательства в пользу своего идеала. И все это по формуле: цель оправдывает средства. Только подчиненная (неполноценная) функция чувства, бессознательно действующая и вводящая в соблазн, может довести до таких заблуждений людей, в остальном стоящих на высоте.

Присущая этому типу неполноценность чувства выражается еще иным способом. Сознательная установка, согласно преобладающей предметной формуле, является более или менее неличной часто до такой степени, что личные интересы сильно страдают от этого. Если сознательная установка оказывается крайней, то все личные соображения отпадают — даже забота о своей собственной личности. Обнаруживается пренебрежение к своему собственному здоровью, общественное положение приходит в упадок, самые жизненные интересы собственной семьи подвергаются часто насилию и терпят ущерб в смысле здоровья, денег и морали — и все это во имя идеала. Неизменно страдает личное участие к другому человеку, если только этот другой случайно не является ревнителем той же формулы. Поэтому нередко бывает так, что более тесный семейный круг, в особенности, например, собственные дети, знает такого отца только как жестокого тирана, тогда как в широком кругу разносится слава о его человеколюбии. Не вопреки полной сверхличности сознательной установки, а именно вследствие ее чувства бессознательного отличаются чрезвычайной личной чувствительностью и вызывают некоторые тайные предубеждения, в особенности известную готовность превратно истолковывать объективную оппозицию против формулы как личное недоброжелательство или же всегда делать отрицательное предположение о качествах других лиц для того, чтобы заранее обессиливать их аргументы, конечно ради защиты своей собственной чувствительности. Бессознательная чувствительность часто влияет на тон разговора, делая его резким, заостренным, агрессивным. Часто встречаются инсинуации. Чувства приобретают характер чего-то добавочного и догоняющего, как это и соответствует подчиненной (неполноценной) функции. Это ведет к ярко выраженной наклонности злопамятствовать. Насколько широк размах индивидуального самопожертвования ради интеллектуальной цели, настолько мелочны, подозрительны, капризны и консервативны бывают чувства. Все новое, что не содержится уже в формуле, рассматривается сквозь дымку бессознательной ненависти и обсуждается соответственно с этим. В середине прошлого столетия случилось так, что славившийся своим человеколюбием врач пригрозил прогнать своего ассистента за то, что последний пользовался термометром, ибо формула гласила: лихорадка узнается по пульсу. Таких случаев, как известно, множество.

Чем сильнее вытеснены чувства, тем хуже и незаметнее их влияние на мышление, которое во всех остальных отношениях может быть в безупречном состоянии. Интеллектуальная точка зрения, которая, быть может благодаря фактически присущей ей ценности, имела бы право на всеобщее признание, характерным образом изменяется под влиянием бессознательной личной чувствительности: она становится догматически-косной. Самоутверждение личности переносится на нее. Истина не представляется больше своему естественному воздействию, но благодаря отождествлению субъекта с нею она испытывается как сентиментальная куколка, которую обидел злой критик. Критик подвергается уничтожению, по возможности при помощи личных нападок, и нет такого другого аргумента, который при случае не был бы пущен в ход. Истина должна излагаться до тех пор, пока публика не начнет понимать, что, очевидно, дело не столько в самой истине, сколько в личности ее творца.

Но иногда благодаря бессознательному вмешательству бессознательных личных чувств догматизм интеллектуальной точки зрения подвергается еще дальнейшим своеобразным измерениям, которые основаны не столько на чувстве в строгом смысле слова, сколько на примеси других бессознательных факторов, слитых в бессознательном с вытесненным чувством. Хотя сам разум доказывает, что всякая интеллектуальная формула может иметь в качестве истины лишь ограниченную значимость и поэтому никогда не может притязать на единодержавие, однако на практике формула получает все-таки такой перевес, что рядом с ней все остальные точки зрения и возможности отходят на задний план. Она заменяет все более общие, более неопределенные и поэтому более скромные и более истинные воззрения на мир. По этой же причине она также занимает место того общего воззрения, которое именуется религией. Тем самым формула становится религией, даже если она по существу своему не имеет никакого отношения ни к чему религиозному. От этого она приобретает и присущий религии характер безусловности. Она становится, так сказать, интеллектуальным суеверием. Но все вытесненные ею психологические тенденции скапливаются в бессознательном, образуют там оппозицию и вызывают приступы сомнений. Обороняясь от сомнении, сознательная установка становится фанатичной, ибо фанатизм есть не что иное, как сверхскомпенсированное сомнение. Такое развитие ведет в конце концов к преувеличенной защите сознательной позиции и к формированию абсолютно противоположной бессознательной позиции, которая, например, в противоположность к сознательному рационализму является крайне иррациональной, а в противоположность к современной научной сознательной точке зрения оказывается крайне архаичной и суеверной. В результате этого и слагаются известные нам из истории наук ограниченные и смешные воззрения, о которые в конце концов спотыкались многие заслуженные ученые. Иногда бессознательная сторона такого мужчины воплощается в женщине. Этот, наверное, хорошо знакомый читателю тип встречается, согласно моему наблюдению, преимущественно среди мужчин, как и вообще мышление есть функция, гораздо чаще преобладающая у мужчины, чем у женщины. Если у женщины мышление достигает преобладания, то, насколько я могу проследить, это в большинстве случаев мышление, которое только следует за преимущественно интуитивной духовной деятельностью.

Мышление экстравертного мыслительного типа позитивно, то есть оно продуктивно. Оно ведет или к новым фактам, или к общим концепциям разрозненного опытного материала. Обычно его суждение синтетическое. Даже если оно разлагает, оно все же строит, ибо оно всегда или выходит за пределы разложения к новому соединению, к иной концепции, по-иному соединяющей разложенное, или оно присоединяет к данному материалу что-нибудь дальнейшее. Такого рода суждение можно было бы назвать также предикативным. Во всяком случае характерно то, что оно никогда не бывает абсолютно обесценивающим или деструктивным, но всегда заменяет каждую разрушенную ценность другой. Это свойство возникает оттого, что мышление мыслительного типа является, так сказать, каналом, по которому, главным образом, течет его жизненная энергия. Неустанно идущая вперед жизнь проявляется в его мышлении, отчего его мысль получает характер прогрессивный и творческий. Его мышление не застаивается, и еще менее оно регрессирует. Однако мышление приобретает эти свойства, когда оно теряет свое первенствующее место в сознании. Так как в этом случае оно является сравнительно лишенным значения, то оно бывает лишено характера позитивной жизненной деятельности. Оно следует за другими функциями; оно становится эпиметеевским, оно почти становится «задним умом крепко», ибо оно всегда ограничивается тем, что в мыслях пережевывает, расчленяет и переваривает то, что предшествовало и уже свершилось. Так как в таком случае творческое начало укрывается в другой функции, то мышление оказывается уже не прогрессивным; оно начинает застаиваться. Его суждение принимает ярко выраженный неотъемлемый характер (inherence), то есть оно совершенно ограничивается объемом наличного материала и нигде не выходит за его пределы. Оно довольствуется более или менее абстрактным констатированием, не придавая опытному материалу иной ценности, кроме той, которая заложена в нем с самого начала. Интегрирующее суждение экстравертного мышления ориентируется по объекту, то есть его констатирование всегда имеет смысл того объективного значения, которое дано в опыте. Поэтому оно не только остается под ориентирующим влиянием объективно данного, но остается даже прикованным к единичному опыту и не высказывает о нем ничего, кроме того, что уже дано через него. Такое мышление легко наблюдается у людей, которые не могут воздержаться, чтобы не присоединить к каждому впечатлению или наблюдению какое-нибудь разумное и, без сомнения, очень дельное замечание, ничуть не выходящее, однако, за пределы данного опыта. Такое замечание в сущности утверждает только: «я это понял, я могу следить за этим мыслью». Но этим дело и ограничивается. Такое суждение в лучшем случае означает лишь то, что наблюдение включено в объективную связь, причем, однако, уже было и без дальнейшего ясно, что наблюдение входит в эти рамки.

Но если сознательный примат принадлежит в сколько-нибудь высокой степени не мышлению, а другой функции, то мышление принимает негативный характер, поскольку оно вообще еще сознательно и не находится в прямой зависимости от доминирующей (ведущей) функции. Поскольку мышление подчинено ведущей функции, оно, правда, может казаться позитивным; однако при ближайшем исследовании нетрудно бывает показать, что оно просто повторяет за доминирующей функцией, поддерживает ее аргументами, часто в явном противоречии с присущими мышлению законами логики. Стало быть, для данного нашего рассуждения эта часть мышления отпадает. Мы занимаемся скорее свойствами той части мышления, которая не может подчиниться примату другой функции, но остается верной своему собственному принципу. Наблюдение и исследование этого мышления трудно, потому что в конкретном случае оно всегда бывает более или менее вытеснено установкой сознания. Поэтому в большинстве случаев его приходится извлекать из задних планов сознания, если оно как-нибудь случайно, в момент отпавшего надзора, само не всплывает на поверхность. В большинстве случаев его приходится выманивать вопросом: «Но что же вы, собственно говоря, в сущности и совсем про себя думаете об этом деле?» Или приходится даже прибегать к хитрости и формулировать вопрос примерно так: «Что же вы представляете, что об этом думаю Я?» На этой последней формуле приходится останавливаться в тех случаях, когда подлинное мышление бессознательно и поэтому спроецировано. Мышление, которое, таким образом, выманивается на поверхность сознания, имеет характерные свойства, в силу которых я и называю его негативным. Его habitus лучше всего определяется словами «не что иное, как». Гете олицетворил это мышление в образе Мефистофеля. Прежде всего оно имеет тенденцию сводить предмет своего суждения к какой-нибудь банальности и лишать его собственного, самостоятельного значения. Это делается так, что предмет изображается зависящим от какой-нибудь другой, банальной вещи. Если, например, между двумя мужчинами возникает какой-либо, по-видимому, предметный конфликт, то негативное мышление говорит: «Cherchez la femme». Если человек защищает или пропагандирует какое-нибудь дело, то негативное мышление спрашивает не о значении самого дела, а о том, сколько это ему приносит дохода. Приписанные Молешотту слова: «Человек есть то, что он ест» тоже относятся к этой категории, так же как и множество других изречений, которые мне нет надобности приводить дословно. Разрушительный характер такого мышления, равно как иногда и ограниченная полезность его, не требует, конечно, дальнейших объяснении.

Однако есть еще иной вид негативного мышления, который на первый взгляд вряд ли можно даже распознать как таковой, а именно мышление теософическое, которое ныне быстро распространяется во всех частях света, быть может, в виде реакции против материализма непосредственно предшествовавшей эпохи. Теософическое мышление, по-видимому, совсем не редуктивно, но возводит все же к трансцендентным и мирообъемлющим идеям. Например, сновидение не есть просто скромное сновидение, а переживание в «иной плоскости». Необъяснимый еще факт телепатии объясняется очень просто: «вибрациями», идущими от одного человека к другому. Обыкновенное нервное расстройство объясняется очень просто тем, что недомогает астральное тело. Некоторые антропологические особенности жителей Атлантического побережья легко объясняются гибелью Атлантиды и т. д. Стоит только открыть теософскую книгу, чтобы задохнуться от сознания, что все уже объяснено и что «духовная наука» не оставила вообще никаких загадок. В сущности, такого рода мышление столь же негативно, как и мышление материалистическое. Если это последнее истолковывает психологические процессы как химические изменения в ганглиозных клетках, или как выпускание и втягивание клеточных отростков, или же как внутреннюю секрецию, то такое понимание совершенно столь же суеверно, как и теософия. Единственное различие заключается в том, что материализм сводит все к понятной нам физиологии, тогда как теософия возводит все к понятиям индусской метафизики. Если свести сновидение к переполненному желудку, то ведь сновидение этим не объяснено, и если телепатию объяснить «вибрациями», то и этим тоже ничего не сказано. Ибо что такое «вибрация»? Оба способа объяснения не только бессильны, но и разрушительны, ибо они мешают серьезному исследованию проблемы тем, что они посредством мнимого объяснения отвлекают интерес от самого предмета и направляют его в первом случае на желудок, а во втором — на воображаемые вибрации. Оба вида мышления бесплодны и стерилизующи. Негативная особенность этого мышления происходит оттого, что это мышление столь неописуемо дешево, то есть бедно производительной и творческой энергией. Это мышление тянется на буксире за другими функциями.

3. Чувство.

Чувство в экстравертной установке ориентируется по объективно данному, то есть объект является неизбежной детерминантой самого способа чувствования. Оно стоит в согласии с объективными ценностями. Тот, кто знает чувство только как субъективный факт, не сразу поймет сущность экстравертного чувства, ибо экстравертное чувство по возможности освободило себя от субъективного фактора, зато всецело подчинилось влиянию объекта. Даже там, где оно обнаруживает, по-видимому, свою независимость от свойств конкретного объекта, оно все-таки находится в плену у традиционных или каких-нибудь других общезначимых ценностей. Я могу увидеть себя вынужденным обратиться к предикату «прекрасный» или «добрый» не потому, что по субъективному чувству нахожу объект «прекрасным» или «добрым», а потому, что название «прекрасный» или «добрый» является подходящим, и притом подходящим постольку, поскольку противоположное суждение как-нибудь нарушило бы общую ситуацию чувства. В таком «подходящем суждении» чувства дело совсем не сводится к симуляции или даже ко лжи, а только к акту приноровления. Так, например, картина может быть названа «прекрасной» потому, что повешенная в салоне и подписанная известным именем картина, по общему предположению, должна быть «прекрасной», или потому, что предикат «некрасивости» может огорчить семью счастливого обладателя, или еще потому, что у посетителя есть намерение создать приятную атмосферу чувства, а для этого необходимо, чтобы все чувствовалось приятным. Такие чувства направляются по руководству объективных детерминант. Как таковые, они являются подлинными в своем родовом значении и представляют собою всю видимую вовне функцию чувства.

Совершенно так, как экстравертное мышление, насколько возможно, освобождает себя от субъективных влияний, так и экстравертное чувство должно пройти через некоторый процесс дифференциации, пока оно не отрешится от всякого субъективного добавления. Оценки, выдвигаемые актом чувства, соответствуют или непосредственно объективным ценностям, или по крайней мере некоторым традиционным и общераспространенным мерилам ценности. Именно такого рода чувствованию следует приписать то обстоятельство, что так много людей ходят в театр, или на концерт, или в церковь, и даже с правильно размеренными позитивными чувствами. Ему же мы обязаны и модами и, что гораздо ценнее, позитивной и рапространенной поддержкой социальных, филантропических и прочих культурных начинаний. В этих делах экстравертное чувство оказывается творческим фактором. Без такого чувствования немыслимо, например, прекрасное и гармоническое общение. В этих пределах экстравертное чувство есть столь же благодетельная, разумно действующая сила, как и экстравертное мышление. Однако это благотворное действие утрачивается, как только объект приобретает преувеличенное влияние. Именно в таких случаях преувеличенно экстравертное чувство чрезмерно вовлекает личность в объект, то есть объект ассимилирует себе данное лицо, вследствие чего личный характер чувствования, составляющий его главную прелесть, утрачивается. Ибо вследствие этого чувство становится холодным, предметным и недостоверным.

Оно обнаруживает некие скрытые намерения, во всяком случае оно вызывает такое подозрение у непредубежденного наблюдателя. Оно уже не производит того приятного и освежающего впечатления, которое всегда сопровождает подлинное чувство, но вызывает подозрение в том, что здесь есть поза или актерство, хотя эгоцентрическое намерение может быть еще совершенно бессознательно. Правда, такое преувеличенно экстравертное чувство оправдывает эстетические ожидания, но оно говорит уже не сердцу, а только внешним чувствам или — что еще хуже — только еще рассудку. Правда, оно может еще наполнить эстетическую ситуацию, но этим оно и ограничивается и не действует за пределами этого. Оно стало бесплодно. Если этот процесс прогрессирует, то наступает замечательно противоречивая диссоциация: оно овладевает всяким объектом, подходя к нему с оценкой чувства, так что завязывается множество отношений, которые внутренне противоречат друг другу. Так как это было бы совсем невозможно при наличности сколько-нибудь ярко выраженного субъекта, то подавляются и последние остатки действительно личной точки зрения. Субъект до такой степени всасывается в отдельные чувствующие процессы, что наблюдатель выносит такое впечатление, как будто бы перед ним был один только процесс чувствования и не было бы более субъекта чувства. В таком состоянии чувствование совершенно утрачивает свою первоначальную человечную теплоту, оно производит впечатление позы, непостоянства, ненадежности, а в худших случаях впечатление истерического состояния.

4. Экстравертный чувствующий тип.

Поскольку чувство есть особенность, явно более свойственная женской психологии, чем мышление, постольку наиболее ярко выраженные чувственные типы встречаются среди особ женского пола. Если экстравертное чувство имеет примат, то мы говорим об экстравертном чувствующем типе. Примеры, которые преподносятся мне при этом, относятся почти все без исключения к женщинам. Такого рода женщина живет, руководствуясь своим чувством. Благодаря воспитанию ее чувство развилось до функции, приноровленной и подчиненной сознательному контролю. В случаях, не представляющих собой крайности, чувство имеет личный характер, хотя субъективный элемент был уже в высокой мере подавлен; поэтому личность оказывается приноровленной к объективным условиям. Чувства согласуются с объективными ситуациями и общезначимыми ценностями. Это нигде не проявляется так ясно, как в так называемом выборе объекта любви: любят «подходящего» мужчину, а не какого-нибудь другого; он является подходящим не потому, что вполне отвечает субъективному скрытому существу женщины — в большинстве случаев она об этом совершенно не знает, — а потому, что он отвечает всем разумным требованиям в отношении сословия, возраста, имущественного состояния, значительности н почтенности своей семьи. Конечно, такую формулу легко можно было бы отклонить как ироническую и обесценивающую, если бы я не был вполне убежден, что чувство любви у этой женщины вполне соответствует ее выбору. Чувство ее — подлинное, а не выдуманное от «разума». Таких «разумных» браков — бесчисленное множество, и они отнюдь не самые плохие. Такие жены бывают хорошими подругами своих мужей и хорошими матерями, пока их мужья и дети имеют обычный в этой стране психический уклад.

«Правильно» чувствовать можно лишь тогда, когда иное не мешает чувству. Но ничто так сильно не мешает чувству, как мышление. Поэтому без дальнейших разъяснений понятно, что мышление у этого типа по возможности подавляется. Этим мы отнюдь не хотим сказать, что такая женщина вообще не думает; напротив, она думает, может быть очень много и очень умно, но ее мышление никогда не есть sui generis, оно есть лишь эпиметеевский придаток ее чувству. То, чего она не может чувствовать, она не может и мыслить сознательно. «Не могу же я думать того, чего не чувствую», — сказал мне однажды негодующим тоном один такой «типаж». Насколько ей позволено чувство, она отлично может мыслить, но каждый, даже наиболее логический вывод, который мог бы повести к нарушающему чувство результату, «с порога» отклоняется. О нем просто не думают. И так она ценит и любит все, что хорошо согласно объективной оценке; все остальное существует как бы вне ее самой.

Но эта картина меняется, если значение объекта достигает еще более высокой ступени. Тогда, как я уже разъяснил выше, происходит такая ассимиляция субъекта к объекту, что сам субъект чувства более или менее исчезает. Чувственный процесс утрачивает личный характер, он становится чувством самим по себе, и получается впечатление, как будто бы личность вполне растворяется в чувстве каждого данного момента. Так как в жизни одна ситуация постоянно сменяет другую, вызывая при этом различные или даже противоположные окраски чувством, то и личность разлагается на столько же различных чувств. В одном случае человек представляет собою одно, в другом случае нечто совершенно другое — по видимости; ибо в действительности такое многообразие в единой личности совершенно невозможно. Основа эго остается ведь всегда той же самой и поэтому вступает в явную оппозицию к сменяющимся состояниям чувства. Вследствие этого наблюдатель воспринимает это выносимое напоказ чувство уже не как личное выражение чувствующего, но скорее как искажение его эго, то есть как каприз. Смотря по степени диссоциации между эго и состоянием чувства каждого данного момента, возникают более или менее явные признаки разъединения с самим собою, то есть первоначально компенсирующая установка бессознательного становится явной оппозицией. Это проявляется, прежде всего, в преувеличенном выражении чувств, например в громких и навязчивых чувствительных предикатах, которые, однако, до известной степени не внушают доверия. Они звучат пусто и не убеждают. Напротив, они уже обнаруживают возможность того, что этим сверхкомпенсируется некоторое противление и что вследствие этого такое окрашенное чувством суждение могло бы звучать и совершенно иначе. И действительно, некоторое время спустя оно и звучит иначе. Стоит ситуации чуть-чуть измениться, чтобы вызвать тотчас же совершенно противоположную оценку того же объекта. Результатом такого опыта является то, что наблюдатель не может принять всерьез ни того, ни другого суждения. Он начинает составлять про себя свое собственное суждение. Но так как для этого тина важнее всего создать интенсивное, окрашенное чувством отношение к окружающей среде, то понадобятся удвоенные усилия для того, чтобы преодолеть сдержанность окружающих людей. Это ухудшает положение, создавая «заколдованный круг». Чем сильнее подчеркивается окрашенное чувством отношение к объекту, тем больше бессознательная оппозиция всплывает на поверхность.

Мы уже видели выше, что экстравертный чувствующий тип больше всего подавляет свое мышление, потому что мышление, скорее всего, способно мешать чувству. В силу того же основания и мышление, когда стремится достигнуть каких-либо чистых результатов, исключает, главным образом, чувство, ибо нет ничего, что было бы так способно мешать и искажать его, как именно ценности чувства. Поэтому мышление экстравертного чувствующего типа, поскольку оно является самостоятельной функцией, вытеснено. Как я уже отметил выше, оно вытеснено не вполне, а лишь постольку, поскольку его беспощадная логика принуждает к выводам, не подходящим для чувства. Однако мышление допускается как слуга чувства или, лучше сказать, как его раб. Его хребет сломлен, оно не может провести само себя согласно со своим собственным законом. Но так как все же есть логика и неумолимо верные выводы, то где-нибудь они происходят, но только вне сознания, а именно в бессознательном. Поэтому бессознательное содержание этого типа является, прежде всего, своеобразным мышлением. Это мышление инфантильно, архаично и негативно. До тех пор, пока сознательное чувство сохраняет личный характер или, другими словами, пока личность не поглощается отдельными состояниями чувств, бессознательное мышление остается компенсирующим. Но когда личность диссоциируется и распадается на единичные, противоречащие друг другу состояния чувств, тогда тождество эго утрачивается, субъект становится бессознательным. Но, попадая в бессознательное, субъект ассоциирует себя с бессознательным мышлением и тем помогает, при случае, бессознательному мышлению осознать себя. Чем сильнее сознательное, окрашенное чувством отношение и чем больше оно поэтому отрешает чувство от эго, тем сильнее становится оппозиция. Это выражается в том, что именно вокруг наивысше оцененных объектов скапливаются бессознательные мысли, которые беспощадно срывают ценность этих объектов. Мышление в стиле «не что иное, как» оказывается здесь безусловно у места, ибо оно разрушает превосходящую силу прикованного к объектам чувства. Бессознательное мышление достигает поверхности в форме всплывающих содержаний, имеющих нередко навязчивую природу и в общем всегда обнаруживающих негативный и обесценивающий характер. Поэтому у женщин такого типа бывают моменты, когда самые дурные мысли прикрепляются именно к тем объектам, которые их чувство наиболее ценит. Негативное мышление пользуется всеми инфантильными предрассудками и сравнениями, способными вызвать сомнение в ценности, признаваемой чувством, и оно привлекает все примитивные инстинкты для того, чтобы иметь возможность объяснить чувства по схеме «не что иное, как». Замечу лишь попутно, что таким же способом привлекается и коллективное бессознательное, совокупность изначальных образов, из переработки которых снова возникает возможность перерождения установки на другом базисе. Главная форма невроза, свойственная этому типу, есть истерия с характерным для нее инфантильно-сексуальным миром бессознательных представлений.

5. Общий обзор экстравертных рациональных типов.

Я обозначаю оба предыдущих типа как рациональные или как типы суждения, потому что они оба характеризуются приматом функций разумного суждения. Общим признаком обоих типов является тот факт, что их жизнь в высокой мере подчинена именно разумному суждению. Правда, мы должны принимать во внимание, говорим ли мы при этом с точки зрения субъективной психологии индивида или с точки зрения наблюдателя, который воспринимает и судит извне. Ибо такой наблюдатель легко мог бы прийти к противоположному суждению, а именно в том случае, если он постигает интуитивно лишь происходящее и по нему судит. Ведь жизнь этого типа, в его целом, никогда не зависит от одного только разумного суждения, но в почти столь же высокой мере и от бессознательной неразумности. И тот, кто наблюдает только происходящее, не заботясь о внутреннем распорядке в сознании индивида, легко может в большей степени поразиться неразумностью и случайностью известных бессознательных проявлений индивида, нежели разумностью его сознательных намерений и мотиваций. Поэтому я основываю свое суждение на том, что индивид ощущает как свою сознательную психологию. Но я допускаю, что такую психологию можно было бы с тем же успехом воспринять и изобразить в обратном смысле. Я убежден и в том, что если бы я обладал другой индивидуальной психологией, то я описал бы рациональные типы в обратном порядке, исходя от бессознательного и изображая их иррациональными. Это обстоятельство в значительной степени затрудняет изображение и уразумение психологических данностей и неизмеримо увеличивает возможность недоразумений. Споры, возникающие из этих недоразумений, по общему правилу безнадежны, ибо спорящие говорят мимо друг друга. Этот опыт дал мне еще одно лишнее основание для того, чтобы опираться в моем изображении на субъективно сознательную психологию индивида; ибо, таким образом, мы получаем, по крайней мере, одну определенную объективную опору, которая совершенно отпала бы, если бы мы захотели обосновать психологическую закономерность на бессознательном. Ведь в таком случае объект не имел бы голоса в обсуждении, ибо он обо всем знает более, нежели о своем собственном бессознательном. Тогда суждение было бы предоставлено исключительно одному наблюдателю — верная гарантия того, что он основывался бы на своей собственной, индивидуальной психологии и стал бы навязывать ее наблюдаемому. Этот случай, по моему мнению, имеет место как в психологии Фрейда, так и в психологии Адлера. Там индивид всецело отдан на усмотрение рассуждающего наблюдателя. Этого, однако, не может случиться, если за базу принимается сознательная психология наблюдаемого. В этом случае он оказывается компетентным, ибо он один знает свои сознательные мотивы.

Разумность сознательного жизневедения у этих двух типов свидетельствует о сознательном исключении случайного и неразумного. Разумное суждение представляет собой в этой психологии силу, которая втискивает в определенные формы все беспорядочное и случайное в реальном процессе или по крайней мере старается втиснуть. Этим создается, с одной стороны, известный выбор среди жизненных возможностей, ибо сознательно принимается только то, что соответствует разуму, а с другой стороны, существенно ограничивается самостоятельность и влияние тех психических функций, которые служат восприятию происходящего вокруг. Это ограничение ощущения и интуиции, конечно, не абсолютно. Эти функции существуют, как и везде, но только их продукты подлежат выбору со стороны разумного суждения. Так, например, для мотивации образа действия решающим является не абсолютная сила ощущения, а суждение. Следовательно, воспринимающие функции в известном смысле разделяют судьбу чувственного процесса, в случаях первого типа, и судьбу мышления — в случаях второго типа. Они оказываются сравнительно вытесненными и поэтому находятся в менее дифференцированном состоянии. Это обстоятельство придает бессознательному обоих наших типов своеобразный отпечаток: то, что эти люди делают сознательно и преднамеренно, то соответствует разуму (согласно с их разумом!), а то, что с ними случается, соответствует сущности инфантильно-примитивных ощущений, с одной стороны, а с другой стороны — сущности таких же интуиции. Я постараюсь изложить в следующих отделах то, что следует разуметь под этими понятиями. Во всяком случае то, что случается с этими типами, — иррационально (конечно, с их точки зрения!). Так как есть очень много людей, которые живут гораздо больше тем, что с ними случается, нежели тем, что они делают со своим разумным намерением, то легко может быть, что после тщательного анализа такой человек назовет оба наших типа иррациональными. Надо согласиться с ним, что бессознательное человека нередко производит гораздо более сильное впечатление, нежели его сознание, и что его поступки часто имеют значительно больший вес, нежели его разумные мотивации.

Рациональность обоих типов ориентирована объективно и зависит от объективно данного. Их разумность соответствует тому, что коллективно считается разумным. Субъективно они не считают разумным ничего, кроме того, что вообще признается разумным. Однако и разум, в немалой своей части, субъективен и индивидуален. В нашем случае эта часть вытеснена, и притом тем более, чем больше значение объекта. Поэтому субъект и субъективный разум всегда находятся под угрозой вытеснения, а когда они подпадают ему, то они оказываются под властью бессознательного, которое в этом случае имеет очень неприятные особенности. О его мышлении мы уже говорили. К этому присоединяются примитивные ощущения, обнаруживающиеся в виде компульсивных ощущений, например в виде навязчивой жажды наслаждений, которая может принимать всевозможные формы; к этому присоединяются и примитивные интуиции, которые могут стать настоящим мучением для самого субъекта и для его среды. Все неприятное и мучительное, все отвратительное, уродливое или дурное выслеживается чутьем и предполагается во всем, и притом в большинстве случаев дело сводится к полуистинам, которые, как ничто другое, способны вызвать недоразумения самого ядовитого свойства. Вследствие сильного влияния, идущего со стороны оппонирующих бессознательных содержаний, неизбежно возникает частое нарушение сознательных правил разума, а именно обнаруживается замечательная привязанность к случайностям, которые приобретают компульсивное влияние или благодаря силе вызываемых ими ощущений, или благодаря их бессознательному значению.

6. Ощущение.

В экстравертной установке ощущение обусловлено преимущественно объектом. В качестве чувственной перцепции ощущение естественным образом зависит от объекта. Но оно так же естественно зависит и от субъекта; поэтому существует и субъективное ощущение, которое по роду своему совершенно отличается от объективного ощущения. В экстравертной установке субъективная сторона ощущения, поскольку речь идет о сознательном применении его, задержана или вытеснена. Точно также ощущение, как иррациональная функция, оказывается сравнительно вытесненным, когда первенство принадлежит мышлению или чувству, то есть оно сознательно функционирует лишь в той мере, в какой сознательная, рассуждающая установка позволяет случайным восприятиям превращаться в содержания сознания, иными словами, поскольку она их реализует. Конечно, функция чувственного восприятия sensu strictiori абсолютна; так, например, все видится и слышится, поскольку это физиологически возможно, однако не все доходит до того порога, которого перцепция должна достигнуть для того, чтобы она была апперцепирована. Это изменяется, когда примат не принадлежит никакой иной функции, кроме самого ощущения. В этом случае ничего не исключается и не вытесняется при ощущении объекта (за исключением субъективной стороны, как уже указано выше).

Ощущение определяется преимущественно объектом, и те объекты, которые вызывают наиболее сильное ощущение, являются решающими для психологии индивида. Вследствие этого возникает ярко выраженная сенсуозная (чувственная) связанность с субъектом. Поэтому ощущение есть жизненная функция, наделенная самым сильным жизненным влечением. Поскольку объекты вызывают ощущения, они считаются значимыми и, насколько это вообще возможно при посредстве ощущении, они всецело воспринимаются в сознании, независимо от того, подходят они с точки зрения разумного суждения или нет. Критерием их ценности является единственно та сила ощущения, которая обусловлена их объективными свойствами. Вследствие этого все объективные процессы вступают в сознание, поскольку они вообще вызывают ощущения. Однако в экстравертной установке только конкретные, чувственно воспринимаемые объекты или процессы вызывают ощущения, и притом исключительно такие, которые каждый повсюду и во все времена ощутил бы в качестве конкретных. Поэтому индивид ориентирован по чисто чувственной фактической данности. Функции, слагающие суждения, стоят ниже конкретного факта ощущения и поэтому имеют свойства менее дифференцированных функций, то есть отличаются известной негативностью с инфантильно-архаическими чертами. Естественно, что вытеснение сильнее всего поражает ту функцию, которая противоположна ощущению, а именно функцию бессознательного восприятия — интуицию.

7. Экстравертный ощущающий тип.

Нет такого человеческого типа, который мог бы сравниться в реализме с экстравертным ощущающим типом. Его объективное чувство факта чрезвычайно развито. Он в течение жизни накапливает реальные наблюдения над конкретным объектом, и чем ярче он выражен, тем меньше он пользуется своим опытом. В некоторых случаях его переживание вообще не становится тем, что заслуживало бы названия «опыта». То, что он ощущает, служит ему в лучшем случае проводником, ведущим его к новым ощущениям, и все новое, что входит в круг его интересов, приобретено на пути ощущения и должно служить этой цели. Таких людей будут хвалить как разумных, поскольку люди склонны считать ярко выраженное чувство чистого факта за нечто очень разумное. В действительности же такие люди отнюдь не очень разумны, ибо они подвержены ощущению иррациональной случайности совершенно так же, как и ощущению рационального свершения. Такой тип — тут, по-видимому, речь часто идет о мужчинах, — конечно, не предполагает, что он «подвержен» ощущению. Напротив, он встретит такое выражение насмешливой улыбкой, как совсем не уместное, ибо для него ощущение есть конкретное проявление жизни; оно означает для него полноту действительной жизни. Его желание направлено на конкретное наслаждение, также как и его моральность. Ибо истинное наслаждение иметь свою особую мораль, свою особую умеренность и закономерность, свою самоотрешенность и готовность к жертве. Такой человек отнюдь не должен быть чувственным варваром; он может дифференцировать свое ощущение до высшей эстетической чистоты, ни разу не изменив даже в самом абстрактном ощущении своему принципу объективного ощущения. Книга Вульфена (Wulfen) «Руководство к беззастенчивому наслаждению жизнью» является неприкрашенной исповедью такого типа. Под таким углом зрения эта книга кажется мне заслуживающей прочтения.

На более низкой ступени этот тип является человеком осязаемой действительности, без склонности к рефлексии и без властолюбивых намерений. Его постоянный мотив в том, чтобы ощущать объект, иметь чувственные впечатления и по возможности наслаждаться. Это человек, не лишенный любезности; напротив, он часто отличается отрадной и живой способностью наслаждаться; по временам он бывает веселым собутыльником, иногда он выступает как обладающий вкусом эстет. В первом случае великие проблемы жизни зависят от более или менее вкусного обеда, во втором случае он обладает хорошим вкусом. Если он ощущает, то этим все существенное для него сказано и исполнено. Для него ничего не может быть выше конкретности и действительности; предложения, стоящие за этим или выше этого, допускаются лишь постольку, поскольку они усиливают ощущение. При этом совсем не надо, чтобы они усиливали ощущения в приятном смысле, ибо человек этого типа не простой сластолюбец, он только желает наиболее сильных ощущений, которые он, согласно с его природой, всегда должен получать извне. То, что приходит изнутри, кажется ему болезненным и негодным. Поскольку он мыслит и чувствует, он всегда все сводит к объективным основам, то есть к влияниям, приходящим от объекта, не останавливаясь перед самым сильным нажимом на логику. Осязаемая действительность при всех обстоятельствах дает ему возможность свободно вздохнуть. В этом отношении он отличается легковерием, превышающим всякое ожидание. Психогенный симптом он, не задумываясь, отнесет к низкому стоянию барометра, а наличность психического конфликта представляется ему, напротив, болезненной мечтой. Любовь его несомненно основывается на чувственных прелестях объекта. Поскольку он нормален, постольку он оказывается замечательно приноровленным к данной действительности, — «замечательно» потому, что это всегда заметно. Его идеалом является фактическая данность, в этом отношении он полон внимания. У него нет «идейных» идеалов, поэтому у него нет и оснований сколько-нибудь чуждаться фактической действительности. Это выражается во всех внешних проявлениях. Он одевается хорошо, соответственно со своими средствами, у него хорошо едят и пьют, удобно сидят, или по крайней мере дается понять, что его утонченный вкус имеет основание ставить некоторые требования к окружающей среде. Он даже доказывает, что ради стиля, безусловно, стоит приносить некоторые жертвы.

Но чем больше ощущение преобладает, так что ощущающий субъект исчезает за чувственным впечатлением, тем неприятнее становится этот тип. Он превращается или в грубого искателя наслаждений, или в беззастенчивого, рафинированного эстета. Насколько необходимым становится для него тогда объект, настолько же объект и обесценивается как нечто существующее в себе самом и через себя самого. Объект подвергается вопиющему насилию и выжиманию, ибо он пользуется объектом вообще лишь как поводом для ощущений. Связанность с объектом доводится до крайности. Но тем самым и бессознательное лишается компенсирующей роли и вынуждается к явной оппозиции. Прежде всего заявляют о себе вытесненные интуиции, и притом в форме проекций на объект. Возникают самые причудливые предчувствия; если речь идет о сексуальном объекте, то большую роль играют фантазии ревности, а также и состояние страха. В более тяжелых случаях развиваются разного рода фобии, и в особенности навязчивые симптомы. Патологические содержания имеют заслуживающий внимания характер ирреальности, нередко с моральной и религиозной окраской. Нередко развивается хитрое крючкотворство, мелочная до смешного мораль и примитивная, суеверная и «магическая» религиозность, возвращающаяся к диким ритуалам. Все это возникает из вытесненных, менее дифференцированных функций, которые в таких случаях резко противостоят сознанию и проявляются тем ярче потому, что они, по-видимому, бывают основаны на нелепейших предположениях, в полной противоположности с сознательным чувством действительности. В этой, второй личности вся культура чувства и мышления оказывается извращенной в болезненную примитивность; разум становится умничанием и расходуется на мелочные различения; мораль оказывается праздным морализированием и явным фарисейством; религия превращается в нелепое суеверие; интуиция, этот высокий дар человека, вырождается в личную причуду, в обнюхивание каждого угла и, вместо того чтобы идти вширь, забирается в теснины слишком человеческой мелочности.

Специфически навязчивый (компульсивный) характер невротических симптомов представляет собой бессознательное восполнение к сознательной моральной непринужденности, свойственной исключительно ощущающей установке, которая с точки зрения рационального суждения без выбора воспринимает все происходящее. Если даже отсутствие предпосылок у ощущающего типа совсем не означает абсолютной беззаконности или безграничности, то все же у этого типа отпадает очень существенное ограничение, исходящее от суждения. Но рациональное суждение есть некое сознательное принуждение, которое рациональный тип возлагает на себя добровольно. Это принуждение обрушивается на человека ощущающего типа — из бессознательного. Кроме того, связанность с объектом у рационального типа отнюдь не имеет столь же большого значения — именно благодаря наличию суждения, — как то безусловное отношение, в котором ощущающий тип стоит к объекту. Поэтому когда его установка достигает ненормальной односторонности, тогда ему грозит опасность подпасть под власть бессознательного в той же мере, в какой он сознательно привязан к объекту. Если однажды он заболевает неврозом, то его гораздо труднее лечить разумным способом, ибо те функции, к которым обращается врач, находятся у него в относительно недифференцированном состоянии и поэтому оказываются малонадежными или даже вовсе ненадежными. Нередко приходится производить аффективные нажимы для того, чтобы заставить его осознать что-либо.

8. Интуиция.

Интуиция, как функция бессознательного восприятия, обращена в экстравертной установке всецело на внешние объекты. Так как интуиция есть, по существу, бессознательный процесс, то сущность ее очень трудно постигается сознанием. В сознании интуитивная функция представлена в виде известной выжидательной установки, известного созерцания и всматривания, причем всегда только последующий результат может установить, сколько было «всмотрено» в объект и сколько действительно было в нем «заложено». Подобно тому как ощущение, если оно имеет примат, не есть только реактивный, в дальнейшем безразличный для объекта процесс, а, напротив, есть известная активность, захватывающая объект и придающая ему форму, так и интуиция не есть только восприятие, только созерцание, но активный, творческий процесс, который столько же вносит в объект, сколько извлекает из него. Подобно тому как он бессознательно извлекает свое воззрение, так он, бессознательно же, производит некое действие в объекте.

Первичная функция интуиции заключается, однако, в простой передаче образов или наглядных представлений об отношениях и обстоятельствах, которые с помощью других функций или совсем недостижимы, или могут быть достигнуты лишь на далеких окольных путях. Эти образы имеют ценность определенных познаний, которые решающим образом влияют на деятельность, поскольку главный вес принадлежит интуиции. В этом случае психическое приспособление основывается почти исключительно на интуиции. Мышление, чувство и ощущение оказываются сравнительно вытесненными, причем больше всего этому подвергается ощущение, потому что оно, в качестве сознательной чувственной функции, более всего мешает интуиции. Ощущение нарушает чистое, непредвзятое, наивное созерцание назойливыми чувственными раздражениями, которые направляют взор на физическую поверхность, то есть именно на те вещи, за которые интуиция старается проникнуть. Так как интуиция при экстравертной установке направляется преимущественно на объект, то она, в сущности, очень приближается к ощущению, ибо выжидательная установка, обращенная на внешние объекты, может с почти столь же большой вероятностью пользоваться и ощущением. Но для того чтобы интуиция могла осуществиться, ощущение должно быть в большей мере подавлено. Под ощущением я в этом случае разумею простое и непосредственное чувственное ощущение как резко очерченную физиологическую и психическую данность. Это надо с самого начала отчетливо установить, ибо, если я спрошу интуитивного, по чему он ориентируется, он начнет говорить мне о вещах, которые как две капли воды похожи на чувственные ощущения. Он будет даже часто пользоваться выражением «ощущение». И действительно, у него есть ощущения, но он ориентируется не по самим ощущениям; они являются для него лишь точкой опоры для созерцания. Они выбраны им на основании бессознательной предпосылки. Главный вес принадлежит не самому физиологически сильному ощущению, но какому-нибудь другому, которое значительно повышается в своей ценности благодаря бессознательной установке интуитивного человека. От этого оно получает, при известных условиях, главную ценность и его сознанию представляется так, будто оно есть чистое ощущение. Но фактически это не так.

Подобно тому как ощущение при экстравертной установке стремится достигнуть самой подлинной фактичности, потому что лишь этим вызывается видимость полной жизни, так интуиция стремится ухватить наибольшую полноту возможностей, ибо созерцание возможностей наиболее удовлетворяет интуицию. Интуиция стремится к открытию возможностей в объективно данном, поэтому она в качестве добавочной, подчиненной функции (именно когда примат ей не принадлежит) является тем вспомогательным средством, которое действует автоматически, когда ни одна из других функций не способна открыть выход из положения, со всех сторон загороженного. Если примат принадлежит интуиции, то все обыкновенные жизненные ситуации представляются так, как если бы они были замкнутыми пространствами, которые интуиция должна отомкнуть. Она постоянно ищет исходов и новых возможностей внешней жизни. Каждая жизненная ситуация в самый краткий срок становится для интуитивной установки тюрьмой, гнетущей цепью, заставляющей искать освобождения и разрешения. Временами объекты представляются почти преувеличенно ценными, именно тогда, когда им предстоит служить разрешению, освобождению, нахождению новой возможности. Но стоит им сослужить свою службу в качестве новой ступени или моста, как они, по-видимому, лишаются вообще всякой ценности и отбрасываются в качестве обременительного придатка. Факт имеет значение лишь постольку, поскольку он открывает новые возможности, уходящие за пределы самого факта и освобождающие от него индивида. Всплывающие возможности суть принудительные мотивы, от которых интуиция не может уклониться и для которых она жертвует всем остальным.

9. Экстравертный интуитивный тип.

Там, где преобладает интуиция, обнаруживается своеобразная психология, которую сразу можно узнать. Так как интуиция ориентируется по объекту, то заметна сильная зависимость от внешних ситуаций, однако род этой зависимости вполне отличается от зависимости отличающего типа. Интуитивный человек никогда не находится там, где пребывают общепризнанные реальные ценности, но всегда там, где имеются возможности. У него тонкое чутье для всего, что зарождается и имеет будущее. Он никогда не находится в условиях устойчивых, издавна существующих и хорошо обоснованных, имеющих общепризнанную, но ограниченную ценность. Так как он всегда находится в поисках за новыми возможностями, то в устойчивых условиях он рискует задохнуться. Правда, он очень интенсивно берется за новые объекты и пути, подчас даже с чрезвычайным энтузиазмом, но, как только размер их установлен и нельзя уже предвидеть в дальнейшем их значительного развития, он тотчас же хладнокровно бросает их без всякого пиетета и, по-видимому, даже не вспоминает больше о них. Пока существует какая-нибудь возможность, интуитивный прикован к ней как бы силой рока. Кажется, как будто бы вся его жизнь растворяется в новой ситуации. Создается впечатление — и он сам разделяет его, — как будто он только что достиг поворота в своей жизни и как будто он отныне не способен ни мыслить, ни чувствовать ничего другого. Как бы это ни было разумно и целесообразно и если бы даже всевозможные аргументы говорили в пользу устойчивости, ничто не удержит его от того, чтобы в один прекрасный день не усмотреть тюрьму в той самой ситуации, которая казалась ему освобождением и спасением. И сообразно с этим он и начинает поступать с нею. Ни разум, ни чувство не могут его удержать или отпугнуть от новой возможности, даже если она иногда идет вразрез с его прежними убеждениями. Мышление и чувствование, эти неизбежные компоненты убеждения, являются у него менее дифференцированными функциями, которые не имеют решающего веса и поэтому не способны противопоставлять силе интуиции упорное сопротивление. И все-таки только эти функции могут действенно компенсировать примат интуиции, давая интуитивному суждение, которого он, как тип, совершенно лишен. Мораль интуитивного не интеллектуальна и не чувствительна; у нее своя собственная мораль, а именно верность своему созерцанию и добровольное подчинение его власти. Он мало считается с благополучием окружающей среды. Физическое благосостояние окружающих, как и его собственное, не является для него веским аргументом. Столь же мало у него уважения к убеждениям и жизненным привычкам окружающих, так что нередко его считают безнравственным и беззастенчивым авантюристом. Так как его интуиция занимается внешними объектами и чутьем выискивает внешние возможности, то он охотно берется за такие профессии, где он может развить свои способности наиболее многосторонне. К этому типу принадлежат многие биржевые дельцы, «акулы» бизнеса, продюсеры, политики и т. д. Этот тип встречается, по-видимому, еще чаще среди женщин, чем среди мужчин. В этом случае интуитивная деятельность обнаруживается гораздо меньше в профессиональной сфере, чем в общественной жизни. Такие женщины умеют использовать все социальные возможности, умеют завязывать общественные связи, разыскивать мужчин, располагающих различными возможностями, и все с тем, чтобы снова все бросить ради какой-нибудь новой возможности.

Без дальнейших объяснений понятно, что такой тип имеет чрезвычайное значение как в народном хозяйстве, так и в строительстве культуры. Если у него хорошие задатки, то есть если установка его не слишком эгоистична, то он может оказать необыкновенные услуги в качестве инициатора или по крайней мере поборника всяких начинаний. Он естественный ходатай всякого, имеющего будущность, меньшинства. Так как он (если он установлен не столько на вещи, сколько на людей), предугадывая, постигает в них известные способности и полезности, то он способен так же «создавать» людей. Никто не может лучше его подбодрить своих ближних или воодушевить их на новое дело, даже если он бросит его уже послезавтра. Чем сильнее его интуиция, тем более его эго сливается с увиденной возможностью. Он оживляет ее, он выводит ее наглядно и с убеждающей теплотой, он, так сказать, воплощает ее. Это не актерство с его стороны, это его судьба.

Такая установка имеет и свои большие опасности, ибо интуитивный слишком легко растрачивает свою жизнь, ибо он оживляет людей и вещи и распространяет вокруг себя некую полноту жизни, которую, однако, проживает не он, а другие. Если бы он мог остаться у дела, то пожал бы и плоды своего труда; но ему слишком скоро приходится мчаться за новой возможностью и покидать свои, только что засаженные поля, с которых другие соберут урожай. В конце концов он уходит ни с чем. Но если интуитивный доходит до этого, то и бессознательное его восстает против него. Бессознательное интуитивного имеет некоторое сходство с бессознательным ощущающего типа. Мышление и чувственный процесс сравнительно вытеснены у него и образуют в бессознательном инфантильно-архаические мысли и чувства, которые можно сравнивать с таковыми же у противоположного типа. Они проявляются также в форме интенсивных проекций и оказываются столь же нелепыми, как и проекции ощущающего типа; но только, как мне кажется, они лишены мистического характера; в большинстве случаев они касаются конкретных, квазиреальных вещей, как-то: сексуальность, финансовые и другие предвосхищения, например предчувствие болезни. Это различие возникает, по-видимому, из вытесненных ощущений реальности. Эти последние обычно обнаруживаются также и в том, что интуитивный внезапно пленяется в высшей степени неподходящей женщиной, или в случае женщины неподходящим мужчиной, и притом вследствие того обстоятельства, что эти лица затронули в нем/ней архаическую сферу ощущений. Из этого вырастает бессознательная навязчивая прикрепленность к объекту, отличающаяся в большинстве случаев несомненной безнадежностью. Такой случай является уже симптомом навязчивости, тоже безусловно характерным для этого типа. Он претендует на такую же свободу и несвязанность, как и ощущающий тип, ибо он подвергает свои решения не рациональному суждению, а исключительно и единственно восприятию случайных возможностей. Он освобождает себя от ограничений, идущих от разума, и поэтому в неврозе подпадает под власть бессознательного принуждения, умничанья, педантического резонерства и навязчивой привязанности к ощущению объекта. Сознательно он обращается с ощущением и с ощущаемым объектом свысока, с чувством собственного превосходства и беззастенчиво. Не то чтобы он считал себя беззастенчивым и вышестоящим, но он просто не видит объекта, который все могут видеть, и проходит мимо него, подобно ощущающему типу; но только последний не видит души объекта. За это объект впоследствии мстит, и притом в форме ипохондрических навязчивых идей, фобий и всевозможных нелепых телесных ощущений.

10. Общий обзор экстравертных иррациональных типов.

Я обозначаю оба очерченных типа как иррациональные на том уже указанном основании, что они основывают весь свой образ действия не на суждении разума, а на абсолютной силе восприятия. Их восприятие просто обращено на то, что происходит и что не подлежит выбору на основании суждения. В этом отношении два последних типа имеют значительное превосходство над двумя первыми типами — типами суждения. Объективно происходящее закономерно и случайно. Поскольку оно закономерно — оно доступно разуму; поскольку оно случайно — оно разуму недоступно. Можно было бы сказать и наоборот: в происходящем мы называем закономерным то, что представляется таковым нашему разуму, и случайным то, в чем мы не можем открыть закономерности. Постулат универсальной закономерности остается постулатом только нашего разума, но отнюдь не является постулатом наших функций восприятия. Так как они совсем не основываются на принципе разума и его постулата, то они по существу своему иррациональны. Поэтому я и обозначаю типы восприятия по их существу как иррациональные. Но было бы совершенно неверно в силу этого истолковывать эти типы как «неразумные», потому что они ставят суждение ниже восприятия. Они просто в высокой степени эмпиричны; они основываются исключительно на опыте, и даже столь исключительно, что в большинстве случаев их суждение не может поспевать за опытом. Однако, несмотря на это, функции суждения существуют, но только они большей частью влачат бессознательное существование. Поскольку бессознательное, несмотря на свою оторванность от сознательного субъекта, все-таки снова проявляется, постольку и в жизни иррациональных типов замечаются ярко выраженные суждения и акты выбора в форме явного умничанья, бессердечных рассуждений и, по-видимому, преднамеренного выбора среди людей и ситуаций. Эти черты имеют инфантильный или же примитивный отпечаток; иногда они замечательно наивны, иногда беззастенчивы, резки и насильственны. Человеку, установленному рациональным, легко могло бы показаться, что эти люди, по их настоящему характеру, рационалистичны и преднамеренны в дурном смысле слова. Однако такое суждение было бы применимо только к их бессознательному, а отнюдь не к их сознательной психологии, которая всецело установлена на восприятие и благодаря своему иррациональному существу совершенно недоступна для разумного суждения. Рационально установленному человеку может в конце концов показаться, что такое накопление случайностей вообще не заслуживает названия «психологии». За такое обесценивающее суждение иррациональный платит той же монетой: он смотрит на рационалиста как на что-то полуживое, единственная жизненная цель которого состоит в том, чтобы налагать цепи разума на все живое и душить его за горло суждениями. Это, конечно, резкие крайности, но они встречаются.

Суждение рационалиста легко могло бы изобразить иррационального как рационалиста второго сорта, именно если его понимать на основании того, что с ним происходит. Дело в том, что с ним происходит не случайное, — в этом он мастер; разумное суждение и разумное намерение — вот на что он наталкивается. Для рационального это факт почти непостижимый, немыслимость которого может сравниться лишь с удивлением иррационального человека, нашедшего кого-нибудь, кто ставит идеи разума выше живого и действительного происшествия. Нечто подобное кажется ему почти невероятным. Обычно бывает уже совершенно безнадежным, если попытаться поднести ему нечто принципиальное в этом направлении, ибо рациональное объяснение настолько же незнакомо ему и даже противно, насколько немыслимо показалось бы рационалисту заключить контракт без обмена мнениями и обязательства.

Этот пункт приводит меня к проблеме психических отношений между представителями разных типов. Психическое отношение обозначается в современной психиатрии термином «раппорт», заимствованным у французской гипнотической школы. Раппорт состоит, прежде всего, в чувстве существующего согласия, несмотря на признанное различие. Даже признание существующих различий, если только оно обоюдное, есть уже раппорт, чувство согласия. Если мы при случае осознаем это чувство в более высокой мере, то мы откроем, что это не просто чувство, не поддающееся в своих свойствах дальнейшему анализу, но также и постижение, или содержание, познания, передающее пункты соглашения в мыслительной форме. Это рациональное изображение применимо исключительно к рационалисту, а отнюдь не к иррациональному человеку, ибо его раппорт основан вовсе не на суждении, а на параллельности свершающегося и живых происшествий вообще. Его чувство согласия есть совместное восприятие какого-нибудь ощущения или интуиции. Рациональный сказал бы, что раппорт с иррациональным основан на чистой случайности; если случайно объективные ситуации согласуются между собой, тогда и осуществляется нечто вроде человеческого отношения, но никто не знает, каково будет значение и какова длительность этого отношения. Для рационалиста часто бывает прямо мучительна мысль, что отношение длится как раз лишь до тех пор, пока внешние обстоятельства случайно допускают такую совместность. Это представляется ему не особенно человечным, тогда как иррациональный именно в этом случае усматривает особенно красивую человечность. Результатом этого является то, что они смотрят друг на друга как на людей, лишенных отношений, как на людей, на которых нельзя положиться и с которыми совсем невозможно по-настоящему ужиться. Однако к такому результату можно прийти лишь тогда, если сознательно попытаться отдать себе отчет в своих отношениях к ближнему. Но такая психологическая добросовестность не очень обыкновенна, поэтому часто оказывается, что, несмотря на абсолютное различие в точках зрения, все-таки устанавливается нечто вроде раппорта, и притом таким образом: первый, с молчаливой проекцией, предполагает, что второй в существенных пунктах имеет такое же мнение; а второй предчувствует или ощущает объективную общность, о которой, однако, первый сознательно и представления не имеет и наличность которой он тотчас же начал бы отрицать, совершенно так же как второму никогда и в голову не могло бы прийти, что его отношение покоится на общности мнений. Такой раппорт является наиболее частым; он основан на проекции, которая впоследствии становится источником недоразумений.

Психическое отношение в экстравертной установке регулируется всегда по объективным факторам, по внешним условиям. То, что человек есть внутри, никогда не имеет решающего значения. Для нашей современной культуры экстравертная установка по отношению к проблеме человеческих отношений является принципиально руководящей; встречается, конечно, и интровертный принцип, но его значение является исключением и апеллирует к терпимости современного поколения.

3. Интровертный тип

а) Общая установка сознания

Как я уже изложил в отделе Введение этой главы, интровертный тип отличается от экстравертного тем, что он ориентируется преимущественно не на объект и не на объективно данном, как экстравертный, а на субъективных факторах. В упомянутом отделе я, между прочим, показал, что у интровертного между восприятием объекта и его собственным действием вдвигается субъективное мнение, которое мешает действию принять характер, соответствующий объективно данному. Это, конечно, специальный случай, который приведен только для примера и должен служить лишь для простого наглядного пояснения. Само собою разумеется, что здесь мы должны найти более общие формулировки.

Правда, интровертное сознание видит внешние условия и тем не менее выбирает в качестве решающей субъективную детерминанту. Этот тип руководствуется, стало быть, тем фактором восприятия и познания, который представляет собою субъективную предрасположенность, воспринимающую чувственное раздражение. Два лица видят, например, один и тот же объект, но они никогда не видят его так, чтобы оба воспринятые ими образа были абсолютно тождественны. Совершенно независимо от различной остроты органов чувств и личного подобия часто существуют еще глубоко проникающие различия в способе и в мере психической ассимиляции перцепированного образа. Тогда как экстравертный тип всегда преимущественно ссылается на то, что приходит к нему от объекта, интровертный опирается преимущественно на то, что привносит к констелляции от себя внешнее впечатление в субъекте. В отдельном случае апперцепции различие может быть, конечно, очень тонким, но во всей совокупности психологической экономии оно становится в высшей степени заметным, в особенности по тому эффекту, который оказывается на эго, в форме резервата личности. Скажу прямо с самого начала: я считаю принципиально вводящим в заблуждение и обесценивающим то мнение, которое вместе с Вейнингером характеризует эту установку как себялюбивую (philautisch), или автоэротическую, эгоцентрическую, или субъективистскую, или эгоистическую. Оно соответствует предубеждению экстравертной установки по отношению к природе интроверта. Никогда не следует забывать — а экстравертное воззрение забывает это слишком легко, — что всякое восприятие и познавание обусловлено не только объективно, но и субъективно. Мир существует не только сам по себе, но и так, как он мне является. Да, в сущности, у нас даже совсем нет критерия, который помог бы нам судить о таком мире, который был бы неассимилируем для субъекта. Упустить из виду субъективный фактор значило бы отрицать великое сомнение в возможности абсолютного познания. Это привело бы на путь того пустого и пошлого позитивизма, который обезобразил конец прошлого и начало нынешнего века, и вместе с тем к той интеллектуальной нескромности, которая предшествует грубости чувств и столь же тупоумной, сколь и претенциозной насильственности. Переоценивая способность к объективному познанию, мы вытесняем значение субъективного фактора, и даже прямо значение субъекта как такового. Но что такое субъект? Субъект есть человек, субъект — это мы. Это ненормально — забывать, что у познания есть субъект и что вообще нет познания, и поэтому нет для нас и мира, если кто-нибудь не говорит: «Я познаю», тем самым уже высказывая субъективную ограниченность всякого познания.

Это относится и ко всем психическим функциям: они имеют субъекта, который так же неизбежен, как и объект. Для нашей современной экстравертной оценки характерно, что слово «субъективно» в некоторых случаях звучит почти как порицание; а выражение «чисто субъективно» имеет всегда значение опасного оружия, предназначенного для удара по тому, кто не всецело убежден в безусловном превосходстве объекта. Поэтому нам необходимо выяснить, что разумеется в нашем исследовании под выражением «субъективно». Субъективным фактором я называю тот психологический акт или ту реакцию (Aktion oder Reaction), которые сливаются с воздействием объекта и дают тем самым начало новому психическому факту. И вот, поскольку субъективный фактор издревле и у всех народов земли остается в высокой мере тождественным с самим собою — ибо элементарные восприятия и познания являются, так сказать, повсюду и во все времена одними и теми же, — постольку он оказывается такой же укоренившейся реальностью, как и внешний объект. Не будь это так, совсем нельзя было бы говорить о какой-либо длительной и, по существу, остающейся равной себе действительности, а соглашение с традициями было бы невозможным делом. Поскольку, следовательно, и субъективный фактор есть нечто столь же неумолимо данное, как протяженность моря и радиус земли, постольку и субъективный фактор притязает на все значение мироопределяющей величины, которая никогда и нигде не может быть скинута со счета. Субъективный фактор есть второй мировой закон, и тот, кто основывается на нем, тот имеет столь же верную, длительную и значащую основу, как и тот, кто ссылается на объект. Но как объект и объективно данное отнюдь не остаются всегда неизменными, ибо они подвержены бренности, равно как и случайности, так и субъективный фактор подлежит изменчивости и индивидуальной случайности. Вместе с тем и ценность его оказывается лишь относительной. Дело в том, что чрезмерное развитие интровертной точки зрения в сознании ведет не к лучшему и более значительному использованию субъективного фактора, но к искусственному субъектированию сознания, которое уже нельзя не упрекнуть в том, что оно «чисто субъективно». Таким путем возникает некая противоположность тому сознательному освобождению сознания от субъективности, которое встречается в преувеличенно экстравертной установке, заслуживающей вейнингеровского определения «себяненавистнической» (misautisch). Так как интровертная установка опирается на всюду наличное, в высшей степени реальное и абсолютно неизбежное условие психологического приспособления, то такие выражения, как «себялюбиво» («philautisch»), «эгоцентрично» и т. п., являются неуместными и негодными, потому что они вызывают предубеждение, будто речь идет всегда только о нашем любезном эго. Ничто не может быть превратнее такого предположения. Однако с ним приходится часто встречаться при исследовании суждений экстравертного об интровертном. Конечно, я совсем не хотел бы приписать эту ошибку каждому отдельному экстравертному человеку, а скорее отнести ее на счет общераспространенного в наше время экстравертного воззрения, которое не ограничивается экстравертным типом, а имеет столько же представителей и в другом типе, выступающем таким образом вполне против себя же самого. К этому последнему и даже с полным основанием относится упрек в том, что он изменяет своему собственному роду, тогда как первый тип не подлежит по крайней мере этому упреку.

В нормальном случае интровертная установка следует той, в принципе наследственно данной, психологической структуре, которая является величиной, присущей субъекту от рождения. Однако ее отнюдь не следует просто отождествлять с эго субъекта, что имело бы место при вышеупомянутых определениях; она есть психологическая структура субъекта до всякого развития его эго. Подлинный, лежащий в основе субъект, а именно самость, гораздо шире по объему, нежели эго, ибо самость включает в себя и бессознательное, тогда как эго есть, в сущности, центральный пункт сознания. Если бы эго было тождественно с самостью, то было бы непонятно, каким образом мы в сновидениях можем иногда выступать в совершенно иных формах и значениях. Конечно, для интровертного является характерной особенностью то, что он, следуя столь же своей собственной склонности, сколько и общему предрассудку, смешивает свое эго со своей самостью и возводит эго в субъекта психологического процесса, чем он как раз и осуществляет вышеупомянутое болезненное субъективирование своего сознания, которое отчуждает его от объекта.

Психологическая структура есть то же самое, что Семон (Semon) назвал мнемой, а я коллективным бессознательным. Индивидуальная самость есть часть, или отрезок, или представитель некоей разновидности, которая имеется всюду, во всех живых существах, и притом в соответственных градациях, и которая оказывается опять-таки врожденной каждому существу. Врожденный способ действия (acting) издревле известен как инстинкт или влечение; способ психического постижения объекта я предложил назвать архетипом. Я могу предположить общеизвестным, что следует понимать под инстинктом. Иначе обстоит дело с архетипами. Под архетипом я разумею то же самое, что я уже раньше, примыкая к Якобу Буркхардту, называл «первичным» или «исконным образом» (primordial) и описал в главе XI этого труда. Я должен отослать читателя к этой главе и особенно к параграфу «образ».

Архетип есть символическая формула, которая начинает функционировать всюду там, где или еще не существует сознательных понятий, или же где таковые по внутренним или внешним основаниям вообще невозможны. Содержания коллективного бессознательного представлены в сознании как ярко выраженные склонности и понимание вещей. Обычно они воспринимаются индивидом как обусловленные объектом, что, в сущности ошибочно, ибо они имеют источником бессознательную структуру психики, а воздействие объекта их только вызывает. Эти субъективные склонности и понимание сильнее, чем влияние объекта; их психическая ценность выше, так что он становится над всеми впечатлениями. Как интроверту представляется непонятным, почему решающим всегда должен быть объект, так для экстраверта остается загадкой, почему субъективная точка зрения должна стоять выше объективной ситуации. В нем неизбежно возникает предположение, что интроверт есть или возмечтавший о себе эгоист, или доктринер-мечтатель. В новейшее время он пришел бы к гипотезе, что интроверт находится под влиянием бессознательного комплекса вины. Этому предрассудку интроверт несомненно идет навстречу тем, что его определенный и сильно обобщающий способ выражаться, по-видимому исключающий с самого начала всякое другое мнение, потворствует экстравертному предрассудку. Помимо этого, достаточно было бы одной решительности и непреклонности субъективного суждения, априори ставящего себя над всем объективно данным, чтобы вызвать впечатление сильного эгоцентризма. Против этого предрассудка у интровертного в большинстве случаев нет верного аргумента: дело в том, что он не знает о бессознательных, но вполне общезначимых предпосылках своего субъективного суждения или своих субъективных восприятий. Соответственно со стилем времени он ищет вне своего сознания, а не за своим сознанием. Если же он к тому же страдает легким неврозом, то это равносильно более или менее полному бессознательному тождеству эго с самостью, вследствие чего значение самости понижается до нуля, тогда как эго безмерно распухает. Тогда несомненная, мироопределяющая сила субъективного фактора втискивается в эго, что ведет к безмерному притязанию на власть и к прямо-таки неуклюжему эгоцентризму. Всякая психология, которая сводит сущность человека к бессознательному влечению к власти, имеет источником это начало. Многие безвкусицы у Ницше, например, обязаны своим существованием субъективизации сознания.

б) Бессознательная установка

Преобладание субъективного фактора в сознании означает недооценку объективного фактора. Объект не имеет того значения, которое ему, собственно, подобало бы иметь. Подобно тому как в экстравертной установке объект играет слишком большую роль, так в интровертной установке он не имеет достаточного голоса. По мере того как сознание интровертного субъективируется и отводит эго неподобающее значение, по мере этого объекту противопоставляется такая позиция, которая оказывается надолго совершенно несостоятельной. Объект есть величина, имеющая несомненную силу, тогда как эго есть нечто весьма ограниченное и неустойчивое. Было бы совсем другое дело, если бы объекту противопоставлялась самость. Самость и мир суть величины соизмеримые; поэтому нормальная интровертная установка имеет такое же право на существование и такое же значение, как и нормальная экстравертная установка. Но если эго приняло на себя притязания субъекта, то в качестве компенсации естественно возникает бессознательное усиление влияния объекта. Эта перемена обнаруживается в том, что, несмотря на иногда прямо-таки судорожное усилие, направленное на то, чтобы обеспечить за эго преобладание, объект и объективно данное оказывают слишком сильное влияние, которое оказывается тем более непобедимым, что оно овладевает индивидом и вследствие этого навязывается сознанию с непреодолимой силой. Вследствие неудовлетворительного отношения эго к объекту — ибо желание господствовать не есть приспособление — в бессознательном возникает компенсирующее отношение к объекту, которое в сознании утверждается как безусловная и не поддающаяся подавлению привязанность к объекту. Чем больше эго старается обеспечить за собой всевозможные свободы, независимость, отсутствие обязательств и всяческое преобладание, тем более оно попадает в рабскую зависимость от объективно данного. Свобода духа заковывается в цепи унизительной финансовой зависимости; независимый образ действий раз за разом уступает, сломленный общественным мнением, моральное превосходство попадает в болото малоценных отношений, властолюбие завершается жалобной тоской — жаждой быть любимым. Бессознательное печется прежде всего об отношении к объекту, и притом таким образом, который способен самым основательным образом разрушить в сознании иллюзию власти и фантазию превосходства. Объект принимает ужасающие размеры, несмотря на сознательное уничижение его. Вследствие этого эго начинает еще сильнее работать над отрывом от объекта и стремится к властвованию над ним. В конце концов эго окружает себя форменной системой страхующих средств (как то верно описал Адлер), которые стараются сохранить хотя бы иллюзию преобладания. Но этим интровертный вполне отделяет себя от объекта и совершенно истощается, с одной стороны, в изыскании оборонительных мер, а с другой стороны, в бесплодных попытках импонировать объекту и проложить себе дорогу. Но эти усилия постоянно пересекаются с теми подавляющими впечатлениями, которые он получает от объекта. Против его воли объект настойчиво импонирует ему, он вызывает в нем самые неприятные и длительные аффекты и преследует его на каждом шагу. Он постоянно нуждается в огромной внутренней работе, чтобы быть в состоянии «держаться». Поэтому типичной для него формой невроза является психастения, болезнь, отличающаяся, с одной стороны, большой сенситивностью, а с другой стороны, большой истощаемостью и хроническим утомлением.

Анализ личного бессознательного дает множество властолюбивых фантазий, соединенных со страхом перед могущественно оживленными объектами, жертвой которых интроверт легко и становится. Дело в том, что из боязни перед объектами развивается своеобразная трусость, мешающая отстаивать себя или свое мнение, ибо такой человек боится усиленного влияния со стороны объекта. На него наводят ужас потрясающие аффекты окружающих его лиц, и он еле может удержаться от страха при мысли подпасть под чужое влияние. Дело в том, что объекты имеют в его глазах ужасающие, мощные свойства, которые он сознательно не может подметить в них, но которые, как ему кажется, он воспринимает через свое бессознательное. Так как его сознательное отношение к объекту более или менее вытеснено, то оно проходит через бессознательное, где оно и снабжается его качествами. Эти качества суть прежде всего инфантильно-архаические. Вследствие этого его отношение к объекту становится примитивным и принимает все особенности, характеризующие примитивное отношение к объекту. Тогда бывает так, какесли бы объект обладал магической силой. Незнакомые, новые объекты вызывают страх и недоверие, как если бы они таили в себе неведомые опасности; старые, традиционные объекты привязаны к его душе как бы невидимыми нитями; каждая перемена представляется нарушением или даже прямой опасностью, ибо она, как ему кажется, свидетельствует о магической одушевленности объекта. Идеалом становится одинокий остров, где движется только то, чему позволено двигаться. Роман «Auch Einer» Ф. Вишера (F.Vischer, Leipzig, 1902) дает прекрасную возможность заглянуть в эту сторону интровертного состояния души и вместе с тем раскрывает и скрытую за ним символику коллективного бессознательного, которую я в этом описании типов оставляю в стороне, потому что она принадлежит не только типу, а является общераспространенной.

в) Особенности основных психологических функций в интровертной установке

1. Мышление.

Описывая экстравертное мышление, я уже дал краткую характеристику интровертного мышления, на которую я здесь хотел бы еще раз сослаться. Интровертное мышление ориентируется прежде всего на субъективном факторе. Субъективный фактор представлен по крайней мере субъективным чувством направленности, которое в конечном счете определяет суждения. Иногда масштабом до известной степени служит и более или менее готовый образ. Мышление может быть занято конкретными или абстрактными величинами, но в решительный момент оно всегда ориентируется на субъективно данном. Следовательно, из конкретного опыта оно не ведет обратно к объективным вещам, а к субъективному содержанию. Внешние факты не являются причиной и целью этого мышления (хотя интровертный очень часто хотел бы придать своему мышлению такой вид), но это мышление начинается в субъекте и приводит обратно к субъекту, даже если оно делает широкие экскурсии в область реальных фактов. Поэтому оно в деле установления фактов имеет, главным образом, косвенную ценность, поскольку оно передает, прежде всего, новые воззрения и в гораздо меньшей мере знание новых фактов. Оно выдвигает вопросы и теории, оно открывает перспективы и направляет взор вглубь, но к фактам оно относится со сдержанностью. Оно принимает их в качестве иллюстрирующих примеров, однако они не должны преобладать. Оно собирает факты лишь в качестве доказательств, но никогда не ради их самих. Если же это случается, то только в виде комплимента в сторону экстравертного стиля. Для этого мышления факты имеют второстепенное значение, а преобладающую ценность имеет для него развитие и изложение субъективной идеи, изначального символического образа, который более или менее туманно вырисовывается пред его внутренним взором. Поэтому оно никогда не стремится к мысленной конкретной действительности в области мысли, а всегда к претворению темного образа в ясную идею. Оно хочет достигнуть фактической действительности, оно хочет видеть внешние факты, как они заполняют рамку его идеи, а творческая сила его проявляется в том, что оно способно создать и ту идею, которая не была заложена во внешних фактах и все же является самым подходящим абстрактным выражением их; и его задача исполнена, если созданная им идея представляется как бы исходящей из внешних фактов и если она может быть доказана ими в своей верности.

Но сколь мало удается экстравертному мышлению извлекать из конкретных фактов прочное опытное понятие или создавать новые факты, столь же мало удается интровертному мышлению всегда претворять свой изначальный образ в приспособленную к фактам идею. Подобно тому как в первом случае чисто эмпирическое накопление фактов калечит мысль и душит смысл, так интровертное мышление обнаруживает опасную склонность втискивать факты в форму своего образа или, более того, игнорировать их, для того чтобы иметь возможность развернуть свой фантастический образ. В этом случае изображенная идея не сможет скрыть своего происхождения из темного архаического образа. Ей будет свойственна мифологическая черта, которую можно будет истолковать как «оригинальность», а в худших случаях как причудливость, ибо ее архаический характер, как таковой, не виден для ученого специалиста, не знакомого с мифологическими мотивами. Субъективная убедительность такой идеи обычно бывает велика, — вероятно, тем более велика, чем менее она входит в соприкосновение с внешними фактами. Хотя представителю идеи может казаться, будто его скудный фактический материал является основанием и причиной достоверности и значимости его идеи, однако на самом деле это не так, ибо идея извлекает свою убедительность из своего бессознательного архетипа, который, как таковой, имеет всеобщее значение и истину и будет истинным вечно. Однако эта истина столь всеобща и столь символична, что ей всегда нужно сначала вплестись в признанные или способные быть признанными познания данного момента, для того чтобы стать практической истиной, имеющей какую-нибудь жизненную ценность. Чем была бы, например, каузальность, которая не была бы нигде познаваема в практических причинах и практических действиях?

Это мышление легко теряется в необъятной истине субъективного фактора. Оно воздает теории ради теории, как будто имея в виду действительные или по крайней мере возможные факты, однако с явной наклонностью перейти от идейного к чисто образному. Таким путем возникают, правда, воззрения, располагающие многими возможностями, из которых, однако, ни одна не становится действительностью, и в конце концов создаются образы, которые вообще не выражают больше никакой внешней действительности, а являются еще «только» символами того, что безусловно непознаваемо. Тем самым это мышление становится мистическим и совершенно настолько же бесплодным, как мышление, разыгрывающееся исключительно в рамках объективных фактов. Подобно тому как последнее опускается на уровень простого представления фактов, так первое улетучивается, превращаясь в представление непредставимого, находящегося по ту сторону даже всякой образности. Представление фактов имеет неоспоримую истинность, ибо субъективный фактор исключен и факты доказываются из самих себя. Точно так же и представление непредставимого имеет субъективно непосредственную, убеждающую силу и доказывается своей собственной наличностью. Первое говорит: Est, ergo est; последнее же: Cogito, ergo cogito. Доведенное до крайности интровертное мышление доходит до очевидности своего собственного субъективного бытия; напротив, экстравертное мышление — до очевидности своего полного тождества с объективным фактом. Подобно тому как это последнее, своим полным растворением в объекте, отрицает само себя, так первое отрешается от всякого, какого бы то ни было содержания и довольствуется одной только своей наличностью. В обоих случаях ход жизни вытесняется этим из функции мышления в области других психических функций, которые до тех пор существовали в сравнительной неосознанности. Чрезвычайное оскудение интровертного мышления в отношении объективных фактов компенсируется обилием бессознательных фактов. Чем более сознание вместе с функцией мысли ограничивается самым малым и по возможности пустым кругом, который, однако, содержит в себе, по-видимому, всю полноту Божества, тем более бессознательная фантазия обогащается множеством архаически оформленных фактов, пандемониумом (адом, местообиталищем демонов) магических и иррациональных величин, принимающих особые лики, смотря по характеру той функции, которая прежде других сменяет функцию мышления в качестве носительницы жизни. Если это интуитивная функция, то «другая сторона» рассматривается глазами Кубина (Kubin. The other side) или Майринка (Meyrink. Das grime Gesicht). Если это функция чувства, то возникают неслыханные доселе, фантастические, чувствующие отношения и чувствующие суждения, имеющие противоречивый и непонятный характер. Если это функция ощущения, то внешние чувства открывают нечто новое, доселе никогда не испытанное, как в собственном теле, так и вне его. Более внимательное исследование этих изменений может без труда установить выступление примитивной психологии со всеми ее признаками. Конечно, испытанное не только примитивно, но и символично; и чем старше и первобытнее оно кажется, тем истиннее оно для будущего. Ибо все древнее в нашем бессознательном подразумевает нечто грядущее.

При обыкновенных условиях не удается даже переход на «другую сторону» (намек на книгу Кубина), не говоря уже о спасительном проходе через бессознательное. Переходу в большинстве случаев мешает сознательное противление против подчинения моего эго бессознательной фактической действительности и обусловливающей реальности бессознательного объекта. Такое состояние есть диссоциация, другими словами, невроз, имеющий характер внутреннего изнурения и прогрессивного мозгового истощения — характер психастении.

2. Интровертный мыслительный тип.

Точно так же как Дарвина можно считать представителем нормального экстравертного мыслительного типа, так Канта, например, можно было бы охарактеризовать как противоположный нормальный, интровертный мыслительный тип. Как первый говорит фактами, так последний ссылается на субъективный фактор. Дарвин стремится на широкое поле объективной фактической действительности, Кант, напротив, отмежевывает себе область критики познания вообще. Если мы возьмем такого человека, как Кювье, и противопоставим его, например, Ницше, то противоположности обрисуются еще более резко.

Интровертный мыслительный тип характеризуется приматом описанного выше мышления. Он, как и параллельный ему экстравертный случай, находится под решающим влиянием идей, которые вытекают, однако, не из объективно данного, а из субъективной основы. Он, как и экстравертный, будет следовать своим идеям, но только в обратном направлении — не наружу, а вовнутрь. Он стремится к углублению, а не расширению. По этой основе он в высшей степени и характеристически отличается от параллельного ему экстравертного случая. То, что отличает другого, именно его интенсивная отнесенность к объекту, отсутствует у него иногда почти совершенно, как, впрочем, и у всякого неинтровертного типа. Если объектом является человек, то этот человек ясно чувствует, что он, собственно говоря, фигурирует здесь лишь отрицательно, то есть в более мягких случаях он чувствует себя лишним, в более резких случаях он чувствует, что его, как мешающего, просто отстраняют. Это отрицательное отношение к объекту — от безразличия до устранения — характеризует всякого интровертного и делает самое описание интровертного типа вообще крайне затруднительным. В нем все стремится к исчезновению и к скрытости. Его суждение является холодным, непреклонным, произвольным и ни с чем не считающимся, потому что оно менее относится к объекту, чем к субъекту. В нем нельзя прочувствовать ничего, что придавало бы объекту какую-нибудь более высокую ценность, но оно всегда скользит несколько поверх объекта и дает почувствовать превосходство субъекта. Вежливость, любезность и ласковость могут быть налицо, но нередко со странным привкусом какой-то боязливости, выдающей скрытое за ними намерение, а именно намерение обезоружить противника. Последний должен быть успокоен или умиротворен, ибо иначе он мог бы стать помехой. Объект, правда, не противник, но если он чувствителен, то ему дают почувствовать известное отстранение, а может быть, даже и не придают никакой цены.

Объект всегда подлежит некоторому пренебрежению, или же, в худших случаях, он окружается ненужными мерами предосторожности. Таким образом, этот тип охотно исчезает за облаком недоразумений, которое становится тем более густым, чем больше он, компенсируя, старается с помощью своих неполноценных функций надеть маску некоторой общительности, которая, однако, нередко стоит в самом резком контрасте с его действительным существом. Если он уже при построении своего идейного мира не страшится даже самых смелых дерзаний и не воздерживается от мышления какой бы то ни было мысли — ввиду того, что она опасна, революционна, еретична и оскорбляет чувство, — то все же его охватывает величайшая робость, как только его дерзанию приходится стать внешней действительностью. Это противно его натуре. Если он даже и выпускает свои мысли в свет, то он не вводит их, как заботливая мать своих детей, а подкидывает их и, самое большее, сердится, если они не прокладывают себе дорогу самостоятельно. В этом ему приходит на помощь или его в большинстве случаев огромный недостаток практической способности, или его отвращение к какой бы то ни было рекламе. Если его продукт кажется ему субъективно верным и истинным, то он и должен быть верным, а другим остается просто преклониться пред этой истиной. Он вряд ли предпримет шаги, чтобы склонить кого-либо на свою сторону, особенно кого-нибудь, кто имеет влияние. А если он это делает, то в большинстве случаев он делает это так неумело, что достигает противоположных своему намерению результатов. С конкурентами в своей отрасли он обыкновенно терпит неудачу, ибо совсем не умеет приобретать их благосклонность; обычно он даже дает им понять, насколько они лишние для него. В преследовании своих идей он по большей части бывает упорен, упрям и не поддается воздействию. Странным контрастом тому является его внушаемость со стороны личных влияний. Стоит такому типу признать видимую неопасность какого-нибудь объекта, и он становится крайне доступным именно для менее ценных элементов. Они овладевают им со стороны бессознательного. Он позволяет грубо обращаться с собой и самым гнусным образом эксплуатировать себя, если только ему не мешают преследовать свои идеи. Он не видит, когда его грабят с тыла и вредят ему в практическом отношении, потому что его отношение к объекту является для него второстепенным, а объективная оценка его продукта остается у него бессознательной. Так как он додумывает свои проблемы по возможности до конца, то он осложняет их и поэтому остается в плену у всевозможных сомнений. Насколько ему ясна внутренняя структура его мыслей, настолько же ему неясно, куда и как они могут быть приспособлены к действительному миру. Он лишь с трудом может допустить, что вещи, ясные для него, могут быть неясными для других. Его стиль обыкновенно обременен всевозможными добавлениями, ограничениями, предосторожностями, сомнениями, проистекающими из его умственной осторожности. Работа у него идет с трудом.

Он или молчалив, или наталкивается на людей, которые его не понимают; таким путем он собирает доказательства непроходимой глупости людей. Если же его случайно однажды поймут, тогда он впадает в легковерную переоценку. Он легко становится жертвой честолюбивых женщин, умеющих эксплуатировать его критическую беспомощность по отношению к объекту, — или же из него развивается холостяк-мизантроп с сердцем ребенка. Часто и его внешняя повадка бывает неловкой, например педантически заботливой, как бы не обратить на себя чрезмерного внимания, или же необычайно беспечной, детски-наивной. В сфере своих специальных работ он вызывает самое резкое противоречие, с которым он не умеет ничего сделать, если только он не позволит своему примитивному аффекту вовлечь себя в полемику, столь же едкую, сколь и бесплодную. В более широком кругу его считают бесцеремонным и самовластным. Чем ближе его узнают, тем благоприятнее становится суждение о нем, и ближайшие к нему умеют в высшей степени ценить его интимность. Стоящим дальше он кажется щетинистым, неприступным и надменным, нередко также озлобленным — вследствие его неблагоприятных для общества предрассудков. В качестве педагога он не имеет большого влияния, так как он не знает ментальности своих учеников. Да и преподавание, в сущности говоря, совершенно не интересует его — разве только если оно станет для него случайно теоретической проблемой. Он плохой преподаватель, потому что во время преподавания он размышляет о материале преподавания и не довольствуется изложением его.

С усилением его типа убеждения его становятся все более косными и негибкими. Чужие влияния исключаются. С одной стороны, лично он становится несимпатичнее для тех, кто стоит дальше, с другой стороны, он становится зависимее от близких. Его речь становится более личной, более неестественной, его идеи углубляются, но в имеющемся еще материале не находят больше достаточного выражения. Недостаток возмещается эмотивностью и чувствительностью. Чужое влияние, которое он извне резко отклоняет, нападает на него изнутри, со стороны бессознательного, и он принуждает собирать доказательства против него, и притом против вещей, которые посторонним кажутся совершенно излишними. Так как вследствие недостатка отношения к объекту его сознание субъективируется, то ему кажется наиболее важным то, что втайне больше всего касается его личности. И он начинает смешивать свою субъективную истину со своей личностью. Правда, он лично ни на кого не будет производить давления в пользу своих убеждений, но он ядовито и лично набросится на всякую, даже самую справедливую, критику. Этим он постепенно и во всех отношениях изолирует себя. Его первоначально оплодотворяющие идеи становятся разрушительными, ибо они отравлены осадком горечи. По мере внешнего изолирования в нем растет борьба с бессознательными влияниями, которые понемногу начинают парализовать его. Повышенная склонность к уединению должна защитить его от бессознательных воздействий, однако она обыкновенно еще глубже уводит его в конфликт, который внутренне изнуряет его.

Мышление интровертного типа направлено позитивно и синтетично к развитию идей, которые все более приближаются к вечной значимости исконных образов. Но если их связь с объективным опытом ослабевает, они становятся мифологическими и для данного времени неистинными. Поэтому и для современника это мышление ценно лишь до тех пор, пока оно находится в ясной и понятной связи с фактами, известными в данное время. Но если мышление становится мифологическим, тогда оно становится безразличным и вращается в самом себе. Противостоящие этому мышлению сравнительно бессознательные функции чувствования, или интуирования, или ощущения неполноценны и имеют примитивно экстравертный характер; этой бессознательной экстравертности следует приписать все тягостные влияния со стороны объекта, которым подвержен интровертный мыслительный тип. Меры самообороны и защиты сооружения, которыми такие люди обыкновенно окружают себя, достаточно известны, так что я могу избавить себя от их описания. Все это служит для отражения «магических» воздействий; сюда же относится и страх перед женским полом.

3. Чувство.

Интровертное чувство в основе своей определено субъективным фактором. Для суждения, созданного чувством, это обусловливает столь же существенное отличие от экстравертного чувства, сколь существенно отличие интроверсии мышления от экстраверсии. Несомненно, это очень трудная задача — интеллектуально изобразить интровертный процесс чувства или дать хотя бы приблизительное описание его, хотя своеобразная сущность этого чувства безусловно бросается в глаза, если только вообще замечаешь его. Так как это чувство подчиняется главным образом субъективным предварительным условиям и занимается объектом лишь на втором плане, то оно выявляется гораздо меньше и обыкновенно так, что вызывает недоразумения. Это — чувство, которое, по-видимому, обесценивает объекты и поэтому в большинстве случаев заявляет о себе в отрицательном смысле. О существовании положительного чувства можно, так сказать, лишь косвенно догадываться. Интровертное чувство старается не приноровиться к объективному, а поставить себя над ним, для чего оно бессознательно пытается осуществить лежащие в нем образы. Поэтому оно постоянно ищет не встречающегося в действительности образа, который оно до известной степени видело раньше. Оно как бы без внимания скользит над объектами, которые никогда не соответствуют его цели. Оно стремится к внутренней интенсивности, для которой объекты, самое большее, дают некоторый толчок. Глубину этого чувства можно лишь предугадывать, но ясно постигнуть ее нельзя. Оно делает людей молчаливыми и труднодоступными, ибо оно, подобно мимозе, свертывается от грубости объекта, чтобы восчувствовать сокровенные глубины субъекта. Для обороны оно выдвигает отрицательные суждения чувства или поразительное равнодушие.

Изначальные образы, как известно, в той же степени являются идеями, сколь и чувствами. Поэтому такие основополагающие идеи, как Бог, свобода и бессмертие, имеют настолько же ценность чувства, насколько и значение идеи. Согласно этому можно было бы перенести на интровертное чувство все то, что было сказано об интровертном мышлении, с тем только, что здесь чувствуется все то, что там мыслится. Но тот факт, что мысли по общему правилу могут быть выражены более понятно, чем чувства, обусловливает то, что при такого рода чувствах нужна необычайная словесная или художественная способность выражения уже для того, чтобы хотя бы приблизительно изобразить или передать вовне их богатство. Если интровертное субъективное мышление вследствие своей неотнесенности лишь с трудом способно пробудить адекватное понимание, то в еще меньшей мере способно к этому субъективное чувство. Для того чтобы передать себя другим, оно должно найти внешнюю форму, способную, с одной стороны, воспринять соответствующим образом субъективное чувство и, с другой стороны, передать его своему ближнему так, чтобы в нем возник параллельный процесс. Благодаря относительно большому внутреннему (так же, как и внешнему) сходству между людьми такое воздействие может быть осуществлено, хотя бывает чрезвычайно трудно найти подходящую для чувства форму до тех пор, пока чувство ориентируется, главным образом, все еще по сокровищнице изначальных образов. Если же оно искажается эгоцентризмом, то оно становится несимпатичным, ибо в таком случае оно занимается преимущественно только своим эго. Тогда оно непременно вызывает впечатление сентиментального себялюбия, интересничанья и даже болезненного самолюбования. Как субъективированное сознание интровертного мыслителя стремится к абстракции абстракций и тем достигает лишь высшей интенсивности, в сущности, пустого мыслительного процесса, так эгоцентрическое чувство углубляется до бессодержательной страстности, которая чуствует только самое себя. Эта ступень мистически-экстатична; она подготовляет переход к экстравертным функциям, которые были вытеснены чувством. Как интровертному мышлению противостоит примитивное чувство, которому объекты навязываются с магической силой, так интровертному чувству противостановится примитивное мышление, которое в смысле конкретицизма и рабской зависимости от фактов не имеет себе подобного. Чувство прогрессивно эмансипируется от отношения к объекту и создает себе лишь субъективно связанную свободу действия и совести, которая иногда отрекается от всего традиционного. Бессознательное же мышление тем сильнее подпадает под власть объективного.

4. Интровертный чувствующий тип.

Примат интровертного чувства я встречал, главным образом, у женщин. К этим женщинам применима пословица «Тихие воды глубоки». В большинстве случаев они молчаливы, труднодоступны, непонятны, часто скрыты под детской или банальной маской, нередко также отличаются меланхолическим темпераментом. Они не блестят и не выступают вперед. Так как они преимущественно отдают себя руководству своего, субъективного ориентированного чувства, то их истинные мотивы в большинстве случаев остаются скрытыми. Вовне они проявляют гармоническую стушеванность, приятное спокойствие, симпатичный параллелизм, который не стремится вызвать другого, произвести на него впечатление, переделать его или изменить. Если эта внешняя сторона выражена несколько ярче, то возникает легкое подозрение в безразличии или холодности, которое может дойти до подозрения в равнодушии к радостям и горестям других. Тогда ясно чувствуется отвращающееся от объекта движение чувства. У нормального типа это имеет место, правда, лишь тогда, когда объект каким-нибудь образом действует слишком сильно. Поэтому гармоническое сопровождение чувством со стороны этого типа имеет место лишь до тех пор, пока объект, пребывая в средних тонах чувства, следует своему собственному пути и не старается пересечь его пути. За настоящими эмоциями объекта этот тип не следует, он подавляет их и отклоняет или, лучше сказать, «охлаждает» их отрицательным суждением чувства. Хотя и имеется постоянная готовность спокойно и гармонично идти рука об руку, тем не менее к объекту не обнаруживается ни любезность, ни теплая предупредительность, а проявляется отношение, которое кажется безразличным: холодное, подчас даже отклоняющее обращение. Иногда объект начинает чувствовать, что все его существование излишне. По отношению к какому-нибудь порыву или проявлению энтузиазма этот тип сначала проявляет благосклонный нейтралитет, иногда с легким оттенком превосходства и критики, от которого у чувствительного объекта легко опускаются крылья. Напористая же эмоция может быть подчас резко и убийственно холодно отражена, если только она случайно не захватит индивида со стороны бессознательного, то есть, иными словами, не оживит какой-нибудь окрашенный чувством изначальный образ и тем самым не полонит чувство этого типа. Когда наступает такой случай, то женщина этого типа испытывает мгновенно просто-таки парализованность, против которой позднее непременно восстает тем более сильное противление, и это противление поразит объект в самое уязвимое его место. Отношение к объекту поддерживается по возможности в спокойных и безопасных средних тонах чувств, при упорном и строжайшем уклонении от страсти и ее безмерности. Поэтому выражение чувства остается скудным и объект длительно чувствует свою недооцененность, — если он это осознает. Это, правда, не всегда имеет место, ибо недочет очень часто остается бессознательным; однако, со временем, вследствие бессознательного требования чувства, он развивает симптомы, вынуждающие усиленное внимание к себе.

Так как этот тип в большинстве случаев кажется холодным и сдержанным, то поверхностное суждение легко отрицает в нем всякое чувство. Но это в корне ложно, ибо чувства хотя и экстенсивны, но интенсивны. Они развиваются вглубь. В то время как, например, экстенсивное чувство сострадания обнаруживается в соответствующем месте в словах и действиях и быстро оказывается способным вновь освободиться от этого впечатления, интенсивное сострадание замыкается и воздерживается от всякого выражения и приобретает таким образом страстную глубину, которая вмещает в себя все страдание индивидуального мира и застывает в этом. При чрезмерном сострадании оно способно, быть может, прорваться и повести к поразительному поступку, который будет иметь, так сказать, героический характер, но к которому ни объект, ни субъект не сумеют найти правильного отношения. Вовне и для слепого глаза экстравертного человека такое сострадание кажется холодом, ибо оно не производит ничего видимого, а в невидимые силы экстравертное сознание не в состоянии верить. Такое недоразумение является характерным событием в жизни этого типа и обычно регистрируется как важный аргумент, свидетельствующий об отсутствии у него всякого, более глубокого чувствующего отношения к объекту. Но в чем состоит истинный предмет этого чувства, это даже нормальному типу дано лишь в виде предчувствия. Он выражает свою цель и свое содержание перед самим собой, быть может, в сокровенной и боязливо оберегаемой от взоров профана религиозности или же в поэтических формах, которые он столь же тщательно оберегает от неожиданного вторжения, не без тайного честолюбия, стремящегося таким образом установить превосходство над объектом. Женщины, имеющие детей, вкладывают многое из этого в них, тайно внушая им свою страстность.

Хотя у нормального типа указанная тенденция, стремящаяся к тому, чтобы тайно почувствованное было однажды открыто и явно поставлено над объектом или насильственно навязано ему, не играет вредной роли и никогда не приводит к серьезной попытке в этом направлении, однако кое-что из этого все-таки просачивается в личное воздействие на объект в форме некоторого, часто трудно определимого доминирующего влияния. Оно ощущается, например, как давящее или удушающее чувство, которое налагает какие-то цепи на окружающих. Благодаря этому такой тип приобретает некую таинственную силу, которая способна в высшей степени очаровать именно экстравертного мужчину, потому что она затрагивает его бессознательное. Эта сила исходит от восчувствованных, бессознательных образов, но легко относится сознанием к эго, вследствие чего это влияние ложно истолковывается в смысле личной тирании. Но если бессознательный субъект отождествляется с эго, тогда и таинственная сила интенсивного чувства превращается в банальное и претенциозное властолюбие, тщеславие и тираническое принуждение. Тогда слагается тип женщины, известный в неблагоприятном смысле своим беззастенчивым честолюбием и коварной жестокостью. Однако такой оборот приводит к неврозу.

Тип остается нормальным до тех пор, пока эго чувствует себя ниже уровня бессознательного субъекта и пока чувство раскрывает нечто более высокое и более властное, нежели эго. Хотя бессознательное мышление архаично, однако оно при помощи редукций успешно компенсирует случайные поползновения возвести эго до субъекта. Но если этот случай все-таки наступает вследствие совершенного подавления редуцирующих бессознательных влияний мысли, тогда бессознательное мышление становится в оппозицию и проецирует себя в объекты. От этого субъект, ставший эгоцентрическим, начинает испытывать на себе силу и значение обесцененных объектов. Сознание начинает чувствовать то, «что думают другие». Другие думают, конечно, всевозможные низости, замышляют зло, втайне подстрекают и интригуют и т. д. Все это субъект должен предотвратить, и вот он сам начинает превентивно интриговать и подозревать, подслушивать и комбинировать. До него доходят всевозможные слухи, и ему приходится делать судорожные усилия, чтобы по возможности превратить грозящее поражение в победу. Возникают бесконечные таинственные соперничества, и в этой ожесточенной борьбе человек не только не гнушается никакими дурными и низкими средствами, но употребляет во зло и добродетели, только для того, чтобы иметь возможность козырнуть. Такое развитие ведет к истощению. Форма невроза не столько истерична, сколько неврастенична; у женщин при этом часто страдает физическое здоровье, появляется, например, анемия со всеми ее последствиями.

5. Общий обзор интровертных рациональных типов.

Оба предыдущих типа суть типы рациональные, ибо они основываются на функциях разумного суждения. Разумное суждение основывается не только на объективно данном, но и на субъективном. Преобладание того или другого фактора, обусловленное психическим расположением, существующим часто уже с ранней молодости, склоняет, правда, разум в ту или другую сторону. Ибо действительно разумное суждение должно было бы ссылаться как на объективный, так и на субъективный фактор, будучи способным отдать должное и тому и другому. Но это было бы идеальным случаем и предполагало бы равномерное развитие экстраверсии и интроверсии. Однако оба движения взаимно исключают друг друга, и, пока их дилемма существует, они несовместимы в порядке сосуществования, разве только в порядке последовательности. Поэтому при обычных условиях невозможен и идеальный разум.

Рациональный тип всегда обладает типически видоизмененным разумом. Так, интровертные рациональные типы несомненно обладают разумным суждением, но только это суждение ориентируется преимущественно по субъективному фактору. При этом нет даже нужды нарушать правила логики, ибо односторонность заложена в предпосылке. Предпосылка и есть то преобладание субъективного фактора, которое имеется налицо до всяких выводов и суждений. Субъективный фактор выступает с самого начала как имеющий, само собою разумеется, более высокую ценность, нежели объективный. При этом, как уже сказано, речь идет отнюдь не о какой-то приписанной ценности, а о естественном предрасположении, существующем до всякой оценки. Поэтому суждение разума неизбежно представляется интровертному в нескольких оттенках иначе, нежели экстравертному. Так, например — чтобы привести самый общий случай, — интровертному представляется несколько более разумной та цепь умозаключений, которая ведет к субъективному фактору, чем та, которая ведет к объекту. Это, в единичном случае, сначала маловажное, почти незаметное различие ведет в больших размерах к непримиримым противоположностям, которые тем более раздражают, чем бессознательнее является в единичном случае то минимальное перемещение точки зрения, которое вызвано психологической предпосылкой. Главная ошибка, которая встречается при этом почти неизменно, состоит в том, что стараются указать ошибку в умозаключении, вместо того чтобы признать различие психологических предпосылок. Такое признание является трудным для всякого рационального типа, ибо оно подрывает якобы абсолютное значение его принципа и отдает его на усмотрение его врага, что равносильно катастрофе.

Интровертный тип подвержен этому недоразумению, может быть, даже больше, чем экстравертами; и не потому, чтобы экстравертный был для него более беспощадным или более критическим противником, чем он сам мог бы быть, но потому, что тот стиль эпохи, в котором он участвует, — против него. Не по отношению к экстравертному большинству, а по отношению к нашему общему западному мировоззрению он должен чувствовать свое меньшинство. Так как он по убеждению следует за общим стилем, то он подкапывается сам под себя, ибо современный стиль сего почти исключительным признанием видимого и осязаемого оказывается противным его принципу. Он вынужден обесценивать субъективный фактор вследствие его невидимости и заставлять себя следовать за экстравертной переоценкой объекта. Он сам слишком низко оценивает субъективный фактор и поэтому страдает от посещающего его чувства собственной неполноценности. Поэтому неудивительно, что именно в наше время и особенно в тех движениях, которые несколько обгоняют нашу современность, субъективный фактор обнаруживается в преувеличенном и поэтому безвкусном и карикатурном виде. Я имею в виду современное искусство.

Недооценка собственного принципа делает интроверта эгоистичным и навязывает ему психологию угнетенного. Чем эгоистичнее он становится, тем более ему кажется, будто другие, те, которые, по-видимому, могут принять современный стиль целиком, являются угнетателями, от которых он должен защищаться и обороняться. В большинстве случаев он не видит, что главная его ошибка заключается в том, что он не привязан к субъективному фактору с той верностью и преданностью, с которой экстраверт ориентируется по объекту. Вследствие недооценивания собственного принципа его склонность к эгоизму становится неизбежной, и этим-то он и заслуживает того предубеждения, которое имеет против него экстраверт. А если бы он остался верен своему принципу, то было бы совершенно ложным осуждать его как эгоиста; тогда правомерность его установки была бы удостоверена силой ее общих воздействий и рассеяла бы недоразумения.

6. Ощущение.

Ощущение, которое по всему своему существу зависит от объекта и от объективного раздражения, также подлежит в интровертной установке значительному изменению. Оно тоже имеет субъективный фактор, ибо рядом с объектом, который ощущается, стоит субъект, который ощущает и который привносит к объективному раздражению свое субъективное расположение. В интровертной установке ощущение основывается преимущественно на субъективной части перцепции. Что мы имеем в виду при этом — легче всего увидеть из произведений искусства, воспроизводящих внешние объекты. Если, например, несколько художников пишут один и тот же пейзаж, стараясь точно передать его, то все-таки каждая картина будет отличаться от другой, и не только благодаря более или менее развитому умению, но, главным образом, вследствие различного видения; мало того, в некоторых картинах проявится даже ясно выраженное психическое различие в настроении и движении красок и фигур. Эти свойства выдают более или менее сильное соучастие субъективного фактора. Субъективный фактор ощущения есть, по существу, тот же самый, как и в других, выше обсужденных функциях. Это есть бессознательное предрасположение, которое изменяет чувственную перцепцию уже во время ее возникновения и тем самым лишает ее характера чисто объективного воздействия. В этом случае ощущение относится преимущественно к субъекту и лишь во вторую очередь к объекту. Насколько необычайно силен может быть субъективный фактор, свидетельствует яснее всего искусство. Преобладание субъективного фактора доходит иногда до полного подавления чисто объективного воздействия; и все же при этом ощущение остается ощущением, но, конечно, в таком случае оно становится восприятием субъективного фактора, а воздействие объекта опускается до роли простого возбудителя. Интровертное ощущение развивается в этом направлении. Хотя настоящее чувственное восприятие и существует, однако кажется, будто объекты совсем не проникают, собственно говоря, в субъект, но будто субъект видит вещи совсем по-иному или видит совершенно иные вещи, чем другие люди. В действительности данный субъект воспринимает те же вещи, как и всякий другой, но совсем не останавливается на чистом воздействии объекта, а занимается субъективным восприятием, которое вызвано объективным раздражением.

Субъективное восприятие заметно отличается от объективного. В объекте его или совсем нельзя найти, или же, самое, большее, можно найти лишь намек на него, иными словами, оно хотя и может быть сходным в других людях, однако его нельзя непосредственно обосновать объективным состоянием вещей. Оно не производит впечатления продукта сознания, для этого оно слишком родовое. Но оно производит психическое впечатление, ибо в нем заметны элементы высшего психического порядка. Однако этот порядок не согласуется с содержаниями сознания. Дело идет о коллективно-бессознательных предпосылках или предрасположениях, о мифологических образах, изначальных возможностях представлений. Субъективному восприятию присущ характер значительного. Оно говорит что-то большее, чем чистый образ объекта, — конечно, лишь тому, кому субъективный фактор вообще что-нибудь говорит. Другому же кажется, что воспроизведенное субъективное впечатление страдает тем недостатком, что оно не имеет достаточного сходства с объектом и поэтому не достигает своей цели.

Поэтому интровертное ощущение больше постигает глубокие планы психического мира, нежели его поверхность. Оно ощущает, как имеющую решающее значение, не реальность объекта, а реальность субъективного фактора, и именно изначальных образов, которые в их совокупности представляют собой психический мир зеркальных отображений. Но это зеркало обладает своеобразным свойством — изображает наличные содержания сознания не в знакомой и привычной нам форме, но, в известном смысле, sub specie aeternitatis, то есть примерно так, как видело бы их сознание, прожившее миллион лет. Такое сознание видело бы становление и исчезновение вещей одновременно с их настоящим и мгновенным бытием, и не только это, но одновременно и другое — то, что было до их возникновения и будет после их исчезновения. Настоящий момент является для этого сознания неправдоподобным. Само собой разумеется, что это лишь уподобление, которое, однако, мне нужно для того, чтобы хотя до некоторой степени наглядно пояснить своеобразную сущность интровертного ощущения. Интровертное ощущение передает образ, который не столько воспроизводит объект, сколько покрывает его осадком стародавнего и грядущего субъективного опыта. От этого простое чувственное впечатление развивается в глубину, исполненную предчувствий, тогда как экстравертное ощущение схватывает мгновенное и выставленное напоказ бытие вещей.

7. Интровертный ощущающий тип.

Примат интровертного ощущения создает определенный тип, отличающийся известными особенностями. Это иррациональный тип, поскольку он производит выбор из происходящего не преимущественно на основании разумных суждений, а ориентируется по тому, что именно происходит в данный момент. Тогда как экстравертный ощущающий тип определен интенсивностью воздействия со стороны объекта, Интровертный ориентируется по интенсивности субъективной части ощущения, вызванной объективным раздражением. При этом, как видно, между объектом и ощущением совсем нет пропорционального соотношения, а есть, по-видимому, только совершенно несоразмерное и произвольное. Поэтому извне, так сказать, никогда нельзя предвидеть, что произведет впечатление и что не произведет его. Если бы была налицо способность и готовность выражения, пропорциональная силе ощущения, то иррациональность этого типа чрезвычайно бросалась бы в глаза. Это и имеет место, например, в том случае, когда индивид является творящим художником. Но так как это исключительный случай, то затруднение в выражении, столь характерное для интроверта, также скрывает его иррациональность. Напротив, он может обратить на себя внимание своим спокойствием, своей пассивностью или разумным самообладанием. Эта своеобразность, которая вводит в заблуждение поверхностное суждение, обязана своим существованием его неотнесенности к объектам. Правда, в нормальном случае объект совсем не обесценивается сознательно, но устраняется в своем свойстве возбудителя тем путем, что возбуждение тотчас же замещается субъективной реакцией, которая не имеет более никакого отношения к реальности объекта. Это, конечно, действует как обесценивание объекта. Такой тип легко может поставить вам вопрос: для чего люди вообще существуют, для чего вообще объекты имеют еще право на существование, если все существенное все равно ведь происходит без объекта? Это сомнение может быть правомерно в крайних случаях, но не в нормальном случае, ибо объективное раздражение необходимо для ощущения, но только оно вызывает у интроверта нечто иное, а не то, что следовало бы предположить по внешнему положению дела.

Внешнему наблюдению дело представляется так, как если бы воздействие объекта вовсе не проникало до субъекта. Такое впечатление правильно постольку, поскольку субъективное, возникающее из бессознательного содержание втискивается между сторонами и перехватывает действие объекта. Это вмешательство может наступить с такой резкостью, что получится впечатление, будто индивид прямо-таки защищается от воздействия объекта. И действительно, в несколько обостренных случаях такое защитное ограждение имеет место. Если бессознательное хотя бы несколько усиливается, то субъективное участие в ощущении до такой степени оживляется, что почти всецело покрывает воздействие объекта. Из этого возникает, с одной стороны, для объекта — чувство полного обесценивания, с другой стороны, для субъекта — иллюзорное восприятие действительности, которое, правда, только в болезненных случаях заходит так далеко, что индивид оказывается не в состоянии различать между действительным объектом и субъективным восприятием. Хотя столь важное различение исчезает вполне лишь в состоянии близком к психозу, однако уже задолго до того субъективное восприятие способно в высокой степени влиять на мышление, на чувство и на поступки, хотя объект еще ясно видится во всей его действительности. В тех случаях, когда воздействие объекта — вследствие особых обстоятельств, например вследствие чрезвычайной интенсивности или полной аналогии с бессознательным образом, — проникает до субъекта, этот тип и в своих нормальных разновидностях бывает вынужден поступать согласно со своим бессознательным образцом. Эти поступки имеют по отношению к объективной действительности иллюзорный характер и являются поэтому чрезвычайно странными. Они сразу вскрывают чуждую действительности субъективность этого типа. Но там, где воздействие объекта проникает не вполне, оно встречает проявляющую мало участия благосклонную нейтральность, постоянно стремящуюся успокоить и примирить. То, что слишком низко, несколько приподнимается, то, что слишком высоко, несколько понижается, восторженное подавляется, экстравагантное обуздывается, а необыкновенное сводится к «правильной» формуле — и все это для того, чтобы удержать воздействие объекта в должных границах. Вследствие этого и этот тип действует подавляюще на окружающих, поскольку его полная безобидность не является вне всякого сомнения. Но если этот случай имеет место, тогда индивид легко становится жертвой агрессивности и властолюбия со стороны других. Такие люди обыкновенно позволяют злоупотреблять собою и мстить за то усиленным сопротивлением и упрямством не у места.

Если нет художественной способности выражения, то все впечатления уходят вовнутрь, вглубь и держат сознание в плену, лишая его возможности овладеть зачаровывающим впечатлением при помощи сознательного выражения. Для своих впечатлений этот тип располагает до известной степени лишь архаическими возможностями выражения, ибо мышление или чувство относительно бессознательны, а поскольку они сознательны, то имеют в своем распоряжении лишь необходимые банальные и повседневные выражения. Поэтому они, в качестве сознательных функций, совершенно непригодны для адекватной передачи субъективных восприятий. Поэтому этот тип лишь с чрезвычайным трудом доступен для объективного понимания, да и сам он в большинстве случаев относится к себе без всякого понимания.

Его развитие удаляет его, главным образом, от действительности объекта и передает его на произвол его субъективных восприятий, которые ориентируют его сознание в смысле некоей архаической действительности, хотя и этот факт остается для него совершенно бессознательным, за отсутствием у него сравнительного суждения. Фактически же он вращается в мифологическом мире, в котором люди, животные, железные дороги, дома, реки и горы представляются ему отчасти милостивыми богами, отчасти зложелательными демонами. Но то обстоятельство, что они представляются ему такими, остается у него неосознанным. А между тем они, как таковые, влияют на его суждения и поступки. Он судит и поступает так, как если бы он имел дело с такими силами. Он начинает замечать это только тогда, когда он открывает, что его ощущения совершенно отличаются от действительности. Если он склонен больше в сторону объективного разума, то он ощутит такое отличие как болезненное; если же он, напротив, верный своей иррациональности, готов признать за своим ощущением значение реальности, тогда объективный мир станет для него миражем и комедией. Однако до такой дилеммы доходят лишь случаи, склонные к крайности. Обыкновенно индивид довольствуется своей замкнутостью и, относясь к внешней действительности как к банальности, обращается с ней, однако, бессознательно-архаически.

Его бессознательное отличается, главным образом, вытеснением интуиции, которая имеет у него экстравертный и архаический характер. Тогда как экстравертная интуиция отличается характерной находчивостью, «хорошим чутьем» для всех возможностей объективной

действительности, архаически-экстравертная интуиция обладает способностью пронюхать все двусмысленное, темное, грязное и опасное на задних планах действительности. Перед этой интуицией действительное и сознательное намерение объекта не имеет никакого значения, ибо она подозревает за ним все возможности архаически-предшествующих ступеней такого намерения. Поэтому в ней есть нечто прямо-таки опасно подкапывающееся, что нередко стоит в самом ярком контрасте с доброжелательной безобидностью сознания. Пока индивид отходит не слишком далеко от объекта, бессознательная интуиция действует как благотворное компенсирование установки сознания, которая является несколько фантастической и склонной к легковерию. Но если бессознательное становится в оппозицию к сознанию, тогда такие интуиции всплывают на поверхность и развивают свои пагубные действия, насильственно навязываясь индивиду и вызывая у него отвратительнейшие неотвязные представления об объектах. Возникающий из этого невроз есть обыкновенно невроз, в котором истерические черты уступают симптомам истощения.

8. Интуиция.

Интуиция в интровертной установке направляется на внутренние объекты, как можно было бы с полным правом обозначить элементы бессознательного. Дело в том, что внутренние объекты относятся к сознанию совершенно аналогично внешним объектам, хотя они имеют не физическую, а психологическую реальность. Внутренние объекты представляются интуитивному восприятию в виде субъективных образов вещей, не встречающихся во внешнем опыте, а составляющих содержания бессознательного — в конечном итоге коллективного бессознательного. Эти содержания сами по себе, конечно, не доступны никакому опыту — свойство общее у них с внешним объектом. Подобно тому как внешние объекты лишь совершенно относительно таковы, какими мы их перципируем, так и формы явлений внутренних объектов релятивны и суть продукты их, недоступной нам сущности и своеобразности интуитивной функции.

Как ощущение, так и интуиция имеют свой субъективный фактор, который в экстравертной интуиции по возможности подавляется, а в интровертной становится определяющей величиной. Хотя интровертная интуиция и получает, может быть, свой пробуждающий толчок от внешних объектов, однако она не задерживается на внешних возможностях, а останавливается на том, что было вызвано внешним внутри субъекта. Тогда как интровертное ощущение ограничивается главным образом тем, что воспринимает посредством бессознательного своеобразные явления иннервации и задерживается на них, интуиция подавляет эту сторону субъективного фактора и воспринимает образ, вызванный этой иннервацией. Например: кто-нибудь испытывает припадок психогенного головокружения. Ощущение останавливается на своеобразном свойстве этого расстройства иннервации и воспринимает во всех подробностях все его качества, его интенсивность, его течение во времени, способ его возникновения и его исчезновения, нисколько не возвышаясь над этим и не проникая до его содержания, от которого расстройство возникло. Интуиция же, напротив, берет из этого ощущения лишь толчок, побуждающий к немедленному действию; она старается заглянуть дальше, за ощущение, и действительно вскоре воспринимает внутренний образ, вызвавший данное симптоматическое явление, а именно головокружение. Она видит образ шатающегося человека, пораженного стрелою в сердце. Этот образ поражает деятельность интуиции, она останавливается на нем и старается выведать все его единичные черты. Она удерживает этот образ и с живейшим сочувствием констатирует, как этот образ изменяется, развивается далее и наконец исчезает.

Таким образом, интровертная интуиция воспринимает все, что происходит на дальних планах сознания, приблизительно с такою же ясностью, с какой экстравертное ощущение воспринимает внешние объекты. Поэтому для интуиции бессознательные образы получают достоинство вещей или объектов. Но так как интуиция исключает сотрудничество ощущения, то она или вовсе ничего не узнает, или узнает лишь недостаточно о расстройствах иннервации, о влияниях бессознательных образов на тело. От этого образы являются как бы отрешенными от субъекта и существующими сами по себе, без отношения к личности. Вследствие этого в вышеприведенном примере интровертный интуитивный, имевший припадок головокружения, и не подумал бы даже, что воспринятый им образ мог бы как-нибудь относиться к нему самому. Это покажется, конечно, почти немыслимым для человека, установленного на суждение; а между тем это факт, который я часто наблюдал у этого типа.

Странное безразличие, которое обнаруживает экстравертный интуитив по отношению к внешним объектам, свойственно и интровертному по отношению к внутренним объектам. Подобно тому как экстравертный интуитив постоянно чует новые возможности и идет по их следу, не заботясь ни о своем, ни о чужом благополучии и несчастье, небрежно шагая через человеческие отношения и преграды, и, в вечной жажде перемен, разрушает только что воздвигнутое, так интровертный переходит от образа к образу, гоняясь за всеми возможностями, заключенными в творческом лоне бессознательного, и не устанавливая связи между явлением и собою. Как для того, кто лишь ощущает мир, он никогда не становится моральной проблемой, так и для интуитивного мир образов тоже никогда не становится моральной проблемой. Мир как для одного, так и для другого есть эстетическая проблема, вопрос восприятия, «сенсация». Таким образом, у интровертного исчезает сознание своего телесного существования, так же как и его воздействие на других. С экстравертной точки зрения о нем сказали бы: «Действительность не существует для него, он предается бесплодным грезам». Правда, созерцание образов бессознательного, создаваемых творческой силой в неиссякаемом изобилии, бесплодно в смысле непосредственной пользы. Но поскольку эти образы суть возможности концепций, могущих при известных условиях сообщить энергии новый потенциал, постольку и эта функция, наиболее чуждая внешнему миру, неизбежна в общем психическом домоводстве, так же как и психическая жизнь народа отнюдь не должна быть лишена соответствующего типа. Израиль не имел бы своих пророков, если бы этого типа не существовало.

Интровертная интуиция захватывает те образы, которые возникают из основ бессознательного духа, существующих априори, то есть в силу наследственности. Эти архетипы, сокровенная сущность которых опыту недоступна, представляют собой осадок психического функционирования у целого ряда предков, то есть это суть опыты органического бытия вообще, накопленные миллионократными повторениями и сгущенные в типы. Поэтому в этих архетипах представлены все опыты, которые издревле встречались на нашей планете. И чем чаще, и чем интенсивнее они бывали, тем явственнее они выступают в архетипе. Архетип, говоря вместе с Кантом, есть как бы ноумен того образа, который интуиция воспринимает и, воспринимая, создает.

Так как бессознательное не есть нечто неподвижное вроде психического caput mortuum («мертвая голова»), а, напротив, нечто принимающее участие в жизни и испытывающее внутренние превращения — превращения, которые стоят во внутреннем отношении к общему свершению вообще, — то интровертная интуиция через восприятие внутренних процессов дает известные данные, которые могут иметь выдающееся значение для понимания общего свершения; она может даже с большей или меньшей отчетливостью предвидеть новые возможности, а также и то, что впоследствии действительно наступает. Ее пророческое предвидение можно объяснить из ее отношения к архетипам, представляющим собою закономерное течение всех вещей, доступных опыту.

9. Интровертный интуитивный тип.

Когда интровертная интуиция достигает примата, то ее своеобразные черты тоже создают своеобразный тип человека, а именно мистика-мечтателя и провидца, с одной стороны, фантазера и художника — с другой. Последний случай можно было бы считать нормальным, ибо этот тип имеет в общем склонность ограничивать себя восприемлющим характером интуиции. Интуитивный остается обыкновенно при восприятии, его высшая проблема — восприятие и, поскольку он продуктивный художник, оформление восприятия. Фантазер же довольствуется созерцанием, которому он предоставляет оформлять себя, то есть детерминировать себя. Естественно, что углубление интуиции вызывает часто чрезвычайное удаление индивида от осязаемой действительности, так что он становится совершенной загадкой даже для своей ближайшей среды. Если он художник, то его искусство возвещает необыкновенные вещи, вещи не от мира сего, которые переливаются всеми цветами и являются одновременно значительными и банальными, прекрасными и аляповатыми, возвышенными и причудливыми. Но если он не художник, то он часто оказывается непризнанным гением, празднозагубленной величиной, чем-то вроде мудрого полуглупца, фигурой для «психологических» романов.

Хотя превращение восприятия в моральную проблему лежит не совсем на пути интровертного типа, ибо для этого необходимо некоторое усиление судящих функций, однако достаточно уже относительно небольшой дифференциации в суждении, чтобы переместить созерцание из чисто эстетической в моральную плоскость. От этого возникает особая разновидность этого типа, которая хотя существенно отличается от его эстетической формы, однако все же характерна для интровертного интуитивного типа. Моральная проблема возникает тогда, когда интуитив вступает в отношение к своему видению, когда он не довольствуется больше одним только созерцанием, своей эстетической оценкой и формированием, а доходит до вопроса: какое это имеет значение для меня или для мира? Что из этого вытекает для меня или для мира в смысле обязанности или задания? Чисто интуитивный тип, который вытесняет суждение или обладает им лишь в плену у восприятия, в сущности никогда не доходит до такого вопроса, ибо его вопрос сводится лишь к тому, каково восприятие. Поэтому он находит моральную проблему непонятной или даже нелепой и по возможности гонит от себя размышление о виденном. Иначе поступает морально установленный интуитив. Его занимает значение его видений, он заботится не столько об их дальнейших эстетических возможностях, сколько об их возможных моральных воздействиях, вытекающих для него из их содержательного значения. Его суждение дает ему возможность познать — правда, иногда лишь смутно, — что он, как человек, как целое, каким-то образом вовлечен в свое видение, что оно есть нечто такое, что может не только созерцаться, но что хотело бы стать жизнью субъекта. Он чувствует, что это познание возлагает на него обязанность претворить свое видение в свою собственную жизнь. Но так как он преимущественно и главным образом опирается только на видение, то его моральная попытка выходит односторонней: он делает себя и свою жизнь символической, хотя и приспособленной к наличной фактической действительности. Тем самым он лишает себя способности воздействовать на нее, ибо он остается непонятным. Его язык не тот, на котором все говорят; он слишком субъективен. Его аргументам недостает убеждающей рациональности. Он может лишь исповедовать или возвещать. Он — глас проповедника в пустыне.

Интровертный интуитив больше всего вытесняет ощущения объекта. Это является отличительной чертой его бессознательного. В бессознательном имеется компенсирующая экстравертная функция ощущения, отличающаяся архаическим характером. Бессознательную личность можно было бы поэтому лучше всего описать как экстравертный ощущающий тип низшего примитивного рода. Сила влечения и безмерность являются свойствами этого ощущения, так же как чрезвычайная привязанность к чувственному впечатлению. Это качество компенсирует разреженный горный воздух сознательной установки и придает ей некоторую тяжесть, так что это мешает полному «сублимированию». Но если вследствие форсированного преувеличения сознательной установки наступает полное подчинение внутреннему восприятию, тогда бессознательное вступает в оппозицию и тогда возникают навязчивые ощущения с чрезмерной привязанностью к объекту, которые сопротивляются сознательной установке. Формой невроза является в таком случае невроз навязчивости, симптомами которого бывают частью ипохондрические явления, частью сверхчувствительность органов чувств, частью навязчивые привязанности к определенным лицам или к другим объектам.

10. Общий обзор интровертных иррациональных типов.

Оба только что описанных типа почти недоступны для внешнего обсуждения. Так как они интровертны и вследствие этого имеют меньшую способность или склонность к обнаружению, то они дают немного данных для меткого обсуждения. Так как их главная деятельность направлена вовнутрь, то вовне не видно ничего, кроме сдержанности, скрытности, безучастия или неуверенности и, по-видимому, необоснованного смущения. Если что-либо и обнаруживается, то это в большинстве случаев лишь косвенные проявления подчиненных (неполноценных) и относительно бессознательных функций. Конечно, проявления такого рода обусловливают предубеждение окружающей среды против этих типов. Вследствие этого их в большинстве случаев недооценивают или по крайней мере не понимают. В той мере, в какой эти типы сами себя не понимают, ибо им в высокой степени не хватает силы суждения, они не могут понять и того, почему общественное мнение их постоянно недооценивает. Они не видят, что их проявляющиеся вовне достижения действительно имеют малоценные свойства. Их взор прикован к богатству субъективных событий. Все совершающееся до такой степени пленяет их и имеет для них такую неистощимую прелесть, что они совершенно не замечают, что то, что они из этого передают окружающей среде, содержит обыкновенно лишь очень мало из того, что они внутренне переживают как стоящее в связи с этим. Фрагментарный и в большинстве случаев лишь эпизодический характер их сообщений предъявляет слишком высокие требования к пониманию и к готовности окружающей среды; ктомуже их сообщениям недостает лучащейся теплоты к объекту, которая только и могла бы иметь убеждающую силу. Напротив, эти типы очень часто обнаруживают грубо отталкивающее отношение к другим, хотя они совершенно не сознают этого и отнюдь не имеют намерения это показать. О таких людях будут судить справедливее и относиться к ним снисходительнее, если узнают, как трудно перевести на понятный язык то, что открывается внутреннему оку. Однако это снисхождение отнюдь не должно идти так далеко, чтобы вовсе не требовать от них сообщения. Это принесло бы таким типам самый большой вред. Сама судьба готовит им — быть может, даже чаще, чем другим людям, — непреодолимые внешние затруднения, способные отрезвить их от упоений внутренним созерцанием. Но часто лишь крайняя нужда способна вынудить у них наконец какое-нибудь человеческое сообщение.

С экстравертной и рациональной точки зрения такие типы оказываются, вероятно, самыми бесполезными из всех людей. Но если посмотреть с высшей точки зрения, то такие люди являются живыми свидетелями того факта, что богатый и полный движения мир и его бьющая через край упоительная жизнь живут не только вовне, но и внутри. Конечно, такие типы суть лишь односторонняя демонстрация природы, но они поучительны для того, кто не позволяет духовной моде данного момента ослеплять себя. Люди такой установки суть своего рода двигатели культуры и воспитатели. Их жизнь поучает большему, чем их слова. Их жизнь и не в последней степени их величайший недостаток — неспособность к коммуникации — объясняют нам одно из великих заблуждений нашей культуры, а именно суеверное отношение к слову и изображению, безмерную переоценку обучения путем слов и методов. Ребенок, конечно, позволяет родителям импонировать ему громкими словами. Люди, кажется, верят даже в то, что этим импонированием ребенок воспитывается. В действительности же дитя воспитывается тем, как родители живут; а словесные жесты, которые родители прибавляют к этому, самое большее — смущают ребенка. То же самое относится и к учителям. Однако вера в метод так велика, что если только метод хорош, то и учитель, пользующийся им, кажется освященным. Малоценный человек никогда не бывает хорошим учителем. Но он скрывает свою вредную малоценность, тайно отравляющую ученика, за превосходной методикой и за столь же блестящей интеллектуальной способностью выражаться. Естественно, что ученик более зрелого возраста не желает ничего лучшего, как знание полезных методов, ибо он уже побежден общей установкой, которая верует в победоносный метод. Он уже знает по опыту, что самая пустая голова, способная машинально повторять метод, является лучшим учеником. Вся окружающая его среда показывает ему словами и жизнью, что весь успех и все счастье находятся вовне и что стоит лишь владеть правильным методом, чтобы достичь желаемого. Разве жизнь его религиозного законоучителя демонстрирует ему то счастье, которое излучается богатством внутреннего созерцания? Конечно, иррациональные интровертные типы не являются учителями совершенной человечности. Им недостает разума и этики разума, но их жизнь научает другой возможности, отсутствие которой мучительно чувствуется в нашей культуре.

г) Основные и вспомогательные функции

Я отнюдь не хотел бы. чтобы предыдущее изложение вызвало впечатление, будто эти типы в такой чистоте встречаются in praxi (в реальной жизни) относительно чаще. Это лишь своего рода гальтоновские семейные фотографии, накопляющие общую и поэтому типическую черту, тем самым несоразмерно подчеркивая ее, тогда как индивидуальные черты столь же несоразмерно стушевываются. Точное исследование индивидуального случая обнаруживает тот явно закономерный факт, что наряду с наиболее дифференцированной функцией в сознании всегда бывает и относительно детерминирует еще вторая функция, имеющая второстепенное значение и поэтому менее дифференцированная. Для большей ясности повторим еще раз: сознательными могут быть продукты всех функций; но о сознательности функции мы говорим лишь тогда, когда не только осуществление ее подчинено воле, но когда и принцип ее является руководящим для ориентирования сознания. Но последнее имеет место тогда, когда мышление, например, является не только плетущимся вослед обдумыванием и пережевыванием, но когда его заключения имеют абсолютную значимость, так что логический вывод при случае имеет значение мотива, а также гарантии практического поступка без всякой другой очевидности.

Это абсолютное преимущество эмпирически присуще всегда только одной функции и может быть присуще только одной функции, ибо столь же самостоятельное вмешательство другой функции необходимо повело бы к другому ориентированию, которое хотя бы отчасти противоречило бы первому. Но так как иметь всегда ясные и однозначные цели является жизненным условием для сознательного процесса приспособления, то равнопоставление второй функции оказывается по закону природы исключением. Поэтому вторая функция может иметь только второстепенное значение, что эмпирически всегда и подтверждается. Ее второстепенное значение состоит в том, что она не имеет, как первичная функция, единственной и абсолютной достоверности и решающего значения, но учитывается больше в качестве вспомогательной и дополнительной функции. Естественно, что вторичной функцией может быть лишь такая, сущность которой не противоположна главной функции. Так, например, наряду с мышлением в качестве второй функции никогда не может выступить чувство, ибо его сущность слишком противоположна мышлению. Мышление должно тщательно исключать чувство, если только оно желает быть настоящим, верным своему принципу мышлением. Это, конечно, не исключает существование индивидов, у которых мышление и чувство стоят на одинаковой высоте, причем и то и другое имеет одинаковую сознательную силу мотивации. Но в таком случае речь идет не о дифференцированном типе, а о сравнительно неразвитом мышлении и чувстве. Равномерная сознательность и бессознательность функций есть, следовательно, признак примитивного состояния духа.

Согласно опыту, вторичная функция всегда такая, сущность которой является иной, но не противоположной по отношению к главной функции; так, например, мышление в качестве главной функции легко может сочетаться с интуицией в качестве вторичной функции или столь же успешно с ощущением, но, как уже сказано, никогда не с чувством. Интуиция, так же как и ощущение, не противоположна мышлению, то есть они не должны быть безусловно исключены, ибо они не подобны мышлению по существу, будучи в то же время противоположны ему, как, например, чувство, которое в качестве функции суждения успешно конкурирует с мышлением; напротив, они суть функции восприятия, которые приносят мышлению желанную помощь. Поэтому как только они достигли бы такой же высоты дифференциации, как и мышление, так они вызвали бы такое изменение установки, которое противоречило бы тенденции мышления. Именно они превратили бы установку суждения в установку восприятия. Тем самым неизбежный для мышления принцип рациональности был бы подавлен в пользу иррациональности простого восприятия. Поэтому вспомогательная функция возможна и полезна лишь постольку, поскольку она служит главной функции, не притязая при этом на автономию своего принципа.

Для всех встречающихся на практике типов имеет значение то основоположение, что они наряду с сознательной главной функцией имеют еще одну сравнительно бессознательную вспомогательную функцию, которая во всех отношениях отличается от сущности главной функции. Из этих смешений возникают хорошо знакомые образы, например практический интеллект, сочетающийся с ощущением; спекулятивный интеллект, пропитанный интуицией; художественная интуиция, выбирающая и изображающая свои картины при помощи суждения, окрашенного чувством; философская интуиция, которая при помощи могучего интеллекта переводит свое видение в сферу постигаемого, и т. д.

Соответственно сознательному отношению между функциями слагается и их бессознательная группировка. Так, например, сознательному практическому интеллекту соответствует бессознательная, интуитивно-чувствующая установка, причем функция чувства подвергается сравнительно более сильной задержке, чем интуиция. Эта своеобразность представляет, правда, интерес лишь для того, кто практически занимается психологическим лечением таких случаев. Но для него важно знать об этом. Я, например, часто видел, как врач старался развить у преимущественно интеллектуального (мыслительного) типа функцию чувства, извлекая ее непосредственно из бессознательного. Думаю, что такая попытка всегда должна была бы терпеть крушение, ибо она означает слишком насильственное обхождение с сознательной точкой зрения. Если такое насилие удается, то появляется прямо-таки навязчивая зависимость пациента от врача, «перенос», который можно было бы пресечь только грубостью, ибо насилие над пациентом лишает его своей точки зрения, то есть его точкой зрения становится его врач. Но доступ в бессознательное и к наиболее вытесненной функции открывается, так сказать, сам собой и при достаточном ограждении сознательной точки зрения, если путь развития проходит через иррациональную функцию. Дело в том, что последняя открывает сознательной точке зрения такой кругозор и обзор всех возможностей и всего происходящего, что сознание приобретает от этого достаточную защиту против разрушительного действия со стороны бессознательного. Иррациональный тип, напротив, требует более сильного развития представленной в сознании рациональной вспомогательной функции для того, чтобы быть достаточно подготовленным, когда потребуется воспринять толчок бессознательного.

Бессознательные функции находятся в архаически животном состоянии. Их символические выражения, проявляющиеся в сновидениях и фантазиях, в большинстве случаев представляют собой борьбу или выступление друг против друга двух животных или двух чудовищ.

Разговор с Леопольдом Сонди

К. Х. ван Рин

В 1971 году К. Х. ван Рин провел беседу в Институте Сонди (Цюрих) с Леопольдом Сонди, которая была записана на магнитофон. Сотрудница Института Верена Штампфли перевела ее в письменную форму, которую мы и воспроизводим в этом издании.

Поводом к нашей встрече с Леопольдом Сонди послужила моя многолетняя работа над более широкой интерпретацией его теста.

Я догадывался о невероятных возможностях теста в диагностике и терапии уже в процессе своего обучения на невропатолога.

Постепенно я убедился в том, что экспериментальный комплементарный профиль, описанный Сонди, мог бы иметь еще более глубокое и широкое толкование.

В процессе моей работы с тестом было выдвинуто предположение о необходимости глубинной работы с профилями «А» и «Б», о чем я подробно писал в журнале «Szondiana» (1993, № 1).

Разумеется, меня очень интересовало мнение мэтра судьбоанализа относительно полученных результатов, и после некоторых колебаний я отправился в Швейцарию для разговора с самим Сонди.

Обо всем, что там произошло, вы можете прочитать в сообщении, сделанном на основе магнитофонной записи во время нашего разговора.

Всех, кто заинтересуется этой тематикой, прошу мне об этом написать.

К. Х. ван Рин.

Леопольд Сонди: У Вас есть визитная карточка?

К. Х. ван Рин: Да, конечно… И, возможно, в качестве дополнения к ней: «Невропатолог, врач и психотерапевт».

Л. Сонди: Ага… Ваше лицо кажется мне знакомым. В Вас есть что-то пасторское…

К. Х. ван Рин: Совершенно верно. Я родился в семье пастора. Мой дедушка был пастором и занимался преимущественно Ветхим Заветом.

Л. Сонди: Вот оно что… Так он был экзегетом?

К. Х. ван Рин: Экзегетом. Вероятно, он находил Старый Завет столь же интересным для себя, как и трактаты о Моисее, Каине и Авеле.

Л. Сонди: Так, интересно…

К. Х. ван Рин: Он умер в 1916 году, так что я его не знал. Но интерес к теологии я унаследовал именно от него.

Л. Сонди: Да, конечно… Отсюда Ваше лицо. Это был Ваш дедушка с материнской стороны?

К. Х. ван Рин: С отцовской.

Л. Сонди: Ага.

К. Х. ван Рин: Мой дядя тоже был профессором теологии.

Л. Сонди: В самом деле? Ах, просто чудесно (смеется). И это тоже можно увидеть в Вашем лице.

К. Х. ван Рин: Мой дедушка со стороны матери был коммерсантом, директором одной фирмы.

Л. Сонди: Ага… А как Вы пришли к судьбоанализу?

К. Х. ван Рин: Впервые я познакомился с Вашим тестом в 1947 году, когда работал ассистентом у профессора Рюмке в Утрехте. У нас тогда не было единого мнения относительно этой методики. Рюмке сказал: «Для работы нужны глаза, интуиция, эмпатия и способность чувствовать, а не тесты». И это был наш первый и последний разговор на эту тему.

Л. Сонди: Так, так… (смеется).

К. Х. ван Рин: Несмотря на запрет, я начал заниматься экспериментальной диагностикой побуждений в клинике и поликлинике, что вызывало сильные споры. Будто бы методика не дает нам целостной психологической картины и ставит каких-то психологов выше наших психиатров. Тем временем я закончил изучение неврологии и взял на себя руководство мужским отделением в психиатрической клинике, где постоянно проводил экспериментальную диагностику побуждений и занимался ее усовершенствованием. С 1953 по 1960 год мы получали десятипрофильные серии от всех пациентов, страдающих алкоголизмом.

Л. Сонди: Все десять профилей?

К. Х. ван Рин: Да. Мы хотели выяснить, возможно ли долгосрочное прогнозирование, и констатировали, что для алкоголиков диагноз по десятикратному тестированию остается верным в течение примерно пяти лет.

Л. Сонди: Ах, вот как? Очень хорошо. Это нечто новое для меня.

К. Х. ван Рин: В отдельных случаях можно говорить даже о десяти годах. В 1966 году я решил заняться частной практикой в Эншеде и уже не имел достаточно времени для получения десяти профилей, поэтому проводил только одноразовое тестирование, т. е. интерпретацию профиля «А» и переработанного мною экспериментального комплементарного профиля, или профиля «Б». Я хочу написать об этом статью, чтобы практикующие специалисты могли использовать этот метод в работе с каждым новым пациентом. Таким образом, в течение 20 минут получаются необходимые результаты, которых вполне достаточно для начала психотерапии. Спустя один, два или три месяца можно провести контрольный замер, чтобы проследить, как психотерапия повлияла на различные векторы.

Л. Сонди: Да, на [векторы] S, P, Sch, C. И вы уже закончили эту работу?

К. Х. ван Рин: Да, я захватил с собой все материалы. Разумеется, они напечатаны на голландском языке, следовательно, их будет не так-то легко прочитать, но, тем не менее, полагаю, что они вызовут большой интерес.

Л. Сонди: У Вас есть оглавление?

К. Х. ван Рин: Нет (шелестит бумагами). Начало вот здесь.

Л. Сонди: Ммм… Тут?

К. Х. ван Рин: Да.

Л. Сонди: Речь идет о мужчинах.

К. Х. ван Рин: Ага.

Л. Сонди: [Векторная картина] (S + —). Это женщины?

К. Х. ван Рин: Нет. Здесь только мужчины.

Л. Сонди: Мужчины, так. Мне это интересно. Сейчас я как раз работаю именно с этим диагональным расщеплением. А вот это женщины?

К. Х. ван Рин: Да… Возможно, здесь имеют место последствия комплекса Эдипа?

Л. Сонди: Именно так… В отношении этой сексуальной картины я хотел бы поделиться с Вами некоторыми предположениями, если позволите.

К. Х. ван Рин: Конечно, пожалуйста…

Л. Сонди: Итак, с одной стороны, здесь [векторная картина] (S + —), т. е. диагональное расщепление, а с другой стороны — амбивалентность в [факторе] s, так что речь идет, скорее всего, о садомазохистской нежности. Интересно, что серьезные сексуальные расстройства проявляются при диагональном расщеплении, т. е. [векторной картине] (S + —) c восклицательными знаками или (S — +). Но самое важное здесь то, что отдельные тенденции максимально усиливаются только при диагональном расщеплении. Итак, при сплавлении тоже может иметь место интенсификация побуждений. Однако если сплавление сопровождается диагональным расщеплением, например, [векторной картиной] (S + —) или (S — +), то эти тенденции очень часто… (непонятное слово), так как только сплавление может привести к уравновешиванию.

К. Х. ван Рин: Да, понимаю…

Л. Сонди: Или, иными словами… «Я» — тот самый вектор, который производит сплавление, то есть приводит в равновесие противоположности отдельных потребностей. И если появляется [векторная реакция] (+ —), значит, с «Я» что-то явно не в порядке. — Эти исследования мы сегодня проводим на основании 10 000 профилей при помощи компьютера.

К. Х. ван Рин: Десять тысяч профилей!..

Л. Сонди: Вернее, 10 242 профиля, которые мы храним в компьютере. Этим занимается сегодня господин Штудер.

К. Х. ван Рин: Я хотел бы задать ему несколько вопросов относительно возможностей…

Л. Сонди: Тогда я приглашу его к нам на беседу.

К. Х. ван Рин: Благодарю… Я слышал, что Вы против того, чтобы составлять тестовые рекомендации при помощи компьютера.

Л. Сонди: Да…

К. Х. ван Рин: К этому я потом еще кое-что добавлю, но сначала мне хотелось бы сказать о другом.

Л. Сонди: О чем?

К. Х. ван Рин: Это обобщение показывает, что не все картины означают одно и то же для мужчин и для женщин. Посмотрите вот на эту картину.

Л. Сонди: Мужчина, [факторная реакция] (s+)…

К. Х. ван Рин: У мужчин (S + —) означает комплекс Эдипа, а у женщин — нечто совсем иное.

Л. Сонди: Ага, так, так… Я, кажется, догадываюсь.

К. Х. ван Рин: И это верно также для (S + —).

Л. Сонди: Очень интересно. А для (S + 0)?

К. Х. ван Рин: Толкование картины (S + 0) у мужчин и женщин сильно различается.

Л. Сонди: Итак, Вы обратили внимание главным образом на половые различия.

К. Х. ван Рин: Я установил, что в сексуальных векторных картинах важно то, дает ли женщина или мужчина [реакцию] (— +) или, соответственно, (+ —).

Л. Сонди: Итак, женщины с (S — +) являются агрессивными?

К. Х. ван Рин: Да… Именно так. И они очень хотят быть независимыми и делать профессиональную карьеру.

Л. Сонди: Они были нормальными, абсолютно нормальными?

К. Х. ван Рин: Да… но, конечно, невротиками. У меня имеются результаты тестирования примерно 2000 пациентов, среди которых около 400 криминальных психопатов и 300 алкоголиков. Остальные — невротики, которых направили к нам на лечение.

Л. Сонди: Так… (листает бумаги). Это очень трудная картина, так как ее толкование зависит от [картины] «Я».

К. Х. ван Рин: Согласен…

Л. Сонди: Сама по себе она… Нельзя сказать, что это гуманистическая картина.

К. Х. ван Рин: Я всегда спрашиваю, в какой период жизни произошел окончательный разрыв отношений с родителями или же отрыв от них. У мужчин речь чаще идет о внезапном отрыве.

Л. Сонди: От родителей?

К. Х. ван Рин: Именно так.

Л. Сонди: Любопытно…

К. Х. ван Рин: Теперь двинемся дальше.

Л. Сонди: А здесь? Тоже никакой разницы?

К. Х. ван Рин: Почти… Здесь — мужчины, здесь — женщины. Не очень большие различия…

Л. Сонди: Да, ничего особенного (листает бумаги, что-то бормочет). Было бы очень интересно знать, откуда берут начало эти [векторные картины] (± —), (± ±). Но этого мы еще не знаем.

К. Х. ван Рин: Не совсем так… Когда я спрашиваю мужчину, как он ведет себя по отношению к супруге или к женщинам вообще, или по отношению к своей матери, то всегда имеет место амбивалентность. Однако это только у мужчин. У женщин подобная картина означает амбивалентную установку по отношению к собственной женственности, к самой себе.

Л. Сонди: Очень интересно. Вы об этом напишете?

К. Х. ван Рин: Да…

Л. Сонди: Вы уже начали свою книгу?

К. Х. ван Рин: Этот материал как раз для нее. Я уже разговаривал с издательством «Ганс Губер», и мне было рекомендовано издать книгу сперва в Голландии, на голландском языке. Затем они понаблюдают, вызовет ли она интерес, и только потом рассмотрят возможность перевода на немецкий, который, скорее всего, не составит большого труда.

Л. Сонди: Не знаю. Для этого нужно достаточно хорошо знать и немецкий, и голландский язык (смеется).

К. Х. ван Рин: Некоторые из моих пациентов жили в Германии, а затем переехали в Голландию. Вероятно, они смогут справиться.

Л. Сонди: Да, возможно.

К. Х. ван Рин: Конечно, будет не так просто…

Л. Сонди: Так-так… А вот это весьма любопытная картина. Тоже нежность… Но в ней есть что-то навязчивое. Я как раз пишу книгу о распаде побуждений, мне интересно знать, как возникают подобные картины. Но сначала я должен окончательно разобраться в [векторных картинах] (— +) и (+ —) и только потом двигаться дальше. Это очень трудное дело, но, возможно, я с ним справлюсь.

К. Х. ван Рин: Однажды я повстречался в Дании с психиатром Мартинсоном Ларсоном, и он мне сказал, что заболевания, связанные с побудительными расстройствами у детей, чаще всего ведут свое происхождение от бабушек и дедушек. «Всегда обращайте внимание на бабушек и дедушек», — сказал он мне.

Л. Сонди: Потому что это является рецессивным.

К. Х. ван Рин: Да. Вполне может быть, что это признак рецессивности.

Л. Сонди: А это что — агрессия?

К. Х. ван Рин: Да… У мужчины это признак внутреннего желания действительно быть или стать мужчиной, прежде всего посредством агрессии. А у женщины — признак того, что она освобождается от отца, чтобы стать самостоятельной. То есть у этих женщин сильно доминирует комплекс отца.

Л. Сонди: Занятно… Подобной постановкой вопроса еще никто не занимался.

К. Х. ван Рин: Женщина с такой картиной очень хотела бы «быть мужчиной», быть самостоятельной, но ее агрессивность имеет только вербальную направленность.

Л. Сонди: Ага… [Векторная картина] (0 —)… Мазохизм?

К. Х. ван Рин: Для мужчин она означает мазохистские тенденции, и у многих молодых людей сегодня [векторная картина] S (0 —). Это — курильщики марихуаны, пацифисты, нигилисты или анархисты, которые не признают никаких авторитетов, орут «Долой войну!» или нечто подобное. Женщинам с такой картиной лучше не выходить замуж, так как они не переносят мужчин.

Л. Сонди: Это нечто новенькое для меня… Никогда еще об этом не слышал.

К. Х. ван Рин: Толкование этой картины различно для мужчин и женщин.

Л. Сонди: Ваши размышления действительно чрезвычайно интересны. Впрочем, я часто наблюдаю эту картину и при латентной гомосексуальности.

К. Х. ван Рин: Да, и очень часто при алкоголизме.

Л. Сонди: Так… А [векторная картина] (S 0 0)?

К. Х. ван Рин: Чаще всего, встречается у бесплодных женщин, а также после удаления матки, яичников и у импотентных мужчин…(Л. Сонди показывает на следующий раздел рукописи.) Затем следует мой анализ [факторных реакций] (е+) и (е-).

Л. Сонди: Злость…

К. Х. ван Рин: Да, это злость. Но с анализом злости я еще не совсем разобрался. Предполагаю, что [факторная реакция] (е+) имеет некоторое отношение к будущему. Однако не понимаю почему. Пока не вижу. Моисей ведь тоже был человеком, направленным в будущее?

Л. Сонди: Да.

К. Х. ван Рин: Я еще не понимаю, почему в факторе «е» будущее играет такую большую роль?

Л. Сонди: Спонтанным объяснением могло быть то, что [фактор] «е» является по своей сути пароксизмальным.

К. Х. ван Рин: Да, но почему-то (е+) — человек всегда ищет в будущем свою правоту, а (е—) — человек — свою месть. [Фактор] «е» всегда как-то связан с будущим.

Л. Сонди: … потому что, он направлен на процесс становления. Да, Вы здесь раскопали немало новенького (смеется).

К. Х. ван Рин: Да? Я полагал, что Вы, вероятно, знаете, почему будущее играет такую большую роль в факторе «е»?

Л. Сонди: Говоря популярно, [фактор] «е» означает все этическое. А этическое содержит одновременно и неэтичное. Таким образом, здесь не бывает однозначной картины «или — или». Нет… Всегда есть и то, и другое. [Реакция] (е+) подразумевает (е—), а [реакция] (е—) — (е+). Вероятно, будущее выражается в том, что люди способны изменяться.

К. Х. ван Рин: Да, я с Вами согласен.

Л. Сонди: И потому, если они ожидают этих перемен, то они — quasi «homo futurus».

К. Х. ван Рин: Да, это надежда…

Л. Сонди: Я протестировал огромное количество убийц, имевших [реакцию] (е—!) и даже (е—!!). Но это были не настоящие убийцы по страсти, а убийцы в состоянии аффекта, которые надеются благодаря своему раскаянию обрести Бога. В образе Моисея я представил совершенно классический случай. Верю, что поиск Бога является указанием на будущее. Именно это является характерным: поиск Бога! Все они были злыми людьми, эти убийцы, и Моисей тоже, однако постепенно изменили себя, так как постоянно искали Бога. Собственно, это и является кардинальным различием между [реакциями] (s—) и (s+), (e+) и (e—). Я поручил господину Штудеру сопоставить между собой экстремально сильные [факторные реакции] (s+) и (s—) и экстремально сильные [факторные реакции] (е+) и (е—), а это разные реакции. Злость и агрессия — не одно и то же.

К. Х. ван Рин: Нет, конечно же, нет…

Л. Сонди: И это очень важно. Я как раз пишу о том, что злость имеет два экстремальных свойства. Во-первых, акцентирование на таких аффектах, как ярость, ненависть, гнев и месть. Во-вторых, все злые люди имеют стремление к возмездию. Таким образом, возмездие уже само по себе и есть их будущее.

К. Х. ван Рин: Возмездие — это будущее. И месть — это тоже одна из форм расплаты?

Л. Сонди: Да.

К. Х. ван Рин: А достижение справедливости — это тоже расплата или возмездие?

Л. Сонди: Разумеется…

К. Х. ван Рин: И если человек верит в Бога, то это …

… это уже искупление. Поэтому я пишу, что, если отсутствует возмездие, то всегда возникает сомнение, действительно ли речь идет о злом человеке, а не о том, кто просто получает удовольствие от причинения зла, об агрессивном или деструктивном человеке (например, с деструктивным «Я»). Но сейчас мы знаем, почему будущее является столь важным. Именно потому, что будущая расплата — это непременное условие для злости.

Л. Сонди: Да… И месть, и правота получают здесь свое завершение.

К. Х. ван Рин: Поэтому я называю [факторную реакцию] (е+) не добротой, а справедливостью. Я пишу не о «добре» и «зле», а о справедливых и злых. Злой — не справедлив.

Л. Сонди: Совершенно верно… [Факторная реакция] (е+!) может означать, что человек жаждет справедливости. И он возмущен…

К. Х. ван Рин: Да, очень возмущен. Это весьма интересно… Вы привезли с собой удивительные вещи (смеется).

Л. Сонди: А вот тут возникает вопрос, не является ли это каким-нибудь эксгибиционизмом, спектаклем или чем-то подобным. Но у мы слишком мало знаем о [факторной реакции] (е—). Да, слишком мало…

К. Х. ван Рин: Вот над этим я должен еще как следует поразмыслить.

Л. Сонди: Да… Злости тут вообще нет, здесь есть только [векторная картина] (Р + +). Я всегда говорил, что эта картина (Р + +) означает, собственно, только накопление аффектов. Верно?

К. Х. ван Рин: Да, верно… И это всегда связано с чувством справедливости и с будущим, с тем, что можно перенести посредством собственного желания на внешний мир.

Л. Сонди: Ага, это всегда так?

К. Х. ван Рин: Да, всегда. Это также люди, которые постоянно стремятся к тому, чтобы все понимать и управлять своими аффектами.

Л. Сонди: Значит, это справедливые, но не добрые люди.

К. Х. ван Рин: Вот именно… Для психологии темпераментов наверняка будет небезынтересно, что Рюмке называл таких людей полупроницаемыми. Многое входит в их глаза и уши, но очень немногое выходит. Так и возникает накопление аффектов, которое может привести к психастенической реакции, например, к сензитивному бреду отношений, что при такой картине вполне реально.

Л. Сонди: Да, разумеется…

К. Х. ван Рин: Перенапряжение и сенситивный бред отношений.

Л. Сонди: (Листает) Хмм… типичный распад.

К. Х. ван Рин: Да, это мягкие, дружелюбные люди, но не сильные и не ловкие.

Л. Сонди: Могу я вам кое-что показать в связи с вопросом о распаде? Почему реакции распада так часто встречаются у больных людей? Мы обнаружили, что при диагональном расщеплении, то есть там, где нет сплавления и амбивалентности, диалектика является максимальной.

К. Х. ван Рин: Возьмем к примеру «Я», [векторная реакция] (k+ р—). Это аутизм. А [векторная реакция] (k— р+), как правило, говорит о задержке. С психиатрической точки зрения это означает, что шизофрения начинается с задержки, которая зачастую длится годами, а затем происходит аутический этап, и после него — снова задержка.

Л. Сонди: Здесь имеет место напряженность тенденций, так как эти [факторные реакции] (k+) и (р—) противоположно направлены. Это диалектика отклонения от нормы, столкновения друг с другом. Но, кроме того, на заднем-то плане находятся [факторные реакции] (k—) и (р+). А это задержка. Таким образом, задержка и аутизм находятся в борьбе, и это диалектическое напряжение в «Я» обуславливает расстройство в [факторе] «е». Вероятно, и в других векторах происходит то же, например, в аффектах или в контактах.

К. Х. ван Рин: Да, совершенно верно.

Л. Сонди: То-то и оно… Поэтому эти случаи нозологически столь трудны.

К. Х. ван Рин: Я попытался это проработать во второй части своей статьи. Вот здесь экспериментальный комплементарный профиль. Он — красный. Тут все начинается.

Л. Сонди: Ага, уже вижу. Конечно…

К. Х. ван Рин: Вот это — «нормальный» профиль. А этот красный профиль является не теоретическим, а экспериментальным комплементарным профилем.

Л. Сонди: Красное и черное… Любопытно! Оури, замечательный французский психиатр, который руководит клиникой в Южной Франции, установил, что во всех своих проявлениях психоз выражается именно в теоретическом профиле…

К. Х. ван Рин: А кто это?

Л. Сонди: Оури (пишет имя по буквам). Южная Франция, город Ле Бурже. Замечательный человек. Он был в Париже, когда мы проводили там конференцию… Я вспомнил об одном важном событии. У Вас есть приглашение в Церизу?

К. Х. ван Рин: Пока еще нет. Но я что-то слышал об этом.

Л. Сонди: Мне бы хотелось, чтобы Вы туда попали.

К. Х. ван Рин: В Памплона?

Л. Сонди: Нет… Памплона будет в следующем году. А сейчас состоится десятидневная конференция, а именно с 20 по 30 августа, в Церизе, это в Нормандии.

К. Х. ван Рин: Во Франции (Делает пометки).

Л. Сонди: Да… Я сейчас узнаю, остались ли еще приглашения. (Делает звонок). Есть ли у нас еще приглашения в Церизу? — Что? Больше не осталось? Сделайте мне одну фотокопию, хорошо? — Да, приглашения… Благодарю вас. (Кладет трубку). Итак, у нас было слишком мало приглашений, но вы обязательно получите копию.

К. Х. ван Рин: Очень мило…

Л. Сонди: Вы обязательно должны быть в Церизе, так как являетесь знатоком и теста, и судьбоанализа. На этой конференции будут доклады и дискуссии, кроме того, там можно будет хорошо отдохнуть. Это в пятнадцати километрах от моря. Проживание в прекрасном замке и сравнительно недорого — всего 100 французских франков.

К. Х. ван Рин: Очень дешево для замка.

Л. Сонди: Там теперь культурный центр. Как я уже говорил, конференция продлится десять дней, и очень важно, чтобы Вы туда попали.

К. Х. ван Рин: Я там буду. Непременно… Конференция состоится только в этом году или в следующем тоже?

Л. Сонди: Не знаю, но вряд ли такое возможно. Место это слишком популярное, а конференции всегда продолжаются по десять дней. В замке только 80 мест. Но при желании можно пожить и в деревне. Я бы очень хотел, чтобы Вы туда поехали.

К. Х. ван Рин: Охотно.

(Показывает на следующую векторную картину).

Л. Сонди: Так… А здесь что?

К. Х. ван Рин: Истериоформное возмущение, мстительность, суицид и безудержность, взрывчатость.

Л. Сонди: Да, напряжение тут большое. Это злость, Каин?

К. Х. ван Рин: Да… Я истолковал это как наступление негативной жизненной позиции: он замышляет месть, возмездие. Унижая соперника, он выстраивает персональную идею самовосхваления, а это, по моим ощущениям, Каин. Каин — это всегда негативная жизненная позиция… Его экзистенциальное ощущение является негативным.

Л. Сонди: Разумеется…

К. Х. ван Рин: Но он хотел бы сделать нечто особенное.

Л. Сонди: Ага… Показать всем, кто он.

К. Х. ван Рин: Да, что он собой представляет…

Л. Сонди: А это — паника?

К. Х. ван Рин: Да. Конечно… Я назвал бы эту картину также страхом перед жизнью.

Л. Сонди: Страхом перед жизнью?

К. Х. ван Рин: Страхом совершить ошибку.

Л. Сонди: Ага.

К. Х. ван Рин: Недавно я заметил, что пожилые люди с [векторной картиной] (Р —), рассказывая какой-нибудь эпизод из своего детства, почти всегда сообщают о соперничестве со своими родителями. Таким образом, экзистенциальный страх берет свое начало в их семейных взаимоотношениях с родителями. На первичный экзистенциальный страх я обратил внимание гораздо позднее. Восприятие жизни является также негативным.

Л. Сонди: Да, это очень важно. (Листает.) — А как Вы объясняете вот эту картину?

К. Х. ван Рин: Чаще всего как негативное восприятие жизни, но с вероятностью его переработки при помощи [факторной реакции] (hy+).

Л. Сонди: Ага.

К. Х. ван Рин: Здесь никогда не обходится без психосоматики. Мигрень, язва желудка, астма… [Векторная картина] (Р —) свидетельствует о негативном восприятии жизни, но вот этот плюс (hy+) приводит уже к образованию психосоматического расстройства.

Л. Сонди: Да, я тоже считаю, что [факторную реакцию] (hy+) надо толковать как образование симптомов.

К. Х. ван Рин: Разумеется… Что я всегда чувствую в [факторной реакции] (+), так это движение, которое хотело бы начаться; в то время как [факторная реакция] (—) говорит, скорее, о стабильном состоянии.

Л. Сонди: Но все же я еще не знаю, в чем различие между [векторными картинами] (Р + —), (Р — +) и (Р — 0)… (Пишет). Потому что этот ноль может толковаться различно, например, означать манифестацию, взрыв, где все указывает на мстительность, ярость. Впрочем, не знаю, только ли на это…

К. Х. ван Рин: Чаще всего я толкую все нулевые реакции человека вместе. Если в его профиле больше двух или трех нулевых реакций, то я говорю о симптоматике неустойчивости.

Л. Сонди: Да, да… Это так, верно.

К. Х. ван Рин: [Векторные картины] (+ 0), (— 0). Здесь три нулевые реакции.

Л. Сонди: Это то, что я называю вентилем. Не правда ли, люди, имеющие много вентилей, не страдают задержкой? (Листает бумаги). — Это, собственно, Каин, который стремится стать хорошим.

К. Х. ван Рин: Именно так.

Л. Сонди: Итак, это злой человек, который пытается показать себя праведником.

К. Х. ван Рин: Да, чаще всего это соответствует действительности.

Л. Сонди: Неделю назад я разговаривал с одним преступником, который десять лет провел в тюрьме во Франции, в Париже, и пять из них — в одиночной камере, таким свирепым он был! И вот что он мне сказал: «Не верьте, что я злой человек. Я очень люблю людей. Я — гуманист!» Так прямо и сказал… (Смеется).

К. Х. ван Рин: Прекрасно…(Оба смеются).

Л. Сонди: «Я — гуманист…» (Продолжает смеяться).

К. Х. ван Рин: Убийца…

Л. Сонди: Да, забавно… Но тут, скорее, нужно плакать. Слишком уж все трагично.

К. Х. ван Рин: … как правило, указывает на то, что, чаще всего, людям «мешает» реакция (—) в векторе Р.

Секретарша (входит с документами): Вот ксерокопия приглашения.

Л. Сонди: Большое спасибо.

К. Х. ван Рин: (Разглядывает приглашение). Ах, да… Центр международной культуры. L’analyse du destin.

Л. Сонди: Слышали о таком?

К. Х. ван Рин: Да. И какой основной язык конференции? Французский?

Л. Сонди: Французский…

К. Х. ван Рин: Все на французском?

Л. Сонди: Они хотели, чтобы все было на французском, только голосование на другом языке, например, на немецком или английском.

К. Х. ван Рин: А я не могу участвовать в дискуссии как раз на французском языке.

Л. Сонди: Я тоже… Очень плохо понимаю по-французски, но, тем не менее, бываю там, хоть и не всегда. (Смеется).

К. Х. ван Рин: Не во время дискуссии (Тоже смеется).

Л. Сонди: Да… Я всегда говорил, что дискуссия должна проходить во время приема пищи, так как едим мы все вместе. И гуляем также вместе. Это — прекрасно.

К. Х. ван Рин: Да, это очень хорошо. Вернемся к нашим вопросам?

Л. Сонди: Ага…

(Показывает на следующую векторную картину.)

Л. Сонди: Итак, вот здесь самое главное — неуверенность в жизни.

К. Х. ван Рин: Неуверенность в жизни, страх сделать ошибку и экзистенциальный страх. Страх перед будущим, но с возможностью его преодоления с помощью межличностного взаимодействия.

Л. Сонди: А-а-а… Поведение.

К. Х. ван Рин: Поведение, да.

Л. Сонди: И что?

К. Х. ван Рин: Двойная экзистенция. Тут я не вижу ничего окончательного, так как понимаю в этом слишком мало. Видите ли, я мало что могу из этого извлечь. Один из моих алкоголиков выдал такую картину.

Л. Сонди: Так… Алкоголик.

К. Х. ван Рин: Алкоголик, который был отвергнут своими родителями.

Л. Сонди: Так-так… [Векторная картина] (Р ± 0)?

К. Х. ван Рин: Да… Инфантильное восприятие экзистенции. Полагаю, что это инфантильный человек: какая-то ювенильная лабильность, сомнения в будущем, глобальные сомнения относительно смысла и пользы своей работы, этические сомнения и сомнения в Боге…

Л. Сонди: В общем, скептик!

К. Х. ван Рин: Вот именно, скептик. Он находится на распутье между бунтом, ювенильным протестом против авторитетов и возможностью жить в мире и дружбе с отцом и Богом. Именно поэтому у таких людей происходит задержка. Налицо признаки навязчивости, лживость, вспышки злобы, а также бред, страхи, отсутствие связей. Возможно, утрата друзей или членов семьи.

Л. Сонди: Ага, а [векторная картина] (Р 0 +)?

К. Х. ван Рин: Да, люди с [векторной картиной] (Р 0 +)… Я пытался изучать их семьи. Чаще всего встречается тенденция к интенсивной семейной креативности, как у членов семьи, так и у самих пациентов, зачастую с задержкой из-за этого нуля (0). Сдержанная креативность. Это всегда очень плохо. Ничего хорошего в том, что креативность сдерживается.

Л. Сонди: Да, так… Это приводит к сенситивному страху отношений.

К. Х. ван Рин: Совершенно верно. Я часто встречал его у моих пациентов. Это расстройство самоприятия. Полагаю, что три четверти моих пациентов имеют в [векторе] Р [реакции] (0 —). Бесперспективная экзистенция, 0.

Л. Сонди: Алкоголики?

К. Х. ван Рин: Алкоголики, невротики и чрезмерно переутомленные люди — все они имеют [векторную картину] (Р 0 —). Никакой возможности для самореализации, воспринимают себя крайне негативно, подозрительны в отношениях с другими людьми, всегда обеспокоены тем, что о них думают окружающие.

Л. Сонди: Да, верно. А здесь у нас [реакция] (Р 0 ±).

К. Х. ван Рин: Это картина скептика. Слишком сильно относится к «Я». Здесь проблемы самоприятия, жалость к себе, драматизация, инфантильность…

Л. Сонди: Знаете, что было бы хорошо? Если бы Вы каждую такую картину соотносили с «Я».

К. Х. ван Рин: Все будет во второй части. Здесь все картины из первой части, по начальной букве профиля — «А». Итак, если Вы посмотрите на вторую часть, то это и будет экспериментальный комплементарный профиль, т. е. «Б». Еще нагляднее это видно на картинке. Вот это — так называемый профиль А, а это — оставшийся, второй, профиль Б.

Л. Сонди: Интересно…

К. Х. ван Рин: Затем вводятся данные, и здесь мы получаем профиль А, а здесь — профиль Б. Далее я провожу еще два тестирования по методикам Беро и Люшера. Вы знаете психолога Флесса?

Л. Сонди: Да, конечно…

К. Х. ван Рин: Итак, еще тест Флесса, тест Роршаха, усовершенствованный Бомом, и, наконец, цветовой тест Люшера.

Недавно 50 моих пациентов подверглись комплексному тестированию, которое показало, что все они являются алкоголиками. И теперь я могу излечить этих алкоголиков иглой корреляции.

Л. Сонди: Ага, вместо компьютера!

К. Х. ван Рин: Да. (Смеется). Да, да… Это и есть мой маленький компьютер. Теперь мы можем сказать, сколько из этих алкоголиков имеет [реакцию] (h+). Итак, у 60–65 процентов их них [реакция] (h+). А у скольких [реакция] (h—)? Приблизительно у трети. Остальные — это тяжелые случаи. Я думал обсудить с Вами, можно ли ввести эти данные в Ваш компьютер.

Л. Сонди: Это мы можем сделать, хотя и не все фотокарточки. Разумеется, хорошо бы Вы мне поскорее выслали это на немецком языке, чтобы я мог все проверить, возможно, при помощи компьютера.

К. Х. ван Рин: Да, конечно…

Л. Сонди: Вы, вероятно, слышали о господине Долларе? Он работает в Йельском университете в Америке. Он и его школа выражают необычную точку зрения, согласно которой всякая агрессия берет свое начало во фрустрации. Мы со Штудером проследили взаимосвязь [реакции] (m+!) с [реакциями] (s+!) и (s—!) и выяснили, что корреляция является минимальной. Если бы господин Доллар был прав, мы обнаружили бы сильную корреляцию.

К. Х. ван Рин: Скорее всего, это так. Фрустрации имеются у всех, но не у всех случаются пароксизмы.

Л. Сонди: Да… Я даже сравнивал и перепроверял с помощью компьютера взаимосвязь [реакции] (s—!), т. е. аутоагрессии, и [реакции] (m+!). Результат был всего 15–17 %, так что с этой проблематикой все ясно. Не знаю, как это получилось у господина Доллара. Вероятно, речь идет об отдельных случаях, при которых такая взаимосвязь проявляется. Но он утверждает, что всякая агрессия происходит из фрустрации, а это не всегда так.

К. Х. ван Рин: Не так, нет… Я тоже в это не верю. Действительно, не верю…

Л. Сонди: Хорошо… Когда примерно должна выйти Ваша книга на немецком языке? Или хотя бы рукопись, а не книга?

К. Х. ван Рин: Я должен предложить ее сначала психологическому издательству в Голландии, в Амстердаме. Ее может напечатать издательство Швертца и Цайтлингера.

Л. Сонди: Они уже в курсе?

К. Х. ван Рин: Нет, пока еще нет.

Л. Сонди: Итак, могу сказать одно: это первая работа, которая двигает вперед диагностику побуждений. Для нас это — просто клад! Чудесно… Я Вас поздравляю!

К. Х. ван Рин: Благодарю…

Леопольд Сонди: Сейчас мы находимся в серьезном кризисе, так что издательство Ганса Губера может отказаться от заказа. В настоящее время планируется выпуск только трех книг по нашей тематике, в то время как раньше они издавали все, что им предлагалось. Скоро выйдет книга по депрессии и еще одна — по судьбоанализу. Это большой труд, написанный на немецком языке д-ром Гутом, замечательным психиатром и судьбоаналитиком из Мюнхена. Вы его знаете?

К. Х. ван Рин: Нет, мне знакомо только имя.

Леопольд Сонди: Затем появится очень интересная книга по сновидениям предков, но, скорее всего, только в конце 1978 года. У меня есть ученик, который недавно стал доцентом, собравший огромное количество сновидений тяжелых алкоголиков, самоубийц и преступников. У него есть собственная амбулатория (с диагностическим и терапевтическим отделением), в качестве руководителя которой он знакомится с тяжелейшими случаями, и уже собрал огромное количество сновидений предков. Подобные сновидения я уже описывал в «Судьбоаналитической терапии». Но того, что есть у него, ни у кого больше нет.

Итак, выйдут эти три книги. Затем будет выпущено второе издание «Патологии побуждений» и второе издание «Свободы и навязанности в судьбе индивида». Хотя издательство Ганса Губера занимает сегодня весьма сдержанную позицию.

К. Х. ван Рин: Это я уже заметил.

Леопольд Сонди: Да, весьма сдержанную… Но я верю, что Ваша книга будет иметь успех в Нидерландах и обязательно появится в издательстве Ганса Губера. Если Вы пришлете мне ее вариант на немецком языке, то я, конечно же, смогу переговорить с его руководством и, возможно, переубедить.

К. Х. ван Рин: Да, мне там сказали: «Сначала опубликуйте ее на голландском языке. У Вас не будет трудностей с переводом и дополнительных расходов. Затем мы посмотрим, как на нее отреагирует рынок».

Леопольд Сонди: Полагаю, так и надо поступить. Как я уже говорил, эта работа позволяет всей нашей диагностике сделать гигантский скачок. Вы сделали очень много характерологических находок.

К. Х. ван Рин: Да, верно, это так.

Леопольд Сонди: И биографических.

К. Х. ван Рин: И их тоже…

Леопольд Сонди: А это еще не делалось при помощи теста. В Париже я говорил о взаимосвязях между [реакциями с] восклицательным знаком и психическими заболеваниями в семье. Там, где много восклицательных знаков, например, в [факторе] «h», в семье должны быть гомосексуалисты. Где появляется очень много восклицательных знаков в [факторе] «р», в семье будут встречаться параноики. Это я смог вывести статистически, но дальше не пошел. Верю, что в этом основа всей нормальной характерологии. Поэтому важно, чтобы в Вашем заголовке содержалось слово «характерология».

К. Х. ван Рин: Хорошо, я это сделаю.

Леопольд Сонди: Например, «Характер и структура побуждений»…

К. Х. ван Рин: И, возможно, также «личность». Или это слово уже не имеет смысла? Говорят ли здесь, в Германии, еще о личности?

Леопольд Сонди: В качестве подзаголовка можно выбрать, например: «Исследование личности посредством…»

К. Х. ван Рин: «Структура побуждений, характер и личность»…

Леопольд Сонди: Только «Структуру побуждений» поставьте на последнее место.

К. Х. ван Рин: О, пожалуй… «Личность, характер и структура побуждений». Конечно… Поведение, само собой, тоже имеет для моих пациентов большое значение.

Леопольд Сонди: Да, но у нас нет характерологии.

К. Х. ван Рин: Это верно. И это система, которую…

Леопольд Сонди: … которую Вы сделали.

К. Х. ван Рин: У меня есть результаты тестирования более двух тысяч относительно нормальных людей, не психотиков.

Леопольд Сонди: Эпилептики?

К. Х. ван Рин: Может один, два или там три, в любом случае, мало. Очень немного… Эти люди примерно на 80 % нормальные (если, конечно, нормальные вообще существуют).

Леопольд Сонди: Чудесно…

К. Х. ван Рин: Я хотел бы еще кое о чем спросить.

Леопольд Сонди: Да?

К. Х. ван Рин: Я испытываю некоторые затруднения с фактором «m» и с маниакальными людьми. На этой неделе я еще раз просмотрел все маниакальные картины. Четыре маниакальные картины имели некоторые параноидные черты, а две — нет. В [факторе] «m» нет параноидных черт, или все-таки есть?

Леопольд Сонди: Параноид означает силу инфляции у маниакального человека. Сама по себе мания — это инфлятивное заболевание.

К. Х. ван Рин: Да, я тоже рассматриваю ее как инфляцию бессознательного. Сознание испытывает инфлятивную угрозу со стороны бессознательного, скорее даже со стороны энергии, а не мыслей.

Леопольд Сонди: И это давление, разумеется, зависит от того, насколько велика дистанция с депрессией. Я уже писал в 1947 году, что рассматриваю манию как продолжение депрессии.

К. Х. ван Рин: Да, верно… Я читал об этом.

Леопольд Сонди: Это тяжелейшая форма депрессии, так как все теряет свой прежний смысл.

К. Х. ван Рин: Но большинство моих алкоголиков, практически все, имеют [реакцию] (m+). И многие мои психически нормальные невротики также имеют [реакцию] (m+). Картина (С 0 +) — является ли она для них характерной?

Л. Сонди: Да.

К. Х. ван Рин: Тут всего слишком много, и я не могу прийти ни к какому решению.

Л. Сонди: М-м-м…

К. Х. ван Рин: Не могу понять… Возможно, это оральная фиксация… Может быть, это орально фиксированные люди, у которых [реакция] (m 0)?

Л. Сонди: … и которые слишком много едят.

К. Х. ван Рин: И много говорят.

Л. Сонди: Очень много говорят. Но тут, собственно, и начинается расстройство акцептации, которое тем сильнее, чем больше восклицательных знаков. Это… это уже фрустрация.

К. Х. ван Рин: Хм… [Реакция] (m+) соответствует акцептации?

Л. Сонди: Конечно, акцептации. Чем больше восклицательных знаков, тем больше расстройство акцептации. И на это расстройство акцептации можно реагировать по-разному. Например, в начале невроза акцептации люди выдают [векторную реакцию] + + с одним восклицательным знаком, затем [векторную реакцию] + + с двумя восклицательными знаками, и далее [векторную реакцию] 0 + с двумя или тремя восклицательными знаками.

К. Х. ван Рин: Это всегда невроз акцептации?

Л. Сонди: Это тяжелые формы невроза акцептации, которые очень часто носят параноидные черты.

К. Х. ван Рин: Да, верно…

Л. Сонди: Но здесь первично не расстройство «Я», а нарушение контактов. Они и хотели бы прикрепиться к кому-либо, но не могут. Они слишком были обделены любовью, возможно, еще с детства.

К. Х. ван Рин: Пожалуй, это соответствует подобной картине. Им не хватало того, чем матери обычно кормят своих детей?

Л. Сонди: Да, детского питания. У матери было слишком мало молока.

К. Х. ван Рин: Такая же картина часто встречается и у алкоголиков. Значит, алкоголь выступает у них в качестве суррогата материнского молока?

Л. Сонди: Очень хорошо, именно так.

К. Х. ван Рин: Я выявил у них также преобладание определенных потребностей: доминировать и все же искать поддержку.

Л. Сонди: Да, разумеется… Существует тяжелая форма расстройства акцептации: человек «приклеивается», но все же без принятия. Конечно, это также имеет свою причину в юности, а позднее выражается, например, в отношениях с женщинами. Это — очень тяжелая картина.

К. Х. ван Рин: Да, Вы говорили в первый раз, что это инцестуозная картина…

Л. Сонди: Инцестуозная, да. Она началась, когда человека «выставили» из инцестуозных отношений, и он хотел бы прикрепиться к матери.

К. Х. ван Рин: Такой человек постоянно стремится именно к этому, однако мне не все еще ясно с [фактором] «m».

Л. Сонди: С [фактором] «m», м-м-м…

К. Х. ван Рин: С [реакцией] «m+», а [реакция] «m—» не является проблемой. Здесь все понятно.

Л. Сонди: [Реакция] «m+», то стремление к новизне, которое мы сейчас наблюдаем все чаще, это — самодеструкция.

К. ван Рин: Да, и это самое трудное.

Л. Сонди: Могу я позвать Штудера?

К. ван Рин: Конечно… (Сонди набирает телефонный номер). Я уже говорил с господином Штудером.

Л. Сонди: Может быть, он еще не ушел. — (Говорит по телефону): Здесь… сюда… мы тут… по соседству. Хорошо…

К. ван Рин: У тяжелых алкоголиков (а их у нас примерно 600 человек) важной является [реакция] (k—) с множеством восклицательных знаков, затем [реакция] (m+) с восклицательными знаками и иногда (s—), (k—). Это и есть та самая деструкция, саморазрушение. Это мы, вероятно, можем увидеть.

(Входит доктор Штудер.)

Штудер: Рад вас приветствовать! Итак, [векторная картина] (С 0+) имеет место у 32 % алкоголиков.

Л. Сонди: [Векторная картина] С 0 + без восклицательных знаков?

Штудер: Нет, со всеми восклицательными знаками, я просто говорю о реакциях. [Векторную картину] (С — +) мы имеем у 14,9 %. Эти две реакции встречаются чаще других, затем идет [векторная картина] (С + +), которая встречается у 13,9 %.

Л. Сонди: Итак, наиболее частой векторной картиной, собственно, является (С 0 +)?

Штудер: Да.

Л. Сонди: А что в «Я»?

Штудер: В «Я» у них [векторная картина] (Sch —).

Л. Сонди: (Sch —), но с восклицательными знаками, или нет?

Штудер: Да, с восклицательными… Их вообще очень много: больше всего восклицательных знаков в [реакциях] (s—) и (h+), затем — в [реакции] (m+).

Л. Сонди: А в (k—)?

Штудер: Нет. В (k—) значительно меньше, чем в (m+).

Л. Сонди: В (m+) больше?

Штудер: Значительно больше. Но [реакция] (k—) все-таки тоже довольно сильная.

Л. Сонди: Да… Значит, эта старая статистика еще вполне пригодна.

Штудер: Именно так…

Л. Сонди: Там у нас было (s—!), (k—!), (m+!).

К. ван Рин: Да… В моей клинике для алкоголиков я тоже встречаю довольно много [факторных реакций] (k—). Но без восклицательных знаков…

Штудер: Да? А это молодые люди или пожилые?

К. ван Рин: Примерно от 30 до 50 лет.

Штудер: И как долго они находились в клинике?

К. ван Рин: От одного дня до недели. Новоприбывшие… Итак, сколько там людей с (k—)? (Листает записи и считает). Семнадцать. У 34 процентов имеется [реакция] (k—).

Штудер: Нужно бы все собрать в одно место (листает бумаги). Если бы у нас были все эти данные, то их было бы достаточно для статистики. (Считает) 11 плюс 12… 23… 33… 41… 46.

Л. Сонди: Сорок шесть — это очень много. (Объясняет К. у ван Рину). Это тяжелые больные, с изменениями печени. Все они содержались в кантональном госпитале в Люцерне.

К. Х. ван Рин: Эти люди обычно говорят: «Я очень хочу вылечиться!» У них есть необратимые изменения в печени, но это еще не самые тяжелые больные.

Л. Сонди: А теперь вопрос, каким образом печень связана с [фактором] «m»?

К. Х. ван Рин: С чем связана?

Л. Сонди: С фактором «m»…

К. Х. ван Рин: Печень?

Л. Сонди: Ну да… Было бы любопытно посмотреть на заболевание печени у психосоматических больных, а не алкоголиков.

К. Х. ван Рин: Как Вы знаете, печень имеет некоторое отношение к сладкому, не так ли? К глюкозе… Накопление сладкого… Дети очень любят сладкое. И материнское молоко значительно слаще коровьего. Таким образом молоко, мать и печень взаимосвязаны. (Сонди смеется.) Но это, разумеется, шутка!

Л. Сонди: А ведь вполне могла быть правдой! (Все смеются.)

К. Х. ван Рин: Нет, это только ради развлечения. Соль, разумеется, связана с почками. А горечь — с сердцем.

Л. Сонди: Да… Кстати, было бы весьма любопытно как-нибудь посмотреть на тест с точки зрения физиогномики. Два человека уже попытались установить связь между этими старыми фотокарточками и физиогномикой, но никто из них не был психологом. Полагаю, что там можно было бы обнаружить и физиогномические взаимосвязи. Я не физиогномист, но очень часто, взглянув на лицо, догадывался о том, что происходит в семье, как в случае с Вами, господин ван Рин.

На прошлой неделе у меня был доктор Мелон из Люттиха, это в Бельгии. Я посмотрел на него, и мне тотчас же на ум пришло лицо шахтера, стоявшего на воскресной мессе. «В вашей семье есть шахтеры?», — поинтересовался я у него. — «Да, мой дедушка был взрывником». (Объясняет Штудеру) Вот этого господина, который сидит напротив, я спросил, не происходит ли он из церковной семьи (смеется). Его дедушка был пастором, и дядя тоже. Да… Вот как обстоят дела.

Здесь должно быть нечто, чем могла бы заинтересоваться действительно научно обоснованная физиогномика. Очень любопытно, что около ста лет назад некий господин Штуве занимался глубинной физиогномикой, как он ее назвал. Об этом писал в своей книге «Сумасшествие» один немец по фамилии Лейбранд. Я уже думал над тем, что собой представляет глубинная френология. Штруве понимает под этим френологию, которая заходит настолько глубоко, что посредством исследования формообразований головы и черепа может диагностировать характер и болезни. Итак, это было в те далекие времена… Сегодня то же самое называется глубинной психологией. А тогда — глубинной френологией (смеется). Этим можно было бы как-нибудь заняться!

Около пятидесяти лет я изучаю генеалогические деревья: смотрю на людей и на их родословные. Когда я еще занимался аналитической практикой, у меня под рукой всегда было собственное генеалогическое дерево и генеалогическое дерево пациента, лежащего на кушетке. Таким образом, могло случиться, что подобные аналогии возникли во мне бессознательно.

К. Х. ван Рин: Да… Я тоже так считаю.

Л. Сонди: Например, я часто сразу же чувствую, какая профессия может подойти человеку.

К. Х. ван Рин: А я сейчас вдруг понял, почему столь страстно увлекся Вашим тестом! Собственно, уже через пару недель я догадался о том, какие возможности в нем скрываются! А теперь даже знаю, почему…

Как-то раз в подростковом возрасте мне попалась одна немецкая книжка по хиромантии, и я научился читать по линиям руки. Затем я заметил, что то же самое можно делать при помощи фотографии. Можно прикрыть на фото сначала один, затем другой глаз. Сразу же видны различия! Затем рот: сначала одну, затем — другую половину…

Л. Сонди: Ага… Кажется, понимаю.

К. Х. ван Рин: Таким образом, я увидел, что-то, что можно сделать при помощи хиромантии, возможно также путем «фотодиагностики». Болезни, способности, недостатки, профессиональные склонности… все это можно определить по фотографии. Тут мне в руки попал тест Сонди (Сонди смеется), и я понял, что это невероятно интересно!

Л. Сонди: Да… Это так.

К. Х. ван Рин: Когда мне было где-то 18, 19 или 20 лет, я мог по фотографии человека поставить ему диагноз. Затем появились эти фотокарточки, и стало возможным диагностировать с их помощью.

Л. Сонди: В Голландии было направление (не знаю, существует ли оно до сих пор), которое представляли ван Цольт и Апфельманн, еще один врач и ван дер Вельде. Так вот… Они пронумеровали фотокарточки по [фактору] «h»: h1, h2, h3 и т. д. и для каждой из них они нашли что-то свое в отношении сексуальности. Не знаю, верно ли это. Никто не проверял. Но наверняка в фотографиях можно увидеть очень многое. Я, например, замечал, что эпилептики и параноики имеют разную осевую направленность взглядов, т. е. два глаза смотрят не в одном направлении. Если Вы посмотрите на карточки эпилептиков и параноиков, то сами убедитесь в этом. Вероятно, найдутся похожие вещи и для других примеров.

(Доктор Штудер поглядывает на часы.)

Штудер: Вы позволите мне удалиться? У меня еще есть пациенты… Могу я вас покинуть, или нужно еще что-нибудь об алкоголиках?

Л. Сонди: Нет, спасибо… Как у Вас движутся дела?

Штудер: Все в стадии завершения, поскольку Вы остались удовлетворены моей интерпретацией. Но мы можем переговорить об этом завтра утром.

Л. Сонди: Да, конечно… До свидания.

Штудер: До свидания.

К. Х. ван Рин: Всего хорошего… Благодарю Вас за подробные комментарии и цифры. Все было очень интересно.

Л. Сонди: Это удивительный человек.

К. Х. ван Рин: Да… Итак, вернемся к нашему прежнему разговору. Вы хотели бы получить такой бланк?

Л. Сонди: Да, меня это интересует. Я бы его проверил.

К. Х. ван Рин: Тогда я пришлю вам какой-нибудь пример своей обработки.

Л. Сонди: Хорошо… Но, как я уже говорил, мы сейчас все делаем при помощи компьютера. Там уже есть данные на первую тысячу человек, теперь обрабатывается вторая тысяча, а затем и эти результаты также будут введены в компьютер.

К. Х. ван Рин: Можем ли мы провести корреляцию результатов?

Л. Сонди: Ваших и наших? Разумеется… Это очень важно. Но если вы пришлете мне еще и пустой бланк, то это будет весьма любезно с Вашей стороны.

К. Х. ван Рин: Обязательно пришлю. А также запись своего первого разговора с Цейтлингером об издании этих материалов.

Л. Сонди: Спасибо… Надеюсь, все получится, и немецкий перевод будет сделан достаточно быстро. Вам нужен немец, который хорошо говорит и на голландском. Вы знакомы с профессором Фельк?

К. Х. ван Рин: Да…

Л. Сонди: Она была в Германии и собиралась провести коллоквиум в Амстердаме. Но предстоял такой объем работы, что ей пришлось отказаться. Она очень хорошо говорила по-немецки. С тех пор я больше ничего не слышал о ней, почти ничего. Она замечательный диагност. Да… И толковый, весьма толковый ученый. Фельк работала ассистентом Гезы Левиса в Амстердаме. А Геза Левис — мой хороший друг еще со времен Будапешта. В общем, она занялась было организацией коллоквиума, но предстояло такое множество дел, что пришлось его отменить.

К. Х. ван Рин: Я полагаю, в Голландии есть еще один такой человек, который работает в психиатрической клинике…

Л. Сонди: И как его зовут?

(К. Х. ван Рин ищет имя.)

Л. Сонди: Вы можете мне об этом написать.

К. Х. ван Рин: Я забыл имя. Помню только, что он часто делает подобные переводы.

Л. Сонди: Да… А относительно ван Цольта я поставлю вопросительный знак. Не знаю, сколько выдумки и сколько правды скрывается в этой истории с фотокарточками, никто это не проверял. Они проводили другое толкование профиля.

К. Х. ван Рин: Ван Цольт?

Л. Сонди: Ван Цольт и доктор Апфельман. Тот тоже был с ним, я его знаю лично. Мне он кажется очень славным, этот Апфельман. Где он живет, не знаю.

К. Х. ван Рин: Я его разыщу. (Записывает).

Л. Сонди: Ван Цольт — уже довольно пожилой господин, вероятно, около семидесяти лет. А Апфельман — очень молодой. Но я до сих пор не решаюсь ничего публиковать из Голландии, так как эта история с ван Цольтом кажется мне весьма сомнительной.

К. Х. ван Рин: У него совсем другая методика?

Л. Сонди: Он разработал совершенно другой метод толкования фотопортретов. Я был увлечен развитием этой истории, но не имел времени ее отслеживать, а у других людей не оказалось к ней никакого интереса. Не знаю, но может оказаться, что это вполне серьезные исследователи.

К. Х. ван Рин: Ничего о них не слышал.

Л. Сонди: По моему мнению, Апфельман вызывает гораздо больше доверия, чем ван Цольт.

К. Х. ван Рин: Вы ведь знаете об исследованиях корреляции между тестами Роршаха, Сонди, Люшера и некоторыми другими методиками?

Л. Сонди: Конечно… Диссертации находятся в нашей библиотеке. А Вы их видели?

Перевод с немецкого А.В.Тихомирова

Вера как судьба

Л. Сонди

Восемь лет назад я был впервые удостоен чести прочитать доклад «О гуманизации побуждений» в цофингеровском союзе. Сегодня мне хотелось бы продолжить дальнейшее рассмотрение этого вопроса и поговорить о «царском пути», ведущим к гуманизации человечества. Этот «царский путь» (via regia) называется верой.

Я не священник и не теолог, поэтому вы вправе задать вопрос: «Что побудило Вас, врача и психолога, говорить на тему «веры как судьбы»? Следовательно, я должен обосновать этот выбор и изложить причины, побудившие меня заняться вопросами веры. Для этого я хочу представить вашему вниманию две конкретных причины, связанных с моим жизненным опытом.

Итак, первая причина обусловлена случаем из моей аналитической практики. Один из моих клиентов, 58-летний коммивояжер, на протяжении тридцати лет отправлялся в служебные поездки только в сопровождении своей жены. Он вообще не выходил без нее из дома, так как только в ее присутствии чувствовал себя свободным от страха смерти.

Вот уже тридцать лет мужчина страдает невротическим расстройством сердечной деятельности, спазмами диафрагмы и желудка, а временами впадает в тяжелую депрессию с мыслями о самоубийстве. Анализ показал, что его заднеплановый человек, его Тень, представляет собой этакого супермена и всезнайку, который не терпит никаких возражений против собственного мнения. Эгоист и нарциссист, он не даст никому и ломаного гроша, бесконечно завидует любому, кто имеет больше денег, более высокий титул и положение, чем у него. Бее его приступы страха возникали в состоянии ревности или ипохондрии.

В начале лечения мужчина похвалялся тем, что с юношеских лет является атеистом, и ему импонируют не Бог или Дух, а лишь законы природы.

Пришлось вступить, в настоящее сражение, чтобы доступным языком объяснить этому атеисту, что причина его страха заключается именно в зацикленности на собственном «Я», в нарциссизме, «всезнайстве» и «всемогуществе». Только спустя некоторое время мы смогли убедить его в том, что человек, который переносит всемогущество на свое собственное «Я», а не на более высокую надличностную духовную инстанцию, обречен на погибель. Он в конце концов оказывается не в состоянии нести ответственность за свое будущее, а потому вынужден постоянно бороться со своим главным противником, т. е. со смертью. Мы пытались пробудить в нем стремление к молитве, к партиципативному диалогу с Богом, но все эти попытки клиент с негодованием отвергал. И вот однажды, после полутора лет сопротивления, он пришел на прием и сказал:

«Б течение тридцати лет я отрицал существование высшей духовной силы, но только теперь, после длительных размышлений, я способен признать ее в качестве Духа, но не как Бога. Я полностью отказался от бредовой идеи стать всемогущим, и теперь могу гулять но городу без сопровождающих».

На некоторое время у него действительно исчезли страх смерти, ипохондрия и агорафобия, правда, страх смерти не вернулся к нему снова после гибели одного из родственников. И хотя ему уже около шестидесяти лет, мы не прекратим попыток его примирения с «высшей инстанцией» и побуждения к переносу могущества со своего «Я» на эту трансцендентную инстанцию. Как психотерапевты или душевные попечители, мы просто не имеем права бросить этот сизифов труд, потому что придет время, когда больной найдет в себе силы отказаться от эгоцентрического мировосприятия и перенесет свое всемогущество на Дух. И даже если мы достигнем этого результата всего лишь за час до его смерти, то и тогда наши усилия не будут напрасными.

В этом случае мы впервые реально столкнулись с тем, что утрата функции веры может серьезно угрожать судьбе человека. Более того, нам удалось подробно проследить путь, на котором нарушение функции веры может привести к душевному заболеванию, и сделать следующие выводы.

1. «Я» не в состоянии выдержать всемогущество.

2. «Я» должно перенести всемогущество на более высокую инстанцию, в противном случае оно будет вынуждено постоянно бороться со страхом смерти.

3. Атеизм возникает в случае переноса всемогущества на собственное «Я» или на природу и тесно связан с ипохондрией и страхом смерти.

4. Если врачу удается убедить атеиста перенести всемогущество на более высокую инстанцию, то у больного может исчезнуть и страх смерти.

5. Так как человек, передавший всемогущество более высокой инстанции, «направляется» свыше, он ставит Перед собой задачи, которые будут ему по силам, и берет на себя ответственность, поскольку он больше не одинок. Он стал единым с Духом. И мы назвали это единобытие «духовной партиципацией».

6. Судьба — это выбор и принятие задач, имеющих конечной целью становление человека.

7. Таким образом, вера представляет собой единобытие, вечную, мистическую, трансцендентную партиципацию с Духом — единственным, кто способен предоставить нам защищенность и спасение от страха смерти.

После этого случая я начал обследовать и лечить больных людей, наряду с традиционными психическими и соматическими методами принимая во внимание их веру. Следует признать, что у меня не всегда получалось это сделать, но если все-таки удавалось, судьба больного неожиданно менялась самым счастливым образом.

Устранение нарушения функции веры находится в компетенции врача, но не как специалиста по лечению заболеваний внутренних органов, а прежде всего как человека, так как он должен быть не только «доктором медицинских наук», но еще и стать «доктором людей». Почему? Да потому, что на койке лежит не набор больных органов, но и их хозяин — человек, обращаться с которым нужно как с человеком. Недостаточно лечить только больной орган. Человеку нужно все время помогать в его становлении, так как только на этом пути он может либо полностью вылечиться, либо примириться со своим заболеванием. Но человеческое становление означает, прежде всего, открытие в себе функции веры, а также осознание того, что человек заброшен в этот мир не случайно, а для того, чтобы взять на себя персональную, только ему предназначенную задачу, за которую он должен нести ответственность. Этой задачей является становление человека, его гуманизация.

Вторая причина интереса к вопросам веры связана с моей педагогической деятельностью. Студенты высших учебных заведений чаще других недовольны жизнью. Они враждуют с собственной судьбой, семьей и окружающим миром. Многие из них односторонне развиваются в познании естественных наук, техники и т. д., замечая со временем, что им чего-то не хватает. Они чувствуют себя так, словно у них «ампутировали» половину личности, а на лекциях присутствует какая-то другая половина. Со временем молодые люди начинают ощущать внутреннюю опустошенность, которая вынуждает их либо предаваться безудержным и безмерным удовольствиям, либо впадать в отчаяние. Но ни то и ни другое не дает им внутреннего покоя, а также гармонии существования.

Одна часть этих студентов живет, словно в бетонном бункере с несокрушимыми стенами. Никто не может попасть к ним, и сами они не в состоянии покинуть берлогу своего нарциссического «Я», где их души лежат как в саркофаге. Другая часть деградирует в манию величия. Душа такого человека восседает в собственном «Я» как в тронном зале. Некоторые из них становятся агрессивными, деструктивными, зачастую превращаясь в разрушителей своего «Я». И у всех этих молодых людей я обнаружил одно и то же нарушение: дорога к Духу, via regia, была заблокирована.

С другой стороны, бывают студенты до такой степени «одержимые духом», что они отрицают все относящееся к человеческой природе. Они парят над реальной действительностью, не чувствуя почвы под ногами. Такая позиция представляет собой лишь жалкую пародию на подлинную духовность, а сами они — несчастные страдальцы, которые получают удары судьбы, не видя в них никакого смысла.

На основании собственных наблюдений я пришел к следующим выводам:,

1. Молодым людям нужно осознать дуальность своей природы: человек — это совокупность природы и Духа, и его задача заключается в том, чтобы навести мосты между своим телесным началом и Духом.

2. Строитель этого моста — «Я». Именно «Я» как «Понтифекс ошюэиторум» соединяет между собой противоположности, распределяет бытийную силу в роли управляющего своего могущества.

3. Могущество представляет собой силу бытия, которая заключена в наследственных предпосылках, заложенных в качестве возможностей экзистенции. Каким образом человек реализует бытийную силу, зависит от его персонального «Я», которое делает выборы.

4. Поэтому мы говорим: «Судьба — это выбор, и то, что выбирает, есть «Я».

5. Высшей и, возможно, самой важной функцией этого «Я» является вера, т. е. трансценденция из потустороннего в потустороннее. Именно эта функция нарушается чаще других из-за того, что дорога к Духу была забаррикадированной.

На этом я завершаю объяснение выбора темы. Теперь мне хотелось бы рассмотреть данную функцию веры с точки зрения лингвистики и психологии судьбы, чтобы в заключение определить факторы нарушения функции веры.

Перевод с немецкого: А.В. Тихомирова

«Каин: формирование злости»

Л. Сонди

Каин и огонь

Многочисленные исследования генеалогических деревьев привели нас к выводам, что пароксизмально-эпилептоидные личности испытывают неодолимую тягу к первоэлементам, а именно воде, земле, воздуху и особенно огню. «Каиниты» часто выбирают профессии, связанные с огнем, и становятся пекарями, кузнецами, оружейниками, кочегарами, печниками, трубочистами, горными рабочими, асфальтоукладчиками, пожарными, пиротехниками, солдатами (огнеметчиками, минерами) и т. д. Как правило, в качестве способа самоубийства они выбирают самосожжение, падение с высоты, утопление и т. д., а самый частый способ преступления — поджог из мести.

Эти сведения совпали с размышлениями французского философа Г.Бахеларда, описавшего в своей книге «Психоанализ огня» («La Psychoanalyse du Feu», 1938) ту противоречивую природу огня, которую мы представляем здесь в виде таких противоположных символов судьбы как «Каин» и «Моисей». Вот что он пишет: «Огонь — это наиболее убедительный феномен, при помощи которого можно объяснить все жизненные проявления. Например, если что-то протекает медленно, мы называем это жизнью, а если очень быстро — то огнем. Огонь невероятно живуч, интимен и универсален. Он живет в наших сердцах, обитает на небесах, возникает из недр Земли и персонифицируется в образе Амура, проникает в живую материю и растворяется в ней, продолжая свое горение в виде ненависти и мести… Среди всех феноменов огонь поистине единственный, которому с одинаковой определенностью можно приписать самые противоположные качества, а именно и добро и зло… Это — и Ангел-хранитель, и наказующий перст Божий. Он противоречив… Огонь — это первоначало, имеющее универсальный смысл».

Таким образом, Бахелард описывает качества огня примерно так же, как мы — изначальную природу Каина. Философ видит в огне элемент, который быстро меняется, т. е. способен к внезапным переменам, пароксизмальность, а также интимность, универсальность, любовь, ненависть и месть. Другими словами, огонь символизирует основы этики — добро и зло в одном символе.

Организация поджогов и тушение пожаров, нанесение и исцеление ран — вот те полярные тенденции побуждений, которые мы находим у пароксизмально-эпилептиформных людей с экстремальными формами поведения — у Каина, который стал Моисеем, или у Моисея, который был Каином. Как часто мы читаем в газетах сообщения о пожарных, которые тайком устраивают поджоги, если пожары случаются слишком редко. Их поклонение огненной стихии является поистине ненасытным!

Поджигательница, ставшая медсестрой

Лина Вальдман может послужить наглядным примером того, как мстительная и злопамятная поджигательница превратилась в прилежную медицинскую сестру. Этот случай был опубликован в журнале «Szondiana» № 1 (1953) нашим бывшим сотрудником Х. Элленбергером.

О семье Лины Вальдман автор узнал не очень много. Известно, что ее отец работал машинистом паровоза (пароксизмальная профессия!), постоянно был в разъездах и мало находился дома. Временами он уходил в запои, но мог остановиться, если ему угрожало увольнение. Часто впадал в гнев и даже бывал жесток. Однако имел моральные принципы и к тому же находился «под каблуком» у жены. Мы рассматриваем его как типично пароксизмального человека.

Мать представляет собой (по Элленбергеру) крайне авторитарную параноидную особу и злобную мегеру, которая сообщила о своей дочери, что «с раннего возраста Лина была ленивым, строптивым, лживым, завистливым и злым ребенком…» Далее она с отвращением добавила, что уже в десять лет ее дочь буквально зачитывалась иллюстрированными журналами, любовными романами, Шерлоком Холмсом и прочей «бульварной» чепухой. В семье Лина была вроде паршивой овцы. Мать и дочь ненавидели друг друга. Элленбергер считает этот садомазохистский союз двух женщин «бредом на двоих», но с зеркально-комплементарными клиническими картинами. Мы также узнали, что свой первый год жизни Лина провела у бабушки с дедушкой, много плакала и была беспокойным младенцем. Брат Лины производил впечатление шизоида, враждебно настроенного по отношению к сестре.

Учитель отмечал замкнутый характер девочки и неспособность сосредоточиться на уроках. Пастор рассказывал о ее болезненной страсти к игре со спичками. Лина чувствовала себя в семье Золушкой, тогда как старший брат, любимец матери, получал все, что только пожелает (например, его обучали музыке и рисованию), а всякое стремление Лины к возвышенному подавлялось. Девушка мечтала стать медсестрой, но это профессиональное желание было отвергнуто родителями. Тогда она пошла учиться на белошвейку, но так и не закончив учебу, устроилась домашней прислугой.

В возрасте 12 и 16 лет Липа стала очевидцем двух пожаров. Первые представления о сексе она получила в двенадцать лет из довольно грязного письма, написанного братом. Когда ей было около семнадцати, на нее в сумерках напал какой-то молодой человек, повалил на землю и изнасиловал.

Жизненный путь Лины разделяется Элленбергером на два этапа, которые подробно описываются в настоящей статье.

1. Поджигательница

В воскресный день 13 февраля 1921 года Цюрих был охвачен ликующим карнавалом. До полуночи главные улицы города, трактиры и места массовых гуляний были запружены людьми в карнавальных костюмах и просто зеваками. Повсюду царил неописуемый шум, который начал стихать только к рассвету.

В три часа послышались крики: «Пожар!» На фоне праздничного веселья это не приняли всерьез и даже высмеяли кричавших. Но это был не розыгрыш: в доме № 57 по Аккерштрассе действительно бушевало пламя. Здесь проживало четыре семьи, в общей сложности 20 человек, а на первом этаже была лавка по продаже канцтоваров. Создавалось впечатление, что злая судьба специально выбрала именно этот дом: телефон, по которому хотели вызвать пожарную команду, не работал, сигнальная сирена не издала ни звука, и даже уличный фонарь напротив дома оказался разбитым. Так как спуститься по горящей лестнице было уже невозможно, большинство жильцов бросились спасаться на крышу, в отчаянии взывая о помощи.

Пожарная команда появилась на месте катастрофы только через полчаса и начала свою работу в языках пламени посреди сбежавшейся к тому времени беспокойной и подвыпившей толпы. С большим трудом удалось приставить лестницу, чтобы спасти находившихся на крыше людей, но на нее одновременно кинулись пятеро, и она рухнула под их тяжестью. Не оставалось ничего другого, как попытаться спасти оставшихся на крыше жильцов при помощи спасательного тента, несмотря на всю опасность и сложность этого предприятия. Одиннадцать человек получили ушибы различной тяжести и были доставлены в больницу, где один мальчик с тяжелой травмой головы вскоре скончался. Общие убытки от пожара составили около 150 тыс. франков.

Можно себе представить, какой ажиотаж вызвало это происшествие в Цюрихе. Между тем следствие однозначно указывало на поджог. Эксперты установили, что огонь вспыхнул на лестнице между первым и вторым этажами примерно в два часа ночи. Подозрение падало на нескольких человек, и, как в хорошем детективном романс, полиция сначала пошла по ложному следу. Арестовали одного из бывших жильцов, грубого и бессовестного человека, вынужденного год назад из-за ссоры с соседями переехать, пообещавшего всем кучу неприятностей и незадолго до пожара, снова угрожавшего своим бывшим соседям по телефону. Многих людей задерживали и отпускали. Вскоре все версии отпали за недоказанностью, и на протяжении семи месяцев это происшествие так и оставалось неразрешенной тайной.

В то время в городской полиции был свой «Шерлок Холмс» — детектив Ф., который 15 сентября 1921 года, т. е. через семь месяцев после пожара, выступил с сенсационным сообщением: преступление раскрыто! В качестве подозреваемой он назвал некую Лину Вальдман, работавшую официанткой в ресторане «Черные львы», в котором 31 августа и 6 сентября имели место два небольших пожара. (Во время последнего всем бросилось в глаза странное поведение Лины, которая всячески отлынивала от тушения огня.) Свое мнение детектив Ф. обосновывал тем, что пожар в ресторане начался тоже на лестнице между первым и вторым этажом, т. е. на том же месте, что и в доме на Аккерштрассе. Кроме того, она была во враждебных отношениях с одной бывшей официанткой, жившей неподалеку от сгоревшего дома, и недавно наводила справки о ее месте жительства. Во время карнавала Лина исчезла с работы как раз между первым и вторым часом ночи, никак не объяснив своего отсутствия, а по возвращении обратила на себя внимание нервозностью и даже пролила кофе на платье своей помощницы Доры. К тому же Лина проявляла чрезвычайный интерес к месту пожара. Коллеги характеризовали ее как лживую и мстительную особу.

При более близком знакомстве с причинами двух пожаров в «Черных львах» подозрения детектива только укрепились. Владелец кафе считал Лину Вальдман девушкой со странностями. Во-первых, она постоянно торчала на кухне у раздаточного окошка, прислушиваясь, не о ней ли идет разговор, могла без причины оставить работу и уйти в свою комнату. Во-вторых, она лжива, коварна и завидует двум служанкам и официантке Розе, потому что все трое имеют любовников, а Лина только пару раз встретилась со своим «сокровищем», и с тех пор у нее никого больше не было.

Первый пожар вспыхнул вечером 31 августа, после того как Лина увидела из окна Розу с возлюбленным в саду около ресторана. Сразу же после этого обе кровати в комнате прислуги загорелись… После второго пожара, утром 6 сентября, Лина не могла толком сообщить, где она находилась, когда запылал огонь. Зато выяснилось, что за несколько дней до пожара она складывала под лестницей картон и бумагу и разлила по ступенькам керосин. На нее указала хозяйка дома. Лину арестовали и Допросили. Вскоре девушка созналась, что это она устроила оба поджога в «Черных львах», желая свести счеты с официантками, которые «вывели ее из себя». На допросах обвиняемая вела себя довольно странно: «Не выказывала никакого раскаяния и не скрывала торжествующего злорадства». Вот небольшой отрывок из Протокола ее допроса (9 сентября):

— Вы задумывались когда-нибудь над тем, что сделали?

— Да (руки у лица, говорит плачущим голосом), я совершила тяжкое преступление… (Однако скорбь на лице обвиняемой тотчас же сменяется злорадством.)

— Вы думали над тем, здоровью, жизни и имуществу скольких людей Вы причинили ущерб своим преступлением?

— Да… (Обвиняемая кивает, мгновенно опуская глаза. Создается впечатление, что ей стоит большого труда сохранить трагическое выражение лица.)

На основании рапорта детектива Ф. Лина Вальдман, несмотря на упорное отрицание своей вины, была признана виновницей большого пожара на Аккерштрассе. Однако все ее поведение было настолько необычным, что девушка была направлена для прохождения психиатрической экспертизы в клинику университета в Бургхольц. Итак, начиная с 16 сентября 1921 года проводились одновременно и судебное расследование, и психиатрическое освидетельствование.

В клинике было отмечено упрямое и строптивое поведение испытуемой. Свою причастность к пожару на Аккерштрассе она энергично и эмоционально отрицала. Такая позиция затрудняла работу специалистов. Наконец одной ассистентке врача удалось завоевать доверие Лины, и она согласилась рассказывать ей свои сновидения. Запись примерно тридцати сновидений представляет собой интереснейший фрагмент в истории болезни юной пироманки. Поскольку они имеют большое значение для анализа случая, мы остановимся на них достаточно подробно. Прежде всего, обращает на себя внимание, что Лина постоянно видит во сне огонь. Вот пример сновидения на эту тему в начале октября.

«Я была в городе, и вдруг загорелся один из домов.

Слышно было, как люди зовут на помощь. Дом был охвачен языками пламени, я хотела войти через входную дверь, из-за которой раздавались крики о помощи, но это не удалось. Тогда я выбежала во двор и стала смотреть на пожар, как вдруг мне бросили на руки из дома маленького ребенка… Я побежала на улицу и спросила кого-то, почему загорелся этот дом. Мне сказали, что отец семейства застрелил сначала жену и нескольких детей, затем поджег дом и сгорел вместе с ним. Тут я проснулась…»

Нетрудно увидеть в этом сновидении отражение пожара на Аккерштрассе. Хотя пироманка упорно отрицала свою причастность к этому пожару, в сновидении отразились чувство вины и желание сделать так, чтобы того преступления не было (во сне поджигателем является кто-то другой, а Лина спасает жизнь ребенку).

Другие «огненные» сновидения имеют отношение не к пожарам, а к космической сущности огня и его связи со Страшным Судом. Однако при анализе сновидений встречаются не только «огненные» темы: в частности, Лина часто видит во сне воду. Вот образец подобного сновидения (конец сентября).

«Я была на Рейнском водопаде. Весь день после обеда плавала от одного берега к другому. В шесть часов вечера меня окликнул посыльный из клиники, сказав, что на сегодня хватит… И я поплыла к берегу».

Очень часто пациентка видела сны на тему земли (кладбище, могилы, подземные ходы, расщелины и т. д.). Вот одно такое сновидение, имевшее место в конце сентября. «Я пришла на кладбище и села на краю открытой могилы, полностью отделанной камнем. Вдруг из нее поднялся мертвец и протянул мне розу. Едва он исчез, появился другой и тоже подарил цветок — не помню, какой.

После второго появился третий, потом еще трое, и вскоре у меня в руках была уже целая охапка цветов. Тут в конце кладбища кто-то громко крикнул: «Лина!» Я быстро встала, бросила цветы в открытую могилу и пошла. Оглянувшись, увидела, что могила закрылась. Я бросилась прочь и все время слышала голос, который меня звал: «Лина! Лина!» Я побежала еще быстрее и, наконец, проснулась. 1олос показался мне знакомым, но я так и не смогла вспомнить, кому он принадлежит».

Несколько реже у нее случаются сновидения, связанные с воздухом, например стремительный полет, падение (она куда-то глубоко проваливается) или катапультирование.

Кроме сюжетов, связанных с четырьмя стихиями, в ее сновидениях наиболее часто присутствует тема смерти, либо в сочетании с огнем или землей, либо независимо от них. В качестве примера приведем одно такое сновидение от 30 сентября.

«Я стою на лесной дороге и вижу приближающихся людей. Это похоронная процессия… Люди подходят все ближе и ближе, и когда они оказались метрах в пяти, я уже различала их лица. Впереди была вся закутанная в черное фигура Смерти. Я могла видеть только ее лицо и косу, которую она держала в руке. За ней следовали четыре фигуры, несущие гроб, и много-много других, гоже в черном… Наконец, когда процессия поравнялась со мной, я заглянула в гроб, а там лежит… моя мать! Я чуть не умерла со страху! Вскоре траурная процессия скрылась в лесу…».

Черная фигура, которая персонифицируется как Смерть, временами появляется в ее сновидениях. В сентябре испытуемая рассказала еще один сон, который недавно видела в клинике:

«Кто-то в черном подошел к моей постели, положил спички на кровать и дважды повелел: «Поджигай! Поджигай!» Когда я хотела взять спички, они куда-то пропали, а странная фигура исчезла». Испытуемая добавила, что еще задолго до ареста она видела эту фигуру перед своей постелью. На ней было черное одеяние с капюшоном, полностью закрывающим лицо.

Среди прочих кошмарных сновидений мы должны обратить внимание на следующее, вследствие его особенно. значения.

«Доктор Л. вызвал меня в свой кабинет. Когда я подошла к двери, оттуда вышел другой врач со скальпелем в руке (то, что я видела во сне — какой-то бред). Он подошел и располосовал мою левую руку сверху донизу. Из моего горла вырвался крик. Доктор Л. перевязал рану. У него в руках был перевязочный материал…»

Чаще всего Лина видела смешанные сновидения, в которых присутствовали все вышеуказанные элементы, ^именно огонь, вода, воздух и земля. Сновидения поджигательницы полны пафоса и яркой поэтической красоты, кроме того, в них все отчетливее проявлялось чувство вины. В истории болезни не указано, какого именно испытуемая призналась, что она виновна в большом пожаре на Аккерштрассе. Скорее всего, она сообщила об этом сначала врачу, а уже потом следователю. Однако ее воспоминания были еще очень туманны. Она не помнила, с какой стороны вошла в дом и в каком месте устроила поджог. Ей почудилось, что это «дом ее врага». Воспоминания о преступлении ограничиваются сильным пьянящим чувством, которое она испытала при внезапной вспышке пламени.

По просьбе врача, которому было поручено провести экспертизу, Лина Вальдман описала свои ощущения перед поджогом, а также во время и после его окончания.

Итак, ее чувства перед поджогом: «Идея поджогов пришла ко мне неожиданно. Мною овладело неодолимое стремление к огню. Правда, я содрогалась от мысли, что при этом могут погибнуть люди, и еще по дороге к тому дому терзалась сомнениями. Однако какая-то таинственная сила влекла меня туда, и я была просто вынуждена совершить это преступление».

Чувства во время поджога: «Не помню, как я вошла в тот дом, спустилась в подвал и нашла керосин. Когда вспыхнуло пламя, я в ужасе выбежала на улицу».

Психическое состояние после поджога: «Не знаю, как я добралась домой. Совершенно не помню, как пролила кофе на платье Доры. Я была очень взволнована внутренне, хотя внешне казалась такой спокойной, будто бы не сделала ничего дурного. Но когда я поднялась в свою комнату и легла отдохнуть, то совершенно успокоилась и, насколько помню, крепко проспала всю ночь до следующего утра».

После признания вины сновидения девушки не утратили своей отчетливости. В сновидении от 14 ноября можно увидеть проблески вытесненных воспоминаний:

«Я нахожусь в квартире, в которой мы жили раньше. Напротив стоял полностью сгоревший большой дом. Снаружи он был еще красивым, но окна зияли страшными черными дырами. Тут раздался голос, который сказал, что этот дом подожгла я, и многие из его жильцов погибли. Когда я вышла в наш садик, то увидела, что все здание снова охвачено пламенем, а из его окон пытаются выпрыгнуть люди. Кто-то мне сказал, что все эти люди погибнут из-за меня. Я вернулась домой — и проснулась… Голова была как в тумане».

В это же время Лина постепенно осознала, какое значение в ее жизни имеет огонь. В двенадцать лет она стала свидетелем пожара и начала мысленно играть с огнем. В шестнадцать лет, увидев второй пожар, Лина впервые серьезно задумалась о поджогах: «Во мне словно что-то пробудилось». Впоследствии это чувство стало невыносимо мучительным. Несчастная просто должна была что-нибудь поджечь или разбить (что в действительности нередко и случалось), так как если она блокировала эти пироманические импульсы, они немедленно давали о себе знать в виде сильной головной боли. Временами девушка находилась в состоянии жуткого страха и предавалась мрачным раздумьям.

«Мною владело страстное желание и неописуемое стремление наблюдать за огнем, а еще лучше самой что-нибудь поджигать. Ночами я часто видела отблески пламени, которые быстро исчезали».

Врач, проводивший обследование, обратил особенное внимание на то, что во время разговоров об огне «все ее лицо озарялось каким-то светом и приобретало эротическую окраску».

Лине Вальдман был поставлен диагноз «шизофрения». Она была признана невменяемой и направлена на принудительное лечение. Около 3,5 лет пироманка провела в психиатрической клинике, где история ее болезни пополнилась «ипохондрией, непристойным поведением, приступами ревности, склонностью к спорам и склокам». В этом заведении пациентка также записывала все свои сновидения и мысли по поводу огня и поджогов. Следующая запись (февраль 1923 г.) доказывает, что девушку все еще терзает пироманическая страсть: «Я испытываю желание… прямо-таки жгучее желание поджога. Я предполагала, что оно вернется. Напрасно я с ним боролась. Теперь я снова в его власти. Пиромания охватила меня с новой силой и вот уже две недели не даст ни минуты покоя. Я недовольна собой и всем миром, часто думаю о самоубийстве. Не лучше ли будет, если я так и поступлю? Чувствую себя просто ужасно… Бывают минуты, когда я себя люто ненавижу, потому что я — жалкая тварь, желающая только утоления своей пагубной страсти».

Вскоре после помещения в клинику Лина начала сомневаться в том, что именно она виновата в пожаре на Аккерштрассе. В письме от 30 января 1922 года она сообщает своему дяде:

«…Изо дня в день меня все сильнее охватывает сомнение: а действительно ли я виновна в том пожаре? Иногда оно доводит меня почти до сумасшествия. Я думаю и никак не могу вспомнить, где была и что делала в ту ужасную ночь…»

По распоряжению директора клиники 17 мая 1924 года пациентке была сделана овариоэктомия, после чего ее возбудимость значительно снизилась, «огненные» сновидения стали значительно реже, а пироманические импульсы полностью исчезли.

Для решения вопроса о выписке пациентка была обследована повторно. Второе психиатрическое заключение гласило: «Пожар на Аккерштрассе, как и два предыдущих, был совершен в тяжелом сумеречном состоянии. Кроме того, у больной отмечается эмоциональная лабильность, потеря самообладания, эгоцентризм и гипертрофированное стремление к значимости. Заключительный диагноз: «Истерические наклонности в сочетании с социально-неблагоприятной судьбой».

Таким образом, после трех с половиной лет пребывания в клинике пациентка была выписана и взята под опекунство.

2. Медсестра по вызовам

В отношении этой жизненной фазы X. Элленбергер сообщает следующее: «После выписки из клиники для Лины Вальдман начался мучительный переходный период. Она уже не чувствовала себя поджигательницей, с прошлым было покончено. Тем не менее, девушка долго никак не могла найти свое новое амплуа. Об этом периоде ее жизни мы имеем только отрывочные сведения, полученные из опекунского совета. Выяснилось, что два с половиной года Лина была горничной, сменив множество [мест работы из-за тяжелого характера и постоянных ссор с прислугой. К тому же свои обязанности она выполняла с нарастающим чувством отвращения.

Но однажды случилось чудо! У нее появился единственный и неповторимый шанс, «подарок судьбы», которым она сумела удачно воспользоваться, тем самым радикально изменив свою жизнь. В апреле 1928 года Лина поступила горничной в семью Б. и вскоре испортила отношения с хозяйкой дома. Однако господин Б., богатый, прекрасно образованный человек и известный предприниматель, догадался, что Лина не совсем обычная горничная, и решил подыскать ей место, которое соответствовало бы ее желаниям и способностям. Спустя [несколько месяцев, после очередной стычки с госпожой Б., она навсегда рассталась с местом прислуги и поступила ученицей в школу сестер-сиделок. Вот здесь-то с ней и произошла внешняя и внутренняя метаморфоза. Лина получила новую одежду, новое имя и с ним новую жизнь, а белое облачение медсестры она воспринимала с воодушевлением неофита религиозных мистерий. (Новое имя бы- скорее случайностью. В школе уже была девушка с именем Лина, и чтобы избежать путаницы, новая ученица получила от классной дамы прозвище «сестра Бригитта», которое сохранилось за ней и после того, как первая Лина закончила обучение). С этого времени сестра Бригитта посвятила себя служению страдающему человечеству. Классная дама характеризует ее как «жертвенную, бескорыстную личность, хотя и с непростым характером».

Мы знаем, что сестра Бригитта прошла полный курс обучения, но по какой-то причине не получила аттестата. Зато она оставила о себе такие хорошие воспоминания, что после окончания школы ее много раз приглашали работать частной сестрой-сиделкой. О периоде после окончания школы и до конца 1933 года у нас нет точных сведений. Сестра Бригитта поменяла большое количество мест работы сестрой-сиделкой. Опекун сообщил, что его подопечная очень часто меняла адреса, и он окончательно потерял ее след.

Однако в октябре 1933 года она вновь нашлась, и уже по другому поводу. Установление опеки над собой сестра Бригитта воспринимала как нарушение ее прав и свободы и требовала ее снятия. Так она оказалась в частном санатории для прохождения необходимого психиатрического освидетельствования. На основании сделанного заключения и истории болезни, находящейся в санатории, мы можем частично реконструировать прошлый отрезок жизни испытуемой.

Во время пребывания в клинике она произвела впечатление внешне опрятной, но претенциозной особы с тяжелым и упрямым характером, не соблюдающей никакой дистанции по отношению к людям. Тогда она жила вместе с подругой в большом городе, иногда подрабатывая сестрой-сиделкой. Денег она нисколько не считала и жила на широкую ногу. По словам подруги, Лина была страстно увлечена верховой ездой, а с финансовыми проблемами справлялась не без постоянной помощи семидесятилетнего господина Б., который называл себя ее «крестным отцом» и щедро осыпал бывшую прислугу деньгами и подарками.

В результате психиатрического обследования от 14 декабря 1933 года был сделан вывод, что у Лины нет симптомов психического заболевания, скорее речь идет о «психопатической конституции по истероидному типу с шизоидной окраской». С момента выписки из психиатрического учреждения по месту жительства «психическое развитие испытуемой проходит нормально, поэтому причин для опекунства больше не существует». В начале 1934 года на основании данного заключения опекунство с Лины Вальдман было снято.

Далее следует длинный отрезок жизни, в течение которого Лина продолжала работать приходящей сиделкой. После смерти щедрого «крестного» она больше не могла наслаждаться своими беззаботными каникулами и былой праздностью. Ей пришлось очень много работать, переходя с одного места на другое. Уже давно не семья, а школа сестер-сиделок стала тем жизненным центром, который предоставлял душевную поддержку, а время от времени и работу. За эти пятнадцать лет Лина сменила множество мест: одни были всего на несколько Дней, другие на несколько месяцев, максимум на полгода. Она постоянно находилась в разъездах. В своих служебных отзывах работодатели (по меньшей мере, 20 человек) отмечают ее трудолюбие, а нередко и жертвенность. С другой стороны, нет недостатка в жалобах на «заносчивое поведение» и стычки с некоторыми домовладельцами. Например, сестра Бригитта бралась только за больничный уход и наотрез отказывалась помогать в ведении домашнего хозяйства.

В начале 1949 года Элленбергер получил задание в четвертый раз провести обследование психического состояния «сестры Бригитты», которая обвинялась в неуплате по ресторанным счетам и мошенничестве. В одном отеле обвиняемая прожила 2,5 месяца и всегда находила предлог, чтобы оттянуть время оплаты. Наконец, когда общий долг достиг 956,85 франков, обнаружилось, что ее суммарный капитал насчитывает всего 82 франка. Правда, было установлено, что все это время она усердно, но безуспешно пыталась найти работу или получить ссуду. Однако основным поводом для очередного освидетельствования послужил тот факт, что ранее женщина провела несколько лет в психиатрической клинике, а это уже вызывало сомнения в ее психическом здоровье. Знакомство с судебными протоколами и абсурдные объяснения самой испытуемой говорили о том, что Лина не обычная мошенница, а личность с «невротической тупостью», которая является следствием самодеструкции.

Экспериментальное обследование Лины Вальдман

На основании психологического тестирования, проведенного Х.Эдленбергером, мы хотели бы сделать следующие выводы. Анализ характера показал, что пациентка относится к группе «невротиков» и «сентиментальных» по классификации Хейманса и Вирсма.

Проверка умственного развития пациентки позволяет утверждать, что ее восприятие, концентрация, оперативная память, ассоциативное, комбинаторное и логическое мышление, школьные знания и общий кругозор находятся на среднем уровне.

Тематический апперцептивный тест (ТАТ) выявил следующую клиническую картину. «Сухая, шизоидная и невероятно обидчивая личность, подверженная сильным аффектам, с комплексом неполноценности. Стремление к доминированию. Агрессивные тенденции, которые сдерживаются сильным чувством вины. Очевидно, прошлое отягощено патологическими комплексами («Черный человек», садомазохистская связь между матерью и дочерью). Свое будущее пациентка видит в странном сочетании неуверенности и оптимизма».

Психологическое исследование по методу пятен Роршаха, проведенное с пациенткой ранее 16 ноября 1935 года, также показало, что ее интеллект на хорошем среднем уровне. Отмечается выраженное сдерживание патологических аффектов.

Расстройство социальности: зацикленность на своем «Я», эгоцентризм, рассудочное приспособленчество без установления эмоциональных связей.

Невротические нарушения: страх темноты, страх насилия, возможно, сексуального, вытеснение аффектов («огненные» воспоминания), а также замыкание в своем панцире из-за страхов, инфантилизм.

На основании полученных результатов было выдвинуто предположение: «невроз на почве астеничной и параноидно-эпилептоидной конституции».

Методика экспериментальной диагностики побуждений Л.Сонди привела к заключению, что у обследуемой отчетливо наблюдается эпилептоидный синдром с частыми пароксизмами.

Психосексуальная конституция дисгармонична: внешне выраженная женственность в сфере сексуальности, аффектов и «Я» сочетается с доминированием интерсексуальности в контактах.

Общий вывод: на заднем плане имеют место сильные процессы сублимации, которые частично направляют опасные тенденции в русло профессии (социализация), а частично преобразуют их на благо человечества (гуманизация).

В заключение разностороннего анализа данного клинического случая Х.Элленбергер пишет: «Мы видим, что все описанные здесь симптомы можно отнести к сфере побудительного фактора «е» (эпилептиформностъ). Из-за неуправляемого и взрывчатого характера больную можно классифицировать как эпилептоида, хотя по внешним признакам она скорее производит впечатление шизоида (связь с фактором «р» = параноид). Первый поджог был, без сомнения, совершен в сумеречном эпилептиформном состоянии.

После поступления в клинику в Бургхольцли Лина Вальдман была в предпсихотическом состоянии и полностью находилась во власти «огненных грез»: ее мысли, сны, импульсы, случайные галлюцинации — все вращалось вокруг стихии огня. Но как мы уже видели, наряду с огнем в ее сновидениях часто встречаются вода, воздух и земля в своих «пароксизмальных» аспектах. Для психоанализа появление этих четырех элементов является необъяснимым, а для судьбоанализа — вполне логичным. По тому же принципу можно объяснить появление «Черного человека» — архетипа дьявола: эпилептиформный фактор (е) является символом борьбы между добром и злом.

Вопрос о том, идет ли речь при поджогах о психозе, неврозе или психопатии, является в подобной перспективе бессмысленным. Судьбоаналитик понимает пироманию как негативное явление в побудительной сфере эпилептиформного фактора (е). Поэтому неудивительно, что при повороте в позитивную сторону судьба Лины Вальдман остается в сфере того же самого пароксизмального круга (Р). (Склонность к поджогам сменяется мобильным и добродетельным образом жизни, выраженным в профессии приходящей медсестры.)

Для основного тезиса судьбоанализа, согласно которому добро в людях всегда смешано со злом и они имеют общий корень, получающий энергию через наследственный эпилептиформный радикал (е), судьба этой приходящей сестры, которая раньше была поджигательницей, является в действительности вполне типичной.

История сестры Бригитты — классический пример перехода от смертоносной ментальности мстительного «Каина» к справедливому и добродетельному Авелю.

Каин — преступникп

Мартон Цодли из Венгрии, полковник жандармерии в возрасте 53 лет, страдал эпилептическими припадками. Получил известность как прототип жертвенного патриота и в то же время как опасный садист в отношении своих (чаще всего мнимых) врагов. Во времена нацистского режима в Венгрии он по собственной инициативе, не дожидаясь прямого приказа вышестоящего начальства, выстроил несколько тысяч сербов и евреев на берегах Дуная и отдал приказ расстрелять всех этих людей, а их трупы сбросить в реку. За это злодеяние политические единомышленники чествовали его как героя. Позднее он был уполномочен провести депортацию евреев в Аушвиц, и из документов стало известно, с какой жестокостью он выполнил эту «героическую» задачу.

После свержения нацистского режима Цодли был арестован и повешен как военный преступник.

Во время психологического обследования в тюрьме «патриот» продемонстрировал клиническую картину бреда на религиозной почве. С разрешения д-ра Л. Ношлопи, который руководил глубинно-психологическим анализом этого военного преступника, мы приводим здесь его результаты диагностики побуждений.

Итак, Цодли имел серьезное сексуальное расстройство. Он остановился в своем развитии на догенитальной, полиморфно-перверзивной ступени сексуальности и был одержим садомазохистскими, анально-садистическими, эксгибиционистскими и бисексуальными склонностями. Как тайный флаггелант, он мог удовлетворять свои нездоровые желания только посредством нанесения и получения ударов. Но у него было желание «высокой» социализации своих сексуально-перверзивных желаний, которое он реализовал в форме «служения отечеству». Таким образом, он превратил свой мазохизм в болезненную жертвенность на службе отечеству.

Временами Цодли казалось, что его кто-то преследует. Он сдерживал бредовые параноидные идеи отчасти посредством самоконтроля, отчасти «социализируя» свой бред преследования в профессиональной форме и полагая, что отечеству угрожают национальные меньшинства — сербы и евреи. Это смещение собственных параноидных бредовых идей на национальные меньшинства позволили ему в благоприятной политической ситуации жестоко искоренять «врагов отечества». Однако противоположности — героическая жертвенность и нечеловеческая жестокость — нашим «патриотом» отвергаются. В своем поведении он не видит никаких расхождений. Он живет в твердом убеждении, что его кроткое, почти религиозное политическое смирение и готовность к самопожертвованию во имя отечества не находятся в противоречии с его невообразимым зверством.

В жизни Цодли случались периоды, когда его мазохистская склонность к самопожертвованию была востребована. В 1933–1945 гг. он стал в глазах своих единомышленников национальным героем, но в глазах психиатра он так и остался перверзивным параноидным Каином.

Судьба полковника жандармерии представляет нам пример того, какими разнообразными могут быть пути, на которых Каин способен отреагировать свою смертоносную ментальность: в детстве у Цодли были эпилептические припадки; в качестве профессии он выбрал службу в жандармерии; в сексуальной жизни был садомазохистом; в качестве политика был одержим мономанией «гиперпатриотизма»; затем он стал нацистом, преследовавшим сербов и евреев, массовым палачом и на некоторое время «национальным героем». В конце своей жизни — незадолго до казни — он от страха смерти скатился в бред религиозного содержания.

Каин имеет множество личин, которые с годами и при различных обстоятельствах могут изменяться, но за всеми этими трансформациями скрывается никогда ненасыщаемая смертоносная ментальность. Описанный случай призывает с осторожностью относиться к высокодержавному национализму, так как последний может оказаться лишь обманчивой маской для смертоносной ментальности.

Каин за письменным столом

Случай предоставил нам возможность исследовать судьбу одного из величайших нацистских преступников — Адольфа Эйхмана (далее А.Э.), этакого «Каина за письменным столом», который никогда не убивал сам, но лишил жизни миллионы людей «при помощи пера и бумаги», не выходя из кабинета. При описании судьбы А.Э. мы будем почти дословно придерживаться доклада психиатра И.С. Кульгсара (Израиль), занимавшегося его Психиатрическим и психологическим обследованием с 20 января по 1 марта 1961 г. и опубликовавшего результаты в книге «Adolf Eichmann and the third Reich. Crime and Corrections».

А.Э. родился в Золингене (Германия) в 1906 году. В 1913 году его семья переехала в Линц (Австрия), где отец был назначен на должность директора городского трамвайного товарищества. Здесь А.Э. ходил в школу, работал продавцом в компании «Vacuum Oil Со», а затем — против воли отца — вступил в ряды национал-социалистической партии. В детстве Адольф отличался недисциплинированностью и неряшливостью, часто Прогуливал уроки и был далеко не пай-мальчиком — полной противоположностью своего отца, который всегда и во всем требовал соблюдения порядка.

Отец строго следил за одеждой, содержимым ящиков стола, выполнением школьных заданий и чистотой ушей своих детей. Это был сверхпедантичный, строгий человек, не позволявший никому разговаривать за обеденным столом. В автобиографии А.Э. пишет, что отец был требовательным только к нему, к другим же детям относился более снисходительно. Такая несправедливость вызывала у мальчика бурный протест. Но и этот мятеж своего клиента Кульгсар объясняет почтением и трепетом перед строгим главой семейства, имевшим в обществе большой авторитет. Отец и после приезда в Австрию пользовался хорошей репутацией. Во время школьных каникул А.Э. частенько подрабатывал в трамвайном товариществе, которым руководил его отец, и находил эту работу гораздо интереснее, чем учеба в школе.

Мать — женщина добрая и красивая, в жизни не сказавшая бранного слова, в тридцать лет умерла от туберкулеза. На вопрос психиатра: «Что Вы почувствовали, когда Ваша мама умерла?» А.Э. ответил стереотипным клише: «Глубокое потрясение и скорбь»… Однако на похоронах матери он не присутствовал. Через некоторое время отец снова женился. «Вторая мать», как ее называл А.Э., была фанатично религиозна. Этот второй брак отца не оказал на Адольфа радикального влияния. В семье было много детей: от первого брака — шестеро, среди которых А.Э. был старшим, и еще двое от второго. Все дети — за одним исключением — были мальчиками. Следующий за Адольфом брат в противоположность ему был примерным учеником. Кульгсар предполагает, что А.Э. тайно желал ему смерти.

В юности А.Э. перенес полиомиелит, который прошел без заметных последствий, хотя мальчику и пришлось заново учиться ходить. Кроме небольшой операции по удалению фурункула в детстве и чревосечения, связанного с неспецифическим заболеванием, он практически не болел. В школе Адольф считался слабым учеником. Со своими одноклассниками он поддерживал весьма поверхностные отношения. Зато членство в туристическом движении «Перелетные птицы» оказало на его характер достаточно глубокое влияние. Кульгсар подчеркивает, что в дальнейшей жизни А.Э. так и не вышел за рамки социального и культурного уровня этих «Перелетных птиц». И, по-видимому, по этой самой причине он вернулся к юношески романтическому образу жизни после окончания войны, во время нелегального пребывания в Аргентине.

Обучение в гимназии А.Э. прервал и устроился продавцом в компанию «Vacuum Oil Со». Именно тогда у него стал появляться интерес к политике и Адольф вступил в ряды Австрийской монархической организации, но почти сразу же покинул ее, узнав, что вице-президент является евреем. Затем секретарь отца — один из идеалов «Я» А.Э. — рекрутировал его в НСДАП, и в молодом человеке проснулся немец. Он бросил работу в Австрии и возвратился на родину, где целиком посвятил себя делу «возрождения Великой Германии». Юный мечтатель хотел отстаивать идеи национал-социализма с оружием в руках и был сильно разочарован тем, что ему доставались только «административные поручения» (например, работа в «еврейском секторе» НСДАП, где он «с блеском» сыграл свою пресловутую роль). О жене и Двух детях А.Э. нам ничего не известно.

Кульгсар попытался разобраться в своем клиенте при помощи собеседования и психодиагностики. В частности, он пишет: «Мировоззрение А.Э. было бесчеловечным, в лучшем случае биологически ориентированном, а в сущности механистичным».

В одном из разговоров А. Э. выразил свои взгляды на жизнь и смерть: «Смерти нет, есть только жизнь. Когда я окончу свое существование в человеческом теле, то продолжу его в различных органических и неорганических формах. Душа — это релейная система, связанная с электромагнитным силовым полем, центр которой находится где-то в головном мозгу».

Он отождествлял Бога с природой, но твердо верил в предопределение, говоря: «Порядок мира всегда остается неизменным. Взгляните на эту пепельницу. Она представляет собой систему из атомов и электронов. Ее можно разбить на мелкие куски, но порядок атомов сохранится».

Психиатр подчеркивает, что бездушное мировоззрение А.Э. проявлялось и в его манере выражаться, и в стиле беседы, и в умозаключениях. Вот как, например, он отвечает на вопрос о том, что такое брак: «Это соединение двух представителей разного пола для продолжения рода». По этому поводу Кульгсар сделал запись: «Бесчеловечность является одной из основных черт его характера». В центре его механистичной экзистенции стоит порядок, который, по мнению А.Э., достиг наивысшей степени своего выражения именно в III Рейхе, Его лозунгом был «идеализм», и он любил называть себя идеалистом, что было весьма характерно для тогдашнего мировоззрения нацистов.

Кульгсар пишет, что интеллект А. Э. является посредственным, однако у него наблюдается «комплекс эрудита». В сообщении приводится пример того, как испытуемый пытается блеснуть своими познаниями:

«Что такое яблоко?» — «Фрукт, полезный для здоровья». «Что такое итог?» — «Сумма познания, результат», «Что такое начало?» — «Временная фиксация деятельности».

«Что такое перспектива?» — «Сообщаемая глазу возможность познать что-либо вплоть до стадии еще познаваемого» и т. д.

Читал он мало и немецких классиков знал только по заглавиям, однако любил «Илиаду» и «Одиссею» Гомера. По его словам, он осилил даже кантовскую «Критику чистого разума», но забыл ее содержание. Этим был ограничен круг чтения А.Э. В театр, на концерты, в оперу он вообще не ходил, хотя сам немного играл на скрипке.

Психиатр обратил внимание на аффективные реакции пациента относительно карточек тестов, несущих информацию о сексуальности или агрессии (например, карточка 8 ВМ теста ТАТ или таблица VI теста Роршаха). Во время бесед он наотрез отказывался говорить о своей сексуальной жизни, хотя присутствовавший тюремный следователь не понимал немецкого языка.

Кульгсар утверждает, что за все время обследования он не наблюдал у А.Э. никакого проявления эмоций, кроме судорожных движений лицевых мышц или эгоцентрического, лабильного выражения аффектов, которое подталкивало его к неадекватным, импульсивным действиям. Если тестовый материал шокировал А.Э., он смущался и заикался, а лицо подергивалось нервными тиками.

В сообщении Кульгсара указывалось, что наиболее серьезной психологической проблемой для А.Э. было отношение к активности и пассивности. Разумеется, он «только выполнял приказ» и был «человеком, который всецело предан воинскому долгу, и не более…» С каким трудом он переносил пассивность, д-р Кульгсар доказывает тем, что, размышляя о финале своей карьеры, испытуемый говорит: «Необходимость быть объектом и только объектом вызывала у меня такой пессимизм, что я давно покончил бы с собой, если бы не был столь сильно поглощен делами службы». (Суицидальные тенденции были выявлены также тестом Сонди в 1961 г.).

С психологической точки зрения поразительны высказывания А. Э. о своих страхах. «На протяжении всей жизни я постоянно боялся, иногда даже сам не зная чего. Даже во времена полной свободы и самостоятельности я ощущал какое-то внутреннее беспокойство и эти сенситивные (и несколько параноидные) страхи, как и невротические симптомы — обкусывание ногтей, заикание, сильное потоотделение в обществе незнакомых людей, робость, нервные тики лица, — ничуть не противоречат каинистической природе испытуемого: все это можно наблюдать у брутальных убийц.

Имел ли А.Э. представление о морали? На вопрос психиатра «Случалось ли Вам когда-нибудь испытывать чувство вины?» тот ответил: «Да! Пару раз, когда прогуливал уроки в школе».

Страх и невротические симптомы выступают против предположения, что этот массовый убийца является этаким «монстром, одним из видов lusus nature — ошибкой природы». Кульгсар склоняется к мнению, что А.Э. защищал себя от угрызений совести при помощи сверхкомпенсации, цинизма, изоляции или аутизма. Процитируем некоторые положения из его доклада: «Результаты показывают, что импульсы к убийству представляли психическую опасность и для самого А.Э., угрожали яды.

И.С. Кульгсар пришел к выводу, что выявленные деструктивные тенденции нельзя объяснить только биографией А.Э. Обычные проективные методики, которые интерпретировались Шошанной Кульгсар, также не проясняли его деструктивных склонностей. Это удалось сделать лишь при помощи экспериментальной диагностики побуждений.

3 марта 1961 года я получил от И.С. Кульгсара письмо с просьбой поставить диагноз «мужчине N. в возрасте пятидесяти лет». Я уже много лет не практиковал слепую диагностику, но для данного случая сделал исключение. Выяснилось, что возможности экзистенции N. в такой опасной степени сдвинуты в направлении Каина, с| какой я до сих пор еще ни разу не сталкивался. Мой Диагноз, поставленный слепым методом, гласил: «Мужчина N. — преступник с неутоленной жаждой убийства». Я послал И.С. Кульгсару несколько запросов о психиатрическом анамнезе этого человека, но только через год получил ответ: «Это — Адольф Эйхман».

В примечании я воспроизвожу текст слепого диагноза практически дословно с иллюстрацией возможностей его экзистенции.

Итак, мы познакомились с биографиями двух военных преступников.

Мартон Цодли проявил экстремальные возможности пароксизмального Каина, а именно эпилептические приступы в юности, садомазохистскую перверзию, бред на религиозной почве. Его компаньон по судьбе Адольф Эйхман, напротив, был как будто совершенно свободен от упомянутых клинических симптомов, однако тестовые профили показали противоположное, В то время как манифестирующий эпилептоидно-параноидный Цодли при тестировании из десяти переднеплановых профилей только в двух, а из десяти теоретических заднеплановых только в 1,5, т. е. в общей сложности в 3,5 из двадцати тестовых профилей показывает смертоносную ментальность, Эйхман демонстрирует все признаки Каина один раз на переднем плане и девять раз (!) на заднем. На основании этих данных можно сделать следующие выводы.

Фактическое проявление во всей полноте ментальности Каина в таких клинических симптомах, как манифестирующие эпилептические припадки, перверзии, религиозный экстаз и т. д., разгружает психику от смертоносной ментальности, накопившейся на заднем плане. Однако при определенных обстоятельствах вместо клинической разрядки может произойти убийство в состоянии аффекта (М. Цодли).

В ситуации хаоса Каин, неспособный перевести накопившиеся на заднем плане негативные тенденции в клинические симптомы, может погубить тысячи жизней, не убивая при этом de facto, а только прикрываясь «политической целесообразностью» (А.Эйхман). Во все времена массовые акции истребления, включая крестовые походы, религиозные войны, еврейские и армянские погромы, возникали именно на подобном каинистическом фундаменте.

Еще в 1939 г. Ф.Эрнер в знаменитой книге «Криминальная биология» выдвинул следующий тезис: «За исключением генуинной эпилепсии, наследственная взаимосвязь между психозом и криминальностью является недоказанной». Эпилептик и его кровные и благоприобретенные родственники (В. Штумпфль) являются носителями специфических черт характера и тяготеют к преступной деятельности. Из исследований Штумпфля (1935) становится понятно, что рецидивисты, судимые за нанесение телесных повреждений или нападения со смертельным исходом, так же как и их родственники, демонстрируют повышенную частоту случаев эпилепсии. При генуинной эпилепсии одного из родителей Конрад выявил 13 % детей, наказанных за преступления; а среди детей травматических эпилептиков только 3,3 % преступников. Мы напоминаем о взаимосвязи между насильственными преступлениями и эпилепсией потому, что рассматриваем каинистическое мировоззрение — в том числе без манифестирующих припадков — как унаследованные пароксизмально-эпилептиформные задатки.

Слепой анализ побуждений Эйхмана

Слепой анализ побуждений мужчины в возрасте пятидесяти лет, имя, профессия и история болезни которого мне не были известны, основывался на десяти переднеплановых побудительных профилях и девяти заднеплановых побудительных профилях личности. В качестве Метода толкования было выбрано определение индивидуальных форм экзистенции для всех девятнадцати профилей побуждений.

А. Анализ переднепланового человека.

1. Переднеплановый человек является перверзивным садомазохистом. Десять раз в десяти переднеплановых профилях мужчина показал типичную для садомазохиста тестовую реакцию (±s). В пользу социальной опасности этой садомазохистской перверзии говорят следующие результаты теста:

а) «синдром убийцы» — профиль IV (-е, — к, ±ш);

б) аутично-перверзивное властолюбивое «Я» (Sch + 0) в профилях V и VI;

в) самое интересное заключается в том, что из шести предъявленных ему в тесте портретов убийц испытуемый дважды выбрал по 4 портрета, шесть раз по 5 портретов и дважды — все 6 портретов. В то время как нормальный человек обычно выбирает не более 2–3 портретов убийц, этот мужчина выбирал в среднем 5 (!)

2. Наряду с доминированием садомазохистской перверзии мы находим следующие формы экзистенции:

а) (Sch 0 —): склонность к обвинению других, т. е. проективная форма экзистенции (в профилях VII, VIII), а также другие сопутствующие ей формы;

б) (S ± ±): склонность к бисексуальности (в профилях III, VII, IX и X);

в) (Sch 0 +): одержимость садомазохистской перверзией (в сочетании else переднеплановом профиле III).

Б. Анализ заднепланового человека.

1. Заднеплановый человек во всех девяти профилях разоблачает себя как Каин, пытающийся аутично реализовать свою жажду убийства, т. е. путем поиска власти и выхода за границы реальности. Для доказательства доминирования смертоносной ментальности заднепланового Каина достаточно последовательно увидеть экзистенциальные формы девяти заднеплановых профилей вместе с их тестовыми реакциями.

2. Степень высокой социальной опасности заднепланового человека выражается и в том, что 32 из 36 (9 × 4) векторных реакций, т. е. 88 % (!), являются социально негативными.

В. Анализ целостного состояния личности.

Д. Поскольку заднеплановый человек представляет собой ту часть личности, которая могла активно функционировать в прошлом и способна выступить на передний план в будущем, мы должны признать А.Э. чрезвычайно опасным для общества человеком.

2. С помощью неизвестного мне анамнеза хотелось бы исключить два возможных заболевания: 1) генуинную эпилепсию; 2) параноидную шизофрению.

Против предположения о генуинной эпилепсии говорят следующие данные теста:

а) отсутствие векторных реакций (S + +! S + +!!);

б) наличие на переднем плане в «Я» векторной картины (Sch + 0), которая очень редко встречается у эпилептиков и свидетельствует скорее о перверзивном мазохизме. Напротив, заднеплановая реакция (е—!) указывает на кондукторную природу эпилепсии, которую необходимо сопоставить с материалами родового анамнеза.

Против предположения о параноидной шизофрении говорит отсутствие типичного для нее диагонального расщепления в трех или четырех векторах (+-,+-, 0 —, 0 — и т. д.).

В результате проведенного обследования мы пришли к выводу: «Анализируемый мужчина является преступником с гипертрофированной смертоносной ментальностью, социальная опасность которого возрастает из-за аутичного властного «Я» и чрезмерной готовности к проекции».

За всю свою многолетнюю работу с тестом (1937–1961) среди более чем 6000 тестовых серий я еще ни разу не встречал профиля, который указывал бы на аутичного Каина с таким сильным доминированием признаков смертоносной ментальности на заднем плане. Речь идет, по всей вероятности, о единственном в своем роде случае».

Цюрих, 1 апреля 1961 г.

Перевод с немецкого А.В. Тихомирова

«Моисей: ответ Каину»

Л. Сонди

Представляем вниманию читателя судьбы людей, оказавшихся способными сменить смертоносную ментальность на богоугодное умонастроение.

В описанных случаях убийство и религиозность (символически говоря, Каин и Моисей) не образуют пары противоположностей, исключающих друг друга. Обе формы экзистенции проживаются одновременно или последовательно одним и тем же человеком. Так было в библейские времена с мужем по имени Моисей. Так было и в наше время с судьбами людей, о которых мы говорим. Но было бы ошибкой предположить, что мы намерены поднять убийц из представленных историй, которые от совершения преступлений пришли к служению Богу, на высоту Моисея или свести библейский образ Моисея до уровня упомянутых убийц. Речь идет о том факте, что человек способен сменить судьбу убийцы на судьбу служителя Бога.

Конечно, этот вывод ни в коем случае нельзя обобщать: ведь библейский пророк Моисей — единственная в своем роде фигура в человеческой истории!

С точки зрения психиатрии между смертоносной ментальностью и бредом на религиозной почве существует устойчивая взаимосвязь. В пользу данного предположения выступают следующие примеры.

Каин — убийца отца

Одна венгерская крестьянка подговорила своего сына убить отца, буйного алкоголика. Юноша имел в деревне репутацию отчаянного парня и зарубил родителя топором. В тюрьме перед казнью он впал в состояние бреда на религиозной почве. Мать получила пожизненное тюремное заключение и умерла через несколько лет.

В семье отцеубийцы встречаются как крайне жестокие, так и чрезвычайно религиозные люди. Старшая сестра преступника однажды до крови избила своего подвыпившего мужа. Позднее этот человек повесился. Младшая сестра вышла замуж за мясника и сама участвовала в рубке мяса. По ее собственным высказываниям, она испытывала невероятный подъем, только орудуя большим мясницким топором.

Этим каинистическим братьям и сестрам противостояла третья сестра преступника, очень милая и добрая девушка. Она вышла замуж за трубочиста баптистского вероисповедания. В дальнейшем семейная чета посвятила себя миссионерской деятельности.

Каин — убийца матери

О следующей истории рассказывается о четырнадцатилетнем гимназисте, который зарубил топором свою мать. Она была в разводе и жила вместе с сыном. Отец, выдающийся ученый-химик, страдал запойным алкоголизмом. Мать, параноидная психопатка в тяжелой стадии, каждый день изощренно издевалась над юношей, пока тот ее не убил.

В этой семье встречаются, с одной стороны, убийцы и самоубийцы, а с другой — миссионеры и духовные лица. Брат юного гимназиста, как и двое братьев его бабки по матери, покончил жизнь самоубийством. Двоюродный брат его матери, педагог, застрелил свою невесту из ревности, а потом самого себя. Дядя матери, полковник, интернированный из-за прогрессирующего паралича, страдал бредовыми идеями, связанными с беспощадным самобичеванием, и все время шептал одно и то же: «Позор! Я всех убил».

Этим каинистическим личностям в роду противостоят духовные лица, миссионеры и даже одна монахиня — сестра убийцы, которая незадолго до Второй мировой войны стала аббатисой двух монастырей. Двоюродный брат по отцовской линии служит епископом в Венгрии; Другой — иезуит — занимается миссионерской деятельностью в Китае.

Убийца матери был приговорен к 4,5 годам тюремного заключения, и сразу же объявил в знак протеста голодовку, которая носила кататонические черты. После освобождения из тюрьмы он изменил имя и попал в буржуазную попечительскую семью, где нашел самую Дружескую поддержку со стороны их сына, своего ровесника. Сначала молодой человек освоил профессию Парикмахера. С ужасной гримасой он рассказывал мне о каипистических мыслях во время работы. Как ему хотелось. брея клиента острой бритвой, нагнать на него ужас рассказом о своем прошлом! Я посоветовал ему выбрать другую профессию, и он стал шофером грузовика. Однако повторные позывы смертоносной ментальности не прекращались, и как-то раз он заявил флиртовавшей с ним девушке, что убил собственную мать, поэтому ему ничего не стоит придушить ее в случае измены.

Во время Второй мировой войны он служил в армии, но после ее окончания снова угодил в тюрьму из-за того, что обменял вместе с одной женщиной на продукты питания пенные вещи, оставленные ей на хранение евреями. После освобождения он работал посыльным и начал, как и его отец, много пить, постоянно меняя место работы. Он побывал штамповщиком, слесарем и т. д.

В 1948 г он женился, и у него родились двое детей. Через десять лет супруга его бросила, и он уехал в Бельгию (1958 г.), затем эмигрировал в Канаде. В 1963 году мы находим его в психиатрической клинике, куда убийца матери попал с диагнозом «алкоголизма» и «параноидной шизофрении с бредом на религиозной почве».

В 1968 г. он сообщил своему бывшему защитнику, что начал писать книгу под заголовком «Человек — это Бог. Признание убийцы своей матери». В своей книге он пишет, что самое прекрасное из того, что ему довелось выучить в жизни, — это слона греко-католической молитвы, услышанные им в часовне тюрьмы для малолетних преступников: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты есть воистину Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешный спасти, от них же первый есмь аз. Вечери Твося тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими: небо врагам Твоим тайну новым, ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя…»

Голландский редактор Ф.Р.К. сообщил нам об одном случае превращения безжалостного убийцы в тюремного проповедника.

В 1958 г. из Германии был депортирован один голландец (Ю.Ф.), дважды приговоренный к пожизненному заключению за многочисленные преступления. Он был болен туберкулезом, почти слеп и напоминал скорее мертвого, чем живого.

Свою первую кражу автомобиля Ю.Ф. совершил в 1949 г., когда ему было восемнадцать лет. После этого он перебрался в Германию, где в течение трех лет грабил водителей автомашин на дорогах, а тех, кто оказывал ему сопротивление, убивал. Преступник действовал всегда в одиночку. Совершив почти сотню разбойных нападений на дорогах, он переключился на ограбление банков, объехав всю Европу: «Утром — банк в Гамбурге, в обед — во Франции… Моя тактика заключалась в том, чтобы захватить персонал врасплох, — рассказал Ю.Ф. редактору. — Если деньги выкладывались на стол недостаточно быстро, я стрелял и бросался к своему спортивному автомобилю».

Преступная деятельность Ю.Ф. продолжалась около трех лет, и он даже сам не помнил, сколько совершил ограблений на дорогах и в банках. Но совершенно точно известно, что на его совести по крайней мере три убийства. В 1952 г. он был арестован во Франкфурте и посажен в тюрьму Штутгарта. Через три года ему удалось совершить побег в составе группы заключенных, и он опять взялся за старое. Однако через четыре месяца Ю.Ф. был задержан в Мюнхене и приговорен к пожизненному тюремному заключению. Во время следования к месту отбытия наказания он сумел совершить побег, но через три дня был задержан на турецкой границе и выслан в Германию. К тому времени были раскрыты некоторые ранее совершенные им преступления, и Ю.Ф. повторно приговорили к пожизненному тюремному заключению. Через два года заключенного интернировали в Голландию в крайне тяжелом состоянии, однако он чудом выжил и в 1963 г. был отпущен местными властями на свободу.

Следует отметить, что и в то время Ю.Ф. был далеко не кротким агнцем. Вместе с приятелями он последовал в Бреду, чтобы раздобыть грабежами денег на покупку спортивного автомобиля. В Роттердаме они сделали короткую остановку. Его компаньоны пошли на богослужение. Наш герой всегда предпочитал церкви кабак, но, не сумев его отыскать, вынужден был также отправиться в церковь, которая вскоре до такой степени наполнилась народом, что он не имел возможности выйти. Ему пришлось остаться, выстоять до конца службу и прослушать проповедь, в которой шла речь о заключенных. Слова с амвона произвели на него такое сильное впечатление, что после окончания службы он подошел к священнику и рассказал ему о себе все. Тот сказал; «Бог дает последний шанс, и ты должен сделать выбор. Если хочешь, я тебе помогу».

В результате Ю.Ф. остался и стал петь в церковном хоре, где и познакомился со своей будущей женой; позднее у них родилась дочь. Семью Ю.Ф. содержал на заработок столяра, а свободное от работы время полностью посвящал церкви. В настоящее время бывший заключенный служит проповедником в голландских тюрьмах. Свои проповеди он обычно начинает словами: «Я был убийцей и грабителем, но мне не хочется говорить об этом. Сегодня я хотел бы поговорить с вами о Боге».

«Черный дьявол» становится святым

Житие св. Моисея Мурина, отшельника из Сцета

Моисей-эфиоплянин был сущим дьяволом. Он был наделен недюжинной силой, мог съесть целого барана и запить его бурдюком доброго вина. Это был необузданный человек, получавший невероятное удовольствие от убийства.

Однако милость Божия не оставила его. Однажды Моисей отправился на юг Александрии, в пустыню неподалеку от местечка Сцет, и повстречался с настоятелем монастыря Исидором. Увидев меч, тот испугался, но посетитель сказал: «Я, Моисей, чернокожий разбойник, пришел, чтобы ты показал мне Бога!» Исидор отдал эфиоплянина в послушание старцу Макарию, который рассказал ему о вере и окрестил. Моисей стал монахом и остался в обители, ведя такой строгий образ жизни, что превзошел в этом многих святых старцев. Открывшись Исидору в том, что сатана искушает его помыслами об изысканной пище, вине и развратной жизни, Моисей получил от старца наставление и утешение. Бывший разбойник преисполнился поистине изобретательной любви к ближнему: когда старцы засыпали, он обходил их кельи, наполняя сосуды водой, которую приходилось носить издалека.

Через несколько лет сатана наслал на него ужасную болезнь ног. Моисей сторожил обитель и испытывал невероятные мучения, однако его набожность и покаянное умонастроение только умножались. Тело Моисея высохло и своим видом напоминало кусок обгоревшей Древесины, но Бог исцелил его, и на него снизошла Благодать Духа Святаго.

Пятьсот братьев монастыря избрали Моисея своим пресвитером и представили Патриарху, но тот, едва глянув на него, грозно вопросил: «Что здесь делает этот эфиоп? Гоните его прочь!» Моисей пошел, укоряя себя: «Ты получил по заслугам, чернокожий разбойник!» Однако Патриарх только испытывал его смирение и, повелев снова позвать его, хиротонисал в протопресвитера. Во время совершения таинства он изрек: «Теперь, Моисей, ты весь сделался белым, и снаружи».

Однажды к Моисею пришло множество посетителей, а у него не оказалось ни капли воды, чтобы их напоить. Во время беседы он несколько раз покидал свою келью, после чего начался сильный ливень, наполнивший пустующие сосуды до самых краев. Старцы спросили его: «Зачем ты столько раз выходил?»

Моисей ответил: «Я молился Богу… Господи, если Ты не дашь мне воды, откуда я ее возьму, чтобы дать им напиться?»

Когда на страну напали варвары, Моисей объявил братии: «Если хотите спастись, бегите». — «А ты, авва?» — «Я долго ждал этого часа, потому что на мне должны исполниться слова Господа: «Взявший меч от меча погибнет!» Варвары посекли мечами Моисея и еще семерых братьев обители. Так покаяние превратило бывшего раба, убийцу, развратника и вора в выдающегося учителя, утешителя, пресвитера и учредителя монастырского устава, в святого, причисленного клику великомучеников.

Тело Св. Моисея Мурина покоится в Сцете (Дер-аль-Баранус), и место его захоронения издавна свидетельствует о чудесах. Греки празднуют день его памяти 28 августа, а египтяне и эфиопы — 18 июня. (Моисея Мурина следует отличать от Св. епископа Моисея, память которого празднуется 7 февраля.)

Убийца, ставший в тюрьме почти святым

Было бы неверно думать, что к радикальному повороту от Каина к Авелю способны только эфиопы. Аналогичное изменение ментальности наблюдалось и у представителей европейских государств — Швейцарии, Голландии и др. В 1934 году в Швейцарии была опубликована автобиография преступника А.Б. под заголовком: «Моя вина. Признание».

А.Б. появился на свет 27 декабря 1890 года в результате преждевременных родов, и его чудом выходили. Он был вторым сыном каменотеса, проживавшего в рабочем поселке недалеко от границы с Эльзасом. Один его вид приводил папашу в бешенство, который презрительно именовал сыночка «брюквой». После очередного запоя родитель впадал в состояние белой горячки и, как злой демон, бесчинствовал в доме, а мать в то время в тревоге молилась вместе со своими четырьмя детьми.

Еще в раннем детстве у мальчика появились эпилептические припадки, мучившие его до двенадцати лет. Долгое время после школы у него сохранялись эпилептоидные особенности характера и колебания от Каина к Авелю, наложившие свой отпечаток на его дальнейшую судьбу.

А.Б. манифестировал полярно противоположные эпилептоидные черты характера, а именно:

— он рос жестоким и вспыльчивым, но тяготел к добру;

— еще ребенком он начал воровать, однако его постоянно мучило чувство вины и страх наказания;

— он был спорщиком, хулиганом и забиякой, но также верным и преданным другом;

— он часто сбегал из дома, прячась от родителей и жителей деревни, стыдился нищеты своей семьи, но никогда не роптал на свою судьбу.

Рано проявившиеся умственные способности позволили ему «перескочить» через пятый и седьмой класс. Учился он легко, поэтому него оставалось достаточно времени, чтобы предаваться безудержным фантазиям. Впрочем, учитель дальновидно предсказывал, что свою жизнь он проведет в тюрьме.

С четырнадцати лет юноша пошел работать каменотесом. В это же время с отцом произошел несчастный случай, и его парализовало. Внезапный удар судьбы отбросил семью на уровень самых бедных среди и без того небогатых жителей деревни. Парализованный отец запоем читал рекламные проспекты, призывающие покупать «чудодейственные» лекарства от паралича, а мать вместе с детьми вымаливала у святых угодников, способных помочь в болезни, чудесной силы для принимаемых лекарств.

Юноша принадлежал к римско-католической церкви, а девушка — к общине христиан-евангелистов.

В это время А.Б. шутки ради солгал одному простофиле, работавшему вместе с ним, будто бы выиграл в лотерею 1000 франков. Последствия этой лжи оказали роковое влияние на его будущую жизнь. Удивительное известие переполошило всю деревню. Родители потребовали половину выигрыша, и чем ближе становился срок выплаты, тем сильнее А.Б. охватывал панический ужас. Парень оказался слишком слаб, чтобы сознаться в своем вранье, и начал подумывать о бегстве в иностранный легион и о самоубийстве. Однако эти мысли были вытеснены еще более каинистическими намерениями. И он решил дождаться в лесу подмастерья, который в конце недели понесет из города зарплату на каменоломню — примерно 4–5 тысяч франков, сильно ударить его палкой, чтобы он упал, и забрать деньги».

В мучительной внутренней борьбе совесть была задушена лицемерной логикой. «Если этого хочет Бог, — успокаивал он себя, — то ты просто обязан это сделать, а если Бог будет против, то Он этого, конечно же, не допустит». Нравственные предостережения умолкли перед «всемогуществом Бога».

И он подкараулил того парня, спрятавшись за деревом с палкой в руке, и преследовал его на расстоянии примерно тридцати шагов. Но в тот самый момент, как он приготовился нанести удар по спине, несчастный оглянулся, и острый конец палки угодил ему прямо в висок. В темноте А.Б. торопливо набрал банкнот, как ему казалось, на 1000 франков. Остальные деньги — примерно 3000 франков — остались на месте преступления. Но вскоре украденные деньги стали жечь его огнем, и он, охваченный ужасом, спрятал их в расщелину старой каменной стены. После этого А.Б. возвратился в деревню.

Тем временем пострадавшего в бессознательном состоянии доставили в госпиталь. Жизнь его была в опасности. Подозрение жителей деревни и полиции легло на одного браконьера, который в тот роковой день отсутствовал на работе. Браконьер был немедленно арестован. На пятнадцатый день после происшествия А.Б. вызвали к судебному следователю, где потребовали документально засвидетельствовать свой мнимый выигрыш в лотерею. Вскоре его отпустили, так как он сумел вспомнить выигрышный номер, который шутки ради указал как собственный.

Однако отныне он окончательно потерял покой. Начал много пить, мысленно проигрывал различные сцены бегства и даже хотел записаться в иностранный легион. Но, приехав во Францию, не понял ни слова из окружающей речи и в отчаянии запрыгнул в уже отправляющийся поезд, чтобы вернуться обратно. Признаться любимой девушке в своем преступлении ему не хватало духу, А.Б. также заметил, что окружающие считают, будто бы он скрывает какие-то важные сведения. Тогда он дал показания, что видел браконьера в тот день в лесу.

Наконец А.Б. открылся своей подруге, и она посоветовала ему явиться с повинной, отсидеть в тюрьме, а затем вернуться к ней. Предложение было с ужасом им отвергнуто. Тогда девушка заявила, что если он против добровольного признания, то она согласна на совместное самоубийство. Когда А.Б. снова вызвали на допрос, он не отказался от своих ложных показаний, но, тем не менее, был арестован. В тюрьме ложь все сильнее терзала его душу, и он хотел удавиться на веревке, которую оставил в камере его предшественник. Однако страх, что любимая девушка может последовать его примеру, заставил А.Б. отказаться от этих намерений.

В своем «Признании» преступник пишет: «…вследствие сознательного напряжения воли моя совесть заговорила в полный голос. Преступные намерения больше не удавалось замаскировать от ее проницательного взора предполагаемой на то «Божьей волей». Ко мне пришло осознание вины, и я побежал, новый Каин, от грозного зова: «Где брат твой?» И когда временами я обращал к небесам свой взор, полный страдания и печали, мое бедное сердце, подавленное чувством собственного бессилия, умоляло только о том, чтобы Он, Всемогущий Отец, взял все в свои руки и привел к тому финалу, какой был бы Ему угоден. Я ощущал изменение своего внутреннего состояния, однако его значение было мне пока еще непонятно».

Через семь месяцев пришло сообщение, что жертва преступления скончалась. Причиной смерти называйтесь образование гематомы в мозгу. И только теперь он, осознал весь ужас содеянного. Он убил человека, а из-за его ложного доноса в тюрьме оказался невиновный! В сущности, он не желал себе наказания, а просто хотел поскорее избавиться от «невыносимого взора внутреннего судьи».

Попытка повеситься в камере не удалась, так как сплетенная из кромки простыни веревка не выдержала веса его тела и оборвалась. Тогда он проглотил горсть осколков битого оконного стекла, однако вместо «спасительной смерти» ощутил ужасные рези в желудке. Осколком стекла юноша вскрыл вены на предплечье, но безрезультатно — он остался жив! Он бежал из госпиталя, но его задержали и доставили обратно. После безуспешной попытки отравиться медным купоросом А.Б. начал ощущать за всем этим Высшую Волю. Он почувствовал, что его планы противоречат воле Бога. Последней попытке самоубийства при помощи осколка стекла помешал неожиданный приход старшей госпитальной сестры. Она сказала: «Бедный мальчик, почему Вы не ищете утешения у Отца Небесного? Вы же знаете, что Он не хочет смерти грешника, а напротив, желает его к обращению на путь спасения!»

Б. «Признании» А.Б. мы читаем: «Словно поток света ворвался в мою душу от этих слов, и глубоким смыслом наполнились эти слова Иисуса, сохранившиеся в памяти от уроков Закона Божия. Они стали моей жизнью, моими чувствами. Особенно притча о блудном сыне… Во мне, полностью уничиженном, что-то происходило. Со страхом смотрел я на муки и проклятие греха, но, осознав его причины, смог почувствовать себя свободным от его путей. Мысленно проследив свой путь противления заповедям Божиим, начиная с самого раннего детства, я увидел в нем корень всех своих несчастий и решил отдать себя под защиту Закона Божьего. Да, я мечтал начать все сначала и вернуться в дом своего Отца. Для моей жизни открылись новые перспективы. Если этого можно достичь только через искупление, то пусть искуплением будет сама жизнь! Жизнь как искупление, а не смерть…»

Через два дня после того незабываемого вечера А.Б. наконец совершил признание в присутствии председателя суда присяжных заседателей и прокурора. Присяжные отклонили версию преднамеренного убийства, однако утверждали, что он должен был предвидеть роковые последствия удара. Приговор гласил: «пожизненное заключение в местах лишения свободы».

30 августа 1911 г. юный убийца попал в тюрьму, когда ему не было еще и двадцати. Детская вера А.Б. встречала у сокамерников сочувственный или издевательский смех, но у него было перед ними большое преимущество, которое придавало смысл его жизни и страданиям. Грубые издевательства над верой нисколько не оскорбляли чувств неофита.

«Сомнение не могло коснуться моей веры в Бога, — писал А.Б. в своем «Признании». — Однако меня неотступно преследовал вопрос: «Почему то, что является очевидным для меня, так же не очевидно для других?

Неужели переживание чувства вины, осуждения, ощущение Бога для них ничего не значит?!»

Мессу для католиков в тюрьме служили раз в четыре недели, поэтому наш узник посещал и протестантские проповеди. Именно проповедь стала для него наиболее действенным воспитательным фактором. Это были не просто слова, а «дыхание жизни», которое входило в резонанс с его волей, устанавливая прямые отношения с Богом.

Его молитва, которую он знал только как обязательное правило, в тюрьме претерпела значительные изменения. Он не просил о чуде. Во время молитвы его душа словно вырывалась из земных пут и устремлялась к Богу. Изменилось и все его жизненное восприятие. Не прошло и года, как он смог читать «Подражание христианству» Томаса Кемпена. Брошюра стала его постоянным спутником. Он носил ее с собой в кармане жилета и читал избранные места в камере, в швейной мастерской, во время работы, получая утешение и ободрение в те моменты, когда одиночество приводило его в полное отчаяние. Знакомство с источником духовной силы давало ему необходимую поддержку в его нелегкой судьбе.

Так, одновременно с освобождением от узких рамок влечений, произошло установление дуальных отношений с Духом. Отныне А.Б. стремился только к внутренней свободе и совершенствованию в добродетели.

Однако через два года он все-таки испытал тот кризис, через который проходит каждый арестант после двух Лет тюремного заключения. Все его религиозные устремления были вытеснены бессмысленностью существования в ожидании смерти. Сам того не сознавая, он начал заниматься самоанализом, который, искушая его «страстями Я» и «потребностью в наслаждениях», почти полностью разрушил механизм совести. Его депрессия сопровождалась и физическими недугами; целыми днями он валялся на тюремной койке, размышляя о своей судьбе. Из глубин этого кризиса его вытащила родная мать, которая пришла к нему на свидание. С тех пор ее образ стоил как некий нравственный императив перед его внутренним взором. Он так глубоко впечатался в его «Я», что и позднее, в отсутствие матери, А.Б. слышал ее голос: «Как ты собираешься предстать перед Богом? Подумай лучше о матери, которую ты лишил сына!»

Другим человеком, показавшим А.Б. путь в будущее, кроме матери и старшей медсестры, стал старожил камеры, семидесятилетий старик, имевший за плечами 38 лет тюремного «стажа» и за годы пребывания в тюрьме превратившийся в мудрого философа. Этот мудрец говорил ему: «Ты идешь по правильному пути, парень, только никуда не сворачивай. При помощи религии ты можешь даже здесь построить свой маленький островок счастья», В ходе бесед старик пробудил в нем стремление защитить свой возвышенный мир веры от нападок сокамерников и попытаться пробудить их души к Богу.

В этом А.Б. и видел отныне смысл своего существования. Но чтобы стать проповедником, надо получить образование, и он начал читать естественно-научную, философскую и художественную литературу: Геккеля, Шопенгауэра, Ницше, Данте, Гете и, кроме того, биографии Бетховена, Микеланджело, Ромена Роллана. Франциска Ассизского, Наполеона. Постепенно осилил «Всемирную историю» Вебера, пятитомное издание «Всеобщего практического знания». После прочтения некоторых книг система веры А.Б. несколько, пошатнулась, однако его уверенность в помощи Бога становилась еще сильнее, и вера постепенно восстала (небытия, вызванного чтением. Он познакомился с руководством Эпиктета по вопросам морали и размышлениями стоиков о необходимости освобождения личных переживаний из тесных рамок внешней судьбы, которые все более властно овладевавшего душой. При помощи античной философии он попытался оградить свой душевный мир от воздействия физических и душевных страданий. Мысли о свободе воли, а следовательно, о свободе самоопределения судьбы, пробудили в нем надежду, однако периодические приступы меланхолии прогоняли ее, и он снова доказывался перед перспективой внутреннего опустошения. «Все мои духовные чаяния, — писал А.Б., — были построены на вулкане».

Он испытывал все большую потребность в душевных силах и даже одно время пытался найти путь к спасению в следовании учению стоиков. Но вскоре осознал, что, стремясь избавиться от страданий, он одновременно вытесняет и смысл собственного существования. Так необходимость снова привела его к молитве и вере. А.Б. умолял Бога сделать его душу открытой иному пониманию жизни, наделить его какой-нибудь миссией. Религиозное чувство рождало, окрашенные в радужные тона и приводившие А.Б. в восторг при пробуждении. Однажды ночью ему приснилось, как Христос идет по горным пастбищам в сиянии Своего величия.

В «Признании» он так описал эту встречу: «Возвышенность Его образа, сияние Его глаз, в которых отражались солнечные лучи, весь Его светящийся лик процвели на меня такое впечатление, что я еще долго Пребывал в оцепенении, до глубины души потрясенный увиденным».

Это произошло 5 мая 1916 года. А 16 мая, после трудного дня, проведенного в печали, А.Б. в очередной раз обратился за утешением к книге Гилти «Счастье», и встав на колени посреди темной камеры, начал молиться. «Я почувствовал удивительную силу молитвы и возросшую уверенность, пробужденную чтением. Бьющая ключом энергия возносила мои прошения прямо на Небеса. — «Господи, услышь моление мое, сотвори мне новое сердце!» После этих слов что-то пронзило меня до глубины души. Не знаю, как это случилось… «Бог!» — сверкнуло молнией в моем сознании, и встреча состоялась. Все произошло в один миг…»

После этого переживания он отчетливо почувствовал рождение чего-то нового; Бог поселился в сердце А.Б., когда его покинули ложные иллюзии и эгоизм, закрывавшие дорогу к Нему. Вакуум, безысходность жизни, недостаток реализма — все это, как он полагал, вытекало из пустоты его существования, а потому он начал откапывать из сферы бессознательного давно забытые переживания. Позднее А.Б. догадался, что это было попыткой души освободить его волю от власти темных сил, определивших его судьбу столь пагубным образом.

Когда А.Б. рассказал о своем мистическом переживании пастору, при котором многие годы исполнял обязанности алтарника и причетника, тот скептически выслушал его и сказал с еле сдерживаемой усмешкой: «Отрада молитвы есть величайшее стремление всех святых угодников, однако далеко не каждому из них даровалась эта милость. Многие просили о встрече с Богом всю жизнь, не имея твердой уверенности, что будут услышаны. Самые великие святые удостаивались этого лишь раз в жизни».

Тут А.Б. понял, что католический пастор ему не верит и считает либо фантазером, либо дурачком. Напоследок пастор дал ему совет не читать слишком много, чтобы окончательно не сойти с ума. Начиная с этого дня, А.Б. с еще большим усердием принялся за чтение книги Гилти «Счастье». Он просил себе силы, чтобы раз и навсегда вырваться из плена «греховного сознания». И вот однажды в тюрьму пришел новый протестантский пастор, который благотворно повлиял на его душу, истощенную недостатком общения.

С первыми лучами солнца А.Б. приступал к чтению библии, подготавливаясь к новому трудовому дню. Протестантский пастор принес ему комментарий Иоганна Мюллера к «Нагорной проповеди», после прочтения которого переживание Бога возродилось в А.Б. необычайной силой. Чтение трудов Мюллера произвело на него сильное впечатление. «Я осознал свою судьбу, свои сомнения и нерешительность, свои желания и свою слабость не только как собственную вину, — писал он. — Я осмыслил судьбу людей в радости и горе, торжестве веры и в муках преодоления препятствий. На пути к ней». Теперь А.Б. почувствовал себя обязанным сделать что-то для остального человечества, и он снова начал размышлять о своей вине. Мораль в чистом виде, рассуждал А.Б., может только повергнуть заключенного в уныние, но ни в коем случае не возвышение Судьи и прокуроры заботятся лишь о том, чтобы уничтожить в заключенном чувство собственного достоинства. «Вина — это несчастье, и только тот, кто обратится к заключенному как к несчастному, сможет оказать ему помощь в осознании вины и принять участие в его трудностях».

Целыми днями А.Б. старался облегчить участь своих товарищей, но снова и снова наталкивался на непреодолимое препятствие: наказание воспринималось его сокамерниками как месть со стороны общества, а чувство вины — как позор. Неискупленная вина загнала этих людей в одиночество гордыни, и проклятие зла не могло прекратиться, так как примирение невозможно, пока заключенный воспринимает осуждение и наказание как месть. Помогая своим товарищам по несчастью, А.Б. понял, что тем самым он как нельзя лучше помогает самому себе. Он нашел немало смышленых учеников. И лучшими в своей жизни он считал те минуты, когда замечал пробивающиеся в них ростки доброты. Он был необычайно рад видеть, как «Счастье» Гилти переходит из рук в руки. Знакомство с историей человеческой духовности укрепило его веру в то, что «человек переживает свое существование через отношение к Богу, которое определяет духовную направленность всей его жизни». В ту благословенную ночь 16 мая 1916 г. ему впервые открылось, что через молитвенный диалог с Богом и силу Духа человек постигает смысл своего существования и предназначение.

Целые годы А.Б. провел в трудах по осмыслению своей жизни через призму совести. Он находил совершенно неубедительным аргумент, что совесть следует понимать исключительно как силу привычки, социальную капитуляцию или же как «потенцию голого инстинкта самосохранения» (о чем он вычитал у Ницше, Геккеля, Фейербаха и других авторов). Однако именно Ницше пробудил в нем понимание «злого начала» в человеке.

В последние годы тюремного заключения А.Б. попал под очарование произведений Пауля Геберлина. Особенно сильное впечатление на него произвели «Детские ошибки как причины жизненных затруднений», «О совести», «Дух и инстинкты», «Характер», «Доброта», «Тайна реальности». А.Б. вступил в переписку с Геберлином, и тот дал ему совет вести запись всех жизненных событий. В процессе размышлений он сделал вывод, что виновный должен стать выше своей вины, и что человек чаще всего не является злым потому, что хочет творить зло; напротив, он попадает во власть зла потому, что недостаточно свободен, чтобы делать добро. А..Б. стало понятно, что человек обретает свое предназначение не в самом себе, а в Боге; только в этом случае голос совести становится гласом Божиим. Совесть — это функция самой веры! Так он нашел путь к освобождению от вины.

Протестантский пастор и директор тюрьмы предприняли шаги по амнистированию А.Б., и после шестнадцати лет заключения он смог покинуть стены тюрьмы.

«Признание» А.Б. закончилось его освобождением из тюрьмы в 1927 г., после которого он прожил еще пятнадцать лет. О дальнейшей судьбе бывшего убийцы вплоть до самой смерти в 1942 году мы узнали в издательстве, где он проработал двенадцать лет, но основную информацию предоставила его вдова.

В первый же день после освобождения А.Б. зашел в магазин одежды, где пожилая дама и молоденькая девушка помогли ему сделать необходимые покупки. Девушка влюбилась в А.Б. с первого взгляда, и в 1929 году они поженились. Как это ни романтично звучит, но она с раннего детства испытывала сочувствие к заключенным, хотя а их семье никто не вступал в серьезные разногласия с законом. Часами она простаивала перед зданием тюрьмы, разговаривая с заключенными через окна, а иногда приносила им еду. Когда А.Б. зашел в их магазин, она, конечно же, ничего не знала о его прошлом. Позднее он рассказал ей о своей нелегкой судьбе, и это не стало препятствием для вспыхнувшей между ними любви. Девушка вышла за него замуж и никогда не раскаивалась в своем решении, так как он был любящим мужем и нежным отцом их детям — сыну и дочери.

Свою новую трудовую деятельность А.Б. начал в качестве частного портного, так как освоил это ремесло еще в тюрьме. Однако вскоре по рекомендации протестантского тюремного пастора он устроился на работу служащим в одно крупное издательство, владелец которого никогда не отказывал в помощи людям, сбившимся с правильного пути. Здесь А.Б. занимался выдачей тиража, выписывал счета-фактуры, делал еще кое-какую бухгалтерскую работу, курировал склад и впоследствии сделался правой рукой владельца издательства. Он всерьез заинтересовался вопросами печатного производства, взялся за чтение корректуры, в общем, работал за всю редакционную коллегию, не посягая при этом на их рабочие места. В 1929 году А.Б. женился и переехал в издательский дом на служебную квартиру. (По сообщению сына тогдашнего владельца издательства).

О его отношении к церкви вдова сообщила следующее. Первоначально семья была замкнута в рамках протестантизма, так как А.Б. был обращен в эту веру, да и его невеста была протестанткой. Однако после освобождения он все реже присутствовал на протестантских службах, хотя его религиозное чувство оставалось непоколебимым. На седьмом году семейной жизни он вернулся в лоно католической церкви и получил благословение своего брачного союза.

В 1936 г. его пригласили стать членом Оксфордского движения, где он проявлял чрезвычайную активность, участвовал в утренних молитвах и публично исповедовался в своем прошлом. Несмотря на огромный объем работы, он никогда не болел и ни на кого не раздражался. Во время Второй мировой войны А.Б. служил капралом в роте противовоздушной обороны. На этой службе в возрасте 52 лет его и постигла внезапная смерть от сердечного приступа.

На похоронах А.Б. отец Фрай, его духовник и профессор теологии, произнес речь, выдержки из которой мы приводим здесь.

«Говоря об этом благороднейшем человеке, у гроба которого мы собрались, я замечу, что на протяжении девяти лет имел счастье находиться с ним в тесной духовной связи и в его лице потерял самого лучшего друга в этом суетном мире. Мои скромные слова — это та абсолютная правда, какой этот активист Оксфордского движения всегда требовал и от себя и от других. Все хорошее, что я хотел бы сказать, подтверждает огромное количество корреспонденции в его адрес. Представители обеих конфессий, знавшие его лично, подтвердят мои слова, что сегодня мы отдаем последние почести действительно великому человеку… В последние шесть лет жизни покойный возымел искреннее намерение еще глубже пустить корни в сердцевину католической духовности, молитвенности и сакрального благочестия, а потому вступил в Орден Св. Франциска. Он не хотел давать своим любимым детям того, что сначала не испробовал бы на самом себе… С чувством глубокой благодарности я признаю, что за долгие годы пастырского служения я еще не встречал человека, который выполнял бы свои религиозные обязанности столь ревностно и энергично. Из его писем мне известно, какое великое счастье он испытывал, когда ему удавалось подолгу находиться в осознанной внутренней связи с Богом! И как сильно он страдал, когда внешние или внутренние жизненные обстоятельства создавали для этого препятствия! Из этого источника проистекает и все остальное — его бесконечная доброта, верность, совестливость, его тихая и спасительная радость».

Перевод с немецкого: А.В. Тихомирова

Навязанность и свобода в судьбе индивида

Л. Сонди

Предисловие

Достоинство и бремя человека состоят в том, чтобы осознанно переносить свою судьбу.

Человек, пожалуй, единственное из всех живых существ, способное сделать судьбу осознанной — в чем, собственно, и заключается его достоинство. Но, когда он выполняет задачу соединения противоположностей между свободой и навязанностью, личным «Я» и родовой наследственностью, то берет на себя тяжкое бремя человеческой жизни.

Настоящая книга содержит подборку статей и лекций, которые посвящены вопросам этого взаимодействия. Они не дают никаких универсальных рецептов, а только пытаются указать на тот путь, на котором индивид может решить эту задачу.

Так как эти статьи появлялись в различных журналах в разное время, было невозможно избежать некоторых повторений.

Цюрих, осень 1967 г. Л. Сонди

I. Судьба

Эволюция понятия судьбы в глубинной психологии

А. Общие положения об изменении понятия судьбы.

Понятие «судьба» приводит многих современных ученых в затруднительное положение. Ассоциативная цепочка, обуславливающая эти трудности, проходит по тому пути, который понятие судьбы проделало в ходе своего исторического развития. Мы вынуждены вспомнить о разнообразных методах прорицания судьбы (в Китае, Греции и других странах), далее о карме как внутреннем детерминизме, реинкарнации, колесе сансары или непрерывном круговороте жизни (Индия), об астрологии и гороскопах (халдеи), об Ананке, Эймармене, Мойре и Тихе (Древняя Греция), фатуме и «нецесситас» (римляне). К этому можно также добавить христианское Провидение (Августин), индивидуальную фортуну (Ренессанс), учение Шиллера и драму судьбы эпохи Романтизма.

Магическо-оккультное и иррациональное тоже, по- видимому, тесно связано со словом «судьба».

Философия XIX столетия не смогла что-либо здесь существенно изменить. Так, например, в работе Шопенгауэра «О кажущихся возможностях в судьбе индивида» (1851 г.) мы читаем:

«Все без исключения происходит и начинается со строгой необходимостью, это a priori осознаваемая, а следовательно, неопровержимая истина, которую я называю здесь доказуемым фатализмом». Философ противопоставляет ему «трансцендентный фатализм» и говорит: «Осознание или понимание того, что эта необходимость всего происходящего не является слепой; а точнее, вера в планомерное и необходимое течение событий нашей жизни есть фатализм высшего порядка, не проявляющий себя как примитивный фатализм… Каждый человек рано или поздно приходит к этому сообразно меркам собственного ума… Мы можем называть этот фатализм, в отличие от обычного и доказуемого, трансцендентным.

Далее он продолжает:

«Частое появление одних и тех же закономерностей (планомерность) постепенно приводит к мнению, переходящему в убеждение, что жизненный путь человека, каким бы запутанным он ни казался, имеет вполне определенную тенденцию и обладает в целом назидательным смыслом, подобно глубокомысленному эпосу». К этому добавлено еще одно замечание: «Ни наши действия, ни наша биография не являются делом наших рук, так же как и наша сущность и существование. Уже при рождении весь жизненный путь человека категорически предопределяется вплоть до мелочей…»

Шульц-Хенке. «Судьба и невроз» (1931); Пфалер. «Наследование как судьба». Характерология (1932); Крану, «Жизненная судьба преступников-близнецов» (1936); Рудерт. «Характер и судьба» (1944).

Характер и наследование провозглашаются сегодня как «судьба», а их закономерности или правила точно диагностируются научными методами. Но в настоящее время не только генетика позволяет себе говорить о «судьбе», но и медицина. Б 1940 году появляется работа Хольмана под заголовком «Болезнь, жизненные кризисы и социальная судьба», а в 1956 году Жорес в своей книге «Человек и его болезнь» пишет: «Каждый внимательный врач при тщательном знакомстве с биографическим анамнезом всякий раз поражается устойчивым взаимосвязям между заболеванием, жизненной историей и социальной судьбой». В качестве предшественника этого направления в медицине фигурирует фон Вайцзеккер.

Таким образом, судьба стала вполне «приспособленным к медицине» понятием.

Б. Специальное изменение понятия «судьба» в глубинной психологии.

1. В психоанализе.

С тех пор как в 1900 году своим «Толкованием сновидений» Зигмунд Фрейд основал глубинную психологию, он был вынужден постоянно формировать свою позицию в отношении понятия «судьбы», в частности, при постановке вопроса об эндогенной или экзогенной природе невротических аффектаций. Фрейд ответил на этот вопрос скорее уклончиво, когда писал в 1912 году: «Психоанализ призывает нас отказаться от непродуктивных антагонизмов внешних и внутренних обстоятельств, судьбы и конституции и учит искать закономерные причины невротических заболеваний в определенных психических ситуациях, которые могут произойти самыми различными путями».

Относительно этих путей он различал в 1915 году четыре вида так называемых «побуждений судьбы», а именно:

1. Превращение в противоположность, т. е. поворот побуждений от активности к пассивности и превращение любви по существу в ненависть.

2. Обращение против собственной личности, т. е. мазохизм.

3. Вытеснение.

4. Сублимация.

Хотя Фрейд говорит только о «побуждениях судьбы», он все-таки открыл важнейшую роль защитных функций «Я» в возникновении самой судьбы. В частности, он пишет: «Если посмотреть на мотивы, которые противостоят прямому продолжению побуждений, то побуждения судьбы можно представить как разновидность защиты от побуждений».

Наиболее общее определение судьбы Фрейд сделал в 924 году: «Последним образом этого начинающегося с родителей ряда (учителей, авторитетных лиц, социально признанных героев и т. д.) является темная власть судьбы, которая может быть обезличено постигнута нами лишь в наименьшей степени. Когда голландский поэт Мультатули (Эд. Дуэс Деккер, 1820–1887) заменил Мойру греков на пару богов — Логоса и Ананке, против этого мало что можно было возразить, но у всех, кто переносил вину за происходящее в мире на Провидение, Бога или Бога и природу, пробудилось подозрение, что они все еще мифологически воспринимают эти высшие и Далекие силы как родительскую пару и верят, что связаны с ними либидозными отношениями».

Таким образом, с точки зрения психоанализа судьба индивида обуславливается конфликтом личных побуждений с враждебными по отношению к ним «Сверх-Я» и «Я». Индивидуальный характер притязаний побуждений и защитных функций «Я» ответственны за формирование особой индивидуальной судьбы, В частности, по Фрейду, комплекс Эдипа, страх кастрации и способы защиты от них являются теми травматическими моментами, которые формируют индивидуальную судьбу.

Только за два года до смерти, в 1937 году, Фрейд опять признал наследование важнейшим фактором, влияющим на формирование судьбы. В возникновении психических болезней он различал теперь три момента:

1) влияние сновидений;

2) конституционную силу побуждений;

3) изменения «Я».

При этом он подчеркивал, что за изменения «Я» не всегда ответственна сила побуждений, так как и вид, и принцип действия «защиты Я» могут иметь наследственное происхождение. Несмотря на это признание действующего с самого начала конституционного момента, Фрейд допускает, что позднее появляющееся в жизни усиление побуждений может оказывать такое же влияние, что и унаследованная конституция.

Результаты психоаналитических исследований судьбы были резюмированы Элленбергером в 1951 году в книге «Психика»:

I. Психоаналитические факторы, определяющие судьбу.

1. Единичные ранне-детские переживания.

2. Формирование образов (имаго) отца, матери, роль их в выборе объекта любви.

3 Ранне-детские ситуации, которые обусловливают дальнейшую судьбу, навязчиво повторяясь: а) эдипальная ситуация («В конечном итоге, судьба есть только более поздняя проекция отца», — пишет Фрейд); б) ситуация отделения от родителей.

4. Регрессия и фиксация на какой-либо догенитальной ступени развития.

II. Отдельные формы судьбы, следующие из психоанализа.

1. В отношении жизненных успехов или неудач психоанализ мог бы констатировать следующие невротические формы судьбы (по Райху):

а) личность не способна к успеху и в момент его достижения отказывается от него в качестве самонаказания;

б) в момент, когда личность почти достигает цели, она выдвигает на пути достижения успеха различные препятствия;

в) радость и удовлетворение при достижении цели и результата либо отсутствуют, либо полностью обесценены;

г) успех приходит слишком поздно, например, только перед смертью.

2. К вопросу о здоровье и болезни относятся и рассуждения Фрейда, согласно которым невроз является «частью судьбы личности», а также мысли о толковании «выбора симптома», выбора момента заболевания и т. д.

3. Судьба, связанная с различными видами любви.

4. Социальная судьба, например, вождей человечества, вдохновителей мятежей, филантропов и мизантропов, основателей различных сект, предателей и т. д. (цит. по Элленбергеру)

Хотя Фрейд представил последовательное взаимодействие конституционных и травматических моментов, психоаналитическое исследование судьбы в его школе остается ограниченным ран недетскими травматическими ситуациями вплоть до периода младенчества. Для психоаналитиков судьба формируется побуждениями судьбы и защитой «Я».

Понятие судьбы в аналитической психологии Юнга

Парадоксально, но психоанализ, заклейменный как «механистически-материалистическое» учение, более интенсивно занимается человеческой судьбой, чем духовно-мистическая, эзотерически-астрологическая психология Юнга. В ней есть только два аспекта рассмотрения судьбы: «архетипический» и «астрологический».

Как известно, архетипами являются постоянно находящиеся в коллективном бессознательном вечные и оперативные единицы действия, влияние которых распространяется на всю сферу психики. Они функционируют как «регуляторы и стимуляторы творческой деятельности и фантазии)», вызывают «соответствующие им формы, когда заставляют наличный материал сознания служить своим целям».

Юнг искал значение отца для судьбы индивида не только в реальном «семейном романе» личности, как Фрейд, но и в «архетипе образа отца». Он, в частности, говорит: «Если мы исследуем закономерности нашей жизни, то увидим могучую руку, которая неотвратимо руководит судьбой и которую не всегда можно назвать доброжелательной…» В сегодняшнем лексиконе появляется «источник такого рода судьбы, как некий демон, добрый или злой дух».

Навязанность, которая формирует жизнь нашей души, имеет характер автономной личности и воспринимается как таковая. Как подобным образом действующего демона Юнг воспринимает родительский образ, магически влияющий на душевную жизнь ребенка. Образы отца ш матери базируются на врожденной, доэкзистенциальной основе, на инстинктах, «паттернах поведения», которые Юнг называет архетипами «образа отца» и «образа матери». Они порабощают нас и руководят нашей судьбой, оставляя только два выхода: либо восстать против влияния архетипов «образа отца» и «образа матери», либо идентифицироваться с «могущественным отцом».

«Самым опасным здесь, — продолжает Юнг, — является именно эта бессознательная идентичность с архетипом, которая оказывает не только суггестивно-доминирующее влияние на ребенка, но и формирует в нем аналогичное бессознательное, так что, с одной стороны, он подвергается внешнему влиянию, а с другой — не может защититься от внутреннего давления. Поэтому, чем в большей степени отец идентифицируется с архетипом, тем бессознательнее и безответственнее (и даже психотичнее) становится его потомок».

Юнг приходит здесь к следующему выводу: «Сила комплекса отца, обусловливающая судьбу, происходит из архетипа и является действительной причиной того, что примирение поколений ставит на место отца божественный или демонический образ, так как отец неизбежно воплощает архетип, который придает его образу притягательную силу. Архетип действует как резонатор, повышающий влияние отца до невероятных размеров, поскольку оно согласуется с унаследованным типом».

Второй аспект судьбы, астрологический, проявляется в Юнговском «учении о синхронности». Согласно Юнгу, можно говорить об «относительной или частичной идентичности между психикой и физическим континуумом». Под этим углом зрения психику следовало бы рассматривать как некую подвижную массу, которая каким- то образом затрагивает материю, а материя, в свою очередь, воздействует на латентную психику. Поэтому архетип может быть атомарным, а атомы могут иметь архетипическую природу.

На этой смелой гипотезе базируется учение о синхронности, с помощью которого Юнг, наряду с феноменом судьбы, пытается объяснить парапсихологический опыт. Под синхронностью он понимает «не столь редко наблюдаемое совпадение субъективных и объективных фактов, которые нельзя объяснить причинностью, по крайней мерс, при помощи современных методов. На этой предпосылке основывается астрология и методика И-Цзин».

С астрологическим понятием времени согласуется и юнговское понятие «относительного времени», о котором он пишет; «Создается впечатление, будто время является не абстракцией, а конкретным континуумом, содержащим качества и основные предпосылки, способные проявляться одновременно в различных местах, которые нельзя объяснить логически». Поэтому Юнг говорит о «временных качествах»: все, «что в данный момент времени родилось или было создано, имеет качество данного момента времени». На основании этих особенных временных качеств Юнг, так же как и астрологи, прогнозирует более позднюю судьбу. Теперь становится понятно, почему этот великий алхимик и маг XX столетия почти никого не принимал на аналитическое лечение без предварительно составленного гороскопа.

Судьбоанализ

Новое научное учение о судьбе: неоананкология.

Итак, понятие судьбы с середины XIX века подвергается многочисленным изменениям. С точки зрения философии прошлого, судьба индивида характеризуется планомерностью и необходимостью, соответствующей [тенденцией и в целом назидательным смыслом. С самого рождения человека его судьба должна быть однозначно предопределена.

С точки зрения психоанализа Фрейда, судьбу «делают» побуждения и механизмы защиты.

В аналитической психологии Юнга архетипы коллективного бессознательного и временные качества являются теми демоническими силами, которые определяют судьбу. Для обоих глубинно психологических направлений «судьба» не является центральной проблемой, ей отводится место лишь на периферии.

И только современная генетика поставила вопросы судьбы в центр своих исследований: в частности, изучение роли наследственности и окружающей среды. Посредством анализа конкордантности и дискордантности биографий монозиготных и дизиготных близнецовых пар. Таким образом, судьба стала предметом исследования одной из естественных наук — генетики, результаты которой полностью согласуются с фундаментальными выводами философии Шопенгауэра. Для обеих наук судьба является чем-то навязанным. Мы называем этот отрезок исследований судьбы археананкологией.

В древнегреческой философии слово «ананке» имеет два значения:

1) навязанность, ограничение воли посредством внешнего принуждения (тюрьма, цепи, узы), так же как и посредством предопределенных богами условий судьбы; другими словами, страдания, невзгоды и бедствия;

2) подобно латинскому слову «нецесситас», это слово обозначает еще и кровные узы (Ксенофон, 8:13; Исикрат)

Таким образом, древнее учение о судьбе признает только навязанную судьбу. Идея представить судьбу как унаследование основывается па втором значении слова «ананке», согласно которому судьба определяется посредством навязанности человеку уз кровного родства, родовых предков.

Схожесть биографий монозиготных близнецов вроде бы подтверждает, что исследование судьбы должно остановиться на старом значении судьбы как навязанности. Пойти дальше отважились только некоторые современные исследователи, которые заговорили о вещах, звучавших для академической генетики почти еретически. Прежде всего, они поставили целью навести мосты между генетикой и глубинной психологией, в результате чего возникло новое учение о человеческой судьбе — «судьбоанализ». И эта неоананкалогия выдвинула следующие вопросы.

1. Неужели человек имеет одну-единственпую судьбу? Не состоит ли судьба из многочисленных возможностей? А если все возможности наследственно заложены в человеке еще с колыбели, то может ли он свободно их выбирать? Разве нет у человека наряду с навязанной наследственностью также и свободной, судьбы, связанной с выбором? С другой стороны, если человек действительно приходит в мир с многочисленными возможностями судьбы, то как сделать их видимыми и осознаваемыми для него самого?

2. Если человек обладает способностью к осознанию возможностей своей судьбы, то способен ли он также и к свободному выбору? Если да, то какая его инстанция отвечает за этот выбор? Этот вопрос мы могли бы сформулировать следующим образом: «Способен ли человек свободно менять одни осознанные возможности своей судьбы на другие»? Может ли он освободиться из тисков до сих пор проживаемой навязанной судьбы и заменить ее на свободную судьбу, связанную с выбором?

Новое исследование судьбы началось с рабочей гипотезы, наиболее важными предположениями которой были следующие.

«Среди всех живых существ человек является единственным, кто способен осознать возможности своей судьбы», — говорил Рудерт в 1944 году. Животное не имеет судьбы, и только относительно человека можно говорить в полном смысле об этом феномене. Рудерт выдвинул термин «экзистенциальное отношение», под которым понималось, что «человек схватывает самую сущность своего положения». Мы же говорим: делает его осознанным. Согласно Рудерту, судьба имеет только один смысл: то, что человек — пусть даже ограниченно — все же является свободным. И самым первым шагом к этой свободе является знание о многочисленных возможностях своей экзистенции и способность к их осознанию. Но осознать можно только то, что уже имеется в бессознательном. Поэтому мы говорим, что индивиду изначально заданы все возможности его экзистенции, что его предки — как образцы и фигуры (Рильке), как «паттерны поведения» — заложены в его бессознательном, в ядрах клеток, в генах хромосом. Все предки, Представленные в генофонде потомка, стремятся к манифестации, которая проявляется в качестве «притязаний предков». Так как эти притязания предков являются Хотя и динамическими, но все же полностью бессознательными, с глубинно психологической точки зрения здесь нужно говорить о «родовом бессознательном». В этой резиденции и «зале ожидания» дислоцированы фигуры предков, которые стремятся к повторению в нашей собственной судьбе. Ведь смысл унаследования — как сто формулировал М. Хайдеггер — заключается в повторении: «Это повторение — недвусмысленная передача, т. е. возвращение в возможность прежнего существования».

Согласно теории судьбоанализа, унаследованные родовые возможности экзистенции должны спонтанно или искусственно, т. е. посредством психотерапии, попасть в сознание из родового бессознательного в качестве «притязаний предков».

Таким образом, судьбоанализ говорит о трех качествах (но не уровнях!) бессознательного:

1. Индивидуальное бессознательное (Фрейд), которое включает все индивидуально вытесненные стремления побуждений.

2. Коллективное бессознательное (Юнг), которое содержит все общечеловеческие архетипы.

3. Родовое бессознательное судьбоанализа, которое является хранилищем специфических родовых притязаний предков.

В любых формах человеческого поведения, действий и поступков, во всех так называемых судьбоносных событиях участвуют эти три качества бессознательного, но только с помощью специальных методов можно выявить из их переплетения специфические функции индивида. Методы, которые выявляют качество бессознательных притязаний предков, являются, собственно, судьбоаналитической диагностикой.

Судьбоанализ — это направление глубинной психологии, которое делает осознанными бессознательные притязания предков личности. Другими словами, индивид ставится перед бессознательными возможностями собственной судьбы и перед выбором лучшей формы экзистенции.

Таким образом, судьбоанализ позволяет человеку осознать, что он до сих пор бессознательно переживал навязанную судьбу, т. е. повторял судьбу одного из своих предков, но кроме нее он располагает другой, лучшей формой экзистенции, и что он способен выбрать ее среди прочих. Только после этого он может сказать, что построил и проживает свою собственную, индивидуальную судьбу.

Мы утверждаем, что судьбоанализ: во-первых, пытается построить мост между генетикой (притязания предков) и глубинной психологией (осознание бессознательных притязаний предков); во-вторых, различает две большие категории судьбы, а именно навязанную судьбу и свободную судьбу, связанную с выбором.

Эти две формы судьбы находятся друг с другом в отношениях преемственности. Таким образом, понятие судьбы не теряет своей навязанности, но дополняется возможностью выбора. Новое понятие «судьбы» в неоананкологии определяется следующим образом:

Судьба — это совокупность всех унаследованных и свободно выбранных возможностей экзистенции.

Хотя представленная здесь рабочая гипотеза человеческой судьбы служит в качестве руководящего принципа исследований, она не является волшебной палочкой, по мановению которой мечты исследователя мгновенно без каких-либо усилий превращаются в красочную реальность. Судьбоанализу потребовалось более 25 лет (с 1937 по 1963 год), чтобы найти подходящий инструментарий в генетике, диагностике, клинической патологии, эталогии и терапии судьбы для реализации своих целей и задач. Этот долгий путь научных изысканий мы обозначим здесь только в самых общих чертах.

Итак, назовем функции, которые обуславливают навязанную судьбу:

1) унаследованные гены;

2) побуждения и аффекты;

3) социальное окружение;.

4) ментальная, соответственно мировоззренческая среда, в которой личность вынужденно появилась на свет; а также функции, которые обуславливают свободную судьбу, связанную с выбором;

5) «Я»;

6) Дух.

Все функции должны пониматься во взаимном дополнении, или, другими словами, диалектически. Неоананкологическое понятие судьбы тоже является диалектическим: судьба находится в постоянном движении между противоречиями и противоположностями, никогда не переходя в статическое положение. Изменяются и формы проявления судьбы. Как театральный спектакль проходит с постоянной сменой декораций, так и судьба все время изменяется на вращающейся «сцене» жизни индивида.

Если судьба застывает в определенном положении на этой вращающейся «сцене», то она превращается в надвязанную судьбу и даже в некое подобие окаменелого существования (например, при кататонии). Но если «Я» Способно с помощью Духа энергично противодействовать окаменению функций навязанной судьбы и снова — привести в движение эту вращающуюся сцену, то при благоприятных обстоятельствах можно построить свободную судьбу, связанную с выбором.

Анализ функций «Я», а также терапии судьбы привел убедительные доказательства того, что режиссерами на вращающейся сцене судьбы, которые приводят ее в движение, являются «Я» и Дух. Особенная ступень зрелости «Я» выполняет в судьбе индивида функцию наведения мостов между противоположностями в качестве WPontifex oppositorum». Если «Я» достигнет этой ступени, то оно будет находиться в постоянном движении между наследственностью, побудительной и аффективной Природой, социальным и ментальным окружением и Духом.

Такое «Я» является реализатором выбора, который способен превратить навязанность в судьбе в свободу. Таким образом, постоянно движущееся, соединяющее противоположности и способное к выбору «Я» изменяет навязанную судьбу на свободную, связанную с выбором.

Таким образом, судьба — так же, как и «Я» — находится в постоянном движении между сферами наследия предков, собственной природой побуждений и аффектов, социальным и ментальным окружением и Духом. Если «Я» застынет в какой-либо из этих функций, вместе с ним остановится и судьба, прервется движение индивида по пути человеческого становления. Судьба превратится в некое окаменелое существование, как, например, у психотиков, рецидивистов и т. д.

Основные находки неоананкологии можно резюмировать следующим образом. Судьба не обуславливается какими-то темными силами или «демоном». Человеческая судьба представляет собой систему функций, которые можно же, как, например, нервная или кроветворная системы человека. Далее мы резюмируем эти специальные исследования функций судьбы.

Генетика судьбы

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что наследственные функции судьбы проявляются в пяти основных сферах жизни, а именно при выборах в любви, дружбе, профессии, болезни и смерти. Это наиболее важные области проявления судьбы. Несмотря на то, что здесь говорится о «выборах» в повседневной жизни, генетика судьбы может обнаружить и латентно функционирующие в родовом бессознательном наследственные функции.

1. Выбор супруга как судьба, либидотропизм

Этот выбор управляется латентно-рецессивными генами, которые имеются в аналогичной форме в генофонде каждого из будущих супругов. Этот феномен получил название «генотропизма» и играет огромную роль в генетике судьбы. На основе анализа многих сотен брачных союзов (с 1937 по 1963 год) судьбоанализ вывел «правило генотропического выбора партнера».

Генотропизм — это взаимное притяжение в любви, дружбе и профессии кондукторов (= трансляторов) аналогичных латентно-рецессивных генов.

В таких случаях выбор всегда оказывается «иллюзорным», так как управляется не самим индивидом, а его латентной генетической природой (предками). Взаимно притягивающиеся личности не являются гомозиготными носителями одних и тех же рецессивных генов (аа- или aabb-индивидами), а имеют одинаковые латентно-рецессивные гены в «единичной дозе». Их смешанная, гетерозиготная формула наследственности при одномерном процессе наследования имеет вид Аа, при двухмерном рецессивном АаВb. Итак, формула взаимного притяжения. АаВb х АаВb.

В судьбоанализе таких кондукторов называют генно-, или родственно выбранными индивидами, а способ их взаимного притяжения — генотропическим. Это явление, многократно подтвержденное на достаточно большой выборке, привело к появлению новой разновидности семейных исследований, которые называются «генотропическими» и заключаются в следующем:

а) наряду с генеалогическим деревом пациентов составляются генеалогические деревья всех людей, которые вступили с ним в тесный контакт посредством выборов в любви, дружбе и профессии;

б) наряду с манифестирующими заболеваниями внимательно изучается подбор профессий, болезни, особенности характера благоприобретенных родственников. Результаты этих генотропических исследований семьи подтверждают «генотропическое правило выбора партнеров».

Пример: В генеалогическом дереве одной психически неадекватной сотрудницы отдела социального обеспечения фигурирует ее мать в качестве интернированной больной шизофренией. Женщина дважды выходила замуж, но оба раза расторгала браки, так как у обоих ее возлюбленных в семьях имелись близкие родственники, страдавшие шизофренией (дяди и теги), о которых ни она, ни се мужья ничего прежде не знали. Согласно генетике судьбоанализа, ее брачные выборы были не свободными, а генотропическими.

В «Судьбоанализе» сообщается о сотнях аналогичных примеров выбора брачных партнеров, в числе которых имеет место конгломерат из 517 индивидов, образованный посредством генотропических выборов.

Правило генотропического выбора партнеров было подтверждено Рей-Ардином (Мадрид, 1955) в случаях с шизофренией, Нахином (Лион, 1957) в случаях с алкогольным психозом, Вагнер-Симон (Рьен близ Базеля, 1963) в случаях с семейными проблемами и множеством сотрудников цюрихского судьбоаналитического общества.

Хотя принцип и метод семейного исследования генотропизма на протяжении 25 лет все еще подвергаются сомнению, эти идеи имеют знаменитых предшественников. В первую очередь можно сослаться на предвосхищающее утверждение Иогансена: «Расчеты распространения аномальных рецессивных генов в популяции [не только требуют точности, но заслуживают более Кристального внимания. Одной из предпосылок, верность которой для человеческой популяции вызывает сомнение, является предположение, что браки заключаются совершенно «случайно», т. е. без различных видов предпочтительной селекции. Вполне вероятно, что следует с необходимостью признать взаимное сознательное или бессознательное притяжение аналогичных индивидов. Тогда расчет общего числа реализовавшихся Аа-индивидов не будет свидетельствовать о слишком широком распространении соответствующих рецидивных генов. Мы надеемся, что наши рассуждения справедливы и что аномальные рецессивные гены все же не столь широко распространены».

Таким образом, сознательное или бессознательное Притяжение аналогичных Аа-индивидов предчувствовал уже Иогансен, однако доказано это было только судьбоанализом, который назвал это притяжение генотроцизмом.

В качестве важного эмпирического утверждения мы приведем «биологическое правило партнерства» Штумпфля, который пишет:

«Установлено, что статистика преступности в популяционных группах, которые были выбраны по единому социологическому принципу, соответствует показателям преступности супругов в этих группах, т. е. эти показатели находятся в устойчивой статистической взаимосвязи… Мы полагаем, что в брачном выборе имеет место взаимное притяжение характеров, обусловленное, в конечном итоге, глубинным сходством сущностей», Штумпфль, распространив свои исследования на брачных партнеров преступников, воспринимал взаимное притяжение как биологический процесс, но основывал «биологическое правило партнерства» на точно не определяемом «глубинном сходстве сущностей» партнеров. Только два года спустя, в 1937 году, мы доказали в «Анализе брачных союзов», что это «сходство сущностей» заключается в тождественности гетерозиготной (Аа) структуры супругов, т. е. в аналогичных латентно-рецессивных генах партнеров, как это ранее уже предвидел Иогансен.

Ван Веригуер также упоминает среди предпосылок генетического анализа народонаселения условия панмиксии, согласно которым «выбор супруга происходит не случайным образом, а внутри определенного круга персон» («фильтрация пар»). Однако автору не было известно, что этот «круг персон» состоит из аналогичных гетерозиготных (Аа- или АаВЬ) индивидов и что именно аналогичные латентные рецессивные гены обуславливают притяжение.

2. Выбор друзей (социотропизм) основывается на том же самом тождестве латентно-рецессивных генов, что и выбор супругов.

3. Выбор профессии, оперо- или эрготропизм является специфической формой генотропизма, которая имеет огромную важность как для психиатрии, так и для социологии, и соприкасается с вопросами гетерозиса.

Для учения судьбоанализа профессия человека является чем-то большим, чем просто источник дохода. При выборе профессии люди ведут поиск профессиональной среды, в которой они могут контактировать с манифестирующими носителями тех рецессивных генов, которые латентно заложены в них самих в «единичной» дозе.

Классическим примером является сходство генеалогических деревьев психиатров, психоаналитиков и психологов генеалогическими деревьями их пациентов.

В генеалогических деревьях выдающихся психиатров и психоаналитиков мы находим — с частотой выше средней — психотических, а зачастую и шизофренических кровных и благоприобретенных родственников.

В семьях и выборах индивидов «homo sacer» (священнослужители, монахи и монахини, пасторы, раввины) частота появления «morbus sacer», т. е. эпилепсии, среди кровных родственников почти в десять раз выше, а среди родственников брачных партнеров почти в четыре раза выше, чем в среднестатистическом населении. Это было установлено наследственно-статистическим исследованием 707 кровных и 712 благоприобретенных родственников двадцати пяти Духовных лиц: в общей сложности 1419 индивидов. Таким образом, достоверно подтвердилась правильность либидотропизма, одной из наиболее частых форм генотропизма. Любопытно, что в генеалогических деревьях у пожарных встречались пироманы, а у юристов — сутяжные параноики. И так далее…

Эти результаты судьбоаналитических исследований впервые доказывают, что так называемый гетерозис играет важную роль также и у людей.

Гетерозисом, или гибридной силой, называется возрастание Жизненной силы у смешанно-наследственных, гетерозиготных индивидов, имеющих в «единичной» дозе летальные или патологические гены. Вегетативно-герминативно возросшая жизненная сила, витальность выше среднего уровня у гетерозигот констатируется в растительном и в животном царстве.

4. В качестве выбора болезни, морботропизма выступает явление, когда личность реагирует на инфекционные агенты (возбудители, например, сифилиса) и травмы тем «привычным» расстройством, которое уже имеется в семье в эндогенной форме, но без инфекций и травм. В таких случаях можно предположить направляющее влияние латентных генов. Приведем один пример из книги «Судьбоанализ».

«Врожденный сифилис приводил к глухоте в семье, у членов которой наследственная глухота уже встречалась. В другом случае врожденный сифилис привел к эпилепсии в семье, в которой эпилепсия — без сифилиса — передавалась по наследству, Интерес представляет и семья, пять членов которой были тугоухими: у одного тугоухость появилась после тифа, у другого — после травмы головы, у третьего — после менингита, а у двух других — после малярии».

5. Выбор смерти как судьба, танатотропизм, означает выбор способа смерти и самоубийства. Здесь судьбоанализ может подтвердит], близкие отношения между латентной эпилепсией и самоубийством, а также между гомосексуальностью, параноидной шизофренией, маниями и самоубийством на основании материалов семейных исследований.

Самоубийцы параноидно-гомосексуального круга предпочитают яд и револьвер.

Самоубийцы садистического круга используют для сведения счетов с жизнью, как правило, веревку, бритву, нож, кинжал, топор или саблю.

Самоубийцы эпилептиформного круга выбирают такие способы самоубийства, как прыжок вниз из окна дома или башни, с моста, с поезда, смерть от огня: самосожжение.

В качестве наиболее частого способа самоубийства представителей кататонического шизоформного круга выступает смерть от голода (как, например, в случае Anorexia mentalis) или бросание под поезд.

Самоубийцы циркулярного круга чаще всего выбирают такие оральные способы самоубийства, как отравление морфием, алкоголем, снотворным и т. д.

II. Экспериментальная диагностика судьбы.

Анализ функций побуждений и «Я» в навязанной судьбе с помощью теста Сонди

При генотропическом исследовании судьбы могут возникнуть некоторые сложности, которые судьбоанализ решает посредством экспериментальной диагностики Побуждений. Тест состоит из 48 фотокарточек, которые предъявляются клиенту в шести сериях. Серия включает восемь фотокарточек, на которых представлены людей страдающие психическими заболеваниями: 1) гермафродит (h), 2) садист (убийца) (s), 3) генуинный эпилептик (е), 4) истерик (hy), 5) кататоник (к), 6) параноик (р), 7) депрессивный больной (d), 8) маниакальней больной (т). Пациентам предлагается выбрать из всего комплекта в 48 фотокарточек 12 приятных и 12 неприятных фото, на основании которых выстраивается так называемый переднеплановый профиль личности. Оставшиеся 24 фотокарточки снова предъявляются в последующих шести сериях по четыре фото, из которых также выбирается по два симпатичных и два антипатичных фото. Таким образом, появляется второй, экспериментальный комплементарный профиль, который делает видимыми заднеплановые функции побуждений и «Я». Это двухэтапное тестирование повторяется десять раз через различные промежутки времени, и его результаты устанавливаются только после специальных методов обработки профилей.

Рассмотренные методы диагностики функций побуждений и «Я» основываются на системе из восьми побудительных факторов.

Каждый из восьми побудительных факторов обусловливает два диалектически противоположных побудительных стремления:

1) персональная и общечеловеческая любовь;

2) садизм и мазохизм, агрессия и жертвенность;

3) смертоносная ментальность Каина и справедливость Моисея, этика;

4) самодемонстрация и самоскрывание, мораль;

5) обладание всем и отрицание всего;

6) стремление «быть всем» и «не быть ничем»;

7) тенденция к поиску и приклеиванию;

8) стремление прикрепляться и отделяться.

(Автором двух последних факторов является Германн).

Восемь побудительных факторов судьбоанализ называет корнями или радикалами побудительной жизни, поскольку они остаются неизменными в своей сущности на протяжении многих тысяч лет. Унаследованные радикалы побуждений несут в себе нечто внеисторическое, непреходящее в переживаниях, поведении и порождении, постоянно присутствующее у каждого человека и абсолютно неспецифическое с точки зрения содержания (К. Ясперс).

Восьмифакторная система побуждений хорошо зарекомендовала себя на практике в прошлой четверти столетия, прежде всего потому, что она оказалась способной экспериментально, как будто «спектрально-аналитически» разложить единые феномены побудительной жизни на питающие их корни, или радикалы.

На основе многих тысяч исследований (в Венгрии, в Швейцарии) можно сделать выводы об этих «экспериментальных исследованиях судьбы».

Во-первых, тест раскрывает родовые психические заболевания, кондуктором которых является пробанд.

Во-вторых, тест делает видимыми те латентные функции побуждений и «Я», которые наследственно угрожают кондуктору.

В-третьих, тест может выявить 17 различных структур побуждений и «Я», которые оцениваются как возможности судьбы или формы экзистенции. Двенадцать из этих возможностей судьбы представляют собой формы опасностей экзистенции, пять — формы экзистенциальной защиты.

В-четвертых, определение соотношения экзистенциальных опасностей и защит позволяет составить индикацию к психотерапевтическому лечению. Посредством специальных вычислений и «социальных» обсчетов «единичных» реакций в портретных выборах удалось разработать методику прогнозирования судьбы.

В заключение приведем отрывок из работы Лейбранда и Веттли «Сумасшествие» о системе побуждений Галля:

«Галль знал о ранней сексуальности у детей еще до Фрейда и предположил также наличие склонности к убийству, легитимность которого у людей выводится из их плотоядности. Он знал о склонности к воровству, способности к подражанию, о лингвистических дарованиях, чувстве слова, ощущении цвета и восприятии звуков, он постоянно подчеркивал, что эти способности являются только возможностями и абсолютно не фиксированы, Именно это понятие возможности в его комбинаторном многообразии и создало практические основания для последующих действий педагогов и судей. Галль мечтал о том, чтобы его учение использовалось в качестве психотерапии и государственной психиатрии. Таким образом, он полагал то же самое, что и Сонди, который сделал возможным переход от знания возможностей к самопознанию, и верил, так же как и Сонди, что способен сделать прогноз побуждений, который можно было бы использовать в научных целях».

Итак, историко-медицинский обзор побудительного учения Галля (1758–1828) снова доказывает, что «нет ничего нового под солнцем»,

III. Патология судьбы.

Ранее уже говорилось о том, что человеческая судьба управляется посредством системы функций: наследственности, побуждений, аффектов, «Я» и Духа, которые могут стать нарушенными или больными. В зависимости от специфики констелляции нарушенных функций и возникают различные патологические формы судьбы.

Отсюда вопрос, какие именно виды патологических констелляций стоят за различными с фенотипической точки зрения клинико-психиатрическими заболеваниями? Здесь мы должны сделать ссылку на книгу «Патология побуждений» (1952), в которой для всех психических заболеваний рассматриваются соответствующие констелляции латентных функций.

На основании сравнительных исследований различных психозов, неврозов, психопатий, сексуальных аномалий у преступников и маньяков с помощью экспериментального анализа побуждений и «Я» мы можем сделать следующие выводы:

1. Результаты исследований побуждений и «Я» у психически больных говорят о том, что идея единства заболевания в смысле Крепелина все же не является «погоней за призраком», как это утверждали такие ревностные сторонники синдроматики, как Гохе и Шнайдер.

2. В ходе экспериментов было установлено, что специфические факторные задатки «Я» и побуждений динамически функционируют в людях как биологические радикалы, определяющие характер возможного психического заболевания (например, в шизофренической или циркулярной форме).

3. Наконец, вследствие этого функции побуждений и в комплексе определяют направление заболевания: а) через специфические наследственно обусловленные виды расщепления функций побуждений и «Я», б) через (Специфическую область побуждений и «Я», где опасность является наибольшей; в) через специфический Способ защиты «Я».

4. В соответствии с этими экспериментальными исследованиями идея единства заболевания основывается на том биологическом факте, что каждый человек несет Щфебе специфические задатки побуждений и «Я», которые обусловливают, где именно появится наибольшая опасность. Только в этом смысле можно согласиться с идеей единства заболевания. С точки зрения психологии «Я» сущность кататонии состоит в безграничном стремлении к обесцениванию всех ценностей, негации. Сущность параноида заключается в безграничной эгодиастоле, стремлении к проекции или инфляции. В депрессии самое главное — незатухающее стремление к поиску, в мании — безграничное желание разорвать все связи с миром.

5. Важнейший результат этих исследований гласит: Каждый из людей несет в своем родовом бессознательном задатки ко всем четырем большим кругам наследственных заболеваний, т. е. к циркулярным, шизоформным, пароксизмальным (истеро-эпилептоидным) и сексуальным формам расстройств.

Поэтому заболевания судьбы разделяются не на две, а на четыре группы; индивидуальные различия выражаются только в соотношении этих четырех задатков функций. Склонность к наследственным психозам всегда определяется пропорцией наследственных задатков, которая обнаруживается при диагностике как так называемая «пропорция латентностей».

6. Глубинно-психологическая и функциональная психиатрия отличается от академической клинической психиатрии по двум пунктам: а) биологические радикалы единства заболевания находятся в задатках побуждений и «Я», б) психические заболевания диагностируются исходя из пропорций, т. е. соотношения сил различных функциональных констелляций.

Только на основании пропорций задатков можно наиболее полно понять природу психически больных со всеми возможностями их судьбы.

7. Вместо клинических диагнозов должны определяться индивидуальные пропорции функций побуждений и «Я» в качестве скрытых конгломератов. В этом мы видим важнейшие основания для функциональной психиатрии.

Результаты экспериментальных исследований конгломерата функций у психически больных согласуются с мнением современных генетиков. Вот что пишет один из видных представителей этой науки Лежемсбургер: «Возможно, что шизофреник наряду с полным шизофреническим генотипом обладает еще и частичными маниакально-депрессивными или эпилептоидными задатками, и наоборот… Я даже считаю, — продолжает он, — что один и тот же человек может стать сначала эпилептоидным, затем шизоидным, а потом еще и маниакально-депрессивным. В соответствии с современными исследованиями наследственности нет никаких оснований считать, что наследственные психозы друг друга взаимно исключают… Против этого утверждения, свидетельствует — наряду с невероятно частыми семейными комбинациями различных наследственных психозов (в том числе у братьев и сестер) — множество атипичных видов шизофрении, циклотимии и эпилепсии, а также те трудно диагностируемые случаи, которые называются «смешанными психозами».

Представленная точка зрения полностью подтверждается экспериментальными исследованиями судьбы. Но генетика пока не смогла установить индивидуальные и актуальные пропорции наследственных задатков. Сегодня мы можем сделать это только при помощи экспериментальной диагностики побуждений. Судьба человека как личности определяется индивидуальными пропорциями его наследственных задатков, особенно задатков побуждений и «Я». Следовательно, для каждого психического больного нужно определить пропорции его функциональных задатков, а не только клинический диагноз.

После этих объяснений становится понятным, что судьбоанализ построил свою экспериментальную синдроматику на расстройствах невидимых, латентных функциональных констелляций, а не на манифестирующих клинических симптомах, как Гохе и Шнайдер. И так как эти скрытые наследственные констелляции состоят из функций навязанной судьбы, то в случаях с унаследованием психических заболеваний судьбоанализ говорит о «патологии судьбы».

IV. Учение «я», эгология судьбы.

Важнейшая роль функций «Я» в судьбе индивида выражается во многих формах.

Во-первых, в способности к осознанию бессознательных притязаний предков, которое происходит: а) посредством осознания переноса, проекции образов предков, вследствие которого поиск и выбор партнеров до сих пор происходили бессознательно; б) посредством осознания факта, что личность охвачена противоположными стремлениями предков, т. е. инфляции.

Во-вторых, «Я» должно занять позицию по отношению к осознаваемым притязаниям предков, т. е. к унаследованным возможностям собственной судьбы, и либо согласиться с ними, т. е. включить в собственное «Я», интроецировать, идентифицировать себя с ними, либо сказать им нет», отказаться, а в крайних случаях даже ликвидировать.

В-третьих, при благоприятных обстоятельствах «Я» может развиться до такой степени, что будет способно соединить между собой противоположности существования: сновидение и бодрствование, бессознательное и сознательное, субъективный и объективный мир, всемогущество и бессилие, тело и душу, женственность и мужественность, дух и природу, посюстороннее и потустороннее. Ранее уже говорилось, что судьбоанализ дает этому высокоразвитому «Я» название «Понтифекс оппозиторум» — соединяющий противоположности, присмиряющий антагонизмы, «Я», способное выбрать вместо унаследованной навязанной судьбы свободную судьбу, связанную с выбором.

В главах IV и V подробно обсуждаются элементарные функции «Я», а также их расстройства.

В. Свободная судьба, связанная с выбором.

Ранее был задан вопрос: какая инстанция обладает способ костью вместо навязанной судьбы выбрать свободную судьбу, связанную с выбором?

По нашему мнению, такой инстанцией является «Понтифекс-Я», другими словами, соответствующие функции «Я», соединяющие между собой ставшие осознанными противоположности. Чтобы сознательно построить свободную судьбу, связанную с выбором, «Я» должно использовать специфические функции.

Во-первых, интеграция, а именно способность суверенно владеть и управлять всеми элементарными функциями «Я». С психологической точки зрения это означает, что «Я» делает осознанными различные притязания предков (инфляция), которые до сих пор бессознательно переносились на окружающий мир (проекция), проверяет 5их масштабом реальности и в том случае, если одна из многочисленных унаследованных возможностей экзистенции предоставит ему шанс лучшей судьбы, она принимается, вовнутряется (интроекция), а до сих пор переживавшаяся навязанная судьба — будь то сексуальная. Цитология, аффективный невроз, невроз «Я», невроз контактов или даже предпеихоз — отвергается (негация).

Во-вторых, трансценденция, а именно способность «Я» обращаться к Духу; искать и находить связь с надличностной идеей (гуманизм, искусство, наука, религия) и активизировать общечеловеческую функцию веры.

В-третьих, духовная партиципация, а именно способность «Я» быть единым с этой высшей идеей, т. е. с Духом.

Интеграция, трансценденция и надличностная духовная партиципация придают «Я» ту необходимую силу, с помощью которой человек может преодолеть свою навязанную судьбу; а затем среди ставших осознанными родовых возможностей свободно выбирает и проживает свою собственную гуманистическую судьбу.

Г. Терапия судьбы.

Предположение, что три ранее рассмотренные предпосылки возникновения «Понтифекс-Я» являются наследственно обусловленными, вполне может быть верным. Нельзя отрицать, что элита людей — а она состоит не только из интеллектуалов — способна спонтанно и естественно достичь этой высокой ступени «Понтифекс-Я». Но судьбоанализ экспериментально подтвердил, что эти предпосылки в латентном, бездеятельном состоянии имеются у многих психически больных людей (невротиков и психотиков), хотя они и переживают тяжелую навязанную судьбу. Это обстоятельство побудило нас разработать судьбоаналитические психотерапевтические методы, с помощью которых можно достичь «переворачивания» судьбы от навязанности к свободе.

С точки зрения направленности аналитической психотерапии терапевтические методы можно подразделить на прямые и косвенные. Примером прямого метода является психоанализ, при котором терапевт точно нацеливается именно на те вытесненные стремления побуждений (комплекс Эдипа и т. д.), которые обусловили возникновение симптома. Судьбоаналитическая терапия может не применять этот прямой терапевтический метод в случаях, когда унаследованные болезнетворные притязания предков не были осознаны, а следовательно, и не могли быть вытеснены, хотя латентно из родового бессознательного — они все-таки угрожают судьбе личности (например, при родовой предрасположенности к самодеструкции или эпилепсии). Следовательно, судьбоанализ должен чаще использовать косвенные терапевтические методы, которые мы перечислим ниже.

A) Переворачивание диалектически построенной судьбы побуждений из социально-негативной в социально-позитивную форму, например латентная пиромания — профессия пожарного; латентная шизофрения — работа психиатра; латентное сутяжничество — успешный адвокат; латентный «бред на религиозной почве» — религиозный психолог и т. д. Поэтому оперотропизм тоже является косвенным методом терапии, благодаря которому больной осознает, что его судьба тесно связана с возможностью выбора определенной профессии.

Б) Переворачивание расщепленных частей, т. е. актуализация комплементарной судьбы «Я» при определенных заболеваниях, связанных с расщеплением. Приведем здесь некоторые примеры.

Проективный параноид (бред преследования) как одна из расщепленных частей «Я» может в зависимости от обстоятельств перейти в другую дополняющую его расщепленную часть, например в форму экзистенции навязчивой деятельности. Бред величия (инфлятивный параноид) способен исчезнуть, если посредством переворачивания отреагируется другая часть того же самого «Я» («дезертирующее Я») в двигательных профессиях, например коммивояжер и т. д.

B) Смена болезненной формы экзистенции на другую, безопасную форму судьбы, задатки которой можно найти в генофонде личности путем исследования генеалогического дерева и экспериментальной диагностики побуждений. Так, например, пациент может заменить шизоформный параноид на пароксизмальную мигрень, или на другого рода пароксизмы, или на манию с навязчивостью.

Чтобы провести «смену» форм судьбы, в судьбоаналитической терапии разработаны специальные методы (техника «ударов молотом», психо-шоковый метод.

Мы рассмотрели динамику понятия «судьба» в глубинной психологии и в заключение познакомились с психотерапией, способной перевернуть формы судьбы индивида. Но разве в этом рискованном предприятии есть что-то новое? В своей книге «Сумасшествие» Лейбранд и Веттли писали, что в 1843 году фон Штуве разработал «глубинную френологию», которая должна была стать основой для лечения душевных заболеваний. Возможно, и даже вполне вероятно, что «глубинная френология» за сто лет до появления глубинной психологии ставила перед собой те же самые цели. Но какой глубинный психолог знаком сегодня с именем фон Штуве и его глубинной френологией? Скорее всего, подобная судьба ожидает и сегодняшних глубинных психологов через какую-нибудь сотню лет. Но пусть нас утешит высказывание Гельдерлина: «Мм — ничто; но то, что мы ищем, — все».

II. Выбор

Выбор делает судьбу

1. Наследственно управляемые, генотропные выборы.

Выбор делает судьбу. На этой аксиоме на протяжении двадцати шести лет (1937–1963) базируется судьбоанализ. Итак, в 1937 году начались поиски ответа на вопрос, какая инстанция направляет наш выбор любви, дружбы, профессии, определенных форм болезней или даже способа смерти.

Результатом первых семи лет этих исследований (1937–1944) стал «Судьбоанализ», позднее получивший подзаголовок «Генетика судьбы». В этой книге подробно сообщается о всеобщем наследственно-биологическом правиле выбора, так называемом «генотропизме». На основе изучения многих сотен генеалогических деревьев, в которых мы анализировали выборы в браках, дружбе, профессиях, виды болезней и смерти, было сформулировано наследственно управляемое правило выбора: «Люди, которые латентно имеют в своем генотипе аналогичные стремящиеся к повторению наследственные задатки, испытывают взаимное притяжение».

При «генотропизме» управляющие выбором инстанции — т. е. скрытые в генотипе личности элементы наследственности — являются бессознательными, напротив, сам акт выбора всегда остается сознательным. Личность знает, что выбирает, но не понимает, почему выбирает именно это, а не что-либо другое. Наследственно обусловленные, генотропические выборы играют в судьбе индивида невероятно большую роль.

Это генетическое определение «генотропизма», выведенное чисто эмпирическим путем, до сих пор оказывает шокирующее действие на большинство генетиков, психиатров, психологов и психоаналитиков. Это имело следствием два критических замечания: 1) будто бы судьбоанализ постулирует «доведенный до крайности генетический детерминизм, выходящий далеко за границы психологии Фрейда и Юнга»; 2) будто бы «интерпретация судьбы индивида и семьи с позиций наследственной биологии выступает как разновидность фаталистического предопределения, что наводит на параллели с учением кальвинизма».

По многим причинам, из которых мы приведем здесь лишь некоторые, я смог сравнительно легко отразить все возражения и изложить результаты исследований судьбы в пяти книгах.

Идея генотропизма была уже ранее высказана в начале века одним из величайших генетиков, профессором физиологии растений университета Копенгагена Иогансеном. В своем классическом труде «Основы точного учения о наследственности» он рассчитал частоту встречаемости рецессивных генов, исходя из частоты уже манифестировавших гомозиготных индивидов в Популяциях человека.

Он пишет: «Расчеты распространения аномальных Рецессивных генов в популяции не только требуют точности, но заслуживают более пристального внимания. Одной из предпосылок, верность которой для человеческой популяции вызывает сомнение, является предположение, что браки заключаются совершенно «случайно», т. е. без различных видов предпочтительной селекции. Вполне вероятно, что следует с необходимостью признать взаимное сознательное или бессознательное притяжение аналогичных Аа-индивидов, и именно оно имеет решающее значение».

Таким образом, сознательное или бессознательное притяжение носителей аналогичных генов (гетерозиготных индивидов) предположил уже Иогансен, не развивая при этом теорию генотропического влияния этих аналогичных элементов наследственности.

В 1935 год т. е., за два года до появления первого сообщения о моих находках и теории в «Analysis of marriages. An attempt at the theory of choice in love», немецкий психиатр Штумпфль, проводивший семейные исследования преступников и параллельно — их брачных партнеров, вывел правило, согласно которому «в брачном выборе имеет место взаимное притяжение характеров, обусловленное, в конечном итоге, глубинным сходством сущностей». Эти исследования были направлены на уже манифестировавшие черты характера преступников и их супругов. Штумпфль не видел всеобщей роли скрытых рецессивных генов в навязанном выборе, которую предполагал Иогансен. Однако его результаты имеют большое значение в истории изучения генетических выборов, так как он распространил семейные исследования на брачных партнеров преступников.

В 1937–1939 годах появился «фототест выборов», или «экспериментальная диагностика побуждений». С самого начала он предназначался для диагностики индивидуальной кондукторной природы клиента без генеалогического дерева, поэтому его целевые установки имели чисто генетическую природу. В то время я называл его еще и «генотестом». Первые эксперименты с этой диагностической методикой были проведены на 36 монозиготных, 36 однополых и 25 разнополых дизиготных близнецовых парах; в общей сложности были обследованы 97 близнецовых пар. Более высокая конкордантность выборов фотопортретов у монозиготных близнецов подтвердила, что наследственность представляет собой важнейший фактор при выборе.

В верхней части рисунка представлены профили тестовых выборов монозиготных близнецов (I и II). Конкордантность в выборах фотопортретов является просто поразительной. В нижней части рисунка показана конкордантность выборов фотопортретов в векторе, т. е. в тех фото, которые указывают на состояние сферы «Я» испытуемых. Здесь согласование является наибольшим. Хотя близнецы тестировались в разных комнатах, изолированно друг от друга, они сделали одинаковые выборы по количеству и качеству, часто выбрав одни и те же фото по побудительным факторам «к» и «р».

2. Я-управляемые, эготропные выборы.

Монозиготные близнецы с одинаковыми наследственными задатками продемонстрировали, однако, частичную дискордантность, поэтому мы решили, что при выборе Должны играть роль еще и другие факторы. Последующие, более продолжительные изыскания подтвердили важнейшую роль функций «Я- при совершении выборов. Это послужило толчком к другим исследованиям, которые доказали, что наряду с категорией наследственно управляемых, генотропных выборов есть и другая категория — Управляемые сознательным «Я», «эготропные» выборы.

В 1943 году появляется «Экспериментальный анализ «Я» на венгерском языке, в котором излагаются основы экзистенции свободной судьбы, связанной с выбором («Я-судьбы»), еще до появления немецкоязычного «Судьбоанализа» (1944 г.). Затем в 1956 году выходит в свет заново изданное и переработанное немецкое издание книги «Анализ “Я”», в которой были представлены две категории человеческой судьбы, а именно:

1) генотропная, наследственная или навязанная судьба и

2) свободная, эготропная судьба, связанная с выбором, или Я судьба. На основании этих определений было выведено заново сформулированное понятие судьбы.

Судьба — эта совокупность всех унаследованных и свободно выбранных возможностей экзистенции.

Таким образом, человек имеет не одну-единственную унаследованную и абсолютно детерминированную судьбу, как считалось в учении о судьбе (археананкология) от времен античности до Шопенгауэра.

Согласно новому учению о судьбе (неоананкологии), человек приходит в мир с многообразием возможностей судьбы, среди которых он позднее будет иметь возможность свободного выбора. Правда, это произойдет только в том случае, если а) он осознает эти унаследованные возможности экзистенции и если б) его «Я» и взаимосвязь «Я» с Духом будут достаточно сильными для того, чтобы затеять определенную позицию. Правильность этого нового определения судьбы была методически проверена на огромном клиническом материале и подтверждена в 1963 году в пятой книге из серии по судьбоанализу, а именно в «Судьбоаналитической терапии».

Общие положения о понятии выбора

Мы должны обсудить один общий вопрос, который наиболее часто адресуется судьбоанализу: почему мы говорим о выборе даже в тех случаях, за которые отвечает скорее наследственность, чем свободная воля?

Свой ответ мы аргументируем следующим образом.

Во-первых, судьбоанализ называет наследственно управляемые, т. е. генотропные выборы кондукторов «навязанным выбором предков», который приводит к навязанной судьбе. Правда, личность полагает, что она абсолютно свободна в своих выборах, которые на самом деле являются лишь принуждением предков к повторению. Поэтому, когда мы говорим о «бессознательном» выборе, то все время подчеркиваем, что сам выбор является здесь сознательным, а направляющие его генетические инстанции остаются бессознательными. Сегодня мы предпочитаем говорить просто о навязанном, а не «бессознательном» выборе.

С психологической точки зрения о выборе можно говорить только там, где в диалектическом единстве и борьбе находятся две противоречивые тенденции. При генотропических действиях диалектика, в которой участвует «Я», как правило, отсутствует. Глубоко скрытая бессознательная фигура предка (например, эпилептика, шизофреника, циркулярного больного и т. д.) вынуждает потомка-кондуктора действовать именно так, а не иначе. Поэтому роль «Я» является здесь незначительной, а зачастую полностью отсутствует.

Во-вторых, существует группа выборов, в отношении которой можно задать следующие вопросы: разве не имеет значения свободный выбор «Я» для этой категории навязанной судьбы? Навязанность и свобода — контрадикторные или комплементарные противоположности?

Нам не хотелось бы разворачивать здесь философскую дискуссию. Мы просто представим вашему вниманию свои размышления, полученные на основе клинико-эмпирических и особенно аналитических исследований.

Итак, полной противоположностью навязанности является не свобода, а хаос, анархия. Кроме того, в понятии «свобода» всегда скрывается частичка навязанности. В некоторых случаях навязанность и свобода образуют не контрадикторную, а комплементарную пару противоположностей, в которой тенденции к повторению наследственности и к свободе «Я» находятся в постоянном движении. Собственно, это движение и представляет собой диалектику соотношения наследственности и «Я». Но диалектика, как и люди, имеет собственную судьбу с многочисленными возможностями. В соответствии с рассуждениями Ясперса я напомню о трех способах диалектического решения.

1. Поворачивание, переворот одной тенденции в другую, т. е. изменение доминирующей тенденции (или смена доминанты), например: любовь — ненависть, садизм — мазохизм.

2. Синтез противоположных тенденций по принципу «как, таки» (интеграция), например: нежность плюс агрессия в сексе.

3. Принятие одной тенденции и исключение другой по принципу «или — или», например: принятие оторванности от мира и отказ от дальнейшего существования.

Разумеется, при соматических наследственных заболеваниях нельзя говорить — в противоположность психосоматических расстройствам — о диалектике взаимоотношений между наследственностью и «Я». Напротив, при психических расстройствах, например, неврозах и ряде психозов, диалектика между наследственностью и «Я» играет весьма большую роль. Всюду, где имеет место борьба занимающего позицию «Я» с наследственно обусловленной структурой побуждений и аффектов, возникает диалектика наследственности и «Я». В зависимости от силы противоположных тенденций, факторов окружающей среды, мировоззрения и уровня духовности эта диалектическая борьба может привести однажды к переворачиванию тенденций, в другой раз — к их синтезу, а в третий — к принятию одной тенденции и исключению другой.

В качестве примеров приведу случаи из аналитической практики.

Пример 1. Один артист вел активно гомосексуальный образ жизни вплоть до двадцатисемилетнего возраста, затем женился, завел детей и много лет подряд жил гетеросексуально со своей супругой. После рождения детей у него манифестировала бисексуальность, и он предался пороку сразу в обоих направлениях. Наследственная природа гомосексуальности имеет у артиста весьма высокую вероятность, так как его дед и дядя были гомосексуалистами, а отец — бисексуалом. О родовой, наследственной природе своей гомосексуальности пациент узнал от своей матери только тогда, когда семья оказалась на грани развода уже из-за его бисексуальности, и потому пришел па анализ.

Случай четко показывает, какими различными способами занимающее позицию «Я» приходит к своей инверсии.

Судьбоанализ предполагает здесь диалектику наследственности и «Я», однако называет все способы разрешения ситуации одним словом — «выбор». Мы уверены в том, что от Ясперса это просто ускользнуло. С его точней зрения, здесь следовало бы говорить о переворачивании и синтезе, а не о выборе. По мнению Ясперса, выбором называется только такая ситуация, когда человек оказывается перед дилеммой: «или — или». Такое сужение понятия «выбор» судьбоанализ не приемлет. Критерии свободного выбора понимаются здесь значительно шире.

Во-первых, при «Я»-управляемом выборе личность должна осознать обе тенденции пары противоположностей. По нашему мнению, здесь уже можно не говорить о «бессознательности» выбора, как при генотропизме.

Во-вторых, «Я» должно свободно занять позицию относительно осознанной пары противоположностей.

В-третьих, при любой форме диалектики занимающее позицию «Я» ведет себя по-разному:

а) либо все принимает и идентифицирует;

б) либо, наоборот, отрицает, избегает, тормозит, вытесняет, обесценивает и даже разрушает;

в) либо занимает амбивалентную позицию: при этом вся диалектика застопорится на личностной навязчивости. (Такое состояние по принципу «ни — ни» имеет место у невротиков с навязчивыми состояниями. Но и здесь амбивалентность также рассматривается как занимание позиции);

г) либо занимающее позицию «Я» социализирует противоположности в профессии или сублимирует их с помощью Духа в искусстве, науке или религии.

Вышеупомянутый артист, который реализовал диалектику своей судьбы сначала в виде активной гомосексуальности, затем — став исключительно гетеросексуальным и, в конце концов, пришел к бисексуальности, захотел пройти обучающий анализ и стать психоаналитиком.

Таким образом, необходимо отметить, что в начале заболевания болезненная психическая наследственность может осознаваться и «Я» способно занять позицию по отношению к наследственности одним из описанных диалектических способов.

Пример 2. Родители заставляли девушку выйти замуж за человека, которого она не любила. После того, как девушка не смогла их переубедить, они нашли ее неподвижно лежащей в углу дивана. Так она лежала целыми днями, не разговаривала, не ела, не двигалась. Приглашенный психиатр направил ее в клинику с подозрением на кататоническую шизофрению. Клиника полностью подтвердила диагноз. Спустя несколько месяцев она выписалась и пришла на анализ. Лежа на кушетке, девушка реконструировала те события. Она во что бы то ни стало хотела разорвать помолвку. В отчаянии несчастная вообразила, что жених хочет ее отравить. И тут она вспомнила, как еще маленькой девочкой видела, как ее дядя, брат матери, точно так же лежал в углу дивана, застывший, судорожно-сжатый, негативистски настроенный, пока его не отправили в клинику. Она осознала в себе такие же склонности. (Б пользу этого предположения говорит и страх отравления.) Девушка идентифицировала себя со своим дядей, добилась отправления в клинику и достигла в качестве выгоды от болезни (Фрейд) желаемого разрыва брачного контракта.

Против предположения о связи между кататонической склонностью и «Я» можно было бы возразить диагнозом «истерия». Мы не исключаем возможности подражания дяде, но утверждаем, что так точно имитировать можно только болезнь, которая наследственно заложена в человеке. Б пользу правильности наших выводов говорят следующие факты: брат матери был направлен в клинику до заболевания девушки, а

Врат отца и ее родная сестра — после ее заболевания с теми же самыми диагнозами: «кататония». Намеренная Идентификация с дядей в безвыходной жизненной ситуации, размышления о «выгоде от болезни» были здесь теми функциями «Я», которые играли роль в диалектическом взаимодействии с наследственностью (кататонией). Чтобы разорвать брачный союз, «Я» должно было принять кататоническую наследственность.

Итак, ответ судьбоанализа на ранее выдвинутый комплекс вопросов является следующим:

1. В одной группе наследственных психических заболеваний диалектика между наследственностью и «Я» может отсутствовать. Здесь судьбоанализ говорит о навязанной судьбе, о навязанном предками выборе.

2. В другой группе психических наследственных заболеваний — особенно в начале болезни — возможно, и даже вполне вероятно, что в душе больного развивается диалектика между специфической наследственностью и занимающим позицию «Я».

3. Все способы разрешения диалектики между наследственностью и «Я» судьбоанализ называет «выбором». Таким образом, переворачивание, синтез противоположных тенденций («как, так и»), принятие только одного решения («или — или») и отказ от решения («ни К ни»), а также социализация и сублимация обеих или [одной из тенденций являются вариантами выбора.

4. Свободно выбирающее «Я» может играть значительную роль и в определенных формах навязанной судьбы.

5. Навязанность и свобода являются комплементарными, а не контрадикторными противоположностями.

О специфике выбора в экспериментальной диагностике

После обсуждения общего понятия «выбор» в психиатрии и психологии становится более понятной проблематика выбора и в экспериментальной диагностике побуждений (тест Сонди), так как сама эта диагностика искусственным образом подражает процессу выборов в реальной жизни. Сам тест Сонди построен на системе побуждений, которая в своей структуре содержит четыре вида диалектики.

1. Диалектика тенденций между двумя полярно противоположными побудительными тенденциями в каждой побудительной потребности.

2. Диалектика потребностей, или факторов, составляющих каждое из побуждений.

3. Диалектика побуждений: между побуждениями края (сексуальное побуждение и побуждение к контактам) и побуждениями середины, так называемой «цензурой» (пароксизмальное побуждение и «Я»).

4. Диалектика «переднепланового» и «заднепланового» человека.

Экспериментальная диагностика выборов проводится с помощью тестового инструментария, состоящего из коробочки с шестью отделениями, каждое из которых содержит по восемь фотокарточек. Таким образом, в коробочке находится 48 фотокарточек.

На каждой из фотокарточек в серии, состоящей из восьми фото, изображен манифестирующий больной по определенному фактору побуждения. В серии из восьми фотокарточек представлены все восемь побудительных факторов, т. е. каждому фактору соответствует одно фото. Таким образом, каждый побудительный фактор представлен всего шестью фотографиями. Формы заболеваний, обозначенные посредством их начальных букв, относятся к людям, изображенным на фотокарточках (!), а не к испытуемому, выбирающему какое-либо фото.

Как полное отсутствие выборов фотокарточек по определенному фактору, так и выбор выше среднего (больше трех фото) являются конкретным указанием на то, что соответствующий побудительный фактор играет важную роль в побудительной жизни тестируемой личности.

Классическая модель экспериментальной диагностики побуждений состоит из двух частей.

Первая часть тестирования указывает посредством выбора 12 симпатичных и 12 антипатичных фотокарточек на те тенденции побуждений и функции «Я», которые вследствие своей эпизодической актуальности или конституциональной, перманентной силы оказались на переднем плане личности. Однако эти переднеплановые тенденции побуждений и «Я» составляют только половину целостной личности, которую мы называем «переднеплановым человеком», а тестовый профиль этой половины — «переднеплановым профилем». Для диагностики «переднепланового» человека мы используем в первом заходе тестирования 24 фотокарточки из 48 предъявленных.

Вторая часть тестирования проводится с помощью тех 24 фотокарточек, которые не были выбраны в первом заходе. На основании результатов этого второго захода мы делаем вывод о функциях побуждений и «Я» Другой половины личности, которая актуально представлена на заднем плане. Полученный таким образом второй профиль представляет «заднепланового человека» в форме так называемого «экспериментального комплементарного заднепланового профиля».

«Переднеплановый» и «заднеплановый» человек представляют две судьбы побуждений и «Я» личности, которые находятся в диалектическом взаимодействии и дополняют друг друга до целостности. Вместе они представляют основу для оценки актуальной психической ситуации личности.

Но оба профиля побуждений первоначально выявляют только две взаимно дополняющие возможности судьбы личности, которые актуально действуют на переднем и заднем плане именно в этой фазе жизненного существования. Но каждый человек несет в себе множество возможностей судьбы побуждений и «Я», поэтому нужно повторно тестировать испытуемого в различных жизненных ситуациях — по возможности 8 или 10 раз.

Однако здесь нас интересует не интерпретация тестовых профилей (для этого существует «Учебник экспериментальной диагностики побуждений»), а исключительно процесс выбора в глубинной диагностике. После тридцати лет тестирования многих тысяч здоровых и психически больных людей мы пришли к следующим выводам.

1. Стимульный материал теста имеет специфический императивный характер в смысле К. Левина.

2. Каждое фото говорит на языке ассоциаций клиента о тех аспектах его души (порой шокируя его), где внутреннее напряжение потребностей, обусловленное родовой наследственностью и личностно-вытесненной природой побуждений, является актуально повышенным.

3. При тестировании этот гипертонус побуждений часто проявляется в том, что фотокарточки тех побудительных факторов, в области которых имеет место повышенное напряжение, выбираются количественно выше среднего (от 4 до 6 фото).

4. Выбор каких-либо фотокарточек — это всегда сознательное занимание позиции по отношению к искусственно приведенным в движение побудительным потребностям, даже в тех случаях, когда клиент дезориентирует вас интеллектуальными или банальными ответами.

5. Если фотокарточки теряют свой императивный характер, то речь идет, чаще всего, о тяжелых расстройствах ощущения и восприятия, как, например, у дементных, психотических или препсихотических пациентов.

По вопросу об императивном характере К. Левин (1926) писал: «Существующее состояние напряжения, относящееся к выполненному делу, потребности или наполовину завершенному действию, говорит об определенном объекте или событии, которое оказывает невероятно притягательное действие, так что именно эта напряженная система отныне получает преимущество в моторике. О таких объектах можно говорить, что они обладают императивным характером».

В процессе экспериментальной диагностики побуждений пациент реагирует на предлагаемые ему фотокарточки, которые имеют императивный характер, соответствующий системе из четырех побуждений и восьми потребностей.

Состояние напряжения, которым клиент реагирует на фотокарточки, равно напряжению потребностей в восьми областях побудительных факторов. Правильность предположения, что количество выборов фотокарточек в отдельных факторных областях зависит от величины напряжения потребностей, особенно наглядно демонстрируется в тяжелых патологических случаях.

Пример 3. Венгерский военный преступник, 53-летний полковник жандармерии, отдавший команду расстрелять без приказа тысячи сербов и евреев в Южной Венгрии, был протестирован в тюрьме после окончания войны одним из моих бывших сотрудников доктором Ношлопи. В тестовой серии он выбрал один раз все шесть, а другой раз — пять из шести фотографий убийц. Для понимания процесса выбора имеет значение, что этот массовый убийца выбрал сначала шесть фотографий убийц в качестве несимпатичных (тестирование № 11), а затем все шесть — в качестве симпатичных (тестирование №VIII). Это свидетельствует о том, что его позиция по отношению к убийству постоянно меняется. Кстати, с самого начала своего пребывания в тюрьме полковник продуцировал идеи религиозного бреда.

В профиле II шесть фотографий убийц выбраны в качестве антипатичных (фактор s). В профиле VIII шесть фотографий убийц выбраны в качестве симпатичных (фактор s).

Ряд аналогичных наблюдений подтвердил, что клиент в процессе тестирования — так же, как и в жизни — по отношению к одним и тем же карточкам способен занимать самые разные позиции, так что его мнение может стать прямо противоположным.

Мы также пользуемся методом получения ассоциаций по отношению к определенным фотокарточкам, с помощью которого можно анализировать и другие аспекты процесса выбора. Большинство ассоциаций доказывает, что выбор определенных фотокарточек может обусловливаться воспоминаниями ши идентификациями (соответственно, контридентификацией) с определенными больными членами семьи. Приведем некоторые примеры.

Пример 4. Клиент — тридцатилетний учитель гимназии. Карточка истерика. Ассоциации: «О, ужас!» (отбрасывает от себя фотокарточку). «Я вспомнил свою ужасную тетушку, которая долгое время представляла опору общества… Всегда деятельная, она добивается больших успехов и стремится быть в семье главной… Играет большую роль в различных благотворительных обществах и учреждениях…»

Пример 5. Клиент — невротик навязчивых состояний, позднее шизофреник. Карточка эпилептика. Ассоциации: «Рабочий, простая душа… (пауза). Напоминает моего дядю… Он был чудаком с бредом на религиозной почве и умер в сумасшедшем доме…» (Здесь у него начинается шоковая реакция).

Интерес представляют те ассоциации к фотокарточкам, в которых больной обнаруживает перед нами картину собственного заболевания, самого себя или своего «заднепланового человека».

Пример 6. Клиент — 28-летний учитель гимназии с диагнозом «параноидная шизофрения». Карточка эпилептика. Ассоциации: «Теперь этот мужчина не кажется мне антипатичным, хотя ранее был крайне неприятен. Он похож на меня… но не совсем… он грубее, чем я… Возможно, это психотик… шизофреник… он страдает расщеплением сознания… временами у него бывает слабоумие. У меня такое состояние, как после инъекции кардиазола… мне страшно… я чувствую приближение судорог».

Пример 7. А вот высказывания двадцатилетпего шизофреника о фотокарточке гомосексуалиста: «Когда я увидел это фото, то сразу же понял, что здесь сфотографирован я. Я помню, фотограф попросил меня улыбнуться, чтобы снять мое лицо. Это фото может изображать только меня и никого другого!»

Пример 8. Параноидная, истеро-эпилептоидная, латентно-гомосексуальная портниха сказала о фотокарточке истеричной женщины: «Невыносимо… Я его боюсь» (она полагает, что на фото изображен мужчина!) «Это тот, кто постоянно прячется за моей спиной» (то есть, ее «заднеплановый человек»). «Мне часто встречаются такие лица. Я их боюсь. Они напоминают маски мертвецов. Какие-то злые…» Фотокарточка истеричной женщины воспринимается латентно-гомосексуальной пациенткой как изображение мужчины. В действительности она страдает от заднепланового стремления стать мужчиной и любить женщин. Поэтому она чувствует преследование со стороны своего заднепланового мужчины, которого проецировала на фотокарточку истеричной женщины. Обморочные состояния чаще всего наступали у нее при примерке платьев женщинами, к которым она испытывала влечение.

Другие примеры можно найти в «Учебнике экспериментальной диагностики побуждений». Но и эти немногочисленные примеры подтверждают, что клиент в искусственно вызванных выборах занимает определенную позицию по отношению к фигурам и притязаниям предков, которые пробудились в нем в процессе диагностики побуждений.

Тем самым экспериментально подтверждается всеобщее предположение о характере выборов и в реальной жизни.

Здесь можно было бы задать следующие вопросы: если судьбоанализ предполагает в навязанной судьбе наследственности частичку свободы «Я», и если он постулирует в свободной судьбе «Я» также некую часть навязанной наследственности, с которой «Я» должно находиться в диалектическом соотношении, в чем тогда заключается различие между навязанной судьбой и Я-судьбой? Имеет ли смысл после всего этого говорить еще о двух категориях человеческой судьбы?

Различие между двумя категориями судьбы заключается в количественном соотношении между навязанностью наследственности и свободным выбором «Я». В конце концов, именно количественные пропорции в диалектике наследственности и «Я» определяют судьбу личности.

Это количественное различие выражается двумя способами: с одной стороны, в силе наследственности по отношению к силе занимающего позицию «Я», с другой — в продолжительности процесса осознания наследственности, т. е. притязаний предков. При тяжелых формах навязанной судьбы болезненные притязания предков прорываются в сознание почти с быстротой молнии. Следовательно, процессу выбора «Я» отводится не больше времени, чем длится «вспышка» притязания предков. Выбор происходит в свете этой вспышки…

Напротив, в свободной судьбе «Я» наследственно обусловленные притязания предков становятся осознаваемыми на более длительное время. Это значит, что притязание остается в сознании и, следовательно, «Я» надо продолжать занимать позицию по отношению к наследственности, так как становящаяся осознанной наследственность превращается в постоянную составную часть сознания. Это обстоятельство позволяет «Я» отдавать предпочтение вполне определенным способам выбора, а именно длительному отрицанию, избеганию, принятию (т. е. интроекции), социализации и сублимации наследственности и т. д. Судьбоаналитическая терапия предоставляет нам достаточно веские аргументы в пользу того, что все происходит именно так. Теперь мы подошли к описанию форм выбора.

Формы выбора

А. Формы выбора в психоанализе.

Фрейд постулировал следующие четыре формы выбора:

1. Инцестуозный, эдипальный, анаклитический выбор объекта. С точки зрения психоанализа — это первая и всеобщая форма выбора объекта у взрослых. Она называется анаклитической, потому что выбирающий ориентируется на родительский образ.

2. Нарциссический выбор объекта, при котором индивид концентрируется не на образе (имаго) родителей, а на собственной личности или каком-либо своем манифестирующем качестве.

3. Выбор, основанный на принятии той части собственной личности, которая, не получила своего полного развития. (Например, девушка влюбляется в юношу, который обладает теми мужскими качествами, для которых она сама не нашла приемлемой жизненной формы.)

4. Страх перед инцестом. При выборе объекта индивид стремится держаться как можно дальше от образа своей матери, а также отца, братьев и сестер. Он ищет партнера, который является прямым контрастом по отношению к отцу или матери, брату или сестре (см. письмо Фрейда к автору данной работы).

Б. Формы выбора в судьбоанализе

В основном мы занимались здесь теоретическим рассмотрением процесса выбора. Теперь назовем судьбоаналитические формы выбора.

а) Генотропный, наследственно управляемый, навязанный выбор

Здесь выбор полностью или почти полностью управляется наследственностью, предками. Мы различаем:

1) навязанный, ши псевдовыбор: без реальной диалектики между наследственностью и «Я» выбор обусловливается наследственностью, то есть кондукторной природой выбирающего лица;

2) генотропный выбор с диалектикой между наследственностью и «Я»; здесь посредством «Я» осознается доминирующая роль наследственности, по отношению к которой занимается соответствующая позиция.

б) эготропный, Я-управляемый, свободный выбор

Этот выбор определяется через доминирование «Я» и имеет две различные формы:

1) выбирающий знает о своей кондукторной природе, но его «Я» доминирует над относительно слабой наследственностью;

2) выбирающий знает о своих ранне-детских образах, инфантильных переживаниях и травмах, но его «Я» преодолевает их воздействие и делает свободный выбор.

Свободные, эготропные выборы, обусловленные доминированием «Я», психотерапевт особенно часто наблюдает у пациента после окончания анализа. Но ничто не говорит против того, что этот вид выборов может иметь место у некоторых людей и без аналитического лечения.

Заключительное слово.

Выбор делает судьбу — это аксиома судьбоанализа, для которой он нашел медико-психологические основания посредством изучения процесса и формы выборов в любви, дружбе, профессии, виде болезни и способе смерти. Наконец, судьбоанализ выявил две категории выбора:

1) наследственноуправляемый, генотропный выбор и

2) Я-управляемый, эготропный выбор.

В целях социализации и гуманизации изначальной наследственной, побудительной и аффективной природы человека, педагогика, психология и психотерапия должны помочь ему осознать несущие опасность, управляемые наследственностью тенденции выбора и таким образом стимулировать свободные выборы, которые направляются его «Я».

Уважаемый господин доктор!

С чувством глубокого удовлетворения я узнал из Вашей интересной работы, какое большое значение Вы придаете аналитическим вопросам.

Собственно, я не в состоянии объективно оценить, настолько убедительно вы смогли обосновать свои наследственно-биологические постулаты результатами исследований, так как слишком далек от этой темы. Некоторые возражения в отношении Вашего материала обусловлены тем, что выборы в браке и любви очень часто не совпадают, и свобода выбора бывает весьма ограниченной.

Психоаналитические исследования выявили невероятное многообразие предпосылок любви, а именно:

— привязанность к ранне-детским объектам любви и воспринятым от них впечатлениям;

— нарциссическое застревание на собственной личности, а зачастую и на ее противоположной половой части, не получившей дальнейшего развития (например, Нальчик мечтает стать девочкой и т. д.);

— любовная связь может также указывать на негативную зависимость, представляющую собой полный контраст с инцестуозным образом матери, сестры и т. д.

Пожалуй, выделенный Вами фактор мог бы играть здесь свою роль, но не в качестве единственного или решающего.

Прошу извинить меня за недостаточно полные замечания!

С глубоким уважением Ваш 3. Фрейд

III. Побуждения. Воспитание и лечение побуждений

Генная теория побуждений

При составлении системы побуждений мы сначала определим единое для всех побуждений биологическое ядро, а уже потом остановимся на индивидуальных особенностях, которыми отдельные побуждения отличаются друг от друга по генетическим и фенотипическим признакам.

Общее для всех побуждений судьбоанализ видит в их наследственном происхождении. Согласно рабочей гипотезе судьбоанализа, источником побуждений являются гены, характеризующиеся общей природой, малые частицы химической субстанции (макромолекулы) со специфическим качеством, которые определяют наследование отдельных побудительных реакций.

В генной теории предполагается, что побудительные Действия детерминированы специфическими генами. Мы называем их «генами побуждений». Каждый ген стремится повторить свое прежнее состояние в каждом новом поколении.

Итак, сделав точкой отсчета генетику и заявляя, что все без исключения побудительные стремления имеют генное происхождение, мы тем самым утверждаем, что общим в побуждениях является их стремление каким- либо образом повторить свое прежнее состояние.

Здесь генная теория судьбоанализа пересекается с психоаналитическим учением о побуждениях. Фрейд писал: «Побуждение — это присущее живой органике стремление к повторению прежнего состояния»5.

Однако Фрейд не ответил на вопрос, почему побуждения стремятся к восстановлению прежнего состояния, уже имевшего место в процессе филогенеза. Отвечает на него сама генетика: именно потому, что они имеют генное происхождение. Строгое следствие из этих суждений гласит:

Во-первых: если всякое побуждение генетически обусловлено, то мы должны признать наличие ровно такого же числа генов побуждений, сколько существует побудительных стремлений.

Во-вторых, дуализм побуждений, заложенный также и в психоанализ (сексуальное побуждение и побуждение «Я», стремление к жизни и стремление к смерти), должен быть дополнен и расширен.

Этот дуализм имеет одинаковое значение для всякого гена и для всякой побудительной потребности. Он является прямым следствием общего генного происхождения и общей генной природы всех побуждений, и проявляется в наличии пар противоположных потребностей.

В основе учения о побуждениях лежит теория, согласно которой большинство людей — за исключением редко встречающихся, так называемых гомозиготных (с «чистой» наследственностью) индивидов — являются смешанно-наследственными, или гетерозиготными, что означает унаследование ими от родителей разных побудительных тенденций. Каждая побудительная потребность определяется специфической (аллельной) парой генов, два отдельных гена которой представляют противоположно направленные стремления (Аа, ВЬ, Сс и т. д.).

Итак, каждая побудительная потребность в форме пары противоположных тенденций предопределена у индивида наследственно. Понятие «пара противоположных тенденций» является психологическим выражением биологического понятия «аллельная пара», которая генетически детерминирует имеющуюся побудительную потребность. Понятие «побуждение» означает в генном учении о побуждениях двухфакторный процесс, детерминируемый двумя самостоятельными парами аллельных генов, которые представляют две менделевские побудительные потребности (например, АаВЬ).

Мы понимаем «побудительную потребность» как глубинно-психологический процесс, в основе которого лежит пара гомологичных аллельных генов — отцовский и материнский (Аа или ВЬ).

«Побудительное стремление», или «побудительная тенденция» определяется одним из генов аллельной пары, отцовским или материнским. Таким образом, выражение «побудительное стремление» означает одно из двух направлений побуждения (А или а, В или b и т. д.).

В судьбоанализе считается, что психически больной — это, прежде всего побудительный больной, т. е. человек с больным «Я». Деградация и перестройка «Я» и целостной личности, а также связанные с этим расстройства поведения должны рассматриваться как следствия образования реакций, а зачастую как защитные механизмы.

Психиатрическое учение о наследовании выделяет три самостоятельных наследственных круга психических заболеваний.

I. Шизоформный наследственный круг (Sch), к которому принадлежат кататонические и параноидные психические расстройства (Рюдин, Гоффман, Люксембургср и др.).

II. Циркулярный, или маниакально-депрессивный наследственный круг (С) (Гоффман, Рюдин, Люксембургер, Ленц).

III. Эпилептиформный (Братц), соответственно пароксизмальный (Сонди) наследственный круг.

К трем перечисленным кругам побудительных заболеваний мы добавляем четвертый.

IV. Наследственный круг сексуальных расстройств (S), который включает гомосексуалистов, садистов и мазохистов. Пильц, Хиршфельд, Ромер, Ланг и многие другие доказали, что относящиеся к этому кругу патологические проявления имеют самостоятельный процесс наследования.

В соответствии с четырьмя самостоятельно наследуемыми психическими заболеваниями мы должны постулировать четыре побуждения, а именно: I. Сексуальное побуждение (S); II. Пароксизмальное побуждение (Р); III. Шизоформное побуждение (Sch); IV. Циркулярное побуждение, или побуждение к контакту (С).

Так как каждый из четырех психопатологических наследственных кругов указывает на две клинически и генетически хорошо различаемые формы проявлений, мы должны предположить в общей сложности восемь отдельных побудительных потребностей.

А теперь назовем восемь психических заболеваний, это два из которых принадлежат к одному наследственному кругу.

Вероятно, патологические побудительные гены являются формами изначальных физиологических генов, проявившимися вследствие мутации. Мы предполагаем восемь специфических побудительных потребностей, каждая пара которых принадлежит к одному общему побудительному кругу. Итак, судьбоаналитическая система побуждений признает восемь физиологических побудительных потребностей, которые мы называем «факторами побуждений».

Методика

Для исследования восьми побудительных потребностей мы пользуемся методом выборов фотокарточек, или «экспериментальной диагностики побуждений» (ЭДП), сущность которого заключается в следующем.

Мы составили из 48 фотокарточек шесть серий по восемь фото, каждое из которых представляет человека с независимо наследуемым побудительным заболеванием, а именно: 1) гермафродита (h), 2) садиста, убийцу (s), 3) эпилептика (е), 4) истерика (hy), 5) кататонического шизофреника (к), 6) параноидного шизофреника (р), 7) депрессивного (d) и 8) маниакального (т) больного.

Шесть серий из восьми фотокарточек раскладываются перед клиентом поочередно, и среди них ему каждый раз предлагается выбрать по две приятные и две неприятные на его взгляд фотокарточки. Таким образом, к кончу тестирования клиент выбирает двенадцать «симпатичных» и двенадцать «антипатичных» фотокарточек.

Разумеется, результаты выбора у наших клиентов могут сильно различаться. Во-первых, клиенты выбирают разное число фотокарточек с различными расстройствами побуждений, а во-вторых, они выбирают разные фотокарточки в качестве симпатичных и антипатичных.

Каждый клиент должен пройти серию повторных тестирований, по возможности десять раз и в обозримый период времени, в результате чего мы получаем десять побудительных профилей. На основе полученных профилей с помощью простой техники расчетов определяются актуальные побудительные классы и побудительная формула, позволяющие определить индивидуальную динамику побуждений, характер и возможную побудительную патологию тестируемого лица.

Экспериментальное определение актуальной побудительной судьбы является эффективным методом психодиагностики, с помощью которого можно легко и надежно определять людей с нормальными и патологическими побуждениями, невротиков, психотиков, морально развитых лиц и криминальных субъектов, наконец, гуманизированных и негуманизированных индивидов.

Побуждения и воспитание

Мы провели тестирование побуждений у близнецов. Среди испытуемых было 36 психически здоровых монозиготных пар, 36 однополых и 25 разнополых дизиготных пар — школьников и взрослых (возраст от 8 до 38 лет). С помощью близнецового метода было определено «соотношение сил» между окружающей средой и наследственностью.

Таким образом, на основании близнецовых исследований мы можем высказать следующее мнение относительно подверженности влиянию, внушаемости и воспитуемости представителей восьми побудительных потребностей.

I. Высокая степень подверженности влиянию и, соответственно, воспитанию следующих потребностей:

1) е: потребность в ярости, ненависти, гневе и мстительности, зависти и ревности, которые накапливаются до предела, а затем внезапно взрывообразно разряжаются (другими словами, «злость» в человеке);

2) s: удовольствие от садизма, стремление к агрессии;

3) d: склонность к анальности, а также удовольствие от копания в грязи и присвоения чужих ценностей.

Для этих трех побудительных потребностей сила экзогенных факторов является, по-видимому, большей, чем сила наследственности.

Следует отметить, что многое из отмеченного нами в качестве успехов воспитания при более внимательном анализе разоблачит себя как элементарная «маскировка».

II. Средняя степень подверженности влиянию, внушению и воспитанию представителей потребностей:

4) hy: выставление себя напоказ, постоянное нахождение «на сцене» (в патологическом смысле — эксгибиционизм).

5) т: оральная потребность и желание прикрепиться, к которым относится все называемое «гедонизмом».

III. sh: Низкая степень подверженности влиянию, внушению м воспитанию представителей потребностей:

6) р: стремление к расширению «Я», т. е. властное стремление «быть кем-либо» и возвышению личности; в культурном смысле — тяга к духовности.

7) h: стремление отдавать и получать, нежность и женственность в людях, онтогенетическая склонность к бисексуальности.

8) к: тяжелее всего поддается воздействию тенденция к обладанию, эгоизм, эгоцентризм, аутизм и нарциссизм, поэтому мы называем побудительный фактор к «железобетонным» фактором.

Гуманизация побуждений

Можно ли гуманизировать варварские, бесчеловечные побуждения посредством воспитания и терапии?

Прежде всего, мы должны по-новому определить для себя понятия «гуманность» и «гуманизм».

Гуманность — это поистине редкая судьба побуждений единственной в своем роде, экстремально-позитивной группы людей, которых можно характеризовать посредством двух кардинальных признаков: 1) Их «Я» выбирает из унаследованных и присущих каждому человеку противоположных нар побудительных потребностей и тенденций чаще всего их гуманные формы; 2) их дух распространяет гуманные потребности на каждого человека.

Гуманизмом называется духовное движение, которое борется за расширение любви и распространение гуманности.

Итак, гуманность означает судьбу побуждений; гуманизм же — чисто духовное движение.

Таким образом, гуманизированные люди — это те личности, которые выбирают из противоположных побуждений самые гуманные и распространяют их не только на самих себя, членов своей семьи, единоверцев, представителей своего социального класса, расы, нации, к которым они сами принадлежат, но и на всех без исключения людей.

Лечение побуждений

С помощью экспериментальной диагностики побуждений исследовалась эффективность лечения психически больных шоковой терапией (электрошоком, инсулиновым и кардиазоловым шоком), а также искусственным сном. В ходе экспериментов было установлено, что у не слишком старых шизофреников здоровое, гуманизированное «Я» остается неповрежденным. Оно занимает выжидательную позицию на заднем плане, чтобы в определенный момент (например, в ответ на шоковое воздействие) снова выйти на сцену, с которой его вытеснило негуманизированное шизофреническое «Я».

Лечение сном, как и шоковое воздействие, вызывает изменения в проявлении постоянно борющихся друг с другом полярно противоположных побудительных структур. В ходе экспериментов подтвердилось, что и гуманность, и негуманность присутствуют в нас одновременно, но в одном случае «Я» выбирает негуманность, а в другом (например, после шокового воздействия или лечения сном при психозах) — гуманность. Оба способа терапии позволяют «выманить» на нереднеплановую «сцену» здоровую, гуманизированную часть личности, но только на непродолжительное время.

Как же воздействовать на занимающее позицию «Я», чтобы гуманизированная часть личности «получила аккредитацию» на более длительный срок? Здесь мы стоим перед почти неразрешимой загадкой. Возможно, путь к решению вопроса показывает нам именно глубинно-психологическое лечение неврозов, при котором также необходимо решать эту проблему. Катарсическая конфронтация пациента со своими вытесненными бессознательными стремлениями воздействует почти так же, как и шок от лечения инсулином, кардиазолом или электричеством. Только в этом случае «новое» гуманизированное «Я» специально усиливается и фиксируется посредством новых видов идентификации.

Второй вопрос, требующий обсуждения: действительно ли для длительного изменения в паре противоположностей всегда достаточно осознания инфантильно вытесненного? Ведь Юнг еще много лет назад писал, что во многих случаях конфронтация может осуществляться не только с индивидуальным инфантильно-вытесненным, но и с коллективным бессознательным.

Судьбоанализ предполагает конгломерат трех функций бессознательного:

1. Индивидуальное бессознательное с инфантильным вытесненным содержанием, переработка которого относится к сфере фрейдовского психоанализа.

2. Родовое бессознательное, в котором динамически функционируют латентные родовые побудительные стремления, несущие угрозу. Конфронтация и примирение личности с «латентными предками» — это уже задача судьбоаналитической терапии.

В. Коллективное бессознательное, содержания которого перерабатываются в юнгианской аналитической психотерапии посредством конфронтации с архетипами.

Таким образом, фрейдовский психоанализ — это онтогенез бессознательного, судьбоанализ — его генетика, а юнгианская аналитическая психология — археология бессознательного. Эти три направления глубинной психологии являются родственными, поскольку берут начало из эпохального открытия Фрейдом бессознательного.

Кроме того, все три направления основываются на одной и той же фундаментальной предпосылке, а именно вытеснении и переносе. Однако между ними есть и существенные различия. Во-первых, каждое направление занимается исследованием психики на разной глубине. Во-вторых, методы исследования у них различны.

Онтогенез, генетика и археология бессознательного вместе составляют целостность глубинной психологии. Исходя из самостоятельных, но взаимосвязанных исследовательских направлений, мы можем надеяться на открытие целостной психической картины глубин души.

Остается последний, пожалуй, самый сложный дискуссионный вопрос: достаточно ли человеку для гуманизации только осознания своих индивидуальных, родовых, коллективных латентных побудительных стремлений?

Судьбоанализ дает на это отрицательный ответ. Одного осознания латентных побудительных стремлений недостаточно, чтобы отреагировать их в гуманизированной форме. Человеку нужно оказать помощь в соответствующей разрядке несущих опасность и осознанных стремлений, так как осознание и разрядка — не одно и то же. Побудительная потребность только тогда является безопасной, когда она разряжена или, другими словами, отреагирована. Поэтому судьбоанализ и отмечает значимость выборов в профессии, дружбе и любви.

Взаимосвязь между кругами профессий и наследственностью рассмотрена нами в книге «Судьбоанализ» (1944 г.). Здесь мы хотели бы подчеркнуть еще раз, что соответствующий родовому бессознательному выбор профессии часто представляет наиболее подходящий и длительный способ излечения патологии побуждений. Вот только некоторые примеры, подтверждающие правильность данных выводов.

Недавно мы познакомились с двумя племянниками убийцы, один из которых стал мясником, а другой — хирургом.

Дочь одного венгерского палача ушла в монастырь.

Сестра убийцы матери стала монахиней-миссионером.

Отец морфиниста, который на терапии проявил себя как фетишист дамского нижнего белья, владел фабрикой нижнего белья в Америке и т. д.

Представленные примеры показывают нам, каким образом опасная родовая структура побуждений может быть отреагирована в социально-приемлемой форме, а именно в профессии. Это имеет значение и для выбора друзей. Роль дружбы в судьбе индивида до сих пор еще недостаточно оценена с глубинно-психологической точки зрения. Друг (подруга) призваны дополнить «биологический треугольник судьбы», состоящий из отца, матери и сына (дочери), после отделения последнего от родителей. Без подобного дополнения человек чувствует себя словно «ампутированным», лишенным чего-то… Он постоянно ищет это «что-то», чтобы дополнить себя. Если ему это не удалось, то он становится «вечным искателем» и живет в постоянной опасности приобретения какой-либо формы зависимости.

О том, как выбор в любви может защитить человека от побудительных опасностей, мы подробно писали в «Судьбоанализе» (1944).

Врач, профессиональный психолог, воспитатель должны выступать в роли повивальной бабки, помогающей произвести на свет социально-приемлемые формы манифестации побудительных потребностей, которые могут быть источником опасности и для отдельной личности, и для общества в целом.

Заключение

В процессе обсуждения была признана пригодность судьбоанализа в качестве нового терапевтического метода, а также возможность применения «экспериментальной диагностики побуждений» в психиатрии и профессиональной диагностике. Напротив, генная теория побуждений — на основе которых построены как судьбоаналитическая терапия, так и экспериментальная диагностика побуждений — подверглась довольно резкой критике. Однако судьбоаналитики придерживаются мнения, что побуждения обусловливают выбор не только в любви, дружбе, профессии, но также и в предпочтении научной теории. Слишком уж часто рабочая гипотеза принималась (соответственно, отвергалась) только на основании чьих-либо личных симпатий и антипатий, без предварительного проведения фундаментальных исследований. В таких случаях «выбор теории» становится крайне субъективным и зависит от индивидуальной структуры побуждений дискутирующей персоны.

Судьба генной теории побуждений схожа с судьбой фрейдовского «Эдипова комплекса». Оба они вызывают шоковую реакцию. Конечно, любой будет шокирован, услышав, что выбором его решений управляет не он сам, а его латентные, часто больные предки. И пока человек не обретет достаточно мужества, чтобы объективно проанализировать собственную судьбу в свете открытий судьбоанализа, он будет постоянно оказывать сопротивление генной теории и отвергать ее. То же самое было и с теорией психоанализа. Таким образом, мы должны спокойно подождать шоковой реакции, и только после ее окончания и преодоления последующего сопротивления постараться помочь человеку занять объективную позицию.

IV. «Понтифекс-Я»

«Я» как строитель моста между противоположностями

Понятия, как и люди, имеют свою судьбу. Если оглянуться на исторический путь, который за последние три тысячи лет проделало понятие «Я», нельзя не поразиться многообразию его вариаций. Чем только оно не было за это время!

«Я» было богом, творцом Вселенной, создателем мироздания, господином, бессмертным внутренним рулевым;

«Я» было собственным телом, принадлежностью к Сословию, материальной недвижимостью, указанием на ^определенную окружающую среду, именем собственным, душой всех вещей, вращающихся и движущихся в мире;

«Я» было духом и метафизической субстанцией;

«Я» было совокупностью ощущений, представлений и переживаний;

«Я» было определенной оценочной позицией и памятью;

«Я» было субъектом и трансценденцией как бытие-в-мире;

«Я» было частью бессознательного, функцией защиты, нелибидозным побуждением, сексуальным объектом, изначальным резервуаром либидо, идеалом «Я», как Самость.

Все, что всякий раз появлялось в понятии «Я» в качестве его предмета и функции, необходимо рассматривать как реализацию и объективизацию бессознательных процессов, как проекцию из коллективного бессознательного. Следует серьезно относиться к любым новым определениям «Я», принимать их как психическую реальность. Таким образом, мы подходим к имморальному понятию «Я». Другими словами: «Я» действительно имеет внутреннюю связь с Богом, с творцом мира и внутренним рулевым, с Духом, а также с телесной природой побуждений, с всемогуществом и бессилием, с оценочной позицией (цензурой) и с памятью как носителем и ретранслятором прошлого.

«Я» связано с конгломератом функций и с отдельными функциями, с либидозными и нелибидозными побуждениями, с маскулинностью и феминностью, с сознанием и бессознательным, с телом и душой, с бодрствованием и сном, с посюсторонним и потусторонним. В исторических изменениях понятия «Я», т. е, в выборе содержаний и функций, которые его наполняют, судьбоанализ признает выбор из дуальных противоположностей, которые функционируют в бессознательном и находятся в динамически-диалектическом взаимоотношении.

Как современный историк, так и судьбоаналитик придерживаются мнения, что в истории — как и в судьбе индивида — выдающийся результат, действие, доминирующее мнение, способ видения и мышления никогда не могут быть делом чистого случая. В истории человечества и в судьбе индивида все имеет двойную детерминацию: судьба подчиняется не только закону причинности

Ккак предполагает исторический материализм), но синхронно с ним закону финалъности, и все это выливается в закон целостности, или соответствия жизненных плаунов отдельного человека и всего человечества. Без определения жизненного плана понятие судьбы подобно яичной скорлупе без содержимого. Согласно учению судьбоанализа, история человечества и история индивида (в виде судьбы) — всегда результат действия полярно противоположных законов — законов каузальности и финальности, которые находят свое выражение в законе целостности.

Жизнь индивида, как и существование человечества, основана на единстве противоположностей. Противоположные полюса могут находиться по отношению друг к другу в разных позициях: 1) комплементарных, или дополняющих; 2) контрадикторных, при которых противоположности взаимоисключаются. Почти все психические противоположности имеют комплементарную природу и дополняют друг друга. Контрадикторные пары противоположностей друг друга исключают, и личность никогда не сможет их интегрировать, а потому вынуждена выбирать всегда что-то одно: например, выбирая жизнь, отказываться от самоубийства.

С этой точки зрения становится понятным различие между интеграцией и выбором. Интеграция, или дополнение противоположностей до целостности, — это идеальное разрешение так называемых комплементарных противоречий. Если личность устраняет комплементарные противоположности своей души (например, мускулинность — феминность, притязания Каина — притязания Авеля и т. д.) посредством выбора одного из притязаний и вытеснения другого, то этот способ разрешения противоречий является вполне благоприятным для общества, но для нее самой может оказаться весьма опасным. Интеграция, или взаимодополнение сосуществующих антиподов, всегда решает вопрос в пользу общества и одновременно в пользу личности. В психологии на первое место ставится вопрос о комплементарной паре противоположностей, которые не являются раздельными, независимыми, статичными. Напротив, противоположные полюса находятся в динамическом, взаимодополняющем, комплементарном сосуществовании.

В отношении этого взаимодополняющего функционирования противоположных полюсов в телесной и душевной жизни можно сделать следующие выводы:

1. Противоположные полюса находятся в диалектическом соотношении.

2. Между двумя полюсами пары противоположностей происходит постоянное сотрудничество, взаимодействие (кооперация),

3. Посредством этого дополняющего сосуществования и комплементарного взаимодействия (кооперации) противоположных полюсов формируются все возможные образы с их своеобразными качествами в психическом мире.

4. Если тенденция комплементарное между противоположными полюсами прерывается или нарушается, то и отдельной личности, и всему человечеству угрожает катастрофа.

Если мы рассмотрим «Я» как инстанцию с точки зрения комплементарного сосуществования и кооперации противоположных полюсов, то придем к следующим выводам. В психике человека все противоположные импульсы, стремления и представления находятся в постоянном диалектическом взаимодействии, например:

— стремление максимально расширить свое всемогущество (эгодиастола) и в то же время навязчивое стремление загнать себя в узкие рамки (эгосистола);

— стремление наполниться духовностью и освободиться от власти побудительной природы;

— желание быть одновременно и мужчиной, и женщиной, т. е. притязание на совершенство двуполого существа;

— потребность в объективации и одновременно субъективации внутренних психических процессов;

— стремление видеть все в одном конгломерате, в комплексе, и одновременно желание представлять и воспринимать это соединение как единичное событие;

— стремление к осознанию бессознательных процессов и одновременно желание навсегда сделать это сознательное бессознательным.

Эти пары противоположностей, как и все другие, которые здесь не перечислены, встречаются у людей в разнообразном, взаимодополняющем сосуществовании и взаимодействии.

Но если в психической реальности все так и происходит, мы должны предположить существование более высокой душевной инстанции, некоего центрального административного органа, роль которого заключается в примирении частей («consensus partium») и разрешении противоположностей.

Другими словами, мы должны учредить над парами противоположностей инстанцию, которая сводит их воедино и сохраняет это взаимодействие и взаимодополнение. (Это и есть «consensus partium».) Данная инстанция берет на себя поистине министерскую задачу — выявить и соединить между собой противоположности, другими словами, реализовать функцию комплементарности.

Судьбоанализ видит эту руководящую инстанцию, строителя мостов между противоположностями, в «Я» и предлагает для него следующие определения:

«Я — это Pontifex oppositorum».

«Я» — это распределитель бытийной силы, организатор и администратор комплементарного сосуществования и дополняющей кооперации противоположных полюсов сознательной и бессознательной части психики.

«Я» социализирует и сублимирует, индивидуализирует и гуманизирует все противоположности человеческой природы побуждений.

«Я» — это мост, способный соединить между собой противоположные полюса души.

«Я» является сложной и комбинированной осью колеса судьбы, в качестве спиц которого выступают пары психических противоположностей,

«Я» не является ни всемогущим Богом, ни бессильным человеком; это — связующее звено между Богом и человеком.

«Я» — это не Дух и не природа; это — мост между Духом и природой побуждений.

«Я» — эго не объект и не субъект; это — посредник между объектом и субъектом.

«Я» — это не конгломерат функций и не какая-либо единичная функция; это «рука», которая соединяет отдельные функции в единый функциональный узел.

«Я» — это не мужчина и не женщина; это заложенная в нас взаимосвязь между мужчиной и женщиной.

«Я» — это ни центр сознания, ни периферия бессознательного; это — ось, один из полюсов которой связан с сознанием, а другой — с бессознательным.

«Я» — это ни бодрствование, ни сон; это — мост между бодрствованием и сном.

«Я» — это ни посюстороннее, ни потустороннее; это — мост между посюсторонним и потусторонним.

Но возможно ли, чтобы одна инстанция была способна соединить между собой, интегрировать все возможные противоположности?

Для ответа на этот вопрос назовем предварительные условия функционирования «Понтифекс-Я»:

1) трансценденция, т. е. способность к переходу из одной реальности в другую;

2) интеграция, т. е. способность к восстановлению целостности из ее комплементарных частей;

3) партиципация, т. е. способность «снова-становиться-единым-целым», объединяться с людьми и материальными объектами, миром и Вселенной.

Следовательно, в качестве Понтифекс оппозиторум понятие «Я» должно рассматриваться как трансцендирующая, интегрирующая и партиципирующая инстанция.

Только этот путь дает «Я» возможность действовать в качестве интегрирующей инстанции.

На древний вопрос Упанишад: «Что есть твое Я» мы можем ответить языком нашего времени:

Что распределяет силу и могущество души между властными инстанциями человеческого существования? — Твое «Я», распределитель могущества.

Что несет на своих полюсах эти пары противоположностей, подобно могучему колесу с множеством спиц? — Твое «Я», «Pontifex oppositorum», строитель моста между противоположностями.

Что движет навстречу друг другу противоположные части души и побуждает их к взаимодополнению? — Твое «Я», дополнитель и созидатель целостности.

Что подталкивает людей к совершенствованию своей природы, к соединению мужчины и женщины в совершенном двуполом существе? — Твое «Я», стремящееся к полному совершенству.

Что побуждает бессознательные содержания психического становиться осознанными и снова вытесняет их в бессознательное? — Твое «Я», способное осознавать и вытеснять.

Что связывает тело с душой, бодрствование со сном, посюстороннее с потусторонним? — Твое «Я», находящееся в непрерывном движении между ними.

Человеческое и животное существование, телесное и духовное, мужское и женское, пребывание в сознательном и в бессознательном, в бодрствовании и во сне, посюстороннее и потустороннее — все это только варианты, выбранные «Я», позиции на «командном мостике» души, частичные и эпизодические модусы существования, возможности судьбы, экзистенции «Я».

Существование «Я» — это начало и конец человеческой жизни. Жизнь без «Я» равноценна пребыванию в царстве животных, растений или минералов. Отсюда и утверждение: рождение «Я» — словно рождение души. Более того, это рождение человеческой жизни вообще — в противоположность животному существованию.

Новые ориентиры в вопросах расщепления «Я»

Общее о расщеплениях в «Я».

В 1911 г. Ф. Блейлер дал эвристичное название «расщепление» феномену, который уже фигурировал в литературе под различными именами — «диссоциация», «распад сознания» (Гросс), «сеюнкция» (Вернике). Сегодня эти термины прекратили свое существование, так же как и выражение «расщепление самосознания» (Фойер-штерлинг), обозначавшее приступы психомоторных расстройств. Чистому определению понятия мы обязаны Блейлеру, который посредством переименования психоза расщепления — Dementia рrаесох (Крепелин) — в шизофрению подготовил в психиатрии твердую почву для понятия «расщепление «Я».

Блейлер различал два типа расщепления: 1) первичное, при котором расщепляется изначально прочная ассоциативная цепочка конкретных понятий; 2) вторичное, при котором аффективно нагруженный комплекс все более обособляется, стремясь к постоянно возрастающей самостоятельности в психической жизни.

Под понятием «шизофрения» ученый хотел объединить оба типа расщепления, часто сплавляющихся в единое целое. Он выделяет следующие характерные признаки шизофренического расщепления: а) отсутствие задержки; б) аутизм. Вследствие отсутствия задержки вполне могут сосуществовать несовместимые идеи (например, шизофреник может видеть в одной и той же личности как своего недруга, так и врача). Вследствие аутизма больной заменяет неприятную ему реальность на ирреальный воображаемый мир.

Но два других важнейших утверждения Блейлера на сегодняшний день почти забыты. Во-первых, то, что феномен расщепления относится не только к шизофрении; здоровая психика также может расщеплять свое «Я» как в состоянии бодрствования, так и во сне. Следовательно, шизофреническое расщепление должно рассматриваться только как чрезмерное усугубление физиологического феномена расщепления. Во-вторых, то, что физиологическое расщепление целостной структуры может привести — в зависимости от обстоятельств — к истероидному, эпилептоидному, аутическому или параноидному расщеплению. Поэтому феномен расщепления может встречаться и при других психических заболеваниях.

Итого 2154

Итого 1087

По Блейлеру, степень расщепления у шизофреника является очень большой, у здорового человека — средней, а у эпилептика недостаточной.

На основании этих двух знаменательных положений Блейлера, которые до сих пор еще не были доказаны, мы занялись вопросом расщепления «Я» у здоровых и психически больных людей, представителей диких и цивилизованных народов (1937–1967 гг.) посредством экспериментального анализа «Я», клинических наблюдений, отчасти аналитической психотерапии и анализа сновидений. В таблице 8 представлен достаточно полный обзор содержания этих исследований.

По результатам экспериментального анализа «Я», которые были подробно рассмотрены в «Экспериментальной диагностике побуждений» (1947), мы смогли определить нормальный процесс развития функций «Я». Результаты клинических исследований («Анализ Я», 1956) позволили нам установить, на какой из стадий расщепления деградирует «Я» пациентов из самых различных клинических групп.

Эти диагностические результаты (3341 случай) подтолкнули нас к созданию функционального учения «Я», с помощью которого можно буде т лучше ориентироваться в вопросах расщепления «Я».

Расщепление «Я» в свете функционального учения «Я»

С точки зрения этого учения, «Я» является не анатомически локализованным органом, не психическим аппаратом (Фрейд), а совокупностью четырех элементарных функций, которые мы называем радикалами Я». Эти четыре врожденных радикала представляют собой конгломерат функций «Я».

1. Партиципация — стремление к едино и равнобытию с другими людьми. Она приводит к образованию дуального союза посредством проецирования своего могущества на другой объект. Это жизнь «Я» в других (единство ребенка с матерью, клановая солидарность). После распада такого партиципативного двуединства это же стремление функционирует в качестве вторичной проекции как перенос собственной бытийной силы на людей, причинивших данному человеку какой-то вред или преследующих его. Сюда относится состояние бессилия «Я» при проективном параноиде (бред преследования).

2. Инфляция — стремление «Я» к удвоению своего могущества. Это желание быть удвоенным и «бить всем», амбигендентность в смысле Блейлера, Инфляцией также называется одержимость противоположными стремлениями, которые протекают синхронно, несвязанно, без взаимного исключения или сплавления. Эта функция соответствует понятию первичного расщепления (Блейлер). Следствием инфляции можно было бы назвать «аутизм в существовании», содержание которого может изменяться от личности к личности, от времени к времени (например, стремление быть одновременно мужчиной и женщиной, духом света и духом тьмы, властелином и рабом, солдатом и генералом, человеком и животным). Мы вслед за Юнгом называем эту функцию инфляцией. Она доминирует при инфлятивном параноиде (бред величия).

3. Интроекция — изначальное стремление «Я» к вовнутрению, присвоению и капитализации ценных объектов, ценностных представлений, всех ценных содержаний и власти над внешним и внутренним миром. Другими словами: стремление все иметь и все знать. Физиологическая функция интроекции проявляется в том, чтобы выступать в качестве моста между восприятием внешнего и внутреннего мира. Клиническая форма — аутизм в обладании, «магическое» мышление при шизофрении (по Блейлеру).

4. Негация — элементарная функция «Я», которая выражается в избегании, отрицании, задержке, вытеснении. Клиническая форма — негативизм, обесценивание всех ценностей, отчаяние, личностная деструкция и самодеструкция при кататонии, мании и самоубийстве.

Названные четыре функции радикалов никогда ранее не сводились в психопатологии в конгломерат функций «Я», а рассматривались изолированно, независимо Друг от друга. Но экспериментальный анализ «Я» показал, что эти четыре элементарные функции закономерно и последовательно взаимосвязаны в процессе круговорота.

Эти четыре элементарные функции «Я» представляют своего рода «станции» в развитии «Я» и последующей жизни индивида, через которые последовательно проходят все стремления побуждений, внутренние или внешние восприятия и представления, возникающие в психике. Мы уже доказали (1947), что физиологическое развитие «Я» также следует путем круговорота: 1) партиципация (проекция); 2) инфляция; 3) интроекция; 4) негация, соответственно, адаптация.

Представленный круговорот имеет особенное значение для патологии «Я». Мы смогли показать, что каждое расщепление «Я» происходит вследствие торможения круговорота на одной какой-то элементарной функции «Я». Другими словами, расщепление «Я» возникает не из-за «содержаний», а вследствие выпадения, соответственно пребывания вне действия определенных элементарных функций.

Специфическая природа оставшихся в изоляции и чрезмерно интенсивно задействованных функций «Я» определяет специфику психиатрической картины заболевания. В дальнейшем под термином «расщепление» следует понимать «откол» отдельных элементарных функций, элементарных стремлений «Я». Однако «отколотые» функции «Я» исчезают только с переднего плана психической жизни. Они постоянно незримо пребывают на заднем плане и могут при случае либо снова включиться в круговорот «Я», либо посредством вращения расщепленных частей единолично занять ме- £то на переднем плане жизни «Я».

К учению об унаследованном круговороте четырех элементарных функций «Я» относятся еще два известных понятия, получающие здесь весьма специфическое значение: интеграция и дезинтеграция.

В функциональном учении о «Я» интеграцией называется состояние, при котором четыре элементарные функции совершают предписанный им круговорот без длительной остановки, соответственно, выпадения отдельных функций «Я». Жизнь «Я» становится интегрированной, если все его содержания — будто побудительные стремления, представления или идеи — совершают свой круговорот от проекции к инфляции, а затем к интроекции и к негации. При интеграции не выпадает ни одна из четырех функций — все они являются активно действующими.

Напротив, дезинтеграция — это состояние, при котором все четыре элементарные функции «Я» пребывают-вне-действия, в результате чего содержания психического вынужденно протекают без участия «Я», соответственно, в сумеречном состоянии (например, сумеречные атаки у эпилептиков).

При помощи функционального учения о «Я», которое ставит на первое место расщепление функций «Я», а не проверяет содержания «Я», как Фрейд, мы искали ответ на вопрос, как расщепляются четыре элементарные функции «Я» у представителей первобытных племен, у цивилизованных людей и у людей, страдающих различными психическими заболеваниями.

Расщепление «Я» у дикарей экваториальной Африки

Архив «Международного научно-исследовательского общества судьбопсихологов» (Цюрих) располагает сотней протоколов экспериментального анализа «Я» дикарей экваториальной Африки, сделанных при помощи теста Сонди.

Доктор Перси, старший врач Альберта Швейцера, тестировал здоровых родственников больных, лежавших в госпитале Ламбарене, — нецивилизованных выходцев из джунглей, представителей племен фанг, галоа, акеле, массанго, некоми и эсхира. Из 100 дикарей 42 продемонстрировали тотальный проективно-партиципативный тип расщепления; 72 % имели картину комбинированного расщепления «Я», в котором доминировала проекция.

Расщепление «Я» у этих дикарей было того же типа, что и у цивилизованных психически больных людей — проективных параноиков с бредом преследования, отношений, наблюдения и причинения вреда.

Однако обследованные здесь 100 представителей первобытных племен были абсолютна здоровыми людьми, и не шизофрениками. Но у них имело место расщепление в «Я» вследствие перегрузки проективной функции партиципации — в форме тотальной солидарности с кланом, личностного единобытия с тотемными животными и растениями, т. е. в форме примитивной религии. Пребывание-вне-действия трех других функций «Я», столь важных для цивилизованных людей: инфляции, интроекции и особенно негации, не делало их простые души больными.

Эти результаты доказали, во-первых, что Блейлер был прав, предполагая у дикарей физиологическую природу расщепления. Во-вторых, что тотальная проекция у дикарей приводит к здоровой клановой солидарности и тотемной религии, в то время как точно такое же расщепление вызывает у представителей цивилизованных Народов бредообразование и галлюцинации. Таким образом, следствия проекции зависят от уровня развития цивилизованности.

Расщепление «Я» у цивилизованных людей

В целях экономии места мы вынуждены отказаться от описания возрастной динамики расщепления «Я» у человека. Здесь мы представим расщепление «Я» только у двух групп взрослого населения — у среднестатистических («повседневных») и у духовно сублимированных людей.

1. Взрослый «повседневный» человек расщепляет свой конгломерат из четырех функций «Я» таким образом, что проживает в состоянии бодрствования только ту часть расщепления, которая состоит из проекции и негации. Эта часть расщепления проявляется как социальная адаптация. С точки зрения психологии «Я» это означает отказ от проецируемых на внешний мир желаний (негацию).

Другая часть расщепления, которая исключена «повседневным» человеком из действия, состоит из стремления быть всем (инфляции) и все иметь (интроекции). Чтобы стать социально адаптированным, нужно отказаться от желания слишком многим быть и слишком многое иметь. Этот вид адаптации часто возникает уже у 9-10-летних детей, но с максимальной частотой (54,2 %) встречается в самой старшей группе среднестатистического населения. Частота адаптированности с годами постоянно повышается: между 13 и 20 она составляет 22 %, между 21 и 30 годами 28,3 %, между 31 и 40 годами 29 %, между 41 и 60 годами 40,3 %, между 61 и 70 годами 4.3 %, между 71 и 80 годами 54,2 %.

Таким образом, решающим эволюционным шагом п развитии от дикаря до цивилизованного человека является отреагирование функции отрицания, соответственно, отказа от проекции желаний. Представитель первобытного племени полностью разряжает свою проективную функцию в состоянии бодрствования в форме партиципации (единобытия) со своим тотемом и кланом, а цивилизованный человек — только в сновидении.

2. Сублимированный человек включает в постоянно происходящий круговорот все четыре элементарные функции «Я», которые пребывают на каждой из этих четырех «станций» довольно непродолжительное время. Группа людей без расщепления «Я» является весьма немногочисленной. Чаще мы встречаем так называемых «интеллектуальных трудоголиков», которые «откалывают» только функцию проекции и сдерживают свою увлеченность (угрозу инфляции) путем навязчивой деятельности, то есть частично ее реализуют.

Расщепление «Я» у психически больных людей

Наши исследования экспериментально подтвердили не только тезис Блейлера о существовании физиологического расщепления «Я» у дикарей и цивилизованных здоровых людей, но и его предположение о том, что феномен расщепления может встречаться не только в группе шизофреников, но и среди представителей других психических заболеваний.

На сравнительно большом массиве клинического материала (1087 случаев) из самых разных стран мы смогли выделить восемь видов расщепления «Я» н определить их специфические отношения с клиническими картинами соответствующих заболеваний.

При последующем перечислении этих восьми форм расщепления мы будем останавливаться как на клинически активных и «отколотых» функциях «Я», так и на их клинических и физиологических проявлениях.

Формы расщепления в группе «шизофрения»

Здесь были выявлены четыре различных формы расщепления «Я».

1. Клинически активная часть «Я» позволяет проявляться только тотальной проекции. Клиническая картина проявляется: а) как проективный параноид, т. е. как бред преследования, отношений, наблюдения и причинения вреда, или б) как паранойя на эпилептической основе (по Бухгольцу, 1985, и Зейделю).

2. Клинически пассивная часть «Я» на заднем плане содержит инфляцию, интроекцию и легацию. Эта часть обуславливает так называемое каторжно работающее «Я», которое может проявляться до и после проективно-параноидного шуба. Нередко бывает, что обе части расщепления так быстро меняются местами, что параноидная фаза почти незаметна.

Проективно-параноидная форма расщепления появляется в психическом развитии как партиципативное ранне-детское «Я» в период единства матери и ребенка. Напомню, что у 42 % психически здоровых представителей первобытных племен мы тоже наблюдали проективно-параноидное расщепление «Я».

Клинически активная часть «Я» позволяет проявляться только одержимости идеями, или инфляции. Клиническими формами этой картины являются: а) бред величия, бред на религиозной почве, «любовный» бред (эротомания), бред кверулянтности; б) припадкообразная, эпилептиформная одержимость с бредовыми идеями убийства или религиозной подоплекой; в) истериоформная, театрально-патетическая, часто дурашливо-гебеформная приступообразная одержимость идеями величия; г) гебеформное высокомерие, лживость; д) инфлятивная мания.

Клинически пассивная часть «Я» на заднем плане включает проекцию, интроекцию и негацию. Она приходит на смену одержимости в клинической форме эпилептиформного бегства (фуги), патологической страсти к путешествиям (пориомания), малых ретропульсивных припадков или генуинного эпилептического припадка.

С физиологической точки зрения инфлятивная форма расщепления может проявляться как побег из дома у пяти-шестилетних детей и позднее во втором пубертате (17–18 лет).

Третья форма: Аутичное. интраироективная и интроективное расщепление «Я»

1. Клинически активная часть «Я» — это интропроективиое «Я», которое включает в действие проекцию и интроекцию, которые дают картину аутизма. С точки зрения психологии «Я», бессознательные желания переносятся — как и при проективном параноиде — не на внешнее окружение, а на собственное «Я», Все желания вовнутряются, интроецируются, т. е. одобряются. Личность выходит за границы реальности, мыслит «магически» и ведет себя аутично-недисцинлинированно (Блейлер). При развитии меланхолии также сначала происходит аутичное расщепление «Я». Но в то время как аутичный шизофреник становится все более «всемогущим» в обладании, меланхолик теряет силы вследствие самообесценивания и самообвинения, бреда греховности и обнищания. Меланхолик аутичен, как и шизофреник, так как он продуцирует негативные бредовые представления, которые тоже выходят за границы реальности.

2. Клинически пассивная часть «Я» содержит инфляцию и негацию, которые обуславливают феномен задержки. Итак, клиническими проявлениями противоположных частей расщепления являются аутизм и задержка. Экспериментальный анализ «Я» и здесь подтверждает мнение Блейлера.

С физиологической точки зрения аутичная форма расщепления проявляется у ребенка в период сопротивления.

1. Клинически активная часть расщепления задействует при психозах только чрезмерную негацию, деструкцию, а при неврозах — вытеснение и невротическое избегание.

Тяжелый негативизм клинически проявляется у кататонических шизофреников, а также при мании и самоубийствах.

2. Клинически пассивная часть «Я» на заднем плане включает три функции: интроекцию, инфляцию и проекцию (при психозе — проективные, инфлятивные и интроективные бредовые идеи). Так как чисто интроективное расщепление — без проекции — часто приводит к аутизму, мы называем эту третью форму также интроективным типом расщепления. Противоположной (клинически пассивной) частью этой формы является отчуждение.

Соматоформная негация у психотиков является разновидностью попытки самоизлечения от параноида и аутизма. У невротиков вытеснение выступает в качестве протеста против принятия женственности (гомосексуальности) и покинутости.

С физиологической точки зрения негативистская форма расщепления проявляется как инфантильное вытеснение в первом пубертате (от 3 до 6 лет), а затем во втором препубертате (от 9 до 12 лет).

Итак, описанные четыре формы расщепления соответствуют четырем нозологическим формам в группе шизофрении: 1) проективный параноид; 2) инфлятивный параноид; 3) интроективная, аутичная шизофрения; 4) негативистская, кататоническая шизофрения.

Формы расщепления в группе «эпилепсия»

Предварительно заметим, что при эпилептиформных расстройствах «отколотые» части «Я» могут клинически проявляться (так же, как и в рассмотренных видах шизоформного расщепления) вследствие переворачивания частей расщепления. Поэтому две последующие формы расщепления (5-я и 6-я) имеют специфический пароксизмальный оттенок, поскольку первичным является не расстройство «Я», а эпилептиформное расстройство аффектов, содержанием которого является каинистическая, смертоносная ментальность. Этот наплыв аффектов вторично вызывает расщепление «Я».

1. Клинически активная часть «Я» включает в действие одновременно три функции «Я», а именно негация), инфляцию (с задержкой) и проекцию. Таким образом, возникает эпилептиформное или истеро-эпилептиформное отчуждение. В том случае, когда негация доходит до степени самодеструкции, возникает клиническая картина отчуждения (при эпизодической, припадкообразной алкогольной зависимости, при попытках самоубийства, а также при истерии и хронических депрессиях).

2. Клинически пассивная часть «Я» на заднем плане содержит важную функцию, связанную с восприятием мира — интроекцию. С точки зрения психологии «Я» отчуждение является следствием обусловленного аффектами исключения из действия интроекции — мостика между внешними и внутренними восприятиями. С «отколом» интроекции выпадают все переведенные во внутренний план содержания психики: знания, память, картины воспоминаний, моторные и сенсорно-моторные образы. Уже в 1911 году Блейлер писал о расщеплении аффектов при шизофрении как о защите. Это действительно защита, так как если интроекция будет единолично господствовать в клинической картине, возникнет аутизм.

С физиологической точки зрения отчуждение проявляется в период перехода от возраста детского сада к школьному возрасту (5–7 лет) и от юношества к взрослости.

Шестая форма: дезинтегрированное, эпилептиформное расщепление с сумеречными состояниями.

1. Клинически активная часть «Я» на переднем плане полностью отсутствует. Все четыре элементарные функции временно бездействуют. С клинической точки зрения может иметь место сумеречное состояние, сумеречные атаки, малые оральные припадки, иногда Дезориентация или смена «Я».

2. Клинически пассивная часть содержит на заднем плане все четыре функции «Я» — интроекцию, негацию, проекцию и инфляцию. Такая картина появляется до и после сумеречного состояния как предчувствие катастрофы (фобия).

С физиологической точки зрения дезинтеграция может временно появляться — иногда как смена «Я» — в возрасте от 17 до 20 и от 60 до 70 лет.

Седьмая форма. Навязчивое, ананкастное расщепление «Я».

1. Клинически активная часть «Я» одновременно включает в действие интроекцию и негацию. Всякая интроекция (побуждение сказать «да») делается невозможной из-за легации (побуждение сказать «нет»). Так возникает клиническая картина амбивалентности, отчаяния и неспособности к действиям при неврозе или психозе навязчивых состояний.

2. Клинически пассивная часть «Я» на заднем плане содержит чрезвычайно опасную инфляцию и проекцию, другими словами, параноид. Таким образом, навязчивое расщепление выступает в качестве защиты от заднепланового параноида, но навязчивость может быть также формой протеста против собственной женственности, как, например, у латентных гомосексуалистов.

С физиологической точки зрения навязчивое расщепление достигает своего пика в возрасте от 9 до 13 лет, т. е. в препубертате.

Восьмая форма: адаптивное расщепление «Я».

Ранее уже упоминалось, что у здоровых цивилизованных взрослых доминирует «адаптивное» расщепление «Я». Для полноты картины мы напомним здесь о нем, чтобы представить целостную систему из восьми форм расщепления.

Клинически активная часть «Я» включает в действие функции проекции и тгации, вследствие чего возникает адаптация.

Клинически пассивная часть «Я» на заднем плане содержит стремление «быть всем» (инфляция) и «все иметь» (интроекция). Эта часть расщепления называется также «тотальным нарциссизмом». (Мы наблюдали у одного психически здорового преуспевающего ученого проявление этой расщепленной части «Я» на переднем плане — в качестве нарциссического характера)

В то время как частота физиологической адаптации постоянно повышается вплоть до глубокой старости, Катальный нарциссизм является наиболее частой картиной между 20 и 30 годами и в меньшей степени в пубертате. В допубертатный период и в более старшем возрасте это расщепление почти не встречается.

Применение учения о функциональном расщеплении «Я» в психиатрии. Изменение представлений об антагонистической картине заболеваний

Представленное здесь учение о функциональном рас- ВДеплении «Я» может помочь психиатру в понимании причин возникновения ложных антагонизмов, а также смешанных случаев в динамике заболевания.

В качестве примера напомним о часто обсуждаемой взаимосвязи шизофрении и эпилепсии. Некоторые психиатии (фон Медуна, Штехелин) считают, что между этими Заболеваниями существует биологический антагонизм. Другие говорят о комбинированных, смешанных случаях, в частности, в 1895 году Бухгольц предположил паранойю на эпилептической основе.

Деррис и Селбах придерживаются мнения, что параноидная, кататоническая и гебефреническая шизофрения могут развиваться на эпилептиформной основе.

Алажуанин писал, что эпилептическая активность исключает психотические шубы.

На основании чисто эмпирических, экспериментально выявленных форм расщепления шизофрении и эпилепсии четко прослеживается, что шизофрения и эпилепсия могут быть формами манифестации двух частей расщепления одного и того же «Я». Но поскольку шизофрения и эпилепсия наследуются отдельно, подобная комбинация встречается довольно редко. Одна из частей обусловливает расстройство «Я» при шизофрении, другая — при эпилепсии; если на переднем плане функционирует шизоформно-параноидная часть «Я», то эпилептиформная часть расщепления остается на заднем плане. Эти две части расщепления могут меняться местами словно на «вращающейся сцене».

Клиническая интерпретация обеих частей третьей и пятой форм расщепления «Я» однозначно указывает на возможность последовательного появления двух будто бы антагонистических форм заболевания при смене планов частей расщепления.

Еще один пример: первая и седьмая формы расщепления указывают на взаимосвязь навязчивости и шизофрении, обе из которых являются частями расщепления одного и того же «Я». Чаще всего навязчивость выступает в качестве защиты от параноидной шизофрении. Отсюда мы переходим к вопросам терапии.

Применение учения о расщеплении в терапии

Излечение от навязчивости с помощью психотерапии противопоказано, если заднеплановая часть расщепления обуславливает параноидно-шизофреническое расстройство «Я». Напротив, параноид можно заменить на навязчивые действия посредством искусственного «переворачивания» расщепленной части. Получится ли это, можно установить только путем экспериментального анализа «Я». В книге «Судьбоаналитическая терапия» мы описали несколько так называемых искусственных методов для «переворачивания» расщепленных частей, и, в частности, психо-шоковый метод. Но прежде чем решиться на искусственное переворачивание расщепленных частей, нужно точно знать, действительно ли та «отколотая» часть «Я», которую мы хотим вывести на передний план, менее опасна, чем та, которую мы собираемся переместить на задний план. И здесь нашим путеводителем должен стать экспериментальный анализ «Я».

Учение о расщеплении «Я» играет особую роль при выборе терапии профессиональной деятельностью. Нами накоплен богатый опыт постепенного включения в действие «отколотых» частей «Я» с помощью соответствующих профессиональных занятий, хобби, увлечений.

Классическим примером является активизация интроекции у больных с отчуждением с помощью непрерывной учебы и накопления знаний (например, обучение медицине, иностранным языкам). В процессе правильно подобранной деятельности могут социализироваться переднеплановые, болезненно пережитые части расщепленного «Я», например: навязчивость — в картографии, параноид — в поисковой деятельности (детектив, шпионаж, психология) и т. д. Эпилептиформную часть расщепления со смертоносной ментальностью, которая эпизодически выводит злобного Каина на переднеплановую «сцену» души, часть людей может социализировать в лечебной деятельности (медицинская сестра, хирург, священнослужитель, аналитик).

Психиатрия — это специальный раздел медицины, занимающийся расстройствами «Я». Люди с патологией побуждений и аффектов обычно просят совета психиатра, только когда их «Я» уже повреждено. В центре всех психозов находится «Я», на втором месте — побудительная и аффективная жизнь. Отсюда следует, что психиатрия нуждается в собственной, пригодной для нее психологии и анализе «Я» так же, как офтальмология — в оптике и очках.

Перевод с немецкого: А.В. Тихомирова

Content

Карл Густав Юнг. Леопольд Сонди
Патология влечений. Руководство по профайлингу

О психологических типах К. Юнг

Психологические типы

К вопросу об изучении психологических типов

Психологическая теория типов

Психологическая типология

Общее описание типов К. Юнг

1. Введение

2. Экстравертный тип

3. Интровертный тип

Разговор с Леопольдом Сонди К. Х. ван Рин

Вера как судьба Л. Сонди

«Каин: формирование злости» Л. Сонди

Каин и огонь

Поджигательница, ставшая медсестрой

Каин — преступникп

Каин за письменным столом

«Моисей: ответ Каину» Л. Сонди

Каин — убийца отца

Каин — убийца матери

«Черный дьявол» становится святым

Убийца, ставший в тюрьме почти святым

Навязанность и свобода в судьбе индивида Л. Сонди

I. Судьба

Эволюция понятия судьбы в глубинной психологии

Понятие судьбы в аналитической психологии Юнга

Судьбоанализ

Генетика судьбы

II. Выбор

Выбор делает судьбу

Общие положения о понятии выбора

О специфике выбора в экспериментальной диагностике

Формы выбора

III. Побуждения. Воспитание и лечение побуждений

Генная теория побуждений

Методика

Побуждения и воспитание

Гуманизация побуждений

Лечение побуждений

Заключение

IV. «Понтифекс-Я»